1967 год. Мир, которым правит магия аристократов. Где рок-н-ролл звучит даже во дворце ее Императорского величества, а отечественные «Волги» успешно сражаются на ночных улицах с американскими «Понтиаками».
Очередная бешеная гонка по Санкт-Петербургу заканчивается трагедией. Врачи и целители, уже приговорившие юного князя Горчакова к смерти, списывают чудесное спасение на внезапно проснувшийся Дар. Но даже родовая магия не в силах объяснить, почему у парня полностью изменились привычки и вкусы… И откуда берутся странные сны о местах, в которых ему еще не приходилось бывать.
— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?
— Черные черепа? Они… они страшные.
— Может быть. Это особый знак. Его использовали…
— Давно? Еще до войны?
На мгновение я даже почувствовал что-то вроде удивления. Последние месяца полтора-два странные сны, после которых голова раскалывалась, а мысли неслись кувырком, сваливаясь в какую-то бесформенную и непонятную кучу, меня не посещали. Я бы даже решил, что они исчезли, прошли навсегда — если бы вообще о них думал.
У меня определенно имелись дела поважнее. И раньше, и уж тем более теперь, когда я стал если не фактическим главой рода, то “исполняющим обязанности” уж точно. Жизнь била ключом, порой гаечным и иногда даже по голове — и мне было не до тонких материй, вроде ковыряния в собственной то ли памяти, то ли подсознании, то ли чужом прошлом. Сны ушли.
И вот снова решили напомнить о себе. И не просто, а усиленной дозой.
Я коснулся кончиками пальцев нашивки на жилете. Ткань поистрепалась и выцвела от солнца, рисунок из угольно-черного превратился в блеклый, почти серый — но грозных очертаний не утратил. Оскаленный череп на темно-красном фоне все так же пялился в никуда пустыми глазницами, отгоняя навсегда поселившееся в этом мире зло… или давая понять, что здесь его и так достаточно.
— До войны… — задумчиво повторил я, оборачиваясь.
Обычно сон обрывался на этом месте. Я видел опустевший диван без подлокотников с отпечатком женского тела, развалины, осколки стекла на пыльном полу, желтое небо. Слышал гулкие металлические шаги по лестнице…
И просыпался с пульсирующей от боли головой.
Но сегодня сон продолжался. Моя спутница никуда не делась, а осталась там, где ей и положено было осталась. Женщина — а точнее совсем молоденькая девушка — сидела ко мне вполоборота, но я все равно мог увидеть ее лицо. Точеный профиль, бледная, почти белая кожа — будто девчонка всю свою жизнь провела не в этой выжженной пустоши, а где-нибудь в подземном бункере… или там, где еще остались живые деревья.
Крохотный чуть вздернутый носик, светлые волосы — длинные, чистые и настолько мягкие с виду, что мне на мгновение захотелось к ним прикоснуться. Красивая. И совершенно неуместная здесь, в этом обугленном остове дома рядом со мной… Да и вообще в этом мире.
Зря я полез ее спасать. Такие все равно не выживают.
Удивительно, как она вообще смогла дотянуть до своих… шестнадцати? Пятнадцати? И где пряталась все эти годы?
— Череп означает смерть, — проговорил я. — Это ее знак. И если она придет — то подумает, что уже была здесь.
— И уйдет, да?.. Ты правда в это веришь?
— Не знаю. — Я пожал плечами. — Сегодня явно не мой день.
— Сильно ранили? — Девчонка повернулась ко мне. — Тебе больно?
Глаза. Синие, как небо. Не нынешнее, а какое оно было раньше, до войны.
И такие же далекие, недосягаемые. Нездешние.
— Бывало и хуже.
Я коснулся жилета снизу — там, где посеревшая от времени древняя джинса уже насквозь пропиталась алым. Точнее, бурым: кровь уже успела подсохнуть.
— Идти сможешь?
— Смогу. — Я на мгновение замер, прислушиваясь. — Проблема в том, что идти нам уже некуда.
Когда я открыл глаза, в ушах еще звучали шаги, громыхавшие с лестницы. Тяжелые, медленные, отдающиеся в развалинах звоном металла.
Люди так не ходят.
— Да твою ж… — простонал я, перекатываясь набок.
Все в порядке. Я дома. В Елизаветино, в своей комнате, знакомой с детства, а вовсе не в неведомом мертвом городе, когда-то выжженном чем-то страшнее самого смертоносного боевого заклятья первого магического класса. Над головый — самый обычный потолок, а не чужое грязно-желтое небо. Будильник на тумбочке у кровати показывает шесть часов сорок семь минут.
Значит, уже пора вставать. Жизнь в училище давно приучила меня к ранним подъемам, но и редкие дни в родовом гнезде тоже мало напоминали отдых. Чтобы успеть хотя бы половину неотложных дел, которые планировал неделю заранее, порой приходилось просыпаться даже раньше, чем прислуга.
И, иной раз даже не вылезая из-под одеяла, браться за документы. Не то, чтобы дед совсем забросил финансовые дела семьи, или новый поверенный, которого наняли по рекомендации родни со стороны матери, давал повод усомниться в своих умениях — после Миши я не доверял уже никому. Даже самому себе, взяв за правило просматривать все важные бумаги дважды: перед сном и утром, на свежую голову.
Единственное время суток, когда я был хотя бы отчасти предоставлен сам себе. Даже если выпадал свободный от муштры в училище денек, сразу же после завтрака начинались разъезды, встречи, визиты — и уже не прекращались до самого позднего вечера, а то и ночи. Поначалу мы занимались всеми этими странными хлопотами вместе с дедом, но в последние недели полторы старик разленился и уже не стеснялся отправлять меня с Андреем Георгиевичем — а то и вовсе одного.
Видимо, я держался не так уж плохо. Пожимал руки — или манерно целовал, если приходилось общаться с дамами. Улыбался, стараясь быть учтивым, справлялся о здоровье дедушек, бабушек и тетушек, о детях… И только потом — о делах насущных, ради которых, собственно, и приезжал.
Всю эту необъятную толпу непременно следовало запоминать не только по имени, отчеству и титулу, но и по степени родства с Горчаковыми. Двоюродные тетушки, чьи-то внучатые племянники, братья дочери старшей сестры матери… И их была едва ли половина. Примерно столько же у нашей семьи оказалось вассалов, связанных древними клятвами, союзников, старых друзей, которых тоже в обязательном порядке полагалось почтить визитом, должников — а иногда и тех, кому в свое время изрядно задолжал дед.
И речь, разумеется, шла не о тех долгах, с которыми можно было бы расплатиться имперскими рублями.
В общем, жизнь наследника рода — пусть даже дед еще ни разу меня не называл таковым публично — оказалась совсем не малиной. Настолько, что я даже радовался возвращению на свою койку в дортуаре училища. Но радость всякий раз оказывалась недолгой: после нескольких часов мертвецки-крепкого сна меня ждало пробуждение, умывание и построение на утренний смотр, после которого начиналась муштра.
Воля деда порой избавляла меня от классов и необходимости находиться в училище денно и нощно, но ничего не могла поделать с экзаменами, нормативами, нарядами, цуком и прочими прелестями жизни юнкера первого курса. За каждую отлучку Мама и Папа щедро вознаграждал меня поручениями — и второй “родственник” от него почти не отставал. Иван твердо задался целью сделать из меня отчетливого юнкера, и шел к ней, не считаясь с потерями.
Я не возражал: даже ночные бдения, подъемы по команде и синяки от приклада “трехлинейки” были не столь мучительно, как часы, проведенные в гостиной очередной титулованной бабуси. Каждая великовозрастная княгиня или графиня, похоже, считала своим долгом сосватать мне внучки или, за неимением таковой, хотя бы племянницу. Приходилось юлить: юные девы все как на подбор оказывались теми еще красотками, и наверняка могли похвастаться не только происхождением, но и манерами, неплохим потенциалом Дара, образованием — а то и капиталами.
Но на них совершенно не было времени! Не то, чтобы жизнь всерьез пыталась превратить меня в монаха, но единственной женщиной, с которой порой приходилось чуть ли не спать в обнимку, стала винтовка с чужим плетением на цевье.
Редкие часы, когда я мог хотя бы побыть наедине, выпадали или перед сном, или на рассвете — но и их приходилось тратить на документы или чтения книг. В последнее время мое социальное положение росло заметно быстрее знаний, и пробелы в образовании из внушительных грозили превратиться в катастрофические.
Но не сегодня. К черту. Когда голова похожа на чугунный горшок, пялиться в цифры отчетов все равно без толку.
Умывшись, я накинул рубашку и спустился вниз, в гостиную. Занял любимое дедовское кресло и взял со столика свежую газету. Судя по тревожным заголовкам, в стране действительно творилось что-то из ряда вон выходящее. Забастовки, убийства в крупных городах, крах высших чинов — а теперь еще и беспорядки в полках в губерниях за Уралом.
Да уж. Опальный генерал Куракин удрал из столице, но, похоже, продолжал действовать там, куда не дотягивались даже длинные руки Третьего отделения. Зная Багратиона, он наверняка поднял всех — и своих людей, и полицию… а может, даже военных.
Одному Богу известно, скольких жизней стоил покой хотя бы в столице.
— Доброго утра, ваше сиятельство. Сегодня вы рано…
На столик опустилась дымящаяся чашка на блюдце. Утренний кофе мне теперь приносила Арина Степановна лично — честь, которой раньше удостаивались только дед, отец и Костя. И, сколько я ни пытался ворчать, ругаться — а то и вовсе приказывать — хранительница усадьбы больше не называла меня по имени, Сашей. Только на вы и уже набившее оскомину “сиятельство”. Как говорят французы — noblesse oblige, положение обязывает.
И, видимо, обязывает не только меня.
Но привыкнуть я все равно никак не мог. Дежурная учтивость и этикет… нет, не то, чтобы сделали Арину Степановну чужой или выстроили какую-то стену — но я все равно чувствовал, что приподнялся над простыми смертными еще на ступеньку или две — и впереди таких ступенек еще немало.
И рано или поздно я заберусь так высоко, что вполне могу перестать замечать тех, кто остался внизу.
— Не спалось, — вздохнул я, протягивая руку за кофе. — Пожалуй, сегодня просто почитаю газету… до завтрака.
— Ничего там интересного, Александр Петрович, уж поверьте. Опять про вашу светлость гадости пишут.
Это где? Про меня, да еще и в самом важном столичном издании?
А, нет — показалось: я заметил на столике еще одну газету: потоньше, с бумагой не самого лучшего качества — да и в целом не самую… выдающуюся. Уж не знаю, кому взбрело в голову принести сюда свежий выпуск “Вечернего Петербурга” — ни я, ни Андрей Георгиевич, ни уже тем более дед такое не читали.
И все-таки принесли. Уж не для того ли, чтобы газетенка попалась мне на глаза?
— Александр Горчаков-младший, — прочитал я вполголоса. — Палач все еще на свободе.
Даже так?.. Сильно.
Несмотря на звучный заголовок, статья — здоровенная, на весь первый разворот — не рвала с места в карьер, а набирала обороты постепенно. Для начала автор припомнил мои прегрешения полугодичной давности: гонку по Невскому и драку в больнице. Даже вскользь упомянул о дуэли с Воронцовым — не называя имен и мест, без конкретики, намекнув на “последствия, которые вполне могли стать трагическими”.
Потом прошелся по тому дню, когда погиб Костя, а я еле удрал от таинственных штурмовиков в черном, попутно уложив где-то с десяток. И если в прошлой статье все это преподносилось чуть ли не как геройство, то теперь и о заговоре, и о реальных виновниках всего, и даже о деде, который собрал целую маленькую армию, будто забыли. А мои поступки выглядели банальной вендеттой слетевшего с катушек малолетнего аристократа.
Бред сивой кобылы. Но и в него наверняка кто-то поверит.
После короткого, но сочного описания стрельбы в центре столицы автор ненавязчиво перешел к моему моральному облику. Я на мгновение даже сам чуть не поверил, что являюсь избалованным недорослем, этаким прыщом на лице всего дворянского сословия, вся жизнь которого посвящена увеселениям, разврату и прочим удовольствиям.
Статья чуть ли не открытым текстом заявляла, Горчаков-младший снова взялся за старое и гоняет по городу на автомобиле сомнительной конструкции. Целыми днями не появляется в военном училище, наплевав на устав. Регулярно посещает светские мероприятия и, ко всему прочему, еще и меняет женщин, как перчатки.
И если тронуть Гижицкую разумно не стали, то Настасье досталось по полной. Вдоволь поиронизировав над ее конструкторскими талантами, автор перешел к тем “талантам”, которые очаровали избалованного и недалекого князя Горчакова. Далее в ход пустили щедро навешанные ярлыки вроде “безвкусица”, “вульгарность”, “дурные манеры”…
От всего этого буквально веяло не просто желанием уколоть, пройдясь по громким и злободневным темам, но и обидой. Жгучей, настоящей и какой-то… личной. Так что я совсем не удивился, прочитав в конце статьи имя автора — Вернер Е. С.
Не зря говорят — нет ничего страшнее оскорбленной женщины.
Мы не виделись с Леной… Сколько же? Две недели? Три? Месяц — или еще больше? Да и до этого наши встречи неизменно получались тайными, недолгими и всякий раз заканчивались в ее крохотной квартирке под крышей. А иногда — там и начинались. Я не спешил выходить с ней в свет, да и сама она как будто куда больше интересовалась работой, чем личной жизнью. Не задавала лишних вопросов, не требовала…
Но, видимо, все-таки хотела. И, не получив, решила отомстить. Холодно и беспощадно, пустив в ход весь свой небогатый, в общем-то, арсенал журналиста. Не то, чтобы статья в желтой газетенке могла всерьез повлиять на мою репутацию — слишком хорошо меня теперь знали все, чье мнение в обществе по-настоящему чего-то стоило.
И все же.
Вишенкой на торте стала смерть Штерна. Разумеется, госпожа Вернер ни в чем меня не обвиняла. Лишь констатировала факт: после встречи со мной крупного промышленника с безупречной репутацией хоронили почти без свидетелей, ночью и в закрытом гробу.
Завершалась статья общими словами о вседозволенности аристократов, здоровенным булыжником в огород полиции, Третьего отделения и Багратиона лично, сопровождающимися риторическими вопросами в духе “Доколе?!”
Самым обидное — Лена, в общем, нигде по-крупному не соврала. Формально на всем объемистом развороте с моей фотографией под ручку с Настасьей не было вообще ни капли лжи. Зато правда выглядела, мягко говоря, так себе. Отдельных фактов, вырванных из общей массы, оказалось вполне достаточно, чтобы превратить меня чуть ли не в кровопийцу.
Наверное, я должен был злиться — но почему-то не злился. Статья отложила что-то в уме и памяти. Словно поставила зарубки: взять на карандаш, обдумать и разобраться… потом — когда не будет по-настоящему важных дел. Я не чувствовал вообще ничего. Ни по поводу полоскавшего меня чертова листка, ни в адрес редакции.
Ни к самой Лене.
Как бы я ни пытался сосредоточиться на чем-то насущном, мои мысли сами собой возвращались к девчонке из сна. Причем интерес она вызывала скорее… в общем, не тот, который в подобных случаях приходит на ум первым. Слишком худенькая и изящная, слишком бледная, будто выцветшая добела. И слишком молодая — даже для моих неполных семнадцати.
А тому, кем я был во сне, она и вовсе казалась почти ребенком. Неразумным, слабым и беззащитным. Поэтому я и полез в почти безнадежную схватку: с одной странной винтовкой против…
Голова снова запульсировала болью — но не сильно, будто предупреждая. Чья-то неведомая воля ненавязчиво намекала: не лезь. Дальше нельзя. Пока — нельзя.
Ладно, понял. Идите к черту.
Потерев виски, я откатился чуть назад — к белобрысой девчонке. Думать о ней, похоже, не возбранялось. И чем больше я прокручивал в памяти сегодняшний сон, тем больше убеждался: где-то я ее уже видел. В том, выжженном дотла мире — а может, и уже в этом.
Чуть другой — может, повзрослевшей, изменившейся, но с такими же синими глазами, которые…
Из размышлений меня вырвал негромкий шум, доносившийся со стороны не до конца закрытой двери: похоже, воинство Арины Степановны уже суетилось, накрывая на стол к завтраку.
Сколько же я просидел? Сначала с газетой в руках, а теперь вот с этими странными то ли воспоминаниями, то ли просто фантазиями… Кофе уже успел остыть.
Вздохнув, я швырнул скатанный в трубку “Вечерний Петербург” на столик, и, потянувшись, поднялся. Времени думать о снах не осталось. Пора завтракать, приводить себя в порядок и выдвигаться в город.
По странной иронии сегодня меня ждет именно то, о чем писала Лена: светские увеселения, автомобили — и, разумеется, женщина.
Небесно-голубого цвета “Чайка” метнулась наперерез и, заставив меня ударить по тормозам, с неожиданным для такой здоровенной металлической туши изяществом втиснулась между гигантским блестящим “НАЗом” двенадцатой модели и каким-то очередным “американцем”. Первой мыслью было выйти и всыпать лихачу по самое не балуй, но я сдержался.
Не княжеское дело — собачиться из-за удобного места.
Да и вообще устраивать какой-то бедлам, пожалуй, не стоило. Не то, чтобы кто-то из местной публики всерьез воспринимал второсортную газетенку вроде “Вечернего Петербурга”, но недоброжелателей у меня хватало и до этого, а в последнее время стало еще больше. Конечно, прибавилось и тех, кого я мог назвать если не друзьями или союзниками, то хотя бы хорошими знакомыми… И все же пара-тройка косых взглядов мне обеспечена.
— Ох, благородие, народу-то сколько…
Да хотя бы вот поэтому.
Настасья подалась вперед, разглядывая собравшуюся у входа блестящую публику. Так, что едва не улеглась на торпеду. В целом ее позы выглядела вполне пристойно — но я, хоть и не видел, догадывался, какие у бедной девчонки сейчас глаза.
Блестящие изумрудами, широко распахнутые — и из-за этого кажущиеся еще больше. Полные изумленного ожидания, щедро разбавленного и любопытством, и страхом, и восхищением, и еще черт знает чем.
Может быть, даже чуточкой злости.
— Разряженные какие все, — пробубнила Настасья. — А нутро, небось, поганое. Знаю я ваших.
Я не ответил — возразить мне было, в общем, нечего. Мы оба прекрасно помнили, как в наш первый совместный выход в свет публика в “Кристалле” разглядывала мою спутницу, как диковинное животное из какой-нибудь далекой солнечной Африки. А Гижицкая и вовсе не поленилась подойти, чтобы лично воткнуть пару шпилек.
— Расслабься, Настасья Архиповна. — Я легонько потрепал деву-конструктора по плечу. — Никто тебя не съест.
Не должны — хотя, на самом деле, могут. Я не жалел ни денег, ни собственного времени, да и сама Настасья старалась, как умела: уроки, книги, современная мода, писанные и неписанные правила, столовый этикет, нужные знакомства… Даже без всего этого природные красота и очарование могли бы покорить сердца даже самой придирчивой публики, не попадайся среди представителей высшего света самые настоящие хищники.
После месяца разъездов с дедом я не только запомнил их всех до единого, но и, кажется, даже изобрел для каждого свой хитрый прием если не поставить на место одним словом, то хотя бы избавиться от ненужного внимания. Но Настасья таким умением, разумеется, пока не владела. Не хватало ни опыта, ни — чего уж там — веса в обществе.
К ее услугами были лучшие портные и модистки Петербурга. Мы даже отыскали — по совету одной из бессчетных подружек Богдана — умелицу, которая каким-то непостижимым образом справилась с маникюром, истребив намертво въевшиеся в руки Настасьи машинное масло и металлическую крошку из мастерской. Внешне вчерашняя крепостная преобразилась так, что с легкостью дала бы фору даже самой породистой светской львице — но внутри еще оставалась самой собой.
Самой обычной девчонкой из простых — только буквально помешанной на автомобилях. Будь ее воля она, наверное, и вовсе поселилась бы в мастерской. Там она без особого труда держала и все железное хозяйство, и работяг — причем в ежовых рукавицах. Но перед выходом в свет все равно нервничала, как гимназистка, решившая выкурить первую в жизни сигарету. Может, Настасья пока не добирала ни манер, ни лоска, ни опыта подобных мероприятий — зато местную публику видела буквально насквозь.
И знала: чуть ошибешься — сожрут заживо.
— А может, ну его, благородие? — жалобно протянула Настасья. — Лучше бы с моими в мастерской посидели. Там хоть не боишься лишнего ляпнуть. А тут — только позориться.
Все-таки скисла — хоть и держалась до последнего. И во время сборов, и по дороге, и даже когда мы уже толкались среди дорогущих машин на подъезде к дворцу Юсуповых на Мойке, Настасья или сидела с каменным лицом, или ненавязчиво болтала о чем-то с улыбкой. Похоже, отрабатывала на мне великосветский этикет, хоть и упорно продолжала именовать “благородием” вместо положенного “ваше сиятельство”.
Но когда настало время покинуть машину и предстать перед цветастой местной публикой — занервничала. И еще как.
— Не хочу я туда. — Настасья откинулась на сиденье, сложила руки на груди и обиженно поджала губы. — Тоска одна. Еще и пялятся все…
— Попробуй не пялиться, — улыбнулся я. — Ты здесь красивее любой княжны.
— Да ну тебя! — Зеленые глаза выстрелили две сердитые молнии. — Я потому и не хочу. Вроде про машину спрашивают, про мотор — а глаза сам знаешь, куда смотрят… Тьфу!
— Сегодня такого не будет, обещаю. — Я щелкнул ремнем. — Ну… или будет в разумных количествах. Все-таки серьезное мероприятие. Большинство приглашенных все-таки умеют вести себя прилично.
— Тоже мне успокоил, — вздохнула Настасья. — Что хоть это такое будет?
— День рождения старшей княгини Юсуповой. Кажется. — Я на мгновение задумался. — Или чья-то помолвка… Да какая разница?
— Так ты меня, выходит, только для красоты и пригласил? — Настасья посмотрела на меня исподлобья. — Похвастать — вот какая у меня… инженерша.
— Не инженерша, а инженер-конструктор, — строго поправил я. — А роскошная внешность — просто приятное дополнение к уму, золотым рукам и таланту.
Грубоватый комплимент попал в цель: взгляд Настасьи чуть потеплел, а суровая складка между темных бровей разгладились. Не то, чтобы она уже готова была выйти из машины и сразить всех наповал — но явно больше не боялась… почти. И ворчала скорее по инерции.
— Ага… Ты это им объяснять будешь?
— Может, и буду. — Я пожал плечами. — А может, буду молчать и загадочно улыбаться… В конце концов, интрига и скандал — тоже неплохая реклама.
— Ну отлично. — Настасья показала мне кончик языка. — Вот сам бы тогда и торговал… лицом. Оно у тебя, кстати, тоже весьма даже симпатичное.
— Ну уж нет, — рассмеялся я. — Моя работа — рисковать своей шеей на гонках. А быть лучезарной и обаятельной — твоя… Партнер.
— Партнер. — Настасья, наконец, улыбнулась и шутливо пожала мне руку. — Ладно, пойдем уже. Пока я не передумала.
Выбравшись наружу, я обошел машину. Долгие разговоры об этикете высшего света не прошли даром: вместо того, чтобы выскакивать самостоятельно, Настасья терпеливо дождалась, пока я открою дверцу, и, взявшись за мою руку, поднялась с сиденья.
— Ну вот, уже пялятся, — едва слышно проворчала она, на мгновение ткнувшись лбом мн в плечо. — Заразы такие…
— Ну и пусть. — Я взял Настасью под локоть. — Улыбнись и помаши ручкой: нас фотографируют.
Если уж попадать на первую полосу очередного желтого издания — пусть снимок хотя бы будет удачным.
Я услышал три или четыре щелчка камеры, пока мы еще шагали по улице, но куда больше внимания ожидало нас внутри. Настасья даже прикрыла рукой глаза от вспышек — но тут же снова приветственно заулыбалась, вышагивая рядом со мной к лестнице на второй этаж. В чем-то я даже понимал газетчиков: мы действительно выглядели весьма эффектной парой.
Я облачился в черную с золотыми пуговицами парадную юнкерскую форму. Жалко, нельзя было заодно надеть и ордена: тогда бы никто не посмел даже про себя подумать то, что в свежем выпуске “Вечернего Петербурга” расписали на целый разворот.
Но, как говорится — наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд…
Интересно, кто это сочинил?
Настасья специально для особого случая заказала платье из тяжелой и бархатистой на ощупь темно-сиреневой ткани. Ровный крой чуть ли не в пол, никаких открытых плеч или глубокого декольте. Даже талия скорее просто обозначена, чем подчеркнута: слишком уж много сегодня соберется представителей старшего поколения — все должно выглядеть прилично.
И если какая-нибудь избалованная княжна вполне может позволить себе одеваться, как ей вздумается, то к девушке из низшего сословия местная плотоядная фауна будет беспощадна.
Впрочем, Настасья и без всяких модных мини или прочих наворотов выглядела шикарно. И привлекала внимание, которым я тут же не преминул воспользоваться.
— Привет, Сашка.
Иван Бахметов — один из еще Костиных друзей — тут же подлетел поприветствовать меня. Сам он пока не собирался менять свою спортивную “Волгу” даже на самое навороченное чудо техники — но все свежие новости предпочитал не просто узнавать, а узнавать, что называется, из первых рук.
— Я тут недавно такое слышал, — заговорщицки прошипел он. — Правда, что ты на своем корыте “Астон Мартин” и “Шелби” дернул, как стоячих?
Слухами земля полнится.
— Ну, не как стоячих… — Я чуть приподнял бровь. — Ваше сиятельство изволит спросить — не участвую ли я в уличных гонках?
— И в мыслях не было. — Бахметов довольно оскалился и снова стиснул мою руку. — Ладно, давай, старик. Еще поболтаем!
Стоило ему отойти, как передо мной тут же появился следующий собеседник. На этот раз незнакомый, постарше и явно посолиднее — судя по золоченой оправе очков и цепочки часов, свисающей с объемистого живота. Обычно такие редко интересуются мощными автомобилями, но… случается всякое.
— Ваше сиятельство… — незнакомец неразборчиво представился. — Замечательная, замечательная машина… Мне приходилось слышать… Позвольте визиточку?..
Нет проблем — уж этого добра я прихватил с собой в избытке.
— И ведь самое главное — полностью отечественная разработка! Целиком и полностью сделанная здесь, в Петербурге. Да уж, чего только…
Остатки фразы я уже не услышал — моего нового знакомого уже оттер кто-то то ли помоложе и понаглее, то ли просто повыше рангом.
— Ну, как улов? — негромко поинтересовалась Настасья, когда мы поднялись на второй этаж.
— Все раздал. — Я похлопал себя по опустевшему карману. — Может, что-нибудь и выгорит.
За последний месяц мы получили два заказа. Жадные до всяких модных новинок княжичи не поскупились на аванс, и Настасьина мастерская впервые за все время хотя бы отбила затраты на содержание. Уже что-то — но это только начало. Чтобы все это по-настоящему начало работать, нужно еще…
— Ваше сиятельство… сударыня… — Девушка с фотоаппаратом появилась перед нами буквально из ниоткуда. — Пару слов для прессы.
Вот что называется — неловкий момент.
Я не сразу узнал Лену. На работу она обычно одевалась иначе: во что-нибудь мешковатое и неброское, чтобы по возможности оставаться незамеченной. Но во дворец Юсуповых в джинсах могли и вовсе не пустить — так что госпоже репортеру пришлось облачиться в платье. Черное, в меру короткое, скромное — но все же достаточно эффектное, чтобы не потеряться даже на фоне местной блестящей публики. Образ дополняли неожиданно короткие волосы с прямой челкой… кажется, это называется каре. Мы действительно долго не виделись — если уж я успел слегка подзабыть, как Лена выглядела раньше. До того, как подстриглась.
— Вечерний Петербург, — невинным голоском пропела она. — Елена Вернер, корреспондент. Я могу задать вашему сиятельству несколько вопросов?
Вот ведь зараза.
— Боюсь, что нет, сударыня, — улыбнулся я. — Мы очень спешим. Прошу меня извинить.
— Но как же, ваше сиятельство… — Лена будто бы случайно заступила мне дорогу. — Нашим читателям не терпится узнать имя вашей очаровательной спутницы. Вы собираетесь представить ее семье и друзьям в качестве своей… подруги?
В голосе Лены плескалось столько яда, что хватило бы утопить голубя. Имя спутницы было, разумеется, прекрасно известно — и читателям, и уж тем более той, кто на днях сдал в редакцию целую статью. Весь этот спектакль разыгрывался исключительно с одной целью: побольнее ткнуть Настасью, в очередной раз напомнив ей: знай свое место, крепостная.
— Мы с его сиятельством — деловые партнеры. Не думаю, что подобное стоит непременно доносить до почтенного Александра Константиновича.
Ну будь мои руки частично заняты, я бы, пожалуй, поаплодировал Настасье. Она не только не стушевалась и не сорвалась, но и подыскала ответ, лучше которого я бы не придумал и сам. Но и Лена не собиралась сдаваться: тут же развернулась, нацелила фотоаппарат и бесцеремонно щелкнула вспышкой Настасье прямо в лицо.
На лестничной площадке перед большим залом тут же стало теплее. Градуса на два или три.
— Вы представитесь, сударыня? — В руках Лены появился блокнот. — Расскажете, как и где познакомились с князем Горчаковым? Правда ли, что раньше…
Терпеть подобное, разумеется, было попросту нельзя. Покрепче взяв Настасью под локоть, я решительно шагнул к двери — и Лене пришлось отступить.
— Прошу прощения, — с нажимом произнес я. — Нас уже ждут. Позвольте пройти, сударыня.
И сударыне пришлось отступить — Лена убралась с дороги, лишь напоследок удостоив меня презрительным взглядом. Вздумай она продолжать перегибать палку — я бы, пожалуй, попросил хозяев вывести ее вон.
И вряд ли бы мне отказали в такой милости.
— Что это за девица, благородие? — недовольно поинтересовалась Настасья, когда мы отошли на несколько шагов.
— Да так… — Я неопределенно пожал плечами. — Репортерша.
— Чикса какая-то. А как смотрела на тебя… волосы бы ей повыдергивала.
Я промолчал. Настасья вряд ли могла встречать Лену — и до нее уж точно не дошли бы слухи, даже если бы таковые имелись. Но чуйка не подвела.
— Вроде в первый раз ее вижу, благородие. А она мне уже не нра…
— Тихо! — Я остановился, стискивая Настасьины пальцы. — Что это?
Похоже, сработало чутье Одаренного. Когда я замер, вслушиваясь в многоголосый шелест дворца, доносившийся и с лестницы, и из зала — ничего особенного еще не происходило.
И только потом загрохотали выстрелы.
Без особых раздумий, я тут же метнулся в сторону, утягивая Настасью за собой. Когда еще ничего не понятно — нет ничего хуже, чем стоять в дверном проеме, который на раз простреливается со всех сторон.
Впрочем, даже такой маневр не слишком-то облегчал жизнь: судя по шуму, стреляли и где-то внизу, на первом этажа — и прямо в зале, в дальнем конце. Через несколько мгновений к хлопкам и винтовочной трескотне присоединились и другие звуки: в ход пошла убойная магия.
На мероприятии у Юсуповых собралось достаточно старых и могучих Одаренных. Их суммарной силы вполне хватило бы превратить в тлеющие головешки весь центр Питера. Андрей Георгиевич не зря говорил, что против боевого мага пятого класса и выше любое оружие превращается в беспомощную игрушку.
Кто-то имел глупость полезть с винтовками и пистолетами на целую толпу Одаренных аристократов, и несчастных безумцев уже должны были смять, уничтожить, развеять в пепел или нарезать в капусту за считанные мгновения… но не смяли.
И я, кажется, уже догадывался — почему.
— Что там такое, благородие? — Настасья дернулась в моих руках. — Стреляют?!
— Ага. Еще как, — проговорил я. — Тихо!
Я понятия не имел, что творится, но уже сообразил, что все это явно не случайность, а тщательно спланированная операция. Выстрелы в залы почти стихли — зато их тут же сменили крики и топот ног. Толпа в две-три сотни человек из столичной знати предпочла отступить — и буквально превратилась в стадо. Мимо нас мчались кавалеры и дамы и роскошных платьях. Кто-то кричал, падал, поднимался… а кто-то оставался лежать, заливая кровью роскошный паркет. Озверевшие от ужаса люди без стеснения топтали раненых, толкались, мешая друг другу — но и тех, кто все-таки успевал выбраться на лестницу, похоже, ждала незавидная участь: на первом этаже трескотня выстрелов только усилилась. Кто-то закусился очень крепко, и ни одни не собирались уступать.
А я не собирался геройствовать. Во всяком случае, до того, как разберусь хоть в чем-то. Ломиться вниз и пробиваться на улицу — почти самоубийство. В зал? Уже лучше, но, судя по гомону и женским визгам, тоже небезопасно. Оставаться на месте — бессмысленно. Неплохо бы хоть как-то осмотреться, но сначала…
— Сюда! Я решительно затолкал Настасью в угол за какую пальму в горшке. — Сиди здесь и не высовывайся!
Так себе маскировка — но уж точно лучше, чем стоять и ждать, пока девчонку или подстрелят таинственные злодеи, или в панике затопчут представители высшего света. И даже если со мной что-то случится — специально искать ее точно не станут. Тот, кто имел наглость напасть на целую толпу аристократов в доме князей Юсуповых, пришли сюда уж точно не за бывшей крепостной.
— Ты куда, благородие? — Настасья схватила меня за руку. — Стой!
— Я сейчас вернусь!
— Не пущу! — В мой рукав все десять крепких пальцев разом. — Совсем сдурел?
Не исключено. Но отсиживаться в углу за пальмой я уж точно не собирался. В конце концов, я носил форму и уже дал военную присягу — а ситуация явно была как раз из тех, когда будущему пехотному офицеру непременно полагается действовать. И пусть у меня нет с собой “трехлинейки” — зато есть…
Нет. Увы и ах — другого оружия у меня тоже нет. Вообще никакого.
Я почти не удивился, когда вместо уже привычного усиленного Хода у меня получился пшик. Не плетение, а форменное издевательство: контур кое-как держался, но энергии в нем было столько, что эффекта я почти не чувствовал.
Значит, чертова “глушилка” где-то рядом. Но где?.. Уж точно не у бедняг, которые остались лежать на полу. Как ни странно, лестница понемногу пустела — похоже, большую часть приглашенных все-таки каким-то чудом удержали в зале. А беглецов расстреливали на ступеньках чуть ли не в упор — грохотало уже совсем близко, буквально за спиной. Я узнал не только “трехлинейки” и “наганы”. Похоже, кто-из нападавших вооружился “кольтом”. Самой настоящей карманной гаубицей, которая без Щита запросто разворотит живот или оторвет руку.
Значит, вниз мне точно не надо.
Но и войти в зал оказалось не так-то просто: оттуда еще пытались выбежать.
— Стойте! — заорал я. — Вас убьют!
Кое-как увернувшись от дородной тетушки в пышных розовых кружевах, я попытался остановить какую-то девчонку — бедняга явно спешила поскорее поймать пулю на лестнице. Не удержал — на меня тут же налетел ее кавалер. Я поднырнул под нацеленный в меня острый локоть, толкнул кого-то плечом, сам получил в челюсть, снес какого-то вопящего толстячка в сером костюме…
И на меня уставилось дуло “нагана”. Я даже не успел рассмотреть, кто держал оружие — все ресурсы разума ушли на моментальный просчет.
Слишком далеко — шагов пять-семь. Без Хода не допрыгну, не увернусь, Щита нет, Булаву… да какая там Булава?
Назад!
Я дернулся, как ошпаренный, и пуля просвистела мимо. Кто-то за моей спиной вскрикнул, падая, а я уже прыгал вбок, смещаясь с прицельной линии. До следующего выстрела еще доля секунды, и…
— Осторожно! — крикнул кто-то. — Там свои!
И уже нацеленная в меня винтовка вместо того, чтобы выплюнуть пулю, просто рванулась вперед, втыкаясь дулом в грудь. От боли перехватило дыхание, но я все-таки нашел в себе силы схватиться за ствол, подтянуть и врезал локтем. Чья-то коротко стриженная голова с лязгом зубов откинулась назад. Я ударил снова — коротко, почти без замаха, как учил Иван, но уже не попал. Чьи-то крепкие руки схватили меня и швырнули на пол.
Нападающие с лестницы уже поднялись сюда — похоже, перестреляли всех по пути, а чудом уцелевших сгоняли обратно в зал, как баранов.
— Не стрелять! — снова раздался хриплый голос. — Он один!
Я пробовал отбиваться, но без магии справиться с несколькими крепкими взрослыми мужчинами оказалось… в общем, я не справился. Удачно залепил кому-то ботинком в колено, едва не вырвал винтовку — но потом удары прикладами, кулаками и рукоятками пистолетов посыпались один за другим. Последний оказался особенно неприятным: попади он чуть левее, в висок, я вполне мог бы присоединиться к куче трупов на полу.
— Уймитесь, ваше благородие! Не заставляйте меня в вас стрелять.
Надо мной склонился главарь нападавших. Тот самый, с хриплым голосом. Который, надо сказать, совершенно не подходил тощему парню с длинными темными волосами. Видимо, сорвал, пока вел на приступ свое разномастное воинство.
Не такое уж и многочисленное. Лежа на полу, я насчитал всего полтора десятка человек. Некоторые явно были ранены — и неизвестно сколько еще остались лежать на первом этаже.
Возможно, у кого-то из приглашенных оказалось оружие. Да и Юсуповские безопасники не зря ели свой хлеб, и даже без магии стояли намертво. Нападавшим пришлось выгрызать каждый метр, пробиваясь наверх.
И все-таки они победили. Нескольких “глушилок” и пары-тройки десятки стволов оказалось достаточно, чтобы перебить или взять в плен целый дворец Одаренных аристократов.
Так себе математика.
— Вставай. — Здоровенный детина — похоже, тот самый, которому я сломал нос локтем — заехал мне ботинком по ребрам. — И иди к остальным.
Я не стал спорить и, кое-как поднявшись с липкого от чужой крови паркета, зашагал к двери в зал. Попытка повернуть голову стоила очередного тычка под ребра, но то, что хотел, я все-таки увидел.
Темно-сиреневое платье мелькнуло — и исчезло на лестнице. Умница Настасья не стала ни рваться мне на помощь, ни отсиживаться в углу, а вместо этого решила выбраться наружу. Вряд ли кто-то из нападавших остался внизу — и она без труда сбежит из дворца, отыщет городового…
Впрочем, полиция и так уже наверняка знает. Стрельба в княжеских дворцах — явление редкое.
Правда, не в последние полгода.
Когда меня под прицелом винтовок ввели в зал я, наконец, смог оглядеться. Здесь приглашенным тоже досталось — но не так сильно. Я видел и раненых, над которыми уже хлопотали их близкие, и трупы с закрытыми тканью лицами. Всего человек пять-семь — на лестнице наверняка погибло впятеро больше.
И только дойдя до дальнего конца зала я понял — почему.
Стреляли только в тех, кто пытался бежать. В паникующий молодняк, в ошалевших от ужаса тетушек, модников и богачей, которые даже не пытались оказать вооруженным людям хоть какое-то сопротивление.
А аристократы — настоящие аристократы, а не толстосумы, прикупившие титул или получившие его в выгодном браке — так и не показали нападавшим спины. Наверняка пробовали сопротивляться и, поняв, что сила больше не их стороне — просто остались на месте. Без паники, без лишних воплей и трупов. Если бы не кровь на полу и пара перевернутых столов, можно было бы и вовсе не заметить, что здесь только что шла бойня.
Высший свет столицы умел держать лицо — даже в такой обстановке. Не меньше трети из присутствующих я знал лично. Главы древних родов и их родственники. Старые и могучие Одаренные за свой долгий век наверняка видели кое-что похуже, чем толпа сумасшедших с оружием.
В зале оказались и военные: офицеры в парадной форме стояли полукругом прямо перед нападавшими, будто заслоняя от винтовок остальных. Где-то негромко плакала женщина, я видел на лицах испуг — но большинство держались, так, что можно было позавидовать. Спокойно накрыли мертвых скатертями, позаботились о раненых — как могли — и смотрели на убийц.
И смотрели так, что сразу становилось понятно, кто здесь на самом деле хозяин.
Старого князя Юсупова я узнал без труда, хоть он и стоял ко мне вполоборота, рядом с военными. Было в нем что-то от деда: не внешность, конечно — Борис Николаевич, хоть и рослый, и в молодости не отличался особой статью, а к своим неполным восьмидесяти и вовсе высох. Но взгляд…
Взгляд у старика сейчас был дедовский. Тяжелый, недобрый. “Глушилка” отобрала у меня чутье Одаренного, но чтобы ощутить исходящую от Юсупова силу, хватало и обычного, человеческого. Неудивительно, что нападавшие чувствовали себя неуютно.
Крепкие молодые парни с винтовками просто-напросто боялись его — худого старика, лишенного магии дьявольской машиной.
Я шагнул вперед и, не говоря ни слова, раздвинув плечами мужчин в штатском, встал вровень с военными. Никто не пытался меня остановить — ни те, кто привел меня сюда, ни сами офицеры. Никто даже ничего не сказал. Только один — высокий усатый мужик с генеральскими погонами — едва заметно кивнул. И улыбнулся одними уголками губ.
Будто хотел сказать: молодец, воин. Все сделал правильно.
Впрочем, я полез на первый план вовсе не из благородных побуждений — точнее, не только из них. Рискуя — в случае чего — словить пулю одним из первых, я смог как следует рассмотреть все воинство Хриплого — так я про себя окрестил главаря нападавших.
Всего их было человек двадцать пять, вряд ли больше. Наверняка кто-то из ударной группы — тех, кто штурмовал центральный вход во дворец — остались лежать внизу… Может, даже половина: в конце концов, им пришлось иметь дело с профессиональными безопасниками, отставными полицейскими и военными.
А вот сами нападавшими военными явно не являлись — и вряд ли были ими раньше. Большинство из них, во всяком случае. Слишком уж неуклюже они держали винтовки и пистолеты, да еще и зачем-то сбивались в кучу вместо того, чтобы как следует перекрыть все входы и выходы в огромный зал. Главарь явно пытался расставить своих людей, как положено, но они все равно постепенно стягивались туда, где основная группа держала под прицелом офицеров и князя Юсупова. Видимо, они просто-напросто боялись стоять поодиночке… даже сейчас, когда самые могучие Одаренные превратились в беспомощных стариков.
Чем больше я разглядывал бестолковую толпу с винтовками, тем больше убеждался: неведомый злодей отправил на дело дилетантов. Человек пять или семь были одеты в форму местной прислуги — а может, и правда работали здесь, во дворце. Видимо, так и просочились сквозь охрану, попытались провести своих… и что-то пошло не так.
Ничем иным объяснить бестолковую бойню на лестнице я попросту не мог.
Да и в целом план захвата дворца Юсуповых выглядел каким-то убогим, состряпанным на скорую руку — а потом еще и доверенным абы кому. Судя по копоти и грязи на пальцах, сжимавших винтовки, большинство незваных гостей были не профессиональными наемниками, а самыми обычными работягами: кочегарами, грузчиками или парнями с завода — вроде тех, кого Настасья нанимала себе в мастерскую. Только четверо — включая Хриплого — скорее напоминали студентов или выпускников какого-нибудь второсортного лицея, если вообще не гимназии: слишком молодые и худосочные, с белыми руками, явно не привыкшими к труду.
Может, даже какие-нибудь мелкие дворяне — из небогатых семей. Но какого черта этим болванам здесь нужно? Неужели они не понимают, что если сюда ворвется полиция или чертова “глушилка” отключится — им не протянуть и нескольких секунд?
Но пока чертова железка работала исправно. Я уже успел сообразить, где ее прячут. Рядом с одним их помощников Хриплого стояла увесистая сумка, из которой торчал длинный провод. Его конец парень держал в руке — наверное, чтобы щелкать кнопкой… значит, держать прибор включенным все время они не могут.
И это намекает на… кое-какие возможности — правда, пока крайне призрачные. Энергии может хватить и на час, и на два, и на три. А судя по размерам сумки — эта “глушилка” наверняка накрывает весь дворец. И хорошо, если у Хриплого и остальных не найдется в кармане еще парочки.
Их единственный, в общем-то, козырь против Одаренных. Но полиция прибудет сюда с минуты на минуту. И тогда воинству Хриплого будет уже не уйти… если они вообще собираются уходить.
Проклятье, что они задумали?!
— Судари… Я бы хотел узнать — чего вам все-таки надо?
Когда тишину зала прорезал зычный голос князя Юсупова, я вздрогнул. И не только я один: несколько парней с винтовками синхронно дернулись, едва не подпрыгнув. Я не удивился, если кто-то из них с перепугу пристрелил кого-нибудь — но, похоже, больше убийство в их планы не входило.
Настало время переговоров.
— Непременно, ваше сиятельство. — Хриплый засунул пистолет за пояс и поднял вверх обе руки, призывая всех в зале к тишине. — Разумеется, мы здесь чтобы сообщить наши требования.
Недовольство… нет, пожалуй, даже злобу собранных — теперь уже не по своей воле — в зале аристократов можно было резать ножом. Настолько сгустился воздух между ними и захватчиками. Даже без чутья Одаренного я ощущал чужие эмоции — и на мгновение даже пожалел болванов с винтовками.
Они замахнулись на элиту элит, самую высшую прослойку столичной знати. Такое не прощается — даже если банда Хриплого каким-то чудом не подстрелила ни одной княжны или наследного графа. Угрожать главе одного из самых могущественных родов в его же доме — самоубийство. Парней ждут или пули городовых, или виселица — а скорее кое-что похуже и того, и другого. Смертники!
Сообщим наши требования — похоже, дворец штурмовали террористы. И это объясняло если не все, то многое — уж точно. И резню на лестнице, и отсутствие внятных путей к отступлению. А все мы, от военных до хныкающей девчонки в розовом платьице — заложники.
— Позвольте заметить, сударь, что вы сейчас не в том положении, чтобы… чего-то там требовать, — проговорил Юсупов.
Хриплый, уже набравший в грудь голоса для целой речи, осекся. Старый князь срезал его — причем срезал легко, непринужденно и изящно. Даже стоя под дулами винтовок он оставался хозяином. И дворца, и положения — и не преминул об этом напомнить.
Кто в своем уме станет стрелять в такого ценного заложника?
— Послушайте, ваше сиятельство… — начал Хриплый.
— Нет, это вы послушайте сударь.
Юсупов лишь чуть возвысил голос — но на мгновение показалось, что вздрогнул даже пол под ногами. Услышали все — и свои, и чужие… может быть, даже на улице.
— Оставьте требования при себе — здесь они никому не интересны, — продолжил он. — Сложите оружие, сдайтесь полиции. И просите суда и снисхождения государыни императрицы. Подумайте, судари, подумайте еще раз! — Юсупов сделал многозначительную паузу. — Если не о себе — то хотя бы о своих близких.
— Замолчите! — Хриплый снова выхватил пистолет — хорошо знакомый мне “кольт”. — Мы не желали кровопролития — и не желаем теперь. Но если нас вынудят…
— Расскажите об этом убитым! — громыхнул Юсупов. — Вы уже и так за…
Бах! Бах! Бах!
Слова старого князя потонули в грохоте выстрелов. Откуда-то сверху посыпалась штукатурка. Разрядив в потолок “кольт”, Хриплый выбросил на пол опустевший магазин — и тут же перезарядил. Сзади сдавленно закричали женщины, кто-то из военных отступили на полшага… А Юсупов даже не дернулся.
Вот так старец. Из железа их тогда делали, что ли?..
— Полиция уже на пути сюда, — устало вздохнул он. — Но еще не поздно принять верное решение.
— Мы уже приняли свое решение, ваше сиятельство! — Хриплый шагнул вперед и нацелил дуло “кольта” Юсупову в грудь. — В тот самый час, когда пришли сюда. Нравится вам это, или нет — вам придется нас выслушать!
— Валяйте. — Юсупов пожал плечами. — Думаю, где-то десять минут у вас есть.
И снова этакая победа. Вряд ли старый князь мог заткнуть рот террористам — но одним своим словом он обесценил, смешал с пылью все, что они собирались сказать. Выставил бессвязным лепетом — который, конечно, послушают, но…
— Мы воспользуемся любой возможностью донести нашу волю — и волю простого народа до тех, кто обычно глух к любым словам. Не наша вина, что людям приходится браться за оружие, чтобы получить то, что принадлежит каждому по одному лишь праву рождения!
Хриплый заготовил целую речь и собирался произнести ее, во что бы то ни стало. На этот раз Юсупов даже не стал его затыкать — просто едва слышно усмехнулся.
— И не наша вина, что приходится идти на подобные меры. Даже сейчас я могу лишь надеяться, что государыня императрица услышит тихий, слабый голос простого народа. Телевидение, газеты, радио — все принадлежит вам! — Хриплый неуклюже ткнул стволом “кольта” в сторону Юсупова. — Одаренным аристократам, богачам, которые считают себя выше любого закона — и человеческого, и даже закона Бога!
Все-таки студент: слишком складно говорит. Работяга с завода вряд ли смог бы выдать подобное, даже читая по бумажке — а этот, похоже, еще и сочинил все сам. Витиевато, пафосно, длинно… и малоинформативно. Парень распалялся все больше, но пока так и не перешел к, собственно, требованиям.
Наверное, ему будет очень обидно не успеть до появления городовых.
— Может, мы… Все мы до единого! — Хриплый окинул взглядом свою нахохлившуюся и ощетинившуюся винтовками банду. — Умрем сегодня, прямо здесь. Но память о нас будет жить вечно! И вместе с ней будут жить идеи народовластия, которые уже не получится похоронить… ваше сиятельство. — Хриплый подошел к Юсупову чуть ли не вплотную. — Не получится — даже если вы убьете нас всех.
— Вы сами убили себя, сударь. — На мгновение на лице старого князя мелькнуло что-то похожее на искреннее сожаление. — Но, что куда печальнее, своим поступком вы на корню губите те прекрасные идеи, для которых, без сомнения, однажды наступит…
— Время уже настало! — Голос Хриплого нарастал, превращаясь в крик. — Мы молчали — но больше молчать не будем. И вы не только выслушаете нас — но и будете вынуждены считаться! Некоторым людям от рождения — по воле Господа ли, а может, из одного лишь каприза природы — дается необычный Дар. Величайшее сокровище, предназначенное приносить пользу всему человечеству, всему народу. Но такие как вы! — Хриплый снова в очередной раз указал на Юсупова пистолетом. — Такие как вы превратили его в орудие угнетения. Оставили все лишь для себя и своих потомков!
Наверное, примерно с такими же лозунгами в Средние века когда-то начиналось то, что чуть позже превратилось в охоту на ведьм. Костры пылали по всей Европе, Одаренных вешали, вырезали и жгли сотнями и тысячами. Все знают, кто тогда победил… но, видимо, это все-таки не повод отказаться от реванша.
В очередной раз сорвавшись на визг, Хриплый вдруг закашлялся. Долго, протяжно и гулко. Так, что это больше походило на собачий лай, чем на звук, который способна издать человеческая глотка. Когда приступ закончился, Хриплый вытер рот рукавом. Быстро, украдкой — но я все-таки успел заметить оставшиеся на ткани темные пятна.
Похоже, парень болел какой-то легочной дрянью — и болел уже давно и тяжело.
— Прекрати размахивать оружием, идиот, — негромко проговорил усатый генерал. — Или хотя бы убери палец со спуска.
— Верно подмечено, ваше превосходительство. Теперь у нас есть оружие!
Хриплый, похоже, только и ждал повода ввернуть такую фразу. Он снова поднял оружие и шагнул к генералу. Видимо, хотел напугать — а то и эффектно приставить дуло сорок пятого американского калибра ко лбу или ткнуть куда-нибудь в щеку… но так и не решился подойти вплотную. Усатый здоровяк не выглядел одним из тех, кто получал свои чины и звезды, протирая штаны в столице. Пожалуй, ему вполне хватило бы сил свернуть тощую и бледную студенческую шею прежде, чем кто-то успеет выстрелить.
Так что Хриплому оставалось только продолжать заготовленную речь.
— Оружие! — повторил он. — Не только винтовки и пушки, но и то, что раз и навсегда положит конец незаслуженному могуществу аристократов. Оружие, которым мы сможем сразиться с вами — и победить!
Видимо, та самая “глушилка” в сумке. И правда — штука пострашнее сотни пушек.
Закончив фразу криком, Хриплый взял паузу. То ли для пущего эффекта, то ли просто отдышаться. Судя по красным пятнам на щеках и взмокшему лбу, говорить ему становилось все труднее. Ощущение собственной важности пьянило парня, придавало сил — но и они понемногу заканчивались. Как и время: я уже слышал завывающие где-то на улице полицейские сирены.
— Но мы не хотим войны. Нам не нужны смерти, не нужно больше лить кровь. Дайте народу то, что мы просим — и все закончится здесь и сейчас!
Хриплый, похоже, тоже успел смекнуть, что уже скоро здесь станет горячо — и затараторил быстрее, спеша закруглиться. Речь близилась к логическому завершению — с которого, пожалуй, скорее стоило начать.
— Мы желаем, что наши требования были переданы государыне императрице. В изначальном смысле и полном объеме. Кто-нибудь готов… записать их?
— Говорите, сударь, — насмешливо отозвался Юсупов. — Я никогда не жаловался на память. Думаю, как и любой из присутствующих здесь почтенных господ.
Хриплый злобно посмотрел на старика — но спорить не стал. Вряд ли полицейские пошли бы на приступ сразу — с учетом количества и статуса высокопоставленных заложников — но времени на болтовню оставалось все меньше и меньше.
— Мы требуем достойной оплаты труда рабочих. Жесткого государственного контроля за условиями и организацией безопасности производства на промышленных предприятиях. Сейчас простым людям приходится работать в ужасных условиях…
Меня так и подмывало спросить, что белоручка-студент вообще может знать об условиях труда на производстве — но, разумеется, я промолчал.
— Мы требуем установления общенародного контроля над Одаренными, гарантий соблюдения законов и справедливого суда вне зависимости от происхождения обвиняемого, — продолжил Хриплый. — Требуем справедливого распределения государственных земель и ресурсов. Требуем официального признания с правом избираться в Государственную думу народной социал-демократической партии, а также права голоса для всех граждан Империи вне зависимости от происхождения. Мы требуем незамедлительного освобождения осужденных по подложным обвинениям народовольцев. И кроме того, мы требуем немедленной отмены немыслимого и оскорбительного для любого мыслящего человека пережитка прошлого, — Хриплый возвысил голос и, глубоко вдохнув, закончил: — крепостного права!
Не знаю, на какой эффект он рассчитывал. Большинство из присутствующих в зале еще не отошли от стрельбы — и едва ли вообще слушали хоть что-то. А те, что слушали… похоже, попросту не впечатлились.
Через несколько мгновений воцарившуюся в зале тишину прорезал голос Юсупова.
— Что ж… вынужден вас разочаровать, сударь. И не потому даже, что половину ваших требований в принципе невозможно выполнить, а остальные… большая их часть, во всяком случае, — все-таки поправился князь, — неразумны, бессмысленны, и — уж прошу меня простить — откровенно смешны и нелепы.
Хриплый шагнул было вперед, но, поймав недобрый взгляд усатого генерала, отступил.
— А исключительно оттого, — продолжил Юсупов будничным тоном, — что ни полицейские чины, ни министры или члены Госсовета, ни уж тем более сама государыня императрица никогда… Я повторяю — никогда, сударь, не станут ни признавать, ни вести дел с преступниками. Которыми, вы, судари, вне всяких сомнений, и являетесь. Именно так! — Юсупов усмехнулся и покачал головой. — Не народовольцами, не борцами за свободу и гуманистические ценности, а самыми обычными убийцами. С такими, как вы, не вступают в переговоры… Нет — их судят и казнят. И другие варианты попросту невозможны. — Юсупов сложил руки на груди, будто не обращая на нацеленные в него него полтора десятка стволов. — И поэтому, сударь, ваши требования никак не могут быть выполнены.
— Очень жаль.
Хриплый свободной рукой откинул назад взмокшие от пота волосы и снова поднял пистолет.
— Очень жаль, ваше сиятельство, — повторил он, — что вы никак не желаете признать очевидное и принуждаете нас к крайним мерам. И если кто-то здесь, — Хриплый взмахнул оружием, будто выбирая, в кого выстрелить первым, — считает, что мы не пойдем дальше угроз — он глубоко ошибается. Если вы откажетесь передать наши требования императрице, я убью одного заложника. И буду убивать еще в течение каждых пятнадцати минут, пока…
— Милости прошу, сударь. — Юсупов пожал плечами. — Я старый человек и уже давно не боюсь смерти. И не стану больше даже пачкать язык, разговаривая с такими, как вы. Как и любой здесь, чье слово стоит хоть чего-то для Госсовета и ее императорского величества.
Я бы не удивился, начни кто-нибудь аплодировать старому князю. Но нет — все молчали. То ли местную публику наглухо придавила серьезность ситуации, то ли каждый боялся привлечь к себе лишнее внимание, то ли…
— Что ж… Это не мое решение, ваше сиятельство. — Хриплый с щелчком взвел курок. — Даю вам десять секунд на размышления. Если же нет… Думаю, господа офицеры сочтут за честь умереть первыми.
“Кольт” уставился на Юсупова. Потом сместился левее, еще левее… на мгновение замер напротив меня, заглянул прямо в душу черным и глубоким глазом дула… двинулся еще дальше и, наконец, остановился, нацелившись в грудь усатого генерала.
— Один, — начал считать Хриплый. — Два. Три…
Черт… Нет, так не пойдет!
Я стоял через одного человека в форме — но это не значит ровным счетом ничего. Урод может убить меня и последним, и вторым — когда закончатся отведенные пятнадцать минут. Рука Хриплого заметно подрагивала, он явно не хотел стрелять — но и выбора у него уже не оставалось. И если даже полиция прямо сейчас пойдет на приступ, если сам я уцелею, успею упасть на пол, откатиться, спрятаться прежде, чем…
Черт… Нет, так не пойдет. Думай, Горчаков, думай!
Я давал присягу. Уже поступил на службу ее императорскому величеству. Я даже не имел ничего против того, чтобы убивать за страну и корону — но умирать за них в мои планы определенно не входило.
Как и просто стоять и смотреть, как умирают другие.
— Четыре. Пять. — Не останавливая счет, Хриплый вдруг нервно усмехнулся, стиснул зубы и перевел трясущийся пистолет на меня. — Шесть. Семь. Восемь…
— Девять. Де…
— Постойте! — завопил я. — Нет, не надо, милостивый сударь!
Похоже, получилось достаточно убедительно. Настолько, что на меня тут же уставились все, кого я сам мог видеть. Усатый генерал с едва слышным вздохом разочарования. Юсупов — взглядом, полным презрения.
И Хриплый — с явным облегчением в глазах. Но пистолетом дернул вниз так, что я на мгновение удивился, как он до сих пор не проделал в ком-нибудь дырку величиной с кулак.
Видимо, стрелять в вооруженную охрану при штурме оказалось куда проще, чем примерить на себя роль палача.
Террористы за его спиной хором вздохнули и чуть опустили стволы. Впрочем, большая часть их все равно смотрела не на нас, а в сторону дверей. Всего зал для торжественных приемов насчитывал три входа — и полиция могла ворваться через любой. Я не удивился бы, окажись они уже совсем рядом — сирены на улице стихли, и городовые наверняка уже вовсю оцепляли дворец, выводили раненых, прислугу, опрашивали свидетелей, разбирались, что к чему… Может, уже разобрались. И, если еще не прислали парламентера — то ли пока ждали, то ли уже готовились к штурму… Вряд ли столичных городовых — даже лучших из них, элиту — учили, что следует делать в подобных случаях.
Еще сегодня утром дворец, в котором собрались несколько сотен родовитых Одаренных, казался самым безопасным и защищенным местом в мире.
— Вашему благородию есть, что сказать? — Хриплый поманил меня к себе пистолетом. — Вы готовы передать Госсовету наши требования?
— Да… То есть, не лично! — затараторил я, поднимая руки. — Но мой дедушка, князь Горчаков, Александр Константинович… Вы же знаете, кто это?
Примерно половину плана я придумал где-то между счетом “четыре” и “пять”. Но остальное приходилось изобретать на ходу — и от этого я запинался даже больше нужного.
— Наслышан.
Хриплый коротко кивнул. Уверенность возвращалась к нему буквально на глазах — он то ли снова почувствовал себя хозяином упущенного было положения… то ли просто выдохнул от того, что необходимость испачкать руки в крови отодвинулась на неопределенный срок — или вовсе пропала.
— Он… мой дедушка — очень влиятельный человек, — продолжил я подрагивающим голосом. — Сам я не смогу напрямую обратиться к ее величеству… Но его государыня выслушает… Непременно выслушает!
— Замечательно, ваше сиятельство. — Хриплый свободной рукой потянул меня за ворот кителя и ткнул в грудь пистолетом. — И как же нам связаться с вашим почтенным дедушкой?
— Я… я не знаю, — отозвался я. — Если бы я мог ему позвонить…
Медленно и осторожно — чтобы Хриплый сдуру не пальнул — я переступил ногами и повернулся к Юсупову. И на мгновение испытал самый настоящий стыд.
Если бы не “глушилка” старик — с его-то силищей — наверняка прожег бы меня взглядом насквозь. В его глазах плескалось столько презрительной злобы, что я всерьез начал переживать за успех своего финта. Его сиятельство наверняка наблюдательный и неглупый человек, он просто обязан уметь соображать быстро… Но станет ли?
— У вас тут есть где-нибудь телефон? — умоляюще прохныкал я. — Где-нибудь, чтобы я мог поговорить с дедушкой… наедине… Прошу, ваше сиятельство!
Весь этот спектакль предназначался для террористов. Но теперь я стоял к ним чуть ли не спиной. И вряд ли хоть один из них мог видеть, как я нахмурился и чуть приподнял вверх брови после слова “наедине” — как раз перед тем, как снова состроить жалобное лицо.
Ну же, давай, соображай, старый хрен!
— Если вам так не терпится разочаровать почтенного Александра Константиновича, — ледяным тоном проговорил Юсупов, — дело ваше, милостивый сударь. Ближайший отсюда телефон — в комнате охраны. Думаю, сейчас в этом крыле не осталось даже прислуги, так что едва ли кто-то вам помешает. — Худая костлявая рука указала на выход на противоположной стене зала. — Третья дверь направо по коридору — ошибиться сложно. Там наверняка не заперто… И будьте любезны, князь, — Юсупов поморщился, — впредь избавьте меня от своего общества.
Я так до конца и не понял, сообразил ли старик, что я задумал — или принял все за чистую монету. Но разбираться не было уже ни времени, ни какой-то особой необходимости: Хриплый проглотил наживку.
— Идем! — скомандовал он, схватив меня за плечо, и, повернувшись к своим, добавил: — если не вернемся через пять… через десять минут — начинайте убивать заложников. Сначала военных.
Разумеется, одного меня никто не отпустил. И все-таки Хриплый решил конвоировать меня к телефону сам, без помощников. То ли посчитал сопливого пацана в юнкерской форме совершенно неопасным… то ли не осмелился ослабить свое и без того поредевшее воинство еще на пару стволов. Вряд ли ему вообще хотелось высовываться из относительно безопасного зала, набитого заложниками.
Но других вариантов попросту не оставалось.
Шагая к двери под прицелом “кольта” я мысленно прокручивал все возможные варианты. Первая половина плана — признаться, довольно бестолковая — сработала, но второй у меня не было вовсе. В конце концов, я не мог угадать наперед, где телефон, скажет ли Юсупов хоть что-нибудь полезное, клюнет ли вообще Хриплый — и прихватит ли кого-нибудь из своих, куда поведет… И самое главное — что или кто встретит нас за неприметной узкой дверью.
Оставалось только импровизировать.
— Не надо, сударь, — прохныкал я, когда ствол “кольта” в очередной раз ткнул куда-то под лопатку. — Больно!
— Шагайте быстрее, ваше сиятельство.
Когда мы приблизились к выходу из зала, Хриплый снова схватил меня за плечо и скомандовал:
— Открывайте дверь. Только медленно!
В коридор мы вываливались, буквально слившись в единое целое. Я не заметил в полумраке ни притаившихся в засаде городовых, ни даже слуг — видимо, вторые разбежались, как только началась стрельба… а первые добраться в дальнее крыло дворца еще не успели. Но Хриплый все равно прижимался ко мне чуть ли не всей верхней половиной туловища и отпустил, только когда мы прошли где-то полтора десятка шагов.
Боится. Наверное, даже не смерти — слишком уж велики его шансы при любом раскладе не дожить до завтра. Нет, скорее Хриплого пугает перспектива провалиться, окончательно угробить придуманный кем-то другим план, превратив весь замысел в ничто.
Самый обычный студент-недоучка, отпрыск небогатой дворянской семьи, невесть с чего возомнивший себя чуть ли не Мессией, этаким светочем идей, которые он сам, похоже, толком не понимал. Больной, измученный и тощий. На полголовы ниже и намного слабее меня, хоть и старше на два-три года. Будь он без оружия, я уложил бы его одной рукой.
Но между лопаток мне смотрел весьма серьезный аргумент — и бросаться на сорок пятый калибр без Щита и Хода было бы попросту глупо.
— Нам сюда… кажется. — Перед тем, как взяться за ручку, я потоптался у закрытой двери — той самой, третьей направо по коридору. — Телефон должен быть здесь, правильно?
— Открывайте уже, — буркнул Хриплый. — Чего вы копаетесь?
— Не знаю! — Я громко шмыгнул носом. — Заело, кажется…
— Черт… — Хриплый воткнул пистолет куда-то под ребра слева и отодвинул меня в сторону. — Дай мне!
Он схватился за ручку с такой силой, будто собирался не просто открыть дверь внутрь, а вообще сорвать ее с петель. Но “закапризничавший” механизм на этот раз поддался исправно, без малейшего усилия. От неожиданности Хриплый провалился вперед и потерял равновесие.
Пистолет больше не упирался мне в бок.
Пора!
Отпрянув где-то на полшага, я левой рукой накрыл холодные пальцы, отводя смертоносное дуло еще дальше вниз. А правой схватился то ли за шею, то ли куда-то под челюсть — и всем своим весом впечатал голову Хриплого в дверной косяк.
Удар получился неожиданно сильным — таким, что хрустнуло то ли дерево, то ли вообще кости черепа. “Кольт” с негромким стуком упал на ковер — а я уже затаскивал его незадачливого обладателя в комнату охраны.
— Простите, ваше благородие, — проговорил я, скручивая Хриплому руки телефонным проводом. — На сегодня революция отменяется.
Юсупов действительно отправил нас в комнату охраны. Самих безопасников здесь, конечно, уже не было: наверняка все они до одного остались лежать на первом этаже вперемежку с трупами террористов. Оружейный шкаф оказался пуст — зато на столе остался забытый кем-то в спешке пистолет.
Не привычный “наган” или “кольт”, а довольно редкая штука — здоровенный немецкий “маузер”. Раньше я видел такой только в коллекции у Андрея Георгиевича: Длинное тонкое дуло, деревянная рукоять, магазин перед спусковой скобой. Чисто армейская штуковина — слишком громоздкий, чтобы носить в кобуре под пиджаком или курткой, мощный и тяжелый. Но, как говорится — за неимением…
С Хриплым я разделался без шума — так что самым разумным с моей стороны было бы убраться подальше, найти другой выход из этого крыла дворца, спуститься на первый этаж, отыскать городовых, рассказать им все, что знаю… может быть, даже понаблюдать за штурмом зала из безопасного места.
Но на это уйдет явно больше отведенных Хриплым десяти минут, половина из которых уже и так позади. И кто-нибудь — скорее всего, тот самый генерал с пышными седеющими усами — получит пулю. Прямо в увешанную орденами грудь.
— Слабоумие и отвага… — вздохнул я, засовывая “кольт” с “маузером” за ремень брюк сзади. — Вот — наш девиз.
Дорога обратно по коридору заняла примерно минуту-полторы. Я специально возвращался помедленнее, оттягивая неприятный и — чего уж там — откровенно страшный и опасный момент. Шагал, волоча ноги по ковру, но ничего похожего на эффективный и вменяемый план в голову так и не пришло. Так, наброски и схемы, в которых три четверти успеха зависело от всемогущего случая.
Повезет — не повезет.
Когда я вошел, на меня смотрели все. Шестнадцатилетний юнкер с дрожащими губами покинул зал под конвоем — и вернулся один. На мгновение вокруг стало так тихо, что я слышал только собственные шаги — раз, два, три, четыре…
Видимо, сработал эффект неожиданности. Террористы дали мне пройти чуть ли не до самой середины зала, и только потом дружно направили стволы винтовок в мою сторону. Некоторые, правда, тут же развернулись обратно — стоило военным чуть податься вперед.
— Куда?.. Стоя-я-ять! — громыхнул коротко стриженый здоровяк с разбитым в кровь лицом. — Какого?..
— Прошу вас, выслушайте меня, судари! — Я продолжил идти вперед, на ходу поднимая руки. — Все закончилось! Ее императорское вели…
— Стой, зараза! — Стриженый рывком перевел ствол на меня. — Кому сказано! Чего ты мелешь?..
— Все закончилось судари! — громко повторил я, замирая на месте. — Ее величество выслушала ваши требования. Завтра же будет созвано внеочередное собрание Государственного совета.
— А где… Муравьев? — Похоже, стриженый не смог сразу вспомнить фамилию вожака. — Что с ним?
— После разговора с ее величеством ваш предводитель сдался полиции. — Я понимал, что несу откровенную пургу, но остановиться уже не мог. — Всем, кто по своей воле сложит оружие, обещано… обещан справедливый и снисходительный суд!
Я чуть было не ляпнул “помилование” — но на это из террористов не повелись бы даже самые скудоумные. А вот вариант с лояльным судом, оставлявший хоть какую-то надежду на замену виселицы каторгой или тюремным заключением, похоже, сработал. Да еще и оказался настолько убедительным, что поверил даже кто-то из заложников. Несколько женщин облегченно вздохнули. Военный, стоявший ко мне ближе всех, выругался себе под нос, террористы растерянно переглядывались…
И я на мгновение даже успел поверить, что ничего уже не случится. Но у ее величества судьбы, видимо, были на этот вечер другие планы.
— Да хрен вам всем, я на такое не договаривался. — Стриженый вдруг вскинул винтовку к плечу и прицелился в меня. — Выкуси, падла!
На мое счастье, он проделывал все это куда медленнее тренированного солдата. Когда громыхнул выстрел, я уже заваливался вбок, уходя с линии огня и одновременно выдергивая из-под кителя оба пистолета. Нечего было и думать зараз уложить все два с лишним десятка террористов — на это попросту не хватило бы патронов.
Но есть еще “глушилка”. И если здоровенному куску металла с запредельным плетением обычными пулями не навредить — кроме него внутри сумки еще мотки проволоки, электромагнитый контур… какой-нибудь ключ-замыкатель, в конце концов!
Так что я просто лупил с двух рук в стоявшую в самом центре кучки террористов сумку. И только краем глаза видел, как упал сначала стриженый, потом тот, что держал провод с кнопкой… потом еще кто-то. Один из военных рванулся вперед — и тут же сложился пополам и свалился на пол, прижимая к животу руки. Визжали женщины, где-то звенело битое стекло, трещали винтовки. Гремели двери за спиной — похоже, шли на приступ городовые. Кто-то кричал, падал на пол, прятался за столами…
А я все стрелял и стрелял — пока не кончились патроны.
“Кольт” напоследок лягнул так, что стало больно запястью — и замер с отведенным назад затвором. Но мне больше не нужны были ни патроны, ни даже оружие: с последним выстрелом “глушилка” все-таки не выдержала и сдохла, и я почувствовал, как тело наполняет привычная мощь Одаренного. Родовая магия будто наконец прорвала плотину — и с яростным бурлением занимала положенное ей место.
— Щиты! — заорал я, разом накидывая на себя все известные мне виды колдовской брони. — Поднять Щиты!
Заложникам не пришлось повторять дважды. Прозрачные полусферы, способные остановить пули, появлялись одна за другой. Первыми среагировали офицеры в форме. И прежде, чем я успел выронить бесполезные уже пистолеты, в бой пошел усатый генерал.
Никогда мне еще не приходилось наблюдать в деле Одаренного такого уровня — и выглядело это одновременно величественно, красиво… и жутковато. Он использовал явно не обычный Ход, а что-то похожее, но из заклятий высших классов. Грузное и немолодое тело буквально расплывалось в воздухе — настолько быстро генерал двигался. Метровый Кладенец вращался в его руке, как крылья мельницы, разрубая тела террористов и отсекая сжимавшие винтовки конечности. И первым ударом огненный клинок разнес на части вспыхнувшую сумку с “глушилкой”.
Кто-нибудь более опытный в государственных делах — вроде того же Багратиона — пожалуй, действовал бы осторожнее: бил бы не насмерть, оставил хоть кого-то для допроса, постарался бы сохранить опасный прибор… Но то ли вырвалась на волю накопившаяся злоба, то ли сработали намертво вбитые в тело рефлексы пехотинца: генерал орудовал своей страшной косой какие-то пару секунд — и вдруг застыл статуей с медленно истаивающим огнем в руке.
И только потом послышался глухой стук падающих на пол изувеченных тел.
— Да твою ж… — простонал я, перекатываясь на спину.
Ко мне уже бежали со всех сторон. Городовые, женщины, военные, разодетые в роскошные костюмы князья и графы — но кровожадный генерал и тут оказался первым.
— Живой, голубчик? — Встревоженное лицо усатое лицо нависло прямо надо мной. — Скажи что-нибудь!
— Ничего… — Я кое-как привстал на локтях. — Нормально… вроде.
— Да ты, никак, подраненный. — Генерал осторожно коснулся моего плеча. — Зацепили все-таки, гады.
В горячке короткого боя я даже не успел заметить, что в меня тоже попали. Весь левый рукав кители сверху донизу пропитался кровью. Немного успело натечь и на пол, но кость как будто не задело — боли, во всяком случае, почти не чувствовалось.
— Вот же ж… — рассеянно пробормотал я. — Паркет испачкал.
— Да тьфу на тебя! — Генерал смешно шевельнул усами. — Паркет… Главное, что сам цел. А руку поправить недолго. Давай сюда!
Я не успел даже дернуться: крепкие пальцы крепко обхватили мою многострадальную конечность, и черезе мгновение плечо вдруг зачесалось так, будто в него впилось целое полчище комаров разом — и каждый был размером примерно с теленка. Целитель из его превосходительства оказался так себе, зато энергии в самое обычное плетение он ухнул столько, что еще немного — и меня, пожалуй, и вовсе разорвало бы на части.
— С-спасибо, — кое-как выдавил я.
— Потом благодарить будешь, — отмахнулся генерал. — А сейчас — поднимайся. Героям лежать не положено.
Могучие ручищи схватили меня под мышки и подняли с такой легкостью, будто мое тело вовсе ничего не весило. Голова еще немного кружилась… но ничего, устоял. Почему-то это сейчас казалось действительно важным — не лежать на полу.
— Богатырь… Воин! И где вас нынче делают? — Генерал скосился на мои погоны. — Владимирское пехотное?.. Знаю такое! А в Измайловский ко мне — не желаешь? Хоть сейчас бы забрал, безо всякого распределения — да не положено, без чина-то… А скажи — пошел бы? Пошел?
Я пробормотал что-то бессвязное. Но и такой ответ его превосходительство, похоже, вполне устраивал.
— Ладно, думай пока, воин, до выпуска еще не скоро. — Генерал легонько хлопнул меня по здоровому плечу. — Такие люди государыне везде и всегда нужны… А сейчас — ступай. С тобой его сиятельство говорить хочет.
Увидев, что я жив и как будто даже нахожусь в надежных руках, толпа вокруг тут же рассосалась. У каждого, разумеется, отыскалось дело поважнее — и только старый князь Юсупов терпеливо дожидался, пока мы с генералом завершим нашу весьма странную беседу.
И, пожалуй, не следовало заставлять его ждать и дальше.
— Ваше сиятельство… — Я шагнул вперед и чуть склонил голову. — Прошу извинить меня за этот… спектакль.
— Скорее это я должен извиняться перед вами, князь. — Юсупов суховато улыбнулся. — Вы могли бы стать выдающимся актером… Если бы уже не стали выдающимся офицером.
— Благодарю, ваше сиятельство, — отозвался я. — Но, увы, я пока еще не офицер.
— Но непременно им будете. — Юсупов протянул мне руку. — Вас ждет большое будущее, князь.
Я крепко стиснул костлявые старческие пальцы. Несмотря на худобу, силы в ладони Юсупова оказалось предостаточно. Неудивительно — с подпиткой родового Источника не так уж сложно сохранить если не молодость, то хотя бы здоровье.
— Ваш поступок достоин не только признания, но и высшей награды, которую только может пожаловать ее императорское величество. Но, боюсь, все случившееся не покинет этих стен. Подробное просто не может быть предано огласке, никаким образом. — Юсупов огляделся по сторонам и, не выпуская моей руки, продолжил. — И все же могу пообещать, князь: я не забуду, что вы сегодня сделали для страны, для всего дворянского сословия… для моего рода и меня лично.
Я хотел было ответить что-то учтивое, подобающее по правилам этикета — но слова застыли в глотке. Все вокруг видели всего лишь беседу двух князей — молодого и старого. Но я скорее почувствовал, чем понял — происходит нечто куда более важное… и сложное.
Ладонь ощутимо укололо — будто ударило током.
— Я — ваш должник, князь, — негромко проговорил Юсупов, наконец, отпуская мою руку. — И если судьбе угодно — однажды мой долг будет оплачен.
Мне оставалось только молча кивнуть: если для этого странного и немного пугающего ритуала и существовали какие-то правильные, нужные слова — я их не знал. Изобразив учтивый поклон, Юсупов отступил на шаг, развернулся — и удалился куда-то в другой конец зала.
А я… Пожалуй, стоило осмотреть рану, связаться с дедом, дождаться Багратиона. В конце концов — отыскать Настасью. Может быть, даже узнать, что с Леной — она как раз спустилась вниз перед тем, как началась стрельба.
Но все это потом.
Я неторопливо — рука все еще заметно побаливала — направился к выходу в коридор. Тем же самым путем, которым шел вместе с Хриплым каких-то десять минут назад. Кругом туда-сюда сновали люди — и в форме, и гражданские, но эта часть зала, похоже, никого особо не интересовала. Только в дверях я столкнулся с невысокой девушкой, которая едва на меня не налетела — видимо, оттого, что глаза я ей закрывала длинная темная челка.
— Прошу прощения, сударыня…
Я чуть отодвинулся в сторону, пропуская незнакомку — и вышел в коридор. Голова все еще немного кружилась, да торопиться было некуда — и я шагал неспешно, чтобы без надобности не тревожить пробитую пулей руку. Первая дверь, вторая, третья — полуоткрытая, с заметной даже в полумраке вмятиной на косяке. Войдя в комнату охраны, я склонился над связанным Хриплым…
И, развернувшись, рванулся обратно в коридор. Пробежал десяток шагов, споткнулся, едва не свалившись на ковер, споткнулся, едва не заорал от боли — и, выругавшись, просто привалился спиной к стене.
Все равно не успею… уже не успел.
Даже возвращаться назад не хотелось — хотя бы потому, что я так прекрасно запомнил то, что увижу в комнате охраны: раскрытую дверь, пустой оружейный шкаф, стол, какие-то бумаги, телефон с оборванным проводом, здоровенную лужу крови на полу.
И Хриплого, аккуратно разрезанного Серпом надвое.
— Ну… давай, рассказывай.
Дед пригубил чай, поставил чашку обратно на блюдце, чуть отодвинул — и откинулся на спинку кресла. В последнее время такие посиделки по утрам стали чем-то обязательным: не сговариваясь, мы не менее раза в неделю собирались у него в кабинете где-то за час-полтора до завтрака. Чаще чтобы обсудить что-то — но иногда и просто посидеть. Без лишних слов: дед перебирал старые бумаги бумаги, а я молча наблюдал, получая какое-то странное удовольствие от самого факта причастности к чему-то немыслимо важному.
Хотя наверняка в такие дни дед наверняка просто разглядывал старые фотокарточки, уносясь воспоминаниями в те времена, когда Александра Горчакова-младшего еще не было и в проекте. Я не мешал — кто знает, чего полезного он мог откопать в том, что для человека моего возраста неизбежно превращалось чуть ли не в сказку.
В конце концов, если я что-то и понял за последнюю неделю — так это то, что корни любой дружбы, любого союза — даже вынужденного и не самого приятного — порой уходят в прошлое куда глубже, чем кажется. А значит, и корни любой вражды следует искать там же.
Ритуал утреннего чаепития, хоть и появился совсем недавно, успел стать для нас обоих чем-то действительно важным. Ни по телефону, ни за ужином, ни позже, когда я заглядывал в Елизаветино чуть ли не проездом, мы так толком и не говорили о том дне, когда террористы захватили дворец Юсупова, хоть и прошла уже почти неделя.
Но теперь время, похоже, настало.
— Что ты хочешь услышать? — на всякий случай уточнил я.
— В первую очередь — обещание, что в следующий раз ты не будешь лезть на рожон. — Дед нахмурился и покачал головой. — Мне понятен твой благородный порыв, но все-таки хочу напомнить: в столице вполне достаточно и аристократов, и тех, кто имеет на них зуб — а наследник у меня остался один. Так что будь любезен.
— Думаешь, у меня был выбор? — усмехнулся я.
Дед несколько мгновений смотрел на меня из-под кустистых бровей, явно собираясь выдать что-то если не резкое, то хотя бы поучительное — но так и не выдал. Снова покачал головой, недовольно засопел — и потянулся за чаем.
— Нет, — проворчал он. — Если хотя бы половина из того, что мне пришлось услышать — правда, выбора у тебя действительно не было. Просто… будь осторожнее, ладно?
— Куда уж больше. — Я пожал плечами. — Ты не позволяешь мне и шагу ступить без охраны.
— И каждый раз, когда ты оказываешься без нее, тебя пытаются убить. — Дед подался вперед. — Конечно, за исключением тех случаев, когда ты пытаешься угробить себя сам.
Это он, наверное, про гонку.
— Как скажешь. — Я кое-как придавил понемногу нараставшее раздражение. — Но если кому-то всерьез захочется меня убить — он это сделает.
— Может быть. Но я — с твоего позволения — все-таки приложу некоторые усилия, чтобы этого не допустить, — отрезал дед. — Ты знаешь, кто напал на дворец Юсупова?
— Террористы с прибором подавления родовой магии. Вроде того, что я уже видел — только намного мощнее. — Я на мгновение задумался. — Вроде бы они называют себя народной социал-демократической партией.
— Бред, — отмахнулся дед. — Такой партии не существует. А в свете последних событий — и не может существовать.
— Почему?
— Потому. — Дед раздраженно фыркнул. — Мне нужно объяснять, почему все эти разговоры об аморальной эксплуатации рабочих и народовластии — чушь?
Судя по тону, заданный вопрос был чисто риторическим — но я все-таки надеялся услышать ответ. Хотя бы для общего развития — так сказать. Не то, чтобы странный и недобрый спор между Хриплым и Юсуповым оказался для меня совсем уж непонятен — каких-то знаний определенно не хватало.
И что-то подсказывало — в книгах я их вряд ли отыщу.
— Объяснять… Если можно — пожалуй, да. Как ты догадываешься, методы террористов я никак не оправдываю. И даже наоборот — всячески осуждаю. Но сами по себе требования показались мне… как бы это сказать, — Я на всякий случай втянул голову в плечи, — не лишенными… некоторого смысла.
Когда под седыми бровями зажглись два недобрых уголька, я уже решил, что разноса не миновать — и вдруг дед рассмеялся. Не слишком задорно, без особого веселья — но все-таки вполне искренне.
— Забавно… Я уже объяснял это твоему отцу. И брату тоже, — проговорил он. — Видимо, каждому юному наследнику суждено однажды проникнуться светлой либеральной идеей. И однажды — в ней разочароваться.
— Видимо. — Я пожал плечами. — Так что не будем терять времени.
— Как пожелаешь, — вздохнул дед. — Что конкретно тебя интересует? Государственный контроль условий труда на производстве и зарплаты рабочих?
Я чуть не проглотил язык. Как он вообще?..
— Хочешь знать, откуда мне все это известно? — усмехнулся дед. — К сожалению — нравится мне это, или нет — требования террористов все-таки покинули дворец Юсуповых. И разошлись во все стороны. Но дело даже не в этом.
— А в чем?
— В том, что в этих требованиях нет ничего нового. Вообще. — Дед откинулся на спинку кресла. — И должен удивить тебя — государственный контроль за производством уже давно существует.
— Вот как?
— Именно. На всех предприятиях, принадлежащих короне, нормы почти всегда соблюдаются неукоснительно, — кивнул дед. — Но на частных заводах и фабриках все, конечно же… несколько сложнее.
— Контроля нет? — уточнил я.
— Контроль целиком и полностью возлагается на владельца. И далее возможны варианты. — Дед сцепил пальцы в замок. — Я не могу говорить за всех, но наш род всегда заботился о тех, кто ему служит. Образование, услуги врачей и целителей… пенсии, в конце концов. В том числе и для семей, оставшихся без кормильца. Не самые плохие, как мне кажется… Но кому-то всегда покажется мало, Саша. — Дед на мгновение задумался. — Однажды Костя — когда ему было примерно столько же лет, сколько тебе сейчас — пожелал выплатить дополнительную компенсацию одной симпатичной вдовушке, потерявшей мужа после аварии на заводе. Ровно пятьсот рублей из личных средств.
Не самая маленькая сумма. Даже по моим меркам. А для семьи рабочих — и вовсе огромная. Такое просто не могло остаться без последствий.
— И что случилось дальше? — поинтересовался я.
— Эта дура попыталась его соблазнить, — ухмыльнулся дед. — А через неделю таких неведомо откуда нарисовалось еще пять. Я уже не говорю о болванах, которые тайком сами совали руки в станки.
— И?..
— Что и? — буркнул дед. — В конце концов отцу пришлось закрыть производство. Три сотни людей остались без работы. А ту вдовушку зарезали прямо у дома месяцем позже. Кажется, за новую овечью шубу.
— Печальная история. — Я поморщился, будто чай вдруг почему-то стал невыносимо горьким. — Но в чем мораль? Как, по-твоему, правильно?
— Мораль в том, что никакого “правильно” вообще не существует. — Дед пожал плечами. — Ты не сможешь угодить всем — и всегда останутся недовольные. Нытики, которые считают, что именно с ними судьба, государство, аристократ или владелец фабрики обошлись несправедливо. И если ты собираешься заплатить каждому по пятьсот рублей из собственного кармана…
— То у меня не хватит денег?
— Хватит, — улыбнулся дед. — Но не сомневайся — завтра они придут и потребуют еще. Денег, справедливого суда, политических преференций…
— Освобождения заключенных, — добавил я.
— И его тоже. — Дед полез в ящик стола — видимо, за табаком. — И ты удивишься, кем на поверку окажется большинство несчастных узников: люмпенами, маргиналами, мелкими преступниками — а то и террористами. Вроде тех, с которыми ты уже имел сомнительное удовольствие познакомиться. Предлагаешь выпустить их всех?
— Нет, — вздохнул я. — И вряд ли этого бы хотел… хоть кто-то.
— А чего тогда? — Дед буквально не давал мне опомниться. — Возможности заниматься политикой? Да ради Бога! Государственная дума существует уже чуть ли не сотню лет. По большей части туда всегда избирали бесполезный сброд — но мне случалось видеть и по-настоящему способных людей из простых.
Голова понемногу начинала закипать. Наверное, не стоило начинать подобный разговор без хоть какой-то теоретической подготовки — но деваться было уже некуда: дед явно оседлал любимого конька.
— Талантливые самородки непременно пробиваются наверх. Медленно, обдирая руки и прочие части тела — но все-таки пробиваются. — Дед причмокнул, раскуривая трубку. — Не могу сказать, что я так уж рад был каким-то там… лапотникам в Госсовете — но только идиот станет отрицать их полезность. В конце концов, без них мы бы еще пятьдесят лет назад получили такой взрыв, по сравнению с которым дюжина уголовников с винтовками во дворце Юсупова — детский лепет.
Интересно — а знал ли обо всем этом Хриплый?
— А крепостное право? В последний раз мы пытались протащить реформу в тридцать четвертом! — продолжал дед, распаляясь все больше и больше. — И как ты думаешь — кто первым выступил против?
— Древние рода? — осторожно предположил я. — Аристократы, крупные землевладельцы?..
— Нет! — Дед выпустил из ноздрей дым, на мгновение став похожим на рассерженного дракона. — Государственная дума! Мелкие помещики, у которых от дворянского положения осталась, по сути, только бесполезная и дурацкая привилегия владеть другими людьми. Но куда больше меня тогда удивило другое: крепостная реформа оказалась не нужна самим крестьянам… Не всем, конечно. — Дед снова закусил мундштук зубами и тихо закончил: — Но не меньше трети из их голосов было против.
Я едва не разлил чай себе на колени.
— Хочешь спросить — почему? — усмехнулся дед. — Могу только догадываться. Я склонен думать, что переход к положению вольного человека для очень многих скорее означал бы потерю покровительства могущественного аристократа, чем какие-то особенные приобретения. Так или иначе, сейчас крепостное право — не более, чем юридическая формальность. И кроме того, некоторые семьи поколениями так тесно связаны с родами, что это скорее можно назвать древним союзом, чем… владением.
— Что-то вроде вассальной клятвы? — спросил я. — Да?
— Сравнение не совсем верное. — Дед улыбнулся и пыхнул трубкой. — Но можно сказать и так. К примере, прекрасно известная тебе Арина Степановна — крепостная.
— Что? — Я едва не поперхнулся чаем. — Да она же…
— Могла надрать тебе уши, когда ты ребенком позволял себе лишнего? — Дед наблюдал за моей реакцией с явным удовольствием. — Не сомневайся — может и теперь. И ее положение здесь совершенно ни при чем… Пожалуй, она даже была бы смертельно обижена, вздумай я предложить ей вольную.
Я не нашел, что ответить — дед разнес все, что говорил Хриплый, в пух и прах. Разобрал по полочкам, расколотил убойными аргументами — и аккуратно ссыпал в мусор. Может, кто-то более подкованный в истории и государственных делах и смог бы возразить хоть что-нибудь, но я — нет.
— Да уж… — Я рукавом отер со лба выступивший пот. — Надо сказать, тогда все это звучало… куда убедительнее.
— Все эти разговоры о кровожадных угнетателях, о равенстве… — Дед понимающе закивал — и вдруг, нахмурившись, посмотрел мне прямо в глаза. — Скажи, Саша — а ты готов отказаться от своих привилегий? Разделить наследство с парой сотен крестьянских сыновей, отказаться от титула?.. От Дара, в конце концов? Стать обычным человеком — без всего, что досталось тебе от предков?
— Нет, — честно признался я. — Не готов.
— И это верно, Саша. — Дед легонько стукнул трубкой по столу, вытряхивая пепел и остатки табака. — Правильно. Хотя бы потому, что люди не рождаются равными. Разбогатеть или, наоборот — потерять родительское состояние может любой. И любой может при определенных обстоятельствах получить дворянский титул — или утратить. Но некоторые появляются на свет Одаренными — и этого не изменить. Такова природа вещей.
— Да, но…
— Подожди, я еще не закончил. — Дед чуть возвысил голос. — Это лишь половина того, что тебе следует запомнить раз и навсегда. Но есть и вторая: ты — князь Горчаков. Не только по праву рождения, но и по тому, кем ты стал. В свои семнадцать ты уже знаешь больше, чем какой-нибудь крестьянин из Елизаветино узнает за всю жизнь — а твое образование не завершено и на треть. Если начнется война и придется встать на защиту государства — твой Дар будет стоить сотни неумех с винтовками, а со временем — и тысячи. Но дело даже не в этом. — Дед на мгновение смолк, чтобы отдышаться. — Однажды ты научишься править! Не так далек тот день, когда тебе — хочешь ты этого, или нет — придется занять мое место в Государственном совете. И я сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты был к этому готов.
И, видимо, для этого придется стать… кем-то другим. Не беззаботным недорослем, увешавшим плакатами с актрисами половину комнаты. И даже не юнкером, не офицером на службе ее императорского величества. Я вдруг вспомнил, какие у Кости были глаза до того, как погибли родители.
И какие стали потом.
— Что, не сильно приятная перспектива? — Дед улыбнулся одними уголками губ. — К сожалению, выбирать нам не приходится. Титул дает не только права и вольности, но и определенные обязанности… Обязанностей, поверь, куда больше. И не перед короной, которую, если разобраться, может надеть любой дурак — а перед страной и государством.
Я молча откинулся на спинку стула. В чашке еще оставался недопитый чай, но больше почему-то не хотелось. Ни чая, ни разговоров — уж их-то мне на сегодня явно хватило.
Но дед так, похоже, не считал.
— Думаю, ты услышал достаточно, — проговорил он, — чтобы понять: идея народовластия сейчас не только бесполезна, но и опасна сама по себе. — Дед задумчиво потер подбородок. — Правда, куда больше я бы опасался тех, кто все это затеял. И кто раздобыл для этих маргиналов оружие.
— Очевидно, Куракин. — Я пожал плечами. — Или кто-то из его… шайки. Сделать “глушилку” без сильного Одаренного в принципе невозможно.
— Это-то и пугает, — вздохнул дед. — Сами по себе взбесившиеся люмпены и пролетарии не опасны, будь их хоть тысячи. Но теперь…
Теперь пары десятков вполне достаточно, чтобы устроить кровавую баню. Хриплый со своей бандой убил двадцать восемь человек — а мог убить втрое больше. И что бы дед ни говорил про одного Одаренного, стоящего тысячу солдат с винтовками — расклад сил поменялся.
И, похоже, уже навсегда.
— Остается только понять — зачем Куракину эти… народовольцы. — Дед одним махом опрокинул в глотку остатки чая. — Но на это уйдет время, которого и так, похоже, немного.
— Ага… — Я опустил ладони на подлокотники. — Я пойду?
— Да, ступай. — Дед пододвинул себе лист бумаги и чернильницу. — Сегодня мы вряд ли выясним хоть что-то.
Кабинет я покидал со странным и непривычным чувством. Пожалуй, больше всего оно походило на облегчение… но и какого-то странного недовольства в нем тоже было достаточно. Нет, разговор с дедом, безусловно, много расставил по местам, я узнал то, о чем раньше только догадывался — или не догадывался вовсе.
И все-таки меня не покидало ощущение, что осталось что-то еще. Мне дали картинку — занятную, привлекательную, с мастерски отрисованными деталями — вплоть до мельчайших штрихов — и все же неполную. Будто я держал в руках одну ее половину — но точно знал, что есть и вторая, пусть и не такая ладная и красивая. И как раз ее-то мне дед дать почему-то не захотел… А скорее просто не мог.
Но я, кажется, знал, кто может.
Я оставил машину и “Волгу” с охраной в паре домов от неприметного двухэтажного здания в Волынкиной деревне и пошел дворами.
Подступающий мрак декабрьского вечера, темный кирпич стен вокруг, хриплые крики за углом… Похоже, парочке местных не терпелось выяснить отношения кулаками. Насквозь пропитавший воздух запах дешевого табака, дыма и машинного масла. Редкие фонари, из которых половина вообще не работала, а вторая — светила так тускло, что можно было запросто сломать ногу в одной из бесконечных ям и выбоин на асфальте. Положить его здесь положили — похоже, еще до моего рождения — но с тех пор так ни разу и не ремонтировали.
Рабочий квартал на окраине столицы — да еще и вечером в пятницу — уж точно не самое уютное местом для прогулки. Но я все равно чувствовал себя… пожалуй, почти в безопасности. Местные мне не страшны, а наемники или бунтари-пролетарии с “глушилками” уж точно не станут охотиться на наследника дворянского рода здесь, на задворках.
Скорее уж здесь всем на меня плевать.
Кое-как проскочив в тени мимо болтавших о чем-то под козырьком парней в грязных робах и чудом не попавшись на зубок здоровенной лохматой собаке на цепи, я, наконец, добрался до места. И пробрался в мастерскую не через главный вход, как обычно, а через черный, о котором наверняка знали даже не все работники. К счастью, оказалось не заперто — судя по бессчетному количеству окурков у двери, Настасьина братия нередко бегала сюда посмолить папиросами или самокрутками. Запах до сих пор держался — значит, в последний раз выходили совсем недавно.
Может, кто-то еще внутри, остался поработать сверхурочно. Сама Настасья, конечно же, каждый день крутила гайки допоздна. Кажется, иногда даже спала прямо здесь, в мастерской, забившись под одеяло в подсобке с работающим на полную катушку радиатором. Декабрь еще не успел полноценно вступить в свои права, и погода стояла скорее осенняя, но ночи в здоровенном и кое-как отапливаемом помещении наверняка уже были холодные до жути.
Осторожно прикрыв за собой дверь, я прошел через что-то вроде короткого и широкого коридора. За дверью слева располагалась раздевалка и, кажется, даже душевая, за ней — вход в подсобку. И только потом начиналась, собственно, мастерская: огромное помещение почти квадратной формы.
По сравнению с моим прошлым визитом сюда, внутри стало явно светлее. Похоже, Настасья все-таки не пожадничала и заказала дополнительные лампы. Но на всю площадь не хватало даже их — так что я мог спокойно расположиться в тени у подсобки, оставаясь незамеченным. И наблюдать.
Мастерская запросто бы вместила и десяток машин, но сейчас тут находилась только одна. Точнее — пока еще остов, скелет машины, обросший даже не половиной внешних деталей. Под новый проект Настасье удалось неведомо где раздобыть двигатель от “Мерседеса” — старой модели, производства еще пятидесятых годов. Трехлитровая рядная “шестерка” выдавала при толковой настройке две сотни с небольшим лошадиных сил. Не самый могучий и амбициозный мотор — но и на него нашелся свой покупатель.
Отец одного из бывших однокашников по Александровскому лицею, хотел получить что-то “стильное, современное, умеренно-экономичное, практичное, надежное, непременно отечественной сборки — и за разумные деньги”. На тот момент мы с Настасьей не купались в заказах — так что взялись без особых раздумий. Машина одним махом сожрала три четверти всего заложенного бюджета — зато и появилась на свет буквально из ничего за какие-то две с половиной недели. Конечно, еще многое предстояло сделать — поставить коробку, оформить салон, доделать кузов… прикрутить колеса, в конце концов — но многое уже было позади. Я даже мог кое-как разглядеть наваренный на решетку радиатора хромированный значок — стилизованные и чуть наложенные друг на друга буквы М и Г.
Мастерские Горчакова.
Настасья скрылась под капотом чуть ли не целиком — из угла у подсобки я имел удовольствие наблюдать только ноги и… тазобедренную композицию — как сказал бы Богдан. Рабочая куртка висела на полуоткрытой двери. Видимо, дева-конструктор так распалилась, что ей даже стало жарко.
Любовь к работе грела Настасью лучше любой печки.
А может, тепло дарила музыка. Из проигрывателя на верстаке доносились бодрые аккорды хард-рока. Какие-то очередные модные британцы или парни из Штатов — в последнее время следить за музыкальными новинками категорически не хватало времени. Кто-то выкрутил громкость до упора, и надрывающийся динамик прибавлял перегруженным гитарам хрипа и злости. Но Настасью это, похоже, совершенно не беспокоило — скорее наоборот. Она даже пританцовывала на месте — одними ногами, не отрываясь от мотора. Смотрелось это забавно — но одновременно и довольно… симпатично. Во, всяком случае, просто стоять и смотреть я уже не мог — да и не хотел.
Когда я подкрался и положил руки Настасье на бедра, она завизжала и подпрыгнула. Если не на высоту собственного роста, то на половину — уж точно. Развернулась в воздухе, едва не заехав мне локтем в лицо, отпрянула, уселась на крыло машины — причем так, что ее ноги оказались от меня по сторонам.
В самый раз чтобы обхватить.
— Добрый вечер, Настасья Архиповна, — улыбнулся я. — Смотрю, ты рада меня видеть.
— Да тьфу на тебя, благородие! Напугал…
Настасья бесцеремонно толкнула меня в грудь, оставив на пальто отпечаток ладони, спрыгнула с машины, сердито посмотрела исподлобья — и только потом улыбнулась.
— Ты как пробрался-то? — поинтересовалась она — Я тебя даже не видел.
— Там. — Я махнул рукой в сторону подсобки. — Полюбовался тобой немного.
— Полюбовался он… У меня чуть сердце наружу не выпрыгнуло. Сам знаешь — тут по вечерам всякие ходят — а у меня дверь открыта. — Настасья покачала головой. — А если бы я тебе ключом в лоб дала?
— Ну, если бы дала — то так мне и надо. — Я пожал плечами. — А дверь — закрывай. Ты мне живая нужна.
— Не учи ученую. — Настасья смущенно хихикнула и высунула язык. — Ладно… Чай пить будешь? Или опять повезешь меня высший свет охмурять?
— Чай, — рассмеялся я. — Хватит с нас пока высшего света.
— Да вообще бы туда больше не ходила! — Настасья сердито сверкнула глазами и прибавила — уже тише: — И тебя бы не пустила. Знаешь, как я волновалась?!
Я неопределенно покачал головой. Похоже, Настасья до сих пор почему-то винила себя, что удрала вниз вместо того, чтобы броситься ко мне — но обсуждать события во дворце Юсупова я отказался наотрез. Так что ей пришлось довольствоваться тем, что написали в газетах. Которые, видимо, на этот раз прижали крепче обычного. Даже скандальный “Вечерний Петербург” отделался весьма водянистой и расплывчатой статьей про суматоху и стрельбу на приеме.
Видимо, на этот раз Ленину редакцию навестил кто-то куда серьезнее меня.
Не дождавшись ответа, Настасья снова смерила меня недовольным взглядом, покачала головой — и зашагала к подсобке. Воткнула в розетку чайник и принялась раскладывать по столу чашки, нарезанную и оставленную кем-то булку, колбасу, печенье из коробки…
Что-то в ней изменилось. Не то, что я уже и так мог наблюдать — другое. Тонкое и неуловимое. Нет, темперамент и фирменная “колючесть” никуда не делись, и все же Настасья теперь казалось куда спокойнее. Не мягче — скорее просто взрослее, увереннее. Серьезнее.
Я мог только догадываться, чего ей стоит держать в руках свою бригаду, в которой были мужики вдвое старше нее самой. Конечно, одно упоминание моего имени могло решить многие вопросы, но уж точно не превратилось в универсальную палочку-выручалочку.
— Как ты тут? — спросил я, закидывая в кружку пару кусков сахара.
— Да так, благородие… По-разному.
Похоже, мое появление — а может, и воспоминания о стрельбе во дворце — всколыхнуло в Настасье что-то, о чем она не желала вспоминать. И мне, конечно, не хотелось дергать ее без надобности… Но я пришел в мастерскую вовсе не проверить, как идут дела с машиной. Не обсудить покупку нового сварочного станка взамен сгоревшего или аренду мастерской. И даже не ради пары шикарных ног ее хозяйки.
Мне нужны были ответы… хоть какие-то.
— Насть, — осторожно начал я. — А тебе приходилось слышать о… народовольцах?
Настасья отвела глаза в сторону и принялась разглядывать чайник — будто от ее взгляда он каким-то чудом мог закипеть быстрее. Мой вопрос то ли застал ее врасплох, то ли оказался просто неприятным.
Я не собирался давить — просто сидел и ждал, пока она заговорит.
— Слышала… Как про них не слышать? — Настасья пододвинула себе чайник с заваркой. — Говорят, это они тогда… ну, во дворце.
И кто-то говорит слишком много — если уж даже вчерашняя крепостная знает или, по крайней мере, догадывается, что к чему. Газеты, разумеется, молчали — но информация просочилась по другим каналам. Разлетелась по столице — а может, и еще дальше.
Хриплый наверняка был бы доволен.
— Не знаю, — на всякий случай соврал я. — Вообще ничего в этом не понимаю — поэтому и спрашиваю. Кто они вообще такие?
— Ну… социал-демократы, радикалы. — Голос Настасьи звучал неуверенно — похоже, она сама не очень-то понимала значения слов, которые произносит. — Поэтому их запретили.
— Кто запретил?
— Правительство. — Настасья вдруг заговорила еще тише. — Государыня императрица… Кушай печенье, благородие!
Блюдце вдруг скользнуло ко мне по столу, едва не подпрыгнув. А ней поехала и чашка, в которую Настасья тут же принялась остервенело лить не успевшую толком вскипеть воду.
— Не хочешь говорить? — мягко спросил я. — Почему?
— Да потому что! — Чайник громыхнул об стол, щедро плеснув из носика на скатерть. — Тебе за это ничего не будет, а меня за одни разговоры эти…
Вместо слов Настасья вдруг сделала страшное лицо и провела себе пальцем по горлу.
Чик.
— Не придумывай, — проворчал я. — Никто тебя не тронет!
— Тронуть, может, и не тронут, — с явной неохотой признала Настасья. — А спросить за каждое слово могут. Вон, недавно у Сеньки-механика брата прямо с завода забрали. Черная “Волга” приехала — и все, поминай, как звали. Говорят, у него какую-то эту, как ее… гитацию нашли.
— Агитацию, — автоматически поправил я.
Черная “Волга”. Похоже, люди Багратиона еще не разучились работать быстро и беспощадно… только с теми ли они боролись?
— Потом еще аресты были, — вполголоса продолжила Настасья. — Домой приходили… даже к нашим, из мастерской — было на той неделе. Правда, не забрали, проверяли только.
— А сюда?
— Сюда — нет. Нам тут этих народовольцев твоих не нужно. Будто без них дел никаких нету… Машину под Новый год сдавать, а еще редуктор ставить надо. — Настасья явно старалась перевести тему. — Работы невпроворот, благородие.
— Насть, послушай. — Я чуть подался вперед. — Чего ты боишься? Думаешь, я тебя… сдам, что ли?
— Нет… нет, ну чего ты? — Настасья обхватила мою ладонь обеими руками. — Просто страшно, понимаешь? Одни беды от этих разговоров. Даже Иван Тимофеевич — и тот… Ой!
Видимо, этого она мне рассказывать не собиралась.
— Не бойся. — Я улыбнулся и чуть понизил голос. — Что за Иван Тимофеевич такой?
Настасья посмотрела на меня — осторожно и сердито. Но, видимо, сообразила, что я не отстану — и все-таки продолжила:
— Руку у него в станок затянуло на заводе. Так порезало, что еле живой остался. Должен был пенсию получить по увечью — не дали. — Настасья чуть нахмурилась. — Хозяин комиссию собрал какую-то — решили, дескать, сам виноват.
— Комиссию… — проворчал я. — Надо было в суд идти.
— Да толку от судов этих… Может, побоялся просто, не знаю. — Настасья пожала плечами. — Сам не рассказывал, а я спрашивать не стала. Говорит — мне семью кормить, внуков растить надо, а не по поверенным бегать. Ну, я его к себе и взяла… Ты же не против, благородие?
— Сама решай, — улыбнулся я. — Ты тут хозяйка.
— Так я и решила, вот. У него, конечно, всего два пальца справа осталось, работает медленно, зато токарь — от Бога… Где такого найдешь?
Я молча кивнул. История Ивана Тимофеевича как будто закончилась хорошо — но все равно оставила внутри какой-то мутный осадок. Словно я увидел краешек той, второй половины картинки, которую рисовал мне дед… А скорее даже ее оборотную сторону — и выглядела она совсем не радужно.
— Так вот, благородие, — снова заговорила Настасья. — К Ивану Тимофеевичу потом еще приходили парни какие-то. Звали на сбор какой-то — рассказать, как хозяин завода его без пенсии оставил. Только он их послал куда подальше.
— Почему?
— Говорит — вред один. — Настасья покачала головой. — Что на заводе только без руки останешься, а с этими свяжешься — без головы будешь.
Весьма вероятно. Пример Хриплого и его шайки тому подтверждение.
— Понятно… — вздохнул я. — А ты сама — как думаешь?
— Про что?
— Ну, про парней этих. — Я потер уже успевший чуть зарасти к вечеру подбородок. — Про народовластие…
— А я, благородие, никак не думаю! — Терпение Настасьи явно подходило к концу. — По мне так не власти совсем дело, а в людях. А люди разные бывают. И из простых, и из благородных… Есть вроде тебя, хорошие, а есть такие — тьфу! Ни совести, ни силы настоящей нет, только имя и денег полные карманы. — Настасья поморщилась — будто вспомнила что-то особенно неприятное. — Вроде графья, а на уме одни девки да машины.
Я встречал… да чего уж там — еще полгода назад я и сам был таким же: бестолковым недорослем, убежденным, что мир вращается вокруг него.
— Ладно, прости. — Я накрыл чуть подрагивающую от гнева руку своей. — Насть…
— Что — Насть? — Зеленые глаза выстрелили две молнии. — Мое дело — мастерская. А хочешь политикой заниматься — так занимайся, благородие! Ты у нас знатный — может, кто и послушает.
— Знатный… Ничего, Насть. — Я осторожно стиснул тонкие теплые пальцы. — Скоро ты сама будешь знатная. Закончишь университет, получишь чин по двенадцатому классу. А может, и по десятому даже.
— Да что мне, благородие, — отмахнулась Настасья. — Все равно оно… не то.
— Да почему же? — Я чуть подался вперед. — Если поступишь на службу, получишь по выслуге и девятый класс. А это уже — потомственная дворянка!
— Потомственная, не потомственная… Разная у нас с тобой жизнь выйдет, благородие.
Только что передо мной сидела грозная валькирия, готовая буквально сжечь меня взглядом — и вдруг потухла. Разом, в одно мгновение, как свечка, на которую дунул ветер… Похоже, я сам того не желая уколол ее в больное место.
— Насть, я…
— Да не надо, благородие. — Настасья печально улыбнулась и погладила меня по руке. — Все равно не поймешь.
— А ты покажи!
Мысль, зародившаяся мгновение назад, превратилась в идею. И сразу из идеи — в план. Пока еще смутный, неясный… Но почему бы и нет?
— Это как? — Настасья чуть отодвинулась и даже попыталась освободиться из моей хватки. — У тебя глаза какие-то… Ты чего задумал?
— Нормальные у меня глаза, — усмехнулся я. — Просто подумал — ну как-то же ты без меня отдыхаешь, развлекаешься?.. Ходишь на танцы?
— Ну… бывает, что и хожу.
— Отлично. — Я отодвинул кружку и поднялся из-за стола. — Вот их и показывай.
— Благородие, у тебя крыша уехала, — простонала Настасья. — Уже так далеко, что я и не вижу даже.
— А что тебе не нравится? — Я чуть повернулся перед зеркалом. — По-моему неплохо.
Образ получился если не стопроцентно достоверным, то хотя бы цельным. Джинсы, простенький шарф и кепка, закрывавшая козырьком лоб и даже глаза — если надвинуть пониже. Потертая куртка из кожи оказалась чуть великовата — похоже, Сенька оказался пошире меня в плечах. Но так даже лучше: пусть думают, что стащил у отца или старшего брата. Рубашку я оставил — ничего подходящего по размеру не нашлось — да и вряд ли кто-то станет приглядываться… А вечером на улице или в полумраке зала для танцев никто не отличит копеечную ткань от французской, которая стоит чуть ли не пятерку за погонный метр.
— На таксиста похож, — усмехнулась Настасья.
— Да хоть бы и на таксиста. — Я пожал плечами. — Главное, чтобы не на себя.
Отросшая за пару дней щетина не только добавляла мне пару-тройку лет, но и дополняла образ пролетария. Обычного парня из простых, который честно отстоял всю неделю в цеху за станком или таскал мешки на складе… а может — и правда, крутил баранку.
Но чего-то все-таки не хватало… Только чего?
Ну конечно! Руки!
Выйдя из подсобки, я решительно направился к машине с раскрытым капотом. Провел ладонями по двигателю, собирая как можно больше маслянистой копоти — а потом, тщательно размазал по коже и стер оставленной на крыле тряпкой. Настасья наблюдала за всем этим со странной смесью веселья и недовольства на лице, но все-таки подсказала:
— Теперь иди и помой… Только раз, все не смывай. И одеколон на полке возьми. Наши как на танцы соберутся — всегда столько на себя льют, что дышать нечем становится.
Я послушно выполнил все указания до единого. Пахло от меня теперь, как от целой парфюмерной фабрики — причем чем-то ядреным, чуть ли не выжигающим глаза и ноздри первые минуту или две. В общем, сомнительное удовольствие — но если уж надо…
— Прошу, сударыня. — Я протянул Настасье руку. — Изволите танцевать?
Она тоже успела переодеться. Конечно, не как на на выход в высший свет — но тоже вполне симпатично. Светлое платье по колено, сапоги и приталенное пальто с двумя рядами серебристых пуговиц. Совсем новое — видимо, купила недавно сама.
Ходить в мастерскую или по своим делам в том, что дарил я, Настасья, похоже, стеснялась.
— Укутайся. — Я натянул ей на голову повязанный на плечи пуховый платок. — Замерзнешь.
— Так тут недалеко совсем, благородие…
— Это на машине недалеко, — усмехнулся я. — А мы пешком пойдем, через черный ход. У меня на улице целая “Волга” сатрапов. Ты часто видела, чтобы парни с завода приезжали на танцы с охраной?
Я не собирался брать с собой ни машину, ни уж тем более дедовых “гвардейцев”. Конечно, нехорошо было обманывать парней и сбегать тайком — но я даже не надеялся, что они отпустят меня по-хорошему… Да и какая опасность может подстерегать меня там, где собираются самые обычные парни и девушки с рабочих окраин?
Убийцам с “глушилкой” там делать нечего — а остальные Одаренному не страшны.
Когда мы вышли на улицу, в нос тут же ударил запах завода и табачного дыма. Но какой-то выстуженный, подмерзший — похоже, ночь собиралась быть холодной. Я даже на мгновение пожалел, что не поддел под куртку что-то потеплее.
Но возвращаться, пожалуй, уже поздно. До клуба недалеко — за угол через улицу, даже меньше километра. Вряд ли успею замерзнуть… да даже если успею — уж точно найду способ не навредить здоровью.
Все-таки мы, Одаренные, покрепче обычных людей.
— Только не высовывайся, благородие, ладно? — негромко проговорила Настасья, чуть сильнее прихватывая меня под руку. — Если узнают — разговоров не оберешься… Тебе-то что, уехал и уехал, а мне тут жить. И ребятам моим из мастерской — тоже.
— Буду вести себя прилично, — пообещал я. — Тише воды, ниже травы.
Действительно — Настасью здесь, похоже, знали. И если не любили, то уж точно относились неплохо. Пока мы шли до соседней улицы, с ней здоровался чуть ли не каждый встречный. И молодые парни, ее ровесники, и взрослые мужики лет по сорок с чем-то кивали, махали руками, иногда негромко бормотали что-то приветственное — но подходить не подходили. То ли стеснялись, то ли…
— А ты тут, похоже, звезда, — улыбнулся я. — Со всеми дружишь.
— Ну, не со всеми, конечно. — В голосе Настасьи послышалось едва заметное недовольство. — Некоторые плюются, барыней за глаза называют. Но мало их… Так то тут народ хороший, честный. Знают, что работаю, а не за длинные ноги свое имею.
Забавно. В глазах части местных работяг вчерашняя крепостная сама стала чуть ли не какой-то помещицей из мелких нетитулованных дворян. Неведомо откуда взявшийся капитал, своя мастерская, знатные клиенты, наемные работники… Для кого-то этого оказалось достаточно, чтобы причислить Настасью к тем самым угнетателям, о которых так красиво распространялся Хриплый.
Но она, к счастью, не брала таких на работу — и не брала бы, даже будь у нее какие-то особенные проблемы с кадрами. Но проблем не было — местные выстраивались чуть ли не в очередь. Хотя бы потому, что платила им Настасья чуть ли не вдвое больше, чем на Путиловском — я сам подписывал отчетные ведомости.
— Здорово, конечно, благородие.
— Что именно? — уточнил я.
— Да так… Идем с тобой на танцы. — Настасья придвинулась чуть ближе и опустила голову мне на плечо. — В обычный клуб, как простые, без всей этой… мишуры. И расшаркиваться ни с кем не надо.
— Это точно, — рассмеялся я. — Тут за такое, наверное, могут и побить.
— Могут! — Настасья легонько толкнула меня локтем в бок. — Так что ты давай тут без этих, благородие.
До клуба мы добрались быстро, всего за несколько минут. Я сразу узнал его среди соседних домов — точно-таких же приземистых и громоздких, из темного, будто подкопченного кирпича, с торчащими вверх железными трубами. И вовсе не по наличию вывески: если она и была, то совсем крохотная и неприметная, где-нибудь на входной двери.
У которой толпились человек пятнадцать-двадцать. В основном парни лет по шестнадцать-двадцать с хвостиком, но попадались и девушки. Папиросами дымили все до единого — похоже, некурящая публика осталась внутри, чтобы не пропустить основное веселье. Судя по нестройным звукам, доносившимся и-за двери клуба, играла живая группа. Пусть не такая крутая и профессиональная, как у Гижицкой — но все-таки не запись с пластинки, выведенная в маломощный и дешевый усилитель.
Вообще, все это чем-то неуловимо напоминало “Кристалл”. Конечно, не экстерьером и богатством публики — по соседству я увидел всего две машины, одна из которых и вовсе оказалась таксомотором. Скорее атмосферой всеобщего пятничного веселья. Даже те, кто отпахал целую неделю на заводе или еще где-нибудь, вполне могли позволить себя поплясать допоздна перед выходным днем. Молодежь пришла развлекаться — и, вне зависимости от сословия, вела себя примерно одинаково.
С той только разницей, что почти никто не смотрел оценивающим взглядом. Никто тут же не начинал по привычке прокручивать в уме общих знакомых в высшем свете, влиятельных родственников или имена бессчетных троюродных тетушек и дядюшек, о здоровье которых непременно следовало справиться. Никто — скорее всего, про себя, но все же — не вспоминал скандальные хроники, в которых юный князь Горчаков не раз оказывался… тем еще фруктом, хоть и неожиданно обретшим высокий статус.
У клуба для местных всем было на меня плевать. Нет, конечно, в нашу сторону поглядывали — но явно из-за красотки-Настасьи, а не из-за худощавого парня в кожанке не по размеру. И это принесло какое-то странно-приятное облегчение — будто с моих плеч сняли разом груз и титула, и обязанности соблюдать неписаные правила высшего света, и все прочие утомительные обязанности юнкера и дворянина, которые следовало держать в голове — и не забывать ни на минуту.
Что-то похожее я чувствовал разве что в училище. В дортуаре, где моя койка стояла рядом с койкой самого обычного пехотного унтера. На учениях в поле, в классах, а столовой и, пожалуй, больше всего — в нарядах, беспощадных ко всем одинаково. Конечно, многие уже знали и о моем происхождении — а может, даже о статусе фактического наследника рода. Если не однокашники, то начальство и ротный — уж точно. Но за толстыми стенами Владимирского пехотного все это мало что значило. Все мы носили одинаковую форму, ели по утрам одинаковую кашу, мерзли в одинаковой грязище на стрельбище — и были равны перед уставом… хотя бы на первый взгляд.
Богдан, Иван, благородный подпоручик Подольский и даже Чингачгук — презренный “красный” юнкер Артем Волков — стали моими товарищами. И их дружба стоила для меня куда больше десятков великосветских рукопожатий, за которыми всегда лицемерно скрывались расчет, страх, равнодушие и в лучшем случае — симпатия, которая никого и ни к чему не обязывала. Однокашники юнкера были настоящими — и если и ценили меня, то уж точно не за имя, титул и родовой Дар.
Во всяком случае — хотелось так думать.
— Ты чего, заснул, благородие? — Настасья помахала ладонью перед моим лицом. — Пошли-ка внутрь. Не май месяц.
Если снаружи местный клуб напоминал очередной то ли завод, то ли склад — каковым, вероятнее всего, раньше и являлся — то сразу за гардеробом я будто попал в другой мир. Света здесь, конечно, не хватало, даже с поправкой на неизменно присущий подобным заведениям полумрак. Внутреннее убранство не блистало ни богатством, ни изысканностью, да и аппарат на сцене оставлял желать лучшего — судя по тому, как музыкантам приходилось над ним издеваться, чтобы выдать более-менее громкий и ровный звук.
И все же это напоминало “Кристалл” куда больше, чем я мог ожидать. Столики по сторонам, отдельная зона у сцены, отведенная, похоже, для самых крутых из местных завсегдатаев, фотографии голливудских актеров и рок-звезд на стенах, битком набитая танцевальная площадка посередине и длинная барная стойка. Хозяин каким-то чудом сумел раздобыть здоровенные цветастые логотипы “Кока-колы” и пары американских сортов пива. Правда, я сильно сомневался, что здесь их вообще разливают — стоят импортные напитки наверняка втрое дороже российских.
Многие ли здесь могут себе такое?
Но самой яркой деталью интерьера были повешенные прямо над баром здоровенный бампер, хромированный радиатор и ободки фар от какой-то американской машины из прошлого десятилетия — то ли “Шевроле”, то ли “Доджа”. А может, и “Форда” — я так и не смог толком рассмотреть эмблему. Выглядело это, конечно, громоздко и простовато — но по-своему стильно.
— А что, неплохо! — выдохнул я в ухо Настасье, перекрикивая грохот музыки. — Знаешь, мне тут даже нравится.
— Ага. Пойдем танцевать?
Настасья схватила меня за руку и уже готова была запрыгнуть прямо в разгоряченную толпу на площадке перед сценой, но я сначала чуть уперся, а потом и вовсе потащил ее за собой — к бару. Не то, чтобы я не собирался хоть немного развлечься — но для начала стоило осмотреться. А лучшего места, чем высокий табурет у стойки, просто не придумаешь.
По пути Настасья успела с кем-то дважды поздороваться. Молодняк из мастерской наверняка тоже нередко заглядывал сюда, и я на мгновение даже испугался, что меня узнают… но тут же выдохнул. Высокий черноволосый парень с залысинами — кажется, тот самый Сенька с арестованным братом — крепко пожал мне руку, хлопнул по плечу — и поспешил к выходу, на ходу засовывая в зубы папиросу.
Я едва сдержал смех. Сенька не раз видел меня в мастерской, даже здоровался — и не узнал, встретив буквально лицом к лицу, хоть и в полумраке. Похоже, маскировка работала даже лучше, чем я думал. Хотя, скорее в его голове даже не возникла мысль, что сиятельный князь Горчаков может прийти сюда, в клуб для работяг на окраине города, да еще и одетый, как местный.
И это скрывало меня надежнее любого маскарада, надежнее любых хитрых плетений. Способный менталист — вроде той же Гижицкой — наверняка сумел бы отвести глаза или затуманить голову паре-тройке человек, но я обманул всех разом, не воспользовавшись даже гримом.
Впору было гордиться собой. Чем я, собственно, и занимался, кивая головой в такт музыке и потягивая из граненого стакана грушевый лимонад за то ли десять, то ли пятнадцать копеек. Заплатить пришлось Настасье: у меня в карманах такой мелочи не водилось отродясь, а доставать целую пачку ассигнаций и искать в ней десятку явно было не лучшей идеей.
Вокруг не происходило ничего интересного. Вообще. Группа продолжала отчаянно фальшивить на сцене, стаканы с лимонадом и дешевым пивом появлялись и исчезали со стойки, местные танцевали и веселились, как умели, Настасья явно уже начинала скучать — и все. Никто не сбивался в загадочные кружки где-нибудь в темном углу и не шептался, испуганно поглядывая на дверь, из которой могли бы появиться городовые. Никто не прятал под полой “наган” или обрез, никто не развешивал по стенам листки с агитацией против кровавой аристократии.
Самый обычный пятничный вечер в клубе — пожалуй, в каком-то смысле даже поприятнее, чем в “Кристалле”. И если…
— Привет! Потанцуем?
Здоровенный парень в черной рубашке с закатанными рукавами появился рядом неожиданно — видимо, подошел со стороны гардероба, оставшегося где-то за спиной. И обращался он, понятное дело, не ко мне, а к Настасье, сидевшей рядом… Но так, чтобы я услышал.
Похоже, нарывался — и безо всякого стеснения.
— Извини, сударь, — проговорил я как можно мягче. — Мы с девушкой пока не танцуем.
Парень будто этого и ждал. Хищно оскалившись, он склонился надо мной и выдохнул прямо в лицо:
— А я что, у тебя спрашивал, чучело?
— А надо было. — Я чуть развернулся на табурете. — Она со мной.
— Ты вообще откуда взялся, болезный? Я тебя здесь раньше не видел.
Парень положил мне на плечо здоровенную ручищу. Вроде бы безобидный жест, чуть ли не дружеский — но я тут же почувствовал, как спина предательски скрючивается — будто под весом здоровенного армейского рюкзака. Силищи у моего нового знакомого, похоже, хватало. А желания поскорее пустить ее в ход — и того больше.
— Сереж, не надо… — пробормотала Настасья из-за моей спины. — Ну чего ты?
Отлично, они еще и знакомы. Нет, я, конечно, догадывался, что у эффектной рыжеволосой красотки не может не оказаться поклонников. И что они едва ли будут рады ее появлению под ручку с неведомо откуда взявшимся ухажером.
Но что мне придут бить морду до того, как закончится стакан с “дюшесом”?..
— Подожди, Насть. — Серега подался вперед, едва не заехав подбородком мне в лоб. — У нас тут мужской разговор.
Ага. Который непременно должен закончится тем, что мне придется отстаивать честь кулаками — и огрести по-полной. Наверняка на это и был расчет: за лето и начало осени я успел вытянуться сантиметров на пять-семь — но по сравнению с Серегой смотрелся откровенно неубедительно.
— Разговариваешь — так руки убери. — Я не без усилия сбросил с плеча здоровенную клешню. — Тебе чего надо, сударь?
— Глухой, что ли? — почти ласково спросил Серега. — Я спрашиваю — ты откуда взялся?
— Зашел через дверь. — Я пожал плечами. — В первый раз тут.
Я на всякий случай скосился в сторону стойки. Но бармен то ли не замечал происходящего — то ли старательно делал вид, протирая тряпкой и без того блестящую пивную кружку. Вряд ли в таком заведении, как это, драки были редкостью, и звать городовых уж точно никто не собирался… Скорее уж почтенная публика ждала пятничного кровопролития. Даже музыканты стали играть чуть тише, и вокруг нас уже собралась целая толпа.
И вряд хоть кто-то здесь сочувствовал залетному парнишке: мне не раз приходилось слышать, что на рабочих окраинах не стоит заходить в чужой район — и уж тем более напрашиваться там на неприятности.
— Через дверь? — Серега ухмыльнулся и сложил руки на груди. — Хорошо. Значит, дорогу на выход знаешь.
— Знаю.
Ситуация стремительно накалялась, но я не дергался. Будто бы знал — вот так, исподтишка, бить меня не станут… скорее всего.
— Ну так и иди, чучело, пока можешь. — Серега навис надо мной. — Или тебе помочь?
— Пойдем, — прошипела Настасья мне в ухо. — Не надо, пожалуйста…
Еще как надо. На мгновение я даже подумал, что тянуть нет смысла — и самое время хватить любезнейшего Сергея по лбу вот той недопитой кружкой…
Интересно, успею дотянуться до того, как он вобьет меня в пол?
— Я уж как-нибудь сам, любезный, — проговорил я. — Потанцуем, отдохнем и…
— Что ж ты непонятливый такой, родимый? Объяснить надо? Так может выйдем, потолкуем?
Толпа заголосила. Некоторые хмуро разворачивались и расходились, кто-то осторожно оттягивал Серегу назад за плечи — но половина собравшихся вокруг явно оказалась не против посмотреть, как мне повышибают зубы. Видимо, до этого варианты развития событий еще имелись — но волшебная формула “выйдем, потолкуем” словно провела незримую черту. Этакую точку невозврата, за которой исход оставался только один.
Что ж. Драка — значит, драка.
— Потолкуем. — Я спрыгнул с высокого табурета на пол. — Чего ж не потолковать.
Я не сильно удивился, начни Серега трамбовать меня прямо здесь, что называется, не отходя от стойки. Но никто не помешал мне проследовать к двери и дальше — по ступенькам на улицу.
— Благородие, не дури! — прошептала Настасья, хватая меня под локоть. — Он в кочегарке работает, силищи — как у…
Медведя. Нет, скорее слона. Или хотя бы носорога.
Полумрак и теснота клуба скрадывали богатырскую стать Сереги — но на улице он вдруг будто еще вымахал и раздался в плечах. Лет восемнадцать-девятнадцать с виду, под два метра ростом. И весит, пожалуй в полтора раза против меня. Но не грузный — чуть ли не сплошные мышцы, надетые на гигантский костяк. Длинные руки и кулачищи с голову… Нечего и думать свалить такого без магии — не хватит ни сил, ни даже самой крутой выучки.
Выдохнув, я сплел усиленной Ход и Кольчугу — единственные из арсенала заклятья, которые мог использовать, не раскрывая себя. Будь Серега не таким бугаем, я, пожалуй, попробовал бы драться…
Честно? Увольте — все и так достаточно паршиво! Простенькая магия низших классов лишь уравнивала шансы… если вообще уравнивала. Местный чемпион превосходил меня по силе минимум вдвое — и муками совести, похоже, не терзался.
— Ну все, болезный. Конец тебе пришел, — улыбнулся он.
И пошел вперед. Неторопливо, вразвалочку — будто решил напоследок дать мне последний шанс сохранить здоровье и убраться по-хорошему. Но я не двинулся с места — только чуть отодвинул левую ногу назад, становясь в стойку — и заодно пытаясь по движениям раскусить, что передо мной за фрукт. И насколько…
Р-р-раз!
Удар — самый обычный, левый прямой на подскоке — оказался настолько неожиданным, что даже под Ходом я еле успел отскочить. Двигался Серега достаточно проворно — для обычного человека, конечно — но по-настоящему опасным его делали огромные ручищи. Длиннющие от природы — и крепкие, привыкшие к труду и тяжелой лопате кочегара. Я осторожно переступал по асфальту, стараясь не попасть под кулаки-кувалды, и сам нападать пока не спешил.
Что-то подсказывало: все это — пока только разминка.
— Давай, болезный. — Серега скользнул вбок, плечом чуть закрывая подбородок. — Не скучай.
Плохо. Движение вышло неуклюжим, чуть размазанным — но я сразу понял: парень то ли учился где-то английскому боксу, то ли просто обладал обширным опытом таких вот потасовок. И наверняка из большей части вышел победителем. При желании он, пожалуй, уже давно мог бы попытаться вколотить меня в асфальт. Но не спешил. Неторопливо ходил из стороны в сторону, лишь изредка взрываясь пушечным ударом. Работал на публику, красовался.
Милое дело — с его-то силищей…
Но укрепленная магией кожа и сверхчеловеческая скорость все еще были на моей стороне. И когда Серега в очередной раз пошел на приступ, я огрызнулся. Нырнул под пудовый кулак, поймал встречным в печень, добавил с левой — и закончил смачным апперкотом снизу в челюсть.
Зубы лязгнули так, что было слышно даже сквозь крики. Любого из юнкеров-однокашников такой удар запросто отправил бы в санчасть — но Серега только чуть покачнулся и отступил на шаг. Впрочем, и такое здесь явно случалось нечасто: толпа работяг вокруг одобрительно загудела.
— Гляди-ка, достал, — хмыкнул кто-то. — Во дает шкет!
— Еще побьет тебя, дурака. Не спи!
— Да уж проснулся. — Серега сплюнул на асфальт вязкий темный сгусток. — Сердитый какой попался, ты смотри…
Странно, но в его глазах я так и не увидел злобы. Скорее что-то похожее на азарт, любопытство и… радость?
Нет, пожалуй — но все-таки какое-то странное удовлетворение. Похоже, Сереге давно не попадалось достойного противника — и он был не прочь размяться по настоящему.
Так что пришлось повозиться. Со стороны схватка наверняка смотрелась молниеносной — но мне, разогнанному Ходом, эти двадцать-тридцать секунд показались чуть ли не вечностью. Серега держался, как мог, и даже подбил мне скулу локтем и несколько раз ощутимо заехал по ребрам, но родовой Дар все-таки победил. Без особого толку подолбившись кулаками в стальной торс я, наконец, смог достать кочегара сначала в ухо, потом в переносицу и, наконец, опрокинул прицельным хуком в челюсть. И хотел уже было уложить окончательно, когда в мое запястье вдруг впились крепкие пальцы.
— Брейк! — рявкнул кто-то прямо в ухо. — Хорош!
Нет, никто не спешил поверженному чемпиону — меня просто оттащили в сторону. Без злобы или даже особенной досады. Скорее наоборот: кто-то похлопал по спине, кто-то выдохнул участливое: “Как морда? У Сереги не кулаки, а гири!” И я сам не успел заметить, как уже держал у лица непочатую холодную бутылку пива.
Драка кончилась — и больше делить было нечего.
— Дурак ты, благородие. — Настасья сердито боднула меня лбом в грудь. — Зачем полез? Ушли бы спокойно, и все.
Я не ответил — не нашлось подходящих слов. Но чуйка подсказывала: все я сделал правильно. И ответил, и полез в драку, и выиграл — хоть и не без потерь. Так что теперь главное — закрепить успех.
— Да ладно, чего теперь, — улыбнулся я. — Пойдем уже танцевать.
Мешать нам, конечно же, никто не стал. Человек десять столпились около уже успевшего подняться Сереги — но нашлись и те, кто вился вокруг меня. Спрашивали про бокс, про что-то еще… Я почти не слушал.
Внутри клуба про нас, похоже, уже успели забыть. Группа играла что-то романтичное и неторопливое. Настолько, что музыканты почти не фальшивили. Расслаблялись сами — и давали чуть отдохнуть другим. Толпа вокруг больше не дрыгалась под рок-н-ролл: теперь кавалеры разбирали немногочисленных девушек — и потом неуклюже топтались с ними перед сценой. Те, кому не досталось пары или жались к стенами, или стягивались к бару.
Мне, к счастью, повезло — Настасья закинула руки мне за шею и потянула прямо в центр зала. Похоже, ей не терпелось урвать хоть несколько минут танца. И покоя — прежде, чем этот вечер закончится, и я снова отправлюсь в училище на неделю… или кто-нибудь снова решит почесать кулаки.
— Хорошо-то как, благородие. — Настасья запрокинула голову, чуть щурясь от яркого света со стороны бара. — Никуда бы отсюда не уходила.
И я тоже. На мгновение внутри вспыхнуло совершенно дурацкое желание остаться здесь, с Настасьей. Самым обычным парнем из мастерской, а не титулованным князем, наследником рода и Одаренным пятого магического класса по потенциалу силы Дара, лично знакомым с главой Третьего отделения. Послать к чертям собачьим все эти интриги, заговоры, бесчисленных дальних родственников и вассалов вместе с дедовым наследством…
Скажи, Саша — а ты готов отказаться от своих привилегий?
Конечно, нет. Но на один вечер, пожалуй, можно попробовать.
Глаз успел чуть заплыть, но я все равно чувствовал себя… почти счастливым. И не то, чтобы уже своим здесь, в клубе для местных работяг — но если и чужаком, то хотя бы прошедшим этакую грубоватую “инициацию”. На меня все еще поглядывали, только теперь уже скорее с уважением и опаской. Через полчаса я даже отпустил Настасью танцевать одну — настроение у меня было благостное, но скорее созерцательное: отплясывать не хотелось, так что я просто купил себе очередной стакан…
— Можно?
Заслышав знакомый голос, я подобрался — но тут же выдохнул. Судя по тону, Серега пришел явно не за “добавкой”.
— Садись. — Я пожал плечами. — Места тут хватает.
— Угу, — буркнул Серега, забираясь на табурет. — Признаю — драться ты умеешь, что надо. Где учился?
— Да так… — осторожно ответил я. — То тут, то там.
— Ну, не хочешь — не рассказывай. — Серега усмехнулся и плюхнулся локтем на стойку. — Как тебя зовут-то хоть, боец залетный?
— Павел… Паша, — не задумываясь, соврал я — и зачем-то прибавил: — Корчагин.
Как будто кто-то спрашивал фамилию. И откуда только она вообще мне в голову взбрела?
— А я Сергей. Иванов. — Серега протянул мне могучую клешню. — Будем знакомы, Паша Корчагин… Ты извини, что я полез.
— Бывает. — Я извернулся на табурете и пожал ладонь в две моих величиной. — Сопатка то цела?
Переносица у у кочегара действительно здорово распухла — впрочем, особых неудобств это ему, похоже, не доставляло.
— Да что с ней будет! — Серега махнул рукой. — Не впервой. Мне просто Настасья давно нравится. Уж и так, и сяк, и в кино, и на танцы звал — а она ни в какую. А тут вдруг с тобой пришла — я и озверел… малость.
— Малость? — улыбнулся я. — Чуть душу из меня не выбил.
Несмотря на драку, кочегар мне скорее нравился. Было в нем что-то от моего “дядьки” — Ивана. Такое же тяжеловесное, медвежье — но совсем не злое. Простое, настоящее и честное, без всяких хитростей и великосветских выкрутасов.
— Да толку-то — из тебя выбивать, — мрачно усмехнулся Серега. — Все равно не про тебя девчонка… И не про меня.
— Это еще почему? — буркнул я.
— А ты не знаешь? У нее ж мастерская тут за углом, автомобили, там, и всякое… Только владеет на самом деле всем княжий сынок. — Серега нахмурился и протяжно вздохнул. — Горчаков — может, знаешь такого?
— Слышал что-то. — Я на всякий случай сдвинулся чуть правее — так, чтобы свет от сияющего логотипа “Кока-колы” не падал на лицо. — И чего?
— Да того. — Серега покачал головой. — Сам подумай. Я уж не знаю, как оно на самом деле — но говорят всякое. Настасья девка видная, хоть и из простых. А он… Сам понимаешь. Где князь — а где мы с тобой…
Однако.
— Да уж. — Я залпом допил лимонад и с размаху громыхнул стаканом о стойку. — То-то смотрю — она только хвостом вертит!
— Ага. — Серега легонько похлопал меня по плечу. — Такие дела, братец.
— Ну, видать, судьба наша такая, — проворчал я. — Жить, как живется. А лучшее всегда этим… дворянчикам достается.
— Судьба, говоришь? — Серега усмехнулся — и вдруг на мгновение застыл с задумчивым выражением лица. — Слушай, Паша Корчагин… А пиво будешь? Я угощаю.
Та-а-ак! Чуйка снова уколола — и на этот раз сильнее прежнего.
— Пиво?.. — Я скосился на часы за спиной у мужика за барной стойкой. — Можно и пиво.
Стрелки показывали двенадцать пятнадцать. И теперь я вполне мог выпить пару стаканов пенного напитка, не нарушив при этом ни собственных правил, ни даже законов Империи — как совершеннолетний.
Ровно четверть часа назад мне исполнилось семнадцать.
— Саша… могу я полюбопытствовать — что это за маскарад?
— Разумеется, ваша светлость. — Я чуть склонил голову. — Вы позволите мне войти?
— А у меня что, есть выбор?
Багратион еще раз окинул меня недобрым взглядом и шагнул в сторону, освобождая мне путь. Насколько я помнил, у его светлости было родовое поместье где-то на востоке от города, но жить он предпочитал здесь, в особняке, который главе Третьего отделения полагался по чину. Достаточно просторном и богатом для действительного тайного советника — но для потомка древнего рода грузинских князей, пожалуй, даже скромном.
Багратион встретил меня в халате, надетом, судя по всему, прямо на голое тело. Вряд ли его светлость ждал гостей в такой час — и уж точно был не рад непрошенному. Проходя в гостиную, я почти физически ощущал его недовольство… Впрочем — почему почти? От сурового взгляда магическая защита надрывалась, стонала и с едва слышным хрустом проминалась.
Защита, поставленная дедом.
— Если тебе совсем плевать на меня — мог бы подумать хоть о Захаре. — Багратион покачал головой. — Что он, по-твоему, должен был подумать, когда у ворот появился пацан-рабочий с моим перстнем — и потребовал аудиенции?
— Ну… Вы же сами запретили князю Горчакову приходить сюда или на Фонтанку. — Я пожал плечами. — А про рабочих ничего не говорили.
За прошедшие пару-тройку недель я довел свою маскировку почти до совершенства. Кепку и безразмерную кожаную куртку дополнили шерстяной свитер, брюки и ботинки за три с половиной рубля, купленные в лавке на Апраксином дворе. Щетину то и дело приходилось сбривать — на утреннем смотре Мама и Папа казнил за такое нещадно — но я тут же отращивал ее снова. А иногда еще и нацеплял на щеку или переносицу кусок пластыря.
— Краше в гроб кладут… — пробормотал Багратион. — Проходи давай.
Его светлость почему-то стоял так, чтобы спиной прикрыть коридор. Впрочем, не слишком успешно: света там было немного, но я все-таки разглядел стройную длинноногую фигурку, завернутую, кажется, в полотенце. Едва слышно пискнув, незнакомка развернулась и прошлепала босыми ногами куда-то за угол.
Однако.
— У-у-у… Приношу свои извинения, ваша светлость… — Я чуть приподнялся на цыпочках, вытягивая шею. — Кажется, у вас были планы на ве…
— Память сотру, — ровным тоном проговорил Багратион. — Или повешу.
Я так и не понял, шутит он, или нет. Проверять по вполне понятным причинам не хотелось — так что я просто протиснулся в гостиную, стараясь не думать, что у меня сейчас наверняка покраснели даже уши.
— На уголовника похож. — Багратион поморщился. — Зачем так вырядился?.. Ладно, садись.
— Сесть всегда успею, вашбро-о-одие, — зачем-то протянул я не свои голосом, плюхаясь в кресло в гостиной.
Наверное, не стоило так вести себя с Одаренным второго класса — да еще верховным безопасником Империи. Но поделать я с собой ничего не мог. Чужая маска настолько прилипла к лицу, что я уже иногда сам забывал, где заканчивается сиятельный князь — и где начинается подсобный рабочий с филиала фабрики Штерна.
Павлу Корчагину открылись те двери, к которым Александр Горчаков не приблизился бы и на пушечный выстрел. Конечно, у него случались и проколы, но все же за последние полмесяца я узнал о жизни рабочего сословия куда больше, чем вообще мог бы рассказать дед.
И пришло время поделиться добытыми знаниями.
— Как ваша светлость понимает, все это, — Я подергал за воротник куртки. — Маскировка. Можно сказать, образ.
— Весьма убедительный, — фыркнул Багратион. — Настолько, что мне даже хочется поскорее выпроводить тебя вон. Особенно если ты пришел без серьезной на то причины.
После того, что я сделал во дворце Юсуповых, мне уж точно должно прощаться многое. Фактически, я в одиночку прикрыл всю Багратионову контору, прозевавшую целую толпу террористов с “глушилкой” свежего образца. Но перегибать палку все же не следовало.
— Понял. Понял. — Я поднял обе руки, демонстрируя покорность. — Перехожу к делу: с помощью этого — как ваша светлость изволили выразиться — весьма убедительного образа, мне удалось попасть туда, куда не обычно не вхожи люди нашего с вами круга. И я имел возможностью лично наблюдать…
Договорить я не успел. Баргатион чуть подался вперед, прыснул — и, не сдержавшись, расхохотался во все горло. Так громко и протяжно, что я не мгновение даже испугался — не повредился ли светлейший князь умом. Но дело, похоже, было совсем в другом.
— Саша… сукин ты сын! — Багратион вытер рукавом халата выступившие от смеха слезы. — Неделю назад один из моих филёров уверял, что видел на собрании рабочих молодого князя Горчакова… Я посоветовал бедняги попить капель.
Я тоже рассмеялся было — но тут же осекся.
Видел? На собрании народовольцев? Выходит…
— Что такое, Саша? — усмехнулся Багратион. — Думал, ты первым придумал переодеться в парня с окраины? Или что Третье отделение настолько бесполезно, что не может выследить кучку пролетариев?
Мне тут же вспомнилось, что одну весьма неприятную кучку пролетариев хваленые сыскари тайной полиции — как бы это помягче сказать — прощелкали клювом. Но вслух заявлять подобное я, конечно, не стал.
— Это все, что ты хотел рассказать?
Багратион если и не наслаждался моим унижением, то уж точно от души веселился. Обиды я, пожалуй, не чувствовал, но воспарившая куда-то в облака самоуверенность вернулась на прежний уровень — умеренно-высокий.
— Если честно — да, — вздохнул я.
— Что ж. — Багратион неторопливо опустился в кресло напротив. — Почему бы тебе не поделиться своими… умозаключениями? Раз уж ты все равно пришел.
Хотя бы не выставил за дверь. Уже неплохо — после того, как я испортил его светлости весьма… интересный вечер.
— Я видел на так уж много, — признался я. — Ни оружия, ни листовок… даже не слышал ничего такого, за что человека можно было бы судить. Наверное, они пока еще не настолько доверяют новичку.
— Неудивительно. — Багратион откинулся назад. — Каторга — не самое уютное место в Империи… А именно туда рано или поздно отправляются те, кто не умеет держать язык за зубами.
Это что намек?
— Мы просто собирались по вечерам. В подсобках на заводе, на лестнице… — продолжил вспоминать я. — Пару раз — на квартире у одного из парней. Не всегда те же самые люди — чаще разные. Играли на гитаре… пили. Разговаривали.
— О чем?
— Обо всем подряд. — Я пожал плечами. — Но рано или поздно кто-нибудь вспоминал… паршивую историю. У одного парня с Путиловского сестру изнасиловал…
— …сын графа, — кивнул Багратион. — Или мать сбил машиной пьяный аристократ. Отец потерял руку на заводе и остался без пенсии. И, разумеется, во всех случаях виновных так и не наказали.
— Вроде того, — поморщился я. — Вы что, все уже знаете?
— К сожалению, далеко не все, Саша. — Багратион опустил руки на подлокотники кресла. — Но таких мы уже арестовывали… Пятерых за полгода, кажется. Они рассказывают душещипательную историю. Разумеется, выдуманную, как и все остальное. Большинство провокаторов даже не рабочие… Потом, как правило, подключается кто-нибудь из приглашенных. И рассказывает свою.
— Тоже выдуманную? — съязвил я.
Все-таки не удержался. Не то, чтобы я успел вдоволь напитаться классовой рабочей злостью на собственное сословие — но за последние полмесяца услышал достаточно рассказов, от которых волосы на голове вставали дыбом, а руки сами сжимались в кулаки.
И явно не все из них были плодом изощренной фантазии провокаторов.
— Нет, Саша, — твердо ответил Багратион. — Большинство историй — не выдумка. В городе найдется достаточно людей, которые ненавидят Одаренных. И часто причины для ненависти… вполне понятны.
— Значит, это вы тоже знаете, — хмыкнул я. — И ничего не делаете?
— Представь себе — да, Саша. — Багратион выдержал мой гневный взгляд, не отводя глаз. — Следить за грехами аристократов — не моя работа.
— А чья же?
— Почтенных отцов и дедушек. Суда чести. — Багратион пожал плечами. — Или обычного суда. Госсовета, в конце концов — но уж точно не собственной канцелярии ее величества. Третье отделение создали уж точно не для того, чтобы карать каждого зарвавшегося князька или нечистого на руку хозяина фабрики.
— Да? Ваша светлость так в этом уверены? — огрызнулся я. — А вот мне кажется, что зарвавшиеся князьки скоро станут вопросом имперской безопасности. Если еще не стали.
На мгновение мне показалось, что Багратион просто-напросто вышвырнет меня вон… Но нет. Его светлость лишь протяжно вздохнул. Так и не отвел взгляд — но как-то отступил, будто бы даже чуть уменьшившись в кресле.
— Боюсь, в чем-то ты прав, Саша, — наконец, произнес он. — Но, как бы то ни было, сейчас пока рано об этом говорить. Нет, я не стану лицемерить и рассказывать тебе, как сыто и радостно живет простой народ. Слишком хорошо Петербург помнит бунты, которые порой приходилось усмирять силой. Они вспыхивали на окраинах, как порох — и так же быстро гасли. — Багратион возвысил голос. — Но даже сто лет назад это были уже разовые стихийные случаи! И вовсе не потому, что мои предшественники набили город полицией и жандармами. Просто у людей здесь — ты уж мне поверь, Саша — куда меньше поводов для недовольства, чем тебе могло показаться. Рабочие кружки существуют уже не первый год — но никогда из них еще не вырастали террористы-радикалы! Да чего уж там, — Багратион нервно усмехнулся, — еще совсем недавно я первым назвал бы народовольцев… безвредными мечтателями.
Не знаю, многим ли приходилось видеть верховного жандарма Империи таким — не то, чтобы растерянным, но придавленным и каким-то уставшим, будто он впервые за долгие годы действительно толком не знал, что делать. Вздумай Багратион злиться или спорить, я бы, пожалуй, только завелся еще больше. Но он признал, что может ошибаться — как самый обычный смертный.
И от этого острить почему-то сразу расхотелось.
— Видимо, теперь мечтателей стало куда больше, — проворчал я. — И у них есть оружие.
— Кто-то раздувает огонь. — Багратион побарабанил пальцами по подлокотникам. — Провокаторы, винтовки со спиленным клеймом… Из кучки пролетариев пытаются сделать целую подпольную организацию.
— Куракин. Долгоруков. — Я пожал плечами. — Или те, кто за ними стоит.
— Ответ очевиден, да, — поморщился Багратион. — Но меня куда больше интересует, для чего именно им понадобилась армия рабочих с винтовками.
— А для чего вообще нужна армия? — отозвался я. — Если уж они задумали государственный переворот…
— Боюсь, все куда сложнее, Саша. — Багратион покачал головой. — Несколько сотен, тысяча или даже три тысячи вооруженных пролетариев — не так уж много. Чтобы остановить их на улицах, хватит одного гвардейского батальона — даже без помощи боевых магов. Рассчитывать на такую ударную силу может только умалишенный… А генерал Куракин таковым определенно не является.
— А если на его сторону перейдет и регулярная армия? — спросил я. — Хотя бы несколько полков?
Судя по рассказам Ивана, такое вполне может случиться. И если войско в десять-пятнадцать тысяч штыков вдруг появится прямо перед Зимним…
— Все равно. — Багратион нахмурился и поджал губы. — Даже с этими адскими штуковинами, глушилками, им придется сначала подойти достаточно близко. Несколько Одаренных вроде меня или твоего деда сметут их за минуту.
Прямо вот так? За минуту?.. Я вдруг подумал, что ни разу еще не видел Багратиона или кого-то равного ему по силе в бою. Не в мелкой стычке, а полноценной схватке, когда даже высшему классу придется выложиться по-полной…
Не видел — и не хочу.
— Нет, войны я пока не боюсь. — Багратион легонько ударил кулаком по подлокотнику. — Не знаю, сможет ли Куракин накопить достаточно сил позже, но сейчас их у него точно нет. Скорее уж я бы опасался очередной акции устрашения. Чего-нибудь громкого, показательного. Может быть, снова стрельба или взрыв. Но уже не во дворце в центре города — теперь их слишком хорошо охраняют. И не на улице — там вооруженный отряд заметят еще на подходе… Праздник, большая выставка, концерт, спектакль — в общем, место, где соберется высший свет. Что-то вроде твоего дня рождения… Кстати, как прошло? — вдруг поинтересовался Багратион. — Я не помню, высылали ли мне приглашение, но…
— Не высылали. — Я покачал головой. — Ни вашей светлости, ни кому-либо другому — прошу меня простить. Мы с дедушкой решили, что устраивать банкет сейчас, когда столичные рода еще скорбят об убитых, было бы… не совсем деликатно. Просто ужин в кругу семьи, письма и подарки от родственников и близких… ничего больше.
— Достойное решение, — кивнул Багратион. — И благоразумное. Удара можно ждать в любой момент — и не стоит подставляться без надобности.
— Звучит так, будто теперь Одаренному опасно даже выйти на улицу, — проворчал я. — И я не очень-то представляю, что делать дальше.
— Ну… Я бы посоветовал тебе не высовываться без надобности и перестать искать неприятности на свою голову. — Багратион в очередной раз скользнул взглядом по моей одежде. — Но, подозреваю, это будет пустым сотрясанием воздуха… Так что просто будь осторожен, ладно?
Из зала я выходил с весьма странным послевкусием. С одной стороны, фильм получился весьма неплохим. Во всяком случае, бодрым и зрелищным: на этот раз судьба забросила всемирно известного тайного агента британской разведки аж в Японию. До неприличного смазливый Питер Энтони повзрослел, чуть раздался вширь — но, пожалуй, этим даже добавил мистеру Бонда импозантности и недостающего в прошлых фильмах лоска. И больше не смотрелся в кадре пластмассовым. Видимо, наконец сжился с ролью и с аристократической небрежностью вытворял то, что и полагалось вытворять Бонду: стрелял во врагов, разбивал машины, соблазнял женщин…
И все-таки чего-то в фильме упорно не хватало. Где-то до середины я ждал, когда же в кадре появится фирменный “Астон Мартин”. Такой же, как у Гижицкой, только под завязку набитый оружием и хитрыми шпионскими штучками.
Так и не дождался: видимо, создатели решили, что с него хватит. А спортивная “Тойота”, хоть и смотрелась неплохо, на автомобиль Бонда все-таки не тянула… Так что главным украшением фильма лично для меня стала красотка Аки в исполнении японской актрисы с труднопроизносимым именем.
Но странное ощущение оставило не это. Нет, я скорее радовался, что никакие кровожадные орды пролетариев не ворвались в зал во время премьеры, расстреливая все живое на своем. Что ничто не громыхало, не взрывалось, что никто никуда не бежал, сжимая пистолеты и винтовки. Что родовой Дар работал, как ему и полагалось — без сбоев или внезапных провалов, которые указывали бы на близость очередной чертовой “глушилки”.
Все прошло спокойно — настолько, что я даже на мгновение пожалел, что не взял с собой Настасью. Она тоже хотела посмотреть новинку, но я уперся… зачем?
Уже почти полтора месяца в столице царил покой. Миновал мой день рождения, потом Новый год, потом Рождество с гуляниями в центре — а ничего так и не случилось. Вместо того, чтобы ударить снова, террористы то ли решили уйти в подполье, то ли вовсе разбежались из столицы, увидев, сколько на улицах стало полиции.
И не только полиции. Багратион вряд ли мог присматривать за всеми мало-мальски масштабными событиями в столице, но премьерный показ нового “Бонда” без своего внимания не оставил.
Учитывая, какие сегодня в “Авроре” собрались гости, билетер в ливрее на входе в зал наверняка знал чуть ли не каждого и в лицо, и по фамилии, и по титулу — если таковой имелся. Но по-настоящему за всем тут следил вовсе не он. Крепкий мужичок с усами, примостившийся на диване неподалеку от закрытой кассы, читал тот же самый газетный разворот еще до начала фильма. И, вероятнее всего, будет читать, пока кинотеатр не покинет последний зритель. Обманчиво-сонный с виду — но на самом деле сосредоточенный, с цепким взглядом, похожим на прожектор. Он не случайно устроился именно здесь: с небольшого дивана просматривались и фойе, и часть концертного зала, где уже начинался фуршет.
Снаружи на входе со стороны проспекта дежурили городовые в темно-синей форме, пять-семь человек. Ходили слухи, что Багратион даже просил ее величество отменить премьерный показ — но другие голоса оказались громче. Горделивая столичная знать готова была скорее получить еще один Юсуповский дворец, чем показать простым смертным, что их все-таки можно запугать. И все-таки я видел куда меньше знакомых лиц, чем ожидал. В основном молодняк и нетитулованные дворяне — выходцы из купеческого сословия, вчерашние дельцы и промышленника. Осторожные старые аристократы предпочли отсидеться дома… или просто посчитали свежую часть “Бондианы” недостойной высочайшего внимания.
Зато пришли их дети и внуки. Из блестящих кавалеров и их очаровательных спутниц половина или приходилась мне ровесниками, или была еще моложе. Вздумай народовольцы-террористы ударить сейчас, немало родов потеряли бы своих отпрысков — а то и наследников. Слишком уж беспечными и веселыми казались люди вокруг.
Но я мог только догадываться, сколько из них прятали под роскошными костюмами оружие.
Запустив руку под пиджак, я в сотый, наверное, раз, проверил пистолет в кобуре подмышкой. Для выхода в свет Андрей Георгиевич приготовил немецкий “парабеллум” модели пятьдесят восьмого года. Не такой внушительный и могучий, как мой любимый “американец” — зато легкий и сравнительно компактный. Меньше килограмма металла, тонкий ствол и магазин, зараженный восемью девятимиллимитровыми патронами.
Не слишком-то могучее оружие — но с ним я чувствовал себя куда спокойнее. Правила игры поменялись. И там, где подведет тысячелетний родовой Дар, может выручить надежное немецкое железо. Взять его с собой было разумно. Самая обычная мера предосторожности, ничем не хуже навешенной в три слоя магической защиты. А с учетом последних событий — пожалуй, даже лучше.
Проверив пистолет, я вдруг почувствовал себя глупо.
Забавно все это, наверное, выглядит со стороны: стою здесь, в фойе самого старого кинотеатра столицы, среди прогуливающихся туда-сюда титулованных парочек. В здании, которое наверняка со всех сторон сторожит полиция. Не вижу вокруг ничего ни страшного, ни опасного, ни даже просто подозрительного — но почему-то все равно то и дело или хватаюсь за оружие, или прощупываю стены Даром.
Интуиция? Или просто нервы ни к черту?
— Да твою ж… — пробормотал я, поправляя пиджак. — Выдыхай, Горчаков…
Никто не собирался устраивать в “Авроре” очередную мясорубку. Террористы затаились, выжидая подходящий момент. А может, несколько десятков винтовок и бесшабашных смертников с Хриплым во главе — вообще все, что у них было.
Люди вокруг разговаривали и смеялись. У некоторых в руках игриво поблескивали бокалы с шампанским — похоже, фуршет в концертном зале уже начался. Откуда-то доносились звуки рояля. И даже Питер Энтони, лихо улыбавшийся с афиши, будто хотел сказать:
Расслабьтесь, коллега. Мы победили плохих парней.
Ну и хорошо. Буду считать, что у нас с мистером Бондом сегодня выходной. Послушаю музыку, построю глазки какой-нибудь смазливой княжне, изящно заткну за пояс ее бестолкового кавалера, выпью шампанского и закушу парой бутербродов — с семгой и с икрой, непременно на аппетитно хрустящей французской булке. Поглазею с бельэтажа на разряженную публику, а потом найду Ваньку Бахметова — кажется, он тоже сегодня собирался на премьеру — и поедем отсюда. Сначала за мороженым на угол Садовой, а потом в ресторан — пить.
И никаких больше шпионских игр.
Тряхнув головой, я отогнал остатки тоски и решительно зашагал в сторону двери в концертный зал. Но стоило пройти примерно половину пути до вожделенного стола с закусками, как меня будто молнией ударило.
Что-то не так!
В толпе мелькнул кто-то знакомый. Ничего удивительно — со многими здесь я уже встречался раньше. С кем-то даже не раз — на бессчетных вечерах, по которым таскали меня дед с Андреем Георгиевичем. Нет, дело не в этом… точнее, не только в этом. Интуиция в очередной раз оказалась быстрее сознания, и шарахнула даже раньше, чем я понял, что меня зацепило.
Так, куда же я смотрел?.. Две девушки с шампанским, толстяк с золотой цепочкой на жилете, тощий парень в очках, юнкер с унтер-офицерскими погонами из Павловского училища… Невысокая женщина — кажется, дальняя родственница Андрея Георгиевича… Есть!
Девчонка уже успела скрыться за чьей-то широкой спиной, но я все равно ее узнал. Не по лицу — я и в тот раз видел только губы и подбородок — мельком. Может, по походке, по росту… прическе?
Или просто сработала чуйка. В конце концов, я мог и ошибаться — но что-то подсказывало: это она. Та самая чернявая дрянь, которая прямо у меня под носом разрубила Хриплого надвое — здесь. И если в тот раз девчонка успела улизнуть, даже не засветившись, то теперь у меня есть все шансы…
Только где она? Потерял?..
Я приподнялся на цыпочках и вытянул шею. Десятки голов — и мужских, и женских: темноволосых, светлых, с разными прическами. Чтобы прочесать весь столичный бомонд, разгуливающий между столов с закусками, понадобится вечность.
Нет, так не пойдет.
Усатый господин с газетой нашелся там же, где я видел его в последний раз: на диванчике в фойе. Разворот он все-таки перелистнул — то ли ради маскировки, то ли действительно решил почитать.
— Доброго дня, ваше благородие, — негромко произнес я, присаживаясь рядом. — В зале террористы.
Сонливость безопасника как ветром сдуло. На мгновение на его лице мелькнуло удивление — но, на мое счастье, он не стал тратить время на глупые вопросы: тут же подобрался и, нахмурившись, прошептал:
— Надеюсь, ваше сиятельство не шутит… Сколько?
— Один… Я видел одну. Молодая женщина, Одаренная, черные волосы с челкой. — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — Но может быть больше. Надо вывести людей. И оцепите тут… все.
— Думаете, это под силу сделать одному? — мрачно усмехнулся безопасник. — Я передам городовым и вызову своих… Но это займет время.
Всего один, на целый кинотеатр. Впрочем, чего я ожидал? Вряд ли Багратион мог держать целый отряд Одаренных жандармов в штатском на каждом углу.
Даже на каждом важном углу.
— Времени у нас немного. — Я покачал головой. — Тогда сначала выводите людей. Я позову свою охрану, они помогут.
— Поднимется паника. — Безопасник поджал губы. — Прошу меня простить, ваше сиятельство, но как я могу быть уверен, что…
— Вы не можете. — Я залез рукой во внутренний карман пиджака. — И я буду несказанно рад оказаться неправым… Но в этом случае мне и отвечать перед его светлостью, разве не так?
Может, Багратион порой в чем-то и ошибался, но своих людей муштровал, как надо. Одного беглого взгляда на его перстень хватило, чтобы безопасник тут же кивнул, поднялся и зашагал куда-то — видимо, к телефону.
Я же направился на улицу. Не бегом, но все же достаточно быстро, чтобы выйти из арки на проспект за какие-то пару минут. И примерно через столько же вернуться с охраной. Всего четыре человека — не самое грозное воинство, но все-таки лучше держать их поближе.
Особенно если снова заработает здоровенная “глушилка”, и откуда-нибудь начнут выскакивать пролетарии с винтовками.
Когда мы добрались до “Авроры”, народ уже валил из дверей толпой. Относительно упорядоченной — но я почти физически ощущал повисшую в воздухе мощь боевой и защитной магии. Уж не знаю, когда местной знати в последний раз приходилось упражняться в чем-то подобном, но сейчас базовые плетения вспоминали даже нежные девы в вечерних платьях.
Неплохо. Куда хуже то, что во всей этой суете и я, и уж тем более городовые наверняка упустим террористку… или террористов. Кем бы ни была на самом деле та чертовка, вряд ли она пришла сюда в одиночку.
— Пропустите… — Я кое-как боком пробирался сквозь толпу ко входу, стараясь смотреть в оба. — Извините, сударь… Ваше благородие…
Охранники не отставали, и вместе мы кое-как могли двигаться “против течения”. Когда я, наконец, ввалился в фойе, внутри уже почти никого не осталось. Только несколько человек еще о чем-то спорили с городовыми, кто-то метался по опустевшему концертному залу — но остальные, похоже, уже успели выйти наружу.
— Мы уже заканчиваем, ваше сиятельство. — Усатый безопасник появился передо мной буквально из ниоткуда. — Его светлость будет через пять минут.
— Хорошо, — кивнул я. — Оставайтесь здесь. А мы осмотрим зал.
Хотя осматривать там было, в общем, уже нечего. Рояль стих, столы с закусками сиротливо стояли без дела, и только городовые степенно сгоняли к выходу самую неторопливую публику. Штатских в зале почти не осталось — только несколько мужчин, по-видимому, решивших, что кому-то еще может понадобиться их помощь.
— За мной, — скомандовал я охранникам. — Просто пройдемся здесь… на всякий случай.
Нет, ничего. Пусто. Ни “глушилки”, ни террористов. Только по бельэтажу — чуть ли не прямо над роялем — медленно удалялась куда-то хрупкая фигурка в платье.
Она.
— Задержите ту женщину! — рявкнул я, на ходу вытягивая руку. — И скажите городовым, чтобы перекрыли выход со второго эта…
Договорить я не успел. Что-то оглушительно громыхнуло, и из самого центра столов с закусками мне навстречу хлынул огонь.
* * *
— Нервничаешь? — негромко поинтересовался дед. — Неудивительно… Не каждый день тебя пытаются взорвать.
Да, я еще как нервничал. Но вовсе не потому, что у меня в ушах до сих пор звенели крики раненых… точнее — не только поэтому.
Я мог успеть!
— Или ты сейчас винишь себя в том, что случилось? — Дед чуть подвинулся вперед на стуле. — Думаешь, кто-то на твоем месте справился бы лучше?
— Может быть, — буркнул я. — Поймал бы эту чернявую стерву и свернул шею, а не тратил время на беготню.
— Нет, Саша. Ты все сделал правильно. И если думаешь, что наследник рода всякий раз должен лично носиться за кем-то с “парабеллумом” в руках — подумай еще. — Дед вздохнул и откинулся на спинку стула. — То, что хорошо смотрится в твоих любимых фильмах, в реальной жизни редко срабатывает.
Мы сидели в кофейне на Невском — буквально за углом от взорванной “Авроры” уже где-то минут сорок. Но хваленый местный чай с мятой — вопреки заверениям официанта — хоть и согревал тело, нервы успокаивать пока не спешил.
Злость распирала меня — и настойчиво требовала выхода.
— Редко? Хватило бы и одного раза! — Я стукнул по столу кулаком. — Погибли люди!
— Пятеро городовых, — кивнул дед. — И одна женщина. У остальных были Щиты.
Были. Сам я не успел ни черта, но дедова магия прикрыла и меня, и даже охранников. Впитала почти всю мощь взрыва, треснула — но задачу все-таки выполнила. Я отделался небольшим полетом, звоном в голове и парой синяков на ребрах: не самая большая плата за собственную неосторожность.
Другим повезло меньше.
— Шесть человек. — Дед наклонился над столом. — А могло быть в десять раз больше — если бы не ты. Не всегда получается выиграть чисто, Саша… А иногда не получается выиграть вообще.
Может, и так. Может, я действительно больше жалел не городового с оторванными по колено ногами, а самого себя. Джеймс Бонд уж точно справился бы… и справился один: поймал бы загадочную и опасную террористку, играючи обезвредил взрывчатку и уехал в закат на блестящем “Астон Мартине”.
— Как она… как они вообще туда попали? — прорычал я, стискивая ни в чем не повинную кружку. — Как пронесли бомбу? Куда смотрит Багратион со своим отделением?!
— Ну… могу только посоветовать направить злость в полезное русло. — Дед улыбнулся одними уголками губ. — Потому как обвинять во всем одного лишь Петра Александровича — по сути, бессмысленно.
— Да? — огрызнулся я. — Не припомню, чтобы за безопасность Империи отвечал кто-то еще.
— За безопасность Империи отвечаем мы все. — Дед сделал многозначительную паузу. — Так или иначе. Глупо надеяться, что две сотни Одаренных могут решить все проблемы целого государства.
— Две… сотни? — переспросил я.
— Может быть, три. Или три с половиной. — Дед пожал плечами. — Особый полк жандармов, солдаты и унтер-офицеры — еще около двух тысяч человек, разбросанных по всем губерниям. Внештатные филёры и осведомители, которым иногда еще и приходится платить из своего кармана. — Дед невесело усмехнулся. — Поверь, я неплохо знаю, какой была Собственная Канцелярия ее величества полвека назад — и не думаю, что с тех пор там многое поменялось.
— Все так плохо?
— Не сказал бы, — отозвался дед. — И Багратион лучше своего предшественника хотя бы тем, что действительно пытается держать в руках титулованных болванов, а не просто набивает карманы и укрепляет собственное положение. В отделении достаточно сильных Одаренных, чтобы справиться и с родовыми склоками, и с кучкой народовольцев, и даже с иностранной разведкой в столице и в губерниях… Но к тому, что происходит сейчас, Багратион оказался попросту не готов. — Дед покачал головой. — В сущности, как и мы все.
— К террористам-народовольцам? — уточнил я.
— К заговору против короны такого масштаба. — Дед облокотился на стол. — Даже я не припомню ничего подобного… Но в одном ты прав — сегодня Имперская безопасность в глазах общества и государыни дискредитировала себя полностью. Я почти уверен, что к взрыву в “Авроре” не причастны никакие народовольцы… Но вряд ли это хоть кого-то волнует. Вся столица будет требовать наказать виновных.
— И что это значит? — Я отодвинул опустевшую чашку. — Багратиону придется подать в отставку?
— В первую очередь это значит, что теперь мы можем — и должны взять дело в свои руки.
— Мы?..
— Рода. — Дед сдвинул косматые брови. — Князья, старая аристократия… Как ты догадываешься, я тоже не сидел на печи в Елизаветино.
В кофейне вдруг стало холодно — будто кто-то открыл дверь на улицу… А заодно и все окна.
— Конечно, кто-то предпочел уехать из столицы. Во Париж, в Прагу, в Баден-Баден — пока все не уляжется. — На лице деда мелькнуло плохо скрываемое презрение. — Но остальные с нами: Бельские, Волконские, Гагарины… Оболенские — многих ты уже знаешь лично.
— И что вы… что мы собираемся делать? — медленно проговорил я.
— То же самое, что уже делали не раз. — Дед сжал кулак. — Показать, кто тут хозяин. Вымести измену и бунт поганой метлой. И выжечь — так, чтобы сто лет помнили.
— Увольнения за связь с радикалами? Аресты? — Я чуть втянул голову в плечи. — Казни без суда?..
— Возможно, — сухо ответил дед.
— Это дорого обойдется. Тот, кто посеет ветер…
— Пожнет бурю? — Дед усмехнулся. — Сыпать цитатами поздно, Саша — буря уже началась. И чем скорее все это поймут — тем лучше. Мне случалось пачкать руки в крови, и я не побоюсь сделать это снова, если придется… Но наши враги не пролетарии — а те, кто за ними стоит. Кто-то из знати, армейские чины… как и всегда.
— Ты развяжешь гражданскую войну!
— Не я, Саша! — Дед явно понемногу терял терпение. — Но я ее закончу — если уж этого не могут сделать ни твой Багратион, ни Госсовет, который прячет голову в песок, как страус.
Я на всякий случай огляделся по сторонам — но нас никто не подслушивал. Вокруг вообще не было ни души: видимо, взрыв в “Авроре” распугал всех посетителей. Но сами слова деда были страшнее любой бомбы или “глушилки”.
— Зачем? Неужели нет другого способа?.. — Я сжал зубы. — Государыня никогда не даст тебе право…
— Как-нибудь обойдусь, — проворчал дед. — Потому что на самом деле есть только одно право — право сильного. И им стоит воспользоваться, пока сила еще на нашей стороне.
В последнем я, пожалуй, уже сомневался — особенно после того, как своими глазами видел, как столичная знать дважды получила пощечину от кучки фанатиков с “глушилкой”… Точнее — второй раз даже без нее. И если они уже успели наделать достаточно этих штуковин, если…
— Не думай, что твой старик собрался утопить в крови целую страну. — ухмыльнулся дед. — Я еще не настолько выжил из ума. Мы закончим за несколько дней… может быть, за неделю — и только в столице. А через месяц все стихнет.
— И тебя назовут палачом?
— Бред. — Дед махнул рукой. — На самом деле никого не волнует чужое горе. А горожане — вот увидишь — примутся носить на руках любого, кто наведет порядок. Будь то ты Багратион, я, ты или сам генерал Куракин.
Я промолчал. Но не потому, что согласился со всем, что говорит дед — просто не смог возразить. Сама мысль противопоставить силе еще большую силу, а террору — свой террор, казалась жутковатой и пугающей…
И все же что-то в ней было. Во всяком случае, она уж точно лишь подливала масла в огонь, который и так тлел где-то внутри. И тлел уже давно.
Разве я не этого хотел? Перестать озираться и тискать под пиджаком пистолет всякий раз, когда выхожу за стены родного дома или училища. Схватиться с врагами Империи не в темных коридорах доходного дома или на загаженном птицами чердаке — а вломиться прямо к ним в гнездо. И не в одиночку — а с целой маленькой армией Одаренных и рядовых бойцов.
В конце концов, отыскать тех, кто убил Костю. И уничтожить — без оглядки на Багратиона или саму государыню императрицу.
— Можешь не раздумывать. — Дед откинулся на спинку стула. — Потому что никакого выбора у нас с тобой уже нет. Если проиграем — нас просто-напросто уничтожат.
— А если победим?
— Победителей не судят. — Дед улыбнулся и пожал плечами. — В мое время за подобное давали высшие награды. Думаешь, теперь будет иначе?
Я думал… много чего. Но для споров с дедом этого явно было недостаточно — особенно пока он еще имел право приказывать.
— Думаю, у тебя уже есть план, — вздохнул я.
— Еще какой. — Дед подался вперед и хищно оскалился. — И для начала я хочу поквитаться с теми, с кем у нас с тобой, Саша, личные счеты.
— Ага, вот здесь. — Я указал рукой на обочину. — Благодарю, Николай.
Водитель остановил машину напротив ворот усадьбы. Не самой большой и роскошной в Куоккале — но все же богатой… Когда-то — богатой. Светло-голубая краска на стенах облупилась, обнажая бледные доски. Резные рамы на окнах разошлись по стыкам и кое-где уже начали обваливаться целыми кусками. Все левое крыло в два этажа дома просело — фундамент снизу растрескался. Не рухнуло — но так и осталось стоять кособоко и уродливо.
Дом требовал ремонта, и требовал уже давно. Да и весь участок за позеленевшим от времени забором явно нуждался в твердой хозяйской руке.
Но хозяином его светлость, похоже, был никудышным — раз уж позволил своей вотчине превратиться в бесформенные заросли. То ли у него совсем не осталось средств хоть как-то поддерживать усадьбу в надлежащем виде, то ли ему и вовсе не было дела до собственного дома… Неудивительно, что эту развалину так и не отобрали за долги — побрезговали. Или просто пожалели несчастного, просадившего остатки родового богатства в карточных салонах и ресторанах.
Но автомобили у дома выглядели если не роскошными, то солидными — уж точно. Дешевых среди них не было вовсе, и даже старенькие АМО, “Волги” двадцать первой модели и могучий гигант “Родина”, больше похожий на армейский броневик, чем на легковую машину, смотрелись блестящими и ухоженными.
Публика в усадьбе собралась не из простых. Конечно, не высший свет общества, даже не то, что дед порой с усмешкой называл “вторым сортом” — но все же. Средней руки дельцы и промышленники, нетитулованная знать, отставные армейские и статские чины и молодые гвардейские офицеры после обеда в субботу слетались в Куоккалу, как мухи… как мотыльки на свет.
Едва ли кто-то из них отверг бы приглашение светлейшего князя, потомка древней фамилии, ведущий свой род чуть ли не от самого легендарного Рюрика. В покосившейся усадьбе можно было не только скоротать вечер за игрой в преферанс или в модный нынче пришедший из Америки техасский покер, но и вдоволь посплетничать, обсудить положение дел в стране или узнать что-нибудь, о чем не принято писать в газетах. А то и обзавестись парой полезных знакомств, которые однажды непременно помогут в торговле или продвинуться по службе. Наверняка кто-то приходил сюда в надежде сорвать банк в пару сотен рублей — но большинству, конечно же, просто льстило внимание особы из высшего света столичной знати.
И ради этого, пожалуй, стоило потерпеть и дрянной кофе, и порой сомнительных соседей за столом, и дым от дешевых сигар.
Промотав до копейки все семейное достояние и превратив в пшик даже сам родовой Дар, его светлость все-таки сохранил последнее богатство: княжеский титул, за который отчаянно цеплялся в попытках хоть как-то удержаться на плаву. Уж не знаю, пополняли ли такие вот карточные вечера его прохудившийся карман — но хотя бы кое-как латали самолюбие.
Выбираясь из “Чайки” на утоптанный снег, я никак не мог отделаться от какого-то странного гадливого ощущения. Словно само пребывание здесь, у жалкой полуразвалившейся усадьбы то ли пачкало меня, то ли заставляло задумываться о неприятном.
К примеру — о том, на что была бы похожа моя жизнь, окажись мои отец и дед такими же бездарными вырожденцами, как предшественники нынешнего князя Долгорукова.
Но я пришел сюда не для того, чтобы размышлять о тяготах бытия.
Захлопнув дверцу, я на всякий случай покосился вправо, проверяя, все ли на месте. Еще одна “Чайка” — только черная, “Волга” Андрея Георгиевича, здоровенный бронированный АМО деда, какой-то “американец”, “мерседес” и еще пара машин с охраной. Мой отряд… А с учетом совместной силы собравшихся здесь Одаренных — пожалуй, даже маленькая армия. Не то, чтобы мы ожидали подвоха или особого сопротивления, но если вдруг в усадьбе каким-то чудом окажется полноразмерная мощная “глушилка” — десяток стволов точно не окажутся лишними.
Но все же лучше справиться без них.
Я шел первым. Сначала к воротам усадьбы и потом дальше — к ступенькам. Не торопясь и не скрываясь. Настолько вальяжно и ровно, что местная охрана, похоже сначала приняла меня за одного из завсегдатаев-картежников.
И только когда я дошел уже чуть ли не до самого дома, дорогу мне перегородил усатый мужик в солдатской шинели со споротыми погонами.
— Доброго дня, ваше благородие, — поклонился он. — Как изволите…
— Пошел вон. — Я даже не замедлил шаг. — Покалечу.
— Ваше благородие, не велено…
Предупреждать второй раз я не стал — поднял руку, и охранника отшвырнуло метров на семь и впечатало спиной в стену усадьбы с такой силой, что во все стороны полетела пыль, щепки и ошметки высохшей краски. Его коллега схватился за кобуру на поясе, но не успел даже расстегнуть. Я хлестнул магией наотмашь: жестко, до тут же задымившейся холоде кровавой борозды наискосок через бушлат и бороду. Закрыв раненое лицо руками, бедняга повалился в снег.
Как и предупреждал, я изувечил обоих — зато жизнь, пожалуй, спас. Вздумай хоть один направить оружие в мою сторону, шагавший следом Андрей Георгиевич просто сжег бы их заживо.
Третьего, выбежавшего навстречу, я колотил обратно в прихожую Булавой. И для пущей убедительности тут же разнес дверь в щепки — даже до того, как шагнул на нижнюю ступеньку.
Еще вчера все эти магические выкрутасы — особенно защитные плетения в три слоя — стоили бы мне немалых усилий, но сейчас я вообще не почувствовал усталости — скорее наоборот, только разогрелся. Словно разом подпрыгнул на два или три класса. Резерв не то, что моментально восполнился, а будто и вовсе не просел даже на мгновение — столько внутри бурлило энергии.
Правда, похоже, чужой.
Странный прилив сил я почувствовал еще по дороге, в машине. Дед явно начал “накачивать” и заворачивать меня в магическую броню заранее, и к Куоккале уже почти завершил дело. То ли поделился своей собственной силой Дара, то ли каким-то образом втрое раскочегарил мою. А может, и вовсе замкнул на меня всю мощь родового Источника — в таких хитросплетениях высшей магии я пока еще не разбирался.
Не хватало ни знаний, ни опыта — зато силы теперь было в избытке.
Поднимаясь по ступенькам в усадьбу, я ощущал, как старый камень с жалобным хрустом трескается под ногами. Полноценные усиленные Латы увеличивали мой вес, но все же не настолько, чтобы переставал выдерживать пол. Скорее дело было в избытке мощи, которая рвалась в бой и сама по себе понемногу крушила все вокруг.
Охранник, прижимая к груди сломанную руку, отполз куда-то в сторону, а я зашагал по лестнице на второй этаж — туда, где собрались картежники. Когда я входил в усадьбу, откуда-то сверху еще доносился встревоженный галдеж — но теперь все стихло.
Ждали.
Где-то впереди мелькнул белый передник. Девчонка лет пятнадцати — то ли кухарка, то ли горничная, с оханьем скользнула куда-то в коридор справа и исчезла.
— Выведите ее, — негромко приказал я, чуть повернув голову назад, — чтобы под руку не попалась.
Где-то на середине лестницы ступеньки предастельски хрустнули, но все-таки выдержали. Только ветхие перила по бокам трескались, как спички. Дверь в карточный зал была прямо напротив — к ней я и направился.
Негоже заставлять его светлость ждать.
Сложив ладонь горстью, я чуть вытянул руку вперед и тут же вернул обратно, будто зачерпывая. Тонкие операции — не придуманные кем-то заклятия вроде Булавы, Серпа или Горыныча, а работа с чистой энергией Дара — пока удавались на троечку, но в целом вышло неплохо. Доски жалобно застонали, выгнулись мне навстечу — и лопнули, срываясь с петель. Разлетелись на части, в щепки. Часть обломков упали на пол, а остальные просто сгорели в труху за считанные мгновения.
Дедова защита исправно страховала меня даже от таких мелочей.
— Что… Это немыслимо, сударь! Потрудитесь объясниться, или…
Офицер в мундире Преображенского полка заступил было мне дорогу, но я тут же смел его в сторону. Осторожно, даже уважительно — но так, чтобы остальным гостям Долгорукова даже в голову не пришло вмешаться. Около пятнадцати человек картежников повскакивали из-за стола, загремели падающими стульями и креслами, и рассыпались по сторонам, прижимаясь к стенам. Только сам хозяин почему-то так и остался сидеть.
Мне уже приходилось видеть его светлость на фотографиях — но вживую мы встретились впервые. Долгоруков оказался довольно рослым. Чем-то он напоминал Джеймса Бонда — то ли прической, то ли породистым красивым лицом… а может, каким-то особенным лоском, присущим высшему сословию.
Даже его не самым выдающимся представителям.
Но только на первый взгляд. Стоило присмотреться чуть внимательнее — и его светлость тут же оказался весьма неприятным типом с мутными глазкам. Плечистым — но каким-то обрюзгшим, слишком рыхлым, и бледным. Уже начавшим стареть, хоть ему и едва ли исполнилось многим больше сорока лет. И расплывчатым: изрядное брюшко не скрадывал даже рост — и уже не мог скрыть крой пиджака.
— Что такое?.. — пробормотал он. — Как вы…
Булава врезалась Долгорукову в грудь. Расколола Щит — если князь вообще успел прикрыться — и опрокинула его светлость на пол. Я взмахнул вырвавшимся из ладони гигантским Кладенцом, и две половинки стола развалились в стороны, разбрасывая карты, пепельницы и чашки с недопитым кофе. Кто-то за спиной пытался возмущаться, но его заткнули так быстро, что мне даже не пришлось оборачиваться.
Отлично — не помешают приступить к “основному блюду”.
— Вы знаете, почему я здесь? — Я склонился над поверженным врагом. — Или вашей светлости напомнить?
— Нет! Я не знаю! — Долгоруков извивался, пытаясь держаться подальше от нацеленного в горло огненного лезвия. — Вы не имеете права!
— Не знаете? Очень жаль.
Я до последнего не был уверен, смогу ли проделать такой трюк — но вышло даже легче, чем казалось. Вцепившись в шелковый ворот рубашки, я одной рукой поднял почти сто килограмм Долгоруковского жира и мяса и, развернувшись, вышвырнул из зала наружу, к лестнице. И зашагал следом — грозно, но неторопливо, чтобы у его светлости было хоть немного времени подумать.
— Вы убили моего брата.
— Я не знаю, о чем…
— Помолчите, ваша светлость. — Я с силой опустил Долгорукову на шею ботинок. — Я не спрашиваю, а говорю о том, что более не нуждается в доказательствах. И обвиняю вас в преступлении против державы и моего рода.
Ответом мне был сдавленный хрип — впрочем, я и не собирался оставлять Долгорукову возможности болтать, юлить и оправдываться.
— Но лишь из уважения к законам Империи и вашим гостям, даю вам выбор, — продолжил я. — Ответить на все вопросы, которые мы пожелаем задать, а потом по доброй воле явиться с повинной и молить государыню императрицу о справедливом суде за все злодеяния, которые вы совершили. — Я убрал ногу. — Но если ваша светлость продолжит упорствовать — я прямо сейчас воспользуюсь своим правом отомстить за убитого брата. Если, конечно, здесь не найдется того, кто решит мне помешать.
Желающих закономерно не наблюдалось.
— Я… я согласен! — захныкал Долгоруков, закрывая ладонями лицо. — Я расскажу, расскажу все, что пожелаете!
— Вот и славно. — Я шагнул на лестницу и, не оборачиваясь, добавил: — Милостивые судари, советую вам поскорее покинуть дом. Скоро здесь станет не по-зимнему жарко.
Я спустился на улицу первым — и только потом из усадьбы к машинам в спешке повалили гости. Я внимательно вглядывался, стараясь запомнить каждое лицо. Большинство наверняка оказались здесь случайно, просто желая провести вечер за картами… Но некоторые вполне могли оказаться теми, кого следовало навестить еще раз — так, как я только что навестил Долгорукова.
Гости обходили меня стороной, пряча лица за воротами пальто и плащей — или просто прикрывая руками. И только один господин с плешивой макушкой осмелился подойти.
— Должен сказать, ваше сиятельство, — гневно начал он, — то, что вы себе позволяете — неслыханно! Ее величество непременно об этом узнает!
— Разумеется. — Я пожал плечами. — Чего ради я должен скрывать то, что совершаю по законному праву.
— Законному праву?! — взвился плешивый. — Как вы смеете даже произносить подобное? Вы, мальчишка и…
— Будьте осторожнее со словами, ваше благородие, — усмехнулся я. — Но если пожелаете требовать сатисфакции — я не посмею отказать. В любое удобное для вас время, на любом оружии.
— Я… нет. Нет, конечно же. — Плешивый тут же отступил, будто разом сдувшись примерно вдвое. — Но послушайте! Я влиятельный человек — и не потерплю…
— Нет, это вы послушайте, любезный. — Я чуть подался вперед и взял плешивого за пуговицу пальто. — Не имеет совершенно никакого значения, кто вы такой. Важно другое: кто ваши друзья… И впредь я бы настойчиво посоветовал выбирать их осторожнее.
Ответом мне было лишь испуганно-злобное сопение. Плешивый отпрянул, вырвался, едва не оставив пуговицу в моих пальцах — и зашагал в сторону ворот, к машине. А я развернулся к усадьбе, из дверей которой как раз выходила перепуганная прислуга и вытаскивали обмякшего и растрепанного Долгорукова. Встретив мой взгляд, Андрей Георгиевич нахмурился и едва заметно покачал головой.
Значит — нет. Ни бумаг, ни оружия, ни “глушилок” — ничего. Я всерьез и не надеялся, что Долгоруков станет хранить подобное у себя дома, но пара подобных находок не только помогли бы распутать клубок дальше, но и кое-как прикрыли бы нас с дедом от монаршьего гнева.
Что ж значит — не повезло. И на сегодня моя работа закончена.
Впрочем — нет, осталось еще кое-что.
Развернувшись к усадьбе, я вытянул вперед руки и призвал Дар. Колдовское пламя вспыхнуло и свилось в тугой шнур между ладонями. Я осторожно раздвинул их еще шире в стороны, и дуга удлинилась сначала вдвое, а потом начала стремительно расти дальше, весе больше выгибаясь, и скручиваясь петлей где-то над крышей.
Пожалуй, хватит.
Изо всей силы расставив руки в стороны, я взмахнул гигантским арканом, набрасывая его на на всю усадьбу разом. И, не дожидаясь, пока огонь свалится вниз, резко свел ладони. Петля затянулась почти без усилия, одним движением разрубая и комкая старое дерево и превращая родовой достояние Долгоруковых в груду полыхающих обломков.
Вот теперь — все.
Я выдохнул, развернулся и зашагал обратно к машинам — туда, где меня уже дожидалась облаченная в черный двубортный тулуп коренастая фигура с тростью и трубкой в зубах.
В первый раз за долгое время дед выглядел по-настоящему довольным.
В мастерской было неспокойно. Нет, никто не ругался, не спорил — большинство местных явно погрузились в работу по уши… но скорее для того, чтобы ненароком не выплеснуть чего-нибудь лишнего, настырно рвущегося изнутри. Я почти физически ощущал повисшее в воздухе напряжение. Тяжелое, тягучее и недоброе. То ли мои чахлые способности менталиста понемногу развивались по мере того, как я сам становился сильнее…
То ли здесь действительно случилось что-то из ряда вон выходящее — и случилось совсем недавно. Такое, что почувствовал даже бездарь.
— Александр Петрович, ваше сиятельство. — Настасья вылезла из-за машины и направилась ко мне, на ходу снимая перчатки. — Уж простите — не прибрано тут у нас… Не ждали сегодня.
— Ничего, Настасья Архиповна, — отозвался я. — Мне бы чайку только — и дальше двину. Я проездом.
Наедине мы, конечно же, общались совсем иначе. Но когда нас мог услышать хоть кто-то, хоть краем уха — непременно переходили на полный этикет, положенный в таких случаях. Наверняка слухов о прекрасной хозяйке мастерской и молодом князе и так уже ходило предостаточно — и не стоило множить их еще, подливая масла в огонь.
Так что мы с Настасьей степенно поздоровались — за руку, как мужчины — и направились к подсобке. И только когда за нами захлопнулась дверь, Настасья, наконец, дала волю чувствам.
— Ой, благородие, хорошо, что приехал, — вздохнула она, устало плюхаясь на стул. — Совсем сил никаких нет уже.
— Ну давай, рассказывай. — Я устроился за столом напротив и сам воткнул чайник в розетку. — Чего тут у тебя стряслось?
— Да ничего. Так, ерунда всякая. — Настасья тряхнула головой, будто отгоняя тяжелые мысли. — Притомилась просто. Сам знаешь, дел невпроворот — машина за машиной идет.
Я уже успел заметить. Сейчас в работу взяли сразу два проекта, причем я мог только догадываться, откуда взялся второй. Здоровенный лимузин с мотором от “американца” заказал кто-то из дальней родни Андрея Георгиевича, а вот красную малышки с явно спортивным характером в прошлый раз тут не было. Чуть дальше у стены разместились еще три машины — “Родина” и две двадцать первых “Волги”. Но их Настасья, наверное, или выкупила под переделку, или просто взяла в ремонт.
Ей что — не хватает денег? Или непременно нужно чем-то занять неожиданно раздувшийся штат? Раньше она никогда не злоупотребляла моим доверием и нанимала даже меньше людей, чем я позволял — но теперь что-то явно изменилось.
— Нет уж, давай-ка говори, — улыбнулся я. — Будто сам не вижу, что у тебя тут… тесновато стало. Что стряслось.
— Да много чего, благородие. — Настасья опустила голову. — И не у меня, а вообще. На фабриках, на Путиловском…
Я молча кивнул. Дед не бросал слов на ветер. И вместе со своей высокородной братией взялся за народовольцев — и взялся крепко. Массовые увольнения, беспорядки, аресты… поговаривали даже о стрельбе за толстыми кирпичными стенами, хотя в газеты подобное, конечно же, не попало.
На казенных заводах дела шли не лучше: видимо, Багратион решил, что ему не остается ничего, кроме как присоединиться к к репрессиям, которые устроили аристократы. За последнюю неделю рабочие окраины буквально наводнили городовые — а у Путиловского я даже пару раз видел мундиры особого полка жандармов.
— Сам, небось, знаешь, что творится. — Настасья покачала головой. — Да только тише не становится. Пришел тут ко мне один, Матвей-сварщик. Вроде и разумно говорит, вежливо, по имени-отчеству — а глаза колючие.
— И что говорит?
— Что, дескать, мы тут работаем, спины рвем — а ты, благородие, только денежки в карман складываешь. — Настасья поморщилась. — И что не дело это, неправильно. А была бы народная воля…
— Так. Матвея — уволить, — сказал я. — Кто будет заступаться — уволить. За разговоры — уволить. Если у кого родня, брат, сват из этих… туда же.
— Родня? — Настасья подалась вперед и заглянула мне в глаза. — Ты хоть сам понимаешь, чего говоришь, благородие? Сейчас каждый вечер на улицах городовые народ хватают. Поди разбери, кого за дело, а кого так, за компанию… У половины мастерской хоть кого-то да взяли!
Показать, кто тут хозяин. Вымести измену и бунт поганой метлой. И выжечь — так, чтобы сто лет помнили.
Так, кажется, говорил дед?
— Значит, половину и уволишь, если надо. — Я сжал кулак. — Других найдем.
— Да где ж я тебе?..
— А это, Настасья Архиповна, уже твое дело, — отрезал я. — Ты тут хозяйка, а не приказчица, сама думай. Надо — говори, с Путиловского рукастых мужиков переманим, хоть втридорога. Надо — тут зарплаты поднимем — сами пойдут. Но чтобы заразы этой тут не было.
— Вот, значит, как, благородие? — Настасья сложила руки на груди. — Всех казнить будешь? А у них дома старики, дети… О них кто подумает?
— О детях пусть сами думают! — Я понемногу терял терпение. — Желательно перед тем, как болтать, чего не надо.
— Да будет тебе, благородие… — Настасья втянула голову в плечи. — Нельзя же так сразу!
— Нет, Насть, только так и можно! — Я громыхнул кулаком по столу. — И даже думать не смей их выгораживать. Агитаторов, говорунов — всех!
— И что — за одно слово — в кутузку?! — огрызнулась Настасья. — Так, получается?
— Все начинается с одного слова, понимаешь? — Я попытался взять себя в руки, хоть внутри все и кипело. — А потом кто-то приносит бомбу — в театр, в кино, на концерт… И гибнут люди. Я сам видел, как городовому ноги по колено оторвало… Молодой парень совсем, твой ровесник. Может, у него тоже дети есть. — Я подался вперед. — Как думаешь, Насть — есть у него дети?
— Да не знаю я, благородие! — Настасья вжалась в спинку стулу. — И что делать — тоже не знаю… Но и сидеть просто так не могу! Люди же мучаются, кому-то уже есть нечего — а увольняют каждый день, десятками зараз.
За одно слово, за взгляд, за листовку, отпечатанную на паршивой газетной бумаге… А иногда и просто так — за компанию.
— С этим ты сейчас ничего не сделаешь, Насть. — Я на мгновение задумался. — Но помочь все-таки можно. Дед говорил, что сейчас вокруг Путиловского уже закрываются фабрики. Наверняка будут продавать — вместе со станками, с инструментом, с уже готовыми коммуникациями — и дешево… А мы их купим!
— Что?..
— Говорю — покупай. — Я легонько хлопнул ладонью по столу. — Я пришлю поверенного. Хватай рабочие площади, нанимай людей. Бери заказы на стороне — на сварку, на токарку. Если надо — работай в убыток… Нам не впервой, — улыбнулся я. — Сделай на все точки общую кассу взаимопомощи, я тоже вложусь. Лишним не будет.
— У меня голова кругом, благородие. — Настасья потерла виски кончиками пальцев. — Чего ты задумал?
— Что надо. Через месяц-полтора все утихнет, снова пойдет работа — а фабрики уже наши. Так что не бойся. — Я поднялся из-за стола. — Справимся… и людей не подведем. Только никаких политических, ладно?
— Ладно, благородие, — вздохнула Настасья. — Попробую.
— Не пробуй, а делай. — Я строго погрозил пальцем. — Отвечать будешь лично — я проверю.
На чай уже не оставалось ни времени, ни, признаться, желания. Мне еще предстояло вернуться в Елизаветино и выдержать схватку с дедом. Но перед этим — заглянуть в контору к поверенному, отдать распоряжения…
Справимся.
Но стоило мне выйти на улицу, и приятный настрой тут же скатился куда-то… в общем, скатился.
Прямо на дороге в нескольких шагах от моей “Чайки” собрались человек тридцать-сорок рабочих. Не только молодняка — в толпе попадались и взрослые мужики, и даже седовласые дядьки лет под шестьдесят. Уж не знаю, зачем они сюда пожаловали, но уж точно не с добрыми намерениями… Правда, пока только кричали что-то. Охранники у “Волги”, похоже, толком не знали, что делать. Один уже успел достать “наган”, но пока еще прятал его за спину.
— Чего надо? — Я шагнул вперед, прямо к толпе. — Зачем пришли?
— Никак, сам князь пожаловал!
Здоровенный бородатый мужик в вязаной шапке уперся руками в бока. Среди всей собравшейся рабочей братии он явно был заводилой: не самый рослый, но плечистый, крепкий и громогласный. Я стоял далеко, чуть ли не у самой машины — но даже отсюда чувствовал, как от него попахивает спиртным. То ли дешевой водкой, то ли чем-то еще покрепче.
— А зачем пришли — не твоего ума дело. — Мужик сплюнул на землю. — Работы нет — так хоть погуляем напоследок, от души!
— Третий день буянят, ваше сиятельство, — шепнул охранник у меня за спиной. — Уж городовые как могут гоняют — да все без толку… Разбегаются, сволочи. Говорят, вчера на углу дом подожгли.
— А все из-за вас, гниды дворянской! — Мужик нацелился пальцем мне в грудь. — И так душили, гады, а теперь совсем жизни не стало!
Интересно, что бы на моем месте сделал дед?
— Ступайте домой! — Я возвысил голос. — Нечего вам тут…
— А то что — застрелишь? — Мужик усмехнулся и распахнул куртку на широкой груди. — Давай, дворянчик — всех не перебьешь.
Нет, это уж слишком!
— Кому сказано — пошли прочь! — Я шевельнул пальцами, разом сплетая Ход и Латы. — А то морды подпалю!
— А кишка не тонка? — Мужик злобно сверкнул глазами. — Дави его, братцы! Он один — а нас сила.
Охранников, видимо, и вовсе за людей не считали… Впрочем, я управился и сам — не дожидаясь пока из толпы мне в голову полетит бутылка, кирпич или пуля из обреза. Стоило рабочим сделать шаг вперед, я собрал Дар и ударил. Не Булавой или Серпом, который наверняка бы оставил несколько трупов, а Горячим Кругом.
Не самым убойным заклинанием — зато громким и эффектным.
Стоило мне легонько топнуть, как все вокруг вздрогнуло. Я не очень аккуратно собрал заклятье — не хватило времени — так что подпрыгнули даже обе машины, а один охранник не удержался на ногах. Но рабочим досталось куда больше: в их сторону пробежала ударная волна. От ее мощи замерзший асфальт сминался, как бумага, лопался — и из расселин тут же вырывалось пламя. Горячий Круг прошелся по всем — а тех, кто стоял впереди, не только отбросил, но и протащил пару шагов.
Подземный огонь подпалил кое-кому одежду — зато боевой настрой погасил полностью. Пролетарии с воплями разбегались в разные стороны, и через несколько мгновений на дороге не осталось никого. И только тогда я увидел припаркованную у обочины на той стороне черную “Волгу” — и высокую фигуру в черном пальто рядом.
Багратион явно наблюдал за представлением с самого начала — но каким-то непостижимым образом оставался незамеченным и для разгулявшейся толпы, и для охранников, и даже для меня. На мгновение мне даже показалось, что его до сих пор никто не видит… Или, скорее, просто не в силах заметить.
— Сейчас вернусь. Ждите.
Я кивнул охране и зашагал через дорогу по искореженному и еще горячему асфальту. Багратион терпеливо дожидался: не пошел навстречу, не протянул руку — даже не склонил голову, приветствуя. Просто стоял, привалившись спиной к машине. И заговорил, только когда я приблизился вплотную.
— Ну здравствуй, Саша… Гордишься тем, что сделал? Разогнал презренную чернь. Может, даже покалечил кого-нибудь.
— Ваша светлость прекрасно все видели, — огрызнулся я. — Мне пришлось защитить себя и своих людей.
— Боевым заклятием шестого магического класса? — Багратион криво ухмыльнулся. — Хватило бы и выстрела в воздух.
— Может и так. — Я пожал плечами. — И что? Арестуете меня?
— Нет, конечно. — Багратион сложил руки на груди. — Чтобы посадить человека под замок или лупить магией, нужны законные основание… Мне — нужны.
Камень в мой огород. И еще какой.
— Я видел людей вашей светлости неподалеку… кажется, вчера, — отозвался я. — И не могу сказать, чтобы их методы так уж сильно отличались от моих.
— Жандармы выполняют приказ, а не занимаются самоуправством, Саша. И пока что в столице закон представляю я. — Багратион нахмурился. — Я — а не ты, твой дедушка, Гагарины, Оболенские или Юсуповы.
— Значит, закону пока что нужна помощь. Моя, дедушки, Гагариных, Оболенских и Юсуповых. — Я посмотрел Багратиону прямо в глаза. — Ваша светлость не хуже меня знает, что мы не посмеем желать зла ее величеству или государству. Но наши враги…
— Ваши враги, Саша. Ваши — а не государства. — Багратион вздохнул и покачал головой. — Как думаешь, сколько из тех, кого сейчас вытаскивают из домов и усадеб, на самом деле — заговорщики? И сколько старых счетов сведут князья, прикрываясь благом для державы?
Об этом я… нет, конечно же, думал — но ни разу не говорил вслух. Дед наверняка нашел бы полсотни убойных и разумных аргументов, а остальные — вроде Андрея Георгиевича — и вовсе отмахнулись бы. Или посчитали, что я лезу не в свое дело.
— Не знаю, мог ли бы я сам поступить на твоем месте иначе, Саша. — Голос Багратиона чуть потеплел — но глаза так и остались серьезными. — Но все-таки напомню: закон есть закон. И пусть я сейчас не могу единолично призвать к ответу всех — это не продлится вечно. Ее величество подписала указ — и Третьему отделению будут предоставлены дополнительные ресурсы и полномочия. Корпус жандармов уже скоро усилят гвардейскими ротами и…
— И что тогда? — усмехнулся я. — У вашей светлости появится собственная армия? Начнете карать непокорных аристократов, пока Куракин и его свора готовятся порвать нас всех на части?
— Надеюсь, до этого не дойдет. — Багратион сдвинул брови. — Но если придется — я не постесняюсь принять даже такие меры. А тебе, Саша, напомню: ты принимал присягу. И пока носишь военную форму — ты в первую очередь солдат и офицер на службе ее величества. И только во вторую — князь рода Горчаковых.
— Не смею спорить, ваша светлость, — кивнул я. — Но одному Богу известно, что случится завтра. Возможно, мне придется оставить карьеру военного, чтобы…
— Не спеши.
Багратион вдруг улыбнулся. Неожиданно мягко, почти по-отечески — будто только что и не отчитывал меня, как нашкодившего гимназиста.
— Не спеши, — повторил он. — И не лезь, куда не следует… Хотя бы пока не получишь первый настоящий чин, господин юнкер.
— Пристрелите меня, князь. Умоляю — пристрелите, пристрелите немедленно.
— Не могу, — вздохнул я. — Винтовка на улице.
— Тогда задушите! — Богдан одним боком сполз с постели, протягивая мне дрожащую руку. — Избавьте бедного солдата от страданий. Я больше не выдержу!
— Да куда ты денешься.
Я подумывал было легонько пнуть товарища сапогом в бок, но не стал: сил толком не осталось даже на это. Не хотелось уже даже спать — настолько измученное тело успело привыкнуть к…
Спроси кто — я едва ли смог бы придумать подходящее слово для того, что происходило с нами с самого отъезда из Петербурга — и почти без перерыва. Сначала чуть ли не двое суток в поезде до Пятигорска. Вагоны, набитые тогда еще полными сил и шумными юнкерами. Не только из Владимирского, но и из других училищ — включая пару московских.
Обычно масштабные полевые учения проходили или чуть южнее Твери, или под Лугой — но в этом году высшие чины зачем-то решили загнать целую армию аж в Прикавказье.
И я, кажется, догадывался — почему.
То ли в соседнем вагоне, то ли через один я даже видел парней с погонами Пажеского Корпуса, которых почти никогда не гоняли “в поле” — а многие и вовсе сразу шли в Академию и попадали в полки уже штаб-офицерами. Как и полагается отпрыскам княжеских и графских фамилий — а другие в Корпус почти и не попадали.
Но на этот раз солдатская доля не обошла даже “золотых мальчиков”. Поезд, толчея на вокзале, суета у грузовиков, километров десять по асфальту — а потом еще два или три чуть ли не по бездорожью. Лагерь, разумеется, пришлось разбивать не на годами известных местах, а чуть ли не в чистом поле.
Не то, чтобы у самого подножья Бештау — но все же достаточно близко, чтобы пятиконечная громадина нависала над головой и днем, и даже сейчас, к ночи. Конечно, я не мог видеть ее сквозь толстую ткань палатки, но почти чувствовал, как древняя гора глядит в ответ. Не на меня — вряд ли ей было дело до такой мелочи — на всех сразу. Наверняка лагерь, наполненный грузовиками, штабными машинами, сотнями палаток и дымящихся прицепов полевой кухни, по которому между костров сновали крохотные фигурки юнкеров, солдат и офицеров, казался Бештау чем-то вроде муравейника.
Гора присматривала. Не грозно, без особого недовольства — скорее с интересом.
Ставить палатки, жечь костры и возиться с полковой кухней, конечно же, пришлось самим. Бывалые солдаты из местных справлялись со всем на ура — зато и гоняли свалившихся на голову “барчуков” в хвост и в гриву. Пару раз дело даже доходило до драки — но где-то у грузовиков на дальнем конце, где ставились Павловское и Пажеский Корпус. То ли кто-то из рядовых позволил себе лишнего, то ли взбрыкнула прищемленная дворянская спесь — бузили чуть ли не час, пока не прибежали старшие офицеры.
Но у нас все прошло тихо — во Владимирском чуть ли не треть юнкеров была из простых солдат или унтеров, да и про учения в поле мы знали достаточно, чтобы хоть как-то справиться и с палатками, и с ящиками, и с кострами.
Вымотались мы, впрочем, так, будто Мама и Папа заставил разгрузить пару составов с кирпичами. Последние крохи сил ушли на возню с постелями, после чего мы дружно повалились на плащ-палатки. Отдельные счастливчики сразу захрапели — но большинству сон так и не шел. Последние сутки приходилось то и дело подстегивать себя Ходом, и его остатки еще по инерции дорабатывали, не позволяя голове отключиться.
— Господа юнкера, — прозвучал откуда-то со стороны входа печальный голос Подольского — Богданова “дядьки”, которого Мама и Папа назначил в палатку старшим. — Должен напомнить вам, что определяться в постель до отбоя, равно как и укладываться, не сняв кителя и уж тем более сапог — есть вопиющее и немыслимое нарушение устава.
Самому “благородному подпоручику” устав, впрочем, ничуть не помешал плюхнуться отдыхать прямо в форме — даже с фуражкой, которую Подольский только чуть сдвинул на лоб.
— Виноваты, ваше благородие, — отозвался я. — Вопиющие и немыслимое. Обязуемся непременно исправиться… потом.
Богдан негромко хикикнул, а Подольский и вовсе не ответил. Судя по негромкому чавканью, он уже вовсю жевал что-то — то ли тайком прихватил с ужина, то ли раздобыл уже после — а может, и вовсе привез вместе с вещами аж из Питера…
И как спрятал, хитрюга? Меня собирали в дорогу Настасья с Ариной Степановной, и рюкзак едва не лопался от пирогов и прочей снеди, но все припасы были безжалостно уничтожены однокашниками еще в первые сутки в поезде.
— Господин благородный подпоручик! — пробубнил Богдан, переворачиваясь на бок, ко мне спиной. — Разве традиции славной пехотной школы не указывают, что отчетливым юнкерам следует делить друг с другом не только тяготы службы, но и угощение? Особенно же следует проявить заботу о единственном племяннике, который с детства слаб здоровьем и…
Раздался негромкий щелчок: что-то крохотное мелькнуло в полумраке и угодило Богдану прямо в лоб. Подольский метал гранаты лучше всех на курсе — так что не промахнулся и сейчас. Вторая то ли “коровка” в фантике-конверте, то ли карамелька пролетела дальше — к Чингачгуку — а третью я поймал, чуть приподнявшись на локте.
— Засим угощение окончено, — объявил Подольский. — В большой семье, как известно, не следует щелкать клювом.
Я развернул бумажку и тут же принялся за свою добычу. Сладкое не то, чтобы вдыхало новые силы, но все же чуть оживляло хотя бы мысли. Я улегся поудобнее, пристроив под голову рюкзак, и достал из кармана кителя свое главное сокровище.
После трех дней мытарств в поездах и грузовиках фотография выглядела хоть и помятой, но все еще роскошной — даже в тусклом свете керосинки. Хорошая бумага, дорогущая цветная пленка — и, разумеется, сам… объект.
Настасья сидела на капоте своего последнего творения — красного спортивного купе с эмблемой “Мастерских Горчакова”. Вполоборота, закинув руки за голову и чуть взъерошивая пышную рыжую гриву. В белой блузке и юбке — достаточно длинной, но все же открывающей ноги заметно выше колена. Так что, еще немного — и благодарный зритель непременно увидел бы край чулков.
Фривольно — но со вкусом.
На обложку тематического журнала фотография так и не попала. Настасья уперлась намертво, так что выбрали другую — более строгую, в рабочем костюме и без намека на что-то игривое. Так что свежий выпуск украсила серьезная девушка-конструктор в косынке.
А Настасья в юбке неожиданно нашлась на дне мешка с булочками и печеньем — такой вот сюрприз.
— О-о-о… чего это там у тебя? — Богдан снова перекатился в мою сторону и приподнялся с постели. — Дай взглянуть!
— Отлезь, — буркнул я. — Могу по лбу дать. Хочешь?
Любопытство в очередной раз чуть не подвело господина юнкера Бецкого. Когда он протянул к фото загребущие руки, я замахнулся хлопнуть его по пальцам. Промазал — и вместо того, чтобы снова посягнуть на мое сокровище, Богдан со злодейским смехом буквально вкрутился мне под бок и просунул ушастую голову. Я щелкнул его фотокарточкой по носу и тут же убрал ее под спину — но, похоже, все-таки чуть опоздал.
— Прекрасная женщина! — завопил Богдан. — Клянусь, господа юнкера, я видел прекрасную женщину. Прямо здесь, в этой обители страданий и боли!
— Да закройся ты уже, Бодя, — недовольно проворчал кто-то из угла палатки. — Или я все-таки пойду за винтовкой.
— Будь любезен, дружище! — Богдан картинно откинулся обратно на свою постель и закатил глаза. — Избавь меня от…
— Эй! Я тут спать пытаюсь!
Что-то продолговатое — похоже, свернутая в трубку газета — пролетело надо мной и ткнулось Богдану в бок. Но тот нисколько не обиделся: схватил брошенный в него снаряд, развернул и принялся изучать.
— Ничего себе… Вот уж не думал, что индеец вообще умеет читать. Да еще и на наречии проклятых колонистов, истребивших его благородный народ.
— Что ты мелешь? — Я рассмеялся и отобрал у Богдана мятый листок. — Какие колонисты?
Но нет — никакой ошибки не было. Газета действительно оказалась на английском. Уж не знаю, в какой гимназии Чингачгук учил язык и где раздобыл двухнедельной давности номер “Нью-Йорк Таймс” — читал он именно его. И первый же разворот был посвящен, судя по всему, как раз недавним событиям в Петербурге.
The Empire strikes back.
— Империя наносит ответный удар… — вполголоса прочитал я, на ходу переводя заголовок. — Ничего себе.
Насколько мне хватило основательно запущенных знания английского, в статье речь шла чуть ли не о войне. Точнее — о подавлении вооруженного мятежа в столице Российской Империи. Я неплохо представлял, что в те дни творилось в Петербурге на самом деле, и американские писаки не то, чтобы врали в открытую — но уж точно выворачивали факты и ставили все с ног на голову. Конечно, резких заявлений им приходилось избегать, но по всему выходило так, будто императрица собственным указом спустила на горожан свору Одаренных аристократов — а потом еще и задействовала регулярную армию прямо на улицах города.
Ничего подобного, конечно же, не было — если не считать пары рот жандармов, которые скорее патрулировали окраины, чем гонялись за кем-то… И уж тем более никто не расстреливал безоружную толпу залпами из винтовок.
Надо сказать, дедово воинство из княжеских отпрысков и безопасников куда меньше стеснялось в средствах, чем люди Багратиона — но и крушили они по большей части такую же знать, а не “несчастных пролетариев”. Может, его светлость ошибался не так уж и сильно: древние рода под шумок сводили и собственные счеты, а под горячую руку или боевые заклятья могли угодить и те, кто и вовсе не слышал про заговор.
Но, как говорят французы, a la guerre comme a la guerre, на войне — как на войне. Для деда и его Одаренной армии цель оправдывала средства — а я предпочитал не думать, что мой род борется не только за благо страны и короны, но и за куда более… прозаические ценности.
Так или иначе, все закончилось. Не так быстро, как планировал дед — вместо обещанной недели мы провозились чуть ли не месяц. Не так легко — среди попавших на прицел аристократов оказались и те, кто огрызался куда страшнее беспомощного Долгорукова. Да и забастовки на фабриках Юсуповым и Гагариным пришлось гасить чуть ли не силой.
Но — закончилось. Без гвардейских полков на улицах Петербурга и до того, как даже самая зловредная столичная газетенка посмела написать про настоящую “гражданскую войну”. Сгорело с десяток усадеб, отгремели дуэли, прозвучали новые вассальные клятвы, полетели головы и погоны армейских и полицейских чинов. Кто-то разумеется, сбежал из страны или спрятался за Уралом — а кто-то и вовсе исчез.
И в Петербург вернулся долгожданный покой. Стало тихо — настолько, что дед почти не противился моему отъезду на месячные учения в Пятигорск.
Но американские газеты, похоже, продолжали мусолить тему и дальше.
— Интересуешься политикой, Чингачгук? — поинтересовался я.
— Да куда ему… Дикарь! — Богдан протянул мне еще один кусок газеты. — Скорее уж его краснокожество хотел почитать про наследника Павла… Интересно, зачем?
Авторы второй статьи — уже не такой серьезной, посвященной скорее светской жизни — писали про великого князя, сына государыни императрицы. Если мне не изменяла память, его высочество был чуть моложе меня — в марте ему исполнилось то ли пятнадцать, то ли шестнадцать. Обычно в честь наследника устраивался праздник с масштабными гуляниями — но в этот раз все прошло подозрительно тихо.
Да чего уж там — его высочество Павел Александрович почти не появлялся на публике уже полгода, с осени — даже удивительно, что американские репортеры вообще смогли раздобыть фотографию.
— Смотри, какой красавчик, — томно пропел Богдан. — Неудивительно, что краснокожий воспылал…
— Да заткнись ты уже. — Чингачгук засопел и перевалился на другой бок. — Я спать.
Я бы, пожалуй, не назвал наследника государыни таким уж эффектным. Парень умел держаться, но даже удачный крой белого кителя с орденской лентой не мог скрыть худощавой — если не сказать тщедушной — фигуры. Его высочество не выделялся ни статью, ни даже ростом — наверняка почти на голову ниже меня. Жидкие темные волосы, островатый нос, узкий подбородок — в общем, ничего примечательного.
Верхнюю часть лица наследника скрывали черные очки, которые он почему-то не пожелал снять даже в помещении. Но даже то, что осталось, почему-то казалось смутно знакомым. Будто я уже видел его высочество. И не на фотографиях или старых портретах, где ему едва исполнилось лет двенадцать-тринадцать, а совсем недавно…
— Как думаешь, чего с ним такое? — негромко спросил Богдан. — Раньше все время мелькал, а с сентября — как отрезало. Покажут по телевизору раз в неделю издалека — и все.
— Не знаю. — Я пожал плечами. — Сам понимаешь, времена сейчас те еще… А сын у государыни один.
— Вот в том то и дело, что один. Разное говорят… Я слышал — его высочество чем-то болен.
— Да ну тебя. — Я махнул рукой. — Это же великий князь! Даже если что и случится — к нему тут же целители сбегутся.
— Так то оно так… Но мало ли. — Богдан приподнялся на локте и вытянул шею. — Эй, краснокожий! А ты как думаешь?
— А я думаю — дураки вы оба, — сварливо отозвался Чингачгук. — Спать надо, а не языки чесать. Завтра Мама и Папа всех в пять ут…
Говорил краснокожий негромко, и последние его слова потонули в шуме снаружи. Он раздался издалека — похоже, от самой границы лагеря, где стояли часовые из местных солдат и унтеров. Сначала несколько беспорядочных выстрелов, потом жуткая мешанина из лязга и грома — но они тут же стихли.
Остался только один звук. Понемногу нарастающий грохот, мерный, почти механический — и от этого еще более жуткий. Будто десяток или два солдат стреляли из винтовок — но не залпом, а сразу друг за другом.
С идеально-ровными крохотными паузами.
— Что за хрень?.. — пробормотал Подольский, чуть приподнявшись на локтях.
Ответить никто не смог. Конечно, каждый в палатке прекрасно знал, как звучит грохот выстрелов. И наверняка без труда отличил бы “трехлинейку” от любого пистолета или ружья хоть с десяти шагов, хоть с двух сотен. Но такое все мы слышали впервые.
Неведомая страшная железка стрекотала, как будто где-то на краю лагеря вдруг появился стальной кузнечик величиной с грузовик. Ровно, не сбиваясь, выстрел выстрелом. Бесконечно.
Винтовка… с магазином до земли?!
— На выход! — скомандовал Подольский.
Сам он уже успел подняться с постели и поправлял фуражку. Остальные тут же повскакивали следом — замешкались только те, кто снял сапоги и кители. Чингачгук суетливо мотал портянку, но выбрался наружу немногим позже меня.
— Стро… отставить! — Подольский чуть прищурился, вглядываясь в темноту. — Давайте-ка Ход, Кольчуги и Щиты наготове… И Латы — кто может!
Плетение мощной магической брони для юнкеров-первокурсников было еще не по рангу — да и, пожалуй, сложновато… но человек пять-семь, включая меня, справились. Остальные тут же сбились в куча за нашими спинами, пропуская вперед. Я не возражал — Латы справятся с пулями.
Наверное… Дурное предчувствие накатило, как только я вышел наружу из палатки. Кто бы ни напал на лагерь, они решили связаться с несколькими сотнями Одаренных. Пусть не самых сильных и опытных, зато с боевой специализацией. А значит — или были безумцами.
Или знали, что делают.
Закончив с плетениями, я подхватил со стойки у палатки свою “трехлинейку”. Патронов не было ни в ней, ни по карманам — еще не успел получить перед стрельбами — но все равно с боевым железом в руках я чувствовал себя куда увереннее.
И не я один — Чингачгук с Богданом последовали моему примеру, а через несколько мгновений к ним присоединился и сам Подольский.
— Черт знает, что творится, — проворчал он, обернувшись — Давай за мной. Только осторожно.
Из палаток вылезли не только мы — краем глазам я заметил, как по обеим сторонам собираются такие же крохотные отряды. В полумраке мелькнули даже офицерские погоны — похоже, поблизости оказался кто-то из старших. На мгновение я даже подумал, что все это — просто спектакль, что-то вроде ночных учений, которые решили устроить без предупреждение.
Но нет — слишком уж ошалевший вид был у всех вокруг. И слишком уж много шума доносилось с границы лагеря. Неведомое оружие стихло, и я услышал доносившиеся из темноты вопли, топот, свист и грохот боевых заклятий. Что бы там ни творилось — сцепились, похоже, крепко.
И наши явно проигрывали: страшная скорострельная махина снова заработала, а огрызались ей все реже и реже. А когда в полусотне шагов впереди громыхнуло и расцвело пламя, я увидел людей.
Они просто бежали. Все. И местные солдаты из караула, взрослые мужики, наверняка повидавшие не одну стычку на границе. И юнкера, одетые во что попало — а то и вовсе полуголые и босые. Даже офицеры — они оглядывались и наугад палили в темноту из пистолетов, пытались сдержать остальных. Но даже их грозные оклики едва ли могли превратить происходящее во что-то хотя бы отдаленно похожее на тактическое отступление.
Когда рванул еще один склад с боеприпасами, вокруг стало почти так же светло, как днем. Кто-то за моей спиной негромко выругался и, судя по звукам, развернулся и бросился наутек.
— Куда?! — рявкнул Подольский. — Да чтоб тебя…
— Бегите, дураки! — Кто-то налетел на меня, схватил за плечо и потянул. — Убьют ведь!
Я оттолкнул солдата, но одного взгляда в ошалевшие глаза хватило, чтобы часть страха передалась и мне. Как зараза, как болезнь от тут же распространялся по всему телу — и только усилием воли я заставил себя не побежать, а наоборот — шагнуть навстречу грохоту выстрелов.
Что за дьявольская машина там, за палатками?! Сколько их?! Что за оружие может за несколько мгновений выплюнуть больше пуль, чем взвод солдат с “трехлинейками”? И почему его не оставили Одаренные? Ведь наверняка на границе лагеря — там, где сейчас все полыхает — был дежурный офицер, или даже несколько…
— Так, стой, ребят… Осторожнее. — Подольский расставил руки в стороны, словно прикрывая нас — и вдруг завопил: — Твою мать! Ложись!!!
Меня просить дважды не пришлось — я плюхнулся животом на траву даже раньше, чем успел стихнуть крик. И вовремя: в метре над землей засвистели пули, несколько однокашников, не успевших залечь, с криками попадали. Не помогли даже Щиты: сумасшедшая скорострельность неведомого агрегата вскрыла магическую броню в считанные мгновения — а потом принялась пилить тела. Я выставил вперед “трехлинейку”, положив поперек, будто кусок железа и дерева был способен закрыть меня от пуль.
Магия никуда не делась, но я никак не мог заставить себя ударить наугад, в охваченную огнем ночь. И не только потому, что боялся зацепить кого-то из своих. Скорее уж меня пугало, что неведомая махина, лязгающая железом и плюющая огнем где-то впереди, повернет прямо сюда — вместо того, чтобы пройти мимо.
Не прошла. Прямо передо мной — шагах в тридцати, вряд ли больше — здоровенная палатка с полевой кухней смялась, как коробок от спичек, и навстречу из полумрака полезло что-то огромное и страшное.
Больше всего это напоминало огромного стального жука. Будто кто-то взял гусеничный трактор, оторвал кабину с мотором — и вместо них поставил увеличенный чуть ли не вдвое корпус от “Родины”. Такой же гладкий, зализанный со всех сторон — и только спереди получивший вместо стекол стальные пластины с прорезями, между которых торчал длинный толстый ствол.
Он-то и стрелял, гуляя из стороны в сторону и срезая длинными очередями людей и прошивая насквозь палатки. Замолкал на мгновение — и снова плевался свинцом, выцеливая на фоне горящего лагеря бегущие силуэты.
— Вот зараза! — прорычал Подольский сквозь зубы. — К бою!
Он первым швырнул в стальное чудище то ли Копье, то ли что-то мне пока незнакомое. Но вместо того, чтобы лязгнуть о броню, заклятье… не сработало. И вряд ли бывалый юнкер мог промахнуться с такого расстояние.
“Глушилка”! Конечно, куда ж без нее.
“Жук” замер на месте, перестал стрелять — и принялся неторопливо разворачиваться в нашу сторону, с лязгом перебирая гусеницами. Кто-то швырнул Горыныча, подпалив палатку, но сделал только хуже: теперь стрелок внутри наверняка заметил нас — даже сквозь прорезь в два пальца толщиной.
“Жук” двинулся из огня нам навстречу, наводя ствол. На мгновение замедлился, наткнувшись на свернутую набок кухню — но тут же снова пополз вперед, на ходу вдавливая в землю жалобно стонущий металл. На него со всех сторон валились полыхающие куски ткани, какие-то колья, куски дерева — но, конечно же, не могли навредить броне. Пламя лишь бросало на стальную тварь отблески и тени, превращая механизм во что-то почти живое. Тупое, беспощадное и неуязвимое, громыхающее железом и плюющее смертью через крохотные равные промежутки.
Наверное, эта монотонность и была страшнее всего. Умом я понимал, что там, под толстой броней за чернотой прорези скрывается стрелок. Может быть два или три — и водитель. Не боги или злые духи, а самые обычные люди из плоти и крови. Но неведомая сила все равно заставляла меня вжиматься в землю.
— Отходим! — Подольский поднялся на одно колено и развернул Щит обеими руками. — Быстро! Тут ловить нечего!
Странно, но его голос почему-то прогнал оцепенение. Страх никуда не делся — зато вернулась способность двигаться. Однокашники по обе стороны от меня срывались в разные стороны, а я отшвырнул бесполезную винтовку и собрал Дар. Весь, что был — и даже чуть больше, зачерпнув из Источника. Столько сколько вообще мог, не разорвавшись на части от хлынувшей в тело мощи.
И ударил. Нет, не в самого “жука” — его “глушилка” защитила бы даже от заклятья первого класса — а рядом. Без особых спецэффектов: просто скомкал Даром все, до чего мог дотянуться — и швырнул с обеих сторон прямо в прорези брони. Клочья горящих палаток, какие-то ящики, остатки полевой кухни. Будь поблизости что-то тяжелее, может, удалось бы даже повредить ствол оружие или свернуть его набок — но не повезло: страшная пушка лишь на долю секунды перестала поливать огнем — и ожила снова.
Тра-та-та. Будто вколачивала отбойным молотком.
— Уходите все! — рявкнул я, вытягивая руки вперед. — Я задержу!
На этот раз сорвались все — я не видел даже Подольского, и прикрыть меня Щитом было больше некому. Я уже успел нащупать границы действия “глушилки” — примерно метра полтора от “жука”. И прицельно зацепился именно туда, вгрызаясь Даром в саму землю. Под низ, вглубь — а потом потянул. Так, что аж кости захрустели, будто мне пришлось собственными руками поднимать и стальную махину, и пару тонн сырой почвы.
“Жук” покачнулся, сбивая прицел — и очередь ушла куда-то вверх. Земля под ним разошлась, и влажная кромка с чавканьем приподнялась. На мгновение показалось, что я сейчас справлюсь, что смогу поднять такую тяжесть — а потом просто переверну, похоронив “жука” так, что уже не вылезет.
Но сил не хватило — всего чуть, самую капельку. Все рухнуло обратно. Сталь глухо зазвенела — и снова ожила ревом скрытого под броней мотора и лязгом гусениц.
— Пошли, княже! Не дури! — завопил невесть откуда взявшийся Богдан, плюхаясь рядом со мной на колени.
Впереди снова громыхнуло, и прямо передо нами вверх полетели крохотные фонтанчики земли. Богдан поднял Щит, вздрогнул — и вдруг обмяк, схватился за живот и повалился вперед, уткнувшись лицом в траву.
И вот тут-то у меня в голове и щелкнуло.
— Держать оборону! — заорал я. — Горынычей к бою! Залпом — огонь!!!
Неведомая сила будто подняла меня с земли за шиворот — и швырнула вперед. Не прямо на грохочущий ствол “жука”, а чуть в сторону, вправо. Я в несколько прыжков пролетел десяток метров, на ходу распуская плетение Лат: все равно не поможет — только замедлит.
Снова загрохотало, но уже мимо — даже не близко: стрелку в “жуке” изрядно испортили жизнь. Кое-кто из однокашников все-таки не успел удрать далеко, и в воздух взмыло полтора десятка Горынычей. Базовое огненное заклятье не навредило бы машине, даже не будь в ней “глушилки” — зато перекрывало обзор, разом превратив все перед прорезями брони в сплошное воющее пламя. А я смещался в сторону, как учил еще Андрей Георгиевич.
Уйти с линии огня, подобраться со стороны, нащупать слабое место и…
Нет, с “нахлобучить” оказалось сложнее: стоило мне слегка обойти “жука” со стороны, как рядом снова засвистели пули. Похоже, работала еще и пехота с винтовками. Не особенно многочисленная — но и нескольких стволов вполне достаточно, чтобы добить уцелевших. Я рухнул в траву и, дождавшись очередной вспышки в темноте, почти наугад швырнул три Серпа подряд. Заклятья пролетели над землей шагов двадцать-тридцать, с шелестом срезая траву — и винтовка стихла.
Неужели повезло?
Мысленно досчитав до десяти, я пополз вперед. Старался не поднимать голову, выискивал глазами других стрелков — но так и не разглядел. То ли они слишком хорошо прятались, то ли уже успели уйти дальше вглубь лагеря, чтобы ненароком не отстать от “жука”.
Который уже угрохотал на все полсотни метров, продолжая поливать свинцом горящие палатки. Но я заметил, что теперь он чуть забирает влево, в сторону Бештау: видимо, лезть в самое центр ночные налетчики не собирались.
Неужели уйдет?
Руки наткнулись на что-то липкое. А через мгновение я нащупал и винтовку, и самого стрелка. В самой обычной полевой армейской форме, судя по покрою — только без погон и петлиц со знаками отличия. Улегшись на живот, я забросил трофейное оружие за спину и обшарил подсумки на поясе. Патроны, пачка папирос, кажется, спички…
Есть!
Я понял, что попало мне в руки даже прежде, чем пальцы стиснули холодную ребристую поверхность. Вряд ли мощи осколков, рассчитанных на живую силу, хватит, чтобы пробить броню или хотя бы разорвать стальную гусеницу, но все же в моем положении граната лучше и винтовки, и любого заклятья. А уж если подобраться достаточно близко…
Смерив взглядом разделявшее нас с “жуком” расстояние, я поднялся и, пригибаясь, побежал. Сначала медленно, стараясь без надобности не шуметь — а потом во весь опор. Когда мне оставалось метров двадцать, рядом снова засвистели пули: похоже, пехота не забывала поглядывать по сторонам. Но я уже не собирался останавливаться — просто ломился по прямой, на ходу прикрываясь Щитом.
До последнего. И только когда “глушилка” отобрала магию, а тело разом потяжелело вдвое, лишившись силы Хода, прыгнул. Выдернул чеку, уцепился свободной рукой за какой-то выступ, кое-как подтянулся — и улегся на броне во весь рост, вжимаясь животом в стальную спину “жука”. Машина подрагивала, ползал вперед — и вместе с ней полз и я, пытаясь нащупать кончиками пальцев хоть какую-нибудь щель, отверстие. Хоть какую-нибудь дырку, в которую можно было бы просунуть гранату.
И дырка появилась — прямо передо мной. Крышка люка распахнулась, едва не заехав мне в челюсть, и на фоне горящих впереди палаток появилась чья-то коротко стриженая голова. Левая рука была занята, и вздумай я разжать пальцы — меня тут же сбросило бы “жука” за землю.
Так что я врезал правой. Взведенной гранатой прямо по зубам. Раз, другой, третий. Противник закрылся локтем и ударил в ответ — с такой силой, что в глазах потемнело. То ли рукояткой пистолета, то ли каким-то тяжелым инструментом: правая бровь взорвалась болью, и я сорвался — но перед тем, как свалиться вниз, все-таки успел пропихнуть гранату между краем люка и чьим-то горячим и мокрым телом. И только потом скользнул по покатой броне и, кувырнувшись в воздухе, приложился головой о землю.
И стало темно.
— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?
— Черные черепа? Они… они страшные.
— Может быть. Это особый знак. Его использовали…
— Давно? Еще до войны?
На этот раз сон закончился почти сразу. Видимо, попытался зацепиться за те недолгие мгновение, когда мое сознание вынырнуло из пучины забытия, пробудилось — но еще не успело включить тело.
Попытался — и не смог. Слишком уж сильно я спешил вернуться обратно в реальный мир где — хотелось надеяться — мне еще осталось и место, и время. Чтобы изменить хоть что-то, хоть как-то — если уж не вышло с первой попытки. Разлепить глаза, подняться, отыскать выброшенную впопыхах винтовку…
Но сражаться было уже не с кем. Вместо черного ночного неба и далекой Бештау надо мной нависал верх палатки, сквозь который пробивалось солнце. Светило прямо в глаза — значит, полдень или уже наступил, или вот-вот наступит.
Сколько же я провалялся?!
— Княже, проснулся никак?
Сонливость как рукой сняло. Даже боль в ушибленной голове исчезла в одно мгновение — и я крутанулся на койке, как ужаленный.
— Живой?!
— Живее всех живых, — невозмутимо отозвался Богдан. — Хоть и с ранением. Настоящим боевым, между прочем, а не как у вас, высокородных.
Бледный, но все равно сияющий, как начищенный самовар юнкер Бецкий заерзал на соседней койке и сдвинул покрывало, демонстрируя широкую повязку поперек живота. Кое-где сквозь бинты проступала кровь, но в целом Богдан выглядел уже неплохо. Наверняка его подлатали не только повязкой, но и парой плетений.
Но так повезло не всем.
— Что там было… ну дальше? — негромко спросил я. — После того, как…
— А ничего и не было. — Богдан оскалился во все зубы. — Как подорвал ты этот трактор чертов, так все и закончилось. Наши развернулись и такого дрозда задали, что те и не унесли… Кого-то положили, кто-то убег… А может, и не убег. — Богдан пожал плечами. — До сих пор считают. Ну, всех…
— Убитых?
— Убитых, раненых. С нами, княже, к сотне человек наберется. Но теперь уж жить будем, не помрет никто. — Богдан закинул руки за голову и отвалился на подушку. — Всех целителей из Пятигорска сюда согнали.
— Ясное дело, — отозвался я. — Как наши то все? Чингачгук?..
— Ни царапины — только земли наелся. — Богдан махнул рукой. — Чего ему, индейцу, будет? Ванька твой тоже цел, он на дальнем конце дежурил.
— А Подольский?
— Тяжелый. — На лицо Богдана тут же наползла мрачная тень. — Крепко “дядьку” моего подранили. Как бы не комиссовали.
— Да хоть бы так. — Я перевернулся набок. — Попрошу деда, чтобы к себе взял. Ему толковые нужны.
— Они всем нужны, — вздохнул Богдан. — Теперь вообще черт знает, что начнется… Знаешь, чей трактор был?
— Чей? — встрепенулся я.
Действительно — о том, откуда вообще взялась неведомая стальная громадина, разворотившая чуть ли не половину лагеря, я так и не задумывался. Все мои мысли занимало — как с ней совладать… До этого момента.
— Народовольцев! — Богдан снова извернулся в мою сторону и заговорил тише. — Я слышал — внутри то ли агитацию нашли, то ли письма… то ли еще чего.
Нет, так не бывает. Горстке пролетариев — как их называл дед — такое никогда не построить. Не хватит ни умения, ни ресурсов — ничего. И уж тем более их не хватит создать механизм, который способен выпустить пару-тройку сотен пуль в минуту.
Никак! Даже если среди радикалов найдется рукастый самородок, которому даже Настасья не годится и в подметки. Такую машину нужно не только спроектировать, но и собрать, оснастить, испытать, доставить сюда, в Пятигорск, заправить, вооружить… Поставить “глушилку”, в конце концов!
Нет, за ночным налетом на юнкерский лагерь стоят совсем другие люди. Но им для чего-то нужно, чтобы террористами и убийцами в очередной раз назвали народовольцев. Точнее — им нужно то, что за этим непременно последует.
— Чую, будет теперь дел. — Богдан почти слово в слово проговорил то, о чем я думал про себя. — Опять народ прижмут накрепко, как зимой было. Только теперь у них видишь, какая штука есть — ни Дар, ни пуля не берет… Тут как бы князьям небо с овчинку не показалось.
— Ну, спасибо, господин юнкер, — буркнул я. — Мне вот — уже показалось.
— Да я ж не про тебя, Сашка, ты чего! — Богдан покачал головой. — Но сам понимаешь — теперь все совсем иначе будет. С такой железной дурой даже твой дед, поди, не справится.
— Дед, может, и справится… — Я снова вспомнил распиравшую тело магию и вес, который пытался поднять — но так и не осилил. — А вот нам с тобой точно не светит.
— Ага, — кивнул Богдан. — Вот и я говорю — теперь начнется.
— А ты сам-то про это все — что думаешь? — поинтересовался я. — Про народовольцев… Про князей.
— А я, брат, ничего не думаю. — Обычно улыбчивая физиономия Богдана вдруг стала смертельно-серьезной. — Нас с кадетского учили, что мы — служивые, и наше дело маленькое. Присягу принял — значит, слушай и делай, что скажут. А про этих народовольцев пусть высокоблагородия думают — у них головы большие, умные.
Я не ответил. Богдан, похоже, не имел особого мнения на счет всего, что творилось в столице последние несколько месяцев. А если и имел — уж точно не собирался им делиться. Этот разговор, похоже, закончился — но меня уже ждал следующий.
Одаренного второго магического класса можно почувствовать чуть ли не за километр — конечно, если он не прячется, скрывая мощь Дара… или прячется не в полную силу. Богдан, похоже, так ничего и не заметил — а вот я напрягся за несколько мгновений до того, как полог санитарной палатки зашевелился, и внутрь протиснулась высокая худощавая фигура.
В военный лагерь Багратион явился не в штатском — все-таки надел мундир. Чем-то похожий на форму городового — только еще темнее, иссиня-черный, из дорогой ткани и с плетеными золотыми погонами действительного тайного советника.
Не знаю, успел ли Богдан разглядеть знаки отличия — но тут же дернулся, чтобы вскочить с койки.
— Здравия жела…
— Лежи! — Багратион махнул рукой. — Я к твоему… товарищу.
— Доброго дня, ваша светлость. — Я кое-как отлип от подушки и сел. — Прошу меня извинить — я не одет. Не ожидал…
— Никто не ожидал, — проворчал Багратион. — Подняться сможешь?
Миндальничать со мной, похоже, никто не собирался. Впрочем, это были и ни к чему: голова еще побаливала, но в целом я ощущал себя сносно. Вряд ли бы меня хватило на полноценный марш-бросок, но одеться сил определенно хватало.
Не знаю, что случилось с моей формой — но кто-то заботливо пристроил на тумбочке у изголовья сверток с новой. Без юнкерских погон, на пару размеров больше, чем надо — зато свежей и чистой. Одевался я в тишине: Багратион просто молча ждал, а Богдан и вовсе натянул одеяло чуть ли не по самые глаза.
Вряд ли ему раньше приходилось встречаться с Одаренными чинами такого ранга.
— Пойдем. — Багратион кивнул в сторону выхода из палатки. — Тут недалеко.
Первые несколько шагов дались не без труда, но потом я вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил: похоже, его светлость решил поделиться — и накачал меня по самое не балуй.
— Хватит, — выдохнул я. — Я… я в порядке.
— Рад это слышать, Саша. — Багратион откинул полог и чуть отодвинулся, чтобы пропустить меня. — И рад, что ты жив.
— Похоже, меня не так уж просто убить. — Я пожал плечами. — Многие пытались.
Выйдя наружу, я поморщился: ветер со стороны Бештау принес запах гари и пороха. С ночного боя прошло уже часов двенадцать, не меньше — но до сих пор не выветрилось, хоть горелые палатки и тела уже давно успели убрать.
— Могу только догадываться, как вы пережили все это. — Багратион сдвинул брови. — Ты ведь понимаешь, что случилось этой ночью, Саша?
— Что-то очень плохое.
— Именно. Это уже не взрыв в кинотеатре — и даже не нападение на дворец князя Юсупова. — В голосе Багратиона прорезалась злоба. — На этот раз они решили плюнуть в лицо армии и государству! И если бы не ты, Саша — это вполне могло бы остаться безнаказанным.
— Они? — уточнил я. — Народовольцы или?..
— Конечно, нет! — Багратион раздраженно отмахнулся. — Только дурак поверит, что такое под силу обычным террористам. Но дураков найдется немало… Не хочу даже думать, что напишут в газетах, когда новости дойдут до столицы.
— Госсовет потребует вашей отставки?
— Думаю, на этот раз скорее пройдутся по армейским чинам, — мрачно усмехнулся Багратион. — Полетят головы. Но достанется и тем, кого обвинят в народном бунте… непременно обвинят, Саша.
— Родам? — догадался. — Моему деду, князю Гагарину, Бельским?..
— В том числе. — Багратион неторопливо зашагал вперед. — Но об этом все равно нет никакого смысла разговаривать… уже нет.
Я молча двинулся следом. Его светлость то ли уже сказал все, что хотел, и более не имел настроения продолжать беседу — то ли специально вел меня куда-то.
К подбитому “жуку”. Стальная громадина вынырнула из-за недавно установленной палатки неожиданно. Настолько внезапно, что я даже сделал шаг назад и поднял Щит — но тут же выдохнул.
Бояться было уже нечего. Выпущенная мной граната не смогла навредить консервной банке брони — зато уничтожила все, что внутри. “Жук” остался там же, где я его настиг, не пройдя больше и метра — среди выгоревших пятен на траве. Мертвый, неподвижный, покрытый копотью — но все еще жутковатый. Оружие с него уже успели снять — между пластинами брони с прорезями зияла черная дыра, в которую я без труда если не пролез бы целиком, то уж точно мог бы просунуть голову.
— Пулемет…
— Что? — переспросил Багратион.
— Пулемет. — Я повторил неведомо откуда взявшееся в голове слово. — Куда его дели?
— Сняли. Пулемет, говоришь?.. — Багратион вдруг прищурился и посмотрел мне прямо в глаза. — Занятно. Может, и приживется. В отчетах эту штуку назвали “автоматической картечницей”.
— Ага… — Я тряхнул внезапно занывшей головой, отгоняя наваждение. — Никогда таких раньше не видел.
— А ведь в самой конструкции ничего принципиально нового, — вздохнул Багратион. — Такие разработки есть и в Штатах, и в Британии, и уж тем более у немцев… У нас тоже были, уже лет двадцать назад.
— Были? — буркнул я.
— Посчитали, что слишком дорого. — Багратион покачал головой. — Или просто не нужно. Один Одаренный в чине штабс-капитана, пожалуй, опаснее такой штуковины.
— Пока не попадет под “глушилку”? — не удержался я.
— Именно так. — Багратион поставил ногу на гусеницу “жука”. — Полезли — посмотрим.
— А там?..
— Не волнуйся. Внутри уже… убрали.
Мы вскарабкались наверх. Мешать нам, разумеется, никто не стал: парень в жандармской форме, дежуривший рядом, лишь взял под козырек — и тут же отвернулся. Сейчас, при свете дня, покорять неподвижную стальную махину оказалось куда проще, чем ночью, но все-таки мы провозились достаточно, чтобы я успел повнимательнее рассмотреть форму Багратиона. Дорогую и идеально подогнанную по худощавой фигуре — но уже успевшую испачкаться на локтях, коленях и у рукавов. То ли в копоти, то ли и вовсе в машинном масле.
Похоже, его светлость забирался в “жука” уже не в первый раз.
— Вот, погляди, — произнес он, устраиваясь в кресле со свернутой спинкой. — Узнаешь?
Света было достаточно, и я без труда разглядел все внутреннее убранство страшной машины. Под броней оказалось неожиданно тесно — видимо, оттого, что под толстым железом приходилось прятать не только несколько человек экипажа, но и ящики с патронами, и могучий мотор, и бак на несколько сотен литров. Все вокруг напоминало салон автомобиля — только увеличенный и набитый всякой всячиной. Иссеченные осколками сиденья, какие-то ручки, руль — самый обычный. Чуть больше рычагов, чем в машине, конечно — но в остальном…
Впрочем, Багратион хотел показать мне явно не это.
— Глушилка. — Я коснулся пальцами чего-то вроде небольшого разъема на панели — прямо над рычагами. — Это ведь она была здесь, да?
— Вроде того, — кивнул Багратион. — Только это какая-то новая конструкция. Сердечник с плетением даже чуть меньше того, что ты принес мне осенью.
— Но работает на несколько метров, — вспомнил я. — А тот…
— От силы на полтора, да. — Багратион облокотился на покрытую копотью панель. — Не знаю, как это устроено… теперь. И для чего вообще нужны эти провода снизу. Если дело в каких-нибудь электромагнитных или радиоволнах — то антенной может быть сам корпус панцера.
— Панцера?
— Немецкое слово, — усмехнулся Багратион. — Германцы пытались делать подобные машины еще чуть ли не при кайзере Вильгельме… разумеется, дальше образцов дело не пошло.
— Почему?
— А ты как думаешь? — Багратион протяжно вздохнул. — Кому нужна машина стоимостью в несколько десятков тысяч рублей, если Одаренный твоего класса может разобрать ее примерно за полминуты?
— Мог разобрать, — поправил я. — А сегодня ночью этот ваш… панцер…
— Можешь не продолжать, Саша. — Багратион легонько хлопнул ладонью по металлу. — Думаешь, к такому вообще можно быть готовым? Еще пару месяцев назад я бы назвал сумасшедшим того, предложил бы армии такую штуковину!
— А теперь они уже существуют. — Я протянул руку и коснулся руля. — Одна уж точно.
— Боюсь, все куда хуже, Саша.
Багратион пристально посмотрел на меня, будто размышляя, стоит ли вообще продолжать — но потом все-таки заговорил.
— В тот день, когда ты атаковал фабрику Штерна, в руки Третьего отделения попали… кое-какие документы, — Багратион поморщился. — Чертежи, если точнее. К сожалению, до меня они дошли куда позже, чем хотелось бы.
— И почему же?
— Ошибка. Человеческий фактор. — Багратион пожал плечами. — Называй, как хочешь. Один мой человек решил, что это гражданская разработка, и передал другому. Другой — третьему… А третий, судя по всему, не посчитал все это достаточно важным, чтобы доложить мне лично… Тогда — не посчитал.
— А теперь? — проворчал я. — Что там вообще было?
— Нечто похожее на вот эту игрушку. — Багратион снова постучал кончиками пальцев по панели. — Только мощнее и больше.
— Твою мать! — выругался я.
— В любой другой день я бы посчитал подобное высказывание вопиющим нарушением этикета, — невозмутимо отозвался Багратион. — Но сегодня, пожалуй, могу только согласиться. Твою мать и полный…
Наверное, я был одним из немногих, кто когда-либо слышал из уст светлейшего князя подобное слово. А может — и вообще единственным. Но ситуация определенно располагала.
— Значит, чертежи? — уточнил я. — И все?
— К сожалению — нет. Не все. — Багратион вытер рукавом выступивший на лбу пот. — Судя по фотографиям с фабрики, там уже собирали кое-какие узлы. Двигатели, часть элементов брони…
— Блестяще, ваше сиятельство! — Я сжал кулаки. — Вы хотите сказать, что прямо сейчас в столице располагается целое производство панцеров — и вы ничего не делаете?!
— Ну… После того, как твой визит превратил почтенного Ивана Карловича в отбивную, фабрика Штерна фактически оказалась под управлением компании, принадлежащей гражданам Священной Римской империи германской нации. — Ядом в голосе Багратиона можно было прожечь броню “жука”. — А мои полномочия в данном случае, как ты догадываешься, не так уж велики. Но, как бы то ни было, сейчас это уже не имеет особого значения. Уверен, после того, что вы с дедом устроили, наши друзья тут же вывезли все, что имело хоть малейшее отношение к панцерам.
— Так вот зачем им нужны были шахты и заводы. — Я сплюнул куда-то в угол. — Похоже, дела даже хуже, чем я думал.
— Если твое чувство справедливости требует немедленного наказания всех виновных, — усмехнулся Багратион, — я уже дважды просил ее величество об отставке. И оба раза мне было отказано.
— Почему? — буркнул я. — Не сочтите за дерзость, ваша светлость, но…
— Хочешь сказать, я не тот человек, кому стоило доверять безопасность империи? Может, и так. — Багратион пожал плечами. — Но сейчас желающих занять мое место попросту нет… Высшие чины не рвутся разгребать то, что сейчас происходит. А люди вроде твоего дедушки предпочитают действовать самостоятельно.
Верно. При всех своих амбициях дед никогда не рвался ни в министерские чины, ни уж тем более на место Багратиона. Видимо, оттого, что слишком хорошо знал, что такая работа из себя представляет.
— Вряд ли я могу обвинять вашу светлость хоть в чем-то, — вздохнул я. — В конце концов, мы все приложили руку к тому, что сейчас происходит — так или иначе. И я не могу даже догадываться, что будет дальше.
— Дальше? — Багратион на мгновение задумался. — Подозреваю, учения будут завершены досрочно. Одаренные юнкера сейчас куда нужнее в столице, чем здесь. Но вряд ли вы уедете раньше, чем через неделю.
— Почему? — спросил я. — Зачем оставаться?
— Чтобы дождаться и встретить государыню императрицу. Ее величество едет сюда — чтобы лично почтить погибших. — Багратион сделал многозначительную паузу. — И чтобы наградить тебя, Саша.
— Меня?!
— Именно. Я могу сколько угодно ворчать и находить твое вечное желание лезть на рожон неуместным, неподобающим и даже глупым. Но сейчас нам нужны герои. — Багратион улыбнулся одними уголками губ. — Нужны, как никогда раньше.
— Для встречи слева — на карау-у-ул!
Зычный голос Мамы и Папы прокатился над строем, и полторы тысячи с небольшим штыков одновременно взметнулись в небо. Я тоже подхватил винтовку от ноги, выполнил команду и вытянулся, как струна — хотя уже и так стоял по стойке “смирно”.
Все должно пройти идеально — иначе нас зря гоняли последние трое суток чуть ли не без перерыва. Всех одинаково — и видавших виды дядек с унтерскими погонами, и сиятельных князей из Пажеского Корпуса натаскивали ходить единым строем и выполнять команды так, будто мы носили одинаковую форму уже сто лет, а не только последнюю неделю. Подготовка к встрече ее величества оказалась, пожалуй, даже сложнее двухдневной дороги из столицы, но оно того стоило.
День настал. Вряд ли хоть кто-то назвал бы его радостным — слишком хорошо все помнили, что случилось — и видели, сколько грузовиков с гробами ушло в сторону Пятигорска. Не раз и не два я замечал, что Богдан с Чингачгуком не спят по ночам — да и сам то и дело вздрагивал от любого громкого звука снаружи. И потом еще долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину — не громыхнет ли железо, не застучит ли снова чертова автоматическая картечница.
Генералы — начальники училищ — увеличили ночные караулы втрое, расставили по периметру полковые орудия, и теперь в лагере круглые сутки дежурил хотя бы один Одаренный не ниже четвертого магического класса. Но даже эти меры уже не казались достаточными. Даже после десятичасовой муштры я долго не могу уснуть — и только потом проваливался в странное полузабытье. Но легче не становилось — там меня неизменно поджидали видения, после которых выйти на утреннее построение помятым и с синяками под глазами казалось не такой уж и дурной затеей. Странные сны о выжженном городе, синеглазой девчонке и чудищах на лестнице приходили все реже — теперь их сменили другие.
Я снова и снова видел панцер — огромный, чуть ли не с трехэтажный дом размером. Плюющий огнем, громыхающий железом гусениц. Медленный — но неуязвимый. Каждую ночь я оказывался рядом, сжимая в руках бесполезную гранату — и ничего не мог сделать. На гладкой броне я не замечал ни выступов, ни люков. Даже прорезей — и тех не было. Слепая машина двигалась на ощупь, пыталась раздавить… и каждый раз я успевал проснуться.
Но — день настал. Мы встали, вылезли из душных палаток, кое-как умылись и привели себя в порядок. Натянули форму: не парадную и даже не повседневную, а полевую — обычную солдатскую “зеленку”. Но зато выстиранную, свежую и с еще вечером надраенными до блеска пуговицы и пряжками. Строй юнкеров — насколько я мог видеть в обе стороны — блестел золотом так, что становилось больно глазам. Но куда ярче сияли нагрудные иконостасы высших чинов, расположившихся за наспех сколоченной трибуной. Начальники училищ, местные генералы, Багратион, еще три или четыре статских чина в парадной форме — всего два десятка с лишним.
Не так уж и много, учитывая ранг прибывших гостей — но каждый понимал, почему сегодня решили обойтись и без оркестра, и уж тем более без прессы — всех газетчиков караулы тормозили на въезде в лагерь, и Мама и Папа заверял: внутрь не проскочит даже мышь.
День настал. И пусть повод для визита императрицы и был одновременно страшным и печальным — господам юнкерам оказывалась великая честь. И этого у нас не уже не могли отнять ни террористы-народовольцы, ни загадочные заговорщики, ни их страшные машины — никто. Солнце ярко светило прямо в прикрытую фуражкой макушку, и даже громадина Бештау еще больше зазеленела. Древний великан будто тоже приоделся для особого случая, как следует надраив свою единственную форму.
На фоне всего этого великолепия небольшая фигурка в длинном платье, приближавшаяся слева в окружении сияющих орденами генералов, казалась совсем не величественной, а скорее наоборот — неуместно скромной.
Впрочем, наверняка и это было тщательно продумано — вплоть до одежды. Темной, пожалуй, даже траурной — но не черной. Строгой — но не чересчур. Наверняка из безумного дорогой ткани и достаточно солидной даже для императорской особы — и все же простой. Чем-то напоминающей самый обычный наряд женщины средних лет.
Самой обычной женщины — и вряд ли среди выстроившихся в шеренги юнкеров нашелся хоть один, кто на мгновение не вспомнил оставшуюся дома мать.
Вспомнил и я.
— Равняйсь! — рявкнул Мама и Папа, опуская взятую подвысь саблю. — Смир-р-рно!
Я выпрямил уже успевшие слегка затечь руки, втыкая винтовку прикладом в землю и замер.
— Здравия желаю, господа юнкера.
Голос у ее величества оказался под стать внешности. Серьезный, звучный — но одновременно мягкий. Негромкий — но я слышал каждое слово. И что-то подсказывало: дело не только в том, что три роты из Владимирского построились прямо напротив трибуны.
Наверняка не обошлось без какой-то хитрой магии.
— Здравия желаем, ваше императорское величество! — громыхнули в один голос полторы тысячи глоток.
— Вольно.
Государыня чуть нарушила церемониал — последнюю команду перед торжественной речью должен был отдавать Мама и Папа. Но никто, разумеется, и не подумал мешать. Я чуть расслабился, но продолжал стоять ровно, стараясь не упустить даже секунды происходящего. Многие уже знали, сколько продлится и чем закончится импровизированный парад. Знали, что ее величество произнесет речь перед строем.
Но вряд ли многие догадывались, о чем именно она будет говорить.
— Рада видеть здесь всех вас — живыми и здоровыми. Знаю, вам говорили, что мой визит — это величайшая честь, которой удостоятся немногие, — начала императрица. — Но и для меня не меньшая честь видеть всех вас. Будущих офицеров, отважных защитников отечества, потомков славных родов, цвет дворянского сословия и достойнейших из тех, кому по праву рождения не досталось высшей благодати, называемой Даром.
Государыня не обошла вниманием никого — ни князей, ни тех самых кухаркиных сынов.
— И я от всей души радуюсь, что наша встреча случилась. Радуюсь, хоть каждый здесь и помнит, какая трагедия стала для нее причиной. — Ее величество на мгновение смолкла. — Мне больно думать, скольких отважных юношей и мужчин я не вижу перед собой сейчас. Сколько достойных солдат и офицеров погибло из-за вероломного предательства тех, кого клялись защищать с оружием в руках, принимая воинскую присягу. Сколько их погибло, не дрогнув и до конца исполняя свой долг с оружием в руках. Сколько блестящих судеб оборвалось раньше срока из-за вражеской пули, выпущенной рукой не иноземного захватчика, а своего же брата, рожденного на российской земле!
Императрица чуть возвысила голос под конец — но продолжила уже тише.
— Прошу почтить павших минутой молчания.
Мама и Папа — а следом за ним и генералы на трибуне сняли фуражки и склонили головы. Мы последовали их примеру и стояли так, пока ее государыня снова не заговорила.
— Но их жертва не будет напрасной, а подвиг — забытым. И я, стоя здесь и сейчас перед вами, клянусь — ее величество оперлась на трибуну и чуть подалась вперед, — что виновные в страшном преступлении против армии и всего государства будут найдены и непременно наказаны. Что всех, кто хоть самую малость причастен к гибели ваших товарищей, предстанут перед судом. И что ни тогда, ни впредь никто не посмеет сказать, что этот суд был несправедливым!
Императрица снова замолчала и медленно обвела взглядом выстроившихся перед ней юнкеров. Я подобрался и с трудом подавил невесть откуда взявшееся желание поправить форму — хотя она и так выглядела отлично.
— Знаю, что многие — даже из тех, кто сейчас стоит здесь в военной форме — могли бы упрекнуть меня в излишней мягкости. В том, что первейшая задача и долг государя — любой ценой защищать своих подданных и весь народ от любого врага — кем бы он ни был. В том, что я делала для этого недостаточно, слишком мало. И даже в том, что в случившейся здесь трагедии есть доля и моей вины. Каждый из вас отвечает передо мной — но так же и я должна держать ответ перед каждым. — Императрица опустила голову. — И, может быть, вы вправе сейчас его требовать. Может, гибель каждого из ваших товарищей и на моей совести.
Над строем повисла гробовая тишина. Нет, конечно, государыня не могла обойти в своей речи эту тему, но сказать о собственных ошибках так прямо, без особых витиеватостей… Она не ошиблась — многие и в столице, и даже здесь, в Пятигорском уезде имели зуб на городовых и жандармов — но кто в своем уме посмел бы обвинить саму императрицу?!
— Но тот, кто на моем месте судил и карал бы без разбора — не имеет ни ума, ни сердца, — тихо произнесла государыня, поднимая голову. — Немногие из собравшихся здесь знают, каково это — обратить оружие против собственного народа, против своих же братьев. И едва ли хоть кто-то пожелает себе подобной участи — как не пожелаю и я. Но если придется, — государыня вновь возвысила голос, — нам хватит решимости! Если враг своим коварством вынудит нас всех воевать на своей земле, защищая свои дома и семьи — мы будем готовы! Господь дал мне достаточно силы духа отдать приказ! — Государыня полыхнула Даром так, что по траве между нею и строем прошелся ветер. — И не имею сомнений, что и вам он дал достаточно, чтобы этот приказ выполнить. Я стою здесь перед вами не только чтобы почтить память павших. И не чтобы наградить героев. И не только чтобы пообещать, что впредь подобное не должно и не может повториться! — Государыня опустила ладони на трибуну. — А чтобы еще раз напомнить то, что и так знает каждый из вас: корона, армия и народ неделимы! И что бы ни случилось, какая бы судьба ни ждала отечество — так было и будет впредь. Я верю, что в нужный час мы сплотимся, чтобы встретить врага. И, если придется, ударить так, что второй раз бить уже не понадобится! Ура, господа юнкера и офицеры!
— Ура! — рявкнул Мама и Папа.
— Ура! — заорал я хором с остальными. — Ура! Ура-а-а!
— Но достаточно думать о печальном, — снова заговорила императрица, когда гром голосов над строем стих, улетев с ветром куда-то к Бештау. — К моей величайшей радости — и на счастье всего отечества — среди нас есть те, без кого жертв случившейся трагедии было бы неизмеримо больше. Те, кто даже перед лицом смертельной опасности сохраняет мужество, силу духа и умение, присущие истинным воинам. И среди них первым по праву может называться отважный юноша, который безоружным вступил в неравный бой с врагом — и победил, едва не пожертвовав жизнью!
— За воинскую смекалку и отвагу, проявленную в бою, — торжественно произнес один из генералов на трибуне — самый блестящий и осанистый из всех, — юнкер первого курса славного Владимирского пехотного училища Горчаков Александр Петрович досрочно представляется к получению очередного воинского чина унтер-офицера.
— Молодец, княже! — прошипел Богдан, чуть повернув ко мне голову. — Заслужил!
— За уничтожение бронетехники, а также живой силы противника, — продолжил генерал, — произведенные без оружия и в условиях численного и тактического преимущества противника, юнкер Горчаков также представляется к вручению Ордена Святого Владимира четвертой степени.
— Господин юнкер Горчаков, — громыхнул Мама и Папа, — выйти из строя!
Выходить из первой шеренги не так уж сложно. Если бы не повезло уродиться рослым — стоял бы во второй, дожидаясь, пока однокашники расступаются в стороны — как положено, строевым шагом с лихими поворотами на каблуках. Но и простейшая команда вдруг показалась почти невыполнимой, будто я разом забыл все нужные движения.
Но только на мгновение. Едва зычный голос Мамы и Папы стих, я уже вбивал сапоги в землю, подхватив на грудь винтовку. Ровно пятнадцать чеканных шагов — и поворот налево, когда ее величество спустилась ко мне с трибуны.
Вблизи государыня оказалась еще меньше похожа на с детства знакомый образ, чем издали. И фото в газетах и журналах, и уж тем более портреты кисти столичных художников неизменно показывали или грозную владычицу, или крепкую женщину, к которой никак не лепилось обезличенное “средних лет”. Пусть не молодую, но уж точно еще не вышедшая из той поры, которую принято называть расцветом сил. Блестящую, величественную и рослую, воплотившую собой всю силу и простор огромной державы.
Реальность выглядела куда скромнее: даже в сапогах с изрядным каблуком и высокой прической государыня императрица казалась совсем небольшой — если не сказать хрупкой. Макушкой она едва достала бы мне до подбородка, и если бы не выправка и умение держаться, пожалуй, и вовсе показалась бы низкорослой. В светло-русых волосах уже виднелось немало седых, хоть ее величество и только-только разменяла шестой десяток. Она наверняка могла прибегнуть к услугам лучших столичных целителей, чтобы продлить молодость, но то ли не пожелала…
То ли даже почти всемогущая магия оказалась бессильна против возраста и того, что навалилось на государыню в последние месяцы — или до срока подводил собственный Дар. Я украдкой “потянулся” к ее величеству. И не встретил ни сопротивления, ни даже сплетенной “брони”. А может, государыня сама не пожелала от меня прятаться. Или вовсе не стеснялась собственной магической силы, которую едва ли даже самый сладкоголосый из придворных льстецов решился бы назвать выдающимся.
Уверенный шестой класс. Может быть, пятый — с поправкой на родовой Источник Романовых. И совсем уж далекая от боевой специализация, даже не стихийная — то ли целитель, то ли ритуалист-заклинатель, то ли что-то совсем близкое к природе. Формально государыня была еще заметно выше меня по магическому рангу, но последние полгода с небольшим я набирал силу не по дням, а по часам. Наверное, она даже не поняла, что я…
Нет, все-таки заметила: строго нахмурила брови, покачала головой — но тут же едва заметно улыбнулась. Я имел глупость нарушить этикет, но государыня ничуть не рассердилась. Дед всегда говорил, что Одаренный аристократ олицетворяет собой в первую очередь силу власти, и лишь во вторую — власть силы.
Но по-настоящему я понял его только теперь.
Ее величество мало походила на могучую правительницу с портретов из княжеских и графских дворцов. Седина, бледная кожа, крохотные морщинки и круги под глазами, которые не могли скрыть ни магия, ни косметика. Одному Богу известно, сколько государыне пришлось вынести за последние месяцы. И все-таки у нее нашлось время приехать в Пятигорск через полстраны. И пока еще были силы улыбаться.
И я улыбнулся в ответ — хоть и должен был стоять истуканом с каменным лицом.
— От всей души благодарю вас за верную службу, князь.
Никаких особых слов церемониал награждения не предполагал — так что государыня говорила негромко — так, что ее едва ли могли бы услышать даже генералы на трибуне, а уж юнкера в строю — тем более.
— Я многим обязана вашему дедушке, — продолжила она. — Но и подумать не могла, что однажды мне придется лично награждать за солдатский подвиг внука.
В руках государыни появилась небольшая коробочка, и через несколько мгновений на солнце сверкнул золотом Владимирский крест. Небольшой, на колодке цветов орденской ленты — красного и черного. Четвертая степень со скрещенными мечами, которая жаловались исключительно за военные заслуги.
И только чинам не ниже одиннадцатого класса — но никак не свежеиспеченному унтер-офицеру, которому даже за самый громкий подвиг полагалась бы только лишь медаль или солдатский Георгиевский крест. Конечно, государыня своей властью вполне могла бы жаловать мне хоть и подпоручика сразу — но не стала. Уж ей-то точно было прекрасно известно, что я еще с осени мог именоваться титулярным советником.
Но остальные об этом вряд ли даже догадывались.
— Эта награда — самое меньшее из того, что я могу и должна сделать для вас, отважный юноша, — проговорила государыня, прикалывая орден мне на грудь слева. — И не сомневайтесь: что бы ни случилось — я никогда не забуду все, что вы сделали для отечества… и для меня лично.
Правила этикета подразумевали, чтобы я поклонился — и непременно учтиво ответил на небывалую похвалу. Но устав требовал стоять столбом, пока церемония не будет завершена. И я никак не мог решить, что делать.
— Молчите, молчите, князь. Я знаю, что вам положено стоять смирно. — Государыня неторопливо поправила награду. — Просто слушайте. Думаю, вы не хуже меня понимаете, что сейчас я никак не могу отблагодарить вас больше — чего вы, без сомнений, заслуживаете. Дело, конечно же, в вашем дедушке… Я знаю, он был верным слугой и союзником моего покойного мужа и его отца — и даже сейчас я доверяю роду Горчаковых так, как не доверяю всем своим генералам и придворным. Но то, что происходило в столице зимой — ужасно, немыслимо!
Я с трудом подавил желание втянуть голову в плечи.
— И все же я в долгу перед вами обоими. И, когда придет день — корона не обойдет Горчаковых своей милостью. — Государыня снова мягко улыбнулась и отступила на шаг. — Возвращайтесь в строй, князь. Мы непременно увидимся снова — и куда скорее, чем вы думаете.
— Служу стране и короне!
Я поклонился и, дождавшись, пока ее величество удалиться, развернулся обратно к строю. Последние слова государыни прозвучали то ли как обещание, то ли как предупреждение — хотя наверняка не были ни тем, ни другим. И засели в голове так крепко, что я едва не запнулся, шагая обратно.
Потом выступали генералы — но их я почти не слушал, погрузившись в собственные мысли. Награда, полученная из рук самой государыни грела и грудь слева, и уж тем более душу — но слова заставили задуматься… по меньшей мере.
А может, и насторожиться.
Дедова высокородная братия… Да чего уж там — и я сам тоже — зимой действовали жестко. В рамках закона, слегка за ними — а порой и не слегка. И уж точно без особой оглядки на волю ее величества. Но своей цели добились: хорошим или дурным способом — мы отвоевали для столицы и всей державы пару месяцев покоя.
Багратион наверняка усилил свое воинство, спешно упаковав в жандармские мундиры пару-тройку тысяч солдат и офицеров из гвардейских полков. И уж точно увеличил — или хотя бы попытался увеличить штат Одаренных. Чтобы иметь хоть что-то похожее на силу, способную усмирить и народный бунт, и армейские чины, и зарвавшихся аристократов — если придется.
Но хотел бы я знать, на что потратила отведенное время сама государыня. Кого наградила, приблизив ко двору — а к кому охладела? Сколько слов — из тех, что никогда не посмели бы произнести даже на закрытом заседании Госсовета — было сказано шепотом, с глазу на глаз в покоях Зимнего дворца? Сколько тайных союзов создано и сколько — разрушено? Кого ждут в каком-нибудь сейфе ордена, а кого — уже подписанный приговор, в который осталось только подставить нужную дату? Каким родам суждено возвыситься, а каким — исчезнуть, когда загадочный враг будет раздавлен… если вообще будет.
Слишком много вопросов, ответов на которые не могут знать даже Багратион с дедом. И над которыми уж точно нет смысла ломать голову самому обычному… пусть даже юнкеру с чином титулярного советника.
— Княже, не спи! — прошипел Богдан, заехав локтем мне в живот. — Направо — и шагом марш!
Задумавшись, я прозевал не только окончание речи генерала и троекратное тройное ура, которое мне полагалось горланить вместе со всеми, но и даже команду Мамы и Папы. И, если бы не бдительность однокашников — пожалуй, так бы и остался стоять посреди поля перед уже успевшей опустеть трибуной. Господа генералы и статские уже повели ее величество к автомобилям — видимо, чтобы отвезти в резиденцию в Пятигорске.
А нас ждал обед, занятия, стрельбы и палатки. Самый обычный день учений, который мне предстояло провести наравне со всеми — хоть и не снимая с груди ордена. Строевая муштра, похоже, подошла к концу, но все остальные прелести юнкерской жизни никуда не делись.
Впрочем, не совсем так. Стоило нам подняться из-за обеденных столов, как довольный и сияющий начищенной парадной формой Мама и Папа объявил, что офицерам, унтерам, портупей-юнкерам и всем трем ротам славного Владимирского пехотного училища в полном составе милостью ее императорского величества до конца дня предоставляется отдых и полная свобода от любых обязанностей по лагерю.
Разумеется, в честь награды сиятельного князя Горчакова.
В город нас, ясное дело, никто не выпустил — после ночной атаки панцера границы лагеря стерегли так, что они почти превратились в непроницаемые в обе стороны стены. Но всех прочих увеселений это все же не отменяло. Не успели мы вернуться с обеда, как еще бледный от ран, но уже вернувший обычное расположение духа Подольский цукнул десяток первокурсников разом — и так лихо, что они тут же помчались во главе с Богданом “готовить помещение к тайному мероприятию чрезвычайной важности”. После этого “благородный подпоручик” подошел ко мне и, приобняв за плечо, объяснил, что орден и произведение в унтерский чин — а особенно досрочное — следовало непременно отметить положенным образом — в традициях славной пехотной школы. И что у него как раз на примете есть один ушлый фельдфебель из местных, который за чисто символическое вознаграждение доставить из Пятигорска два ящика отменного шампанского. А также колбас, консервированной сельди прочих закусок, приличествующих столь важному событию.
Особого стеснения в наличных средствах я, понятное дело, не испытывал — но на всякий случай вяло посопротивлялся пару минут, справедливо опасаясь гнева Мамы и Папы — а то и местных генералов. В ответ Подольский только хитро оскалился и напомнил, что традиции славной пехотной школы неукоснительно соблюдаются всеми чинами — от солдата до генерала от инфантерии. И что благоразумному юному унтер-офицеру не следовало бы ими пренебрегать, даже будь на то прямой запрет самой государыни императрицы.
Но никакого запрета, разумеется, не было.
Так что мой кошелек несколько облегчился — зато еще до того, как солнце опустилось за Бештау, алюминиевые солдатские кружки наполнились шампанским, а импровизированные столы из досок — аккуратно разложенными ломтями добытого Богданом на кухне хлеба, консервными банками, колбасой и даже сыром. Немалую часть угощений пришлось пожертвовать дежурным офицерам — зато теперь мы могли не опасаться, что в палатку нагрянет внезапная проверка.
Впрочем, даже вздумай кто-то заглянуть — это оказалось бы не так просто сделать. Народу внутрь набилось столько, что я всерьез начал переживать, что еще немного — и брезент палатки просто-напросто расползется по швам. Не то, чтобы у меня было так уж много друзей в училище — но сегодня их число увеличилось минимум втрое. И это не считая унтеров и офицеров из местных, солдат и даже пары юнкеров из других училищ. Второкурсники из Пажеского Корпуса и еще пятеро из Павловского принесли пиво и полную авоську местных овощей и выпечки, так что выгонять их, разумеется, никто и не подумал.
Меня посадили на самое почетное место — между Иваном и Подольским, взявшим на себя роль распорядителя всего этого внезапного банкета — и чуть ли не силой заставили влить себя не меньше половины бутылки шампанского. Я отбивался, как мог, но через час или полтора смирился со своей участью. В конце концов, если бы даже Мама и Папа решил проведать своих подопечных — ему бы пришлось отчислить за нарушение устава чуть ли не целую роту.
В общем, праздник шел своим чередом.
— Господа офицеры, юнкера и солдаты! — Подольский поднялся с койки, чудом не расплескав шампанское из наполненной до краев кружки. — Сегодня мы уже пили за чины и ордена. За генералов и уж тем более за здоровье ее императорского величества. Но давайте же снова поднимем бокалы за того, без чьего отважного подвига многие из нас сейчас не сидели бы здесь. За юнкера… в прошлом, а ныне — за унтер-офицера славной Владимирской пехотной школы сиятельного князя Гор…
— И чего ради, спрашивается, нам пить за этого недоросля?
Даже во время тоста галдеж, наполнявший палатку, почти не стихал — но голос со стороны входа услышали все — правда, узнали немногие. Да я и сам скорее догадался, чем смог разглядеть в полумраке крепкую фигуру, возвышающуюся над рассевшимися на койках и ящиках гостями.
Впрочем, вариантов было немного.
— Подумайте сами, господа. — Куракин бесцеремонно отодвинул плечом какого-то солдатика из местных и шагнул вперед. — Тридцать восемь человек погибли. Сорок пять — ранены. Мы все участвовали в бою — каждый! А достойную награду при этом получает лишь один.
Разумеется, я и не думал пригласить на товарищеский сабантуй ни самого Куракина, ни кого-либо из его прихвостней — но они явились сами. Предварительно накачавшись то ли тем же шампанским, то ли чем-то покрепче. Алкогольного “выхлопа” я не чуял — его сиятельство и остальные незваные гости стояли слишком далеко. Но поведение и слова говорили сами за себя.
— Лишь один! — повторил Куракин. — И по забавнейшему стечению обстоятельств этот один вдруг оказался внуком сиятельного князя Горчакова, чьи зверства в столице уже обрастают легендами.
— Не смею спорить. — Богдан развернулся ко входу, едва не расплескав шампанское из кружки. — Без сомнения, ваше сиятельство, без сомнения! Внук князя Горчакова по забавнейшему стечению обстоятельств в одиночку бросился на врага. Случайно убил трех солдат, будучи безоружным. И лишь по воле всемогущего случая уронил в люк бронемашины гранату! Но могу я полюбопытствовать — где в этом время были вы?
— Я…
— Не припоминаю, чтобы видел вас в бою. — Богдан не давал Куракину опомниться. — Сдается мне — оттого, что ваше сиятельство убегали со всех ног, услышав первый же выстрел. По забавнейшему стечению обстоятельств.
Расхохотались все. И приглашенные гости, и, кажется, даже те, кто пожаловал с Куракиным. Ни я, ни кто-то другой действительно не видели его компанию в ту ночь. То ли потому, что их палатки стояли слишком далеко — то ли оттого, что его сиятельство успел удрать.
Или даже знал о ночной атаке панцера куда больше, чем мы.
Но, как бы то ни было, выпад угодил точно в цель. Куракин набычился и снова попер вперед. Кто-то из гостей попробовал встать у него на пути — но его тут же смели, едва на опрокинув на доски с закусками.
— Что такое, ваше сиятельство? — Богдан поднялся со своего места. — Изволите требовать сатисфакции?
Куракин будто налетел на прозрачную стену.
— Много чести, — буркнул он. — Я не стану пачкать руки об юнкера с фамилией Бецкий.
— Увы, ваше сиятельство. Я, рожденный от благородного отца и унаследовавший Дар, не унаследовал ни титула, ни даже самого дворянского достоинства. И уж конечно не смею и мечтать о дуэли с сиятельным князем. — Богдан улыбнулся во все зубы. — Зато могу трепать языком, сколько угодно. По забавнейшему стечению обстоятельств.
— Послушай, ты… — Куракин шагнул вперед, на ходу складывая пальцы в какое-то боевое заклятье. — Если сейчас же…
— Осторожнее, ваше сиятельство. — Я поднялся ему навстречу. — И со словами, и уж тем более — с поступками. Оскорбивший гостя — оскорбит и хозяина.
— Вот как?.. И что? — Куракин ухмыльнулся и упер руки в бока. — Это вызов?
— Ни в коем случае, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. — Половины из того, что вы сказали, было бы достаточно, чтобы убить вас. Но мне не хуже любого другого известно, что дуэли запрещены прямым указом ее величества. И лишь глупец станет требовать сатисфакции сейчас, когда страна и так потеряла несколько десятков талантливых молодых воинов… И уж тем более лишь глупец посмеет делать это в тот день, когда получил награду из рук самой государыни. — Я коснулся кончиками пальцев алого с золотым креста на груди слева. — Но если вы решите настаивать — я едва ли посмею отказать.
На мгновение мне показалось, что Куракин сейчас не выдержит и сам пообещает прислать мне секунданта — со всеми вытекающими. Но при всей своей вспыльчивости и мерзком характере, идиотом его сиятельство все-таки не был.
— Не решу, — буркнул он. — Ее величество, пожалуй, простит подобное вам — но я вынужден буду ответить перед ней по всей строгости закона. Мой род никогда не позволит себе того, что позволяют Горчаковы.
Я бы мог возразить кое-что и на это — но, пожалуй, при несколько других обстоятельствах.
— Горчаковы верно служат стране и короне уже не одну сотню лет. — Я сложил руки на груди. — И лишь подлец считает иначе.
Обстановка стремительно накалялась. Куракин не собирался вызывать меня на дуэль — но едва ли что-то помешало бы ему устроить свалку прямо здесь и сейчас. И при таком раскладе я, как ни крути, рисковал заметно больше.
— Я слышал достаточно о вашей службе короне. — Куракин прошел чуть вперед и уселся на койку, растолкав плечами первокурсников. — Но позвольте же спросить, князь: чьи интересы на самом деле так рьяно отстаивает ваша семья? Государственные — или все-таки свои собственные?
Я уже набрал в грудь воздух, чтобы ответить — но не успел.
— Доброго вечера, господа юнкера и офицеры.
Голос, раздавшийся со стороны входа, прозвучал совсем негромко — но даже взрыв осколочной гранаты едва ли мог иметь больший эффект. Кроме наемных поварих и не самых симпатичных медсестричек, в лагере могла быть только одна женщина — сама императрица.
Но голос принадлежал явно не ей. А кому-то моложе как минимум вдвое — а скорее даже втрое.
В палатке воцарилась гробовая тишина. И все — включая даже Куракина и его свору — одновременно развернулись ко входу. Тень от полога скрывала лицо, но зато с любого места было видно прекрасно видно невысокую девичью фигуру, облаченную в джинсы и светлую рубашку.
Надо сказать — весьма аппетитную фигуру.
— Прошу простить, что прерываю вашу беседу, — продолжила незнакомка. — Но дело не терпить отлагательств… Могу ли я увидеть его сиятельство князя Горчакова?
Стало еще тише — настолько, что я слышал даже удивленное сопение Богдана в нескольких шагах и негромкое потрескивание фитилей расставленных по столам керосинок.
— Вот что, Александр Петрович.
Иван, доселе молчавший, поднялся со своего место, прошел между коек, встал за спиной Куракина и пристроил тому на плечо широченную ладонь. Не напрягаясь, будто просто положил сверху на унтер-офицерский погон — но его сиятельство тут же пригнуло к земле.
— Ступай, поговори с сударыней… заодно и свежим воздухом подышишь. — Иван улыбнулся. — А мы пока с князем сами про политику потолкуем.
— Иди давай! — прошипел Подольский, заехав мне локтем под ребра. — От греха подальше.
Не очень-то мне хотелось оставлять товарищей в одной палатке с Куракинской сворой — но спорить я не стал. Да и любопытство настойчиво подливало масла в огонь.
Кому я мог понадобиться? Кто эта загадочная красотка… ведь красотка? Судя по голосу — еще какая. Настасью я бы, пожалуй, узнал — а кто еще мог заинтересоваться моей скромной персоной?
Незнакомка терпеливо дожидалась меня у входа — разве что чуть отступила назад, чтобы я не разглядел ее раньше времени. Будто играла, выманивала наружу… только зачем?
— Доброго вечера, сударыня. Я не…
— Заткнись.
Ох… Вот теперь понятно — зачем.
Не успел я опустить за собой полог палатки, как меня поцеловали. Жарко, бешено — так, что лагерь вокруг и снующие туда-сюда в свете костров силуэты будто исчезли. Разом стали далекими и совершенно неважными. Вместе с Куракиным, с однокашниками, с награждением перед строем… Остались только мы вдвоем: я и сумасшедшая девчонка, невесть откуда взявшаяся здесь, в двух с половиной тысячах километров от столицы.
Даже странно — я не смог узнать ее голос, зато тут же вспомнил запах. Вспомнил мягкие волосы под пальцами, жар тела, руки… все. Вспомнил, будто это было вчера.
— Что… что ты здесь делаешь? — пробормотал я.
— А что, непонятно? — Гижицкая отступила на полшага и поправила прическу. — Вообще-то приехала к тебе.
— Зачем?.. Как? — Я понимал, что выгляжу идиотом, что задаю самые дурацкие вопросы из всех возможных — но остановиться уже не мог. — Как ты сюда попала?!
— Приехала. Сначала на поезде, потом — на машине и…
— В лагерь! — Я тряхнул головой. — Как тебя пропустили?!
Я принялся озираться по сторонам. Конечно, однокашники и приглашенные офицеры уж точно бы не выдали ни меня, ни мою незваную гостью, но кроме них в лагере было достаточно вояк. Караульные, патрули, дежурные офицеры — после атаки панцера господ юнкеров стерегли надежнее, чем имперскую казну. И как девчонка — пусть даже Одаренная — вообще смогла сюда пробраться?!
— Ну… Я показала караульным, что у меня под блузкой. — Гижицкая усмехнулась и игриво взялась за верхнюю пуговицу между ключиц. — Кстати, хочешь посмотреть?!
— Ты серьезно?!
— Да нет, конечно. У меня есть пропуск, — рассмеялась Гижицкая. — Я в свите ее величества… Может, уже перестанешь спрашивать всякую ерунду и обнимешь меня как следует?
— Может, и обниму… — Я осторожно притянул вредную девчонку к себе. — Если хотя бы попробуешь объяснить, что вообще происходит.
— Ничего особенного. — Гижицкая ткнулась лбом мне в грудь. — Просто соскучилась. И волновалась за тебя… вообще-то.
Вот так новости. Не то, чтобы я так уж сильно удивился или однозначно не поверил — но раньше ее сиятельство проявляла ко мне любопытство, неподдельный интерес, сумасбродное вожделение, что-то даже немного похожее на уважение… В общем, что угодно, кроме привязанности.
И что вдруг случилось?
— Волновалась? — зачем-то переспросил я.
— Еще как! — Гижицкая приподнялась на цыпочках и легонько укусила меня в подбородок. — Так и будем стоять, как истуканы, пока на нас все пяляться?
С последним я бы, пожалуй, не согласился: уже давно стемнело, и света от костров было явно недостаточно, чтобы мы вдвоем привлекали слишком уж много внимания. Но стоять и ждать очередного патруля, пожалуй, действительно не стоило.
— А куда?..
— Да какая разница? — Гижицкая схватила меня за руку и потянула. — Пойдем!
Не знаю, был ли у нее какой-нибудь план и маршрут — скорее всего, не было. Мы просто прокрались между жилых палаток, пробежали, взявшись за руки, мимо костра, переждали патруль, прошли еще чуть дальше — и вдруг Гижицкая буквально силой впихнула меня в какую-то палатку. Отведенную то ли под склад, то ли под лазарет — я не успел толком разглядеть значок у входа. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но для того, к чему мы тут же приступили, свет не понадобился. Я из чистого принципа изобразил что-то среднее между учтивостью и вялым сопротивлением, но надолго меня не хватило. Гижицкая одним изящным движением расстегнула на мне китель и перешла к ремню. Я не оставался в долгу — правда, справился не так ловко и, кажется, просто оторвал часть пуговиц на блузке, под которой ее сиятельство не носила ничего.
Видимо, из-за местного жаркого климата.
Потом я едва не споткнулся о какой-то ящик. Уселся на него — а потом и улегся спиной. Краска на досках оказалась прохладной, зато тело Гижицкой — горячее горячего. Я не успел заметить, куда она забросила свои джинсы… да и какая разница?
Перед тем, как мы окончательно выпали из реальности, я успел запоздало подумать, что нас могли услышать — а то и вовсе застукать в весьма пикантном виде. Но было уже все равно: проведенные в исключительно мужском обществе дни сделали свое дело, и крышу мне сорвало начисто. И даже если Гижицкая чуть подлила масла в огонь своим коварным Даром — никаких возражений уже не осталось.
К черту.
Когда все закончилось, мы еще какое-то время просто лежали молча. И только когда я уселся и принялся искать одежду, Гижицкая потянулась следом, обняла меня и промурлыкала на ухо:
— Соскучился?.. Было здорово. Правда, приятнее, чем повышение по службе?
— Ага, — отозвался я. — Почти так же круто, как орден.
— Дурак! — Гижицкая рассмеялась и легонько куснула меня в плечо. — Орден…
Она наверняка приехала не просто так. При всей сумбурной бесшабашности и ума, и уж тем более хитрости ее сиятельству было не занимать. Ее неожиданная нежность выглядела вполне искренней — но наверняка имела некую тайную цель. Может, даже не одну.
Но вот так, в кромешной темноте палатки, рядом, кожа к коже, все это уже не имело особого значения. Я бы, пожалуй, лежал бы вот так хоть до утра — но любопытство все-таки взяло свое.
— Может, все-таки расскажешь, зачем приехала? — поинтересовался я. — С ее величеством? Или чтобы…
— Я приехала к тебе. — Гижицкая шевельнулась у меня под боком. — Вот и все.
— Весьма польщен… и даже рад, — честно признался я. — Но к чему такая… спешка? Если уж так хотелось — могла бы просто подождать, пока юнкеров вернут в…
— Нет, Саша. Не могла.
Только что игриво-мягкий голос Гижицкой вдруг зазвучал так серьезно, что на мгновение у меня внутри похолодело.
— Не могла, — повторила она. — Хотела предупредить, пока не поздно.
— О чем?
— Не знаю. — Гижицкая на мгновение смолкла — и вдруг снова крепко обняла меня. — Точно — не знаю. Но тебе нельзя возвращаться в столицу.
— Почему?
— Не знаю! Просто нельзя! — Голос Гижицкой едва не сорвался на крик. — Мне самой известно не так уж и много. Только то, что в Петербурге скоро начнется такое, от чего лучше держаться подальше… Сейчас многие уезжают из столицы. В Москву, на юг, в Европу…
— Я военный. — Я пожал плечами. — Отправлюсь, куда прикажут. А мое училище — в Петербурге.
— Ты князь! — прошипела Гижицкая. — Никто не заставит тебя ехать, если ты сам того не пожелаешь.
— Если бы все было так просто. — Я перевернулся на бок и облокотился на ящик. — И потом — откуда я вообще могу знать…
— Что я не ошиблась? Или что не обманываю? Тебе нужны какие-то доказательства, да? — сердито проворчала Гижицкая. — Ну ладно… Смотри!
Прямо перед глазами вдруг вспыхнул огонек. Совсем крохотный — но такой яркий, что я отшатнулся назад, прикрывая лицо ладонью. Но колдовское пламя не причинило никакого вреда — только уплыло вверх и застыло где-то в полуметре над нами, заливая нутро палатки голубоватым переливающимся светом.
— Вот, погляди! — Гижицкая взяла меня за руку. — Этого достаточно?
В полумраке совершенные формы ее сиятельства выглядели еще привлекательнее. Она уже успела слегка прикрыться моим кителем, но грубая зеленая ткань скрывала не так уж много. Гижицкая потянула, и через мгновение мои пальцы коснулись чего-то теплого и металлического — прямо между роскошных полукружий груди.
Медальон. Или просто подвеска — совсем маленькая. Похоже, сделанная из золота, но скромная. Не слишком-то похожая на украшение наследницы знатного и богатого графского рода.
Нет, дело явно было в другом. Не в самой драгоценной побрякушке, а в тонкой магии, которая нехотя отзывалась на мое прикосновение. Плетение оказалось сложным — но одновременно легким, воздушным. Явно сотворенным не Гижицкой, а кем-то намного опытнее и сильнее. Третий магический класс, не ниже. А наверное, даже…
Вензель Багратиона! Такой же, как на моем перстне!
— Теперь — веришь? — усмехнулась Гижицкая. — Как думаешь, на чьей я могу стороне? И что могу знать?
— Подозреваю — куда больше, чем я.
Да, это многое проясняло… Впрочем — и новых вопросов подкидывало уж точно не меньше, чем было старых. Но я с удивлением обнаружил, что недовольство мое вызвано вовсе не собственной недогадливостью и даже не тем, что красотка-графиня наверняка благосклонна ко мне не только лишь по своей воле.
А чем-то до отвратительного похожим на ревность. Мне Багратион дал перстень — крупный, заметный… такой, что я и не подумал бы носить на пальце. А Гижицкой — крохотную подвеску, которая всегда могла быть на теле, прячась в декольте… Особенно в ТАКОМ декольте.
Весьма личный подарок, не так ли?
— Я служу короне. — Гижицкая чуть натянула китель вверх, скрывая украшение. — Точно так же, как и ты. Просто хотела предупредить: сейчас в Петербурге опасно! Особенно…
— Особенно для Горчакова? — усмехнулся я. — Так?
— Да! — Гижицкая нахмурилась. — Если вдруг что-то случится, если мы еще раз ошибемся — все может измениться буквально в одночасье. И тогда… Саш, ты ведь все равно меня не послушаешь, да?
— Увы, — вздохнул я. — Ты ведь и сама понимаешь, что я никуда не побегу. Даже если бы действительно мог.
— Понимаю. — Гижицкая снова прижалась ко мне, зарывшись светлой макушкой куда-то под руку. — Только пообещай, что будешь беречь себя… И не верь никому. В смысле — вообще никому!
— Вот как? — Я осторожно провел рукой по мягким волосам. — Значит, даже тебе?
— Мне — особенно!
— Да уж, княже. Те еще дела творятся.
— А?.. Чего?
Я кое-как разлепил глаза. Перевалился на бок — и чуть не полетел вниз с верхней полки. Богдан едва успел поймать меня за плечо и запихнуть обратно — поближе к стене.
— Дела, говорю, творятся. В столице… и не только в столице.
Я тряхнул головой, прогоняя остатки даже не сна, а какого-то вялого оцепенения. Даже ночью в вагоне было слишком душно и шумно, чтобы отдохнуть как следует. Так что я просто крутился под простыней где-то часов до трех ночи, то и дело переворачивая мокрую от пота подушку — и только потом кое-как вырубился.
Не заснул, а именно отключился — и то, похоже, не целиком. Все равно продолжал слышать и мерный стук колес, и осторожные шаги в проходе. И разговоры — некоторые из наших предпочли вовсе не спать, коротая путь от Москвы до Петербурга за картами. Играли в подкидного дурака: за преферанс даже с мизерными ставками Мама и Папа карал нещадно.
Лучше бы я присоединился к ним. Может, тогда хотя бы голова не гудела так, будто по ней стукнули чем-то вроде тяжеленного пыльного мешка. В общем, чувствовал я себя весьма и весьма посредственно: в глаза будто насыпали песка, а в ушах до сих пор стоял какой-то шелест слов. Только я никак не мог понять — откуда они. То ли откуда-то снизу, то ли из соседней “коробки”, где устроились картежники. То ли вовсе из странных видений, посещавших меня на стыке сна и яви.
В довершение ко всему еще и в горле пересохло так, что я едва мог сказать хоть слово.
— Вот, держи, княже. — Богдан протянул флягу, будто прочитав мои мысли. — Полегчает. Сам еле заснул — а уже вставать скоро. Почти приехали.
Чуть отдающая металлом вода уже давно успела нагреться — но все равно показалось, что за всю жизнь я не пил ничего вкуснее. Всего несколько глотков не то, чтобы вернули силы и бодрость — но хотя бы превратили меня из полуожившего трупа в некое подобие служивого человека. Вернув Богдану флягу, я чуть свесился с полки и выглянул в окно. За ним проплывали голые еще черные палки деревьев, туман и грязно-зеленая хмарь — точно та же, что началась где-то после Воронежа и не закончится до самой столицы. Ни домов, ни огней — ничего. Поезд и не думал замедляться, но снаружи уж светало.
Значит, ехать осталось недолго. Час, два — вряд ли больше.
— Слышал, что творится, да? — Богдан заерзал на полке, устраиваясь поудобнее. — В Питере.
— Ага, — кивнул я. — Попробуй тут не слышать.
Поезд из Пятигорска шел на север быстро — но дурные вести из столицы мчались навстречу еще быстрее. И ближе мы были к дому — тем хуже они становились. В Москве однокашники, выбегавшие курить на перрон, притащили в вагон такие слухи, что через полчаса Мама и Папа выписал им по десять нарядов вне очереди — а потом разогнал всю роту по углам так, что мы до самой ночи боялись разговаривать даже шепотом.
Я даже не пытался разобраться, что из того, о чем болтали юнкера, правда, а что — просто чьи-то глупые и жутковатые выдумки. До возвращения домой осталось совсем немного, а там дед непременно поделиться со мной последними новостями. И плохими, и хорошими, и теми, что никак не могут знать ни машинисты, ни солдатня, ни уж тем более продавщицы с пирожками на вокзале.
А вот Богдану, похоже, не терпелось узнать все здесь и сейчас.
— Слышал? — прошипел он, свесившись с полки в мою сторону. — В Москве расстреляли рабочих!
— Что?
— Там то ли забастовка была, то ли демонстрация какая-то. — Богдан на всякий случай еще понизил голос. — Вызвали городовых, потом солдат. И я уж не знаю, что там было, но началась стрельба. Пятнадцать убитых, почти пятьдесят раненых… Такие пироги, княже.
— Да твою ж… — поморщился я. — Чую, полетят головы.
— Это еще ничего. — Богдан махнул рукой. — Говорят, в Псковской губернии целый полк взбунтовался. Туда чуть ли не поезд жандармов отправили и…
— Кто говорит? — поинтересовался я.
— Ну… машинист один. — Уши Богдана чуть покраснели. — Сам он не видел, но у него тетка из Пскова, так она и сказала…
— Тише вы там! Давно в наряд не ходили?
С нижней полки донеслось злобное шипение Великого Змея Чингачгука. Недовольное — но уж точно не сонное. Похоже, краснокожий уже давно продрал глаза и слушал нас. И услышал достаточно.
— Да ладно тебе, индеец, — лениво отозвался Богдан. — В первый раз, что ли?
— Хватит болтать! — Чингачгук погрозил кулаком. — Тем более — ерунду всякую. Бабка на вокзале сказала — а ты на весь поезд разнесешь. Как сорока на хвосте, ей-богу!
— Разнесу, не разнесу — а дело пахнет керосином, мой краснокожий друг. — Богдан ничуть не обиделся. — Как бы еще и нас прямо с поезда в строй не отправили.
— А нас-то почему? — проворчал кто-то из-за стенки. — Будто государыне гвардии мало. И жандармов в Питере, говорят, столько, что уже от синих мундиров в глазах рябит.
Похоже, наш разговор привлек куда больше внимания, чем казалось поначалу. Но Богдана было уже не остановить.
— Почему? — переспросил он. — А ты сам-то подумай, друже.
Ответа мы так и не услышали — только снизу сердито засопел Чингачгук. Не знаю, что бы сказали на все это наши еще неделю или две назад — но теперь опасения Богдана наверняка понимал каждый.
А кто-то пожалуй, даже разделял.
Пары дней в дороге хватило. Каждый перегон, каждая техническая остановка или пересадка. Даже с пятиминутных перекуров на перроне приносили свежие новости. И пусть не меньше половины слухов наверняка были всего лишь слухами — остальные слишком уж походили на правду.
Где-то за Уралом застрелили губернатора. Солдаты-изменники в Севастополе перебили офицеров и исчезли, прихватив с собой чуть ли не весь арсенал из части и десять единиц полковой артиллерии. Заводы в Москве и столице почти встали из-за забастовок. Кто-то поджег усадьбу то ли князя, то ли графа под Тверью. Наследники древнейших родов в спешке уезжают в Европу, и даже в столице на окраинах Одаренным лучше не выходить из дома после наступления темноты.
Одному Богу известно, что из всего этого переврали, приукрасили — а то и выдумали целиком. Но кое-что мы успели почувствовать и на своей шкуре: на технической остановке перед Москвой одному из второкурсников едва не пробили голову брошенным из кустов обломком кирпича. Просто так, без причины — то ли за военную форму, то ли за юнкерские погоны.
В общем, все вокруг мало напоминало относительное спокойствие, из которого мы уезжали на учения. Уж не знаю, как бы объяснил это дед, но по всему выходило, что его карательные меры зимой привели совсем не к тому результату, на который рассчитывали древние князья. Вместо того, чтобы вырвать измену и бунт под корень, они только сжали пружину.
Которая вот-вот распрямится со звоном — и ударит.
Если следом за народниками на улицы Питера выйдут просто недовольные, за ними потянутся и простые рабочие, и горожане, уставшие от всего этого бардака. А потом — их семьи, которым станет просто-напросто страшно оставаться дома. И ни гвардейские полки, ни даже жандармы уже не справятся. Придется привлекать регулярную армию. Таких же обычных людей без Дара, как и те, что выйдут на очередную демонстрацию. А если измена уже проникла в войска так глубоко, что не дотянулись даже руки Третьего отделения — кто знает, сколько солдат в решающий момент просто напросто дезертирует — или вовсе окажется по ту сторону баррикад, прихватив казенное оружие.
И если случится так, если родовитая знать продолжит бежать из страны — то рано или поздно встать на защиту короны придется юнкерам — младшим отпрыскам графских и княжеских семей. Бастардам, обычным Одаренным без титула. И тем, кто даже без магии решит до последнего выполнять приказы ее величества.
Просто потому, что делать все это будет больше некому.
— Ну, ты тоже не загибай, ладно? — Я с трудом подавил желание швырнуть в Богдана чем-нибудь тяжелым. — Мало ли что там болтают?..
— Болтают? Болта-а-ают! А это что, по-твоему? — Богдан достал откуда-то из-под матраса сложенный вчетверо листок. — Тоже все придумали?
Газета. “Санкт-Петербургские ведомости” — и свежая, дата стоит вчерашняя. Уж не знаю, каким чудом она так быстро оказалась то ли Москве, то ли где-то в Бологом. И как Богдан умудрился ее купить или выменять… Может, просто стащил, не выдержав мук любопытства.
И в чем-то я его даже понимал: и заголовок, и фотография на первом развороте смотрелись одновременно жутковато, грозно и интригующе.
— Империя на пороге войны? — вполголоса прочитал я.
Да уж, если о таком пишет не какой-нибудь желтый “Вечерний Петербург”, а одно из самых уважаемых столичных изданий — видимо, дела действительно идут так себе.
Впрочем, сомнительных вопросов, слухов и даже того, что послужило этим самым слухам причиной, авторы статьи почти не касались — или касались осторожно, вскользь. Ни одного упоминания о народовольцах я, во всяком случае, не нашел. И даже столичные аресты и забастовки описывались скорее как что-то обыденное.
Куда больше внимания статья уделяла событиям за границей — и уж там газетчики дали себе волю. Упомянули если не всех европейских монархов, то половину — уж точно. И начали с османского султана, который объявил мобилизацию армии. Никаких объяснений тому, понятное дело, не давалось — но намеков было предостаточно. Как и будто бы случайных параллелей с событиями чуть ли не полувековой давности.
Досталось и главе Британского Содружества, и американскому президенту, чуть ли не открыто призывавшему поднять вопрос об очередной переделке колониальных земель. А германский кайзер Вильгельм и вовсе получил под конец статьи целый здоровенный абзац.
В отличие от многих, он единственный высказался однозначно в пользу российской короны и лично ее величества Екатерины Александровны. И не ограничился словами, а отправил в Петербург на двухмесячную стоянку броненосный крейсер “Бисмарк”. Целью визита грозной боевой машины, конечно же, называли совместные учения и обмен опытом между моряками, но истинную причину понимал любой, кто умел хоть немного читать между строк.
— Вот так дура, да? — негромко проговорил Богдан, ткнув длинным пальцем в фотографию. — У нас таких пока не делают…
Почти двести метров от носа до кормы и сколько-то там тонн водоизмещения, указанные в статье, мне мало о чем говорили, но выглядел “Бисмарк”, и правда, внушительно. Даже на черно-белой фотографии. Крейсер пришвартовался у Адмиралтейской набережной, прямо рядом с Зимним — и, похоже, собирался оставаться там, сколько потребуется.
Уж не для того ли, чтобы его пушки держали под прицелом и мост, и набережную, и даже Дворцовую площадь?
Германских вояк отправили помочь ее величеству — случись что. Но почему-то все равно становилось не по себе. Даже почти всемогущий родовой Дар, который я имел неплохие шансы отрастить на Источнике чуть ли не по первый магический класс включительно, смотрелся…
Смотрелся как-то блекло на фоне орудий запредельного калибра, нескольких сотен человек экипажа и толстенной стали по всему корпусу. Если статья не врала, “Бисмарк” действительно был почти неуязвимым.
Куда там панцеру — броня такая, что никаким Кладенцом не прорежешь.
Завершался титульный разворот “Ведомостей” прямой цитатой из заявления кайзера, обещавшего “царственной сестре и подруге на российском престоле искреннюю преданность, всестороннюю поддержку, помощь и защиту от любого врага — как внешнего, так и внутреннего”. Выглядело все это обнадеживающе, но особого облегчения после статьи почему-то не приносило.
И дед, и Багратион рассказывали мне немало — может быть, даже куда больше, чем полагалось знать юноше, только перешагнувшему порог совершеннолетия. Но политика международного уровня пока еще оставалась для меня темным лесом — в той или иной степени. Я без труда догадался, что османы наверняка пожелают припомнить былые обиды и даже развязать войну — не случайно же заголовок газеты звучал грозным предупреждением. И если случится подобное, многие державы наверняка не смогут остаться в стороне… Или не захотят.
— Ну чего, княже, начитался? — Богдан, уже успевший спрыгнуть с полки вниз, ткнул меня кулаком в бок. — Собирайся давай — почти приехали.
Действительно — поезд уже замедлял ход, а за окном мелькали серые заборы и кирпичные трубы столичной окраины. Похоже, я нырнул в чтение газеты по самые уши. И, вынырнув, вдруг обнаружил, что валяюсь на верхней полке в одном исподнем, в том время как все остальные уже почти приготовились высаживаться. Кто-то из господ юнкеров еще возился с рюкзаками, кто-то подтягивал ремни — но большинство уже сидели на нижних полках одетые, как на утренний смотр на учениях.
— Да твою ж… — простонал я.
И спрыгнул в проход. К счастью, сборы заняли немного — минут десять от силы. До того, как поезд остановился на Николаевском вокзале, я успел сбегать в уборную, кое-как привести себя в порядок и даже перехватить пару глотков невесть откуда взявшегося у кого-то во фляге крепкого кофе с сахаром. И вывалился на перрон уже почти человеком.
Столица встретила меня мелки дождем и холодом, который тут же забрался под кое-как застегнутый китель. Всего двое суток назад мы уезжали из южного тепла, но в родном Питере конец апреля выдался, похоже, так себе: серым, блеклым, туманным и каким-то неспокойным.
В силу положения мне редко приходилось пользоваться общественным транспортом, так что знать наверняка я не мог никак — и все же что-то подсказывало: раньше лица у людей на вокзале вряд ли были такими хмурыми. Нет, ничего особенного не происходило — по крайней мере, вокруг. Народ шел куда-то, кто-то тянул тележки, кто-то спешил — а некоторые, наоборот, неторопливо курили на перроне. Но ощущение тревоги буквально висело в воздухе вместе с характерным и уже успевшим стать привычным запахом железной дороги.
И только сухонького старичка в пенсне все это будто и вовсе не касалось. Он сидел на лавке прямо напротив нашего вагона и крошил голубям батон, то и дело потирая замерзший красный нос рукавом не по погоде тонкого задрипанного пиджачка. И ни холод, ни толпа высыпавших на перрон юнкеров, ни люди вокруг его, похоже, не волновали ничуть: старичок буквально являл собой образец неспешного покоя и умиротворения. Маленький, несуразный и неприметный настолько, что, пожалуй, даже казался неуместным здесь, среди суеты вокзала.
Совершенно не похожий на древнего Одаренного запредельного класса силы.
Когда Дроздов приветственно замахал рукой, я вздохнул и на всякий случай даже огляделся по сторонам. Но нет — он явно звал меня. Хотя бы потому, что все остальные — и люди на перроне, и однокашники, уже громыхающие сапогами в сторону вокзала — похоже, и вовсе его не видели. Или почему-то дружно решили не обращать внимания на нелепого старичка с неровно обломанной половинкой батона, сидящего на лавке в окружении голодных голубей.
Я шагнул вперед, и пернатое воинство с недовольным гульканьем раздалось в стороны. Ленивые птицы ничуть меня не боялись и даже не пытались взлететь — просто перебирали лапками, успевая на ходу подхватить с перрона крошки.
— Вот ведь занятные создания… Крохотные — но будто совсем без страха, правда? — Дроздов подслеповато посмотрел на меня поверх тусклых кругляшков пенсне. — Рад нашей встрече, Александр.
Хотел бы я сказать то же са…
Нет. Не хотел — ни капельки.
— Доброго дня, сударь, — сухо поздоровался я.
— Доброго, доброго, Александр. — Дроздов улыбнулся и чуть сдвинулся на лавке в сторону. — Присаживайтесь, прошу вас.
Вроде бы обычная учтивость, ни к чему не обязывающая — а попробуй откажись. Я не стал спорить и послушно плюхнулся на чуть влажные холодные доски, пристроив рюкзак у ног. Даже не стал тратить времени на глупые вопросы. Древний Одаренный мог кормить птиц на любой лавке в столице — а может, и во всем мире. И если уж выбрал ту, напротив которой остановился мой вагон, то уж точно сделал это не просто так.
— Вы, верно, устали с дороги? — поинтересовался Дроздов. — Двое суток в поезде — уже само по себе непросто. А уж в нынешние времена…
— Вижу, вы неплохо осведомлены, откуда я ехал. — Я устроился поудобнее, едва не свернув ногой рюкзак. — Видимо, у вас есть особая причина говорить со мной.
— Разумеется, юноша. — Негромкий и скрипучий голос Дроздова вдруг зазвучал серьезнее — почти строго. — На все, что случается, непременно имеется своя причина.
Не нравился мне этот дед. Нет, он не казался злодеем — и вряд ли желал зла мне. Даже его запредельная магическая мощь, которая сама по себе могла напугать кого угодно, никак не ощущалась. Он не смотрел на меня сверху вниз, хоть и мог бы — напротив, был подчеркнуто любезен. Почти мил. Но рядом с ним я снова ощутил себя слабым, мелким и незначительным — и от этого хотелось дерзить и ершиться.
Но делать подобного я, конечно же, не стал.
— Так могу ли я узнать вашу причину, Василий Михайлович? — осторожно спросил я. — Не уверен, что моя скромная персона стоит такого внимания.
— Напротив, Александр. — Дроздов покачал головой. — Ваша персона сейчас интересует слишком многих… к сожалению. Конечно, мы приглядываем за вами и собираемся делать это впредь, но может настать момент, когда защитить вас будет не наших силах.
И когда же это, интересно, меня защищали? Когда я с голыми руками бросался на чертов панцер?
— Мы? — переспросил я. — Кто — мы?
— Неважно. — Дроздов махнул рукой. — Куда важнее то, что нам всем предстоить сделать.
— Нам? — Я демонстративно огляделся по сторонам. — Я лишь наследник княжеского рода, один из многих. Вы куда лучше меня знаете, что сейчас происходит с Империей — и что делать. В вашей власти…
— Если бы все было так просто, — вздохнул Дроздов. — Империи рождаются, существуют сотни лет — и обращаются в прах. Иногда чтобы восстать из пепла, но куда чаще — чтобы уйти в небытие.
— К чему эти слова? — раздраженно буркнул я.
— Имейте терпение, юноша. — Дроздов беззлобно погрозил мне пальцем. — И тогда вы однажды поймете, что у всего есть свой срок… у любой короны и любой эпохи. Но то, что происходит сейчас, касается не только Империи… Признаться, это страшит даже меня.
— Народовольцы и военный заговор? — Мне окончательно расхотелось говорить загадками. — А ведь вы могли бы остановить все это — если бы захотели. Старших Одаренных послушают и Госсовет, и рода, и сама императрица.
— Если бы этого было достаточно, друг мой. — В голосе Дроздова прорезалось искреннее сожаление. — Даже наше могущество, увы, не безгранично. Особенное теперь.
— Вы хотите сказать?..
— Да, конечно же. Щелк — и все. — Дроздов печально улыбнулся и изобразил пальцами нажатие кнопки. — Бесовская машина в одно мгновение превратит меня в немощного старца… Но уж поверьте мне, Александр — даже это не имеет особого значения.
— Вот как? — усмехнулся я. — А что тогда — имеет?
— Уж точно не сила магического Дара. — Дроздов чуть подался вперед. — В сущности, какая разница между вами и мной… или вашим дедушкой, или кем угодно еще? Человеческая жизнь — лишь краткий миг.
— Краткий миг, говорите? — Я посмотрел Дроздову прямо в глаза. — А мне приходилось слышать, что вы, Василий Михайлович, лично застали Петра Великого!
На лице древнего Одаренного на мгновение прорезалось недовольство. Нет, не злость и не разочарование — скорее удивление. Видимо, старшая когорта магов не любила говорить о подобных вещах… да и вообще, похоже, не слишком-то стремилась разговаривать с простыми смертными. Наверное, для Дроздова с его опытом и силищей я мало чем отличался от одного из голубей вокруг. Выглядел таким же забавным, суетливым и глупым.
Но почему-то все-таки важным.
— Не стоит верить всему, что вам говорят, Александр. — Дроздов отломил пальцами еще кусок батона. — Перед лицом вечности мы все одинаковы. И любая сила имеет значение лишь тогда, когда приложена в нужную точку. И в нужное время… Порой один человек, наделенный Даром — а порой и без такового — способен изменить куда больше, чем вся древняя аристократия.
— Я?!
— Именно так, Александр. — Дроздов удовлетворенно закивал. — И именно поэтому здесь и сейчас вы куда важнее любого из нас. В ваших силах совершить великое… или предотвратить.
— Но как?
Я почувствовал, что понемногу начинаю уставать. То ли от этого странного разговора, то ли вообще — от всего. Сказывались двое суток в поезде и собственные невеселые мысли, которых и без доисторических мудрецов с их загадками и так было более чем достаточно.
— Как? Это вам еще только предстоит выяснить. — Дроздов усмехнулся и бросил голубям ощипанную пальцами светлую корку. — Вы ведь не думаете, что у меня есть от вас какие-то особые секреты?
— Думаю, — огрызнулся я. — Вы не говорите и сотой доли того, что вам известно.
— Я говорю ровно столько, сколько вам следует знать. — Дроздов пожал плечами. — День, когда вы сможете смотреть в настоящее и будущее так же, как смотрим мы, непременно наступит. Но наступит нескоро… Закройте глаза.
— Что?..
— Закройте глаза, Александр. — Дроздов осторожно протянул сухонькую холодную ладошку и коснулся моего лба и век. — Что вы видите?
— Ничего! — Я с трудом подавил желание отпихнуть настырного старикашку. — Я ничего не вижу!
— Разумеется. — Дроздов едва слышно усмехнулся. — Иначе и быть не может. Но когда живешь на свете сотню с лишним лет — понемногу учишься смотреть не только глазами. И не только здесь и сейчас. И там, где вы видите лишь черную пустоту — я могу разглядеть сотни и тысячи нитей. Длинных, коротких, толстых и тонких. Они тянутся из прошлого в грядущее, переплетаются, ветвятся… Порой обрываются — но их все равно остается куда больше одной-единственной. — Дроздов убрал руку с моего лица. — Той, которую способен увидеть почти каждый — даже родившийся на свет без силы Одаренного.
— Судьба? — догадался я. — Эти нити — будущее?
— Нет никакой судьбы. — Дроздов улыбнулся, но его глаза остались серьезными. — Кроме той, что творим мы сами. Для себя — а порой и для других. И сейчас от вас, Александр, зависит многое. Все нити, которые я вижу, сплетены с вашей… так или иначе.
— И что все это значит? — Я коснулся пальцами внезапно занывших висков. — От меня зависит будущее Империи?
— От вас МОЖЕТ зависеть будущее… и не только Империи. — Дроздов чуть сдвинул брови. — И каждое ваше решение может иметь последствия, которые сложно предвидеть.
— Еще лучше. — Я легонько пнул ни в чем не повинный рюкзак. — И что, я теперь должен отвечать за все, что творится вокруг?.. Почему? Разве может такое зависеть от одного человека?!
— Порой один человек…
— Да знаю! — Я едва не сорвался на крик. — Уже слышал! Но если так — может, подскажете, что делать? Вы-то ведь все видите!
— Куда меньше, чем ты думаешь… Хоть и намного больше, чем хотелось бы.
Дроздов вдруг съежился, став совсем немощным и крохотным. И вместе с ним съежилась и моя злость. В конце концов, я ведь понятия не имел, каково это — предвидеть сотни вариантов развития событий и выбирать. Самому — за всех… Или вовсе не иметь никакого выбора и просто наблюдать, как из сотни разноцветных ниточек остается одна-единственная.
Которая тоже может в любой момент налиться кровью — а то и вовсе оборваться.
— Что бы я ни видел в вашем будущем, Александр. — Дроздов зябко втянул голову в плечи, пряча замерзшую шею в ворот пиджака. — Зависит оно только от вас… Как и многое другое.
— И поэтому я здесь, да?
Я сам не успел толком понять, что сказал. Бросил почти неожиданно, наугад — и, кажется, попал. Нет, Дроздов не выдал своих мыслей ни словом, ни выражением лица, ни вспышкой Дара — но даже его молчание сказало мне достаточно.
Он не возразил — и оставалось только продолжать.
— Я был… кем-то другим? — наседал я. — Где-то далеко отсюда — но по вашей воле оказался здесь. Так?
— Вы родились здесь, Александр. — Дроздов покачал головой. — Прожили семнадцать с небольшим лет. И, если Богу будет угодно — проживете еще…
— Вы знаете, о чем я! Здесь, внутри! — Я постучал себя пальцем по лбу. — Это ваша древняя… компания притащила меня сюда?
— Не стоит кричать, Александр. — Дроздов прищурил один глаз. — В конце концов, кто сказал, что вы здесь не по собственной воле?
Меня будто огрели обухом. Я уже приготовился выдать прямо в лицо почтенному старцу что-то уж совсем непечатное — но так и застыл, с тихим сопением выпуская из ноздрей лишний воздух.
— Этого я знать не могу, — наконец, проговорил я. — Меня лишили памяти… вы?
— Какая разница? — Дроздов махнул рукой. — Не стоит цепляться за прошлое. В ваших воспоминаниях на самом деле не так уж много ценного… ничего из того, что может понадобится. Важно не то, что вы знаете — а то, кем являетесь, Александр.
— Кто дал вам право решать?
— Вы. — Дроздов будто ожидал этого вопроса. — Но дело даже не в этом. А в том, что на самом деле вы помните достаточно.
— Я не…
— Помните, Александр. — Дроздов изобразил руками круг. — Все это — так или иначе. То что было — и что еще будет. Помните — потому что видели… своими глазами, не так ли?
В виски будто одним махом вколотили два раскаленных гвоздя. Вряд ли старик полез мне в голову снимать какие-то блоки — скорее я сам вдруг пробил дыру в двери, которую не мог открыть… пока еще не мог.
Зато в одно мгновение увидел куда больше, чем в самом жутком из ночных кошмаров, которые меня мучили.
— Не стоит спешить.
Дроздов протянул руку и снова коснулся моего лба кончиками пальцев. И боль тут же ушла — так же внезапно, как появилась. Остались только странные видения — и те будто отступили, снова нырнув так глубоко в омут памяти, что я уже не мог их ухватить.
Да не очень-то и хотелось.
— Всему свое время, Александр. — Дроздов убрал руку, чуть встряхнув — будто обжегся, когда касался меня. — Конечно же, если вы сами того пожелаете.
— Уже не уверен, — вздохнул я, осторожно покрутив головой.
— Это не так важно. Куда важнее то, какую цену вы готовы заплатить, Александр! — Дроздов вдруг возвысил голос и схватил меня за руку. — И что готовы сделать сейчас — зная, чем все однажды закончится!
— Все, что угодно, — прошептал я одними губами.
Ответ прозвучал даже быстрее, чем я успел подумать. Три простых слова — и других у меня не было. Да и не могло быть. Уж не знаю, что на самом деле задумали и чего хотели многомудрые старцы-Одаренные — похоже, я только что понял собственную цель.
И плевать, совпадает ли она с чьей-то еще.
— Хорошо. Надеюсь, именно так и будет, Александр… Только лишь надеюсь. — Дроздов отвернулся, поднял воротник пиджака и убрал руки в карманы, словно ему вдруг стало невыносимо холодно. — Потому что требовать от вас чего-то я не праве.
К завтраку я спускался в прескверном настроении. И не только потому, что мне опять приснился тот самый сон, после которого голова гудела, как колокол. Ему-то я как раз скорее обрадовался: ночные видения сложно было назвать приятными — но они понемногу открывали то, что — судя по всему — оказалось моим прошлым… или будущим.
Крохотными кусочками — но с каждым разом чуть больше.
А вот настоящее совсем не радовало — даже когда стало чуть яснее. Странный разговор с древним Одаренным ответил на пару давно мучивших меня вопросов, породил примерно вдвое больше — но в конечном итоге оставил только непонятное послевкусие. Не самое приятное — и все же я бы покопался в нем чуть подольше… желательно не вылезая из-под одеяла.
Но день уже начался. Усадьба в Елизаветино понемногу просыпалась — а значит, настало время снова явить миру юного князя Горчакова. Чуть опухшего, сонного, взъерошенного, с мокрыми от холодной воды волосами и недовольного — но готового… к некоторым свершениям. И уж точно уверенного и в себе, и в том, что собирается делать.
А задаваться философскими вопросами можно и потом.
— Доброе утро. — Дед указал трубкой на стул напротив. — Присаживайся… Да, прямо сейчас. Кофе принесут чуть позже. Надеюсь, ты уже можешь соображать?
Будто у меня был выбор. Уж не знаю, что заставило деда и Андрея Георгиевича собраться в такую рань в столовой за большим столом — в их планы входил явно не завтрак… или не только завтрак. Судя по паре уже опустевших чашек, старики поднялись задолго до меня и беседовали. И даже без всяких подсказок на ум приходило словосочетание “военный совет”.
— Соображать? — вздохнул я. — Попробую… Только почему не в кабинете?
— Места маловато. — Дед чуть приподнял рукав пиджака и посмотрел на часы. — Гости прибудут в течение часа. Но кое-какие вопросы мне бы хотелось обсудить с вами двумя.
Да уж. Кажется, понятно, какие именно гости. И сколько — если уж дед не пожелал устраивать тайную встречу в собственном кабинете. Надо сказать, довольно просторном хоть для десятка человек. Видимо, на этот раз в Елизаветино прибудет чуть ли не целая делегация Одаренных. Глав древних княжеских родов, их наследников, родни Горчаковых, дядек по материнской линии…и просто знакомых. И незнакомых. Но куда больше меня заинтересовало другое.
— С нами двумя? — переспросил я. — Ты не доверяешь кому-то из наших союзников?
— Я не доверяю никому. — Дед пожал плечами. — Впрочем, как и всегда.
— Даже мне?
— Тебе — доверяю. Хотя бы потому, что если мой единственный внук вдруг окажется предателем — жить мне будет, в общем, уже незачем, — буркнул дед. — Так что прекращай задавать глупые вопросы и садись.
Единственный внук. Мишу, видимо, уже полностью вычеркнули и из рода Горчаковых, и из дедовых мыслей.
Интересно — вычеркнули ли из завещания?
— Как пожелаешь. — Я отодвинул стул и плюхнулся на него сверху. — Даже интересно, что такого ты хочешь нам рассказать.
— Ничего принципиально нового. — Дед достал из кармана пачку табака и принялся набивать трубку. — Почти все ты и так знаешь. Думаю, двух дней в поезде вполне достаточно, чтобы поверить, что Империя дышит на ладан.
— Более чем, — поморщился я. — Конечно, старшие офицеры старались не давать воли слухам, но…
— Но без особого результата. — Дед кивнул и и подтянул поближе недопитую чашку. — Неудивительно. Когда подобные разговоры звучат даже в Госсовете, затыкать рты бестолковым юнкерам уже… несколько несвоевременно. И бесполезно.
— Даже так? — Я поджал губы. — Мне казалось, высшее сословие умеет держать себя в руках.
— Позволь напомнить, что Госсовет — это не только главы и наследники родов. — Дед чуть сдвинул брови. — Но также министры, высшие статские и армейские чины, адмиралы, некоторые придворные и порой даже простолюдины… В исключительных случаях, конечно же.
— И тем не менее все знают, за кем последнее слово, — возразил я. — Всегда.
— Вынужден тебя разочаровать. — Дед щелчком пальцев запалил табак в трубке. — Неделю назад на заседании было на треть меньше людей, чем обычно. Надо объяснять — почему?
— Кто-то решил сложить с себя полномочия?
— Кто-то решил даже уехать из страны. К примеру — твоя подданная княгиня Воронцова и ее сын Дмитрий. — Дед недобро усмехнулся. — Немногие, конечно. Пока — немногие. Но я склонен думать, что и таких с каждым днем будет все больше.
— Ты ведь тоже перевел часть капиталов за границу… ведь так? — осторожно предположил я.
Кое-какие бумаги попали мне на глаза еще до отъезда в Пятигорск. И, возможно, я увидел даже чуть больше, чем дед планировал показывать.
— Конечно. Только идиот не оставляет себе никаких путей к отступлению. Только, в отличие от многих, я не собираюсь бежать, как только в столице станет по-настоящему туго… Надеюсь, никто из вас не думает иначе?
Дед выпустил из ноздрей две струйки дыма. Он редко позволял себе курить в доме — за исключением собственного кабинета. Только в самых редких случаях — когда дела шла совсем уж плохо.
Видимо, как раз такой случай и наступил.
— Нет. — Я пожал плечами. — Сейчас у меня нет права уехать — даже будь такая возможность. Я принимал присягу — а это чего-то да стоит. Во всяком случае, пока я ношу погоны и военную форму.
— Это будет многого стоить, даже когда ты их снимешь, — проговорил Андрей Георгиевич. — Честь офицера…
— Может превратиться в пустой звук, если мы еще раз ошибемся. — Дед сердито стукнул кулаком по столу. — Прости меня за грубость, Андрюша, но сейчас речь идет не каких-то подковерных играх или смене политического курса — все это мы с тобой видели уже сто раз… Но теперь все иначе. — Дед заговорил чуть тише — и медленнее, будто вколачивая молотком каждое слово. — Несколько месяцев назад еще можно было искать варианты — но теперь их уже не осталось. И если мы проиграем — нас физически уничтожат. Достанут и в Баден-Бадене, и в Америке — если придется.
— Похоже, это понимают не все, — заметил я.
— Пусть так. Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. — Дед махнул рукой. — Те, кто стоит хоть чего-то — останутся. И как бы все ни было паршиво — теперь мы хотя бы знаем, к чему следует готовиться.
Я промолчал. Дед явно собирался продолжить и без всяких риторических вопросов.
— Ровно неделю назад на заседании Госсовета граф Гудович выступил с занятнейшим предложением, — снова заговорил он после непродолжительной паузы. — Точнее, с целым списком предложений. Первое — в связи с политической необходимостью ее императорское величество должна отречься от престола в пользу несовершеннолетнего наследника Павла.
— Да твою ж… за ногу! — выругался Андрей Георгиевич. — Как, говорите, этого графа?..
— Неважно. — Дед махнул рукой. — Обычный землевладелец из-под Твери — и не из крупных. Не знаю, кто пропихнул его в Госсовет — но, видимо, исключительно для того, чтобы его сиятельство дрожащим голосом озвучил…
— Чьи-то чужие мысли? — догадался я. — Так?
— Верно. — Дед вынул изо рта мундштук трубки. — Вторым бесценным предложением графа было создание при наследнике, который, вне всяких сомнений, сам не сможет единолично править государством, специального органа — Чрезвычайного совета… с расширенными полномочиями. В который ни при каких обстоятельствах не могут быть допущены представители родов, дискредитировавших себя во время февральских событий.
— Гагарины, Оболенские, Юсуповы, Бельские… — начал перечислять я. — И, разумеется, Горчаковы. В первую очередь. Кто-то хочет оттереть нас от трона, от Госсовета…
— Да хрен им на воротник! — выругался Андрей Георгиевич, швырнув на стол помятую пачку папирос. — Много хотят!
— Примерно то же самое и прозвучало на Госсовете в ответ на слова графа, — ухмыльнулся дед. — Хоть и в несколько более приличной форме, разумеется.
— Иными словами, его сиятельство послали куда подальше? — уточнил я.
— Да. Но ситуация все равно хуже некуда. — Дед вытряхнул трубку в пепельницу. — Еще месяц назад никто бы не посмел даже заикнуться о подобном. А теперь… если так пойдет и дальше, Чрезвычайный совет действительно появится быстрее, чем наступит лето.
— И это фактически будет означать государственный переворот! — Андрей Георгиевич сердито сверкнул единственным глазом и закусил папиросу. — Поправьте, если я ошибаюсь, Александр Константинович.
— Не ошибаешься, — вздохнул дед. — И я даже могу примерно рассказать, как именно будут развиваться события. Если уже сейчас на каждом углу говорят, что сейчас стране нужна сильная рука. Тот, кто смог бы приструнить и разбушевавшихся народовольцев, и аристократов, которые скорее утопят столицу в крови, чем уступят хоть крупицу собственной власти. — Дед снова принялся уминать в трубку табак. — К примеру — какой-нибудь армейский чин. Может быть, даже отставной — но непременно почитаемый солдатами, любимый народом и уважаемый в высших кругах.
— Его превосходительство генерал Куракин, — проворчал я, откидываясь на спинку стула. — Подходит под описание как нельзя лучше.
— Пока мне еще не приходилось слышать этого имени. — Дед несколько раз с шумом втянул дым из трубки, раскуривая. — Но не сомневаюсь — в обществе… скажем так, попроще, его наверняка произносят с каждым днем все чаще.
И наверняка — все чаще вспоминают события чуть ли не полувековой давности. Те самые дни, когда русские штыки прогнали бы османов до самого Стамбула — если бы не приказ из столицы, поставивший крест на карьере блестящего молодого полковника Куракина. Кто-то явно решил стряхнуть пыль с наградных клинков и позвенеть орденами и медалями.
И этот звон услышали.
— И рано или поздно… бардак, — Дед с неохотой выдавил совершенно не подходящее для почтенного князя слова, — в столице достигнет такого масштаба, что с ним не справятся ни полиция, ни Одаренные.
— Если вообще останется хоть кто-то. — Андрей Георгиевич облокотился на стол. — В последнее время знать бежит из Петербурга так, что пятки сверкают.
— Нам связывают руки, — отозвался дед. — Пытаются, во всяком случае.
— А Багратион? — Я на всякий случай даже чуть понизил голос. — Армия, в конце концов?
— Гвардейские полки, расквартированные в столице, полностью мобилизованы. — Дед пожал плечами. — И, собственно, все. Видимо, ее величество считает, что задействовать войска пока еще не стоит.
— А потом может быть поздно! — Андрей Георгиевич откинулся назад и сложил на груди здоровенные ручищи. — Уже сейчас солдаты дезертируют из расположений чуть ли не каждый день… И это гвардейцы! Про то, что творится в обычных полках в губерниях я вообще молчу!
— Городовые увольняются и уходят в отставку десятками, — добавил дед. — И их можно понять: людям попросту хочется жить.
— Жандармы? — кисло поинтересовался я.
— В основном — патрулируют окраины. А что касается Багратиона — от него в последние две недели вообще ничего не слышно. Третье отделение или выжидает чего-то, или вообще уже не может справиться со своей работой. И при всем моем уважении к Петру Александровичу, — Дед протяжно вздохнул, — я скорее склонен предполагать второе.
Я с трудом подавил желание протянуть руку и стащить у Андрея Георгиевича пачку с папиросами — хоть в последний раз мысли о куреве посещали меня не один месяц назад. По сравнению с тем, что рассказал дед, даже слухи из поезда оказались детским лепетом. Привычный столичный уклад вовсю трещал по швам — и чтобы добить его окончательно, не хватало, похоже, только одного.
— Им ведь даже не придется ни с кем воевать, — медленно проговорил я. — Еще немного — и Петербург сам свалится Куракину в руки.
— Верно. Уже осенью — если не раньше. — В недовольном голосе деда все-таки прорезались нотки гордости за толкового внука. — Когда те, кто заказал всю эту музыку, отправят народовольцев с винтовками штурмовать Зимний, на их сторону наверняка перейдет часть армии. Одаренные и жандармы не справятся — и тогда Куракин в самый подходящий момент выскочит, как чертик из табакерки — и наведет порядок.
— При таком раскладе ему хватит и одного полка, — кивнул я. — Особенно если солдаты как-то смогут протащить в город панцеры с пулеметами. И когда он закончит — вряд ли кто-то будет задавать вопросы, откуда все это взялось. Его превосходительство назовут спасителем отечества… в очередной раз.
— Подозреваю, именно так все и будет. Слишком уж сильно сейчас люди в столице боятся народовольцев. А второе пугало — чего уж там, — Дед напоследок затянулся и положил трубку на стол, — создали мы сами, когда зимой гребли всех без разбора. Так что сейчас остается только признать, что нас банально обставили. Подсунули козлов отпущения — вроде идиота Долгорукова. И спрятали тех, кого нужно было спрятать.
— Кто?
— Да откуда мне знать? — проворчал дед. — Могу только догадываться, что они или дергают за ниточки издалека, или намного сообразительнее любого из нас. Ну… или меня обставил самый обычный отставной пехотный генерал.
Я молча кивнул. Не то, чтобы дед никогда не признавал собственных ошибок — но на моей памяти делал это нечасто. Хотя бы потому, что старался их избегать. Всегда выбирал проверенный методы — и если уж даже они на этот раз дали сбой…
— Что мы будем делать? — спросил я. — В смысле — теперь, когда…
— То же самое, что и раньше. — Дед сжал руку в кулак. — Драться. Не уверен, что мы сможем быстро найти и убрать верхушку заговора, но лишить их главного пугала нам пока еще под силу. А без народовольцев Куракин не посмеет…
— И что? — Я тряхнул головой. — Устроишь в столице новый февраль — только страшнее прежнего? Утопишь город в крови пролетариев?
— Если придется! — рявкнул дед. — Или у тебя есть другие предложения?
— Представь себе — есть. — Я пожал плечами. — Конечно, лучше бы они были у меня еще зимой, но что уж тут поделаешь.
— В таком случае — я тебя внимательно слушаю, — усмехнулся дед, сложив руки на груди. — Излагай.
— Сколько сейчас в Елизаветино крепостных?
Рано или поздно этот разговор должен был случиться. Я не раз прокручивал его у себя в голове — но теперь, когда время пришло, забыл все напрочь. И возможные возражения деда, и даже собственные аргументы.
Поэтому и начал откуда-то с середины.
И деда это, похоже, чуть смутило. Он негромко крякнул, сдвинул брови, вопросительно посмотрел на Андрея Георгиевича, потом снова на меня — и, наконец, ответил.
— Точно больше десяти человек. Может быть, пятнадцать или двадцать. Но я не понимаю, к чему…
— Нужно дать всем вольную. — Я подался вперед и, не давая деду опомниться, продолжил: — Даже насильно — если придется. Выгнать, всучить копеечный кредит на дом и землю. Если не справятся — гасить из касс взаимопомощи, которые непременно нужно создать. И здесь, и в других деревнях. Обновить школы, оплачивать институтское образование для части выпускников… То же самое — с заводами! — Я сбивался, перескакивал — но останавливаться не собирался. — Создавать новые рабочие места, платить достойные деньги, соблюдать условия…
— Сейчас? — мрачно усмехнулся дед. — Когда на окраинах творится черт знает что и чуть ли не половина фабрика закрывается или работает неполную неделю?
— Сейчас! — Я чуть приподнялся со стула. — Все будут увольнять и продавать, а мы — покупать.
— На какие, извиняюсь, средства? — встрял Андрей Георгиевич. — Ты же понимаешь, что работать в убыток не имеет смысла.
— Иногда — имеет. — Я уселся обратно и продолжил уже спокойнее: — Временные потери мы компенсируем потом. Резервов должно хватить… А если не хватит — привлечем инвесторов, получим государственные заказы… иностранный капитал, в конце концов! Или оформим займ.
— Все это, конечно, осуществимо… теоретически. — Дед прищурился и посмотрел на меня. — Но могу я полюбопытствовать — к чему подобные затраты?
— Стабилизировать ситуацию в столице. Дать людям работу и прекратить увольнения… хотя бы массовые, без разбора, — вздохнул я. — Обеспечить нормальную охрану самих заводов, выкупить кое-что у государства. Призвать к ответу частников средней руки — если это вообще возможно.
— Собираешься заигрывать с народовольцами? — мрачно поинтересовался дед.
— Собираюсь лишить их поддержки простых рабочих. — Я чуть отодвинулся от стола, усаживаясь поудобнее. — Для этого на самом деле нужно не так уж много.
— Я бы с тобой поспорил. — Дед покачал головой. — Но не стану. Если честно, меня куда больше интересует, чем ты собираешься занять всю эту ораву — даже если хватит денег платить их хоть какую-то зарплату.
— Работа найдется! — отозвался я. — Наверняка Багратион захочет вооружить жандармов чем-то вроде пулеметов — и такие разработки уже давно есть! Нам останется только выкупить патенты, довести до ума образцы и запустить их в производство. А уж если получим заказ от армии…
— Своими руками штамповать оружие, которое по убойной мощи страшнее Одаренного пятого класса с боевой специализацией? — Андрей Георгиевич с проворотом воткнул в пепельницу папиросный окурок. — Ты в своем уме, Саша?
— Более чем. — Я и не подумал обидеться. — Потому что если подобное сегодня не сделаем мы — завтра сделают другие… уже делают! Несколько панцеров с “глушилками” и пулеметами за полдня разнесут весь Петербург!
— Нет. Не разнесут, — усмехнулся дед. — Во всяком случае, пока здесь я. Но сама идея, надо признать, не так уж плоха. Я еще тридцать лет назад говорил, что армии не помешали бы игрушки посовременнее… Правда, заниматься этим сейчас, пожалуй, уже поздно.
— Никогда не поздно! — Я махнул рукой. — Это все равно придется сделать. Мир уже изменился — нравится тебе это, или нет. И потом — мы ведь сможем вооружить и собственных людей. Одних только отставных городовых и солдат, которые сейчас увольняются со службы, хватит на несколько рот… или больше!
— Думаешь создать собственную армию? — буркнул Андрей Георгиевич.
— Если придется. — Я повторил любимую фразу деда. — Гвардейских полков, похоже, уже недостаточно.
— Блестяще… Вот уж не думал, что когда-нибудь доживу до такого. — Дед устало прикрыл глаза. — Собственный внук предлагает заискивать перед лапотниками, влезать в долги и набирать дружину.
Слова звучали не слишком обнадеживающе — но злости в голосе я не услышал. Не было даже возражения. Наверняка у деда нашлась бы еще хоть сотня аргументов, способных разнести все мои сомнительные замыслы в пух и прах, но озвучивать он их явно не спешил.
Или вовсе не собирался.
— Я могу только догадываться, как на подобное посмотрит государыня императрица, — проговорил он после почти минутного молчания. — Но зато точно знаю, что родам это не понравится. Ты ведь понимаешь, что в наше время любые разговоры с простолюдинами… были куда короче. Аристократы не пожелают идти на уступки.
— Честно говоря, меня мало волнует, что подумают аристократы, — огрызнулся я. — Потому что если мы не предпримем что-то сейчас, я доживу до твоих лет в стране, в которой никаких аристократов может и не быть вовсе.
Дед не ответил — да и вообще слушал мои слова без тени эмоций на лице. То ли настолько погрузился в собственные мысли, то ли слишком устал, чтобы спорить. А вот Андрей Георгиевич последние несколько минут буквально сверлил меня взглядом. Так ничего и не возразил — но все, что я говорил, ему явно не нравилось. Ни под каким соусом.
— Что вас обоих так смущает? Затраты? — Я выложил на стол чуть ли не последний козырь. — Неужели вы не готовы пожертвовать частью сейчас, чтобы завтра не лишиться всего?
— Готовы. Конечно готовы, Саша… Не впервой. — Дед мягко улыбнулся. И все, что ты сейчас сказал, определенно не лишено смысла — хоть и крайне сомнительно. Как бы то ни было, у нас еще есть несколько месяцев до того, как…
— Ты уверен? — Я приподнял бровь. — Судя по тому, что сейчас творится в Петербурге…
— Нет, не уверен! — Дед раздраженно стукнул кулаком по столу. — Я уже вообще ни в чем не уверен! Порой мне кажется, что мир за окном меняется быстрее, чем я успеваю туда посмотреть… Но не спеши, Саша. Суета порой даже более губительна, чем бездействие… — Дед опустил голову. — Просто дай мне подумать, ладно?
— Как пожелаешь. Но пока ты и прочие многомудрые главы родов будете размышлять, я, пожалуй, начну действовать. С твоего позволения. — Я на мгновение задумался и добавил: — Или даже без такового. Еще вчера я отправил поверенного в Челябинск. Ходят слухи, что скоро там будут продаваться чуть ли не целый завод.
— Слышал. Что-то дорогущее и убыточное: грузовики, двигатели или что-то в этом роде, — проворчал дед, откидываясь на спинку стула. — Думаешь наладить выпуск своих любимых… машинок?
— Думаю, — улыбнулся я. — Только не машинок.
— Как ты тут, Настасья Архиповна? — Я протянул руку и поправил выбившуюся из-под косынки рыжую прядь. — Совсем деловая стала, серьезная. Прям не подойти.
— А я, благородие, теперь всегда такая. Сам велел — производство, цеха, рабочие… Настасья то, Настасья это…
Госпожа мастерской — точнее, теперь уже не только мастерской — глядела строго, но особого недовольства в голосе я так и не услышал. Вряд ли происходящее последние несколько месяцев ей так уж нравилось — зато и возможности предоставляло такие, о которых любая другая восемнадцатилетняя девчонка из Елизаветино могла только мечтать. Моей княжеской волей, стечением обстоятельств — но в первую очередь, конечно же, благодаря собственному таланту — Настасья стала чуть ли не первым человеком на окраине вокруг Путиловского завода.
Под ее управление перешли не только с десяток небольших предприятий, но и несколько больших цехов. Она наняла в общей сложности чуть ли не тысячу человек — и смогла обеспечить работой каждого. Я ожидал, что в спешке скупленные производственные мощности превратятся в дыру, со свистом всасывающую целую кипу сотенных купюр ежедневно — но Настасья каким-то чудом смогла обойтись почти без “вливаний” с моей стороны.
Особой прибыли, впрочем, тоже не наблюдалось: все до копейки уходило в закупку станков, инструмента, на обеспечение работы цехов и, конечно же, оклады. Вряд ли она могла позволить себе платить всей ораве столько же, сколько своей команде, занятой проектами стоимостью по несколько тысяч рублей каждый — но на фоне того, что творилось в столице, и малого было вполне достаточно. Рабочие держались за свои места — а порой и приходили просить за оставшихся без дела товарищей.
Вряд ли подобное могло по-настоящему повлиять на обстановку в столице, но я пока еще верил, что даже это намного лучше, чем ничего. Не говоря уже о том, что в мои планы входило масштабировать полученный опыт на мощности в десятки раз больше.
И все это ляжет в том числе и на хрупкие плечи Настасьи Архиповны.
Она никогда не жаловалась и всегда старалась скрывать от меня любые неудачи, но я все равно замечал, что успехи в работе даются немалой ценой. Буквально за какие-то полгода Настасья повзрослела. Не то, чтобы стала выглядеть старше — просто набрала какой-то особенной стати. Еще совсем недавно она казалась чуть ли не девчонкой среди своей разномастной гвардии механиков — а сегодня даже я на мгновение оробел, заходя к ней в подсобку без предупреждения.
— Устала? — улыбнулся я, пододвигая ей блюдце с печеньем. — Ты вообще спишь?
— Бывает. — Настасья пожала плечами. — Иногда даже у себя в Елизаветино. Но сегодня мы всей мастерской у “Шевроле” ночевали. Через неделю сдавать, а туда двигатель толком не лезет… Как бы раму доваривать не пришлось.
— Прямо все вместе? — Я пропустил технические детали мимо ушей. — Спали рядышком, под одним бушлатом?
— Да ну тебя, благородие, — рассмеялась Настасья. — Дурак!
Настроение я ей, похоже, чуточку поднял. Уже неплохо.
— Не надрывайся ты так. — Я протянул руку и коснулся обхвативших горячую кружку пальцев. — Не бери все на себя. Делегируй… У тебя ведь есть надежные ребята?
— Да найдутся, — отозвалась Настасья.
— Переводи на другие места в руководство. Самых толковых еще с сентября отправим учиться — с тобой вместе. — Я на мгновение задумался. — И двоих-троих я у тебя заберу.
— Это с чего бы? — Настасья нахмурилась. — И куда?
— В Челябинск, — вздохнул я. — В Сибирь и, может быть, на Путиловский. Так что набирай еще.
— Да я-то наберу, благородие — сколько скажешь. Сейчас такое время, что на любую работу в коридоре с шапками стоят. — Настасья осторожно отхлебнула горячий чай. — Только чем я всю эту ораву займу? Заказов нет почти. Если бы с таксопарком не договорились на ремонт — сейчас совсем уже туго пришлось бы.
— Работа будет, — пообещал я. — Дед выбьет заказы от казны. А я еще найду инвесторов. Обязательно найду!
Вряд ли такое шило, как стрельба в юнкерском лагере, вообще можно утаить в мешке. Об этом наверняка уже знают и в губерниях, и в столице. А значит — и за границей. Даже если до Европы не дошли слухи о “глушилке”, кто-то непременно пожелает разобраться, какая именно железка задала жару целому лагерю, полному Одаренных. И тогда спрос на пулеметы и панцеры возникнет — а через полгода-год и вовсе станет запредельным. Даже если дед, Андрей Георгиевич и прочие многомудрые старцы этого еще не понимают — такое производство просто обязано стать золотым дном для того, кто успеет первым.
О том, что мои враги, возможно, штампуют смертоносные железки прямо сейчас, я старался не думать.
— Ну, если будет — тогда хорошо. — Настасья явно через силу улыбнулась. — Останешься еще, благородие? Чайку подлить?
— Да хватит уже — чайку. — Я вздохнул и отодвинул опустевшую кружку. — Пора уже. Дела не ждут.
— Дела, дела… Совсем уже скоро сюда заглядывать перестанешь. — Настасья поднялась. — Ладно, давай провожу.
— Не надо, — улыбнулся я. — Все равно через дворы пойду.
Пешком — там или на автобус, или на такси. В последнее время я нередко сбегал по своим делам без машины и охраны. Набор защитных и маскирующих плетений, “парабеллум” под курткой и неприметный наряд казались мне куда более разумным вариантом, чем кортеж из “Волг” набитых охраной. Дед бы со мной, конечно, не согласился, но я предпочитал думать, что чем меньше людей — пусть даже самых надежных и проверенных — знает, куда я собираюсь — тем лучше.
Особенно сейчас.
Пробравшись по задворкам, я вышел на улицу и зашагал в сторону Екатерингофа. Не торопясь, руки в карманы. Даже не стал бежать за автобусом, который уехал чуть ли из под носа — все равно на улице уже показался таксомотор. Редкое на окраине явление и, на мое счастье, похоже, свободный.
Я поднял руку, и грязно-желтая двадцать первая “Волга” с шашечками вильнула в сторону и остановилась у обочины. Я уселся на заднее сиденье и назвал адрес поверенного: собирался решить пару вопросов перед возвращением в училище. Водитель — рослый горбоносый мужик в кепке — коротко кивнул и бодро покатился по дороге. А мне оставалось только пялиться в окно на проплывающие мимо дома. Несмотря на все опасения деда и мои собственные, Петербург выглядел совершенно обычно: полупустым, как и всегда в рабочие часы на окраине, серым, мокрым и немного сонным. Через километра полтора я и сам чуть задремал и…
— Все еще шатаешься где попало без охраны? Не самое разумное решение.
Я распахнул глаза, дернулся — и уже в следующее мгновение закрылся Щитом, готовясь влепить в водителя что-нибудь максимально убойное.
— Расслабься, Саша. — Багратион скосился на меня, вздохнул и направил машину к тротуару. — Это всего лишь я.
Как?.. Я ведь рассмотрел лицо, когда садился в машину! Не слишком внимательно, мельком, конечно — но все же не настолько чтобы не узнать светлейшего князя из Третьего отделения Собственной канцелярии ее императорского величества!
И дело было уж точно не только в маскараде — хотя и с ним Багратион справился на отлично. Кепка, кожаная куртка, старенький тонкий свитер под ней, пачка папирос, брошенная на торпеду. Самый обычный таксист, невзрачный и предельно-усредненный.
Похоже я увидел ровно столько, сколько мне пожелали показать.
— Как вы это сделали? — Я откинулся обратно на сиденье, стараясь выглядеть не слишком удивленным. — Маскирующее плетение? Или просто залезли мне в голову?
— Ну… Ты ведь не ожидал увидеть меня в таком месте? — усмехнулся Багратион. — И, как бы то ни было, должен извиниться, что позволяю вот так вторгаться… Но у нас слишком мало времени.
Похоже на то. Если уж сам глава Третьего отделения вынужден прибегать к странным уловкам — вроде переодевания в таксиста. И зачем?..
— Думаю, ты уже успел вдоволь пообщаться с дедушкой, — полувопросительно проговорил Багратион, останавливая машину, — и уже знаешь, как обстоят дела в столице.
— Увы. — Я пожал плечами. — Похоже, все становится только хуже.
— Верно. Но проблема не в этом. — Багратион отщелкнул ремень безопасности и повернулся ко мне. — А в том, что все еще страшнее, чем ты думаешь.
— Что вы?..
— Я хочу предупредить тебя… Только тебя — лично. — Багратион поморщился. — Хотя бы потому, что ни дедушка, ни его старая гвардия меня слушать не станут. Уезжай из столицы, Саша.
— Что? — Я тряхнул головой. — Почему я?..
— Это даже не будет бегством. Нарушением присяги, возможно… Но едва ли кто-то станет упрекать тебя потом, когда все закончится. — Багратион посмотрел мне прямо в глаза. Уезжай — или тебя убьют.
— Меня?!
— Всех. Любого, кто не успеет удрать или хотя бы запереться на десять замков. Мы потеряем Петербург со дня на день… если уже не потеряли.
— Что за… странные вещи ваша светлость изволит говорить? — Я еле сдержал рвущиеся наружу слова покрепче. — Кто потеряет?
— Корона. Власти города. Лично я — если тебе так больше нравится. — Багратион поморщился, будто от зубной боли. — Не знаю, какие прогнозы тебе дали дома — но все вспыхнет вряд ли позже, чем через неделю.
— Как? — Я стукнул кулаком по ни в чем не повинной обивке сиденья. — В городе пока еще достаточно Одаренных. Гвардейские полки мобилизованы. И если даже Третье отделение…
— Третьего отделения больше нет, Саша.
Меня будто ударили обухом по голове. На мгновение из головы вылетели вообще все мысли — конечно, кроме одной.
— Что?.. — кое-как выдавил я. — Целое здание на Фонтанке, полное Одаренных. Кто вообще способен?
— Здание никуда не делось. — Багратион мрачно усмехнулся. — Пока еще. Но ты не хуже меня знаешь, что тайная канцелярия — это не только боевые маги на службе ее величества. Кто-то слил наши списки внештатных… сотрудников.
Я звучно проглотил слюну. Слова как-то не шли на ум — да и без них было понятно, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Не просто страшное — а дикое, почти немыслимое. То, что не вписывалось в уже ставшее привычным “дело плохо”.
— Все? — зачем-то уточнил я.
— Да. Филеры, осведомители… За одну ночь несколько сотен человек исчезли или были найдены убитыми. И еще столько же — ударились в бега. И это в Петербурге. — Багратион пристроил локоть на спинку пассажирского кресла. — Что сейчас творится в губерниях, мне вообще неизвестно.
— Вас предали? — одними губами спросил я. — Так?
— Можешь придумать объяснение получше? — Багратион чуть сдвинул брови. — Конечно, у меня еще есть несколько рот жандармов и канцеляристы, из которых я теперь не доверяю и половине — но мы лишились глаз и ушей. Как думаешь — многое ли можно сделать такими силами вслепую?
— У вас еще есть армия! — Я едва не сорвался на крик. — Городовые, в конце концов…
— Которых с каждым днем становится все меньше, — ответил Багратион. — А связь с гвардейскими полками я потерял уже давно. Высшие чины и раньше не слишком-то любили посвящать меня в свои дела, а теперь у меня не осталось своих людей даже среди обер-офицеров.
— Вы думаете, гвардия перейдет на сторону Куракина?
— Не знаю. — Багратион поджал губы. — Проблема в том, что теперь я вообще ничего не знаю — а значит, случится может вообще что угодно.
— Я не…
— Послушай меня, Саша. Послушай — и просто уезжай отсюда как можно быстрее. Если не для блага государства — то хотя бы ради собственного рода. — Багратион улыбнулся, протянул руку и осторожно взял меня за плечо. — Слышишь? Я понимаю, что не должен говорить подобного — но для всех так будет лучше. Даже для твоего дедушки… потому что даже трусливый наследник куда лучше, чем мертвый.
— Уже не думает ли ваша светлость, что я разом предам и семью, и корону? — Я крепко взял Багратиона за запястье и отбросил его руку. — За кого вы меня принимаете?
— За разумного человека! — По салону такси будто прошелся ветер. — Я не успел раскопать, что именно они собираются сделать с родами, но только идиот полезет на Одаренных высших классов, не имея на этот случай четкого плана. — Багратион с шумом втянул носом воздух и продолжил уже тише: — А Куракин никогда не был идиотом — и вряд ли выжил из ума теперь. Я понятия не имею, как именно — но вас уничтожат. Всех, кто выступит против.
— Попробуют. — Я пожал плечами. — Но это не так просто сделать, ваша светлость.
— Куда проще, чем раньше, — проворчал Багратион. — Особенно если ты и дальше будешь шататься по городу без охраны. И особенно теперь, когда предатели есть даже среди моих канцеляристов.
— Да кому я нужен? — Я махнул рукой. — Бестолковый князек без чина и класса… Если уж все действительно так плохо, как вы говорите — через несколько дней в столице начнется…
— То, что ты вряд ли переживешь, Саша! — Багратион сердито сверкнул глазами. — Что бы ни задумали наши враги — их партия уже разыграна. И они наверняка пожелают закончить ее прежде, чем ее величество введет в Петербург армию. Последнее, что успел донести мой второй заместитель перед тем, как исчезнуть — Куракин вернулся в страну несколько дней назад. Ты ведь понимаешь, что это значит?
— Что он попытается захватить город?
— Именно. Может быть, уже завтра! — От железной выдержки Багратиона почти ничего не осталось. — И поэтому я еще раз повторяю: уезжай!
— Хорошо. Я вас услышал. — Мне вдруг стало лень спорить. — Благодарю вашу светлость за совет. Можете бросать все и бежать, если вам так будет угодно, но…
— Увы. — Багратион улыбнулся одними уголками рта. — Даже если бы я пал настолько низко, чтобы предать корону, мне такой возможности уж точно не предоставят.
— Тогда мне хотелось бы узнать, что ваша светлость собирается делать.
— Ее величество отказывается принять меня уже целую неделю. Может отправить в отставку в любой момент — если на нее надавят достаточно сильно. — Багратион устало зажмурился и помотал головой из стороны в сторону. — А это значить — терять уже ничего.
— И вы так просто уйдете?
— Разумеется. И тогда меня уже никак не будет связывать собственный чин. И ничто не помешает собрать тех, в ком я еще хоть как-то уверен, отыскать Куракина прежде, чем он начнет действовать, — Багратион посмотрел мне прямо в глаза. — И убить.
Мне вдруг стало стыдно. По меньшей мере — за собственные слова. Багратион мог предложить невозможное, почти оскорбительное — но он, похоже, все-таки искренне желал мне добра. И поэтому просил выбрать ту участь, которой сам уже был безвозвратно лишен: бежать. Сохранить жизнь, пусть даже ценой богатства, репутации и самого княжеского титула.
Но сам бежать не собирался.
— Думаете, вы сможете? — тихо спросил я.
— Шансы ничтожно малы. Скорее всего, меня просто убьют, — усмехнулся Багратион. — Но даже это куда лучше, чем через месяц быть повешенным за государственную измену по воле какого-нибудь Чрезвычайного совета или еще черт знает кого.
— Думаете, для меня все иначе? — Я подался вперед. — Если придется — я пойду с вами.
— Нет Саша. Не пойдешь, — отозвался Багратион. — Вряд ли мы еще увидимся.
— Послушайте, ваша све…
— Нет, это ты послушай! Я не собираюсь тратить время на бесполезные разговоры. — Багратион возвысил голос. — Просыпайся — и уезжай из города как можно скорее!
— Что?..
— Просыпайтесь, сударь. Приехали.
Водитель — мужик с насквозь прокуренными черными усами и заметным южным акцентом — тряхнул меня за плечо. Осторожно, можно сказать, вежливо — но достаточно сильно.
Видимо, уже не в первый раз.
— Да твою ж… — простонал я.
Голова гудела, как колокол. Спать уже не хотелось, конечно же, но глаза все равно слипались так, будто в них насыпали песка. Уж не знаю, что это сейчас было — я вдруг почувствовал острое желание если не вызвать Багратиона на дуэль, то хотя как следует отматерить… за глаза и про себя.
— Крепко же вас сморило, любезный, — рассмеялся таксист. — Крепко подгуляли, гляжу. Платить то есть чем?
— Найдется. — Я стянул с головы кепку и швырнул на сиденье. — Только сначала отвези-ка меня обратно.
— Чего?..
— Чего слышал, — буркнул я. — Поворачивай и поехали.
Я на всякий случай еще чуть подтянул рукава не по размеру широкой весенней куртки. Маскарад получился на троечку: одеваться пришлось во что попало и буквально на ходу. Но в каком-то смысле это даже играло мне на руку — нелепый вид скорее поможет подтвердить очередную легенду, чем вызовет лишние вопросы. Руки я уже успел затереть какой-то тряпкой в мастерской — там же, где прихватил все остальное. Времени возвращаться в Елизаветино или ехать на Мойку за привычным “костюмом”…
Нет, не то, чтобы не было — отложив визит к поверенному я вполне мог бы успеть обернуться туда-сюда и явиться обратно в училище аккурат под вечерний смотр — но все равно почему-то торопился. Будто что-то подсказывало: лучше поспешить. Багратион тоже порой ошибался — и куда чаще, ему самому хотелось — но уж точно не стал бы ломиться в мое сознание без особых причин.
А значит, сонное спокойствие города обманчиво — и вот-вот вспыхнет пожаром, который не потушат ни Одаренные, ни жандармы, ни армия. Начнется предсказанная его светлостью бойня — и я вполне могу ее не пережить… Но это уж точно не повод удирать. И присяга здесь ни при чем: даже если бы меня в училище ждала аккуратно сложенная в ногах койки форма с погонами унтер-офицера, я все равно не поступил бы иначе. И пусть одному человеку уж точно не под силу распутать клубок, с которым не справилась целая контора Одаренных — я хотя бы попробую.
Неплохо бы, конечно, отрастить хоть немного щетины, намалевать бланш под глазом для пущей убедительности… Но, как говорится — имеем, что имеем.
Выдохнув, я дважды вдавил кнопку звонка, вслушиваясь в трель по ту сторону видавшей виды двери в коммунальную квартиру. Вопреки ожиданиям, шаги раздались почти сразу. Тяжелые, громкие — но одновременно какие-то… осторожные?
Дверь приотворилась сантиметров на пятнадцать. Так, что я не смог даже толком разглядеть, кто за ней. Догадался по росту: больше таких здоровых в коммуналке на третьем этаже не водилось.
— Пашка, ты, что ли?
Серега разве что не просовывал голову в щель, разглядывая меня в полумраке лестницы, но открывать не спешил. И вид у него был не то, чтобы испуганный, но уж точно настороженный. Будто он думал увидеть кого-то другого — или вообще никого не ждал.
— Да кто ж еще? — усмехнулся я. — Впустишь? А то не май месяц еще.
На простом лице кочегара на мгновение мелькнуло недовольство, потом сомнение — но дверь он все-таки открыл. Но при этом все еще загораживал проход целиком.
— Кто там? — Из-за могучего Серегиного плеча высунулась маленькая головка. — Павлуша! Здравствуй, здравствуй! Давай, заходи скорее, я как раз суп сварила… Ты голодный, наверное?
— Есть такое дело, Марья Филипповна, — отозвался. — Не откажусь… спасибо!
Я даже не соврал — есть действительно хотелось давно, а аромат с кухни уже вовсю щекотал ноздри. Готовила Серегина мать отменно. Конечно, не как Арина Степановна— зато умела сварганить вкуснотищу буквально из ничего.
— Сережа, не стой, дай человеку пройти. Мойте руки оба — и за стол!
Если бы я не знал — ни за что бы не подумал, что они вообще родственники. Двухметровый молодой мужик со здоровенными плечами кочегара — и крохотная сухонькая Марья Филипповна, достававшая сыну макушкой немногим выше локтя. Впрочем, несмотря на такую разницу, Серега всегда слушался мать — и, похоже, даже немножко побаивался.
Вот и сейчас: не стал спорить — только тоскливо вздохнул и сдвинулся в сторону, освобождая мне путь в прихожую. Потом развернулся и зашагал по коридору в сторону кухни. Я по-быстрому скинул ботинки, повесил на крючок безразмерную куртку с чужого плеча и даже успел проводить взглядом коротко стриженый затылок.
Какие-то мысли Серегу определенно тревожили, и еще как — но прочитать их, конечно же, не получилось. То ли пока еще не хватало силы Дара, то ли способностей. Я почувствовал только недовольство и напряженность.
Из-за меня. Или?..
— Садись, Павлуша. — Марья Филипповна отодвинула стул. — Вид у тебя, конечно… Ты куда пропадал?
— Да так… — отозвался я, вытирая руки видавшим виды вафельным полотенцем. — Где пропадал — там нынче и насовсем пропасть можно.
Намек был понятнее некуда — и Марья Филипповна только молча вздохнула в ответ. Она не слишком-то разделяла Серегины взгляды, а некоторых его товарищей и вовсе не пускала даже на порог — но ко мне почему-то прониклась симпатией. Видимо, потому что я никогда не болтал лишнего, а больше слушал.
— Повязали, что ли? — мрачно поинтересовался Серега. — А как так то?
— А как всех вяжут? — Я пожал плечами. — Шел себе, никого не трогал. И тут “синие”. Добрый день, любезный — пройдемте.
Марья Филипповна неодобрительно покачала головой и ушла куда-то в коридор. Видимо, уже поняла, что без непростых разговоров не обойтись, а слушать их — не хотелось. Подобные истории на окраине вокруг Путиловского были не редкостью: даже Багратион вряд ли стал бы отрицать, что городовые и измученные вечной беготней жандармы порой хватали кого попало — без особых причин.
— И как… там? — Серега отломил кусок хлеба. — Долго держали?
— Недели полторы. Повезло, даже не лупили особо… Кормили раза два в день. Даже уголовников к нам не сажали, только… — Я огляделся по сторонам и прошептал: — ну… политических. Тех, кого за агитацию взяли, за погромы…
— Наших не видел никого? — так же тихо спросил Серега. — Мишку, Саню Петрова?..
— Не. — Я помотал головой. — Ну, то есть, пару человек в лицо вроде помню, но там из старших мужики. Двоих на каторгу упекли точно.
— Сволочи. — Серега дернулся на стуле. — Ничего, аукнется еще… аукнется. Тут такое скоро начнется, что мало никому не покажется.
Ни в чем не повинная мебель натужно скрипнула под тяжелым телом кочегара. Тревога, которую я ощущал чуть ли не физически, никуда не делась — но теперь уж точно была направлена куда-то… не сюда. Сам доверчивый, врать Серега не умел никогда — но даже молчать о чем-то важном ему было, похоже, непросто.
— А выпустили как? — поинтересовался он. — Или удрал?
— Нет. Тут такая история вышла — смешно даже. — Я отложил ложку в сторону. — Прислали хмыря какого-то в штатском. Навроде следователя, что ли… То ли из охранки, то ли еще откуда — не знаю. Видел только, что перед ним городовые по струнке ходили.
— Из охранки, — кивнул Серега. — Откуда еще ему взяться?
— Ага… Так вот, — продолжил я. — Стал, значит, этот самый следователь по камерам ходить. И спрашивал всех — за что тебя? Политических, значит, сразу уводили, а остальных, которых так взяли — в коридор сгоняли… До выяснения, видимо.
— Наверное, да. — Серега нетерпеливо подался вперед. — А дальше что?
— А дальше у меня в голове будто щелкнуло, — улыбнулся я. — Дай, думаю, попробую. И говорю следователю: а меня, дескать, ваше благородие, за то здесь держат, что у какого-то господина изволил кошелек из кармана вынуть.
— А он?
— А чего он? — Я пожал плечами. — Наорал на городовых и велел гнать меня, куда подальше. Меня тогда на улицу вывели, дали затрещину — да и отпустили.
— Да ну тебя! — Серега хлопнул здоровенной ладонью по столу — и рассмеялся так, что задрожала не только посуда, но и стекла в окнах. — Ай да Пашка! Всех обманул, выходит?
— Выходит, так. — Я отодвинул тарелку. — Хоть тут повезло. А так — сам понимаешь, брат — дело плохо. Пока в кутузке сидел, с работы поперли, ясен перец… Ты уж извини, что к тебе пришел. Хоть поел нормально… спасибо.
— Да не за что! Брось ты… Свои ж люди.
Серега перестал улыбаться — и явно о чем-то задумался. С таким напряжением, что на мгновение показалось, что у него сейчас пар из ушей пойдет. Я не торопил: похоже, сейчас он решал для себя что-то важное, и мешать уж точно не стоило.
— Пойдем. — Серега отодвинул стул и встал. — Покажу тебе кое-чего… Только молчком, ладно?
— Могила, — пообещал я.
И зашагал следом. Из кухни, потом направо, по длинному коридору — в самый конец. В здоровенной коммуналке на пять или шесть комнат Серегина семья занимала две. В одной жили мать и сестра, другую — совсем крохотную — занимал он сам. Мне уже пару раз приходилось бывать здесь в гостях, и я всякий раз удивлялся, как двухметровый кочегар вообще помещается в такой конуре. А Серега еще и умудрялся каким-то чудом разместить чуть ли не десяток гостей.
На узком топчане, на стащенных с кухни табуретках, на ящиках, подоконнике — а иногда и прямо на полу. В такие дни разговоры здесь велись полушепотом, а соседи и вовсе делали, что их вообще нет дома. Сейчас я их тоже, впрочем, не слышал. Кто-то мог работать в вечернюю смену или просто выйти погулять, но чутье подсказывало: скорее дело в том, что в гости к кочегару порой жаловали и весьма опасные люди.
А могли пожаловать и жандармы.
— Смотри сюда.
Серега приподнял край топчана и выдвинул на середину комнаты длинный деревянный ящик без крышки. Впрочем, даже будь тот закрыт и заколочен, как положено, мне все равно хватило бы мгновения, чтобы узнать то, что я уже видел не раз и не два — в училище.
Винтовки, седь-десять штук. До боли знакомые мосинские “трехлинейки”. Не аккуратно разложенные на подставках, а сваленные словно впопыхах, кучей. Вкривь и вкось, и поэтому уже успевшие кое-где затереться или поцарапаться. Но все равно явно новые, еще в смазке на всех металлических деталях. Будто только что с армейского склада.
Впрочем, откуда им еще было взяться?
В углу ящика я разглядел еще пару “наганов”, “маузер” и коробки с патронами. Не слишком много — но все же вполне достаточно, чтобы вооружить дюжину человек. И отправить их… куда прикажут. К примеру — хоть на штурм Зимнего под винтовки жандармов. А скорее уже гвардейских полков, если те вообще выполнят приказ, который государыне придется отдать.
И уже совсем скоро. В Серегиной комнатушке было тепло, почти жарко — но мои ноги будто примерзли к полу, а по спине между лопаток поползла холодная капелька пота. Все оказалось еще страшнее, чем я ожидал. Ни сам Серега, ни кто-либо из его ближайших друзей явно не занимал особого положения среди народовольцев. Рядовой парень, кочегар, разве что на ступеньку или две выше случайно забредших на сбор работяг — вроде Паши Корчагина, чью личину мне снова пришлось примерить. И если уж даже его комната превратилась в импровизированный оружейный склад — значит, все совсем плохо!
Стрельба, панцеры на улицах Петербурга, монотонный рокот пулеметного огня. Народовольцы с винтовками, гвардейские полки, пожары, Одаренные высших классов истребляющие несколько десятков человек одним взмахом руки… Конечно, я представлял такое и раньше — но до сегодняшнего все это казалось далеким, почти ненастоящим. Тем, что может случиться через полгода, через год — а может и не случиться вовсе.
Но на деле оказалось куда ближе. Огонь, в котором вполне могла сгореть дотла вся Империя, уже готовился вспыхнуть в ее сердце — Петербурге. Дед ошибся в своих прогнозах на несколько месяцев. Но ошибся и Багратион: времени не просто осталось мало.
Его не осталось вообще.
— Когда? — одними губами прошептал я.
— Скоро, брат, скоро. Уж мы им такого жару зададим, что мало не покажется.
Серега хлопнул меня по плечу и радостно оскалился. То ли не заметил моего ошалевшего выражения лица — то ли принял его за чистый восторг.
— Долго терпели, но теперь так врежем, что да самого Парижу побегут прятаться, — усмехнулся он, задвигая ящик обратно под топчан. — Ты ведь с нами, Пашка?
— То есть?.. — осторожно уточнил я.
— У нас много друзей — так что винтовок теперь на всех хватит. Руки нужны — а уж у тебя рука крепкая. — Серега уселся на топчан. — Уж я-то на своей морде попробовал… Пойдешь с нами?
— Я-то пойду — мне терять нечего. — Я пожал плечами. — А у тебя мама, Иринка… Если убьют — кто их кормить будет?
— Наши не бросят. — Серега тряхнул головой. — Да и кто меня убьет? Питер теперь, считай наш, Павлуха.
— Ну уж, — вздохнул я. — А гвардия? А боевые маги?
— Гвардия не сегодня-завтра разбежится. — Серега с довольным видом развалился на топчане. — А маги… Эх, сказал бы я тебе — но нельзя пока.
— Что — нельзя?
На этот раз Серега молчал почти полминуты. Видимо, данное кому-то из старших обещание вступило в смертельную схватку с желанием поделиться радостной новостью… и проиграло.
— Ладно так и быть. — Серега снова уселся и продолжил заговорщицким шепотом: — Я уж не знаю, как там, наверху это провернут, но зуб даю — не врут. Ничего нам твои боевые маги сделать не смогут.
— Это почему? — поинтересовался я.
— А потому, брат, — Серега торжествующе улыбнулся. — Что еще день-два — и не будет в Питере никакой магии.
Я сначала даже не понял, что произошло. Не понял — хоть уже и испытывал подобное не один раз. Привычный мир схлопнулся до видавшего виды и насквозь прокуренного салона такси. Я будто перестал разом и видеть, и слышать… хотя зрение и слух остались при мне. Чем-то было похоже на надетый на голову мешок. Достаточно потертый и дырявый, чтобы казаться полупрозрачным, шуршащий по ушам. Пыльный и грязный, неприятный — его хотелось поскорее скинуть.
Но не вышло — и недовольство тут же сменилось страхом. Я завертел головой по сторонам, выискивая неведомую опасность, вцепился в “парабеллум” под курткой — и только потом заставил себя сесть ровно и если не успокоиться, то хотя бы перестать дергаться, как заяц, угодивший в капкан.
Ничего смертельного не случилось. Во всяком случае — пока.
Магия исчезла, но таксисту об этом знать уж точно не обязательно. Причем исчезла, похоже, везде. Если бы чертова “глушилка” пряталась прямо здесь, в машине, меня наверняка уже взяли бы в оборот. Не дожидаясь, пока я наделаю глупостей. Но мы уже успели проехать метров пятьдесят, потом сто — но ничего не изменилось. Я не мог почувствовать даже самого слабенького дыхания Дара. Ни энергии вокруг, ни привычных пульсаций чужой магии, ни даже эманация родового Источника — ничего.
Ноль. Пусто.
— Неладное что-то творится, никак. — Водитель чуть замедлил ход и едва не улегся грудью на руль, разглядывая что-то впереди. — Гляди, любезный.
Под фонарями по тротуару справа бежали люди. Парень с девушкой. Одетые просто, но при этом достаточно хорошо, чтобы оказаться нетитулованными дворянами. Какими-нибудь мелкими служащими. Прощупай я их собственным Даром — наверняка увидел бы одиннадцатый-двенадцатый магический класс… Но теперь мог только догадываться.
Шагавший за ними следом полный господин в шляпе и с портфелем несколько мгновений явно пытался вести себя солидно — но потом не выдержал и припустил следом за парочкой, перебирая короткими ножками.
В любой другой день я бы, пожалуй, непременно посчитал подобное забавным.
Навстречу такси по узкой улице, ревя мотором, промчался какой-то породистый то ли “немец”, то ли “американец”. Так резко, что едва не снес нам зеркало, которое через мгновение все равно со звоном брызнуло серебристой крошкой.
— Козел! — выругался водитель, запоздало вильнув вправо.
Спортивная “Волга” и не думала останавливаться — наоборот, еще прибавила ходу и исчезла за поворотом, пролетев на красный свет. Юный — а может, и не слишком юный — отпрыск знатного рода почуял неладное и теперь спешил поскорее укрыться за толстыми стенами дома или родового поместья. Уж не знаю, многие ли из столичной знати уже знали про страшную “глушилку”, но я поступил бы так на месте любого Одаренного.
Добраться до безопасного места. Спрятаться. А думать лучше потом.
Мое безопасное место осталось слишком далеко. Конечно, я вполне мог приказать водителю развернуться и за двойную плату домчать меня до Елизаветино. Мог добраться до дома на Мойке или обратно к поверенному. Мог вернуться к Настасье в мастерскую, в конце концов, но…
Я задал рукав куртки.
Еще день-два — говорил радостный Серега. Как бы не так! Часы показывали без четверти час ночи — а значит, не прошло и полсуток.
Вот-вот начнется — если уже не началось!
Где-то вдалеке — похоже, на соседней улице, загремело что-то до боли похоже на пальбу из “нагана”. Оружие трижды выстрелило и стихло — как-то резко, беспомощно. Будто не выполнило свою работу, а подвело хозяина… или просто не смогло спасти.
— Вот дела… — пробормотал водитель, трогаясь со светофора. — Что же там такое, любезный?
— Непорядок. — Я снова проверил пистолет под курткой. — Городовых бы позвать, если встретим…
Впрочем, толку от этого будет немного. Они уже и так наверняка получили нужные инструкции… если вообще получили. До Багратиона я дозвониться так и не смог — зато с дедом разговаривал еще из мастерской: вполне достаточно, чтобы информация дошла сначала до городских властей — а потом и до низших чинов.
Но вряд ли кто-то из них подумал, что счет уже идет чуть ли не на минуты.
Нет, удирать в Елизаветино или на Мойку, пожалуй, не стоит — а вот училище уже буквально за углом. Что бы ни случилось — даже без магии там достаточно и оружия, и тех, кто умеет им пользоваться.
Не говоря уже о том, что в такой день мое место среди юнкеров.
Вопреки ожиданиям, добрались мы только часа через пол — пришлось объезжать неведомо откуда взявшийся в такое время затор: похоже, кто-то просто-напросто бросил машину прямо посреди дороги и удрал неведомо куда. Да и в целом обстановка за окном такси с каждой минутой все больше и больше напоминала хаос. И даже в автомобильных гудках уже вовсю слышались панические нотки.
— Приехали, сударь. — Водитель отер рукавом пот со лба. — С вас…
Я не стал дослушивать — бросил на переднее сиденье смятую и даже успевшую чуть намокнуть в потном кулаке купюру — и выскочил наружу. До арки добрался чуть ли не бегом и только потом чуть замедлил шаг, оглядываясь по сторонам. Во внутреннем дворе не было никого — как и всегда в такой час — но чуть ли не все окна горели. И в начальственных кабинетах на третьем этаже, и в столовой, и даже в дортуарах. Немыслимое нарушение, на которое не обратили внимания.
Впрочем, понятно — почему. Я почти физически ощущал повисшую над старым зданием пехотного училища тревогу. Голоса на улицу, конечно, не доносились, но я не сомневался: сегодня Владимирское жужжит, как растревоженный улей. Пчелы в черных юнкерских мундирах уже наверняка получили указания. И — как знать? — может, прямо сейчас примыкают к винтовкам граненые жала штыков…
Чтобы что? Выдвигаться на грузовиках или строем на защиту государыни и наследника? Патрулировать улицы? Встретить бесполезным огнем панцеры? Или сойтись в кровавой рукопашной схватке с мятежными гвардейскими полками прямо на площади перед Зимним?
А может, просто сидеть тихо и ждать дальнейших указаний. Не мешать подтянутым из пригорода армейским частям? Или жандармам, которых наверняка уже давно готовили к чему-то подобному. Как бы то ни было, я узнаю все прямо сейчас — сразу после того, как получу по шапке за очередное опоздание не только на вечерний смотр, но и даже к отбою.
Если Маме и Папа вообще сейчас есть дело до одного нерадивого юнкера.
— Стой! — рявкнул голос из темноты. — Кто идет?
От неожиданности я чуть не подпрыгнул — но тут же выдохнул. Навстречу мне шагнул не притаившийся в тени злоумышленник, а один из местных унтеров. Рослый и тощий — за что и получил прозвище Васька-штык. Неплохой, в общем-то мужик, хоть и совсем не из нашей компании. Куда чаще его видели с Куракинскими прихвостнями — но это не мешало унтеру в целом иметь сносные отношения со всеми в училище. Он не раз и не два тайком пускал меня внутрь, когда дежурил на входе. Я возвращался из отлучек — порой даже самовольных — и по уставу следовало немедленно доложить старшему по караулу, но Васька не вредничал. Иногда за пачку папирос или мелкую купюру — но куда чаще просто так, по доброте душевной.
Или оттого, что прекрасно знал, что князю позволено чуть больше, чем другим господам юнкерам.
— Горчаков… вы, что ли? — Васька чуть вытянул шею, разглядывая меня в полумраке. — Вернулся все ж таки.
— А куда деваться. — Я пожал плечами. — Чего там творится? Слышали, что сейчас?..
— Много чего я слышал, — пробубнил Васька. — Чего надо, и чего не надо. Велено не болтать и всем в расположении сидеть.
— И не высовываться?
— И на высовываться. — Васька распахнул передо мной дверь. — Ладно уж… проходите, коли опоздали. И бегом в дортуар. Но если кому попадетесь…
— Скажу, что из наряда, — кивнул я. — Может, и поверят. Спасибо, Василий.
Вид у дежурного был какой-то взъерошенный. Мне показалось, что он даже облегченно вздохнул, войдя внутрь с промозглой и темной улицы. То ли уже успел подмерзнуть… то ли боялся чего то.
Дежурному на входе по уставу полагалось заступать на пост с оружием. Но на моей памяти винтовка всегда оставалась где-то в караулке, и даже самые придирчивые из дежурных обер-офицеры смотрели на это сквозь пальцы… но не сегодня. Васька держал свою “трехлинейку” в руках и — видимо, по личной инициативе — нацепил на пояс кобуру с “наганом”.
— Никого, никого тут, — улыбнулся он, прикрыв дверь. — Сейчас их высокоблагородия все по кабинетам… Видать, совет держат. Так что пулей в дортуар!
Но озирался я вовсе не потому, что так уж боялся встретиться с ротным или кем-то из высшего командования. На столике справа от входа телефона не было — зато он вполне мог оказаться в караулке неподалеку.
— Василий, тут такое дело… — осторожно начал я. — Мне бы домой позвонить. Сами понимаете, что сейчас творится.
— Не положено, ваше сиятельство. — Унтер покачал головой. — Вы не подумайте, мне-то не жалко, но если узнает кто…
— Не узнает, — усмехнулся я, выкладывая на край стола пятрублевую купюру. — Сами же говорите — все командиры по кабинетам.
— Пожалуй, и не узнает. — Васькина ладонь с неожиданным изяществом смахнула подношение. — Только уж поспешите, ваше…
— Туда и обратно, — отозвался я.
И тут же поспешил к караулке. Войдя внутрь, прикрыл за собой дверь, на всякий случай еще раз огляделся по сторонам и взялся за трубку. Набрал номер — и не успел дослушать даже первый гудок.
Похоже, моего звонка ждали.
— Здравствуй, Саша. Ты в порядке?
Не знаю, добивала ли чертова глушилка до Елизаветино — но даже если и так, даже она ничего не смогла сделать с дедовой сверхчеловеческой чуйкой.
— Жить, буду, — отозвался. — Я не…
— Где ты сейчас?
Как всегда — коротко и по делу. Впрочем, чему я удивляюсь? От момента “отключения” прошло уже полчаса с лишним. Вполне достаточно, чтобы не только обдумать ситуацию, но сообразить, что делать… хотя бы примерно.
— В училище. — Я осторожно устроился на краю стола. — Всех разогнали по дортуарам.
— И правильно, — буркнул дед. — Оставайся там и не делай глупостей. Я пришлю за тобой машину.
— Подожди! — Я испугался, что дед сейчас положит трубку. — Ты знаешь хоть что-нибудь? Что вообще случилось?
— Все знают. Как ты понимаешь, такое сложно не заметить.
Даже сейчас дед не поленился чуть поддеть меня. Явно намекал: не суетись. Задавай правильные вопросы, не трать время на глупости.
— Какая часть города осталась без магии? — Я прикрыл глаза и выдохнул, прогоняя мандраж. — У тебя есть сведения о том, что сейчас происходит и где эта чертова?..
— Дар подавлен в центре. И не только. — Дед ответил, не дослушав меня до конца — видимо, уже и так готовился. — На юге — примерно до Новодевичьего монастыря. До самой Невы… с западной стороны. За рекой уже все в порядке. Включен весь Каменный остров, большая честь Крестовского и Васильевского.
— Со стороны залива там все нормально? — догадался я, кое-как прикинув местную географию. — Это значит…
— Что Дар не работает в круге диаметром примерно четыре с половиной километра, — закончил за меня дед. — С центром примерно там, где находится Зимний.
— Глушилка во дворце?! — Я не поверил своим ушам. — Как такое вообще возможно?
— Сейчас, к сожалению, возможно вообще все. — Дед тоскливо вздохнул. — Наши люди — те, до кого я вообще еще могу достучаться, сейчас проверяют дворец и все, что поблизости… но надежды почти нет. На окраинах уже стреляют в жандармов, а большая часть Одаренных сейчас заперта в центре. Во дворце, на Фонтанке… в общем, сам знаешь.
— Представляю, — кивнул я. — Что ты собираешься делать?
— Для начала — вытащить тебя из города. Остальное можно будет обдумать и потом.
— Мое место здесь. Юнкерам могут отдать приказ защищать Зимний.
— И в училище достаточно тех, кто может его выполнить. — В голосе деда прорезались привычные ледяные нотки. — А внук у меня, к сожалению, только один. Так что дождись машину и…
— А это уж как-нибудь решу сам! — рявкнул я.
И с силой опустил трубку на жалобно хрустнувший аппарат. Злость вдруг полыхнула с такой силой, что я даже не пытался разобраться, откуда она взялась — и на кого направлена.
То ли на Серегу, который с другими парнями уже готовился сделать за заговорщиков всю грязную работу, то ли на неуловимого Куракина. Или на Багратиона со всем его хваленым Третьим отделением, проспавшим измену прямо у себя под носом. На государыню, которой не хватило духу отдать приказ ввести войска в город до того, как стало поздно. На деда — за то, что решил наплевать на все и просто вывезти меня в Елизаветино.
Но в первую очередь — на себя самого. За то, что оказался недостаточно сообразительным или расторопным. Затянул важный звонок, не успел подумать о чем-то — или, наоборот, думал слишком много.
Будто от меня на самом деле зависело хоть что-то.
Нет, скорее меня приводило в ярость ощущение собственного бессилия. И то, что я действительно не мог придумать ничего лучше, чем подняться в дортуар, сидеть и не высовываться.
Я буквально снес плечом некстати оказавшегося у двери Ваську-штыка и поспешил к лестнице. Взлетел на три этажа, прыгая через несколько ступенек разом. И только когда запыхался, пошел уже тише. К счастью, никого из оберов мне на пути не попалось — а дежурные офицеры даже не смотрели на припозднившегося то ли из самоволки, то ли из увольнительной юнкера в штатском.
Наверняка у них были дела и поважнее.
Единственное место, где мне действительно оказались рады — уже ставший родным дортуар. Я не успел прошагать и половину пути между двух рядов коек, когда невесть откуда взявшийся Богдан налетел на меня сзади и повис на плечах.
— Княже! — выдохнул он мне прямо в ухо. — Живой, зараза такая!
— Да чего мне будет?
Я шагнул в сторону и едва не опрокинул однокашника хитрой подсечкой — и только в самый последний момент успел поймать.
— И то верно. — Богдан хлопнул меня по спине между лопаток. — Ладно, пойдем, хоть у дядьки отметишься. А то Иван уж извелся весь — сам знаешь, что сейчас на улице творится.
— Видел, — отозвался я. — А у вас тут чего?
— Да чего… разогнали по дортуарам и велели сидеть тихо — дескать, отбой, все как обычно. — Богдан покачал головой. — Только разве ж кто ляжет?
— Да куда уж тут, — понимающе кивнул я. — Тут с минуты на минуту могут всех в ружье поставить — и к Зимнему.
— Я сам так думал. — Богдан помахал развалившемуся на своей койке Подольскому. — А выходит-то иначе. Говорят, жандармы сами справятся. Да только куда им…
— Ну… армия? — Я чуть замедлил шаг. — Гвардейские полки, там…
— Толку от них? — отмахнулся Богдан. — Теперь уж никакого. И от этих, и от “Бисмарка” этого. Стоит — только людей пугает, железяка здоровенная.
Черт.
— Что ты сейчас сказал?!
Я резко остановился и, крутанувшись на пятках, схватил однокашника за грудки.
— Как назвал? — выдохнул я ему прямо в лицо. — Железяка?!
— Да… здоровенная. — Богдан непонимающе захлопал глазами. — Здоровенной железякой назвал… Эй, княже, стой! Ты куда?!
Мог бы догадаться и пораньше. Здоровенная железка! Корпус, толстая броня, орудия, паровые машины — несколько сотен, а может, и тысяч тонн металла, соединенных между собой. Да еще и расположившиеся на набережной у Зимнего — прямо под боком у государыни. Чем не антенна?
Еще в Пятигорске Багратион говорил, что глушилка вполне могла использовать само стальное тело панцера, как передатчик, и увеличивать радиус покрытия в несколько раз — даже с не самым могучим сердечником. И если даже самоходная железяка размером с грузовик блокировала Дар на несколько метров, то огромный крейсер… Наверное, Куракину пришлось протащить на него артефакт посерьезнее, самый мощный из всех, что были — но и результат не заставил себя ждать: аппарат отключил магию чуть ли не во всем городе, и теперь в центре правили бал не боевые заклятья, а винтовки и штыки.
А их, похоже, теперь в избытке не только у гвардии и жандармов.
Я прокручивал в голове десятки вариантов того, что сейчас могло твориться в городе — а ноги уже сами несли меня к выходу из дортуара. Богдан попытался поймать меня за руку, что-то кричал вслед — но потом отстал и загрохотал ботинками в противоположную сторону. Видимо, рассказать “дядькам”, что княже Горчаков повредился умом.
Потом объясню. Сейчас — бегом к ротному. К дежурному оберу на этаже, обратно к Ваське-штыку. Да хоть к самому начальнику училища в кабинет — в любое место, где есть телефон.
Но не успел я пробежать по коридору и десятка шагов, как дорогу мне загородила рослая фигура — один из ротных унтеров. Чем-то похожий на Ивана — такой же плечистый здоровяк, только без усов.
— Куда? — буркнул он, расставляя руки. — Давайте обратно, господин юн…
— Дайте пройти! — Я шагнул вперед. — Мне срочно нужно к ротному. — Дело государственной важности!
— Нельзя! — Унтер нахмурился и огляделся по сторонам. — Велено из дортуаров никого не выпускать. В связи с чрезвычайной… ситуацией.
Похоже, здоровяк сам был не в восторге от происходящего и нервничал не меньше моего. Настолько, что я сразу понял: тут взяткой не обойдешься — наоборот, только хуже сделаешь. Да и запугивать тоже не стоит.
— Ну послушайте, господин унтер-офицер, — осторожно начал я. — У меня действительно есть важная информация, которую срочно нужно…
— Опять сугубец буянит? Вот ведь зверь неугомонный.
Голос Куракина я узнал даже до того, как тот показался из-за широкой спины унтера. Князь и пара его прихвостней зачем-то напялили парадную форму и блестели начищенными пуговицами и пряжками на весь коридор. Но куда ярче фурнитуры сияли отвратительные рожи. На фоне общей суеты и тревоги троица второкурсников выглядела безмятежной и довольной. Если не сказать — радостной.
Но куда больше меня заинтересовали винтовки. Унтер на этаже занимал пост без оружия — как и полагалось по уставу — но Куракин со своими хмырями шагали по коридору с “трехлинейками” наперевес. Конечно, из-за творящегося на улицах дежурный обер вполне мог отдать приказ в порядке исключения усилить караулы, открыть арсенал… Но что-то подсказывало: на деле все обстоит куда хуже.
— Куда собрался, сугубый? Сказано же: сиди в дортуаре и не отсвечивай.
— Кто приказал? — огрызнулся я.
— Не твоего звериного ума дело. Так что дуй обратно. — Куракин развернулся к дежурному. — А ты чего стоишь столбом? Если еще раз высунется — дай разок по зубам, чтобы место свое знал.
Все в коридоре — включая даже меня — были в одном чине, но Куракин продолжал называть меня зверем, а к унтеру вообще обращался так, будто тот был даже не рядовым, а крепостным крестьянином.
Но куда больше наглого князенка меня сейчас волновало то, что прямо сейчас у стен Зимнего, возможно, уже начиналась стрельба. И несколько десятков, а может, даже сотен выскокоранговых Одаренных стоят рядом с жандармами с самыми обычными винтовками в руках — и стоят буквально в двух шагах от железки, лишившей их магической силы.
Один звонок — и они пробьются к “Бисмарку”. Пока еще успеют, смогут. Возьмут пришвартованный крейсер штурмом, если придется — и тогда пары-тройки могучих стариков уровня деда хватит, чтобы удержать и дворец, и всю столицу.
Но между мной и телефоном стояли три идиота в парадной форме. И здравый смысл понемногу уступал место ярости. Будь при мне магия, я бы, пожалуй, уже раскидал всех на своем пути — без разговоров.
— Послушай, чучело ряженое! — Я сжал кулаки и шагнул вперед. — Мне срочно нужно к ротному. Я знаю…
— Только сунься, сугубый! — Куракин поднял винтовку. — Дай повод — я тебе как собаку парши…
Не знаю, хватило ли бы у него духу выстрелить. Вполне возможно — особенно будь у его сиятельства реальный боевой опыт. Но никто явно не ожидал от одинокого первокурсника такой прыти — поэтому все трое даже не успели дернуться, когда я сначала метнулся в сторону, а потом ухватил Куракинскую винтовку за ствол.
Его сиятельство выругался и изо всех сил рванул оружие на себя. Я не стал сопротивляться — наоборот, вложил в движение собственной массы и только чуть придавил винтовку вниз — так, чтобы ее приклад взметнулся и угодил Куракину точно в подбородок. Лязг зубов и раздавшийся следом вой, наверное, услышал даже Васька-штык на первом этаже. А я уже закреплял успех: совершенно не по-благородному врезал подскочившему второкурснику ботинком между ног. И уже приготовился сцепиться и с третьим, когда вдруг попался в чьи-то медвежьи объятия. Бить меня дежурный унтер, похоже, не собирался, но силищи у него оказалось столько, что я едва смог вдохнуть.
Помог последний из Куракинских — сам того не желая. Когда он подлетел, чтобы с размаху впечатать мне в живот приклад, я повис на чужих руках и обеими ногами зарядил ему в грудь. Второкурсника будто ветром снесло — но и мы с унтером отлетели и врезались в стену коридора. Здоровяк с хрипом выдохнул и чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы я ударил наотмашь в лицо, затылком, потом локтем — и вырвался навстречу Куракину.
Его сиятельство еще не успел толком подняться — но в мою куртку вцепился намертво. И потянул так, что я не удержался на ногах, свалился на него сверху и сразу же ударил. Не слишком ловко — зато сильно, с широким размахом. Кровь брызнула из разбитого носа во все стороны, а я уже приготовился бить снова — но кто-то схватил меня под руки сзади.
— Тише, свои! — выдохнул в ухо Богдан, оттаскивая меня назад. — Уймись, княже — забьешь ведь дурака!
Драться было уже не с кем. Куракин едва трепыхался, его товарища уже укладывал лицом в паркет Иван, а третий второкурсник все еще со стоном катался по полу, скрючившись и зажимая многострадальную промежность. Дежурного унтера — самого здорового из всех — вырубил Подольский. Несмотря на худобу и даже некоторое изящество, удар у Богданова дядьки, похоже, оказался боксерский.
— Надо же, что нынче творится в славной пехотной школе, — проговорил он, дуя на отбитые костяшки. — Драка, шум… Потрудитесь объяснить, молодой — что здесь вообще происходит.
— Некогда объяснять. Мне нужен телефон.
Я кое-как поднялся на ноги и сплюнул скопившуяся во рту кровь. Похоже, пару ударов все-таки пропустил — и даже не заметил. Ребра болели, в голове чуть шумело — но в целом ощущал я себя сносно. Вполне достаточно, чтобы дойти до Мамы и Папы и…
— Нет уж, погоди, родной. — Иван поймал меня за локоть. — Давай-ка рассказывай. Чтобы мы хоть знали, с какой радости отлупили этих… господ.
— Напасть на дежурных… форменное безобразие, — добавил Подольский. — Вы нас так под монастырь подведете, князь.
Крыть мне было нечем. Если Куракинская шайка действительно выполняла приказ командования — все мы влипли по полной. И только я один хоть как-то знал, что вообще происходит.
— Я знаю, почему Дар не работает, — проговорил я. — Это заговор против короны. И сейчас…
Рассказ занял минуту или полторы, вряд ли больше — но и они показались мне вечностью. Счет уже давно шел чуть ли не на мгновения, и любое промедление грозило чем-то ужасным — и все же я кое-как заставил себя не тараторить. И говорить по существу, опуская лишние детали. Я все равно не собирался раскрывать товарищам все тайны — хватит и того, чтобы они поняли: сейчас главное — разобраться с “Бисмарком”. Остальное подождет.
— Военный заговор, значит? — хмыкнул Подольский — и повернулся к скорчившемуся на полу Куракину. — Теперь понятно, чего эти… хмыри тут с винтовками разгуливают.
— И всем приказали сидеть и не высовываться. — Я покачал головой. — Похоже, что и командиры наши… сами понимаете.
— Только не ротный. — Богдан уперся руками в бока. — Мама и Папа никогда бы с такими не связался, он мужик нормальный!
— Значит, к нему и пойдем, — подытожил Подольский. — Не могут же все офицеры быть заодно — а без них мы много не навоюем.
— Ага. — Иван шагнул вбок и легонько пнул по ребрам тихо постанывающего второкурсника. — Идите с Сашей — вы у нас тут самые языкастые. А мы пока с Богданом покараулим этих… господ.
Не самый плохой план — особенно когда никакого другого, в общем, нет и в помине.
Дороги до кабинета Мамы и Папы было всего ничего: по коридору до лестницы, на этаж вниз и сразу направо. Но добирались мы минут десять, не меньше. Похоже, Куракинская свора уже успела расползтись с оружием по всему училищу и смотрела в оба. Наверняка соответствующие приказы были и у дежурных: Васька-штык и остальные без разговоров пропустили меня наверх, в дортуар, но выйти из него оказалось куда сложнее. К счастью, шума драки на других этажах как будто не услышали, но мы с Подольским все равно осторожничали и крались так, чтобы наверняка не попасться никому на глаза.
Когда я без стука открыл дверь в кабинет ротного, он даже не пошевелился. Еще несколько мгновений сидел неподвижно, тупо уставившись на вороненый револьвер, который держал в руке — и только потом со стуком опустил оружие на стол рядом с початой бутылкой водки и повернулся в нашу сторону.
— Горчаков… Подольский?.. — проговорил он. — Доброй ночи, господа юнкера, доброй ночи. Милости прошу… присаживайтесь.
Язык у Мамы и Папы слегка заплетался, но до тела хмель, похоже, еще не добрался: рука, указавшая на стулья около стола, не дрогнула. Подольский тут же послушно уселся — а я остался стоять. Заготовленная по пути торопливая, но убедительная речь как-то разом вылетела из головы, оставив лишь мутное недоумение.
— Что вы делаете, ваше высокоблагородие? — поинтересовался.
— Выполняю приказ. — Мама и Папа пожал плечами. — Сидеть и ничего не делать, не покидать помещения… Уж не знаю, почему вы, господа, разгуливаете, где попало, но раз уж вы здесь — угощайтесь. Стаканы в шкафу.
— Пить водку? — поморщился я. — Сейчас?
— А что мне… что нам еще остается делать? Пить шампанское лично я не вижу повода. Но прошу извинить, господа юнкера — едва ли я смогу принять вас надолго. У меня еще есть… — Мама и Папа скосился на револьвер на столе. — Еще есть кое-какие незаконченные дела.
Я только сейчас обратил внимание, что ротный надел не только парадную форму, но и награды. Наверное, все разом — столько я раньше не видел, даже в Пятигорске, когда приезжала императрица. Я мог только догадываться, что за миниатюрный парад он устроил для самого себя и выстроившихся на столе револьвера, бутылки водки и граненого стакана — но явно догадывался верно. Пьяный и раздавленный Мама и Папа представлял из себя настолько жутковатое и одновременно жалкое зрелище, что Подольский, похоже, и вовсе потерял дар речи.
А меня вдруг снова взяла злость.
— Вы ведь знаете, что сейчас происходит в городе? — процедил я сквозь зубы. — Так, ваше высокоблагородие? И знаете, что происходит здесь, в училище?
— К сожалению, — кивнул Мама и Папа. — Там, за стенами, сейчас гибнет Империя… Во всяком случае — та Империя, которой я клялся служить.
— Клялись — и теперь сидите здесь и готовитесь пустить себе пулю в лоб? — Я шагнул к столу. — Если мне не изменяет память, подобное называется изменой… Ваше высокоблагородие!
— Уверяю вас, друг мой, меня никто не назовет изменником… просто не успеет. — Мама и Папа мрачно усмехнулся. — Видит Бог — я совершил немало ошибок. Но что, с сущности, от нас зависит? Что может сделать один офицер, когда…
— Что вы можете сделать?!
От моего вопля Подольский едва не подпрыгнул на месте, и даже Мама и Папа чуть дернулся, вжимаясь спиной в кресло. Наверное, услышали даже в коридоре — но мне было уже все равно.
— Что вы можете сделать? — повторил я, нависая над столом. — Возьмите себя в руки, ваше высокоблагородие! Примите командование училищем, откройте арсенал и вооружите юнкеров. Арестуйте изменников… И дайте мне, наконец, чертов телефон!
На мгновение глаза Мамы и Папы сверкнули гневом. В самом деле — на него, гвардейского штабс-капитана, боевого офицера и кавалера нескольких орденов только что наорал первокурсник… да еще и одетый в штатское. Ротный, которого я знал, точно бы не спустил подобного.
Но этот только выдохнул и отвел взгляд.
— Милости прошу, сударь. — Мама и Папа пододвинул мне блестящий черный аппарат. — Пользуйтесь на здоровье… Хоть я и не вполне понимаю, кому вы собираетесь звонить.
— Куда? Да хотя бы Багратиону. — Я пожал плечами. — Думаю, это имя о чем-то говорит вашему высокоблагородию?
— Разумеется. Но вынужден разочаровать вас, господин юнкер: не далее, как три часа назад государыня освободила Багратиона от должности главы Третьего отделения. И гвардейцам Семеновского полка велели арестовать его, — Мама и Папа посмотрел на меня мутным взглядом, — по подозрению в государственной измене.
— Чего?.. — Я не поверил своим ушам. — Багратион в тюрьме?!
— Этого я не говорил.
— Прекратите паясничать, ваше высокоблагородие. — Я снова склонился над столом. — Вам ведь прекрасно известно, что случилось.
— Ошибаетесь, господин юнкер. Я не знаю даже, кто на самом деле отдал приказ арестовать его светлость… Зато совершенно точно уверен, что им это не удалось. — На осоловевшем лице Мамы и Папы на мгновение мелькнуло недоброе удовлетворение. — Ходят слухи, что сейчас здание на Фонтанке выглядит… не слишком-то презентабельно. Багратион отказался подчиниться требованиям офицеров. И ушел, оставив за собой два десятка трупов.
Хоть одна хорошая новость. Может, его светлость и проворонил бунт в столице, но хватку и мощь Дара, похоже, не растерял. Как и желания трепыхаться до последнего. И вместо того, чтобы поднять лапки кверху, взбрыкнул. Отделал целый отряд гвардейцев, проложил себе дорогу по мертвым телам — и ушел.
Знать бы только — куда?
— Замечательно, — усмехнулся я. — Похоже, кто-то в этом городе еще пытается действовать.
— Не могу не восхититься мужеством Багратиона. Достойный потомок великого рода. У меня нет и десятой части его Дара. — Мама и Папа опустил голову. — А теперь и вовсе никакого Дара нет.
— Тогда послушайте меня, ваше высокоблагородие. Очень внимательно. — Я оперся ладонями на стол и навис над ротным. — Это прозвучит почти бессмыслицей, но я знаю, что за прибор блокирует магию в центре города. Знаю, где именно он находится. И знаю, как его отключить.
Я основательно приврал — особенно с последним. На самом деле все, что у меня было — пара удачных догадок, не более. Но и этого хватило.
В первый раз в жизни я видел, как человек трезвеет буквально за несколько секунд.
— Откуда… информация? — Мама и Папа сдвинул брови. — Кто еще?..
— Из надежного источника, — ответил я. — Но даже в Зимнем на данный момент едва ли кто-то осведомлен. Так что, если позволите…
— Действуйте, господин юнкер.
Мама и Папа сам снял с телефона трубку и протянул мне. Без лишних слов и так быстро, что я на мгновение даже замешкался — не ожидал, что все произойдет настолько легко. Не знаю, что именно мог знать о “глушилке” штабс-капитан из пехотного училища — но вопросов у него не возникло. Или он просто не посчитал нужным их задавать.
К счастью.
За то время, пока я набирал номер усадьбы в Елизаветино, Мама и Папа буквально преобразился. Застегнул ворот кителя, поправил воротник. Уселся в кресле ровно, сцепив руки в замок — но через несколько мгновений все-таки убрал со стола сначала бутылку водки, а потом и стакан. Лицо у него при этом было такое смущенное, что мы с Подольским тут же деликатно уставились в стену, делая вид, что не происходит вообще ничего особенного. Когда я снова повернулся к ротному, он смотрел на меня так, будто от исхода моей беседы по телефону зависела его жизнь.
Пожалуй, в каком-то смысле так оно и было.
— Ты в порядке, Саша?
Голос деда звучал устало — но особой тревоги я не услышал. То ли он уже успел придумать все на десять шагов вперед, то ли настолько утомился от происходящего, что не переживал ни за мою судьбу, ни за участь Империи.
— Наши пока не могут к тебе пробиться, — проговорил он. — Сейчас в центре города крайне… людно. Но в училище тебе вряд ли угрожает опасность. По крайней мере — пока. Так что просто остава…
— Хватит! — Я стиснул трубку. — Я знаю, что блокирует Дар. Глушилка на немецком крейсере! Это передатчик, антенна величиной с…
– “Бисмарк”?.. Да, мне в голову тоже приходило что-то подобное, — вздохнул дед. — К сожалению, теперь это уже не имеет особого значения.
— Почему? Если жандармы…
— Я не знаю, что сейчас происходит с жандармами — могу только догадываться, что их прижали так, что они не отойдут от дворца и на один шаг. — Голос деда звучал сухо и отстраненно. — Примерно полчаса мы потеряли связь с Зимним. Скорее всего, подстанцию уже захватили — и скоро отключат все телефонные линии. Потом радио, потом…
— Захватили? — Я стиснул зубы. — Кто — народники? Что они вообще могут сделать против гвардии?
— Хотел бы я и сам знать. — Дед мрачно усмехнулся. — Преображенский и Семеновский полк не выполнили прямой приказ государыни и не покинули расположений. А несколько рот — конечно же, если меня не обманывают — вообще перешли на сторону пролетариев.
— А Гренадерский?! — рявкнул я. — Павловский? Мос…
— Мой ответ тебе точно не понравится. — Дед не стал дожидаться, пока я перечислю всю столичную лейб-гвардию. — Расквартированные в пригороде полки пытаются пробиться к центру, но все большие дороги перекрыты. Народники уже построили баррикады на всех магистралях. И держат их куда крепче, чем мы ожидали.
— Похоже, сейчас все куда крепче, чем вы ожидали, — проворчал я. — Но какая теперь разница? Нужно как-то пробиться к “Бисмарку”.
— Подозреваю, это уже невозможно. Даже если я каким-то чудом смогу передать вести в Зимний — там попросту не хватит людей выйти на набережную… Не говоря уже о том, чтобы подняться на борт крейсера.
— Как такое вообще могло случиться?! — Подольский вдруг подался вперед, словно пытаясь заглянуть в трубку, которую я держал у уха. — Немецкие моряки предали государыню? Или кайзер?..
Похоже, у господина благородного подпоручика не хватило терпения — и он влез в разговор, чтобы задать вопрос, который, признаться, уже давно мучил меня самого.
— А какая, собственно, разница? — Дед, похоже, услышал Подольского, хоть тот и сидел от меня в паре шагов. — Фактически, мы уже потеряли столицу.
— Пролетарии с винтовками оказались куда опаснее, чем ты думал. — Я откинулся на спинку стула. — И их оказалось куда больше нескольких тысяч.
Странное дедово спокойствие передалось и мне. Не то, чтобы я перестал думать, как попасть на “Бисмарк” и отключить чертову “глушилку” — но спешить, похоже, уже было некуда. Написанная кем-то другим пьеса разыгрывалась сама собой, как по нотам. Первый и второй акт уже остались позади, и дело явно шло к заключительному.
Верные короне войска безуспешно ломились к центру города через баррикады. Одаренные лишились сил, гвардейцы так и не выполнили приказ и остались в казармах, народники стягивались к Зимнему с окраин с оружием в руках. Третье отделение исчезло окончательно. Жандармы держали оборону, расстреливая последние патроны. А сам дворец уже готовился пасть, свалившись в руки победителей перезрелым плодом.
И только Куракин пока выжидал. Прятал где-то свои жуткие панцеры, чтобы в нужный момент выскочить, как чертик из табакерки, и в одночасье навести в пылающем Петербурге порядок. Пройти по мятежным улицам, вспарывая баррикады народовольцев, как раскаленный нож масло, и сметая все на своем пути свинцом из пулеметов. Истребить у стен Зимнего все живое, что посмеет оказать сопротивление мощи бронированных машин — и войти во дворец не мятежным генералом, а спасителем Империи. После такого и государыня, и наследник Павел, и даже Госсовет примут его условия — какими бы они ни были.
И мы либо придумаем, какое чудо остановит все это — или нет.
— Пролетарии? — усмехнулся дед. — Поверь, Саша, даже сейчас я опасаюсь вовсе не их. Жандармы смогут сдерживать эту ораву еще достаточно долго. Но когда…
— Значит, нужно использовать это время! — Я даже чуть приподнялся со стула, крича в трубку. — Если мы соберем достаточно людей, чтобы…
— Нет, Саша! Не вздумай! — каркнул дед. — Что бы ни случилось, что бы тебе не удалось сотворить у себя в училище — не суйся к Зимнему!
В спокойно-размеренном голосе вдруг прорезался… страх? Пожалуй, так. Не знаю, почему — но мои слова напугали деда куда больше, чем народники и панцеры Куракина вместе взятые.
— Ты ведь не все мне рассказал, так? — тихо проговорил я. — Что вы задумали?
Догадки одна страшнее другой колотили в голову набатом — а дед молчал. Так долго, что уже успел подумать, что народники прорвались на подстанцию и лишили телефонной связи весь город.
— Как тебе известно, Саша, князь Юсупов — природный маг, стихийник… один из сильнейших. — Дед говорил с явной неохотой — словно сомневался, что меня вообще стоит посвящать в подобные планы. — Глушилка накрывает весь центр, но в глубину, возможно, действует не так уж далеко. Если мы сможем пробиться до разломов под землей…
В кабинете ротного было жарко — но телефонная трубка будто примерзла к руке.
— Договаривай… — прошептал я. — Сейчас же!
— Одному Одаренному — даже высшего ранга — подобное не под силу, конечно же. — Дед на несколько мгновений смолк — я слышал только тяжелое дыхание. — Но если мы объединим наш Дар — то может получиться. Землетрясение сдвинет плиты под городом, и лава выйдет наружу. Прямо ко дну Невы… Если честно, я сам не знаю, что именно из всего этого выйдет, но силы подводного взрыва вполне хватит, чтобы потопить твой “Бисмарк” и…
— А что станет с городом? — выпалил я. — С Зимним, с набережной?!
— Думаю, ты и так понимаешь, Саша. Заклятья подобного класса и силы в принципе невозможно не только направить в одну точку, но и даже толком рассчитать. — Голос деда снова зазвучал отстраненно. — Так что разрушения… неизбежны. Зимний наверняка уйдет под воду целиком вместе с Сенатом. Пострадает Адмиралтейство, Васильевский, Исаакиевский собор… Петропавловская крепость — скорее всего. Все набережные, конечно же. Почти наверняка будет трясти и у вас на Гребецкой, но если ты не собираешься…
— Ты совсем из ума выжил?! — заорал я. — Вы с Юсуповым убьете сотни людей… тысячи!
— Вероятнее всего. — Дед не стал спорить. — Но среди них будут предатели. Народники, Куракин со своей армией и союзниками — мы уничтожим всех одним махом.
— Вместе с императрицей и наследником! — Я громыхнул кулаком по столу — так, что телефон с револьвером Мамы и Папы синхронно подпрыгнули. — Со всеми, кто им верен — и еще с кучей ни в чем не повинных!
— Цель оправдывает средства, Саша. Всегда. Когда-нибудь ты это непременно поймешь… хоть меня тогда уже с тобой и не будет.
Я не мог видеть деда — но почему-то точно знал, что он сейчас улыбается.
— Что ты такого говоришь? — прорычал я. — Старый ду…
— Если тебе станет легче — я, скорее всего, тоже не выживу. Подобное напряжение в моем возрасте смертельно… Так что тебе не придется долго краснеть за своего сумасбродного старика. — Дед негромко вздохнул. — Петербург пострадает — зато, наконец, очистится от заразы. А вам останется только завершить то, что мы начнем.
— С кем?! — Я с трудом удержался от соблазна швырнуть телефон в стену. — Ты убьешь всех — и чужих, и своих!
— Ну… кто-то и уцелеет, ведь так? — усмехнулся дед. — А корону, как я уже однажды говорил, может надеть вообще любой дурак… И я разве что настоятельно посоветовал бы тебе им не оказаться.
Спорить со мной дед, похоже, не собирался — он уже просчитал, уже решил все — за себя и за остальных. И сам назначил себе наказание за ужас, который задумал совершить. На мгновение у меня даже мелькнула мысль, что он, черт побери прав: цель оправдывает средства.
Гибель нескольких тысяч людей, падение династии и превращенный в заполненную водой дыру центр столицы — не такая уж и большая цена за само существование Империи. Багратион бежал, я еще жив — как живы десятки и сотни других Одаренных, наследников или даже глав древних родов. А значит, непременно найдется и тот, кто примерит корону, соберет вокруг себя верных людей — и наведет, в конце концов, порядок… Не самый плохой план, верно?
Как бы не так.
— Сколько у нас времени? — спросил я. — Сколько осталось?
Спокойно и ровно — поднимать крик не было уже никакого смысла.
— Час, два… не знаю, — так же тихо отозвался дед. — Ровно столько, сколько потребуется Куракину, чтобы подвести панцеры и солдат к Зимнему. И тогда…
— Можешь не продолжать, — отрезал я. — У меня здесь почти три сотни юнкеров и офицеров — и я не собираюсь ждать, пока вы с другими стариками устроите в столице конец света.
— Не глупи, Саша! Ты не справишься. — Дед заговорил быстрее — будто боялся, что я сейчас брошу трубку. — Мальчишки против обученных солдат… вам не дадут подойти к “Бисмарку” и на винтовочный выстрел. А если ты застрянешь, если вас прижмут по дороге народники, мне придется жить с мыслью, что я убил собственного…
— Вот и отлично! — рявкнул я. — Может, хоть это тебя чему-нибудь научит, старый ты пень!
В тишине кабинета ротного легкое позвякивание рычага телефона прозвучало погребальным колоколом. Мама и Папа с Подольским вряд ли слышали, что именно сказал мне дед — зато видели мою физиономию.
И этого было вполне достаточно.
— Ну что?.. Подольский легонько тронул меня за плечо. — Совсем плохо, да?
— Даже хуже, — вздохнул я, откидываясь на спинку стула.
— Времени мало, кругом враги, нас мало, никакой надежды не осталось. — Мама и Папа улыбнулся одними уголками губ. — И подмога тоже не придет. Так?
Несмотря на дурные вести, выглядел ротный чуть ли не счастливым. От него еще чуть попахивало сивухой — но зато взгляд стальных серых глаз снова стал строгим и внимательным.
Таким же, как раньше.
— Так, ваше высокоблагородие, — мрачно отозвался я. — И подмога тоже не придет.
— Да и наплевать. — Ротный ухмыльнулся и ловким движением подхватил со стола револьвер. — Сами управимся.
Выйдя на этаж с лестницы, я перестал таиться и зашагал по коридору. Прямо, уверенно, нарочито-громко стуча по полу ботинками. Настолько нагло, что троица в парадной форме дружно повернулась в мою сторону, застыла — и так и осталась стоять с разинутыми ртами, пока я не приблизился чуть ли не вплотную.
Обычно в этом крыле училища было не слишком людно — но сегодня командование отрядило в караул на этаже сразу троих человек: парочку второкурсников из Куракинской шайки и особенно зловредного унтера с труднопроизносимой фамилией. И неудивительно — за неприметной дверцей из толстого железа скрывался арсенал, который следовало охранять особенно тщательно.
Впрочем, горе-сторожа отнеслись к своим обязанностям если не наплевательски, то уж точно без должного усердия. То ли уже считали себя чуть ли не хозяевами училища, а то и всей столицы, то ли не сомневались, что через час или два галдеж в дортуарах стихнет, и усталые господа юнкера лягут спать — чтобы завтра проснуться в совсем не той Империи, которой клялись служить.
Караульные халтурили: один второкурсник уже вовсю клевал носом, второй жевал что-то, а унтер и вовсе бессовестно дымил на весь коридор самокруткой из вонючего табака. Все трое оставили винтовки у стены — и даже не дернулись, когда я направился прямо ко входу в арсенал. Только молча пожирали меня глазами, как будто никак не могли взять толк — какого черта здесь забыл юнкер из роты первого курса в гражданской одежде — да еще и в такой час.
Отлично. Меньше будет проблем.
— Куда прешь, сугубый? — наконец, поинтересовался один из второкурсников, сплюнув сквозь зубы на пол. — Заблудился?
— Никак нет. — Я приблизился еще на пару шагов, на ходу убирая руку за спину. — Довожу до вашего сведения, милостивые судари, что вы трое арестованы по приказу временно исполняющего обязанности начальника училища — гвардии штабс-капитана Симонова.
— Что ты мелешь, сугубый? — Унтер щелчком отправил в мою сторону дымящий окурок. — Какой Симонов?
Все трое хором заржали и вальяжно шагнули вперед, на ходу разминая кулаки. Не знаю, какие инструкции оставило горе-караульным начальство, но за несколько часов околачивания груш у двери арсенала они успели заскучать, и теперь, похоже, решили немного подвигаться. И мысль втроем отметелить первокурсника определенно показалась им не только дельной, но и весьма забавной.
Пока в лицо унтеру не уставилось дуло револьвера.
— Шаг назад, судари. — Я с щелчком взвел курок. — Повторяю: вы обвиняетесь в государственной измене и нарушении военной присяги. И именем ее императорского величества будете арестованы и помещены под стражу. В случае, если…
— Послушай, ты, щенок. — Унтер сжал кулаки. — Не знаю, что ты там себе возомнил, но…
— Это американский револьвер производства оружейной компании Кольта, — неторопливо проговорил я. — Весьма интересный образчик, надо сказать. Редкая в наших краях модель, изготовленная для британской полиции.
Я понятия не имел, откуда Мама и Папа раздобыл такой раритет — но сама игрушка мне понравилась. Не только тем, как легла в руку, но и смертоносной “начинкой”. Понравилась так, что я не только запомнил поспешный рассказ ротного, но и не поленился повторить его для троих обалдевших зрителей, попутно украсив весьма занятными деталями. И чем больше я говорил, тем больше злоба на лицах караульных сменялась тревогой — а потом и страхом.
— Соответственно, и патроны в барабане — британские, — продолжил я. — Вебли калибра четыреста пятьдесят пять… удивительно мощная штука, господа унтер-офицеры. Особенно примечательна в них экспансивная пуля. При попадании в цель она раскрывается, подобно лепесткам цветка, из-за чего выходное отверстие всякий раз оказывается заметно больше входного… Иными словами, если я вдруг случайно нажму на спуск, в теле одного из вас может появиться дырка величиной примерно с кулак. Также же эта пуля с легкостью отрывает конечности — конечно же, если хозяин револьвера мне не соврал. Но я склонен верить его высокоблагородию — он редко ошибается в подобных вещах… Так что я бы очень не советовал вам совершать резкие движения, — Я качнул стволом в сторону второкурсника, который отступил на полшага, косясь на винтовки у стены, — господа унтер-офицеры. Не сомневаюсь, что мы все здесь уравновешенные и воспитанные люди. Но если что-то вдруг пойдет не так, я выстрелю. И уж поверьте, выпущу все шесть пуль куда быстрее, чем вы окажетесь рядом со мной.
Второкурсник нервно сглотнул, вернулся на место и даже поднял руки — видимо, для пущей убедительности, а двое других не шевелились, будто примерзли к полу. Пожалуй, я и вовсе мог бы сейчас поставить их лицом к стене и связать в одиночку, но решил не рисковать.
Раз уж заготовил отличную речь — не пропадать же ей даром.
— Если кто-то из вас по какому-то недоразумению не знает — моя фамилия Горчаков, — улыбнулся я. — Лучший на курсе по стрельбе из “трехлинейки”. Но с такого расстояния не дам промаха и из чужого револьвера. Так что — повторюсь, господа унтер-офицеры — оставайтесь на месте. И этот разговор непременно закончится хорошо для нас всех, даю слово.
Караульные слушали меня, затаив дыхание. Похоже, черное дуло револьвера действовало на них, как взгляд удава на кролика, и я мог бы болтать еще — но время, отведенное на монолог, закончилось.
Пока бестолковая троица таращила на меня глаза, Иван с Подольским незаметно подобрались с лестницы напротив, подхватили винтовки и теперь выстраивали незадачливых караульных у стенки. А мне оставалось только убрать страшное творение фабрики Кольта за пояс, открыть почему-то незапертую дверь и войти в арсенал.
— Чего тебе еще надобно, сын собачий?
Небольшое помещение “предбанника” оружейного хранилища освещала только лампа на столе, но я без особого труда разглядел сидящего на стуле каптенармуса. И вид у Егора Степаныча был, мягко говоря, не слишком сияющий. Беднягу явно крепко побили. Синяков и ссадин на нем оставили столько, что я не сразу обратил внимание на стягивающую плечи веревку.
Видимо, упрямый хранитель арсенала не пожелал сдаваться без боя — за что и получил по полной. Но даже связанным не утратил характера, которого порой опасался чуть ли не сам ротный. Левый глаз Егора Степаныча заплыл от здоровенного кровоподтека, зато правый поблескивал в полумраке так злобно, что я на мгновение почувствовал себя не в своей тарелке.
— Это кто ж вас так, Егор Степаныч? — Я подскочил к стулу и принялся распутывать криво связанные узлы. — И за что?
— За верность присяге и короне! — рявкнул каптенармус. — И если ты, скотина…
— Спокойно, любезный. — Я на всякий случай распускал веревку сбоку — чтобы не быть укушенным. — Изменники арестованы, а славная пехотная школа теперь в надежных руках штабс-капитана Симонова.
— Да?.. Вот удивил ты меня, родненький, — радостно отозвался Егор Степаныч. — А я уж думал — все, конец мне пришел. Не хотел отворять — так они меня впятером, сволочи… Вот эти!
Когда Иван с Подольским загнали в “предбанник” вяло трепыхавшихся караульных, каптенармус снова полыхнул единственным целым глазом — и вдруг, оттолкнув меня, сорвался с места.
Ростом он едва доставал любому из присутствующих до груди, но сила в избитом теле, похоже, еще осталась — и какая! Когда мозолистый кулак врезался унтеру под дых, тот с хрипом согнулся и повалился на пол, и Егор Степаныч принялся мутузить обидчика всеми конечностями разом. Иван с Подольским и не думали мешать. Скорее наоборот — полностью одобряли происходящее.
Я дал каптенармусу отвести душу — и только потом осторожно оттянул разбушевавшегося гнома за плечи.
— Довольно, любезный. — Я с силой усадил Егора Степаныча на край стола. — Понимаю ваше расстройство, но время, к сожалению, не ждет. Вы ведь сможете предоставить его высокоблагородию оружие? Винтовки, патроны… гранаты?
— А как же! — Каптенармус подобрался и зачем-то обратился ко мне по титулу: — Будет исполнено, ваше сиятельство! У меня тут на всех добра найдется — а на хорошее дело не жалко!
— Вот и чудно, — улыбнулся я. — И еще нам бы не помешало помещение — запереть господ унтер-офицеров.
— Будет, будет помещение, ваше сиятельство. — Егор Степаныч мстительно скосился глазом на пленных караульных. — Организуем по высшему разряду.
Каптенармус тут же принялся искать в столе что-то — наверное, ключи от тайников, где хранил особенно ценные образцы. Подольский с Иваном погнали караульных в подсобку. Со стороны двери уже вовсю заглядывали любопытные и тревожные лица однокашников — господа юнкера явно готовились вооружиться до зубов перед тем, как идти вершить справедливость и спасать Империю.
А моя работа здесь закончилась — оставалось только подняться обратно к Маме и Папе и доложить обстановку. А потом уже выловить по училищу караульных, посадить под замок старших офицеров, вооружиться как следует — и попытаться успеть к “Бисмарку” раньше, чем дед с Юсуповым утопят весь центр столицы.
Впрочем, большую часть задач уже выполнили и без меня: по пути на третий этаж я то и дело наблюдал первокурсников и старших юнкеров, сгоняющих одетых в парадную форму однокашников куда-то вниз — то ли в арсенал под стражу грозного гнома, то ли еще в какое укромное место, запирающееся на надежные замки.
Оружие уже перекочевало в руки “наших” — похоже, как и само училище. Отойдя от алкогольной тоски, Мама и Папа действовал решительно и быстро — и управился за какие-то четверть часа. Арестовав всех, кого следовало. Досталось даже командирам: по меньшей мере один из тех, кого юнкера гнали мне навстречу, носил подполковничьи погоны.
Впрочем, высшие чины ротный наверняка запер в месте понадежнее — и, вероятнее всего, сделал это лично.
— Здравия желаю, княже. Быстро ты.
Богдан с Чингачгуком уже раздобыли винтовки и расположились у стены по обе стороны от входа в кабинет ротного. С такими серьезными физиономиями, что я на мгновение засомневался — пустят ли меня вообще.
— Проходи, проходи, — рассмеялся Богдан. — Там только тебя и ждут.
Меня? Ждут? Прямо так?.. Ну, ладно.
Войдя внутрь, я с трудом подавил желание вытянуться по струнке и чеканить шаг. Половина, если не три четверти старших офицеров училища загремели под арест — но и те, кто остался, заполнили тесный кабинет ротного чуть ли не под завязку. Большинство из них я неплохо знал — но некоторых видел чуть ли не впервые. Их благородия и высокоблагородия заняли все стулья, кресла, скамейку у стены… Кто-то, вопиюще нарушая устав, сидел даже на столе — но мест все равно не хватало, и нескольким поручикам пришлось стоять.
Сам Мама и Папа склонился над разложенной перед ним картой и, похоже, вовсе не заметил, как я вошел. Среди собравшихся офицеров он имел не самый высокий чин — но уступать отвоеванное у изменников командование явно не собирался никому. Впрочем, желающие вряд ли нашлись: реального боевого опыта у ротного было все-таки побольше, чем у любого из собравшихся. Так что “рассадка” господ офицеров выглядела вполне закономерной.
Удивляло другое: зачем им вообще понадобился я?
— Здравия желаю, ваше сиятельство. — Мама и Папа поднял взгляд от карты и улыбнулся. — Мы уже начали… так сказать, военный совет — но непременно выслушаем и вас.
Ротный обратился ко мне по титулу — видимо, чтобы хоть как-то оправдать для остальных присутствие среди старших чинов безусого юнкера-первокурсника, до сих пор одетого в штатское.
— Благодарю. — Я склонил голову. — Постараюсь быть полезен.
— Уверяю, ваше сиятельство, сейчас в этих стенах едва ли найдется человек, которому известно больше, чем вам. — Мама и Папа пододвинул карту чуть ближе ко мне и повернулся к одному из офицеров. — Григорий Павлович, не будете ли вы любезны вкратце повторить все для юного князя?
— Так точно. — Высокий седоусый мужик с погонами штабс-капитана устроился на краешке стола. — Выступаем через четверть часа. Двигаемся тремя группами до Тучкова моста. Далее маршрут произвольный. Встречаемся после Благовещенского — и по набережной к “Бисмарку”.
— Не самый близкий путь — зато есть хоть какая-то надежда не встретиться с многократно превосходящими силами противника, — пояснил Мама и Папа, “отрезав” пальцем на карте чуть ли не четверть Васильевского острова. — Я бы даже забрал еще чуть дальше — вряд ли кто-то будет строить баррикады и выставлять патрули в этой части, даже на проспектах.
— Оттуда некому нападать… нет армейских частей, — догадался я. — И лучше обойти дворец Меньшиковых. Скорее всего, там сейчас… жарко.
— Мы потеряем время! — Григорий Павлович пошевелил усами и неодобрительно скосился на меня. — А если то, что вы рассказали, правда — его у нас совсем мало. Не стоит забывать, что нам предстоит пробиваться через улицы, полные вооруженных людей.
Похоже, единства среди господ офицеров не было. Большинство наверняка желало добраться до “Бисмарка” окольными путями — но нашлись и те, кто скорее ударил бы в лоб. То ли надеясь на превосходство юнкеров в выучке, то ли и вовсе не считая народников такой уж серьезной угрозой.
Очень зря.
— В обсуждении маршрута вы, господа офицеры, — проговорил я, — упускаете одну очень важную деталь.
Судя по выражению лиц вокруг, мои слова прозвучали слишком самоуверенно — особенно из уст первокурсника. Зато внимания к себе я уж точно привлек достаточно.
— И какую же… ваше сиятельство? — поморщился Григорий Павлович. — Можно полюбопытствовать?
Половина офицеров уставилась на меня с откровенной неприязнью, и даже титул из уст седоусого штабс-капитана прозвучал если не издевкой, то явно не слишком любезно: вряд ли ему вообще хотелось слушать какого-то родовитого выскочку.
— Я не сомневаюсь, что люди, которые сейчас вышли на улицы с оружием в руках, виновны в преступлении против государства и короны, — начал я. — Как не сомневаюсь и в том, что однажды они понесут заслуженное наказание. Но все же должен напомнить, господа офицеры: в сегодняшнем бою нашим главным противником будут вовсе не они. А значит — нам с народовольцами нет никакой нужды стрелять друг в друга.
— Какая глубокая мысль! И, вне сомнения, разумная. Думаю, любой из присутствующих согласится, что нам не составит труда пройти мимо бунтовщиков, не сделав ни единого выстрела. Но вот в чем загвоздка, ваше сиятельство! — Григорий Павлович без особого стеснения усмехнулся в седые усы. — Я не приложу ума, как вы собираетесь убедить ИХ пропустить три юнкерских роты в военной форме.
— Никак. — Я пожал плечами. — Но что нам мешает пойти к “Бисмарку” в штатском?
Мою затею приняли. Хоть и не сразу — после жарких и громких споров, дошедших до криков и ругани. И занявшись целых пять минут, которые в сложившейся ситуации казалось почти вечностью. Господа офицеры ворчали в усы, сердито сопели, возражали, порой не стесняясь в выражениях…
Но — приняли. То ли оттого, что мой план показался Маме и Папе достаточно сумасбродным, чтобы сработать, то ли потому, что никакого другого на самом деле не было вовсе. Многие допускали, что две с половиной сотни юнкеров и офицеров смогут пройти несколько километров по мятежной столице даже с боем, если придется — но мало кто надеялся успеть за отведенное нам время.
Которого даже при самом лучшем раскладе оставалось безумно мало. Шагая по улице в первых рядах группы, возглавляемой Мамой и Папой лично, я почти физически ощущал, как драгоценные минуты утекают, как песок сквозь пальцы… Сколько их на самом деле осталось до того, как Куракин поведет свои панцеры, чтобы войти в Зимний и оттуда диктовать волю Чрезвычайного совета всей Империи?
Уже на законных основаниях, прикрываясь именем юного наследника Павла.
На улице было даже темнее, чем обычно в это время. Половина фонарей не светили — то ли кто-то решил резать провода, то ли опьяневшие от злобы и вседозволенности народники посшибали лампочки из винтовок. И чем ближе мы продвигались к центру города, тем меньше окон горело в домах. Похоже, обитатели квартир или сами вышли на улицы с оружием — или предпочитали сидеть тихо, заперевшись на все замки, чтобы не не попасть под горячую руку тем, кто сегодня хозяйничал в столице.
Но и это помогло не всем. То и дело или на соседней улице, или за стенами домов звучали выстрелы. Вгрызались в ночь залпами и короткими очередями — и так же внезапно затихали. Одному Богу известно, сколько людей сегодня сводили личные счеты, пользуясь всеобщим хаосом — и трупов за крепкими каменными стенами наверняка осталось не меньше, чем на улицах.
Не то, чтобы мы шли по телам — но с каждым шагом к центру убитые вокруг попадались все чаще. Я видел городовых, жандармов, солдат, неплохо одетых мужчин в штатском — явно благородного происхождения. Но куда больше на мокром асфальте осталось пролетариев. Петербург пал — но не сдался без боя, и каждый метр по пути к Зимнему народникам приходилось буквально выгрызать. И пусть среди них вряд ли было много хороших стрелков, наверняка каждый среди нас, от Чингачгука до ротного, молился про себя всем известным богам — лишь бы не столкнуться на улице с крупным отрядом.
И боги услышали. Нам повезло — и до Тучкова моста, и через весь Васильевский удалось пройти без приключений. Пару раз по пути нам попадались вооруженные группы по десять-пятнадцать человек, но они то ли не заметили нас в темноте улиц, то ли слишком спешили перебраться через Большую Неву и выйти к Зимнему. А может, и вовсе приняли наш отряд за своих — вряд ли кто-то из народников вообще мог подумать, что в разоренном городе откуда-то возьмутся солдаты в штатском… Да и, пожалуй, со стороны мы выглядели совсем юнцами, рабочими с завода — но уж точно не обученными вояками.
Ротный быстро сообразил, что к чему — и разделил отряд на небольшие группы, похожие на те, что мы встретили. Мы пробрались по Васильевскому — на всякий случай обошли чуть дальше, через дворы на Седьмой линии — и по набережной двинулись к Благовещенскому мосту, где вновь встретились с остальными. Но на половине пути через реку наше везение закончилось.
Мост охраняли. Видимо, командиры народников все-таки предполагали, что войска ее величества могут каким-то образом подойти не только с юга или со стороны Петропавловской крепости, но и отсюда, с Васильевского. И проезжую часть, и тротуары по сторонам перегородила баррикада, составленная наполовину из брошенных кем-то автомобилей, наполовину — вообще из чего попало. Стащенные в уродливую кучу мешки, доски и ящики не слишком-то напоминали грозную крепость, да и людей на импровизированной стене я насчитал даже меньше десятка — но их явно оставили здесь не для красоты.
— Стой! — рявкнул один из них, заметив нас вдалеке. — Кто идет?
— Свои! — Я помахал рукой и, повернувшись к Маме и Папе, негромко добавил: — Позвольте мне говорить, ваше высокоблагородие. Они нас пропустят.
Ротный не стал спорить, но явно без особой охоты. Да чего уж там — мне и самому отчаянно не хватало уверенности, что я смогу заболтать караульных так, что они без шума и пыли дадут пройти паре сотен вооруженных молодчиков… пусть даже одетых в штатское.
— Это какие? — осторожно поинтересовался бородатый мужик на баррикаде. — Сейчас своих нет, любезный — все чужие.
— Да ладно тебе, дядька! — отозвался я, не сбавляя шага. — Сейчас как раз все свои и есть, кто за народную волю.
Большинство караульных такой ответ, похоже, устраивал полностью. Они опустили винтовки, закивали, кто-то рассмеялся… И только старший продолжал внимательно разглядывать приближающуюся толпу. Наверное, получил сверху строгие указания — а может, просто вредничал.
— А ты сам откуда такой голосистый будешь? — проворчал он, когда я подошел чуть ли не вплотную. — Не молод еще командовать?
— Может, и молод. — Я пожал плечами. — А буду с фаб…
Договорить я не успел. Шагавший рядом со мной Мама и Папа вдруг бросился вперед и, одним прыжком долетев до баррикады, вогнал в живот бородатому штык. Караульный с хрипом согнулся пополам и начал заваливаться на нас. И даже раньше, чем его тело перестало дергаться на асфальте, офицеры и унтеры перебили остальных. Кололи мужиков, стаскивали вниз и расшибали головы прикладами. Только один успел вскрикнуть, поднял оружие — но тут же затих. Кто-то — кажется, Иван — швырнул винтовку с нескольких шагов, как копье, и граненая игла штыка вошла караульному прямо между ключиц.
Баррикада пала — без единого выстрела.
Юнкера тут же принялись растаскивать завалы, чтобы пройти дальше, но я не сдвинулся с места. Наверное, в моем взгляде было столько недовольства, что ротный даже посчитал нужным объясниться… хоть как-то.
— А как иначе? Не дело миндальничать, ваше сиятельство. — Мама и Папа опустился на корточки и вытер штык об одежду убитого. — Много чести — князю с этой падалью разговаривать.
Я только молча покачал головой, закинул винтовку за спину и направился к дыре в баррикаде. Товарищи уже дожидались меня с той стороны: все, как один, прилипли к перилам моста, вглядываясь в ночную темноту и огни вдалеке.
— Вроде стоят еще наши, — негромко проговорил Богдан. — Слышишь, княже?
Я слышал. Далекий шум доносился даже до Васильевского, откуда мы пришли, но только здесь, на середине моста, я смог понять, что это такое. Выстрелы сливались в монотонный громыхающий гул. Густой и недобрый, похожий то ли на ход десятка груженых составов разом, то ли на грозу где-то на окраине города.
Но сегодня тучи собирались прямо над Зимним. Не так уж и далеко от нас — всего в километре-полутора. Разглядеть ничего с такого расстояния в темноте я, конечно же, не мог. Только слышал выстрелы: винтовочную и пистолетную трескотню, а иногда и что-то калибром посерьезнее — похоже, кто-то додумался подкатить полковую артиллерию.
Но жуткое молотилово пулеметов к ним пока не примешивалось. То ли Куракинские панцеры еще не успели добраться до центра столицы, то ли выжидали своего часа. Значит, жандармы и верные короне солдаты держались, защищая стены Зимнего. И сдаваться, похоже, не спешили, хоть и уступали народникам числом раз в пять — если не в десять.
Впрочем, меня сейчас куда больше интересовал “Бисмарк” — темная громадина, пришвартованная перед Дворцовым мостом у Адмиралтейства. Почти две сотни метров брони так и остались на своем месте, вытянувшись вдоль гранита. Там, на набережной, кто-то куда-то спешил, мельтешили автомобили и крохотные людские фигурки — а крейсер выглядел настолько безжизненным, что казался чуть ли не частью местного архитектурного ансамбля. Грозные орудия на носу наверняка так и смотрели в сторону Зимнего и площади, но молчали. Если бы не горящие на корме и трубах огни, я бы и подумал, что “Бисмарк” попросту бросили.
Но впечатление было обманчивым. Если я не ошибся, если чертову “глушилку” действительно как-то прикрутили к броне корабля — его наверняка стерегли, как зеницу ока. От всех.
— Стоит, зараза железная… — пробормотал я. — Попробуй подойди.
— Не нагнетай, княже. — Богдан ткнул меня острым локтем под ребра. — И без тебя поджилки трясутся. Пойдем уже.
В самом деле — Мама и Папа вовсю выстраивал господ юнкеров организованной толпой, и задерживаться на мосту не было никакого смысла. Скорее наоборот — стоило убраться подальше прежде, чем следующий отряд с Васильевского обнаружит исколотые штыками тела караульных.
Так что мы двинулись дальше, вытянувшись мелкими группами на полторы-две сотни метров. И спокойно прошли и до набережной, и дальше. Благовещенскую площадь перекрыли баррикадами чуть ли не со всех сторон — кроме той, куда мы собирались идти. Мама и Папа провел нас до Конногвардейского бульвара, разделенного зеленой аллеей, и дальше мы шагали уже в тени деревьев. Не то, чтобы темнота скрывала нас полностью — но все жа защищала от чрезмерно любопытных глаз.
Прошагав в сторону Исаакиевской площади где-то с полкилометра, я почти перестал нервничать. Нет, вооруженных людей вокруг стало куда больше, но все они были заняты делом. Спешили, несли ящики — видимо, с патронами — туда, где громыхали выстрелы. И плевать хотели на пацанов с винтовками. Может, где-то в другом месте нас бы и тормознул очередной караул, но здесь, в двух шагах от превратившейся в поле боя Дворцовой площади, мы понемногу смешивались с десятками и сотнями людей, которые тоже спешили.
Туда же, куда и мы.
Баррикады остались за спиной, и теперь ничто не мешало нам идти вперед к цели. До самого конца Конногвардейского, потом — бегом через Сенатскую площадь, по два-три десятка человек зараз — и в Александровский сад. Сюда народники почему-то почти не совались. Дорожки в парке выглядели достаточно широкими даже для большого отряда, но фонарей почти не было — свет давали только огни вдалеке редкие горящие окна Западного флигеля Адмиралтейства.
Но для нас темнота оказалась поистине спасительной: под кронами деревьев мы прошли через сад наискосок — туда, где по пути не попадалось уже вообще никого, оставили за спиной Медного всадника и вышли к Неве. Так близко к “Бисмарку”, что я без труда мог разглядеть в паре сотен метров его корму.
Буквально за углом на площади грохотали выстрелы, прямо перед нами вооруженные народники спешили на штурм вдоль гранитной набережной — а мы расселись на влажной траве в темноте под деревьями, скрытые и незамеченные никем. Всего в нескольких шагах от цели.
Но эти шаги еще предстояло пройти.
— Вроде добрались, ваше высокоблагородие. — Я осторожно опустился на землю рядом с Мамой и Папой. — Вот он — “Бисмарк”. Рукой подать.
— Ага. Только попробуй подойди, — вздохнул ротный. — Локоть близко — а не укусишь. Их там как муравьев — сами поглядите, ваше сиятельство.
Угол Адмиралтейского флигеля мешал мне рассмотреть громадину крейсера целиком, но со стороны кормы народу на набережной было немало. Целая толпа народников с винтовками ждала приказа вновь идти на приступ со стороны набережной. Или вовсе охраняла “Бисмарк”. Я мог только догадываться, в чьих руках сейчас…
— Ваше сиятельство? Неужели судьба привела сюда Александра Горчакова собственной персоной?
Когда в нескольких шагах со стороны деревьев зазвучал негромкий хриплый голос, я едва не подпрыгнул. Мама и Папа тут же подхватил винтовку и прицелился в темноту — а через мгновение в ту сторону смотрели уже несколько десятков стволов. Я на мгновение даже испугался, что кто-нибудь из господ юнкеров может сделать глупость и с перепугу пальнуть на звук.
Но назвавшего мое имя даже это, похоже, нисколько не пугало. Из тени деревьев показалась высокая худощавая фигура. А за ней вторая, третья, четвертая… Все незнакомцы были вооружены — но держали винтовки или дулом вниз, или вовсе на ремнях за спиной.
— Спокойнее, милостивые судари. — Предводитель шагнул вперед, поднимая обе руки ладонями вперед. — Не стоит в нас стрелять. Во всяком случае, до того, как мы представимся.
— Так сделайте это поскорее, любезный, — буркнул Мама и Папа. — У меня здесь две сотни человек, и не все из них отличаются терпением.
— Как пожелаете, ваше благородие. — Незнакомец пожал плечами и, не опуская рук, чуть повернулся в сторону Адмиралтейства. — Уверен, мы уже встречались раньше.
Света от далеких окон было немного — но все же вполне достаточно, чтобы разглядеть знакомое лицо.
— Вы?.. — только и выдавил я.
— А кого ты еще ожидал здесь увидеть? — Багратион усмехнулся и опустил руки. — Сегодняшняя ночь показала, что у ее величества даже меньше верных слуг, чем мы все думали.
— Даже если и так — мы все здесь, ваша светлость. — Мама и Папа опустил винтовку и шагнул вперед. — Лейб-гвардии штабс-капитан Симонов. Временно исполняющий обязанности командующего личным составом Владимирского пехотного училища.
Багратион лишился и Дара, и должности, и, подозреваю, даже чина — если уж ее величество обвинила его в измене. Но ротный все равно подобрался, разве что не вытянувшись по струнке.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие. — Багратион изобразил легкий поклон, но от прочих формальностей воинского приветствия воздержался. — Я склонен думать, что вы — как и все эти отважные юноши — здесь с той же целью, что и мы.
— Вероятно, — осторожно ответил Мама и Папа. — Его сиятельство князь Горчаков предоставил… важную информацию. Которая, как я понимаю, вам прекрасно известна.
— Глушилка Дара на крейсере. — Багратион, похоже, решил не нагнетать таинственности. — Верно… Если одна и та же мысль приходит в две неглупые головы разом — ее определенно стоит рассмотреть в первую очередь. И, боюсь, господа, у нас нет иного выхода, кроме как попытаться захватить корабль.
Если еще одна мысль приходит в две неглупые головы… Впрочем, какие еще есть варианты? Мы — и юнкера, и отряд Багратиона — преодолели весь этот путь к “Бисмарку” уж точно не для того, чтобы сдаться в двух сотнях метрах от его кормы.
— Связи с Зимним нет. И мы вряд ли сможем прорваться на площадь… хотя бы потому, что в штатском нас примут за народников и перестреляют свои же. — Багратион покачал головой. — Крейсер наверняка неплохо охраняется, но с имеющимися силами мы можем хотя бы попробоваться… Сколько точно у вас человек, господин штабс-капитан?
— Двести сорок два… сорок три — считая меня самого и старших офицеров, — отрапортовал Мама и Папа. — Полагаю, я должен передать командование юнкерами вашей светлости, как старшему по чину. Даже если…
— Уверяю, в этом нет никакой необходимости. — Багратион махнул рукой. — У меня нет и малейшего опыта командованием большим отрядом. В сущности, без Дара все мои люди здесь беспомощны, как малые дети… Все, что у нас есть — лишь решимость служить Империи до самого конца.
Действительно — воинство Багратиона не насчитывало и трех десятков человек. Наверняка все до единого были Одаренными из Третьего отделения… а может, связанными с родом его светлости дружбой или вассальной клятвой. Боевыми магами, прошедшими не одну схватку — из тех, о которых никогда не напишут в учебниках по истории.
Но что они могут без своего Дара? Когда им в последний раз приходилось держать в руках оружие для простых смертных, а не раскатывать врагов в блин сверхмощными боевыми заклятиями?
Господи, они хоть умеют стрелять?
— Ваше светлость здесь давно? — поинтересовался Мама и Папа. — Вам вообще известно, что сейчас творится в городе?
— Очень немногое. — Багратион уперся прикладом винтовки в землю. — Где-то с час назад в восточной части Петербурга за Невой появились боевые машины с пулеметами… полагаю, уже поздно разбираться, как они туда попали. Примерно два десятка панцеров в сопровождении пехоты.
— Народники? — спросил кто-то за моей спиной. — Солдаты или?..
— Мундиры Измайловского полка. — Голос Багратиона будто охрип еще больше. — Тысяча с лишним человек, может быть, полторы… Об остальном я могу только догадываться.
— Предатели. — Мама и Папа сплюнул на землю. — Если уж даже лейб-гвардия…
— Одну или две машины уничтожили Одаренные из числа армейских офицеров, — продолжил Багратион. — Но реального сопротивления почти не оказывали… Сейчас не так просто понять, кто на чьей стороне. Панцеры прорвались через мост к Лавре — а там магия уже не работает. Да и баррикады народников вряд ли задержат изменников надолго. — Багратион мрачно усмехнулся. — Броня и несколько рот гвардейцев. Думаю, у нас остался в лучшем случае час.
— Меньше… — прошептал я одними губами — так, чтобы не услышали.
Вряд ли кому-то еще следовало знать, что на самом деле счет уже давно идет на минуты. И что совсем скоро несколько могучих старцев соберут свой Дар воедино — и оставят на месте центра столицы наполненную водой дыру. В которой исчезнет и “Бисмарк”, и Зимний дворец вместе с государыней императрицей, и чертовы железки Куракина, и несколько тысяч народовольцев, жандармов и простых горожан.
И мы — все до единого.
Впрочем, даже больше грядущего апокалипсиса в столице меня зацепило другое: гвардейский полк, перешедший на сторону мятежного генерала. Измайловский, Измайловский… где же я это уже слышал? И от кого?
— Тогда не будем терять времени, ваша светлость. — Мама и Папа забросил винтовку за спину. — Если сможем подобраться к сходням…
— Слишком много народу вокруг, господин штабс-капитан, — тоскливо отозвался Багратион. — Мы здесь уже полчаса — но поверьте, нет ни единой возможности подобраться к крейсеру вплотную. И даже если мы каким-то чудом окажемся на причале…
Последние слова его светлости я не услышал — они потонули в раскатистом грохоте. Шум донесся со стороны Зимнего — но не с площади, как показалось сначала — а чуть ближе, с набережной за углом флигеля. То ли артиллерийский залп, то ли одиночный выстрел… причем из чего-то явно посерьезнее и поувесистее полковых пушек. И вариантов определенно было немного — подобной мощью здесь могло обладать только одно.
Носовое орудие “Бисмарка”. Главный калибр.
Крейсер открыл огонь — но по кому?.. Или — по чему? И я сам, и Багратион с Мамой и Папой, и две с лишним сотни юнкеров за моей спиной замерли в ожидании второго выстрела, третьего… но так и не дождались. Мгновение шло за мгновением, могучее эхо уже укатилось вдоль Невы и затихло вдали, со стороны площади не стихала винтовочная трескотня — но орудия “Бисмарка” молчали.
Впрочем, даже один выстрел имел эффект — да еще какой! Набережная перед нами будто ожила: взорвалась ревом десятков и сотен глоток и пришла в движение. Народники — даже те, что или шагали без особой спешки, или вовсе ждали на гранитном берегу с папиросами в зубах — подхватили винтовки и направились в сторону Зимнего. Судя по гулу, на мгновение заглушившему даже пальбу с площади, им ответили другие — на соседних улицах, вдалеке, у стен дворца… везде. Вряд ли просто так совпало: похоже, выстрел с “Бисмарка” был особым сигналом.
Для народников? Или?..
— Нужно идти, ваша светлость! — Я шагнул вперед и бесцеремонно схватил Багратиона за рукав. — Другого шанса не будет!
— Выступаем! — рявкнул Мама и Папа.
Не дожидаясь ни приказа от старшего по чину, ни хотя бы объяснений. Видимо, уже успел сообразить, что теперь мы можем хотя бы выйти на набережную — в такой суматохе никто уже не обратит внимания на две с половиной сотни юнцов в штатском. Мы спокойно пройдем до причала и — если повезет — рядом с крейсером останется совсем немного людей.
А если не повезет — уже совсем скоро все закончится. Для всех.
Я сбросил ремень винтовки с плеча и двинулся следом за ротным. Из уютной тени под деревьями парка к кое-как освещенной фонарями и мокрой от моросящего дождя набережной. И потом направо — к возвышающейся над гранитом громадине “Бисмарка”.
С каждым шагом крейсер казался все больше — и все страшнее. Бронированное морское чудовище, ощетинившееся стволами пушек, казалось спящим — но уж точно не безжизненным. И сама мысль о том, что нам предстоит сейчас с боем подняться туда, а потом лезть в тесное и темное стальное брюхо “Бисмарка” искать чертову “глушилку”, заставляла сердце колошматить в ушах так, что стихал даже грохот винтовок на Дворцовой. Да чего уж там — я попросту боялся.
И, похоже, не я один.
— Представления не имею, чем все это может закончится, — негромко проговорил Багратион и похлопал винтовку по прикладу. — Сто лет не держал в руках эту штуковину…
Его светлость шагал слева от меня. А справа Мама и Папа уже вовсю раздавал приказы остальным офицерам: разделиться на две группы, сходни со стороны носа, со стороны кормы… Разумно — никаких других вариантов попасть на пришвартованный у причала “Бисмарк” все равно нет. На наше счастье, на набережной почти не осталось народу, и затея пробиться на корабль из невыполнимой понемногу превращалась…
Превращалась в просто безумную.
— Пустите нас вперед, господин штабс-капитан. — Багратион поймал Маму и Папу за плечо. — Незачем рисковать юнкерами… попытаемся заговорить им зубы.
— Если так — я с вами. — Я чуть ускорил шаг. — И не спорьте, ваша светлость. Болтать и стрелять я умею уж точно не хуже любого из ваших людей.
Багратион не стал спорить — только молча улыбнулся, и даже у ротного не нашлось никаких возражений. Он чуть отстал, а мы — напротив, вырвались вперед, с каждым шагом подбираясь все ближе к сходням.
И с каждым шагом происходящее все больше напоминало какой-то сумасшедший аттракцион. Стрельба у Зимнего. Толпы народников с винтовками. Панцеры, уже готовые устроить на площади мясорубку. Две с половиной сотни юнкеров в штатском за спиной и сходни впереди.
Деревяшка шириной меньше метра, на которую я ступил следом за Багратионом, казалась чуть ли не бесконечной. Нас уже давно должны были окликнуть — а то и вовсе расстрелять в упор, но мгновения шли — и я сам шел, стуча ботинками по доскам, поднимался…
— Куда прешь, зараза? — рявкнул караульный. — Сюда входа нет!
Похоже, нас приняли за ненароком заплутавших народников — и неудивительно. Вряд ли кому-то вообще пришла бы в голову мысль, что толпа вооруженных людей на набережной могла оказаться кем-то еще.
— Тише, тише, мил человек! — Багратион закинул винтовку за спину и поднял обе руки. — Нас к начальству отправили…
Мог бы соврать и поизящнее. В караул на такое место явно отрядили не валенка: рослый мужик на борту перед нами носил штатское, но в его выправке угадывался человек с военным прошлым… а скорее — с настоящим. И, судя по возрасту, не солдатского чина.
— Какое, на хрен, начальство?.. — пробормотал караульный.
И уже начал поднимать оружие — видимо, сообразил, что целая толпа собралась у сходней явно неспроста. Я чуть отвел винтовку назад, целясь штыком в горло, но Багратион оказался быстрее: прыжком махнул на борт, ухватил караульного за ворот и одним движением скинул в воду. Выстрелить тот не успел — зато заголосил так, что услышали даже в Зимнем.
Вот тебе и “тайная операция”.
— Вперед! — заревел Мама и Папа откуда-то с причала. — Пошли, пошли!!!
Багратион поймал меня за свободную руку, силой втянул на борт — и швырнул на палубу. Вовремя: буквально в нескольких шагах в темноте впереди засверкали вспышки выстрелов, и над нами засвистели пули. Вряд ли люди на корабле ожидали нападения — но среагировали тут же.
Но и нам уже подоспела подмога: юнкера взлетали по сходням один за другим и тут же рассыпались по палубе, стреляя на ходу. Несколько человек свалились, но остальные огрызнулись, задавили огнем караульных и даже как будто заняли неплохую позицию.
— Вставай! — заорал Багратион мне в ухо. — Надо идти дальше!
Я не стал спорить — наугад пальнул в темноту пару раз, отлип от холодных и мокрых досок и метнулся вперед — к укрытию. И только там позволил себе чуть выдохнуть и, засовывая в скользкую от дождя винтовку патроны, оглядеться по сторонам.
На палубе дела, похоже, шли неплохо — наши уже вовсю поджимали местных. И с этой стороны, и на корме — судя по звукам. Но грохотало и на набережной: то ли Мама и Папа оставил часть юнкеров на берегу для огневой поддержки — работать по бортам…
То ли нашему воинству крепко доставалось — прямо сейчас.
— Не думай! — Багратион будто прочитал мои мысли. — Там ты уже ничем не поможешь! Прорываемся!
— Куда?! — отозвался я. — Вы знаете, где глушилка?
— На капитанском мостике… Я бы поставил там!
Его светлость плюхнулся рядом и тоже принялся перезаряжать винтовку. А я осторожно высунулся, выискивая глазами рубку.
Которая оказалась совсем недалеко — возвышалась над палубой всего в десятке-двух шагов впереди. Но пройти туда предстояло буквально по трупам: я насчитал не меньше дюжины тел, и примерно столько же бойцов еще держались, отбиваясь из темноты огнем из винтовок и пистолетов.
Караульный, которого Багратион скинул в воду, носил штатское — видимо, для маскировки — но на остальных я разглядел форму Измайловского полка. Похоже, на самые ответственные задачи Куракин отрядил преданных ему гвардейцев.
А о судьбе немецких моряков оставалось только догадываться.
— Вперед! — Багратион первым поднялся из-за укрытия. — Давим!
— Юнкер-р-ра — вперед! — загремел где-то за спиной зычный голос ротного. — За государыню!
Я вскочил, чуть ли не в упор выстрелил в зазевавшегося гвардейца и, рванув затвор, прыгнул вперед. Снова выстрелил, снес кого-то плечом, с разбегу вогнал штык в податливое мягкое тело — и тут же свалился сам. Чуть отлип от палубы, вбил локоть в нависающее сверху усатое лицо, скинул, откатился… и едва не получил по лбу открывшейся слева бронированной дверью.
Выручил Багратион: пальнул из винтовки в показавшуюся в проеме фигуру в мундире, упал, увернулся от загремевших в ответ выстрелов, прокатился на спине по мокрым доскам, ударом ноги захлопнул дверь — и со всей силы уперся, сдерживая рвущихся наружу гвардейцев.
— Давай, Саша… — простонал он, залезая рукой куда-то под куртку. — Там справа лестница… Беги!
Пистолет провернулся, скользнув по палубе, и ткнулся мне в локоть. Американский “кольт” — сорок пятый калибр, семь зарядов запредельной убойной мощи. Не так много — но уж точно не самый худший вариант для штурма капитанского мостика.
Особенно когда время уже поджимает.
Я подхватил пистолет и, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, бросился за угол центральной рубки. Всадил половину магазина прямо в ошалевшие лица гвардейцев и ломанулся на лестницу. Ударил кого-то головой в живот, перебросил через себя вниз — и снова помчался, прыгая через ступеньки. Расстрелял остатки патронов в притаившегося за оградой рубки офицера… Кажется, промахнулся — добивать пришлось рукояткой.
Дверь, ведущая на мостик, сама распахнулась мне навстречу, и я едва успел ухватиться за высунувшийся наружу ствол. Изо всех сил дернул, врезал локтем, сбросил вниз через бортик обмякшее тело. Влетел внутрь, развернулся на пятках, захлопнул дверь и крутанул колесо гермозатвора.
Теперь не достанут… точнее — достанут не сразу.
Выдохнув, я принялся разглядывать внутреннее убранство “Бисмарка”. Света было немного — только дежурная лампа над лестницей вниз — но все же достаточно, чтобы разглядеть приборы. Здоровенный штурвал посередине, рукоятку с надписью на немецком — кажется, это называется “машинный телеграф” — карту с какими-то линейками, компас… Есть!
Среди окружавшей меня германской лаконичности здоровенная металлическая коробка, выкрашенная армейской “зеленкой”, смотрелась явно чужеродным элементом: она не только стояла на полу криво, но еще и распускала во все стороны щупальца проводов в два пальца толщиной… Вряд ли аккуратные немцы позволили бы устроить подобное в святая святых чуть ли не флагманского крейсера.
Я не стал разбираться, куда тянется вся эта требуха или искать рубильник. Просто подскочил к коробке и сорвал крышку. Внутри конструкция государыни всех “глушилок” оказалась даже изощреннее, чем снаружи, но зачарованный сердечник я узнал сразу: вряд ли здоровенный брусок желтоватого металла мог оказаться чем-то другим. И мне оставалось только вырвать его и…
— Постой… Осторожнее с этим, ладно? Не дури, парень.
Если бы человек, появившийся невесть откуда буквально в нескольких шагах, попытался напасть или крикнул — я бы, пожалуй, тут же разнес “глушилку”. Но его голос, напротив, звучал мягко и вкрадчиво… почти что с заботой.
— Не трогай.
Я поднял глаза и встретился взглядом с высоким мужчиной в парадном мундире с генеральскими погонами. Его превосходительство выглядел потрепанным… и, похоже, остался без оружия — иначе наверняка бы просто застрелил меня вместо того, чтобы болтать. Возможность у него явно была: я понятия не имел, откуда он подкрался — то ли с левой стороны, то ли поднялся с лестницы снизу — но сделал это тихо и незаметно.
И все же нас разделяло несколько шагов. Вполне достаточно, чтобы я успел отключить чертову машину. А значит, генерал никак не мог чувствовать себя хозяином положения. Хоть и явно пытался убедить меня в обратном — вид у него был спокойный и уверенный, с чуть ли не отеческой заботой в глазах.
Прямо как в тот день, когда он поднимал меня с пола во дворце Юсупова и звал к себе под крыло. В Измайловский гвардейский полк… сразу после того, как в считанные мгновения изрубил в капусту всех террористов-народовольцев, то ли не сумев, то ли не пожелав брать пленных.
И теперь я, кажется, догадывался — почему.
— А я тебя помню, воин. — Усатый генерал осторожно шагнул ко мне. — Ты парень смелый. И толковый.
Не знаю, как именно он собирался меня убалтывать. Угрожать уж точно не было особого смысла. Я и так прекрасно понимал: отключу глушилку — и магия в столице снова заработает. Все Одаренные разом вернут себе силы, и их, пожалуй, хватит и отбить Зимний, и разогнать народников… даже справиться с панцерами.
А я окажусь заперт на ставшем вдруг до тошноты тесным мостике “Бисмарка” с машиной убийства четвертого магического класса.
— Сообразил. Вижу, что сообразил, молодец. — Еще маленький шажок вперед. — Давай мы с тобой…
— Да пошел ты на хрен, — выдохнул я.
И рванул сердечник, одним движением разворотив все хрупкое нутро “глушилки”. Железка поддалась неожиданно легко, почти без усилия — и я, размахнувшись, швырнул ее на лестницу. Тяжелая болванка гулко ударила по ступеням раз, другой — и затихла.
Где-то очень далеко внизу.
Снаружи гремели выстрелы, уже полыхали боевые заклятья, кто-то вопил, колошматил прикладом в дверь, ломясь внутрь… Но здесь, на мостике, время будто остановилось. В целом мире остались только мы двое — я и усатый генерал.
— Отважный ты парень… даже жалко, — вздохнул он.
И шагнул вперед, поднимая руку, из которой с негромким шипением уже росло полыхающее лезвие Кладенца.
Говорят, страх придает человеку крылья. Генерал наверняка двигался со сверхчеловеческой скоростью — но я успел швырнуть в него сначала Булаву, потом Копье в упор — и откатиться в сторону, нырнув под гудящий Кладенец.
Вряд ли промазал — но не увидел привычных искр от попадания боевого заклятия в Щит. Генералу с его силищей мои удары оказались, что слону дробина. Даже не дернулся. Пролетел несколько шагов по мостику, снес огненным мечом кусок штурвала — и снова развернулся ко мне. Как и тогда во дворце Юсупова, он не пытался применять дальнобойную магию. То ли пользовался излюбленным смертоносным плетением, то ли посчитал, что в замкнутом пространстве, когда обоим некуда бежать, не найдется ничего лучше Кладенца, от которого не спасут ни Кольчуга, ни Латы, ни даже самый крепкий Щит. Лицом к лицу, врукопашную — и из знакомых мне боевых заклятий и плетений было только одно, способное остановить смертоносное лезвия Кладенца.
Дар против Дара, сила против силы. Подобное против подобного.
Поднимаясь с пола, я зажег на ладони собственный огненный клинок. Пусть не такой могучий, как у генерала, покороче — скорее похожий на палаш или римский гладиус — но тоже полыхающий всей мощью рода Горчаковых. Плетение вышло почти безупречным, и в свете двух огненных мечей в глазах его превосходительства на мгновение мелькнуло что-то вроде одобрение.
А через мгновение мы сцепились снова. Клинки сшибались, высекая искры, мелькали по всему мостику, разнося приборы и оставляя на стенах глубокие алые борозды. Генерал фехтовал куда лучше и без труда давил меня силой — но я каким-то чудом успевал раз за разом или подставлять свой меч под его бешено завывающую косу, или хотя бы отступить. Я не мог, не должен был двигаться с ним в одной реальности — такая нагрузка высосала бы мой резерв до капли в считанные секунды.
А резерв все не кончался. Наоборот — силы Дара вдруг стало столько, что она сама вырывалась наружу. Полыхала, разлетаясь брызгами, делала свечение Кладенца невыносимо-ярким, выдавливала наружу потрескавшиеся толстые стекла на мостике — но не уходила.
Дед. Со всей своей силищей он не мог оказаться рядом, чтобы защитить меня. Зато дотянулся, почувствовал, что я в беде. Что сейчас магия куда нужнее здесь, на “Бисмарке” — и замкнул на меня всю мощь родового Источника. Даже теперь ее не хватало, чтобы одолеть матерого Одаренного на несколько классов выше — но я держался.
Пока генерал не сменил тактику. То ли по-настоящему разозлился, то ли просто устал плясать по мостику — и вместо того, чтобы снова налететь на меня с Кладенцом, отступил на пару шагов, чуть отвел свободную руку — и выбросил вперед растопыренной ладонью.
По мостику будто прошел… нет, точно не порыв ветра. И даже не ураган — больше это напоминало взрыв фугасной гранаты. Остатки приборов разлетелись по полу ошметками. Уцелевшие стекла брызнули наружу искрящейся крошкой. Даже толстый металл рубки со стоном поддался, лопаясь по швам. Я кое-как закрылся и каким-то чудом даже устоял — только проехал подошвами по полу несколько шагов.
Щит, усиленный родовым Источником, выдержал и второй удар генерала… зато не выдержал я сам. Приложило так, что на мгновение перед глазами мелькнули мои собственные ноги в ботинках, подлетевшие выше головы. Меня швырнуло об стену с такой силой, что все кости хрустнули разом, но многострадальному мостику досталось еще больше: металл жалобно застонал, расступился под спиной — и, напоследок ужалив в бок острой кромкой, выпустил меня наружу.
Не знаю, как я вообще не отключился после полета с нескольких метров. То ли удачно перевернулся в воздухе, то ли выручила магия, чуть замедлившая падение. А может, я и правда на мгновение потерял сознание, ударившись о палубу — но тут же пришел в себя, когда на мое лицо упали холодные капли
Крупные, тяжелые — я и не успел заметить, как дождь усилился. Когда мы шагали к “Бисмарку” по набережной, с неба понемногу моросило уже не первый час — но по-настоящему стихия разгулялась только сейчас. Будто небесная канцелярия решила хоть немного притушить полыхающий в городе пожар.
Хоть и не слишком успешно. Тягучие нити дождя ложились на палубу, барабанили по броне крейсера, но все равно не могли заглушить шум боя, доносившийся с площади перед Зимним. Народники наверняка уже окончательно смяли жандармов — но теперь у стен дворца появился новый противник. Я не мог подняться — не мог даже толком повернуть тяжелую звенящую голову — но монотонное стрекотание пулеметов не спутал бы ни с чем. Панцеры шли на приступ, и их встречали вернувшие силу Одаренные.
Бой не стихал — и на площади, и на набережной, и на самом крейсере. Выстрелы гремели со всех сторон одновременно. Уцелевшие канцеляристы из отряда Багратиона, офицеры из училища и юнкера давили солдат в мундирах оружием и магией, но и среди тех нашлось достаточно Одаренных. От мощи заклятий все стальное тело “Бисмарка” то ли дело вздрагивало, будто кто-то лупил по корпусу огромным молотом, и охватившее палубу пламя уже не могла потушить даже вода с неба.
И из этого стихийного безумия ко мне шагал генерал. Шел, не скрываясь ни от пуль, ни от магии — и те будто сами боялись его, огибая стороной. Схватка измотала меня до предела, но и для него, похоже, тоже не прошла бесследно. Его превосходительство потерял всю сверхъестественную прыть — но упрямо удерживал прожорливое плетение Кладенца. Огненное лезвие дымилось от капель дождя и волочилось по палубе, выжигая на досках глубокий след — словно вдруг стало слишком тяжелым.
Я уперся ладонями в палубу, сплюнул скопившуюся во рту кровь и кое-как поднялся генералу навстречу — а что мне еще оставалось? Никто не спешил мне на помощь, взятая взаймы у деда и родового Источника сила исчезла… но какая, в сущности, разница?
Чтобы не подохнуть на коленях, хватит и собственной.
Избитое тело взвыло болью, каждое движение отдавалось в боку и спине противным хрустом, но встать на ноги я все-таки смог. Нечего было и думать сплести Кладенец — остатков резерва не хватило бы даже на перочинный ножичек. Так что я просто пятился, пока не собрал достаточно, чтобы швырнуть Булаву. И Серп. И еще один.
Генерал принял два удара на Щит, а третий отбил Кладенцом. Огненное лезвие остановило несущееся над палубой заклятье — и вдруг, описав в воздухе полукруг, рванулось ко мне. Так быстро, что я едва успел отпрянуть. Клинок с хищным шипением прошел прямо перед лицом, влево — и понесся обратно.
Раз, два, три — крест-накрест. Глаза генерала то ли отражали сияние магии, то ли сами горели в полумраке безумным пламенем. Половину его лица заливала кровь — наверное, зацепило осколком стекла. Растрепанный и мокрый, он уже ничем не напоминал того осанистого офицера из дворца Юсуповых.
Нет, теперь я видел перед собой чудовище, бездумную машину из плоти, единственной целью которой было уничтожить меня. Не просто убить, а раздавить, изрубить и втоптать ошметками в палубу “Бисмарка”. Я пятился, изредка огрызаясь бесполезными заклятиями.
Пока снова не ударила магия. И вполовину не так крепко, как в прошлый раз — но теперь хватило с избытком. Меня отшвырнуло чуть ли не на десяток шагов, протащило по мокрой палубе и впечатало в лафет носового орудия так, что из легких с хрипом вышел весь воздух. Я скорчился, попытался отползти — но сил не хватило даже перевернуться на бок.
— А ну-ка постой, любезный.
Голос со стороны борта прозвучал негромко — куда тише, чем пальба на набережной или редкие выстрелы на орудийной палубе. Но настолько зловеще, что уже замахнувшийся огненным клинком генерал на мгновение замер — и потом медленно развернулся. Я тоже кое-как выкрутил шею, вглядываясь в озаренную огнем темноту…
И застыл.
Дед в мокром от дождя плаще стоял от нас всего в нескольких шагах, словно только что перелез через борт, выступавший из воды на четыре человеческих роста. Он заметно горбился и так налегал на трость, будто и вовсе не мог без нее держаться на ногах: где бы, какими бы немыслимыми дорогами ни проходил его путь на “Бисмарк” — он явно дался старику нелегко.
Генерал возвышался над ним чуть ли не вдвое. Огромный, широкоплечий, насквозь промокший, с безумными глазами на залитом кровью лице и пылающим Кладенцом, растущим прямо из руки.
Но я при всем желании не смог бы сказать, кто из них двоих показался мне страшнее.
— Отойди от внука, кому сказано, — негромко проговорил дед. — Или рассержусь.
Прозвучало это настолько убедительно, что на мгновение даже показалось — генерал послушается. Погасит свой страшный меч, отступит и позволит себя арестовать. Предстанет перед судом государыни и будет умолять хотя бы заменить расстрел на пожизненную каторгу.
Но ничего подобного в его планы не входило. Генерал посмотрел на меня, шевельнул залитыми кровью усами, вдруг став похожим на злобно ощетиневшегося хорька — и молча бросился на деда. Тот не отступил и на шаг — даже не дернулся. Только легонько стукнул кончиком трости о палубу — и несущаяся на него могучая туша с огненным мечом вдруг замерла.
Но не сразу, а будто влетев с разбегу в густой студень. Генерал еще двигался, еще пытался крикнуть что-то, широко распахивая рот — но неведомая сила не дала больше сделать и шага. Замедлила до предела, заморозила — и дальше принялась вытягивать уже не тепло, а саму жизнь.
Сначала погас Кладенец — не растворился с шипением, а просто исчез без единого звука. Побледнело лицо, потускнели золоченые пуговицы мундира — а потом и все остальное стало стремительно выцветать. Генерал будто превращался в собственную черно-белую фотографию. Лишался красок — а за ними и того, что связывала его плоть воедино.
Наверное, не будь дождя, это смотрелось бы даже красиво: ветер подхватил бы черно-серый пепел, протащил по палубе, развеял над Невой, сбросив часть останков генерала в воду — а часть унес бы вдаль, к уже розовеющему над крышами горизонту. Но сейчас громадная фигура выплевывала крохотные фонтанчики там, где ее били тяжелые капли. Оседала, расползаясь на глазах, теряла форму и обтекала.
Пока командир Измайловского лейб-гвардии полка не свалился к ногам деда грязной кучей.
— Ну, вот и все, Сашка. — Дед ковырнул мокрый пепел тростью. — Победа наша.
— Уже, что ли? — простонал я, кое-как усаживаясь спиной к лафету. — А как же народники, Зимний?.. Панцеры?
— А с ними, родной, и без нас разберутся. Благо, есть кому — а не то завтра опять начнут болтать, что старый Горчаков с молодым решили весь Петербург под себя подмять. — Дед улыбнулся и поднял воротник плаща. — Верно я говорю?
— Ну… Может, и верно.
Спорить не хотелось. В самом деле — какая разница? Винтовочная трескотня вокруг стихла. “Бисмарк” пал, а столичная знать вернула себе силы. Во дворце достаточно высоких чинов, чтобы раскатать и панцеры, и хоть целый полк гвардейской пехоты.
Но мне почему-то отчаянно хотелось убедиться в этом лично.
Я кое-как поднялся, цепляясь за лафет, проковылял примерно десяток шагов и рухнул грудью на борт. Болело все немыслимо — похоже, в моем теле осталось не так уж много целых костей — но зрелище того стоило.
Площадь почти опустела. Как и набережная: уцелевшие народники уже успели разбежаться, спасая свои жизни. Их никто не преследовал — Одаренным и жандармам и без того хватало работы. Измайловский полк, похоже, пока держался, но этот бой для предателей-гвардейцев оказался не из тех, что можно выиграть… Даже с помощью панцеров.
Деревья в саду перед Зимним еще не успели покрыться листвой, так что я кое-как видел все, что происходило там, у стен дворца. Половина грозных машин уже горела, превратившись в неподвижные остовы, и прямо на моих глазах сразу две одновременно замерли и вспыхнули, выбрасывая в утреннее небо столбы пламени. Остальные еще куда-то катились, огрызались, строча из пулеметов…
Но уже казались совсем не страшными.
Грохот прокатился над строем. И не успело стихнуть эхо первого залпа, как прозвучал второй, а за ним и третий — последний. Разлетелся во все стороны, прошелся над крестами и затерялся где-то вдалеке среди голых деревьев. Когда снова заиграл оркестр, отстрелявшиеся юнкера в первой шеренге синхронно стукнули прикладами об землю и, вытянувшись, замерли вместе с остальными.
Рота почетного караула. Ровно сто человек, среди которых я знал каждого. Иван с Подольским рядом, чуть дальше — Богдан с золотыми унтер-офицерскими погонами на надраенной до блеска парадной форме. Чингачгуку с его ростом места спереди не нашлось, но я точно знал, что и он тоже там — в самой последней шеренге слева, застывший по стойке “смирно”.
Гроб с Мамой и Папой уже опустили в могилу, и теперь неторопливо забрасывали землей под звуки траурного марша. Лопатами орудовали не юнкера или солдаты, а офицеры чином не ниже поручика. В основном из училища — но я видел и незнакомые лица в гвардейских мундирах. Наверное, из родного полка…
В первый раз за последние сто с лишним лет с генеральскими почестями хоронили обычного штабс-капитана. На Лазаревском кладбище собралась чуть ли не вся столичная знать — но для многих и вовсе не хватило места. Я видел глав родов, министров, членов Госсовета и чуть поодаль — саму государыню императрицу в траурной черной накидке.
Не было только наследника. Как я ни старался — так и не смог отыскать великого князя Павла Александровича ни рядом с матерью, ни где-либо еще. Его высочество или занемог, или нашел какие-то особые причины не явиться на похороны. На мгновение я почувствовал что-то вроде обиды за ротного — но тут же одернул себя и перестал озираться.
В конце концов — какая разница? Сегодня сюда и так пришли все, кто знал Маму и Папу и желал проводить его в последний путь.
Те, кого он вел в бой на “Бисмарке”, ставший для него последним. Почти три сотни юнкеров и офицеров из училища. Рота почетного караула и остальные, выстроившиеся чуть дальше, за склоненными к земле государственным флагом и знаменем Владимирского пехотного.
Но мне уже не нашлось среди них места: по собственному желанию, утвержденному, по слухам, чуть ли не самой государыней императрицей, я уже несколько дней как не был юнкером — и больше не носил унтер-офицерского чина. Как сказал дед — “в случае человека с моими возможностями, положением и репутацией продолжение службы в пехотном училище было бы бесполезно и даже вредно. Как для человека, так и для самого училища”.
— Жалеешь?
Багратион в парадном темно-синем мундире шагнул вперед и встал рядом. Как и всегда, он без труда прочитал мои мысли — а скорее просто и так знал, о чем я сейчас думаю.
— Жалею?.. Пожалуй, нет, — негромко отозвался я. — Рано или поздно мне бы все равно пришлось оставить военную службу.
Болтать, пока оркестр исполняет государственный гимн, было не слишком учтиво — но светлейший князь вполне мог позволить себе проигнорировать подобные условности. И если уж он спрашивал — мне скорее полагалось ответить, чем стоять с каменным лицом.
— Верно. — Багратион переложил фуражку из левой руки в правую. — Теперь перед тобой открываются такие возможности, о которых даже наследники великих родов могут только мечтать.
— Признаться, сейчас меня интересуют не столько собственные возможности, — Я покачал головой, — сколько то, что сейчас вообще происходит в столице… и во дворце, разумеется.
В последнее время у Багратиона наверняка было много работы — настолько, что мы ни разу не виделись с того самого дня, как бок о бок поднялись на борт “Бисмарка” с винтовками в руках. И его светлость уж точно знал все последние новости, о которых я пока мог только догадываться.
— Смотря что тебя интересует, Саша, — усмехнулся Багратион. — Но если вкратце — победа осталась за нами. Изменники разгромлены, панцеры или уничтожены, или захвачены. Несколько гвардейских полков расформировано, а их командование надежно заперто в Петропавловской крепости и ожидает трибунала — как и многие другие. Конечно, мне еще предстоит как следует почистить Государственный совет, министров и придворных — но с расширенными полномочиями…
— А что случилось с Куракиным? — Я не стал дослушивать про далеко идущие планы восставшего в буквальном смысле из пепла Третьего отделения, о которых и так догадывался. — Он участвовал в штурме или?..
— Куракин убит, — коротко ответил Багратион. — Погиб при взрыве панцера.
Пожалуй, раньше я бы полностью удовлетворился подобным ответом — и даже вздохнул бы с облегчением… но после того, что я видел своими глазами, даже призрак мятежного генерала казался если не грозным и пугающим, то уж точно заслуживающим изрядных опасений.
— Это точно? — с нажимом спросил я. — Вы видели тело?
— Да, я видел тело, Саша. — Багратион чуть сдвинул брови. — Собственными глазами.
— Вы уверены, что это был он? Если там все сгорело… — Я понимал, что меня понесло, но остановиться уже не мог. — Где его похоронили?
Странно, но последний вопрос почему-то вызвал у Багратиона… нет, не испуг, конечно же, даже не недоумение — скорее что-то вроде растерянности. Она продлилась недолго, всего мгновение — но все же достаточно, чтобы я успел заметить.
— На солдатском кладбище… в общей могиле. — Багратион отвел глаза, будто прячась от моего взгляда. — В тот день хоронили многих.
Я молча кивнул. Мне не досталось и крупицы дедова дара менталиста, но обострившегося до предела чутья хватило понять: если его светлость и сказал правду, то уж точно не целиком.
— Не думаю, что тебе будут интересны подробности, Саша. — В голосе Багратиона прорезалось плохо скрываемое недовольство. — В конце концов, все это сейчас не имеет особого значения. Впереди еще немало трудностей, но Империя устояла… в том числе благодаря тебе.
— Это не моя заслуга, ваша светлость. — Я отвернулся к могиле, на которую укладывали венки. — Многим уже не помогут ни слова, ни награды.
— Может быть. — Багратион склонил голову. — Но кое-кто считает, что обязан спасением Петербурга именно тебе.
— Но как же… — Я огляделся по сторонам на всякий случай еще понизил голос. — Государыня?..
— И она тоже, разумеется. — Багратион кивнул — и вдруг хитро улыбнулся: — Но уже совсем скоро тебя ждет встреча… скажем так, с еще одним хорошим знакомым.
Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу
Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.
Страница книги: