Машина свернула на Каменноостровский и покатилась к мосту. Неторопливо, вальяжно рокоча мотором — конечно, не таким, как у Настасьиного монстра, но тоже могучим. Какой и полагается «Чайке».

Доставшейся мне от брата. Я ехал на Костиной машине. Той же самой дорогой, что и в тот день, когда он умер у меня на руках. Когда я не успел оказаться рядом, чтобы помочь. Прикрыть Щитом, ударить в ответ… Да хотя бы просто затащить в дом, за крепкие и надежные родные стены. Вместе мы бы справились!

Но Костя остался один — и погиб. А те, кто убил его — живы и спокойно разгуливают по Питеру. Возможно, где-то совсем рядом. Даже если Багратион и добрался до наемных стрелков, вряд ли они смогли рассказать больше тех, что штурмовали дом Воронцовых. Всего лишь исполнители.

А настоящий враг оставался в тени. Хитрый, могущественный. Грозивший не только моей семье и другим дворянским родам, но и самой Империи.

И у меня к нему личные счеты.

Тоска и гнев снова шевельнулись где-то внутри, и Костина «Чайка» отозвалась сердитым рычанием. Я сам не заметил, как придавил газ. И полетел по Троицкому мосту, обгоняя неторопливые авто — с заметным превышением. Вряд ли кто-то стал бы меня ловить — машину наверняка хорошо знал каждый городовой в центре города — но я все-таки с усилием заставил себя сбавить обороты.

Хватит с меня гонок. Да и туда, куда я ехал, лучше явиться с холодной головой. Думать придется много.

Я не стал лезть в карман за визиткой — и так помнил все ее содержимое наизусть, до последней буковки. Хоть и не собирался воспользоваться… в ближайшее время. Но теперь у меня появилась еще одна причина повидаться с верховным жандармом Империи — и откладывать визит я не стал.

Как и предупреждать заранее, хотя того от меня требовали и приличия, и банальный здравый смысл. В конце концов, Багратион вовсе не обязан был сидеть у себя в кабинете на набережной Фонтанки, дом шестнадцать, ожидая, пока юный князь Горчаков соизволит почтить его визитом. Но мне почему-то хотелось заявиться без спроса. Не то, чтобы застать врасплох — подобное едва ли возможно в принципе — но хотя бы внести в предстоящую беседу… некий элемент неожиданности.

И надеяться, что непробиваемый действительный тайный советник хоть на мгновение потеряет равновесие — и я смогу увидеть… что-то.

Чужой взгляд я почувствовал даже до того, как припарковал «Чайку» на набережной. Кто-то «прощупывал» меня. Аккуратно, почти незаметно — еще неделю или две назад я бы, скорее всего, и не почувствовал. Но то ли мой Дар еще усилился, то ли сработала уже намертво вросшая привычка держать ухо востро — я не только ощутил чужое присутствие, но и смог примерно понять, откуда оно исходит.

Вовсе не из здания Третьего отделения, а откуда-то со стороны Летнего сада. Обернувшись, я увидел на Пантелеймоновском мосту — примерно в сотне метров — высокого мужчину в сером плаще. Нет, конечно, там были еще прохожие — но в глаза бросался почему-то именно он.

В отличие от остальных, мужчина никуда не спешил — он вообще не двигался, а просто стоял почти на самой середине моста, сложив руки на перила. Кажется, курил… или просто задумался о чем-то своем, глядя вниз, в мутную воду Фонтанки.

Нет, не он. Слишком расслабленный… и слишком близко. Заметивший меня Одаренный был заметно дальше — раза в полтора-два. Скорее всего, стоял где-то прямо за решеткой Летнего сада, скрываясь среди зелени. Но разглядеть я его, конечно же, не мог. И он то ли понял, что я его засек, то ли просто потерял интерес — чувствовать чужое присутствие я перестал сразу после того, как посмотрел на курильщика на мосту.

— Да чтоб тебя… — вздохнул я.

Стоило быть осторожнее. В конце концов, в последнее время в Петербурге стреляют — и нередко даже в князей… Но не бежать же сейчас туда, к саду, выискивая кого-то, кто вполне мог даже не быть злоумышленником. Есть дела и поважнее.

Я захлопнул дверь, обошел «Чайку» и направился к двери. Скучающий на посту снаружи городовой не обратил на меня никакого внимания — похоже, на угрозу имперским безопасникам я никак не тянул.

Зато внутри меня ждали. Крепкий мужик в штатском встретил меня взглядом, приподнялся из-за конторки — и тут же уселся обратно.

— Добрый, ваше сиятельство, — сказал он. — Проходите.

— Куда? — не понял я.

— Прямо и направо, кабинет в конце коридора. — Дежурный вытянул руку, показывая путь. — Его светлость ждет.

Ага. Вот тебе и устроил… сюрприз.

Двери — толстые, из темного дерева — выглядели солидно. Крепко, надежно… и чуть ли не одинаково. Не было даже номеров кабинетов и помещений — не говоря уж о должностях и фамилиях. То ли в Третьем отделении особенно рьяно относились к конспирации, то ли все, кому в принципе был открыт вход в святая святых имперских жандармов, и так прекрасно знали, зачем и куда следует идти.

Скорее второе. По пути мне встретились несколько человек — невыразительных, каких-то… средних, в одинаковых серых костюмах. И никто из них не то, что не поинтересовался, что здесь забыл семнадцатилетний парень — даже не посмотрел в мою сторону. Только в самом конце коридора я почувствовал касание чужого Дара — все-таки проверяли. К Самому вряд ли пускали кого попало — но я оказался в списке избранных.

На мгновение я испытал что-то вроде мандража. Едва ли беседе с Багратионом сулила мне какие-либо неприятности, но что-то подсказывало: после того, как я открою эту дверь, пути обратно — в переносном смысле, конечно же — уже не будет.

И все же.

Я решительно взялся за ручку и вошел в кабинет.

— Присаживайся, Саша. И подожди пару минут… Не ждал тебя так рано.

Голос я узнал, но самого Багратиона разглядел не сразу, хоть его утопающая в полумраке обитель и не отличалась солидными размерами. Скорее наоборот — оказалась неожиданно скромной для чина второго класса. Письменный стол — огромный, чуть ли не на половину кабинета, пара кресел для посетителей, узкий диван у стены, полка с документами, сейф и еще одна дверь в углу. Возможно, ведущая в куда более просторные покои: почти наверняка Багратиону порой приходилось засиживаться допоздна — а то и вовсе ночевать на службе.

Неудивительно, что при такой жизни он в свои неполные сорок пять так и не обзавелся семьей, хоть и считался одним из самых завидных столичных женихов. Наследник древнего и богатого рода грузинских князей, потомок героя Смоленской битвы, действительный тайный советник, могущественный Одаренный, истинный слуга государыни Императрицы, блестящий кавалер… пресса разной степени желтизны приписывала Багратиону великое множество романов — и порой весьма сомнительных.

Меня интересовал только один.

Но если Багратион и правда приходился мне отцом, да еще и знал об этом, внешне это не отражалось никак. Он сидел напротив меня в рабочем кресле и что-то писал. Приглядываться я, понятное дело, не стал, но почему сразу понял: документ вполне мог бы и подождать. Видимо, светлейший князь просто решил проучить меня за нарушение субординации.

Пришлось потерпеть— к счастью, недолго. Закончив писать, Багратион сложил бумагу пополам, убрал в ящик стола — и тут же достал оттуда какой-то сверток.

— Ситуация у тебя… скажем так, неоднозначная, — задумчиво проговорил он. — Так что торжественную часть мы, пожалуй, пропустим.

— Что это?

Я с опаской скосился на лежавший прямо передо мной кусок матовой ткани — то ли черной, то ли темно-синей — сложенный в несколько раз. Сверток не казался большим, но, судя по всему, содержал что-то весьма важное.

— Можешь взять и посмотреть, — улыбнулся Багратион. — Это теперь твое. И оно не кусается… и не взрывается.

Как пожелаете, ваша светлость.

Возражать я не стал — протянул руку, взял загадочный подарок и развернул. Почти наверняка самой значимой частью содержимого была сложенная вдвое бумага с гербовой печатью, но в первую очередь внимание я обратил вовсе не на нее.

А на оружие. Впрочем, кинжал в черных ножнах — на ум тут же пришло слово «кортик» — таковым, скорее всего, не являлся. Слишком уж он был изящный, миниатюрный и богато отделанный — едва ли кто-то стал бы использовать такую красоту для банальной поножовщины. Навершие рукояти — кажется, из слоновой кости — украшал красный с золотом крест, от которого к гарде вытягивалась надпись «За храбрость». Небольшая лента на ножнах — красная с желтыми полосами по бокам — почти повторяла цвета креста и, похоже, подразумевала с ним единое целое.

— Орден Святой Анны, — пояснил Багратион. — Четвертой степени. Офицеру выше восьмого класса в подобном случае полагалась бы звезда на шею. Но так как ты не аттестовался даже на четырнадцатый магический… сам понимаешь. Регламент есть регламент.

Ничего себе. Чтобы скрыть волнение, я принялся изучать гербовую бумагу — между прочим, за подписью самой Императрицы. Впрочем, ничего нового там уже не было: документ подтверждал, что за проявленную отвагу и верную службу государству князю Александру Петровичу Горчакову — то есть, мне — жаловался орден Святой Анны четвертой степени и аж целых сорок рублей годичной пенсии. Надевать награду полагалось…

— Дальше можешь не читать, — усмехнулся Багратион. — Носить это ты все равно не сможешь… в ближайшее время, во всяком случае.

— Это почему? — проворчал я.

— Твои действия можно назвать условно героическими. — Багратион покачал головой. — И без всяких условностей — противоправными, несоответствующими букве закона… да и попросту опасными. Наградить за такое публично… не представляется возможности.

— Разумно, — вздохнул я. — Остается только порадоваться, что меня за все это вообще не…

— Радоваться рано. — Багратион опустил локти на стол и сцепил руки в замок. — Вынужден сообщить, что государыня, хоть и безмерно ценит то, что ты сделал для страны и всего дворянского сословия, не может оставить без внимания… скажем так, твои методы.

Гонки по трассе и по городу, драка, стрельба в общественном месте… Да, гражданскому — будь он хоть сто раз родовитым аристократом — такое не должно сходить с рук. И, судя по всему, не сойдет.

— Суд чести?.. — осторожно предположил я.

— Нет. Победителей не судят. — Багратион махнул рукой. — Но некоторое общественное порицание тебя ждет. Как и некоторые меры.

— А точнее?

— Как тебе прекрасно известно, имущество семьи, землю и положение в обществе наследует старший сын… или внук, — ответил Багратион. — А второй в линии наследования традиционно поступает на государственную службу. Как правило — военную. И теперь, когда твой брат Константин погиб, его место придется занять Михаилу.

Блеск. Миша в роли наследника и чуть ли не главы рода. И я, кажется, уже успел сообразить, к чему клонит Багратион.

— Разумеется, в обычной ситуации никто не стал бы принуждать тебя. Но сейчас все… несколько иначе. — Багратион потер переносицу. — Завтра ты будешь отчислен из Александровского лицея. По собственному желанию, разумеется. А еще через несколько дней твоему дедушке будет настоятельно рекомендовано определить тебя на службу государству. А именно…

— В кадетский корпус? — догадался я.

— Нет. — Багратион мягко улыбнулся. — По возрасту подходит скорее это, но с твоим Даром… Даже если ты не ищешь неприятностей — они находят тебя сами. И слишком уж велик шанс, что ты просто-напросто кого-то покалечишь.

— Даже так?..

— Весьма вероятно. — Багратион пожал плечами. — Так что ты поступаешь сразу на второй курс во Владимирское пехотное юнкерское училище.

Однако. Я на всякий случай перебрал в памяти известные мне столичные военные заведения. И не только столичные. И вопрос у меня остался только один.

— Почему не в Павловское? — Я откинулся на спинку кресла. — Или не в Пажеский корпус?..

— В самые престижные? — Багратион хитро улыбнулся. — Не забывай, что твой перевод на военную службу должен выглядеть в некоторой мере наказанием — а никак не поощрением… Но дело, разумеется, не только в этом.

— А в чем?

— Лишнее внимание тебе точно ни к чему, — вздохнул Багратион. — Зачисление во Владимирское будет выглядеть чем-то вроде ссылки. Часть друзей ты, вероятно, потеряешь, но и потенциальных врагов — тоже. До простого пехотного юнкера не будет дела никому. И к тому же училище — неплохая школа. Тебе уж точно не повредит… немного дисциплины.

— Премного благодарен, — съязвил я. — Мне вполне хватает и барона Штольца.

— Он не сможет в одиночку научить тебя всему. — Багратион, как всегда, пропустил шпильку мимо ушей. — В училище действительно сильный личный… то есть, преподавательский состав. Павловское куда престижнее, но в последние лет десять туда поступало слишком много юных князей и графов. А Владимирское готовит настоящих боевых офицеров. Не всегда дворянского происхождения — но и это ты при желании обратишь себе на пользу.

— Каким образом?

— Подумай хорошенько. — Багратион прищурился. — Пройдет не так уж много времени — и твои будущие однокашники станут самой серьезной боевой силой в Империи. Настоящей военной элитой. И тебя, Саша, свяжут с ними узы, которые порой оказываются покрепче кровных.

— Звучит разумно, — кивнул я. — Союзников следует… выращивать с детства.

— Не умничай. — Багратион поморщился и покачал головой. — И не думай, что я собираюсь сделать из тебя серого кардинала Империи. Пока что мне просто нужен свой человек во Владимирском. И не только там.

— Почему? — Я тут же навострил уши. — Это что, как-то связано с…

— Пока я могу только догадываться, что с чем связано, Саша, — проворчал Багратион. — Но допускаю любые варианты. И по моим данным именно во Владимирском училище сейчас зреет то, что можешь дать весьма дурные всходы. И куда быстрее, чем мне бы хотелось.

— Заговор?.. — Я на всякий случай чуть втянул голову в плечи. — Против короны?

— Не исключено, — отчеканил Багратион чуть ли не по слогам. — И даже это может быть частью событий, в которых тебе, к сожалению, уже пришлось поучаствовать.

— Может, все-таки расскажете? — Я опустил ладони на подлокотники. — Если уж все равно собираетесь меня завербовать?

— Нет, — отрезал Багратион. — В первую очередь, ради твоей же собственной безопасности, Саша. И во вторую — потому, что вербовать я тебя не собираюсь. Не собираюсь зачислять тебя в штат, не собираюсь платить жалование или каким-либо образом связывать с Третьим отделением… Кстати, это наша с тобой последняя встреча — во всяком случае, здесь. Не нужно, чтобы тебя видели у этого здания. Даже случайно.

Важная деталь. И, главное — своевременное. Вряд ли светлейший князь обрадовался бы, узнай он, что меня уже «просветили» прямо у дверей на набережной примерно полчаса назад.

Впрочем, говорить я ему ничего не собирался.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, ваша светлость, — проворчал я. — Чего вы хотите? И — уж прошу меня извинить — на каком основании?

— Очень немного, Саша. — Багратион чуть сдвинул брови. — Возможно, я задам тебе кое-какие вопросы… позже. Cчитай это личной просьбой.

Ага. И никакого жалования.

— Просьба подразумевает возможность отказа. — Мне вдруг стало смешно. — А ваша светлость не из тех людей, кому отказывают. В конце концов, вы могли бы просто явиться во Владимирское училище лично и…

— Нет, Саша. — Багратион поджал губы. — В том-то и дело, что не мог бы. Подобные заведения… это почти государство в государстве. И они очень не любят, когда кто-то извне вмешивается в их дела. Особенно если это Третье отделение собственной канцелярии ее величества.

— Военные не любят… жандармов? — усмехнулся я.

— Никто не любит жандармов, Саша. — Багратион устало потер виски кончиками пальцев — похоже, беседа со мной довела его чуть ли не до головной боли. — При всех своих полномочиях я порой связан по рукам и ногам. Думаю, ты это уже заметил… Иначе как один несовершеннолетний князь в конечном итоге смог бы сделать больше, чем целый специальный корпус?

— Премного благодарен, ваше сиятельство. — Я чуть склонил голову. — Склонен думать, что мне просто повезло.

— Не без этого. — Багратион улыбнулся. — И все же в нужном месте и в нужное время оказался… скажем так, нужный человек. Всему столичному дворянству прекрасно известно, что мы не всегда ладим с твоим почтенным дедушкой. И это открывает перед тобой некоторые весьма интересные возможности… Которых нет и не будет ни у меня, ни у любого из моих людей.

Вот оно как. А я-то было подумал, что и правда представляю какую-то особенную ценность сам по себе. А не в качестве потенциального шпиона в доме у своенравного, древнего и могущественного аристократа… того, кто в силу самого происхождения вхож туда, куда для самого Багратиона дорога закрыта.

Никто не любит жандармов.

— Потрудитесь объясниться, ваша светлость. — Я сложил руки на груди. — То, что вы говорите…

— Недопустимо и оскорбительно? — Багратион криво ухмыльнулся. — Думаешь, я собираюсь заставить тебя докладывать о любых сомнительных действиях твоей семьи и их союзников?

— А разве нет?

— Нет, Саша. Все куда проще… и сложнее одновременно. У меня нет и не может быть подобной задачи. Да и зачем? — Багратион пожал плечами. — Ты явно не из тех, кому понравится плясать под чужую дудку. Причем совершенно неважно — мою, деда или кого-либо еще. Я лишь хочу научить тебя некоторым вещам, самое большее — попросить о чем-то. Но решать ты будешь сам — когда придет время.

И от моего выбора однажды будет зависеть очень многое — кажется, именно так и говорил странный старик-Одаренный, поджидавший меня во дворе у Лены.

— И чему же ваша светлость желает меня научить? — поинтересовался я.

— Скажем так — мыслить в нужном направлении. — Багратион скосился на часы на стене. — Ты торопишься куда-нибудь?

— Нет… Но меня могут искать.

— Это не страшно. — Багратион на мгновение прикрыл глаза, и я почувствовал всплеск его Дара. — Позволь предложить тебе чаю. Кажется, разговор будет долгим.

— Кофе, — вздохнул я. — Я сегодня не выспался.

Но ночь с Леной того определенно стоила.

— Что ты знаешь о Петре Великом?

Я едва не выронил чашку с кофе. Нет, конечно, разговор и правда должен был свернуть в несколько иное русло, но что бы вот так, сразу… Багратион умел застать врасплох — и не без удовольствия этим умением пользовался. Кое-чему меня научили и в лицее, и еще дома — и все равно я сразу же почувствовал себя не то, чтобы не экзамене — но уж точно недостаточно… осведомленным.

— Правитель династии Романовых, — кое-как начал я. — Первый Император российского государства. Реформатор…

— Общеизвестные факты. — Багратион махнул рукой. — Впрочем, как и те, что я хотел бы от тебя услышать. Расскажи подробнее о реформах, которые касались Одаренных.

— Петр Первый ввел Табель о рангах! — догадался я. — И разделил все дворянство на четырнадцать магических классов.

— Верно. — Багратион удовлетворенно кивнул. — Хоть и не совсем… исчерпывающе. На самом деле Петр Романов, которого совершенно заслуженно именуют Великим, сделал куда больше. И для Одаренных дворян, и для простых людей. Но в первую очередь — для самого государства.

— Не сомневаюсь, — буркнул я. — Но моих скромных знаний, кажется, недостаточно.

— Более чем. — Багратион рассмеялся и откинулся на спинку кресла. — Я не собираюсь заставлять тебя вспомнить весь курс истории. Смысл порой важнее голых фактов.

— Как вам будет угодно. — Я пожал плечами. — Ваша светлость.

— Введя Табель о рангах, Петр Великий не только разделил Одаренных по уровням силы. — Багратион продолжил говорить, не отвлекаясь на мои нелепые уколы. — Он также дал возможность лишенным Дара простолюдинам поступать на государственную службу — и приобретать дворянское положение. Разумеется, пропасть между новоиспеченными аристократами и князьями с родовым Источником не исчезла по сей день… И все же начало было положено.

— Начало чего?

— А как ты думаешь, Саша? — Багратион хитро улыбнулся. — Дам подсказку: Петр Великий также впервые ввел титул графа, который в определенный период считался даже более престижным и желанным, чем княжеский. Не говоря уже о менее известных, но не менее значимых преобразованиях.

Неодаренные дворяне, новый титул, государственная служба для простолюдинов… Разумеется, все это знал не только любой гимназист, но и все ученики церковно-приходских школ — за исключением разве что совсем уж бестолковых. Но задумываться об истинном смысле реформ мне раньше не приходилось.

— Петр Великий создал новую аристократию. — Я посмотрел Багратиону прямо в глаза. — Подконтрольную лично ему политическую силу. А заодно и неплохо ущемил права древних родов… Подозреваю, у первого Императора было много врагов.

— Ты даже представить себе не можешь — насколько, — усмехнулся Багратион. — К счастью, друзей у него все-таки оказалось больше.

— К счастью? — поморщился я. — Не все бы с вами согласились.

Один дед чего стоит.

— Многие. — Багратион пожал плечами. — Но то, что хорошо для государства, не всегда является благом для рода, целого сословия… или, к примеру, одного отдельно взятого Александра Горчакова.

Старшего? Младшего? Или все-таки — для обоих?

— На тот случай, если тебе все-таки нужны объяснения, — продолжил Багратион. — Старая государственная структура на тот момент уже практически себя изжила. При всем могуществе родовых Источников удельные князья в конечном итоге не смогли бы защитить даже свои земли. Они лишились части вольностей и привилегий, но зато страна получила по-настоящему крепкую центральную власть. И только это помогло России выстоять — и при Петре Великом, и спустя почти сто лет после его смерти.

— Наполеон… — догадался я. — Так?

— Схватываешь на лету. — Багратион довольно закивал. — Бонапарт был не самым слабым Одаренным, хоть и родился в семье мелкого корсиканского дворянина. Но, что куда важнее — он был талантливым полководцем. И даже более талантливым политиком, если уж сумел подчинить чуть ли не две трети тогдашней Европы.

— У него была армия. Солдаты, пушки… кавалерия.

— И почти не было полноценных Одаренных, которых попросту вырезали во время Французской революции. Это знают все. — Багратион отодвинул опустевшую чашку. — Но немногие догадываются, что ту войну железо проиграло вовсе не магии.

— А чему же тогда? — спросил я.

— Исключительно организации. И отлаженной системе, которую заложил еще Петр Великий. — Багратион легонько ударил по столу ребром ладони. — С Империей могла поспорить только Империя. И только Империя могла выставить силу, способную переломить хребет совершеннейшей на тот момент военной машине.

— И, тем не менее, под Смоленском в тысяча восемьсот двенадцатом сражались Одаренные. — Я подался вперед. — И именно они тогда победили.

— Они обеспечили победе изящный эндшпиль. — Багратион покачал головой. — А заодно — подарили потомкам красивую истории про четыре сотни смельчаков. Поверь, Саша, на тот момент Россия располагала куда более серьезной силой. Наполеон проиграл битву, но не будь у нас пехоты и артиллерии — войну он бы все равно выиграл… рано или поздно. Отступить его заставил именно общий перевес сил. И именно полноценная армия позволила твоему тезке, Императору Александру, установить господство над половиной Европы на несколько десятков лет.

Вот оно как. Очередное «а на самом деле…» Как говорится, век живи — век учись.

— Стоит ли так недооценивать магию? — проговорил я. — Особенно вам. Защищая Смоленск, погиб ваш предок.

— Мой прапрадед. Истинный слуга Империи. — В голосе Багратиона послышалась неподдельная гордость. — Непросто быть достойным одной только памяти такого человека. Мой род всегда стоял на страже государства — и тогда, и сейчас.

— Но ваша светлость даже не военный, — заметил я.

— Сейчас мы — куда больше, чем военные. — Багратион чуть сдвинул брови. — У страны остаются враги, даже когда молчат пушки. И кое-кого ты уже видел, Саша. Они стреляли тебя, а ты — в них. Этого недостаточно?

В глазах его светлости вдруг мелькнула тоска — настоящая, глубокая. Такую он едва ли смог бы подделать — даже с его талантами матерого переговорщика и манипулятора.

— Я мог бы носить эполеты армейского генерала. Или вести дела рода, не поступая на службу. Растить наследников или прожигать жизнь на бесконечных приемах в Зимнем. — Багратион откинулся на спинку кресла. — Но, как видишь, выбрал участь презренного жандарма.

— Презренного? — поморщился я. — Ваша светлость не передергивает?

— Отчасти. — Багратион не стал возражать. — Но поверь, в столице найдется немало уважаемых людей, которые всерьез считают меня чуть ли не предателем Одаренных родов.

— Вроде моего деда?

— Нет, — улыбнулся Багратион. — Мы с Александром Константиновичем не всегда сходились во мнениях. Но, к счастью, у него нет и капли недалеких феодальных амбиций, которыми так кичатся некоторые князья. И что бы он сам ни говорил — мы оба служим стране и короне… хоть и каждый по-своему.

Однако. Казалось, я уже понял, к чему планомерно подводит меня его светлость со своей блестящей риторикой — но Багратион снова свернул куда-то в сторону.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — поинтересовался я. — Не смею спорить — беседа для меня приятна и в высшей степени познавательна, но…

— Теперь ты знаешь чуть больше… если все-таки не знал раньше. — Багратион улыбнулся, устраиваясь в кресле поудобнее. — И о дворянском сословии, и о самом государстве. А значит — сможешь сделать выводы.

— О том, что случилось? — догадался я.

— Верно. Если бы войны родов начинались из-за глупой дуэли двух — ты уж меня прости — недорослей, все дворянское сословие вымерло бы еще до Петра Великого. — Багратион сложил руки на груди. — Когда происходит подобное, всегда следует искать настоящую причину. Конфликт интересов.

Пожалуй. Уж не знаю, что на самом деле задумал дед, но если бы он устроил в Петербурге то, что собирался — кто-то наверняка извлек бы из всего этого свою выгоду. Колычев… точнее, те силы, которые за ним стояли.

— Кто-то хотел войны, — осторожно начал я, — которая непременно привела бы к ослаблению или даже гибели двух старинных родов. — Это может быть нужно кому-то из новой, Петровской аристократии. Владельцам крупных капиталов… В конце концов, сторонникам центральной государственной…

И вот кто тебя за язык тянул, Горчаков?

Я захлопнул рот и с трудом подавил желание на всякий случай еще и зажать его руками — чтобы снова не сболтнуть лишнего. Но Багратиона мои крамольные помыслы, похоже, только повеселили.

— Умение вовремя замолчать — порой бесценно, — усмехнулся он. — Еще немного — и ты бы обвинил в смерти брата саму государыню Императрицу.

— У меня и в мыслях не было…

— Очень надеюсь… Неважно. — Багратион махнул рукой. — Суть ты в любом случае ухватил верно. Так или иначе, раскол нужно искать именно среди дворян. И спор между древними родами и теми, которым пока нет и трехсот лет — самая очевидная причина… Но, к сожалению, не единственная.

— Прошло уже много времени.

— Куда меньше, чем ты думаешь, — вздохнул Багратион. — А старые обиды порой живут куда дольше людей. Так что если тебе кажется, что кто-то может иметь зуб на твою семью или на Воронцовых… то тебе не кажется.

— Значит, месть? — Я подался вперед и облокотился на стол. — И все?

— Едва ли. — Багратион покачал головой. — Для банальной вендетты — слишком уж серьезный масштаб. Стоить копать глубже.

Ага. Знать бы только — куда именно и в каком месте. Старые аристократы, новые…и не только они.

— А те Одаренные? — Я вдруг вспомнил разговор, состоявшийся примерно полтора часа назад. — Которых я видел тогда, дома? На чьей они стороне?

Багратион прищурился — и на мгновение мне показалось, что он пробует залезть мне в голову. Но ничего подобного: вместо Дара менталиста в который раз сработал самый обычный опыт.

— Поправь меня, если я ошибусь, — задумчиво проговорил Багратион. — Но, похоже, тебе уже случилось познакомиться лично с уважаемым Василием Михайловичем Дроздовым.

— Да. — Я не стал юлить. — Вы знаете, кто он?

— Скорее нет, чем да. Правда скрыта слишком глубоко, а озвучивать байки и домыслы было бы попросту невежливо. — Багратион потер подбородок. — Что именно тебя интересует, Саша?

— Судя по положению, он из очень древнего рода, — отозвался я. — И скорее должен был защитить деда… но почему-то не стал.

— Так ты хочешь спросить, на чьей стороне Дроздов? — Багратион вдруг улыбнулся — будто ему внезапно стало очень весело. — Я отвечу: на своей собственной. И уж не знаю, чего старик от тебя хотел, но он точно не враг ни тебе, ни мне… ни уж тем более твоему деду. Одаренные его силы и возраста обычно уже давно утрачивают интерес к делам простых смертных. И редко появляются на людях без особого повода.

Интересно, а я-то… чем заслужил?

— Его возраста? — переспросил я. — Сколько же Дроздову лет?

— Могу только догадываться. — Багратион пожал плечами. — Скажу одно: когда твой дедушка был не старше тебя, Дроздов уже выглядел точно так же, как сейчас.

Мне вдруг стало… нет, не страшно — но как-то неуютно: привычный мир дал трещину, в которую настойчиво полезло немыслимое. Неизведанное — и потому скорее опасное, чем просто любопытное. Нет, конечно, я всегда знал, что Одаренные живут дольше простых смертных — даже дедовы почти сто лет среди дворянского сословия едва ли кого-то бы удивили. Но такое?.. По всему выходило, что Дроздову стукнуло как минимум полтора века. Или даже больше — и тогда наверняка старик застал Императора Александра… и даже самого Наполеона Бонапарта. А заодно и накопил за эти годы столько силищи…

Неудивительно, что даже дед предпочитает с ним не спорить.

— А сколько вообще живут Одаренные? — Мой голос неожиданно для меня самого вдруг зазвучал тихо… и даже как-то сдавленно. — Ну… самое долгое?

— Очень надеюсь однажды проверить, — усмехнулся Багратион. — Но пока — даже не могу представить. Старшая когорта умеет хранить секреты… Даже от меня или твоего деда.

— Вот как… — Я на мгновение замялся, но потом все-таки спросил: — Как выдумаете — среди них есть те, кто лично знал Петра Великого?

— Не имею даже малейшего представления, — признался Багратион. — И именно поэтому допускаю любой из возможных вариантов.

Я только молча кивнул — слова закончились. Светлейший князь из Третьего отделения кое-что объяснил мне, показал… небольшую, но все-таки часть истинной картины мира, о которой я раньше даже не задумывался. Приоткрыл если не тайны дворянского общества, то уж точно те вещи, о которых наверняка не принято говорить вслух.

Старая аристократия: князья с родовыми Источниками. Новое, Петровское дворянство: графские семьи — или простолюдины без Дара, которым посчастливилось получить титул или хотя бы высокий чин — а заодно и обзавестись весомым капиталом. И древние Одаренные, которым плевать и на чин, и на титул, и, похоже, даже на происхождение. Могучие старцы, способные поспорить и с князьями, и с новоиспеченными аристократами. Скрытая третья сила.

А может, есть еще и четвертая? И сколько их на самом деле в мире, который я до шестнадцати с половиной лет считал простым и понятным?

— Что, сложно? — Багратион прищурился и чуть склонил голову на бок. — Не укладывается в голове?

— Вроде того, — вздохнул я. — А ведь я наверняка не знаю и десятой доли того, чего стоило бы знать… по-хорошему.

— Всему свое время. Тебе пока нет даже семнадцати лет. Но затягивать действительно не стоит. — Багратион снова приоткрыл ящик стола и заглянул внутрь. — Уже скоро ты обретешь тот уровень силы Дара, с которым оставаться в стороне от некоторых событий попросту невозможно.

— И вы хотите, чтобы в нужный момент я был за вас?

— За государство. — Багратион сдвинул брови. — Не забывай об этом, Саша. Я не собираюсь терпеть, что кто-то имеет наглость расстрелять князя, наследника рода и члена Госсовета среди бела дня прямо у дома. И если ты желаешь мне в этом помочь — милости прошу.

В голосе его светлости ненавязчиво зазвенел металл. То ли аудиенция подходила концу… То ли к концу подходило желание Багратиона объяснять что-то самонадеянному (если не сказать — наглому) юному князю. Надо отдать должное — верховный жандарм Империи не пожалел времени на беседу. Не увещевал, не заставлял, не требовал и уж тем более не приказывал. Ненавязчиво подталкивал к… нужным мыслям — но не более. Да и крыть мне было, в общем, нечем: с Багратионом или без, я все равно собирался отыскать тех, кто убил Костю и едва не втянул в войну мою семью.

Найти и уничтожить. С законным и справедливым судом государыни Императрицы и всего дворянского общества… или без такового — если придется.

— Я желаю помочь вашей светлости, — твердо проговорил я. — Но пока не очень понимаю, что для этого следует делать.

— Пока — ничего. — Багратион улыбнулся одними уголками губ. — Некоторые вещи не требуют суеты… а порой и вовсе ее не терпят. Все просто, Горчаков-младший. Живи, носи юнкерскую форму с честью… учись. Меньше говори, больше слушай — и не забывай смотреть по сторонам.

— Звучит не так уж сложно, — отозвался я.

— Именно. И вот еще. — Багратион на мгновение задумался — будто сомневался в чем-то — но потом засунул руку в открытый ящик стола. — Держи.

Перстень. Из блестящего желтого металла. Вряд ли латунь — скорее уж самое настоящее золото. Даже не взяв неожиданный подарок в руки, я понял, что он точно будет мне великоват… Да и какая разница? Такие украшения уж точно не следует носить открыто.

Массивную печать украшал тонкой работы щит с двуглавым имперским орлом, за которым расположились два скрещенных меча. Эмблема Третьего отделения. Непростая вещь… была бы непростая, даже окажись она просто куском металла с символом тайной полиции.

Но Багратион дал мне нечто большее. Я чуть ли не полминуты вглядывался в изящный контур плетения. Легкий, почти незаметный в толще материала перстня. Он едва ли предназначался защитить меня, сработать маячком — или наоборот, атаковать врагов. Силы я почти не почувствовал — зато мастерства было хоть отбавляй. Тонкий и сложный магический вензель не имел какой-то особенной и значимой функции — зато однозначно указывал на ранг, мастерство… пожалуй, даже на саму личность владельца.

Надежнее, чем подпись.

— Это украшения… скажем так, откроет некоторые двери. И поможет убедить некоторых людей. — Багратион сдвинул брови. — Но ты должен понимать…

— …что не следует размахивать им направо и налево, — кивнул я. — А лучше вообще никогда и никому не показывать. Использовать на собственное усмотрение в крайних случаях, когда все прочие меры уже испробованы.

— Если бы хоть четверть из моих людей были бы такими же догадливыми, как ты, Саша, — Багратион протяжно вздохнул, — у государства бы уже давно не осталось врагов. Как внутренних, так и внешних… А теперь ступай. Не хватало еще доказывать твоему дедушке, что я вовсе не похитил тебя и не держу в застенках.

— Дедушка… — вспомнил я. — Сколько из того, о чем мы сегодня говорили, я могу рассказать своей семье?

Не то, чтобы я действительно собирался соблюдать какую-то особенную секретность. Но вопрос все-таки задал.

— Ровно столько, сколько посчитаешь нужным. Решай сам. Думаю, это тебе вполне по силам.

Вполне.

Уже открывая дверь кабинета, я обернулся. Багратион снова взялся за перо, но к работе еще не вернулся — смотрел прямо на меня. Требовательно и сосредоточенно, вдумчиво — но одновременно и с мягкой улыбкой, которую я никогда не видел ни у деда, ни у Андрея Георгиевича. Только у Кости… но это было что-то другое.

Может, так должен смотреть на свое чадо строгий, но любящий отец? Или мудрый начальник — на молодого, но толкового подчиненного, и не более того?

Знать бы, знать бы…

— Равняйсь! Смир-р-р-рно!

Зычный голос прокатился над строем, и примерно сотня фигур в черном — и я в их числе — встрепенулись. И тут же застыли, вытянув руки по швам. Ровно и чуть ли не одновременно. Из всех чуть замешкались и отстали всего человек десять-пятнадцать. Остальные зачислялись во Владимирское из кадетских корпусов — так что знали о шагистике более чем достаточно.

Да и я усвоил основы нехитрой науки достаточно быстро. Юнкера со старших курсов гоняли нас три дня почти без перерыва, так что к моменту знакомства с ротным вся разношерстная толпа младшего курса уже представляла из себя… что-то.

Дрессированные звери, из которых выйдут отчетливые юнкера — примерно так нас охарактеризовали усатые здоровяки с темляками на кортиках и в офицерских портупеях, которым первокурсники, по слухам, должны оказывать чуть ли не большие почести, чем преподавателям и кураторам. В общем, терпкий аромат военщины я ощущал уже вовсю, хоть новоиспеченных воспитанников еще даже не заселили в комнаты при училище: первые дни зачисленным дозволялось ночевать дома.

Чем, я, разумеется, воспользовался. Не только для того, чтобы напоследок вдоволь наесться стряпни Арины Степановны, но и поспрашивать чего-нибудь нужного. Андрей Георгиевич выпустился из училища в Москве еще при Императоре Александре, так что кое-что в быту и нравах юнкеров с тех пор непременно изменилось.

Но не так уж сильно. Судя по тому, что творилось на построениях, в коридорах и даже в учебных классах — там, куда первокурсникам дозволялось заглянуть — во Владимирском молодых гоняли едва ли меньше, чем в Александровском полвека назад.

Багратион не ошибся — на элитное заведение для знатных дворянских сынков моя будущая alma mater походила мало.

Настолько, что я даже удивился реакции деда. Старший Горчаков лишь немного поворчал на самоуправство Багратиона — похоже, исключительно для формы. То ли не пожелал противиться воле государыни, то ли решил соблюсти дворянский обычай отправлять младших отпрысков на военную службу… то ли и сам считал училище лучшей альтернативой не в меру прыткому внуку.

Если вообще внуку.

Скорее всего — третье. Особенно есть учесть, что за нарушение приказа главы рода, вскрытый сейф, выбитые ворота в усадьбе, стрельбу и гонки по центру столицы мне по-настоящему так и не влетело. Похоже, даже дед посчитал перевод из лицея в военное училище второй категории достаточным наказанием.

— Здравия желаю, господа юнкера!

Рев ротного снова резанул по ушам, вырывая меня из размышлений — а заодно и напоминая: мешкать не стоит. В первые дни несоблюдение устава здесь еще как-то прощается, но дальше…

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — громыхнул я вместе с остальное сотней первогодок.

Именно так и полагалось обращаться к старшему офицеру — Одаренному девятого магического класса. Но вышло не слишком стройно: для некоторых слово оказалось то ли сложноватым, то ли просто слишком длинным, чтобы как следует отчеканить по слогам — да еще и в полный голос. У них получилось что-то вроде «вашсокбродия» — сокращенного и невнятного.

— Тьфу ты! — проворчал стоявший справа от меня парень. — Язык сломаешь.

У него самого, впрочем, полная форма обращения по чину особых затруднений не вызвала. Я на всякий случай аккуратно «прощупал» соседа — и совсем не удивился, обнаружив Дар. Неоформленный, сырой — несмотря на то, что парень был явно постарше меня года на полтора-два. Но при этом уж точно и не совсем чахлый — примерно на девятый магический класс.

— Позвольте представиться, господа юнкера, — продолжал ротный, прохаживаясь вдоль строя. — Лейб-гвардии штабс-капитан Симонов Валерий Павлович. Командующий и старший куратор роты первого курса. То есть — вас.

Я осторожно приподнялся на цыпочках, вытянул шею и чуть сместился в сторону, пытаясь получше рассмотреть наше верховное божество. Для своего возраста я вымахал довольно рослым, но среди сотни юнкеров-первокурсников попал только во вторую шеренгу — хоть и в самое начало. Так что стоявшие передо мной будущие однокашники могли похвастать куда более крупным сложением.

В отличие от самого ротного: лейб-гвардии штабс-капитан Симонов едва ли достал бы макушкой мне до носа. Зато шириной плеч уделал бы примерно раза в три. Чем-то он напоминал Андрея Георгиевича — но уж точно не внешностью и не ростом, а скорее выправкой. Если мой прежний… «куратор» был самым настоящим гигантом, то нынешний скорее походил на тумбочку. Приземистую, мощную, почти квадратную и в человеческом обличии отчасти даже забавную.

Но только на первый взгляд. Лицо ротного — суровое, загорелое, с истинно армейским монументальным подбородком — выглядело весьма внушительно. Вряд ли ему исполнилось больше сорока-сорока пяти лет, но не меньше половины из них он наверняка провел вдали от Петербурга. И занимался уж точно не только тем, что гонял строем нерадивых юнкеров.

Шрамов ни на лице, ни на руках я не разглядел — зато обратил внимание, что при каждом шаге ротный чуть припадает на левую ногу. Скорее всего, из-за какой-нибудь застарелой раны, полученной в бою — в столице или любом крупном городе целители живо вылечили бы такое без следа… попади пациент к ним вовремя.

Под стать внешности была и форма ротного: черная, с двумя рядами золотых пуговиц. Похожая на мою — но, конечно же, куда богаче и украшенная подобающими чину знаками отличия. И не только ими. Помимо положенных штабс-капитану аксельбанта и вышитых золотой нитью погонов с четырьмя звездочками, я разглядел несколько орденов. В том числе и поблескивающий алым крест на стыке воротника — ту самую «Анну на шее». Вторую степень ордена, который мне тайно вручил Багратион неделю назад.

Но была еще и четвертая. Сабля с золоченым эфесом, которую ротный надел к парадной форме, выглядела куда солиднее моего наградного кортика, но темляк — красная лента с золотой каймой — оказался почти таким же. Наверняка где-то еще притаилась и надпись «За храбрость».

Я не слишком-то хорошо ориентировался в имперских наградах, но уже восполнил пробел, посидев пару часов в библиотеке в Елизаветино. И сразу вспомнил: четвертой степенью ордена награждались только унтер-офицеры. И даже рядовые — в отдельных случаях. И знаки отличия не снимались даже в кавалер получал более высокую степень Анны — как это и случилось с ротным, который наверняка обрел заветный крест на шею относительно недавно. Скорее всего, сразу после чина штабс-капитана.

А вот знак на оружие Симонов получил, может быть, и все двадцать лет назад. Там же, где и рану на ноге. Весьма занятно — учитывая, что в последний раз Российская Империя официально воевала с кем-то чуть ли не в начале века. Я почему-то сразу вспомнил Андрея Георгиевича, который загадочным образом оказался в лесах под Веной в тридцать девятом, да еще и с целым отрядом бойцов. А потом — недавнюю стрельбу в центре города, истинных виновников которой пока не отыскал даже Багратион.

Похоже, война и правда не заканчивалась — просто поменяла лицо. И я уже успел заглянуть в его пустые глазницы… и пока что остаться в живых.

— Мужик — зверь, — доверительно прошептал сосед по строю, чуть повернувшись в мою сторону. — Сразу видно — из настоящих, боевой офицер, а не эти самые…

Кто такие «эти самые» я так и не узнал — над нами снова прокатился зычный баритон.

— Многие из вас пришли в славное Владимирское пехотное училище из кадетских корпусов и уже имеют, скажем так, некоторое отдаленное представление о военной службе… Но есть и те, кому только предстоит с ней ознакомиться!

На мгновение показалось, что ротный посмотрел прямо на меня — хоть я и целиком скрывался за спинами более рослых однокурсников. Наверняка он уже успел ознакомиться с личными делами всех первогодок. От талантливых кадетов из простолюдинов, сумевших попасть в ряды юнкерского училища без родового Дара, до таких, как я — опальных князей, которых запихали сюда за проступки.

Вряд ли я тут такой один.

— И тем, и другим спешу напомнить, что ваша гражданская жизнь заканчивается здесь и сейчас! — продолжил ротный. — В отличие от кадета, который, по сути, является не более, чем воспитанником корпуса или военной гимназии, юнкер — армейское звание, соответствующее рангу унтер-офицера. И отныне любой ваш поступок, будь он достойный или нет — поступок дворянина на государственной военной службе. Со всеми вытекающими последствиями!

Заключительную фразу ротный выделил особенно — и я вдруг ощутил острое желание подобрать живот и вытянуться стрункой — дабы не позорить настоящие офицерские погоны неподобающим видом.

— С сегодняшнего дня вы поступаете на службу ее величеству Императрице Екатерине Александровне и государству Российскому. А также в мое полное распоряжение. — Ротный сделал многозначительную паузу. — И — уж поверьте — мне нет никакого дела, кто передо мной: сиятельный князь, сын кухарки, которого матушка изволила нагулять от благородного родителя — или тот, кто вообще появился на свет без Дара.

Огребать будут все.

Я бы не удивился, закончи ротный свое выступление именно так. Интересно, у Мишки в Павловском было то же самое?.. Нет, вряд ли. Слишком уж много и туда, и уж тем более в Пажеский Корпус приходило родовитых дворян… Точнее, даже наоборот — как раз нетитулованных туда принимали крайне редко. Тамошние преподаватели и офицеры наверняка взвешивали каждое слово.

А здешние «господа юнкера» едва ли могла похвастаться знатными или хотя бы просто богатыми предками. Разумеется, за исключением парочки «грешников».

Да и мне рассчитывать на помощь деда — в случае чего — пожалуй, не стоит.

— Передо мной в очередной раз стоит непростая, но благородная боевая задача — за три года сделать из пацанов офицеров. — Ротный развернулся на пятках и снова двинулся вдоль строя. — И видит Бог, я с ней справлюсь… чего бы это не стоило вам, господа юнкера.

Вокруг раздались негромкие смешки. Шутка — которую до нас наверняка уже слышало не одно поколение первогодок — пришлась по нраву не всем. Но многие хихикали исключительно из вежливости. Достаточно громко, чтобы усладить начальственный слух — но при этом и достаточно тихо, чтобы ненароком не вызвать гнев.

Я промолчал.

— Военная служба в славном Владимирском училище нелегка. Не смею даже надеяться, что на весеннем построение перед отъездом в летний лагерь увижу всех, кто присутствует здесь сейчас. Двое из десяти юнкеров покинут нас еще до Нового года. Так всегда было — и так будет. Слабые не задерживаются. Но те, кто останется — станут друг для друга новой семьей. — Ротный сложил на груди могучие ручищи. — А я, лейб-гвардии штабс-капитан Симонов Валерий Павлович, с сегодняшнего дня и на ближайшие три года стану вашей мамой и папой.

— Но сиська у меня одна, — негромко прокомментировали справа. — Так что будете… употреблять по очереди.

По сравнению с выверенным — а потому сомнительным — юмором ротного выступление соседа показалось чуть ли не блестящим экспромтом. И я не выдержал — и заржал. Не то, чтобы действительно громко, но…

— Господин юнкер, я сказал что-то смешное? — рявкнул ротный.

Ну вот, приплыли. В первый же день…

Я уже приготовился было ответить — осторожно, тихо, вложив в голос как можно больше искреннего раскаяния… Но сосед по строю — тот самый шутник — вдруг меня опередил.

— Никак нет! — заорал он, вытягиваясь по струнке. — Виноват, ваше высокоблагородие!

— Выйти из строя, — проворчал ротный уже без особой злобы — видимо, впечатлился юнкерской лихостью. — Кто таков будешь?

По шагистике нас гоняли знатно — но все же не настолько, чтобы новоиспеченные первогодки выполняли неожиданные и нестандартные команды без проволочек. Парни спереди замешкались, так что моему незадачливому соседу пришлось вопреки уставу протискиваться между ними чуть ли не боком.

— Юнкер Бецкий, ваше высокоблагородие, — заголосил он. — Богдан Васильевич. Выпускник Одесского кадетского корпуса!

Как ни странно, почему-то казалось, что все происходящее доставляет парню искреннее удовольствие. Перед тем, как встать перед похожим на грозовую тучу ротным, он каким-то немыслимым образом умудрился на мгновение оглянуться и хитро подмигнуть мне.

Будто хотел сказать — погляди, что сейчас будет.

— Бецкий, значит… — Ротный задумчиво оглядел тощую фигуру в юнкерской форме с головы до ног. — Фамилия у тебя больно странная… И Дар имеется.

— Так точно, ваше высокоблагородие! Имеется.

— А сам чьих будешь?

— Так я… этот, как ваше высокоблагородие сказать изволили. — Бецкий пожал плечами. — Кухаркин сын.

На мгновение оба смокли. И просто смотрели друг на друга — будто то ли обменивались мыслями, то ли еще что-то. Казалось, между ними происходит какой-то диалог, о содержании которого все остальные могли только догадываться.

И длился этот диалог недолго.

— Становись в строй, Богдан Бецкий. — Ротный махнул рукой. — И не думай тут себе лишнего. Будешь служить, как следует — большим человеком станешь, хоть и рода сам незнатного… И чтобы зубоскалить впредь не смел, пока я говорю. Смекнул?

— Смекнул, ваше высокоблагородие, — кивнул Бецкий — и тут же поправился. — Так точно!

— То-то же. Ступай.

Ротный говорил еще что-то — но недолго. То ли все формальности уже и так были соблюдены, то ли странное выступление Бецкого почему-то отбило у лейб-гвардии штабс-капитана охоту растягивать приветственную речь — уже скоро она закончилась. Но я почти не слушал. Вместо этого украдкой разглядывал виновника всей кутерьмы … а заодно и своего спасителя.

Внешности он, надо сказать, был весьма необычной. Рослый — чуть выше меня, если уж стоял в строю справа — но такой тощий, что даже пошитый по меркам парадный китель висел на нем мешком. Длинная шея торчала из форменного воротника-стойки чуть ли не на локоть и увенчивалась головой. Круглой, носатой и из-за короткой стрижки казавшейся непропорционально маленькой — по сравнению с телом. Подбородок Бецкий выбрил чуть ли не до блеска, но в комплект к жиденьким рыжеватым усикам оставил по бокам неожиданно роскошные бакенбарды. Несуразные, неуместные… но при этом предназначенные для вполне определенной цели.

Даже частично укрывшись за ними, уши Бецкого выглядели огромными — я бы поставил свой наградной кортик и пятьсот рублей в придачу, что их кончики торчали за края форменной юнкерской фуражки. Тут же подумалось, что парень мог бы спрыгнуть с самой крыши училища без малейшего вреда для себя. Случись такое — ветер тут же подхватил бы его под уши и аккуратно опустил на мостовую — разве что унес бы куда-нибудь в сторону Зимнего.

Вот бы государыня удивилась.

— Чего уставился? Уши мои нравятся? — довольно ухмыльнулся Бецкий, когда ротный отвернулся. И, не дождавшись ответа, продолжил: — Понимаю. Выдающиеся, между прочим, уши.

Вне всяких сомнений. Настолько, что разглядывая их я даже пропустил финал речи почтенного лейб-гвардии штабс-капитана… между прочим, по совместительству мамы и папы.

— Господа юнкера — вольно! Разойдись! — скомандовал ротный.

И я уже было решил, что все интересное на сегодня уже закончилось…

— … А господина юнкера Бецкого я попрошу задержаться. — Ротный безошибочно выцепил в толпе взглядом тощую лопоухую фигуру. — И прихватите с собой вашего товарища Горчакова.

Значит, уже заметил. И все знает… хорошо это или плохо.

— Ну вот… — едва слышно вздохнул мой собрат по несчастью. — Чуть что — сразу Бецкий.

В его голосе сквозило столько глубокой тоски, что я на мгновение даже поверил, что грядущий разнос от ротного стал для парня чем-то неожиданным… или неприятным.

Ничего подобного. Наоборот — он явно обрадовался. Его разве что чуть смутился, что попал под раздачу со мной на пару, а не в гордом одиночестве. Шагая на расправу к Маме и Папе, я поймал взгляд Бецкого — слегка виноватый, но все равно веселый и довольный.

Вот ведь… чудила.

— Рок-н-ролл, детка-а-а… — пропел юнкер Бецкий.

Он же Богдан, он же просто Бодя из Одесского кадетского корпуса. Именно так и представился мой лопоухий товарищ по несчастью.

Когда нас обоих вызвал ротный, я уже приготовился к худшему — но кара оказалась не такой уж строгой. Как выразился Мама и Папа — господа юнкера Горчаков и Бецкий до самого отбоя поступают в полное распоряжение коменданта для проведения хозяйственных работ.

В общем, мы загремели на уборку. Сначала кухни, потом каземата — а потом и лестницы. Не то, чтобы нехитрые упражнения со шваброй, тряпкой и ведром мутной воды вызвали у меня какие-то сложности, но особого опыта в подобных делах у меня не было.

Зато Богдан владел боевым инструментарием поломойки в совершенстве — похоже, традиция попадать на хозработы прилепилась к нему еще в кадетском корпусе.

Неудивительно — с такими-то замашками.

Самого его это, впрочем, совершенно не напрягало. Богдан носился, как угорелый, засовывал руки в ведро чуть ли не по локоть, мастерски отжимал тряпку длинными загорелыми пальцами — и тут же снова наматывал ее на видавшую виды швабру, не забывая при этом болтать без умолку. А когда мы постепенно переместились из каземата на лестницу, где уже почти не попадалось начальства — принялся еще и паясничать.

На полную катушку.

— Бат донт ю… Степ он май блю свед шу-у-уз… — фальшиво протянул Богдан, приплясывая, широко расставив ноги и схватив швабру, как микрофонную стойку. — Я Элвис Пресли.

— Ты болван.

Я не выдержал и засмеялся. Мне совершенно не улыбалось влетать на весь день из-за длинного языка Богдана, но сердиться на него оказалось попросту невозможно. При всей своей нелепости и странной наружности Богдан обладал каким-то совершенно немыслимым, сверхчеловеческим обаянием. И работать умел на совесть: за то время, пока я возился с тремя ступеньками, мой товарищ по несчастью уже успел изящно промахнуть шваброй весь оставшийся пролет — и теперь с чистой совестью (и лестницей) изображал Короля Рок-н-ролла на площадке выше.

— Не болван, а Богдан, — поправил он — и тут же широко улыбнулся, скользнул вниз по перилам и протянул мне ладонь. — Давай знакомиться уже, господин юнкер… А то чего как не родной?

Пожалуй.

— Саша. — Я стиснул мокрую от тряпки клешню. — Горчаков… Бывший воспитанник Александровского лицея.

И без всяких князей. Если уж ротный открытым текстом сказал, что ему плевать на происхождение, то вряд ли оно здесь интересует кого-то другого. И выпячивать без надобности…

Рукопожатие у Богдана оказалось неожиданно-крепким. Каким-то настоящим, уверенным — похоже, в тощих руках бывшего кадета скрывалась немалая сила. Еще пару минут назад я не воспринимал его всерьез, но теперь…

— Горчаков, да еще и лицеист. — Богдан отпустил мою руку и задумчиво прищурился, чуть склонив голову набок. — Значит, из родовитых будешь… И за какие же грехи тебя сюда определили, друже?

Дар, мускулы, да еще и сообразительный — парень явно не так прост, как хочется казаться.

— Да так… — уклончиво ответил я. — С чего ты взял, что родовитый?

— Гор-р-рчаков! — Богдан сделал гротескно-серьезное лицо. — Князь или граф, не иначе… Фамилия то какая!

— Нормальная фамилия. — Я пожал плечами. — Это к твоей ротный прицепился.

— К моей попробуй не прицепись, — вздохнул Богдан, опираясь на перила. — Судьбинушка моя такая тяжелая. Всяк спросить норовит, сиротинушку обидеть. И ты туда же, господин юнкер.

Обидеть?..

— Байстрюк я, короче говоря. — Богдан улыбнулся и махнул рукой. — Рожденный, так сказать, вне законного брака. Оттого и фамилия дурацкая, и имя такое положено. У нас в Одессе говорят — у Богданушки все батюшки.

Вот оно что. Да уж, на месте Богдана я бы точно не спешил рассказывать о подобном. А вот он, похоже, не особо-то и скрывался — скорее даже наоборот, выпячивал свое странное происхождение напоказ… Только зачем?

— Шила в мешке не спрячешь, — пояснил Богдан, будто прочитав мои мысли. — Только дураком себя выставишь… Но будешь цепляться — в глаз дам.

Не буду. Тут как бы самому «Богданушкой» не оказаться — спасибо его светлости Багратиону.

— Больно надо, — отмахнулся я. — Не мое это дело… Так ты, получается, и отца своего не знаешь?

— Как его не знать, скотину этакую. — Богдан насупился. — Нагуляла меня маменька, да и померла через год. А он и не навестил ни разу. Сто рублей только выслал на похороны, говорят — и все. В рожу бы ему плюнул поганую, да не успел: мне и пяти лет не было, как батяню самого пьяного медведь на охоте задрал.

Одаренного дворянина? Медведь?

— Видать, сильно пьяный был, — вздохнул я. — Грустная история.

— Уж какая есть. — Богдан пожал плечами. — А как по мне — туда ему самая и дорога. Я и сам проживу, а его сейчас черти в аду вилами тычут в жо…

Договорить Богдан не успел. Захлопнул рот, пулей махнул через четыре ступеньки разом, подхватил швабру и принялся яростно натирать лестницу. Я на всякий случай последовал его примеру — и не зря: снизу уже доносились шаги, а через несколько мгновений к нам поднялся старшекурсник в офицерской портупее.

— Работаете, молодые? — походя поинтересовался он. — Похвально, похвально… Труд — величайшая добродетель, способная превратить в отчетливого юнкера даже сугубейшего зверя.

— Вот козел… — пробормотал я, когда шаги старшекурсника стихли на лестнице.

— Это нормально. — Богдан рассмеялся и снова отложил швабру. — Меня еще в кадетском предупреждали, что во Владимирском цук похлеще, чем в кавалерийских училищах в свое время.

— Ч… чего?..

— Цук! — Богдан вытянул вперед полусогнутые руки и взмахнул, будто щелкая невидимыми поводьями. — Традиции славной пехотной школы.

Да, что-то такое про местные обычаи я уже слышал. А Богдан, похоже, знал о них немногим меньше матерого старшекурсника.

— Понятно, — улыбнулся я. — Так если ты такой умный — чего ж на швабры загремел? Да еще и в первый же день.

— Ну, во-первых — тебя выручить. А то больно нехорошо вышло. — Богдан подхватил со ступеньки ведро. — А во-вторых — присмотреться, что где и кто есть кто. Сейчас мы с тобой при деле, а остальных старшие до отбоя цукать будут.

— Ужин пропустим… — тоскливо вздохнул я.

— Нехай! — Богдан махнул рукой. — Потом чего выпросим. Богданушка тощий, Богданушку поварихи всегда жалеют. Как говорят у нас в Одессе: держись подальше от начальства — и поближе к кухне.

— Тоже верно.

— В общем, со мной не пропадешь, Горчаков. — Богдан протянул мне швабру. — Пойдем каземат намывать. Ставлю месячное жалование, сейчас там такое творится — бока надорвешь.

Я не стал спорить. Не то, чтобы десять казенных рублей, полагавшихся каждому юнкеру единожды в месяц, были для меня такой уж большой суммой — что-то подсказывало: Богдан не ошибся. И действительно, стоило нам выйти с лестницы — я на мгновение перестал слышать даже его нескончаемый треп.

В жилом помещении на три с небольшим десятка коек, которые местные называли то модным словом «дортуар», то по простому — казематом, царил форменный бедлам. Понятным делом была занята едва ли треть юнкеров, а остальные исполняли что-то несусветное: носились из стороны в сторону, шумели и производили действия, о смысле которых я мог только догадываться.

Большинство было облачено в повседневную форму — но встречались и те, кто то ли не успел снять парадную… то ли надел ее снова, подчиняясь чьему-то странному велению. Пятеро «молодых» в полном облачении — из тех, что стояли где-то за мной на построении, хором нестройно выводили что-то из репертуара то ли британской четверки, то ли так любимого Богданом Элвиса.

Ни петь, ни даже толком вспомнить слова из них, разумеется, не мог ни один, но руководителя странного оркестра это ничуть не смущало. Плечистый старшекурсник, прикрыв глаза — видимо, от нахлынувшего вдохновения — дирижировал молодыми. То есть, плавно размахивал прямо перед их лицами чем-то продолговатым и увесистым.

Кажется, ножкой от табуретки.

— Молодой, скажите-ка мне пулей — есть ли на Марсе пехота? — послышался чей-то ленивый голос.

— Не могу знать, господин обер-офицер! — отозвался второй.

Чуть в стороне двое «сугубых» приседали — и, похоже, уже не первый десяток раз. Вид у парней был не то, чтобы измученный — но не слишком бодрый. Перед ними неторопливо прохаживались старшие, планомерно отсчитывая в полный голос — ать-два, ать-два…

— Знатно, — негромко присвистнул Богдан. — У нас в кадетском такого не водилось.

И так далее в том же духе: без дела в дортуаре не остался никто. Кроме нескольких старших, развалившихся на койках с книгами в руках. Видимо, их благородного статуса никакая муштра уже не касалась.

Откуда-то ощутимо тянуло табаком, хоть курение в общих залах и строго-настрого запрещалось.

— Да твою ж… матушку, — выдохнул я.

— Померла уже матушка, и давно. — Богдан хлопнул меня по плечу. — Пойдем трудиться, господин сугубый. А то цукнут — мало не покажется.

Спорить я не стал — уж лучше еще немного повозиться с тряпками и ведром, чем попасться на глаза заскучавшим старшим. Не то, чтобы я собирался терпеть местный цук… но и нарываться тоже не хотелось. Обычаи здесь, похоже, полагалось соблюдать без споров и особых страданий: и «благородные подпоручики», и «молодые» выглядели в целом благостно — если не сказать довольно и весело. Во всяком случае, первые не пытались тронуть «сугубых» даже пальцем, а вторые — бросались выполнять самые нелепые повеления с совершенно непонятным мне рвением.

И все же дортуар я покидал с явным облегчением — в отличие от Богдана. Тот явно любовался бы местными бесчинствами хоть до самого отбоя, подмечая что-то мне пока неявное и вовсе неясное.

— Ты что себе позволяешь, щенок?

Высокий — но нарочито-грубый голос, раздавшийся из коридора за дортуаром, выбился из общей какофонии. Не громкостью и не тембром — поющие где-то за спиной юнкера завывали похлеще — а скорее манерой и даже самим обращением. «Стандартный» цук, похоже, подразумевал исключительно вежливость, а здесь…

— Беспредел, — негромко проговорил Богдан, замедляя шаг.

Лучшего слова я бы не придумал: в коридоре явно творилось что-то из ряда вон выходящее. Четверо рослых юнкеров обступили пятого — невысокого, щуплого со светлыми, почти белыми жиденькими волосами. Его я точно видел на построении — где-то слева в задней шеренге, куда ставили самых мелких и худосочных.

В отличие от остальных. Похоже, первокурсника взялись «обхаживать» старшие. Но совсем непохожие на тех, что гоняли «сугубых» по дортуару — эти явно не добирали ни стати, ни возраста, ни какого-то особенного «гвардейского» лоска, как те, что к весне выпускались в полк или шли в Академию Генштаба.

Второй курс?

— Ты что, глухой? — Белобрысый здоровяк толкнул первокурсника в плечо. — Когда к тебе обращается старший по званию, следует отвечать — «никак нет, господин обер-офицер».

Мелкий выглядел помятым — похоже, уже успел схватить пару тумаков — но уж точно не испуганным. Скорее сердитым: брови сдвинуты, голова чуть втянута в плечи, левая нога отставлена назад. Плечи напряжены, пальцы сжаты. Не в кулаки, а так, будто он собрался швырнуть Булаву с двух рук сразу.

Иронично — если учесть, что из всех присутствующих в коридоре он единственный не обладал Даром. Вообще никаким — даже чахлый четырнадцатый магический класс для заморыша оказался бы чем-то недосягаемым.

И кто его вообще определил в юнкера?

— Ты не обер-офицер, — отозвался мелкий. — А чучело ряженое. Я…

Договорить пацан не успел. Белобрысый коротко, почти без размаха впечатал ему в живот увесистый кулак, и бедняга тут же с хрипом согнулся. Попытался дернуться, боднуть обидчика лбом в подбородок — но так и не дотянулся. Второй удар — уже полноценный, тяжелый и размашистый — отшвырнул парня к стене.

— Так и будем смотреть? — проворчал я. — Нашего бьют.

— Старшие. — Богдан опасливо огляделся по сторонам. — Непорядок, конечно — но нам в их дела лезть не положено. Оберов бы позвать…

— Да хрен с ними.

Не знаю, что на меня нашло. Я нечасто замечал за собой желание почесать кулаки без особого повода. И не сказать, чтобы так уж сильно сочувствовал мелкому. Но то ли юнкерская форма сама по себе обязывала к героизму, то ли драка четверых против одного как-то особенно сильно укололо мое чувство справедливости…

То ли вожак старших слишком уж напоминал Воронцова — такой же здоровый, белобрысый, скудоумный и наглый… с тем, кто ростом ему примерно до второй сверху пары золотых пуговиц на кителе.

— Отставить! — Я громыхнул ведром с водой об пол. — Что тут происходит, господа юнкера?

Старшие тут же подпрыгнули, как ошпаренные, отступили от мелкого, чуть ли не синхронно втянули головы в плечи и обернулись, явно ожидая увидеть кого-то из начальства или хотя бы портупей-юнкеров…

Но вместо этого увидели двух первогодок со швабрами.

— Ох ты… А кто это тут у нас? — Похожий на Воронцова белобрысый плотоядно усмехнулся. — Никак, новое зверье пожаловало?.. И чего тебе надобно, молодой?

Не нарываться, Горчаков, не нарываться, не нарываться…

— Оставьте парня в покое, — проворчал я. — Вас четверо, он один.

— Господа обер-офицеры… — «Воронцов» демонстративно покрутил головой, оглядывая свою свиту. — Мне не послышалось? Зверь приказывает благородному обер-офицеру?

Когда все четверо неторопливо, вразвалочку зашагали к нам, я услышал, как Богдан нервно вздохнул. Драться в его планы явно не входило — как и вообще ввязываться во что-то сомнительное. Так что рассчитывать на его помощь не стоило…

Да и какая разница? Если уж мордобоя не избежать — его стоит начать.

— Зверь недрессированный, — продолжил «Воронцов», надвигаясь на нас с Богданом. — Глупый и бесправный, которому положено быть бессловесным, когда благородный обер…

Мой кулак врезался ему прямо в переносицу. Веса в «Воронцове» было раза в полтора больше, чем во мне — набрал за год муштры в училище — но удар все равно получился на славу. Без всякого Хода я оказался достаточно быстрым… или никто просто не ожидал от худощавого «молодого» такой прыти.

«Воронцов» повалился кулем — но на этом мои успехи едва не закончились. В отличие от шушеры в «Кристалле», юнкера-второгодки дружно полезли защищать своего вожака. И, надо признать, делали это весьма квалифицированно. Я едва не пропустил удар в челюсть, кое-как отмахнулся — и тут же сам набросился на худого, но жилистого чернявого парня. Он грамотно закрылся от моих кулаков, но колено под дых все-таки пропустил. И свалился куда-то под ноги своим товарищам.

Третий второкурсник запнулся о распростертое на полу тело — и тут же поплатился за неуклюжесть. Его я убрал совсем уж некрасиво — сначала ткнул растопыренными пальцами по глазам, а потом схватил за ворот кителя, рывком раскрутил — и с хрустом впечатал лицом в стену.

А четвертого тем временем свалил кстати подоспевший Богдан. Мой собрат по швабре явно замялся, размышляя — стоит ли вообще лезть, но внутренне благородство победило. Краем глаза я увидел, как он пинком опрокинул ведро противнику на ботинки, и когда тот замешкался — отступил на шаг… и использовал дальнобойное подручное средство.

Швабра врезалась второкурснику в плечо и с жалобным хрустом переломилась надвое. Удар вышел не таким уж сильным — так что враг крякнул и уселся на пятую точку скорее от неожиданности.

Случилось небывалое — такого столетние стены Владимирского юнкерского пехотного училища наверняка еще не видели: парочка «молодых» отделала значительно превосходящие силы юнкеров второго курса. Может, праздновать победу было еще рановато, но все четверо наших противников остались на полу, а мы с Богданом…

— Могу я полюбопытствовать, — раздался за спиной негромкий голос, — что за непотребство вы тут устроили?

И даже прежде, чем обернуться, я заметил, как разлитая по полу мутная вода из ведра стремительно покрывается корочкой льда.

— Драка… Немыслимое непотребство! Неслыханное и недостойное благородного пехотного офицера.

Юнкер в офицерской портупее — похоже, один из тех, кто читал книгу в каземате — пытался говорить сурово. Но в темных глазах плясали искорки, а уголки рта на серьезном лице так и норовили дернуться и приподняться вверх. Похоже, все происходящее старшекурсника искренне забавляло.

Или парень просто любил посмеяться. Чем-то он напоминал Богдана — такой же горбоносый, рослый и худощавый — но пошире в плечах, осанистый. Уже набравший офицерского лоска… но, похоже, не утративший какого-то неуловимого духа раздолбайства.

Он применил магию. Но не полноценную боевую, а какое-то хитрое плетение, явно предназначенное слегка остудить пыл дерущихся… А заодно и схватить льдом разлитую воду на полу. В коридоре ощутимо похолодало — и вряд ли из-за того, что меня так уж сильно страшил возможный разнос от старших.

— Так что тут случилось?

Говорить продолжал только один юнкер, хоть на шум они и пришли вдвоем. Второй маячил на заднем плане безмолвной тенью… Но при этом почему-то внушал куда серьезнее. То ли из-за габаритов — ненамного выше меня, но с огромными плечами и мощными ручищами. То ли из-за облика в целом: третьекурсник отрастил изрядные усы, насквозь рыжие от табака — но и без них смотрелся бы заметно старше товарища.

Лет двадцать пять точно. А может, и все тридцать — судя по морщинкам в уголках глаз. И что он забыл среди молодняка, набежавшего из кадетских корпусов? Да еще и без Дара…

— Молодые совсем озверели, — проворчал «Воронцов», поднимаясь с заледеневшего пола. — С кулаками кидаются.

— Молодые… — усмехнулся юнкер в портупее. — Давно ли вы, господа, сами молодыми были? Так что ж получается — вас четверых сугубцы втроем отлупили?

Мелкого первокурсника, похоже, уже записали в «наши» ряды. «Воронцов», уже приготовившийся было выдать гневную тираду, осекся — и так и застыл с раскрытым ртом.

— Никак нет, господин подпоручик, — отозвался один из его товарищей — тот самый, которому я расквасил нос об стену. — Видимо, на льду ноги разъехались… Скользко тут, знаете ли.

Звучало это, конечно же, нелепо — но старшекурсников, похоже, устроило. Уж не знаю, что случилось бы, окажись на их месте ротный или кто-то из офицеров училища, но на этот раз, похоже, пронесло.

— Ступайте, господа. Умойтесь, приведите себя в порядок… и уж будьте так любезно — постарайтесь больше не падать на ровном месте.

«Воронцов» со своей изрядно потрепанной шайкой удалился — и вид у него был настолько беспомощно-злобный, что я едва сдержал смех. А вот Богдан не справился: хоть и зажимал рот обеими руками — не сдержался и прыснул.

— Впредь попрошу воздержаться… — Старшекурсник шутливо погрозил пальцем — и вдруг снова напустил на себя серьезность. — Представьтесь, молодой.

— Юнкер Бецкий Богдан Васильевич, господин подпоручик! — с готовностью заголосил Богдан, вытягиваясь по струнке. — Выпускник славного одесского кадетского корпуса!

— Ага… То-то я и смотрю — что-то знакомое… Я и сам оттуда. — Старшекурсник на мгновение задумался — и тут же продолжил, сложив руки на груди. — Скажите, молодой — как вы желаете жить отныне и впредь, до самого выпуска — по уставу, или согласно традициям славной пехотной школы?

— Согласно традициям! — Богдан едва не подпрыгнул на месте. — Прошу вас стать моими дядькой, ежели господину подпоручику будет угодно!

Дядькой? Интересно… Похоже, мой собрат по швабре знал о местных обычаях даже больше, чем уже успел рассказать. И «господину подпоручику» — который, никаким подпоручиком, ясное дело, еще не был — это пришлось по нраву.

— Добро, молодой, — кивнул он. — Непременно возьму на себя честь обучить вас всем славным традициям школы и премудростям военного дело… Но и требовать буду соответственно.

— Так точно, господин подпоручик! — Богдан снова вытянул руки по швам. — Будет исполнено!

— Исполняйте, молодой. Перво-наперво — ступайте в дортуар, и скажите, что подпоручик Подольский велел организовать… — Старшекурсник обвел нас глазами, пересчитывая, — три спальных места. В соответствии с вашим нынешним статусом.

— Так точно!

От волнения Богдан даже забыл добавить «титул». Тут же умчался выполнять высочайшее повеление, едва не споткнувшись о ведро на полу. А мы со спасенным первокурсником остались со старшими с глазу на глаз. Я сообразил, что для меня тоже наступает время ответить на несколько важных вопросов… но «подпоручик» Подольский почему-то обратился к мелкому. Точно так же — сначала попросил представиться.

— Волков, Артем. Гимназист.

Бывший, конечно же. Три слова прозвучали так, будто первокурснику был отвратителен и статус, и даже собственное имя. И все происходящее, включая меня — тоже.

— Скажите, молодой — как вы желаете жить отныне и впредь, до самого выпуска — по уставу, или по традициям славной пехотной школы? — поинтересовался Подольский.

Тон у него при этом был какой-то странный. Не недовольный — скорее то ли чуть скучающий, то ли просто невеселый. Оттого, что он, похоже, уже сообразил, что услышит в ответ.

— По уставу, — бросил Артем — коротко и резко, будто выплюнул.

И все — ни пояснений, ни жалоб — вообще ничего.

— Решать вам, господин юнкер. — Подольский пожал плечами. — Но я бы настойчиво посоветовал вам подумать хотя бы до завтра… В конце концов, время еще есть. И не забывайте, что в училище жизнь по уставу, конечно же, избавляет от соблюдения славных традиций, но добавит немало неудобств, которые…

— По уставу! — Артем сдвинул брови. — Я же сказал.

— Попрошу не перебивать, молодой! — Подольский слегка повысил голос. — Будем считать, я этого не слышал. Завтра спрошу еще раз — тогда и ответите. А сейчас, господа юнкера, пройдемте с нами. Пора готовиться к отбою.

Похоже, меня это тоже касалось. Я не стал возражать, подхватил с пола обломки швабры с ведром и молча пошел следом за Артемом и старшими. Второй так и не подал голоса — хотя авторитетом, судя по всему, пользовался ничуть не меньшим, чем Подольский.

Хотя бы потому, что спальные места нам достались чуть ли не царские — в небольшом закутке у окон. Достаточно далеко и от лестницы, и от коридора, и от дверей в какие-то подсобки, из которых тянуло табачным дымом. Чуть в стороне от лихих бесчинств, которые устраивали старательно цукающие молодняк старшекурсники. Похоже, раньше эти места занимал кто-то из выпустившихся весной в полк подпоручиков — судя по видавшим виды тумбочкам.

Интересно, за что нам такая радость — особенно если учесть, что Артем явно плевать хотел на славные местные традиции, а меня и вовсе пока даже не спросили… Почему?

— Располагайся, Горчачков. — Богдан плюхнулся на скрипнувшую пружинами койку и носком ботинка указал на соседнюю. — Я тебе даже уже чемодан твой притащил.

Действительно, притащил… и даже не ошибся. Впрочем, мой нехитрый скарб вряд ли мог сильно отличаться от любого другого. Несколько смен белья, джинсы, пара рубашек, немного денег, полотенце, образок, положенный Ариной Степановной и еще пара мелочей, которые наверняка бы нашлись в тумбочки у любого юнкера. Наградной кортик я, разумеется, оставил в Елизаветино, а драгоценное кольцо с вензелем Багратиона носил в кармане.

Все остальное мне полагалось пошить по меркам или получить со склада — все до одного юнкера во Владимирском числились на полном казенном обеспечении… даже те, чьи семьи вполне могли себе позволить и некоторую роскошь.

Воронцов без своего модного пиджачка бы здесь точно удавился от тоски.

— Ко мне в племянники пойдешь?

Сначала я подумал, что негромкий голос, раздавшийся с соседней койки, мне послышался. Но нет: здоровяк с прокуренными усами — тот самый, который пришел вместе с Подольским — обращался именно ко мне.

Причем обращался не по уставу, на «ты» и так, чтобы никто другой не мог услышать наш разговор. И я бы, пожалуй, принял все это за попытку цукнуть меня, что называется, не отходя от кассы…

Если бы не одно «но» — похоже, юнкерские обычаи подразумевали как раз обратное: это сугубец должен был выпрашивать потенциального «дядьку» взять его «в семью». А тут…

По местным меркам мне, можно сказать, оказывали великую честь.

— Сам предлагаешь? — негромко отозвался я. — Вроде не так у вас тут принято.

— У нас, может, и не принято. — Здоровяк уселся на койке, натужно заскрипевшей под его немалым весом. — А я — предлагаю.

Коротко и ясно. Болтать он, похоже, не любит.

— А если я выберу жить по уставу? — усмехнулся я.

— Не выберешь. А выберешь — значит, дураком будешь. — Здоровяк пожал могучими плечищами. — Традиции здесь уважают. Ты не смотри, что старшие сугубцев гоняют в хвост и в гриву. Это только до присяги, два месяца. И больше напоказ все, а на деле «дядька» молодого в жизни пальцем не тронет. И другим не даст.

— А по уставу?

— Значит, и будет по уставу. И взводный по положенному спрашивать будет, а не по человечески. И ротный, и свои господа юнкера. И на все три года — до самого выпуска — никто тебе тут руки не подаст. А если в полку потом узнают, что к ним красный распределился — тоже хорошего не будет.

— Красный? — переспросил я.

— Так называют юнкеров, которые решили жить по уставу, — ответил здоровяк. — Я за все годы только одного такого знал. Вроде и правильный офицер был, а человек — сволочь. Как выпустился, принялся в полку солдат гонять.

— А дальше?

— А дальше всякое рассказывали. Уж не знаю, что именно у него там вышло — а через полгода господин подпоручик со службы ушел. Насовсем.

Вот такие дела. Хрен оказался ничуть не слаще редьки — скорее наоборот. Не то, чтобы меня так уж радовала перспектива на ближайшие два месяца превратиться в бесправного сугубого «зверя», чуть ли не раба «дядьки»… но жизнь по уставу неприятностей сулила куда больше. Похоже, «красный» юнкер в каком-то смысле совершал форменное социальное самоубийство, разом превращаясь в изгоя не только на три года училища, но и на всю оставшуюся армейскую жизнь.

Так себе расклад.

— Хорошо… — проговорил я. — А тебе-то самому оно зачем?

— Мне — незачем. — Здоровяк басовито рассмеялся. — Оно тебе надо, молодой. Если хочешь по уставу жить — дело твое. Или можешь к другому дядьке попроситься. После того, как ты с Богданом его сиятельство князя Куракина отлупил, тебе из наших никто не откажет.

Вот тебе и раз. Еще один князь нарисовался — и с тем я уже успел поцапаться в первый же день. Так и до дуэли недалеко.

— Так что если решишь песни петь или ерундой всякой маяться — милости прошу, — проговорил здоровяк. — А я тебя настоящему делу научить могу. Такому, что на занятиях и не покажут другой раз… В общем, сам решай. Уговаривать не буду.

И спрашивать второй раз — как Подольский Артема — видимо, тоже.

С одной стороны, не очень-то хотелось по своей воле вписываться в этот самый пехотный цук. Но с другой… Нет, других сторон было определенно больше. Вряд ли Багратион хотел бы, чтобы «его человек» во Владимирском училище превратился в «красного» изгоя. И еще меньше этого хотел я сам. Да и сам потенциальный покровитель вовсе не выглядел тем, кто станет без повода измываться над сугубцем.

Ну что, Горчаков… доверимся чуйке?

— Понял тебя, — проговорил я. — Так как тебя хоть звать-то…дядька?

— Иваном Сечиным. — Здоровяк едва заметно улыбнулся. — Если лично. А в обществе благородных офицеров — господин подпоручик.

Я на всякий случай огляделся по сторонам. Суета в дортуаре улеглась, и все стихло. Похоже, ночной сон — равно как и подготовка к нему — здесь считался чем-то чуть ли не священным. До отбоя оставался примерно час, но всякий цук уже прекратился. Юнкера — и сугубцы, и «благородные обер-офицеры» занимались каждый своими делами. Примерно половина читали книги, кто-то возился с одеждой. Молча — только Подольский едва слышно отчитывал Богдана, задремавшего на незастеленной койке.

Воспитание сугубца уже началось.

— Так точно, господин подпоручик, — произнеся. — Какие будут… пожелания?

Произнести слово «приказ» я себя так и не заставил.

— Пожелание у меня только одно. — Иван махнул рукой. — Ложитесь спать, молодой. Подъем завтра в шесть утра.

Против такой воли «дядьки» я, разумеется, ничего не имел.

— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

— Черные черепа? Они… они страшные.

— Может быть. Это особый знак. Его использовали…

— Давно? Еще до войны?

— Юнкер-р-ра! Подъе-е-е-ем!

Рев дежурного офицера — не ротного, кого-то рангом пониже — мгновенно прогнал сон. Тот самый, который я видел уже много раз. Ставший привычным и уже не приносившим поганые ощущения — вроде слипшихся глаз, мокрого лба и чугунной головы… почти. Я бы, пожалуй, предпочел подремать еще полчаса или час — конечно же, если бы у меня кто-то спрашивал.

— Поднимайся! — Надо мной нависло усатое лицо Ивана. — На ходу проснешься. Надо скорее умыться успеть, пока не набежали. Отстанешь — засмеют.

Похоже, обучение «молодого» начиналось с самой побудки. И мой «дядька» без всякого стеснения показывал все на собственном примере. Откинул одеяло по диагонали и принялся натягивать форменные брюки. На этом, впрочем, и ограничился — видимо, поход к умывальникам ничего больше не требовал. Я с точностью повторил действия Ивана, стараясь не отставать — и зашагал за ним следом.

И сразу понял, что он хотел сказать загадочным «пока не набежали». Не все юнкера оказались расторопными — примерно половина еще ворочалась в кроватях, пытаясь выгнать себя из-под уютных одеял. Но и оставшихся вполне хватало чуть ли не целиком забить ванные комнаты — к каждому умывальнику уже выстроилась очередь.

Если бы не высокий статус моего «дядьки», нормально ополоснуться я бы точно не успел. Но перед его заросшим темно-рыжим волосом могучим торсом уважительно расступалась и мелкота, и второкурсники, и даже старшие. Которых, впрочем, было не так уж много. Подольского, спавшего от меня через койку, я так и не увидел — похоже, «господам подпоручикам» даже в плане распорядка дозволялось чуть больше, чем сугубцам.

На смотр в коридоре мы вышли одними из первых — спасибо Ивану. «Дядька» лишь коротко кивнул на прощание — и удалился в другую сторону: туда, где строилась старшая рота. А я принялся искать свое место, высматривая среди однокашников приметную макушку Богдана — но так его и не увидел.

Зато наткнулся взглядом на Артема. Мелкий каким-то чудом не только отвоевал себе место у умывальника, но и уже пристроился в нужную шеренгу на левый фланг — туда, где уже собирались самые щуплые. Я помахал и был удостоен хмурых бровей и кивка.

Вот и помогай после этого людям.

— Третья р-р-рота! Станови-и-ись!

Зычный голос будто вдохнул в нас жизнь. Только что копошившиеся сонными муравьями юнкера подобрались, забегали — и примерно за полминуты изобразили более-менее внятное подобие шеренг. Фигуры в черных кителях будто вырастали из-под земли, множились, бегом подтягивались из дортуаров — и в конце концов замерли под грозным начальственным оком.

И грозное начальственное око нашло вид первокурсников сносным. В меру лихим, бестолковым и заспанным. Ротный не стал затягивать ни сам утренний смотр, ни речь: только вкратце рассказал про распорядок дня, занятие на сегодняшний день — и отпустил к чаю. На который нас повел в столовую наконец-таки восставший из постели Подольский. Богданов «дядька» сонно потягивался, пару раз украдкой зевнул на ходу — но свои обязанности исполнял неукоснительно.

Самым большим для меня удивлением стало, что в семь утра всем воспитанникам училища полагался не полноценный завтрак, к которому меня приучила Арина Степановна, а скорее что-то вроде легкого перекуса. Кружка крепкого чая, кусок рафинада, пара подсохших галет — и все. Некоторые, впрочем, и на получасовой трапезе умудрялись устраивать самое настоящее пиршество. И почему-то скорее это касалось второгодок и первокурсников, которым посчастливилось прихватить из дома конфет или печенья. «Господа подпоручики» почти ничего не ели — были слишком увлечены цуком, на который не обращал внимания даже старший дежурный офицер.

Традиция есть традиция.

Дожевывая галету, я краем глаза увидел, как мой вчерашний знакомец — похожий на Воронцова его сиятельство князь Куракин — уже направился было к Артему… но так и не дошел. Один из товарищей поймал его за руку, шепнул что-то на ухо — и все четверо тут же развернулись и зашагали в другую сторону, напустив на лица столько презрения, что чай у меня в кружке едва не покрылся льдом.

Устав надежно защищал «красного» юнкера от цука — но и последствия не заставили себя ждать. Прямо на моих глазах сидевшие рядом с Артемом первокурсники сначала отодвинулись на лавках — а потом и вовсе подхватили свои порцайки и расползлись по соседним столам.

Я поймал на себе недобрый взгляд Куракина, но на этом все и закончилось — выяснять отношения белобрысый князь явно не спешил. То ли боялся снова нарваться на сдачу, то ли…

— Выкуси, ваше сиятельство. — Богдан довольно оскалился, опуская галету в чай. — Теперь тебе, Горчаков, ни одна зараза не страшна. С таким-то дядькой…

Занятно. Похоже, слухи в училище распространялись со скоростью несущегося на всех парах «Понтиака». Или Богдан обладал какой-то особенной способностью узнавать все первым.

— Дядька как дядька. — Я пожал плечами. — Вроде нормальный… А чем он твоего отличается?

— Так он же целый майор! — отозвался Богдан.

— Так, обожди. — Я вспомнил Ивановы унтер-офицерские погоны. — Какой же он тебе…

— Ну, в смысле — не настоящий майор, а старик. — Богдан опрокинул себе в рот остатки чая. — Так называют тех, кто на старшем курсе на два года остается. Поговаривают, Сечин то ли науку какую не сдал, то ли с замом ротного в феврале подрался — вот и загремел. Зато он тут все ходы и выходы знает. По стрельбе и рукопашному — во всем училище первый!

Понятно. Значит, «майор» — не только самый старший на курсе, но еще и оставшийся на второй год в «господах подпоручиках». Занятная личность.

— В том году так никого в племянники и не взял, хоть его молодые неделями упрашивали. Не хочу, говорит — и все тут… А тебя вот выделил, — продолжил Богдан. — Подольский крутой, а Сечин то и покруче будет. Он же не из кадетского корпуса, не из гимназии, а прямо из полка сюда пришел! Раньше на Кавказе унтером служил на границе, чуть ли не с османами воевал… У него и медали есть. А еще…

— Горчаков?..

Я не заметил, как ротный подошел. Хотя мог бы — с приближением грозного штабс-капитана Симонова болтовня за столами вокруг стихала.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — отозвался я, вскакивая с места и вытягивая руки по швам.

— Вольно, господин юнкер. — Ротный махнул рукой. — Пройдемте за мной. К вам… посетитель.

— Вот ты какой… господин юнкер.

Андрей Георгиевич стоял в коридоре, подпирая стену могучей спиной, но когда мы вышли из столовой — шагнул навстречу. Ротный тут же кивнул ему, развернулся на каблуках и молча удалился. Эти двое явно понимали друг друга без лишних слов, хоть один уже давно покинул полк, а второй и вовсе расстался с военной формой много лет назад.

Вполне возможно, Андрею Георгиевичу даже не пришлось ссылаться на деда, чтобы встретиться со мной — хватило и собственного авторитета… и звания. Штабс-капитан гвардии едва ли мог отказать в просьбе полковнику — даже если тот уже давно не носил погон.

— Здравствуйте… — проговорил я, протягивая ладонь. — Вот уж не думал…

— Да чего ты тут разводишь. — Андрей Георгиевич вдруг обнял меня и хлопнул по спине огромной ручищей. — Еще бы по уставу обратился… Всего четыре дня тут, а поди — уже забыл старика?

Мы действительно не встречались уже неделю или даже две. Сначала Андрей Георгиевич куда-то исчез из Елизаветино, а потом и я перебрался в дом на Мойке — поближе к училищу. Обсудить мое зачисление в юнкера мы, конечно же, успели, но в форме он меня еще не видел.

И это, видимо, и растрогало старого безопасника. Да так, что я заметил в его единственном глазу что-то отдаленно похожее на слезу.

— Вас забудешь, Андрей Георгиевич. — Я осторожно вывернулся из медвежьей хватки. — Да и прошло-то всего… Только вчера под ночь заселили.

— И как тебе? С сослуживцами общий язык нашел? — спросил безопасник.

И вдруг хлопнул себя по лбу.

— Тьфу ты… Совсем уже без памяти стал, старый. — Андрей Георгиевич взял меня под руку и потянул к лестнице. — Пойдем! По пути как раз все и расскажешь.

— Как — пойдем? — не понял я. — Так мне сейчас же в классы, на занятия, до сигнала…

— Отставить классы. — Андрей Георгиевич неторопливо зашагал по коридору. — Дед сказал тебя в Елизаветино отвезти. До вечера, стало быть.

Ничего себе.

— А как же… ротный? — Я на всякий случай даже оглянулся. — Симонов…

— Ротный в курсе. Я передал ему дедушкину просьбу, — отозвался Андрей Георгиевич. — Так что на сегодня ты от занятий освобождаешься. Идем.

Такая вот просьба. И попробуй, что называется, откажи. Я представления не имел, зачем вдруг понадобился деду в родовом гнезде Горчаковых. В конце концов, с упрямого старца бы сталось забрать меня домой из чистой вредности. Государыня Императрица могла убедить его зачислить меня в военное училище… но не держать меня там все три курса — как полагается.

Нет, едва ли — слишком уж дед сам напирал на то, что немного дисциплины нерадивому отпрыску рода Горчаковых не повредит. И я еду домой только до вечера. А значит…

Пока мы спускались по лестнице, Андрей Георгиевич молчал — видимо, чтобы дать мне достаточно времени переварить занятную новость. Заговорил он, только когда я спросил, что деду вообще от меня понадобилось. И было ли оно действительно настолько важным, чтобы прогулять первый же учебный день.

— Чего не знаю — того не знаю, Саня, — честно признался Андрей Георгиевич. — Сказано было только тебя домой привезти. В целости и сохранности.

Я снова погрузился в раздумья — и безопасник мне не мешал. Прошел к выходу на первом этаже, кивнул дежурному офицеру — видимо, того уже предупредили, что один из воспитанников не вернется до вечера — спустился по ступенькам и направился к машине.

Той самой двадцать третьей «Волге», которую я искалечил о поребрик на набережной у дома. Машина избавилась от вмятин и царапин слева и обзавелась новым лобовым стеклом вместо того, что я высадил Булавой. Обрела прежний вид и даже будто заблестела еще ярче. Ее можно было починить, просто заменив сломанные детали новыми… в отличие от несовершенного и хрупкого человеческого тела.

За разбитую «Волгу» Андрей Георгиевич мне так ничего и не сказал.

За руль я просится не стал, хотя скорость помогла бы разогнать некстати накатившие воспоминания. Уселся на пассажирское кресло, закрыл дверцу, щелкнул ремнем безопасности — и молчал, пока не заговорил Андрей Георгиевич.

— Ну, ты хоть расскажи, — начал он, — как тебе жизнь служивая?

Я рассказал. Почти все — умолчав только о драке с его сиятельством князем Куракиным. На серьезную угрозу моей драгоценной персоне четверо зарвавшихся второкурсников никак не тянули, а если узнает дед — можно ожидать чего угодно. Да и сам Андрей Георгиевич вряд ли стал бы хвалить меня за безобразие.

Даже если оно случилось по уважительной причине.

— Однако! — Дослушав меня, старый безопасник довольно ухмыльнулся. — Выходит, жива еще традиция в славной пехотной школе.

— Цук? — уточнил я. — У вас в Москве такое же было?

— В Москве и не такое было… всякое. — Андрей Георгиевич покачал головой. — Только у нас молодых не сугубцами называли, а фараонами.

— Фараонами? — хихикнул я.

— Ага. Или козликами. — Андрей Георгиевич крутанул руль, сворачивая к мосту. — Так, говоришь, дядька у тебя толковый?

— Да вроде. — Я вспомнил немногословного и сосредоточенного Ивана. — Говорят, он из войсковых унтеров в юнкерское поступал.

— Немного таких. Значит, толковый офицер будет, правильный. — В голосе Андрея Георгиевича зазвучало неподдельное уважение. — Слушай его, да на ус мотай. Такие армию еще получше самого ротного знают.

— Это почему?

— Симонов уже не первый год во Владимирском, — пояснил Андрей Георгиевич. — И не второй. А служба нынче быстро меняется. Я бы тебе сам чего рассказал — так уж и не вспомню толком. Давно это было, Саня…

От нахлынувших чувств голос Андрея Георгивича дрогнул, так что снова заговорил он не сразу.

— Службу делить — это, понимаешь… самое настоящее, Саня. Такой дружбы не было у тебя — и не будет больше. Я со своим старшим из училища и дальше вместе держался. Не терялись… — вздохнул Андрей Георгиевич. — Пока не погиб он. В сорок втором году — как сейчас помню.

В то время, когда Россия уже давно не вела войн ни на своей территории, ни уж тем более на чужой. Я мог только догадываться, но что-то подсказывало: старший товарищ Андрея Георгиевича не свалился с крыши, не разбился в аварии — и не попал в лапы дикому зверю на охоте, как отец Богдана. А погиб с оружием в руках, в бою…

В одном из тех, о которых никогда не напишут в учебниках вроде «Истории государства Российского».

Андрей Георгиевич украдкой скосился на меня — видимо, сообразил, что сболтнул лишнего. Я не стал расспрашивать, и в салоне «Волги» воцарилась тишина, разбавляемая только мерным рычанием могучего мотора. И нарушил ее безопасник, только когда мы проехали чуть ли не половину дороги.

— Такие дела, Саня… Вот уж не думал, что выйдет так. А теперь, получается, ты по моим стопам пойдешь. А не Мишка, — задумчиво произнес он.

И замолчал до самого Елизаветино.

К сараю я приближался с некоторой опаской. Одаренному князю — а теперь еще и юнкеру славного Владимирского пехотного училища — не полагается бояться ни увесистых гаечных ключей, ни их прекрасной обладательницы. И все равно я испытывал… скажем так, некоторый дискомфорт.

С Настасьей мы так и не поговорили. Сначала я не застал ее в мастерской, потом меня самого вызывали в полицию, а потом началась учебная суета: пошив формы, шагистика… Виделись раз или два, но едва успели сказать друг другу больше нескольких слов.

Точнее — я едва успел. Настасья со мной не разговаривала. Вообще, от слова совсем. Я перегнал машину на место и приказал мужикам в гараже всеми силами помогать с ремонтом. Выделил средства. Лично выписал из города новый аккумулятор, листовое железо, инструмент… не помогло. Как и остальное: упрямая девчонка вернула все подарки до одного. Конфеты, украшения, даже платье — и вряд ли из-за того, что я банально ошибся с размером.

Но цветы себе все-таки оставила. И это давало хоть какую-то надежду на мир.

И если уж дед пока не соизволил принять меня, хоть сам и вызвал сюда из города — самое время попытаться наладить… что-то.

— Настасья Архиповна, — позвал я, вглядываясь в пыльный полумрак. — Ты здесь?

Кажется, это уже было.

— Уходи!

И это тоже.

Только на этот раз Настасья выглядела еще более грозно. И — как назло — еще соблазнительнее. Она обрезала истрепавшиеся рукава на отцовской рубахе, и теперь ничто не мешало любоваться крепкими, но изящными загорелыми плечами, чуть влажными от пота. А расстегнутые от жары верхние пуговицы на безразмерном вороте и вовсе едва не заставили меня забыть, зачем я сюда пришел.

Настасья тоже смотрела на меня — и будто не могла отвести взгляд. Зеленые глаза все еще недобро поблескивали, но теперь в них появилось что-то еще. Любопытство, внимание… но не только.

— Ты чего? — осторожно поинтересовался я.

— Форма… — Настасья едва слышно вздохнула. — Солдатская.

— Юнкерская, — на автомате поправил я. — Меня же в военное училище определили. Не слышала?

— Нет. — Настасья опустила глаза. — Красивый ты, благородие… Опять мучить меня пришел?

— Мучить?

— А как еще такое называется? Будто сам не понимаешь. Ты-то князь, дворянин… А я простая девка, крепостная. — В голосе Настасьи снова зазвучали агрессивные нотки. — Говори, зачем пришел — и ступай!

Я вдруг почувствовал острое желание сгрести девчонку в охапку, стиснуть — и не отпускать. Пока не начнет себя нормально вести. А то и просто пристроить попой на капот машины. Или на верстак. Со всеми вытекающими.

Интересно, без наручников — справлюсь?

— А знаешь, кое в чем ты все-таки ошибаешься, — начал я скучающим тоном. — И начнем с того, что ты больше не крепостная.

Зашел с козырей, что называется.

— К-как это?.. — От волнения Настасья вдруг начала заикаться — прямо как Славка. — Ты откуда?..

— Твою повинность выкупили у деда, — ответил я. — И аннулировали.

— Вот как? — Настасья, похоже, сообразила, к чему я клоню. — И кто же? Ты чисто случайно не знаешь, благородие?

— Чисто случайно — знаю. — Я пожал плечами. — Я. Теперь ты свободный человек.

— Ты… Ты знаешь кто? — Настасья шагнула вперед, сжимая кулаки. — Думаешь, если благородный — то все можно?! Думаешь, я теперь должна…

— Не должна.

— Да как ты не понимаешь?! — зашипела Настасья. — Черт тебя… С чего ты вообще взял, что лучше меня знаешь?..

Вот ведь язва. Нет бы радоваться.

— Ну, может, с того, что я действительно знаю лучше тебя, — усмехнулся я. — В сарае не развернешься.

— Да пропади ты пропадом со своим сараем!

Настасья подошла еще ближе — почти вплотную — и с вызовом впилась в меня взглядом. Не смотри она на меня снизу вверх, это, пожалуй, действительно выглядело бы несколько… пугающе.

— Так, значит, говоришь, я теперь свободная? — с вызовом спросила она. — Так?

— Свободнее некуда, сударыня, — подтвердил я.

— И могу идти, куда захочу?

— Куда захочешь.

— Отлично! — прорычала Настасья мне в лицо. — Тогда я хочу уйти. И прямо сейчас!

— Куда? — поинтересовался я.

— От тебя подальше! Перееду в город! И вообще…

Будто выплюнула. На мгновение показалось, что новоиспеченная свободная женщина влепит мне пощечину, но Настасья сдержалась. Даже не сказала больше ничего — молча развернулась и зашагала к выходу.

Да чтоб тебя… Конечно, я догадывался, что даже условно приятная новость не обойдется без скандала. Но такое в мои планы уж точно не входило.

— Подожди.

Я повел рукой — и тяжелая створка ворот сдвинулась с места, скрипнула — и закрылась. Настасья попробовала выбраться. Сначала потянула за ручку на себя, потом толкнула изо всей силы — но безуспешно.

— Пусти! — крикнула она, разворачиваясь ко мне. — По-хорошему прошу!

— Сначала ты меня выслушаешь. — Я добавил в голос металла. — А потом ступай, куда хочешь… если совсем ума нет.

— Это у меня-то нет?!

— А вот и проверим, — усмехнулся я. — Думаешь, я просто так тебе вольную дал? От дурости или за глаза красивые?

Настасья не ответила. Но судя по гневному сопению — да. Именно так она и думала.

— Свободному человеку… скажем так, несколько проще. — Я сделал несколько шагов и уселся на капот машины. — К примеру — проще получить образование. Я бы хотел, чтобы ты пошла учиться.

— Куда? — фыркнула Настасья. — В университеты эти ваши?

— Нет. Университет ты, к сожалению, не потянешь. — Я сделал паузу — будто бы на мгновение задумался, хотя, конечно же, уже продумал все заранее. — Да и не нужно, там специфика другая. Будешь поступать в Политех.

— Чего-о-о?..

— Санкт-Петербургский политехнический институт Императора Петра Великого, — ответил я. — Знаешь такого?

Императора Настасья, конечно знала. А вот институт — вряд ли. Впрочем, ответа мой вопрос все равно не подразумевал.

— На этот год набор студентов уже закрыт. Но это не страшно, — продолжил я. — За зиму как раз подготовишься. А заодно и переберешься в город. Подыщем тебе подходящее помещение. Побольше, посветлее… Закупим инструмент, выпишем материалы, найдем еще мастеров. Но ты, конечно же, будешь главной.

— Все-то ты уже решил, благородие, — просопела Настасья — впрочем, уже без особой злобы. — Может, и мужа мне заодно найдешь?

— Мужа ищи сама. — Я пожал плечами. — А вот с капиталом и работами — помогу, чем смогу… Вот скажи — думаешь, твой папа бы хотел, чтобы ты до старости сидела в этом сарае?

Папа бы точно не хотел.

— Ты пойми, это все, — Я изобразил руками круг, — надо развивать, масштабировать! Довести до ума машину — и браться за следующую. Твоя бричка уже попала в газеты, и меня уже спрашивают, где раздобыть такую же!

Здесь я немного привирал. Настасьино творение действительно оказалось вместе со мной на первой полосе «Вечернего Петербурга». Конечно, никто из богатеньких сынков не стал бы ездить по столице на куске ржавого железа… и все же отечественная разработка на базе могучего семилитрового мотора вызвала определенный интерес.

А железо, как известно, лучше ковать, пока оно горячо.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы все закончить? — спросил я. — Не здесь, а в нормальном месте? Если работать не одной. Покраску можно…

— Месяц. — Настасья принялась загибать пальцы, считая что-то в уме. — Или полтора.

— Три недели, — отрезал я. — Потом будем выходить на выставку.

Похоже, я выбрал верную тактику: вместо того, чтобы выяснять отношения, перевел разговор на железо. И Настасья забыла обиды. Может, не все и не сразу, но теперь она уж точно больше думала о том, что смогла бы сделать, будь у нееполноценная мастерская с рабочими, а не дряхлый сарай в зарослях.

— Да погоди ты, благородие… — пробормотала она. — Нельзя же вот так сразу.

— Можно. И нужно… Обсудим чуть позже, ладно?

— Да что опять такое?!

Настасья уже смекнула — что-то изменилось. Иначе с чего бы мне было стоять с таким выражением лица, будто я только что откусил половину неспелого лимона. Но понять в чем дело она, конечно же, не могла.

Потому что не родилась Одаренной.

Меня искали. Похоже, глава рода закончил свои неотложные дела — и теперь интересовался, почему отпрыск шляется неведомо где вместо того, чтобы терпеливо дожидаться, пока его соизволят принять.

Нет, конечно, мысли деда я прочитать не мог, до такого возможности Дара пока еще не дотягивали. Но даже отзвуков эмоций вполне хватало понять — лучше не медлить. Или через минуту-другую с усадьбы может сорвать крышу.

— Я вернусь! — Я неловко чмокнул Настасью куда-то в уголок рта. — Никуда не уходи, ладно.

До дедова кабинета я добрался быстро, так по пути никого и не встретив: похоже, на мои поиски никого не отправляли. То ли я ошибся, приняв за «сигнал» Одаренного что-то другое, то ли…

Нет, все-таки не ошибся.

Дверь передо мной открылась сама собой, будто приглашая войти. Я не стал возражать — и шагнул вперед.

— Ты услышал меня. Это хорошо. Значит, твой Дар становится сильнее… И самое время поговорить.

Дед сидел в кресле за столом. Такой же кряжистый, основательный и суровый, как и всегда. Даже в домашнем халате глава рода Горчаковых ничуть не утрачивал своей грозной мощи, которой я всегда немного побаивался.

А конкретно сейчас — почему-то побаивался не немного.

— О чем? — осторожно спросил я.

— О многом. — Дед указал мундштуком трубки на стул напротив, приглашая меня присесть. — Но в первую очередь меня интересует, кто ты такой.

— Я?..

На мгновение вдруг показалось, что все совсем плохо, что дед узнал о моем истинном происхождении. Или хотя бы предположил, что немногим лучше. Поэтому и задал такой странный вопрос… но, похоже, дело все-таки было в другом.

— Я — Одаренный… князь рода Горчаковых, — начал я. — Лицеист… бывший. Теперь — юнкер Владимирского пехотного…

— Это я и так знаю, — прервал меня дед. — Меня интересует другое.

— И что же? — не выдержал я. — Что я еще могу сказать? Что меня зовут Саша Горчаков и я — твой внук?

— Мой внук Саша Горчаков, ты уж меня извини, был бесхребетным недорослем, которого интересовали только комиксы и актрисульки. С куриными мозгами и уровнем родового Дара примерно как у твоего стула. — Дед указал на тот, на котором я сидел. — А ты вот-вот выйдешь на пятый магический. Пишешь и ешь левой рукой вместо правой. И делаешь еще многое из того, что моему внуку не пришло бы и в голову. И, что куда важнее, изредка демонстрируешь какие-никакие зачатки разума. — Дед подался вперед и посмотрел на меня поверх очков. — И поэтому я еще раз спрашиваю: кто ты такой?

На мгновение показалось, что сердце ухнуло куда-то в желудок — да там и осталось. Это даже не очень-то напоминало страх — скорее что-то среднее между животным ужасом… и тоской. Сама мысль, что я в одночасье могу стать чужим для собственной семьи ввинтилась с такой силой, что я испугался ее куда больше возможных последствий.

Ее сменила мысль о воздействии менталиста запредельного уровня. Но стоило мне снова прокрутить в голове все, что я прокручивал тогда — страх отступил. И ушел насовсем, стоило мне окинуть взглядом дедов кабинет.

Полки, на которых я десять или даже больше лет назад надеялся найти книги о тайных знаниях, которые старшие непременно должны были спрятать подальше от домашней библиотеки… Так и не нашел — только опрокинул какую-то памятную безделушку и получил нагоняй от отца — а потом еще и от деда.

Диван в углу, на котором мне пару раз случилось даже задремать, наблюдая, как дед работает.

Лампу. Ее ненароком свернул со стола Миша, когда ему было чуть меньше, чем мне сейчас. Небольшая вмятина на латуни осталась до сих пор. Дед, конечно, мог раздобыть новую, но не стал. Он всегда любил старые вещи… и не любил перемен. Столько, сколько я себя помнил, прожив в родных стенах усадьбы от самого рождения до неполных семнадцати лет.

Я — а не кто-то другой.

— Я — Саша Горчаков. — Я посмотрел деду прямо в глаза. — Твой внук.

Дед не ответил. Только улыбнулся — не благодушно, а как-то тоскливо, будто испытав непонятное мне разочарование… или грусть. Вздохнул, снял очки, аккуратно сложил и пристроил на стол. Будто боялся, что уронит.

— Не думаю, что тебе это понравится, но… — Дед вздохнул, потирая виски. — Ты позволишь мне заглянуть в твой разум?

— Нет!

Я ответил быстрее, чем успел подумать. Дело было не в тайнах — сама мысль, что кто-то будет копаться у меня в голове, казалась чем-то ужасным и немыслимым. Особенно если речь идет о полноценном… контакте.

— Почему? — прищурился дед. — Тебе есть, что от меня скрывать?

— Всем есть, что скрывать. — Я пожал плечами. — Просто не хочу. Такой ответ тебя устроит?

К сожалению — нет, Саша. — На лице деда отразилось искреннее сожаление. — Я мог закрывать глаза на некоторые твои… странности раньше. Но не теперь, когда ты стал вторым в очереди наследником рода. Слишком многое тебе предстоит со временем узнать.

— Спроси… Что-нибудь, что могу знать только я, — проворчал я. — Что угодно — я отвечу!

— Не сомневаюсь. — Дед улыбнулся одними уголками губ. — У тебя лицо моего внука и голос моего внука. Уверен, что и твоя память тоже на месте… Но этого недостаточно.

Выбор без выбора. Может, дед и не станет потрошить мои мозги насильно. И даже не прикажет Андрею Георгиевичу закопать меня где-нибудь в подлеске у Настасьиного сарая. Но…

Черт, да какая разница?! Я — это я. Пусть изменившийся, странный, научившийся разным штукам и с основательно подросшим Даром — все равно! Чего вообще такого дед может откопать у меня между ушей? Сны, уродливые пейзажи горелого города, основательно разбавленные сладострастной графиней Гижицкой? Черный череп на джинсовой жилетке?

Да пожалуйста! Тоже мне тайна… И уж если я не могу доверять деду — то кому вообще могу?

— Ладно. — Я тряхнул головой. — Если тебе так нужно — можешь… копаться! Только предупреждаю заранее — та актриса мне на самом деле не так уж и нравится.

— Буду знать. — Дед пропустил мою сомнительную шутку между ушей. — Попытайся расслабиться. Обычно это… почти не больно.

Что?!

Да твою ж!.. И с чего Костя вообще взял, что в роду Горчаковых не было сильных менталистов?

В виски будто вкрутили два раскаленных самореза в палец толщиной. Дед врезался в мое сознание, как «Волга» в столб в тот день, когда я едва не отправился на тот свет. По сравнению с его мощью и эротические выкрутасы Гижицкой, и «прощупывание» Багратиона показались бы легкими поглаживаниями.

В глазах потемнело, а голова взорвалась такой болью, что я услышал хруст. Но не костей черепа, как показалось сначала, а чего-то куда более… значимого. Глава рода не миндальничал. Я вдруг с отчетливой ясностью понял, что дед не остановится. Вытянет тайну клещами из головы собственного внука — даже если для этого придется превратить меня в безвольное мычащее существо, способное лишь мочиться себе в штаны и капать слюнями.

— Хватит… — прорычал я, пытаясь хоть как-то закрыться. — Прекрати!

— Не дергайся. Или будет больнее.

Дед был сильнее, и любая моя попытка хоть как-то закрыть разум заведомо проваливалась. Он вспарывал один слой защиты за другим — быстрее, чем я успевал их возводить — и настырно пробивался в память. Последние несколько дней промелькнули перед глазами — а дальше все слилось в непонятное мельтешение картин и образов, которые я, казалось, видел впервые.

Дед ломился туда, куда не заглядывал даже я сам — в самые глубины черного омута памяти.

И там нас ждало то, чего я уже давно не помнил… а может — просто сам предпочел забыть. Каждый день, каждая секунда жизни, от самого рождения. Лица, какие-то разноцветные пятна… Звуки — далекие, непонятные и загадочные, будто приглушенные толщей воды.

Но не только они. Из-под красочных картинок детства, раздирая полотно памяти, настойчиво лезли другие: мертвенно-серые, высохшие и страшные.

Спрятанные так глубоко, что даже дурак бы сообразил: туда лезть не надо! Но особого выбора уже не было — оставалось только смотреть на бесконечную выжженную пустошь из моих кошмаров. На уходящие к горизонту вереницы ржавых автомобилей, на черные остовы опустевших домов, на тени, в которых уже не осталось почти ничего человеческого.

И на пламя. Безумный, дикий огонь, упавший с небес и сожравший то, что когда-то было городом… или целым миром. Сотни, тысячи добела раскаленных языков вздымались, плясали вокруг.

И их было вполне достаточно, чтобы обратить в пепел и меня, и деда.

Все закончилось внезапно — так же, как и началось. Я обнаружил себя лежащим на полу у опрокинутого стула. Видимо, свалился, когда дед меня «отпустил». Голова все еще звенела, в глаза будто насыпали песка, но по сравнению с тем, что творилось последние полторы минуты, я чувствовал себя почти что превосходно. Во всяком случае, у меня оказалось достаточно сил кое-как зацепить за край стола и подняться на ноги.

Дед полулежал в кресле лицом к потолку, запрокинув голову под таким жутковато-неестественным углом, что я видел только бледную морщинистую шею с пробивающейся щетиной.

Моя память оказалась не самым приятным местом — даже для Одаренного третьго магического класса. И приложила по полной.

— Дед… — позвал я. — Ты как?

Он не ответил. Не двинулся, даже не издал ни звука. И когда я увидел кровь, насквозь пропитавшую ворот халата, мне вдруг стало страшно. Настолько, что я буквально перелетел через стол…

И едва успел подхватить сползающее набок тело. Дед оказался неожиданно тяжелым — настолько, что я не смог удержать и сам опустился на пол за ним следом. В кабинете было прохладно, но его кожа показалась и вовсе чуть ли не ледяной — и белой, как снег. Если бы не все еще струящиеся из носа по щекам алые капли, я бы подумал, что в нем вообще не осталось крови.

Но самыми страшными были глаза. Закатившиеся и полуоткрытые — так, что из-под неподвижных век я видел только белки.

Дед не дышал.

— Даже не вздумай умирать! — прорычал я, врезав ему по щеке. — Слышишь?!

Три плетения легли одно на другое. На теле деда не было ран — если не считать крови из носа — так что мне оставалось только надеяться, что простенькое исцеляющее заклятье сможет хоть как-то поправить то, что лопнуло у него внутри.

Магические контуры замкнулись, сливаясь воедино, дед едва слышно хрипнул — и вдруг затрясся. Его тело била мелкая дрожь, а конечности беспорядочно дергались — только пальцы правой руки бессильно скребли халат на груди. Чуть слева — там, где находилось сердце.

И что делать?!

Я сначала схватил запястье, потом прижал ладонь к шее — но пульс так и не нащупал. То ли его и вовсе не было, то ли я не различил слабенькие удары за дрожью.

Дело плохо! И самое разумное — позвать кого-нибудь, поспешить…

Но время уже и так утекало сквозь пальцы — так тогда, с Костей.

И тогда я просто распахнул халат, пристроил деду на грудь обе ладони, чуть надавил — и вжарил Даром. Изо всей силы, разом пропуская через бездыханное тело весь оставшийся после схватки резерв. Никаких плетений — чистая сырая энергия. Своя собственная — и еще чья-то. Огромная и могучая, будто протянувшаяся откуда-то издалека, и при этом почти не утратившая мощи.

Наверное, так и работает тот самый Источник.

Дед перестал дергаться, и на мгновение показалось, что я угробил его окончательно. Но вместо того, чтобы тихо отойти в мир иной, он вдруг захрипел и выгнулся, втягивая широкой грудью воздух. Глаза — не жутковатые белые полосочки, а живые, темные, Горчаковские — посмотрели прямо на меня. Строго, но уже без всякой злобы или недоверия.

— Саша… Сашенька… — прошептал дед, протягивая руку. — Все хорошо, родной.

Куда уж лучше. Мне вдруг стало смешно. Деду зачем-то понадобилось чуть ли не прикончить нас обоих. Выпотрошить мою память, завязнуть в ней, как жук в янтаре, увидеть… что-то — и только потом найти для меня доброе слово. И то всего одно.

Впрочем, стоит ли привередничать?

— Что, признал? — усмехнулся я, откидываясь спиной на стол. — Чуть не угробил…

— Прости старика… Но не мог я иначе, Саша… Такое уж дело.

Похоже, дед и правда чувствовал себя виноватым. Отвел глаза и, не обращая внимания на протянутую ему руку, кое-как уселся самостоятельно. Силы к нему еще не вернулись — да едва ли и могли вернуться после такого — но упрямство заставило старика без моей помощи забраться обратно в кресло. И даже по-настоящему разозлиться на него уже не получалось.

В конце концов, на его месте я, пожалуй, поступил бы так же.

— Вот что, Саша. — Дед дрожащей рукой потянулся за трубкой. — Давай-ка в комнату. Умойся, приведи себя в порядок. Потом вели подать сюда чай — и приходи сам… Разговаривать будем.

О чем на этот раз?

— А ты сам-то как, дед? — поинтересовался я, указывая на залитый кровью ворот халата. — Черт знает на кого похож…

— Сам я с усам, — отрезал дед. — Поскриплю еще. А ты — ступай. Чтобы через десять минут здесь был.

На мгновение меня укололо что-то вроде обиды — зато волнение за дедово здоровье прошло окончательно. Если уж старик находил в себе силы упрямиться, за десять минут моего отсутствия с ним вряд ли что-то случится.

Но что-то подсказывало, что с беспорядком в кабинете он будет разбираться лично, а не доверит оттирать пятна крови горничным. Что бы ни происходило за закрытой дверью сейчас и позже — здесь оно и останется.

Но уже шагая к выходу, я все-таки обернулся. И спросил — не мог не спросить.

— Дед… А что ты видел… ну — там?

Дед промолчал. И вдруг на мгновение показался мне совсем другим — не могучим древним аристократом-Одаренным, главой рода, а обычным стариком. Усталым, больным… и напуганным тем, что ему пришлось увидеть.

Потому что он заглянул туда, куда заглядывать не следует. Никогда и никому.

— Ничего. Ничего, Саша. А если и видел, то уже забыл. — Дед посмотрел на меня тяжелым взглядом. — И ты лучше забудь.

— Ты уже успел… пообщаться с его светлостью?

Речь, разумеется, шла о Багратионе. И дед на самом деле не спрашивал — скорее информировал, что ему все и так прекрасно известно. Неудивительно: безопасники рода все эти дни следовали за мной если не по пятам, то на уважительном расстоянии уж точно. И все-таки не настолько уважительном, чтобы не видеть, когда и кого я посещаю. Наверняка они уже знали все и про Лену.

Но дед вряд ли собирался вести нравоучительные беседы о моральном облике, подобающему молодому человеку дворянского сословия.

— Уже успел. — Я пожал плечами. — Его светлость сообщил, что государыня Императрица жалует мне орден Святой Анны четвертой степени.

— Могли бы дать и вторую, — проворчал дед — похоже, эта новость его ничуть не удивила. — И позволь усомниться, что Багратион ограничился, собственно, вручением, а также очередной беседой о допустимом и недопустимом.

— Не ограничился. — Я не стал скрывать от деда очевидного. — Мы говорили о Петре Великом. О роли аристократии в российском обществе. И о том, что само по себе дворянское сословие даже в нынешние времена… не слишком-то однородно.

— Узнаю Петра Александровича, — улыбнулся дед. — Новая аристократия, паритет сил, укрепление власти государства. Переход от феодальной системы к централизованной имперской. И конфликты — как следствие. Я ничего не забыл?

— Нет… в общих чертах.

Я попытался скрыть удивление, но, похоже, не смог. Едва ли даже у деда была возможность подслушать разговор, состоявшийся в кабинете начальника Третьего отделения. А значит, он просто-напросто знал, о чем мы беседовали. Если не до последнего слова, то примерно до середины — уж точно.

— Невероятное умение залезть людям в голову… причем без всякого Дара, — поморщился дед. — И невероятное же обаяние. Надеюсь, ты еще не успел наобещать его светлости ничего лишнего?

— Смотря что считать лишним — осторожно ответил я. — Обычно я стараюсь меньше говорить — и больше слушать.

— В высшей степени похвально. — Дед довольно закивал и потянулся за трубкой. — В таком случае, ты послушаешь и меня… хотя бы послушаешь. Доказать я тебе все равно ничего не смогу. Некоторые вещи приходят исключительно с опытом. Или не приходят вообще.

Наверное, здесь я должен был задать какой-то вопрос — но на ум приходили или до смешного бестолковые, или откровенно риторические. Так что я предпочел промолчать… и, похоже, даже набрал в дедовых глазах пару очков.

— Петр Александрович — человек большого ума. Можно сказать, выдающегося, — продолжил дед. — Но не всем его словам стоит доверять безоговорочно. Даже великим иногда свойственно заблуждаться.

— И в чем же он заблуждается? — поинтересовался я.

— В первую очередь Багратион переоценивает принцип государственной власти. — Дед явно ожидал, что придется уточнять. — И, как ни странно, недооценивает власть самого государя. Или государыни — дай Бог здоровья Екатерине Александровне.

Сложно. Не настолько, чтобы совсем уж не понять, но…

— Я не стану спорить: в отдельных случаях Империя оказывается куда устойчивее пары десятков княжеств — как это было раньше, — снова заговорил дед. — У централизованной системы масса достоинств. Но не стоит путать причину и следствие. Власть держится на личности, на самой фигуре государя — но никак не наоборот… Ты знаешь, сколько лет Романовы занимают престол?

Снова экзамен? К счастью, вопрос оказался достаточно легким — так что врасплох меня не застал.

— Триста… Триста пятьдесят с небольшим.

— Именно, — кивнул дед. — Достаточно долго. И за это время династия дала стране как великих правителей, так и откровенно бездарных. И не нужно быть знатоком истории, чтобы заметить занятную картину: воцарение на престоле невыдающейся личности всякий раз приводило к возвышению примерно десятка дворянских родов. Как правило — из числа наиболее древних и могучих, хотя — надо признать — случались и исключения.

— И это значит?..

— Что реальная власть в России — впрочем, как и во всем мире — принадлежит родам, — усмехнулся дед. — Которым также принадлежит большая часть и земель, и промышленности, и, разумеется, капиталов. И славному роду Романовых в свое время… скажем так, просто повезло.

— Опасные слова, — проворчал я. — Я бы на твоем месте не стал…

— Я не боялся говорить так двадцать лет назад, тридцать и сорок. — Дед откинулся на спинку кресла. — И уж тем более не боюсь сказать сейчас. И опасного в них уж точно не больше, чем в иллюзиях незыблемости императорской власти. Самодержавие, основанное на одной лишь идее самодержавия, не стоит и ломаного гроша. И те государи, которые об этом забывали…

— Правили недолго? — догадался я.

Говорить почему-то хотелось вполголоса. Вряд ли кто-то в усадьбе осмелился бы подслушивать нас… И все же. Беседа явно принимала занимательный оборот. И таких откровений от деда я не ожидал.

Интересно, что же последует за ними.

— Правили крайне недолго. — Дед щелчком пальцев запалил трубку. — И их быстро сменяли более разумные. Которые понимали, что для государства, в сущности, не так уж и важно, чей именно зад займет трон в Зимнем.

— Звучит так, будто ты лично участвовал в каком-нибудь дворцовом перевороте.

— Я лично участвовал в кое-чем пострашнее переворотов, — сказал дед. — А запредельные амбиции редко идут на пользу. В конце концов, я-то как раз всегда понимал, что трон… В общем, если бы мне так уж сильно хотелось, нынешний наследник престола, возможно, даже носил бы фамилию Горчаков. Но сейчас речь не об этом. — Дед выпустил из ноздрей сизый дым. — Ты должен понять, на чем по-настоящему держится государство.

— Хочешь сказать, что на одних родах? — Я сложил руки на груди. — А как же армия, в конце концов? Наполеон…

— Проиграл битву под Смоленском. — На лице деда отразилось явно удовольствие — похоже, ему уже случалось в пух и прах разбивать подобное аргументы. — А вместе с ней проиграл и войну. И вовсе не потому, что у него не было сил противостоять пушкам, кавалерии и пехоте — этого-то у него как раз еще оставалось достаточно.

— Тогда — почему?

— Коротышка имел глупость поссориться с Россией. И с Англией. И еще с несколькими державами. — Дед на мгновение задумался. — А после поражения перестал устраивать еще и тех, кто раньше принимал его сторону. Первыми переобулись немецкие аристократы, а за ними и вся Европа.

— Наполеон потерял поддержку родов… — проговорил я.

— Именно. — Дед отсалютовал мне мундштуком трубки. — А регулярная армия нашего тезки-Императора, в общем, только собирала трофеи. Которых было немало.

Не то, чтобы дед нарисовал однозначно стройную, ту самую «истинную» картину мира. Но то, о чем говорил Багратион, теперь уже казалось плоским, упрощенным. Предназначенным для недорослей — но никак не для Одаренных, которым суждено обрести высшие ранги могущества.

— Но для чего тогда вообще нужно… все это?

Я постучал себя по юнкерским погонам с вышитой золотом буквой «В» — Владимирское пехотное. Дед наверняка заранее знал любые мои вопросы и аргументы — как и ответы на них. Но все равно хотелось спорить. Видимо, оттого, что его правда почему-то казалось мне менее приятной и правильной, чем правда Багратиона.

А может быть — просто менее романтичной?

— Армия — могучая сила. И в схватке бестолкового дворянского сынка и винтовки я бы поставил на винтовку. — Дед усмехнулся, пожимая плечами. — Но солдаты всегда защищают интересы тех, в чьих руках деньги и власть… настоящая власть. Багратион говорил тебе о Соединенных Штатах?

— Нет. — Я зажмурился и помотал головой, пытаясь понять, к чему этот вопрос. — А должен был?

— Не должен. Но это один из его излюбленных примеров, — ответил дед. — Самостоятельное государство, достигшее расцвета и небывалого технического прогресса без власти Одаренных.

— Хм… — задумался я. — Разве это не так?

— Нет. — Дед был беспощаден. — Это — уж извини — полнейшая чушь.

— Но…

— Бред, — отрезал дед. — Сивой кобылы. Американский президент занимает свой пост ровно столько, сколько он устраивает главу Британского содружества. То есть — короля Англии. И как только он имеет глупость… перестать устраивать — его весьма быстро меняют на другого. — Дед прошелся по Штатам с явным удовольствием. — А если не веришь — можешь поинтересоваться, с какими пошлинами через океан идет американский экспорт: полуфабрикаты, хлопок, сырье… машины, в конце концов — в них ты соображаешь получше меня.

Возразить мне было нечего — хотя бы потому, что про эти самые пошлины я не знал ровным счетом ничего.

— Кажется, понял. — Я откинулся на спинку стула. — Почти все. Кроме одного: зачем ты вытащил меня из училища? Или этот разговор не мог подождать хотя бы до первой увольнительной?

— Мог бы, — сварливо отозвался дед. — Не думай, что мне настолько скучно, что я готов лишать тебя радостей военной службы только для того, чтобы поболтать.

— Сдается мне, — Я прищурился, — что и весь этот разговор о родах и государстве тоже состоялся неспроста.

— Разумеется. — Дед удостоил меня очередного недоброго взгляда. — Как ты догадываешься, после определенных событий, княгиня и весь род Воронцовых оказался… в несколько сложной ситуации.

О да. Об этом я уж точно догадывался.

— И меня вовсе не удивляет, что ее сиятельство желает принести роду Горчаковых вассальную клятву — вариантов у нее, в общем, немного… Занятно другое. — Дед поднял голову и посмотрел прямо на меня. — Княгиня Воронцова хочет принести клятву тебе.

— Мне?

Я едва не подпрыгнул на стуле. Причем удивил меня скорее не сам факт, а обстоятельства… в целом. Дед говорил о вассальной клятве, как о чем-то само собой разумеющемся, но собственные знания — чахлые и несовершенные — подсказывали: дело нечисто.

И не просто.

— Разве вассальные клятвы не запрещены?.. — пробормотал я.

— Нет. — Дед снова принялся раскуривать трубку — похоже, разговор предстоял долгий. — Хотя государыня — по понятным причинам — не приветствует подобное.

По вполне понятным. Любой правитель был бы не в восторге, что его люди, присягнувшие на верность государству и короне, связывают себя еще какими-то обязательствами. Не знаю, как для деда, но для меня вассальная клятва была чем-то откровенно древним, архаичным, выродившимся до нелепой формальности. Почти ненастоящим — как то же самое крепостное право.

Видимо, я ошибался.

— Андрей Георгиевич служит нашей семье с самого совершеннолетия, — снова заговорил дед. — Так же, как служили его отец, дед и прадед. Штольцы стали вассалами Горчаковых в семнадцатом веке, еще до Петра Великого.

— А он не упразднил клятву? — Я вспомнил реформы, которые первый Император насаждал железной рукой. — Тогда многие права старых родов…

— Не упразднил. Петр Романов, — Дед явно не случайно назвал государя по фамилии, будто в очередной раз подчеркивая то, что уже говорил раньше, — был умнейшим человеком. Он точно знал, когда можно наступить на хвост древним родам — а когда этого лучше не делать. И благоразумно не стал трогать то, что куда старше его собственной династии. — Дед чуть сдвинул брови. — Поверь, Саша, вассальные клятвы порой крепче, чем родственные связи. И не слабеют ни за годы, ни за сотни лет.

— Старые… — повторил я. — А новые? Сейчас это разрешено?

— Прямого запрета нет. — Дед хитро улыбнулся. — Подозреваю, оттого, что нет и случаев. Последняя вассальная клятва была принесена еще в прошлом веке. И такие вещи всегда происходят тайно.

— А Багратион? — спросил я. — Он не…

— Ничего не сможет и не станет делать со свершившимся фактом, — отрезал дед. — Но постарается помешать, если узнает заранее… В случае, если ему зачем-то разболтает один недалекий юный князь… Ты и дальше собираешься задавать мне такие вопросы? Я начинаю думать, что выводы о твоей сообразительности… — Дед покачал головой, — несколько преждевременны.

— Думай, что хочешь, — огрызнулся я. — Если уж мне придется поучаствовать в том, чего не было уже лет сто — неплохо бы узнать кое-что о подводных камнях. У кого я еще могу спросить все это?

— Уж точно не у его светлости Багратиона, — ухмыльнулся дед — похоже, моя отповедь его скорее позабавила, чем рассердила. — Конечно же, я расскажу все, что тебе следует знать. И даже чуть больше.

— Не сомневаюсь. — Я пожал плечами. — Если честно, мне куда интереснее причина, а не обертка. Ты знаешь, что заставило Воронцову пойти на такой шаг?

— Знаю. Я. — Дед напоследок пыхнул трубкой и отложил ее в сторону. — Как ты догадываешься, покровители рода Воронцовых сейчас… не слишком-то в ней заинтересованы.

О да. Если уж сами пытались подвести под нож, чтобы спровоцировать мясорубку.

— А ведь ты собирался воевать не с ней… И даже не с ее сыном. — Я посмотрел деду прямо в глаза. — А с этими самыми покровителями. Так?

— Примерно, — проворчал дед. — Я не настолько выжил из ума, чтобы считать, что княгиня или ее бестолковый наследник решили убить Костю из мести. Но кому-то очень хотелось, чтобы я так решил. И этот кто-то опаснее сотни Воронцовых.

— И ты решил сделать вид, что повелся… — Последние кусочки мозаики в голове с отчетливым щелчком встали на место. — Планировал… выманить их?

— Можно сказать и так. — Дед протяжно вздохнул и откинулся на спинку кресла. — И если бы не один прыткий юный князь, у меня бы получилось. Скорее всего.

— Ну… извини, — поморщился я. — Мог бы объяснить заранее.

— Мог бы. Но не стал — и теперь с этим уже ничего не поделаешь. — Дед опустил ладони на стол. — Так что приходиться работать, с чем есть. Воронцовы — древний и могущественный род. И то, что они станут вассалами Горчаковых — не самая плохая… компенсация за крах моих планов. Мне не пришлось долго убеждать княгиню, что без нас она долго не протянет.

— И все же она почему-то захотела присягнуть именно мне, — подметил я. — И могу только догадываться, как отнесся к этому ее сын. В конце концов, формально глава рода — именно он.

— Как относится к этому Воронцов — не имеет ровным счетом никакого значения. — Голос деда вдруг поскучнел, будто говорить о моем сопернике ему было совершенно неинтересно. — Он не только идиот, что в его возрасте, в общем-то, простительно, но и трус — если уж допустил, что ритуал вместо него проведет мать.

Ритуал? Все настолько серьезно?

Видимо, мое удивление отразилось на лице — раз уж дед все-таки посчитал нужным объяснить.

— Некоторые традиции настолько стары, что к ним нельзя относиться без должного уважения, — сказал он. — Уж поверь мне, Саша: если уж кто-то позволяет себе то, что позволил Воронцов — в дворянском сообществе его слово не будет стоить и ломаного гроша.

— И можно списывать его со счетов? — усмехнулся я. — Раз и навсегда?

— Нет. — Дед покачал головой. — Дурак всегда остается опасным — хотя бы тем, что всегда непредсказуем. Но сейчас у тебя слишком много могущественных врагов, чтобы тратить время на Воронцова.

— У меня?

— У нас, — раздраженно поправил дед. — Если, конечно же, ты все еще считаешь себя частью семьи.

— Все еще считаю. — Я почему-то вспомнил Мишу, который наверняка с радостью отлучил бы меня от рода. — Ты знаешь, кто наши враги?

— Только догадываюсь. — На мгновение в голосе деда прорезалась то ли усталость, то ли запредельная тоска. — Они убили Костю. И, возможно, убили твоих родителей, Саша.

— Родителей?! — Я сжал кулаки. — Но ведь…

— Официальную версию я знаю не хуже тебя, — буркнул дед. — Расследование так ничего и не дало. Ни полицейское, ни тайной канцелярии, ни даже то, что проводил я лично… Наследник рода Горчаковых — пятый магический класс. Его жена — урожденная Оболенская — шестой. Как ты думаешь, Саша, — Дед сцепил пальцы в замок, — часто ли такие люди гибнут из-за неисправных тормозов?

Маловероятно.

— И что ты… что мы собираемся делать? — спросил я.

— Ждать. И постараться больше не допускать ошибок. — Дед нахмурился и чуть подался вперед в кресле. — Но для тебя у меня есть работа. Не самая важная — но кто-то должен делать и такую.

— Премного благодарен.

— Насколько мне известно, тебе уже случалось бывать в заведении под названием «Кристалл». — Дед напрочь проигнорировал мою неуклюжую шпильку. — Меня мало интересует, что ты там забыл… Но — возможно — тебе приходилось видеть девушку по имени Екатерина.

Та самая Катька, про которую говорил Джексон?.. Хм, а у меня, оказывается, неплохая память на имена. И на кое-какие детали.

— Она работает на кухне, — кивнул я. — Любовница покойного Сергея Ивановича Колычева.

— Что?.. Господи, кто сказал тебе подобную глупость?

Кое-как выдавив эти слова, дед вдруг выдал то, чего на моей памяти не делал ни разу. А именно — рассмеялся. Не степенно похихикал в кулак или ворот халата, а по-настоящему: раскатисто, в голос, чуть запрокинув к потолку седую голову. Я настолько ошалел от невиданного зрелища, что не смог даже поинтересоваться, в чем дело. Просто сидел и смотрел, пока патриарх не закончил веселиться.

— Да уж… потешил старика. — Дед вытер тыльной стороной ладони выступившие от смеха слезы. — Удивительно, какие нелепые слухи порой рождаются на ровном месте.

— Не таком уж и ровном. — Я пожал плечами. — Катю с Колычевым не раз видели вместе. Он… навещал ее.

— Было бы странно, если бы он этого не делал, — невозмутимо ответил дед. — В конце концов, девушка приходилась ему дочерью.

Чего?!

— Незаконнорожденной, — пояснил дед. — Сергей Иванович никогда не был женат. Но ничто человеческое ему оказалось не чуждо. Его дочь действительно работает на кухне в «Кристалле». Точнее — работала: уже полторы недели ее никто не видел.

— И что? — Я сложил руки на груди. — Почему нам вообще должно быть какое-то дело до дочери… предателя?

— Потому, что я хочу отыскать ее, — невозмутимо ответил дед. — Думаю, тебе будет куда проще найти общий язык с работниками «Кристалла», чем любому другому.

Особенно после того, как я устроил в клубе мордобой и на куски разнес из «нагана» телефонный аппарат.

— Зачем тебе нужна дочь Колычева? — спросил я.

— Узнаешь… когда я посчитаю нужным. — Дед скосился на часы на стене. — А сейчас тебе лучше поторопиться. Насколько мне известно, командиры в училище очень не любят, когда кто-то опаздывает на вечерний смотр.

На смотр я все-таки опоздал — причем часа на полтора. Андрей Георгиевич гнал изо всей мочи, выжимая из своей «ласточки» все лошадиные силы до капли и местами шпарил по встречной. Но перед огромным — километра на три-четыре — затором на въезде в город оказался бессильным даже номер, глядя на который городовые предпочитали отворачиваться, глазеть в небо — или на носки собственных ботинок.

К училищу мы подъехали, когда уже стемнело. Андрей Георгиевич попрощался со мной, напоследок обняв так, что кости захрустели — и отправился искать ротного. Я не стал возражать: без заступничества высших сил Мама и Папа наверняка за опоздание определил бы меня в полотеры на веки вечные.

А то придумал бы чего и поинтереснее: судя по тишине, царившей во дворе здания училища, я пропустил не только ужин и вечерний смотр, но и вообще все на свете. В половине окон уже не горел свет, и даже на лестницах мне встретились только дежурные офицеры. Господа юнкера будто или все разом сбежали по домам, или улеглись спать, или — что наиболее вероятно — просто занимались своими делами в тишине.

Время цука закончилось — значит, до отбоя осталось меньше часа.

Поднимаясь по ступенькам, я лениво размышлял, что буду рассказывать однокашникам — Богдану и «дядьке» Ивану. Никто не обязывал меня отчитываться перед сослуживцами, но они наверняка поинтересуется — что за птица такая этот Горчаков, если ему дозволяется исчезать до ночи? Да еще и в самом начале учебы.

Может, стоит сказать, что кому-то из родни нездоровилось? Или что нужна была моя подпись на каком-нибудь документе?.. Настолько важном, что его не решились везти в училище. Или…

— Молодой, где вы пропадали? Или распорядок дня славного пехотного училища не для вас?

Иван сидел на лестнице. При всей своей стати в полумраке он казался почти незаметным — и я вполне мог бы просто-напросто налететь на него, погрузившись в свои мысли.

— Виноват, — вздохнул я и на всякий случай добавил: — господин подпоручик.

— Вольно. — Иван негромко рассмеялся и махнул рукой. — Ты только предупреждай в следующий раз. А то приехали, ротного подняли… я уж было подумал, что ты вообще удрать решил.

— Удрать?

— Отчислиться, — пояснил Иван. — Тут за первые месяцы иногда по четверть роты первокурсников по домам разбегается. Ты вроде не из таких, но мало ли… Молодой сбежал — дядьке позор.

Так, может, гонять не надо, почем зря?

Свои мысли я Ивану, понятное дело, не озвучивал. Он-то как раз не злоупотреблял своим особым статусом — скорее наоборот. Да и сейчас прождал меня на лестнице целый вечер, хоть наверняка и уже давно мог улечься в кровать с книгой и плюнуть все, предоставив бестолковому «племяннику» самому разбираться со всеми делами.

— Ладно. — Иван взялся за перила и рывком поднялся на ноги. — Пойдем на склад. Тебе винтовку получить надо.

— Винтовку? — переспросил я. — А далеко это?

Перспектива пешей прогулки неведомо куда вдруг напомнила, как я на самом деле успел вымотаться за день. Чего стоила одна только ментальная схватка, едва не угробившая и меня, и деда.

— Пешком дойти можно, — усмехнулся Иван. — Давай, не ленись. Сегодня все уже получили, один ты безоружный. Непорядок.

Спорить я не стал — и зашагал за «дядькой». Вниз по лестнице, потом в коридор направо, потом через дверь на улицу — куда-то к соседнему корпусу… А потом я и вовсе перестал считать ступеньки и повороты. При взгляде изнутри Владимирское пехотное вдруг оказалось куда больше и запутаннее, чем на невзрачных фотографиях. Мы шли уже минут десять — но до сих пор не добрались до склада. Я даже мысленно поблагодарил Ивана — без него точно бы заблудился.

— А знаешь, даже хорошо, что ты припозднился, — вдруг проговорил он, оборачиваясь на ходу. — Всем первокурсникам как попало со склада выдавали, а тебе мы сейчас самую настоящую гром-палку выберем.

— А так можно? — зачем-то спросил я.

— Можно. — Иван открыл передо мной дверь. — Я каптенармуса давно знаю. Нормальный мужик. Если попросить — прямо на склад и пустит.

«Нормальный мужик» оказался презабавным дядькой. Уже явно не молодым — лет ему было, пожалуй, как нам с Иваном вместе взятым — но дослужившимся только до унтер-офицерских погон. Он дремал за крохотным столиком справа от входа, но стоило нам прикрыть за собой дверь — тут же вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

— Вольно, — усмехнулся Иван. — Доброй ночи, Егор Степаныч.

— Ванька, ты? — Заспанный каптенармус протер глаза рукавом. — Тьфу… Я уж думал — из благородий кто пожаловал.

Я едва сдержал смех. Тот, кого назвали Егором Степанычем, отличался крепким сложением — но ростом был мне едва ли по плечо. И при этом носил настолько роскошные усы и бакенбарды, что его голова смотрелась чуть ли не вдвое больше положенного. Если бы армейский устав позволял отрастить бороду, каптенармус и вовсе превратился бы в самого настоящего сказочного гнома: хранителя сокровищ склада, технаря и любителя выпивки.

От Егора Степаныча заметно попахивало спиртным — но на ногах он держался твердо.

— Вот тебе благородие. — Иван аккуратно подтолкнул меня вперед. — Только его вооружить надобно. А то все сугубцы уже с винтовками, а мой… вот так.

— Надобно — значит вооружим, — закивал Егор Степаныч. — Сейчас все в лучшем виде оформим. Принесу, распишетесь…

— Сударь… — Иван заговорщицки подмигнул. — Чего тебе лишний раз туда-сюда ноги носить, напрягаться. Ты нас пусти — мы сами отыщем — и принесем.

— Не положено вроде как… — с сомнением протянул Егор Степаныч — но тут же сдался. — Ладно, проходите, орлы. Только — молчком.

— Могила! — пообещал Иван.

Склад располагался чуть дальше по коридору, за железной дверью, которую каптенармус отпирал чуть ли не минуту. Тремя разными ключами — похоже, к своим обязанностям «гном» относился весьма серьезно. И уж точно не стал бы пускать кого попало — но для нас с Иваном все-таки сделал исключение.

Повезло мне с «дядькой».

— Вот они, родимые. — Иван указал рукой на длинную стойку у стены. — Как раз для молодых приготовили.

Со светом на складе было так себе, но я сразу заметил, что винтовок на выдачу осталось не так уж много — от силы полтора десятка. Остальные, видимо, уже разобрали мои однокашники.

— Не густо. — Иван почесал затылок. — Неплохо бы еще в ящики заглянуть, но туда нас точно не пустят… Ладно, выберем, из чего есть.

Я не возражал. Тем более что уже успел присмотреть себе «игрушку». Три или четыре винтовки с самого края стойки выглядели куда наряднее остальных, и среди них особенно выделялась ближайшая ко мне. Она приветливо поблескивала свежим лаком на дереве. Чуть отличавшемся от остальных — потемнее, благородного оттенка. И я уже протянул к ней руку…

— Барахло. — Иван дернул меня за рукав. — Не туда смотришь.

— А куда надо? — обиженно буркнул я.

— Сейчас скажу… — Иван неторопливо прошелся вдоль стойки, разглядывая оружие. — Да вот хотя бы сюда.

Винтовка, которую взял, явно не была новой… и не была уже давно. Приклад выглядел так, будто его неоднократно использовали то ли как лопату, то ли как весло. Лака на нем осталась едва ли половина, и дерево покрывали мелкие царапины, вмятины, потертости — из тех, что непременно появляются на видавшем виды оружии, сменившем не одну пару рук. Не лучше выглядели и металлические части — кое-где сквозь воронение просвечивал металл, а спусковой крючок и рычаг затвора были отполированы пальцами чуть ли не до блеска.

— Тридцать пятый год, — пояснил Иван, указывая на клеймо на магазинной коробке. — Раритет, можно сказать. Любая новая по сравнению с этой — хлам.

— Это почему?

— Ну… У нас в тридцать седьмом чуть с османами война не вышла — так мне рассказывали. — Иван на мгновение задумался, вспоминая. — Тогда винтовок много делать стали. Удешевляли производство, штамповали наспех — поэтому и металл уже не тот, и сборка тяп-ляп. А вот эту, — Иван передал мне оружие, — на века делали. Так что не смотри, что она такая… невзрачная.

На ощупь древнее — в два с лишним раза старше меня самого — оружие оказалось куда приятнее, чем с виду. Легло в руки приятной тяжестью и тут же отозвалось на прикосновение. То ли едва ли заметной вибрацией, то ли…

Я вдруг отчетливо понял, что когда-то этой винтовкой владел Одаренный. И весьма сильный.

— Ну как, понравилась? — усмехнулся Иван. — Берем?

— Берем! — Я вдруг испугался, что «дядька» отыщет на стойке что-нибудь еще. — И пойдем уже.

— … и это, милостивые государи, трехлинейная винтовка образца одна тысяча девятьсот тридцать второго года. — Ротный чуть возвысил голос. — Конструкции Игната Сергеевича Мосина. Основная стрелковая единица российской армии. Надежнейший, не побоюсь этого слова, аппарат, который по праву считается одним из лучших — если не лучшим в мире.

Господа юнкера слушали внимательно. Мама и Папа вел у нас не так уж много занятий — но каждое запоминалось надолго. А уж по сравнению с нагоняющими тоску лекциями по военной топографии и математике его классы и вовсе казались чуть ли не самым настоящим развлечением. Ротный щедро сдабривал теорию собственным войсковым опытом — а иногда и армейскими байками, от которых весь курс дружно ложился на парты в приступе хохота.

Но и доносил, что называется, как следует — и как следует спрашивал. Неуважения к своему предмету Мама и Папа не терпел категорически.

Но сегодня я слушал не слишком-то внимательно. И не потому, что занятие вышло скучным — ротный даже таблицу основных технических характеристик умел излагать по меньшей мере занятно. И все же конкретно сейчас куда больше, чем трехлинейная винтовка Мосина в целом, меня интересовала конкретно та, что попала мне в руки.

Точнее — следы магии на ложе и прикладе. Похоже, когда-то плетение покрывало оружие целиком, но теперь осталось только на дереве. То ли природный материал лучше «впитал» силу Одаренного, то ли тот почему-то обделил вниманием металлические части… то ли никакой практической цели это странное недозаклятье не подразумевало изначально.

Оно не отличалось какой-то запредельной сложностью, да и изяществом, пожалуй, не блистало — если не считать за таковое изрядное количество мелких деталей контура. Создавалось впечатление, что маг работал с Даром не один день, кропотливо покрывая приклад невидимым глазу узором. Просто так, потому что мог — как мастер по дереву, которому выпало долго сидеть без работы — и поэтому решивший заняться хоть чем-то.

И было в его «резце» что-то цепляющее, захватившее мое внимание целиком и полностью. Наполовину растворившиеся в небытие — за долгие годы, не иначе — контуры плетения казались… нет, не то, чтобы знакомыми — но что-то похожее на них я уже видел, причем неоднократно. И если…

— Господин юнкер, вы слишком медленно моргаете!

Размеренный рассказ ротного вдруг вменился властным криком. Мама и Папа гневался…

Но, к счастью, не на меня, хоть я и прослушал половину лекции, погрузившись в разглядывание магического контура. Досталось Богдану: господин юнкер Бецкий ночью улегся часа в три, старательно заучивая имена любимых женщин «благородного подпоручика» Подольского, и теперь основательно клевал носом.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — Богдан вскочил из-за парты и вытянулся по стойке «смирно». — Моргать вообще не смею!

— Да? — усмехнулся Мама и Папа. — Тогда повторите, что я только что сказал.

— Вы сказали — господин юнкер, вы слишком медленно моргаете… — Богдан на всякий случай чуть втянул голову в плечи и добавил: — Ваше высокоблагородие.

Заржали все — за исключением разве что десятка самых дисциплинированных. Даже Артем, обычно мрачный, как туча, улыбнулся, в первый раз на моей памяти показывая два ряда ровных белых зубов. Мама и Папа нахмурился… но тут же и сам ухмыльнулся и жестом посадил Богдана на место.

Гроза прошла стороной.

— Прошу не забывать, что не всем из здесь присутствующих повезло родиться с магическим Даром. — Ротный для пущей наглядности зажег на ладони крохотный огонек — что-то вроде Горыныча, только поярче и посложнее. — Но и тех, кто считает огнестрельное оружие бестолковой игрушкой для простых солдат, уверяю — это совсем не так.

— Да толку-то от него? — пробурчал кто-то с задних рядов. — Щит не пробьет, таскать еще…

— Слова человека, который никогда не был в настоящем бою, — невозмутимо парировал Мама и Папа — похоже, подобные умники неизменно находились на каждом курсе. — И даже на полноценных учениях. Видите ли, господин юнкер, далеко не каждому Одаренному суждено достичь высших магических классов. А все прочие — включая и мой собственный восьмой — объединяет не только ограниченная сила заклятий, но и весьма… — Ротный сделал паузу и для пущей убедительности повторил: — Весьма скромный резерв. Иными словами, никто из вас не сможет удерживать Щит бесконечно — как не сможет бесконечно бить боевыми заклятиями. В схватке силы заканчиваются куда быстрее, чем успеваешь заметить.

Это я уже успел почувствовать на собственной шкуре. Даже имея слоновый для моего возраста запас духа, я все равно не брезговал и «наганом»… Хотя бы потому, что без него в определенный момент просто-напросто стал бы беспомощен.

— Магия — могучее оружие Одаренного. Но и она может подвести. А простое железо, — Ротный коснулся кончиками пальцем лежавшей перед ним на столе винтовки, — порой оказывается куда надежнее. Не говоря уже о том, что оно, как ни крути, объединяет обер-офицера дворянского сословия с простым солдатом — и это не стоит недооценивать… В конце концов, правильный офицер — это в первую очередь командир, наделенный властью, знаниями и опытом. — Ротный улыбнулся одними уголками губ. — И только во вторую — ходячая полковая пушка.

— А вам приходилось… стрелять в людей?

Богдан забыл прибавить положенное «ваше высокоблагородие», но Мама и Папа почему-то не обратил на это внимания.

— Да. К сожалению, — отозвался он. — Мне приходилось оказываться в ситуациях, когда родовая магия подводила. Но даже тогда со мной оставалось все то, чему мы учим вас здесь. И уж поверьте, господа юнкера, настоящего военного делает вовсе не Дар.

Не знаю, специально ли Мама и Папа подгадал так, чтобы эффектная фраза пришлась на сигнал к окончанию класса, или просто так совпало, стоило ему смолкнуть — где-то в коридоре прозвенел звонок. Взвод первокурсников дружно вскочил, услышал заветное «Вольно. Разойдись» — и в полном составе устремился к двери.

Где нас уже поджидало очередное приключение. Не в самом коридоре — а чуть дальше, на лестничной площадке. Куда уже не проникал взгляд строгого начальственного ока… и где, судя по всем, традиционно и происходили всякие непотребства.

Куракин и его прихвостни взялись за старое. Суровая жизнь по уставу оградила Артема от их посягательств, и местные шакалы принялись донимать других первокурсников. За прошедшие недели учебы они успели пройтись, кажется, по всем — даже тем, кто уже успел обзавестись «дядьками»-покровителями. Старшая рота кое-как огораживала наших от посягательств, да и дежурное оберы то и дело одергивали Куракина, но от серьезных проблем его светлость хранили титул и могущество рода.

Знать бы, за какие дела князь загремел сюда, а не отправился в Пажеский Корпус или Павловское.

— Ты смотри… — тоскливо протянул Богдан, выглядывая на лестницу. — Что, опять?

Вместо «что» у него вышло фирменное одесское «шо». И обычно это знатно веселило весь курс… Но не сейчас. Судя по ругани, драма на пролете выше разыгрывалась нешуточная. Троих из нашего второго взвода окружила целая свора — причем среди зачинщиков я с удивлением разглядел и первокурсников, и старших «подпоручиков», и даже парочку юнкеров в портупеях. Те сами не лезли, но стояли так, что сразу стало понятно, на чьей они стороне. И у меня тут же появилась мысль позвать кого-нибудь из оберов. Или даже самого ротного…

Появилась — и тут же исчезла.

— Прекратите! — проговорил я, поднимаясь на несколько ступенек.

— Никак, еще сугубые пожаловали… — насмешливо проговорил Куракин, оборачиваясь.

И тут же осекся, встретившись со мной взглядом. Нам не случалось общаться лично — с тех самых пор, как мы с Богданом отделали второкурсников в день перед заселением в казематы. Авторитет «дядьки-майора», оставшегося в училище на четвертый год, надежно защищал меня.

Но обиду его сиятельство явно затаил.

— Не лезь не в свое дело, зверь сугубый, — процедил он сквозь зубы. — Без тебя разберемся.

— Однокурсники — мои. — Я указал на ребят за его спиной. — А значит, и дело тоже мое, чучело ты дра…

— Ты чего вякнул? — Куракин шагнул ко мне, сжимая кулаки.

— Я сказал — не трогай наших, — ответил я. — Так что развернулся — и пошел вон отсюда.

Я хотел добавить что-то и про его товарищей, но вовремя передумал: даже с учетом одной выигранной драки и крутого «дядьки» до портупей-юнкера мой статус пока еще не дотягивал.

Но так ли уж сильно? Краем глаза я заметил, что Богдан встал со мной рядом. По правую руку. А Артем — по левую. Он так и не поблагодарил нас за спасение — да и вообще почти ни с кем не общался. Из-за статуса «красного» юнкера, а скорее даже из-за банального отсутствия желания… Так что другом я его бы точно не назвал.

Но теперь он почему-то решил прикрыть мне спину, а за ним подтянулись и еще несколько ребят со взвода. И все до одного сжимали в руках так любимые Мамой и Папой «трехлинейки». Конечно, ни штыков, ни тем более патронов на практических занятиях в классах ни у кого не было, но даже без них винтовка оставалось грозной силой.

Драки в училище случались редко. И, разумеется, были строжайше запрещены — а уж за использование Дара отсюда наверняка вылетел бы со свистом даже великий князь императорской крови. Так что выяснять отношения юнкера предпочитали словами — и уж совсем в исключительных случаях на кулаках… или с применением подручных средств.

«Трехлинейка» приятно оттягивала руки тяжестью боевого железа — и внушала уверенность. А заодно и желание опробовать прочность оплетенного магическим контуром приклада на зубах его сиятельства.

— Послушай, ты… — Куракин побелел от злости. — Еще хоть слово…

— Пошел. Вон. — Я выдал самую лучезарную улыбку из тех, на которые вообще было способно мое лицо. — Клоун ты ряженый.

— Совсем… обалдели! — Сухонький старичок в белом халате явно собирался выдать словцо покрепче, но постеснялся. — Распустили вас — дальше некуда. При Вербицком попробовали бы такое устроить — враз бы все отсюда вылетели! И не в войска, а прямиком на каторгу!

Старший целитель рвал и метал. Вряд ли его легендарный Вербицкий — судя по всему, прошлый или позапрошлый начальник Владимирского училища — стал бы отчислять две дюжины человек разом, но у местных врачей и медсестричек были все основания ворчать: такой масштабной работы у лазарета не случалось уже давно.

Драку мы все-таки выиграли — хоть и не без потерь. Куракина я свалил первым же ударом, прикладом под дых — но кто-то из его дружков зарядил мне в бровь. Били сверху, ногой, и если бы я не успел дернуться — последствия могли оказаться куда плачевнее. Но повезло — и уже через несколько мгновений мои однокашники стащили второкурсников вниз по ступенькам и изрядно надавали по ребрам.

Досталось и нашим. Артему расквасили нос, а Богдан сиял здоровенным синяком под глазом. Что, впрочем, не мешало ему во всю пасть улыбаться медсестре. И не без успеха. Даже с подбитой физиономией бывший одесский кадет не растерял сверхчеловеческого природного обаяния, и обхаживающая раненого героя полненькая рыжеволосая девушка уже вовсю посмеивалась. Только опасливо поглядывала на строгого начальника — на всякий случай.

— Как вам может быть не стыдно? — продолжал бушевать целитель, не забывая, впрочем, латать меня плетением.

— Представления не имею, о чем вы, милостивый государь. — Я пожал плечами. — Я просто ударился лбом… случайно.

Что-то в этом роде мы и заявили — все до единого. «Господа подпоручики», разнимавшие драку, обещали подтвердить, и только поэтому робкая надежда, что неприятные известия застрянут где-нибудь на уровне ротного, а не пойдут наверх, еще теплилась.

— И еще двадцать человек ударились? — проворчал целитель. — Не держите меня за дурака, юноша… И сидите ровно! Две минуты… Потом — свободны.

Вряд ли магия так уж сильно зависела от моей позы — скорее старику просто хотелось напоследок повредничать. Но я послушно выпрямил спину и замер. Целитель замкнул контур и отошел — лечить следующего на очереди.

И я тут же встретился глазами с Куракиным — по странному стечению обстоятельств он сидел как раз напротив. С повязкой на руке и пластырем на переносице. Похоже, успел получить от кого-то еще… поэтому и смотрел волком. На мгновение показалось даже, что он с радостью продолжит нашу разборку прямо здесь и сейчас — но его сиятельство сдержался.

— Дурак ты, Горчаков, — проговорил он. — Не знаешь, с кем связался.

— Вот ты на меня ужасу то нагнал, — так же тихо ответил я. — Что, на дуэль вызовешь?

Про то, что я сделал с Воронцовым в июле, в училище наверняка знали… или догадывались.

— Много чести. — На губах Куракина появилась мерзкая улыбочка. — Ерепенься, пока можешь. Все равно под нами все будете. А кто не будет…

Вместо слов Куракин вдруг поднял руку и чиркнул пальцем себе по горлу. Выглядело это скорее смешно, чем по-настоящему угрожающе, и все-таки я задумался.

Слишком уж уверенная у него была морда… И слишком большая толпа собралась на лестнице. Я точно видел даже старшекурсников — но с чего бы «благородным подпоручикам» признавать вожаком идиота с унтер-офицерскими погонами?

Из-за одного только княжеского титула? Или между ними была какая-то другая, особенная связь, о которой я пока не догадывался?

С такими мыслями я покинул лазарет, вышел в коридор…

Где меня уже ждали.

— Ну что, полководец, — усмехнулся Иван, спрыгивая с подоконника, — можно поздравить с первым боевым ранением?

— Да так себе ранение. — Я коснулся кончиками пальцев уже почти зажившей брови. — Жить буду. Главное — силы добра победили.

— Это, конечно, хорошо… Но вот что я тебе скажу, Саш. — Голос Ивана вдруг стал смертельно серьезным. — Не связывался бы ты с Куракиным.

— Буду я еще эту падаль бояться, — фыркнул я. — И нашим прохода не дает, и даже на третий курс гавкает. Как вы вообще ему еще все зубы на полку не сложили?

— А ты догадайся. — Иван мрачно посмотрел на меня исподлобья. — Думаешь, из-за кого я на второй год в училище остался? Так бы уже получил подпоручика — и обратно в полк…

— Из-за Куракина? — зачем-то переспросил я. — Так он же тогда вообще только зачислился… Сам сугубым был еще.

— Да не только в нем дело. — Иван махнул рукой. — От этого так, больше шуму, а их там теперь целая шайка-лейка, даже некоторые оберы туда же… со штабными чинами. Все друг друга покрывают.

— А Симонов? — быстро спросил я.

— Этот мужик нормальный. Сейчас таких мало осталось… Не знаю, я, Сашка. Получается, ничего с ними не сделать. — Иван виновато опустил голову. — Если полезет кто, я морду набок сверну — поэтому и не трогают. А свои порядки наводить начну… Тут можно и погоны на стол сложить. Без выходного пособия.

Да уж. Если даже Иван не хочется связываться… Дело точно не только в наглом князьке, на втором курсе возомнившим себя «господином подпоручиком».

Уж не об этом ли говорил Багратион?

— И давно тут такое? — вздохнул я.

— Да года с два будет. — Иван кисло поморщился. — Раньше тоже случалось, но поменьше. А тут прям… И не только во Владимирском. Сам-то я давно уж там не был, но говорят, у меня в полку тоже… есть теперь. И не гвардейский цук, которому сто лет в обед, а такой бардак, что волосы на всех местах дыбом встают.

— Вот ты ж… — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — И чего делать? Может, начальнику сказать?

— Да чего тут сделаешь… — вздохнул Иван — и вдруг посмотрел мне прямо в глаза. — Не лез бы ты в это дела, Сашка. Целее будешь.

— Еще один день… — тоскливо проговорил я. — Еще одна норма картошки.

— Улыбайтесь, Горчаков, завтра будет хуже.

Богдан ловко швырнул в гигантскую — чуть ли не мне по пояс высотой — кастрюлю аккуратный кружочек. Ровный, белый — без единого глазка. На мгновение я даже позавидовал: у меня получались, конечно, тоже вполне пригодные в пищу — но больше похожие на кубики или пирамидки: я срезал слишком много кожуры.

А вот Богдан чистил картошку идеально — видимо, сказывалась богатая практика в кадетские годы. Обращаться с коротким кухонным ножом он умел не хуже, чем со шваброй.

Последствия драки нас все-таки миновали… почти. Его сиятельство князь Куракин и вовсе вышел сухим из воды — видимо, прикрыл кто-то из начальственных покровителей. А вот все остальные — от первого до третьего курса включительно — угодили под самый настоящий дождь из нарядов. Ни ротный, ни уж тем более оберы даже не упоминали про потасовку на лестнице… но все ее участники таинственным образом раз за разом лишались выходных и попадали на хозяйственные работы. Иногда по одному, иногда всей кучей сразу.

А иногда втроем — как мы сейчас.

— Знать бы, какая из них попадет в суп Куракину, — мечтательно проговорил Богдан, выуживая из мешка очередную картофелину.

— И что бы ты сделал? — Я бросил свою в кастрюлю и тоже потянулся за следующей. — Вырезал бы на ней матерное слово?

— Да хотя бы. Или одесское проклятие. Страшная сила!

Богдан вдруг затрясся, закатил глаза — и принялся что-то бормотать вполголоса. Похоже, то самое смертельное заклинание, в котором примерно поровну перемежались английские слова, немецкие, русский мат и что-то совершенно непереводимое. Тощие загорелые пальцы будто жили своей жизнью: нож плясал в них, покрывая ни в чем не повинный корнеплод неведомой рунной вязью.

Выглядело жутковато — я даже на мгновение поверил.

— Прекрати! — буркнул Артем.

— Умо-о-олкни, Краснокожий… — не своим голосом провыл Богдан, продолжая терзать картофелину. — Не мешай твориться темному ритуалу. Одесский колдун сослужит князю Горчакову верную службу. Враги его сиятельства падут, их дома будут сожжены, а пепел — развеян по ветру…

Кличка «Краснокожий» — а также Индеец, Вождь апачей, Чингачкук и тому подобное — приклеилась к Артему намертво, сменив обидное прозвище «Красный». Не то, чтобы у юнкера, выбравшего жить по уставу, сильно прибавилось друзей, но после драки его уж точно зауважали. Я бы сказал, что однокашники даже начали с ним общаться — но увы: похоже, ни в чем подобном парень попросту не нуждался.

Артем даже пробовал не отзываться на новую кличку — но через неделю сдался. Видимо, смирился, что его настоящее имя было раз и навсегда предано забвению. Впрочем, и это мало на что повлияло: он все так же говорил редко, мало, исключительно по делу и порой даже не отвечал, когда к нему обращались.

Поэтому я даже удивился, когда он произнес целых две подряд — причем без особой необходимости.

— Так ты князь? — Артем вдруг пристально посмотрел мне прямо в глаза. — Настоящий титулованный князь?

— А бывают ненастоящие? — усмехнулся я.

— И как же ты здесь оказался?

Артем как-то особенно выделил голосом «здесь». Будто дал понять — в гробу он видел и это самое третьесортное пехотное училище, и всех ого обитателей. От первокурсника до начальника с генеральским чином. Для простолюдина гонор у паренька был какой-то запредельный.

И какая ему вообще разница, что у меня за титул — и как я сюда попал?

— Как оказался — так оказался. — Я не стал отвечать. — Ты лучше сам скажи, откуда будешь. Из кадетов или…

— Не из кадетов.

Артем сказал, как отрезал — и тут же снова принялся ковырять острием ножа картофелину. Будто давая понять, что разговор окончен, не начавшись. Он склонил голову, и вместо лица перед моими глазами появилась макушка с жиденькими волосами. Светлыми… но почему-то темными у корней, будто Артем недавно зачем-то перекрасил шевелюру — и она только теперь чуть отросла.

Вот уж не думал, что среди юнкеров вдруг возьмется такой модник. Или его просто окунули головой в пергидроль — за дерзкое поведение? Впрочем, такая ерунда волновала меня мало. Я бы вообще оставил парня в покое… если бы меня не терзала одна смутная мысль.

Точнее, целый ворох мыслей. То, о чем говорил Багратион в своем кабинете на Фонтанке, слова Ивана, угроза Куракина — «все под нами будете» — драка, в которую зачем-то влезли даже несколько «благородных подпоручиков» с третьего курса… Все это понемногу складывалось в голове в одну целую картину. На которой, впрочем, оставалось еще слишком много белых пятен, чтобы я начал понимать хоть что-то.

— Слушай, Чингачкук… — осторожно начал я. — А чего от тебя те хмыри хотели? Ну, в первый день?

— А тебе какое дело? — Артем не удостоил меня даже взглядом. — Хотели и хотели… Перехотели.

— Ну, ты же спросил, как я здесь оказался. — Я пожал плечами. — Вот и я интересуюсь. Не просто же так цукнуть решили?

— А если и просто так? — проворчал Артем. — Я с этими ряжеными никаких дел не имел и не собираюсь.

Если не подразумевать под «делом» пару увесистых ударов прикладом «трехлинейки» по ребрам. Дрался Артем не слишком толково — но с заметным удовольствием.

— Зато они с тобой, похоже, собираются, — вздохнул я. — И с остальными. Видел, как наших прижали? Не дернешься.

— Свои порядки наводят. — Богдан сердито ткнул картофелину ножом, вырезая «глазок». — У нас в кадетском тоже такие были. Но им старшие быстро рога обломали.

— А этим так сразу не обломаешь. — Я снова вспомнил мрачную, как туча, физиономию Ивана. — А как нынешние «подпоручики» в полк выпустятся — вообще жизни не дадут.

— И что предлагаешь? — поинтересовался Богдан. — Бунт? Переворот с захватом оружейной и заключением врагов под замок в казематы?

— Да даже и так, если придется! — Я понемногу начинал заводиться. — Вот что тебе скажу: не знаю, как оберы со старшими, а я это терпеть не собираюсь. А ты — со мной?

— Не надо меня уговаривать, — ответил Богдан — и тут же с хитрющей улыбкой прибавил: — Я и так соглашусь.

Уже неплохо.

— А ты чего скажешь, Чингачкук?

— Скажу — вам заняться нечем, — проворчал Артем. — Пусть с ними ротный разбирается.

— Одно слово — Краснокожий. — Богдан махнул рукой и развернулся ко мне. — Только давай в ближайший месяц без мордобоя, ладно? А то нас всех тут до Нового года намертво замуруют. И тогда — прощай, клуб «Кристалл».

— «Кристалл»? — Я навострил уши. — А это тут при чем?

— У-у-у… Ты разве не слышал? — Богдан отложил нож. — Графиня Гижицкая устраивает мероприятие для юнкеров Владимирского. Музыка, напитки… все дела.

Однако… Похоже, все дороги ведут в «Кристалл» — так или иначе. А я как раз раздумывал, как бы вырваться из бесконечных трудовых повинностей, чтобы все-таки выполнить дедову волю и отправиться на поиски незаконнорожденной дочери Колычева. И судьба тут же подкинула шанс.

— Неплохо бы, да, — отозвался я.

— Может, даже сама графиня покажется… — Богдан мечтательно задрал глаза. — Видел тут ее фотографию в журнале. Знал бы вы, господа юнкера, какая у нее… тазобедренная композиция.

Артем недовольно фыркнул, а я… я просто промолчал — но тут же почувствовал, как где-то внизу живота тоскливо заныло. Журнал как-то проскочил мимо меня, но тазобедренную композицию ее сиятельства графини я представлял весьма неплохо, хоть и видел Гижицкую живьем всего пару раз.

А во снах она меня больше не беспокоила — с нашей последней встречи. И я так до конца не понял, радует меня это, или все-таки печалит. При всех своих сомнительных выкрутасах, Гижицкая умела… залезть в голову и без всякого Дара — и остаться там если не навсегда, то надолго — уж точно.

Роковая женщина… мать ее за ногу.

— Значит — без мордобоев. — Я уселся поудобнее и снова взялся за картошку. — Навестим графиню… А ты как, Чингачкук — пойдешь?

Артем не ответил. Видимо, посчитал какую-то там знатную красотку ниже своего достоинства. А заодно и нас с Богданом.

Ну да, ну да. В самом-то деле — кто мы такие?

Винтовка кольнула, как полагается — мощно, уверенно, чуть подныривая вниз — и тут же вверх, обходя возможную защиту. В штыковом бою приемов не так уж много — зато все до одного убойные. В отличие от ножа, сабли или того же кортика, четырехгранный игольчатый штык плохо годился для хоть какого-то фехтования, но вполне компенсировал простоту и отсутствие режущей кромки длиной, превращая «трехлинейку» в самое настоящее копье.

Но и с ним мне не повезло. Снова. Винтовка вдруг ушла в сторону, вывернулась — так, что хрустнули запястья — и рванулась из пальцев. Приклад, уже нацеленный мне в челюсть, в самый последний момент сменился крепким плечом.

Но и оно врезало так, что мало не показалось.

— Живой? — поинтересовался Иван, склоняясь надо мной.

— Да вроде. — Я кое-как отлип от дощатого пола. — Кости целы.

— Смотри у меня. А то скажут — покалечил князя.

Иван не сразу узнал, что взял в «племянники» самого настоящего сиятельного князя. Сам я афишировать не собирался, а из остальных во всем Владимирском доподлинно о моем происхождении было известно только высшему начальству, ротному, паре обер-офицеров и, собственно, Богдану. Он и проболтался как-то раз во время вечернего чая.

Конечно, Иван и не думал от меня отказываться… но все-таки между нами появился некоторый холодок. Да и как иначе: слишком уж велика пропасть между титулованным дворянином, вторым наследником рода — и уже немолодым унтером, для которого пределом мечтаний были штабс-капитанские погоны и перевод в гвардейский полк. В каком-то смысле мне даже пришлось доказывать, что я все тот же сугубец Сашка, которого дозволяется гонять, как положен — без особых последствий. Иван и раньше никогда не позволял себе лишнего, а теперь и вовсе принялся… нет, не сторониться меня — но все-таки осторожничать.

А еще — иногда будто сам себе напоминал, что стал «дядькой» не самого просто юнкера в роте первого курса.

— Князь не сломается. — Я поднялся на ноги и бесцеремонно отобрал у Ивана собственную винтовку. — И желает реванша.

Занимались мы чуть ли не каждый день — с тех самых пор, как мы с однокашниками отлупили Куракина и его прихлебателей. Иван некоторое время пространно рассуждал о моральном облике юнкера, недопустимом поведении и о том, как я своими поступками бросаю тень на «дядькины седины». Но в конце с хитрющей улыбкой заявил, что если уж я собираюсь заниматься рукоприкладством — то непременно должен делать это с присущей пехотному офицеру сноровкой.

Наверное, он просто хотел занять «племянника» чем-то вместо бестолкового цука, который с приближением присяги принимал поистине вселенские масштабы. А заодно и защитить меня от Куракина.

Или Куракина — от меня.

— Реванш так реванш, — усмехнулся Иван, отступая на шаг. — Нападай.

Я чуть отошел, будто собираясь взять разбег — и снова напал на безоружного «дядьку», начиная простой атакующий прием: в живот, заводя чуть снизу. Как и учил сам Иван — сильно, но осторожно, прицельно, чтобы не сломать тонкую иглу штыка об ребра или не попасть в некстати подставленную руку.

Но в последний момент дернулся назад. И вместо того, чтобы снова нарваться на выверенную защиту и остаться без винтовки, просто убрал ее в сторону. Потом сам сместился чуть влево и залепил Ивану ботинком сбоку под переднюю ногу. Такого он явно не ожидал — и тут же взмахнул руками, теряя равновесия. Свалить здоровяка одним ударом сил все-таки не хватило — но вторым я уверенно отправил его на пол.

Доски хрустнули так, что услышали все три курса — и это при том, что в такой час мы с Иваном в зале для спортивных занятий остались только вдвоем.

— Дядька повержен, — констатировал я. — Племянник торжествует.

— Да ну тебя… — Иван смахнул в сторону нацеленный ему в горло тупой тренировочный штук. — Паскудство какое… Кто тебя такому научил?

— Да так… — уклончиво ответил я. — Еще — или мыться пойдем?

— Мыться. — Иван с кряхтением уселся. — Всю спину старому отбил.

— Ну… зато при деле. — Я пожал плечами. — Может, все-таки расскажешь, от чего меня прячешь? Уже третью неделю, между прочим.

Иван промолчал — но по его взгляду я сразу понял, что попал в цель: «дядька» действительно узурпировал мое свободное время. Все, до последней минуты — и неизменно оказывался подле моей персоны всякий раз, как только я покидал класс или место, где отбывал наряд.

Совпадение? Не думаю.

— Служба такая, — сердито огрызнулся Иван. — У тебя — своя, а у меня — вот такая. Воспитывать тебя, сугу…

— Дядька Ваня, ты меня за дурака то не держи. — Я протянул ему руку, помогая подняться. — Как курица с яйцом носишься. Или тебе мой дедушка втихаря приплачивает, чтобы ты мне заместо охраны был?

Такая мысль у меня и правда проскакивала — но не задержалась надолго: если уж дед брался за какой-то вопрос, то всегда решал основательно. И наверняка предпочел кого-то понадежнее, чем не наделенного Даром унтера из полка.

— Обижаешь. — Иван отряхнулся. — Просто приглядываю за тобой, сугубым, чтобы не влез, куда не надо.

— А ты откуда знаешь, куда мне надо — а куда нет? — буркнул я. — Да и какая разница? Тебе все равно по весне в полк подпоручиком возвращаться, а я тут останусь. И Куракин тоже.

— Ну и что? — Иван поморщился — будто от зубной боли. — Разберешься как-нибудь.

— Я-то разберусь, — отозвался я. — Только как — пока непонятно. И пока ты не расскажешь — понятнее не станет.

Иван явно знал куда больше, чем говорил, и я собирался понемногу выдавить из него все до капли. И не только оттого, что это наверняка заинтересовало бы Багратиона — а потому, что я и сам собирался навести порядок на всех трех курсах… если уж с этим не справились ни старшие, ни даже начальство.

— А тебе оно надо — понимать? — Голос Ивана вдруг зазвучал почти злобно. — Тебя все равно не тронут, побоятся. Оттарабанишь свои три курса — и в Академию пойдешь. Или в гвардейский полк подпоручиком… Или вообще в запас уволишься! Кто вас, князей, разберет?..

— Ты чего кипятишься? — поинтересовался я. — Раз спрашиваю — значит, надо. Все равно ж узнаю… только как бы поздно не оказалось.

— И то верно. — Иван огляделся по сторонам и почему-то заговорил тише, хоть в зале больше никого и не было. — Понимаешь, они же и ко мне подходили, и к Гришке Подольскому… и к другим.

— Кто — они? — уточнил я. — И чего хотели?

— Да хоть Куракин этот твой. — Иван махнул рукой. — Хотя и до него бывали. Но простые, не княжеского рода. Раньше-то то мы их быстро к ногтю прижимали — пикнуть не успевали. А хотели… да черт их разберет, чего хотели.

— Что, даже не спросил? — усмехнулся я.

— Да больно надо. — Иван сдвинул брови. — Падаль всякую слушать. Я всякую тварь нутром чую. Они уже тогда молодых гоняли. И не по традициям, а совсем берега потеряли. А когда в полки повыходили — вообще беда… Всякого я наслушался.

— Это какого?

— Да так. — Иван еще больше понизил голос. — Говорят, с командиром полка в Киеве они крепко закусились. Так оно и вышло — насмерть. Убили его в том году на учениях. Случайно.

— Случайно?!

— А это ты уж сам думай, — вздохнул Иван. — Мое дело тут маленькое. В полк бы только вернулся… И хорошо бы там все по-старому было.

— А если нет? — Я неторопливо зашагал к двери. — Если не по-старому?

— Не знаю! — взорвался Иван. — Чего ты ко мне вообще пристал? Как банный лист прям.

— Соображаю. — Я на мгновение задумался. — Тебе ведь не обязательно возвращаться в полк. Ты можешь служить… моей семье.

Я едва не сказал «мне» — но такое уж точно было бы несколько… некорректно. Хотя сама идея казалась неплохой — наверняка Иван и Андрей Георгиевич бы поладили.

— Охранять родовое гнездо, заводы и пароходы? — Иван криво ухмыльнулся. — В будке штаны протирать и деревенских гонять, чтобы не воровали? Спасибо, конечно, ваше сиятельство, но не про мою честь. Настоящая армейская служба нужна — мне без нее никак.

— Ну… Заставлять не буду. Но ты все-таки подумай при случае, — вздохнул я. — Что-то мне кажется — служба выйдет похлеще армейской.

— Умничка какая… — проговорил я, крутя головой по сторонам. — Ум-нич-ка.

Помещение под мастерскую Настасья выбрала правильное. Просторное, светлое — даже без явно свежих ламп под потолком — и, что самое приятное, удобно расположенное… Относительно удобно — в Волынкиной деревне сразу за Екатерингофом. Такси везло меня от училища недолго, минут двадцать, а вот с поиском самого дома с мудреным адресом пришлось повозиться. Я даже сдуру едва не забрел в какой-то кабак, но вовремя сообразил. Местные — молодые мужики в грязно-серых спецовках — проводили меня мутным и недобрым взглядом, но сказать, конечно же, ничего не сказали. Но я и без слов понял, что парню в юнкерской форме здесь не рады.

Настасья говорила: в Волынкиной деревне жили в основном работяги. Не самое спокойное место, особенно по вечерам — зато и аренда недорогая. Вокруг без труда найдется пара-тройка человек с прямыми руками… да и Путиловский завод буквально за углом — всегда можно наведаться и отыскать нужный станок.

Впрочем, кое-какими Настасья уже обзавелась и сама: у стены я разглядел видавший виды токарник, да и под брезентом около входа вряд ли скрывалось что-то другое. Мастерская оживала — и уже вовсю работала. Я насчитал всего троих механиков, хотя милостиво разрешил хозяйке нанять вдвое больше.

Но свободная женщина, видимо, решила иначе.

— Никак, благородие пожаловал?

Настасья шла ко мне, на ходу вытирая руки тряпкой. Если бы не голос, я бы ее, пожалуй, и вовсе бы не узнал. Аккуратная роба по размеру, маленькие ботинки на шнуровке, огненная шевелюра под косынкой — и никаких тебе отцовских рубашек с отрезанными рукавами, от которых запросто можно забыть о цели визита — да и вообще обо всем на свете.

Похоже, работа в мужском коллективе… наложила свой отпечаток.

Но внутри Настасья переменилась, пожалуй, даже больше, чем снаружи, хотя с того дня, как она перестала быть крепостной, прошло меньше двух месяцев. Я не сразу понял, в чем именно — только потом почувствовал: девчонка, наконец расслабилась. Нет, ежиные колючки все еще были наготове — но теперь хотя бы не норовили колоть на упреждение.

— Сама ты благородие, — негромко проговорил я. — При посторонних называй меня ваше сиятельство. Или по имени-отчеству.

— Хорошо, сиятельство. — Настасья понизила голос и подмигнула. — А наедине?

— Наедине мы с тобой потом поговорим, — улыбнулся я. — А сейчас я, к сожалению, по делу. Машина готова?

— Даже не думай… ваше сиятельство. — Настасья сложила руки на груди. — Я тогда из нее неделю пули выковыривала!

— Значит, готова. — Я приподнялся на цыпочки, заглядывая госпоже механику за спину. — И цвет красивый…

Я бы, конечно, предпочел черный, темно-серый или, на худой конец, синий — но Настасья, как всегда, сделала по-своему… и не прогадала. Ее агрегат наверняка отлично смотрелся бы в любой краске, но мягкий бежевый оттенок смотрелся по меньшей мере оригинально. И неожиданно дорого. Автомобиль словно говорил: вот он я, смотрите. Мощный и уникальный! И кому нужны эти выпендрежные «благородные» цвета, когда под капотом почти семь литров и три с лишним сотни породистых отечественных лошадок?

Если бы не форма кузова, я бы, пожалуй, решил, что Настасья просто-напросто отогнала ржавую развалюху в утиль, а вместо нее раздобыла свежего «американца» — настолько круто машина теперь смотрелась. Кое-что явно было прикуплено на разборках — вроде двух половинок радиатора, дверных ручек или шикарных хромированных зеркал, но не меньше половины внешних деталей Настасья или заказывала на Путиловском, или делала сама — прямо здесь.

И как делала! Обходя бричку по кругу, я не разглядел ни хотя бы одного неровного сварного шва, ни кривых стыков… ни даже халтурной покраски: цвет везде лег равномерно и ровно. Конечно, самопал выдавала грубоватая сборка фар и чуть разные оттенки кожи на сиденьях — явно выдранных из «Волги» или «Чайки» — но закатанный в свежий хром нагнетатель с заслонками с лихвой компенсировал эти мелочи. Настасьино творение набрало и солидности, и лоска.

Вполне достаточно для первого выхода в свет.

— Ключики, Настасья Архиповна. — Я сложил ладонь горстью. — Уж будь любезна.

— Так еще карбюраторы настраивать надо… Переливает, коптит…

Сопротивлялась Настасья явно для формы. Но не потому, что побоялась спорить — скорее сама хотела показать свое творение широкой публике. Пусть даже моими руками — если уж самой ей…

Впрочем, почему нет?!

— У тебя здесь платье есть? — задумчиво проговорил я.

— Чего?..

— Неважно… Купим! — Я махнул рукой. — Десять минут на сборы — и едем.

Настасья отступила на шаг, захлопала длиннющими ресницами и уже открыла рот, явно собираясь что-то сказать — но так и не сказала. Видимо, настолько у меня был авторитетный и уверенный вид.

— Давай уже, — усмехнулся я. — Пора показать Петербургу красотку… красоток.

Настасья исчезла быстрее, чем я успел вдоволь налюбоваться ее… тазобедренной композицией, как сказал бы Богдан. И с ее уходом мое настроение стало стремительно портиться. Конечно же, не из-за упущенного зрелища.

В мастерскую за каким-то… в общем, зачем-то наведался еще один Одаренный. Чуть уступающий мне по силе — но старше и опытнее. С до боли знакомым «семейным» фоном, который незваный гость даже не думал скрывать. И так как от дедовой мощи меня запросто пригнуло бы к полу — вариантов оставалось немного.

— Здравствуй, дорогой братец, — вздохнул я, не оборачиваясь. — И зачем же такой занятой и важный человек посетил… нас?

— Просто хотел посмотреть, на что ты тратишь деньги рода.

Миша неторопливо шагал от входа, и на его лице было столько брезгливости, будто это не он сам пришел сюда, а я силком затащил его в свинарник или отхожее место. В мастерской действительно чуть попахивало бензином — но уж точно не настолько, чтобы так морщиться.

В последнее время мы с братом почти не виделись — и не только потому, что я уехал в училище, а ему пришлось в срочном порядке принимать семейные дела. Он просто не хотел — ни поздравить меня с началом военной службы, ни с наградой… ни вообще видеть.

И я не собирался настаивать.

— Пока что я трачу только собственные средства. — Я пожал плечами. — И не так уж и много.

— Саша, твои собственные средства — десять рублей в месяц казенного жалования, — ухмыльнулся Миша. — Пора бы уже запомнить.

С этим я мог бы поспорить… зная реальный расклад дел. И именно зная — не стал. Формально я владел и долей в акционерных обществах, и землей, и весьма солидными — по меркам простых смертных — капиталами.

Но распоряжаться ими, конечно же, не мог. Новый поверенный, нанятый взамен покойного Колычева, непременно послушает фактического главу рода. А дед…

Дед наверняка будет безмерно рад, если я побегу к нему жаловаться на старшего брата.

— Раньше ты бы меня просто отлупил. — Я склонил голову набок. — А теперь поинтереснее придумал… Браво. Настоящий князь растет.

Миша полыхнул Даром — но тут же взял себя в руки. Наверняка ему сейчас безмерно хотелось как следует мне врезать. Булавой — или по старинке, кулаком по морде. И все-таки сдержался: как я верно подметил, вчерашний юнкер стал князем Горчаковым, наследником рода.

И его возможности подгадить младшему брату возросли многократно.

— Прикрывай свою лавочку. — Миша шагнул вперед и взял меня за пуговицу кителя. — Я прослежу.

— Следи. За аренду заплачено на полгода вперед. Долгов нет. В твой драгоценный карман никто не залез. — Я с усилием, но все-таки оторвал могучую Мишину клешню от своей груди. — Так что ступай отсюда, братец. Или я тебя сам выведу.

Случись нам подраться всерьез, я бы, пожалуй, мог и огрести: уступая в силе Дара, выучкой Миша все-таки уделывал меня ровно на три года юнкерского училища. Но отступать было уже поздно.

К счастью, обошлось. Миша злобно зыркнул на меня — и отвел взгляд, словно ему вдруг стало тяжело смотреть мне в глаза.

— Делец нашелся… Только форму позоришь без толку, — проговорил он. — Какой из тебя офицер?

Сам Миша пришел одетым в гражданское. Серый костюм с рубашкой сидел неплохо, но брат все равно то и дело ежился и чуть горбил спину. Будто проверял — выдержит ли ненадежный статский шов, не разойдется ли, случись чего…

— Каким положено быть второму сыну в роду. — Я вздохнул и осторожно взял брата за плечо. — Это ты теперь — наследник… Так уж получилось.

— Ты мне зубы не заговаривай. — Миша дернулся, стряхивая мою руку. — Я тебе все сказал! Раз ты теперь у нас служивый — с сегодняшнего дня будешь жить на государственном обеспечении.

Заглушив мотор, я еще несколько мгновений сидел, не убирая руку с руля. И вслушивался в тишину, перемежаемую едва заметным металлическим потрескиванием из-под капота.

Могучий металл сделал свою работу — и теперь отдыхал.

— Ты чего, благородие? — Настасья тронула меня за плечо. — Вроде нормально же все.

Я в первый раз за всю дорогу от магазина отважился на нее посмотреть. Раньше это однозначно… привело бы к аварии. В ателье на Настасью наверняка сшили бы самое настоящее произведение искусства, но и готовое платье выглядело умопомрачительно.

Матовая синяя ткань обтягивала фигуру, оставляя открытыми не только плечи, но и ноги — ровно настолько, насколько нужно. Будь платье на сантиметр короче, его непременно назвали бы вульгарным, но такое, пожалуй, одобрила бы даже Арина Степановна… И все же мне оставалось только догадываться, сколько моих однокашников заработает инфаркт на сорок-пятьдесят лет раньше срока.

— Приехали, — улыбнулся я. — Посиди, пока я не открою тебе дверь.

Даже в новом платье и дорогущих французских туфлях Настасья оставалась собой — и уже порывалась самостоятельно выскочить наружу. Хоть и явно побаивалась местной публики. На улице уже успело начать темнеть, но даже подступающий вечерний полумрак не мог скрыть роскошные наряды дам… Нет, скорее девушек: на чопорных светских львиц с приемов в Зимнем местные красотки походили мало — даже несмотря на то, что половина наверняка не раз бывала и там.

Под стать дворянкам смотрелись и кавалеры. Большая часть носила черную юнкерскую форму, но изредка попадались и гражданские. На мгновение показалось, что где-то в арке мелькнула внушительная фигура Воронцова — но я тут же перестал забивать голову мыслями о незадачливом князьке и принялся выискивать глазами своих.

«Красный» юнкер Чингачгук в силу своего статуса лишился всех преференций — да не очень-то их и желал, судя по всему — а вот остальным повезло больше: в «Кристалл» нас все-таки выпустили, даже несмотря на былые прегрешения. Кое-кто успевал по наукам и больше не попадался, я отличился в стрельбе — спасибо «трехлинейке» тридцать пятого года — а Богдан… Богдан в очередной раз проявил чудеса изворотливости и оказался в списке приглашенных одним из первых.

И теперь глазел на меня с разинутым ртом. Видимо, не сразу узнал Сашку Горчакова, который не только припарковался у клуба на невиданной доселе тачке, но еще и прихватил с собой красотку, которая тут же заткнула за пояс… вообще всех. Настасья не стала возиться с прической — просто позволила роскошной огненной гриве рассыпаться по плечам, и теперь сияла в огне неоновых вывесок всеми оттенками меди и золота.

Я взял ее под локоть и свободной рукой помахал Богдану. Тот изобразил что-то невнятное в ответ, но подходить так и не стал — видимо, все-таки застеснялся. И было чего: нас с Настасьей тут же обступили юнкера со всех курсов. Большинство, разумеется, интересовались исключительно моей спутницей, но нашлись и те, кто спрашивал про машину.

Нет, не «американец». Отечественная разработка. Пока что единственная в своем роде. Объем двигателя — шесть целых и девять десятых литра… Примерно. Восемь цилиндров. Мощность не менее трехсот лошадиных сил. Конструктор? Нет, не я — вот эта очаровательная сударыня. Представьте себе. Производство? Пока только в планах, но мы активно работаем над этим. Визитка?

Надо бы озаботиться — причем в самом ближайшем будущем.

Мой расчет оказался верным: несмотря на то, что Гижицкая устраивала прием для юнкеров не самого престижного военного училища, в списки приглашенных не могли не попасть сыновья и дочери знатных родов.

Если повезет, уже к концу вечера у меня будет уже пара заказов на эксклюзивную модель. И нас с Настасьей останется только раздобыть еще экспериментальных моторов… и построить машины буквально с нуля.

Действительно, какие тут могут быть сложности?

Но пришел я сюда не за этим. А исключительно по делу.

Гижицая неплохо подготовилась к приему: вместо привычных фотографий американских и британских рок-звезд стены теперь украшали имперский двуглавый орел и знамя Владимирского училища. Музыка со сцены играла скорее классическая, хоть и в современной обработке, а освещение будто пыталось поймать золотую середину между чем-то официальным… и тем, что происходило здесь обычно.

И все равно «Кристалл» остался собой: весьма непростым заведением, которое наверняка хранило и свои секреты, и немало чужих. Джексона и его свору, конечно же, убрали куда подальше, но знать хоть что-то об исчезновении дочери Колычева могли и парни за стойкой, и официантки, или даже сама…

— Князь… Угадаете?

Все стемнело — мои глаза закрыли мягкие теплые ладони. Разглядеть их обладательницу я, конечно же, не успел — она незаметно подошла сзади. Но хватило и голоса.

И того, что Гижицкая умудрялась проделывать без всякой магии Одаренных. С того дня, как мы в последний раз виделись, она больше не пыталась лезть ко мне в голову ни наяву, ни даже во сне… но тело тут же предательски отреагировало.

— Вас сложно не узнать, графиня. — Я накрыл тонкие пальцы своими. — Хотел бы сказать, что рад видеть вас, но вы лишили меня зрения.

— Ненадолго. — Гижицкая негромко рассмеялась и убрала руки. — Представите мне вашу прекрасную спутницу? Мы, кажется, незнакомы.

Слова были пределом учтивости — но интонация… Таким количеством яда едва ли смогла бы похвастать самая жуткая из африканских змей. Но взгляд Гижицкой выдавал скорее интерес, чем презрение или что-то вроде этого. Вряд ли она знала, кого я привел с собой… но наверняка догадывалась.

Знатная столичная красотка Настасьиных лет непременно отметилась бы в «Кристалле» раньше… Да и не столичная, пожалуй, тоже.

— Как пожелаете, графиня. — Я кое-как взял себя в руки. — Настасья Архиповна. Мой… сотрудник. Инженер-конструктор.

— Даже так? — Гижицкая приподняла бровь. — Я заинтригована… Но поговорим об этом позже, князь. Настасья Архиповна позволит ненадолго украсть вас? Для личной беседы.

Судя выражению лица Настасьи, она не слишком-то обрадовалась появлению графини. Уж не знаю, что она успела подумать, но ее взглядом можно было прожигать десятимиллиметровую сталь. Гижицкая с ее даром менталиста прекрасно чувствовала чужой гнев… и с явным удовольствием подливала масла в огонь.

— Что-то не так, Настасья Архиповна? — невинным тоном поинтересовалась она и будто бы невзначай коснулась моей руки. — Или вы просто… не любите делиться?

Графиня была примерно на год старше Настасьи, но ростом заметно уступала — и все равно каким-то непостижимым образом смотрела на мою спутницу сверху вниз. Будто одним взглядом указывая: знай свое место, девочка. На кого-то другого это наверняка бы так и подействовало… но только не на деву-конструктора, которая при первой встрече едва не огрела меня гаечным ключом.

Когда Настасья шагнула вперед, я вдруг почему-то представил себе заголовки завтрашних газет.

— Все в порядке. — Я заступил Настасье дорогу — и тут же поймал пальцы Гижицкой и стиснул так, что косточки хрустнули. — Мы только… недолго побеседуем.

— И сколько мне ждать вашу светлость?

Глаза Настасьи снова полыхнули зеленым пламенем — и мне вдруг стало страшно за «Кристалл» со всеми его гостями. То ли от волнения, то ли из-за невнимательности она ошиблась в обращении — и от внимания Гижицкой это, конечно же, не ускользнуло.

— Вот уж не знала, что государыня Императрица пожаловала роду Горчаковых титул светлейших князей, — улыбнулась она и хозяйским жестом перехватила меня под локоть. — Или за заслуги перед короной отметили только вас, Александр Петрович?

— Настасья Архиповна порой заглядывает в будущее, — усмехнулся я. — И желает мне успехов в службе… Прошу прощения, милостивые государыни… — Я завертел головой, высматривая чернявую макушку. — Богдан!

Однокашник не подвел — появился передо мной за считаные мгновения. Ему явно не терпелось полюбоваться обоими моими спутницами вблизи… Хотя, скорее он уже сообразил, что дело пахнет керосином — чуйка на такие штуки у Богдана всегда была на пять с плюсом.

— Здравия желаю, ваше благородие господин юнкер! — выдохнул он, улыбаясь во все зубы. — Звали?

— Могу я попросить тебя приглядеть за Настасьей Архиповной? — Я чуть склонил голову. — Ее сиятельство графиня желает говорить со мной наедине.

— Приглядим, всенепременно приглядим! — Богдан скрючился в шутливом поклоне. — Извольте ручку, сударыня.

Сударыня изволила. Напоследок хлестнула нас с Гижицкой обжигающим взглядом — и отвернулась. Богдан уже принялся болтать, на глазах раздуваясь, как тетерев на току. Я бы поставил свою «трехлинейку», что через пять минут Настасья будет смеяться над его шутками и думать перестанет и про меня, и уж тем более про вредную графиню.

Но убедиться в этом у меня возможности, конечно же, не было: Гижицкая провела меня вдоль барной стойки и направилась к двери. И стоило мне взяться за ручку, чтобы пропустить даму вперед — как того требовал этикет — взгляды не только официантов, но и оказавшихся поблизости гостей вдруг разбежались по сторонам. Все смотрели на пивные краны, друг на друга, на носки собственных ботинок, в потолок — куда угодно, только не на нас с графиней. То ли эту часть зала накрывало какое-то особенное заклятье… то ли происходящее здесь не касалось посторонних по определению. Только хозяйки.

А теперь еще и меня.

Ширина коридора вполне позволила бы нам с Гижицкой идти рядом, но она все же шагала впереди, покачивая шикарными бедрами, обтянутыми черной тканью платья. Короткого до неприличия. Надень такое кто-нибудь другой — и это непременно стало бы поводом для пересудов. Но графиня уже давно настолько сроднилась со светскими скандалами, что плевать хотела на такие мелочи. Подразнить юнкеров — а заодно и их спутниц — для нее определенно было важнее каких-то там правил.

В любое другое время я понемногу бы уже начинал захлебываться слюной, но сейчас тазобедренная композиция Гижицкой скорее вызывала желание как следует по ней наподдать. Но я все-таки сдержался — хотя бы потому, что именно этого зараза, вероятно, и добивалась.

— Прошу вас, князь. — Гижицкая распахнула передо мной еще одну дверь — видимо, в кабинет или что-то в этом роде. — Располагайтесь.

Я прошел внутрь и уселся на здоровенный кожаный диван, занимавший чуть ли не треть комнаты. Святая святых «Кристалла», обитель самой хозяйки, оказалась совсем небольшой — и относительно скромной. Стол, тусклая лампа, пара кресел, обои, зашторенное окно — все в темных тонах, нарочито неброское. Из относительно ярких деталей в глаза бросалась только картина на стене — что-то цветастое, необычное, с полубезумным буйством линий. Американское или, скорее, европейское — и, разумеется, подлинник, а не репродукция. Гижицкая любила интересные вещи.

Но настоящим украшением кабинета, конечно же, была она сама. Графиня могла сесть за стол или в любое из кресел, но предпочла устроиться рядом со мной на диване. Я бы даже сказал — в опасной близости, учитывая, насколько мало простора воображению оставлял чуть задравшийся низ платья.

Спокойно, Горчаков. Не веди себя, как озабоченный юнец… даже если ты и есть озабоченный юнец.

Я выдохнул, откинулся на спинку и вместо того, чтобы стыдливо отводить глаза, принялся обозревать Гижицкую во всей красе. Странно, но сработало: примерно через полминуты она чуть отодвинулась, стянула черную ткань к коленям и уселась заметно приличнее.

— Браво, князь, — негромко проговорила она. — Вас непросто смутить.

— Уж точно не красотой. — Я постарался напустить в голос побольше показного безразличия. — Разве пристало военному на службе государыни Императрицы бояться женщин?

— Я так не думаю. — Гижицкая улыбнулась одними уголками губ. — Форма вам к лицу, князь.

— Премного благодарен, — кивнул я. — Но я не думаю, что мы пришли сюда обсудить мой мундир.

— Определенно нет. — Гижицкая изящным движением закинула локоть на спинку дивана и снова уселась вполоборота. — Скорее уж меня восхищает ваша наглость, князь… Прийти в мой клуб после того, что вы тут устроили, да еще и с безродной девкой…

Внутри шевельнулась злость, но я тут же загнал ее как можно глубже. Спорить с очевидным не было смысла: эффектная внешность Настасьи могла очаровать кого угодно, но только не Гижицкую. Графиня, конечно же, умела подмечать детали. И смотрела не на длиннющие ресницы, глаза или ноги — а на руки. Не лишенные изящества, со свежим маникюром… но все же хранившие следы тяжелой работы автомеханика.

Отработанное машинное масло въедается в кожу так, что до конца его не отмыть и за неделю.

— Природа раздает добродетели и таланты, на глядя на происхождение. Не все достойные люди носят чины и титулы, графиня. А что до моего прошлого визита в «Кристалл»… — Я посмотрел Гижицкой прямо в глаза. — Меня привели сюда поиски врагов моего рода. Но оскорбленной почему-то считаете себя вы.

— Уверяю, даже если кто-то здесь посмел навредить вам, князь, — ледяным тоном ответила Гижицкая, — ни я, ни мой отец не имеют к этому никакого отношения. Это не более чем досадное недоразумение.

— Охотно верю. — Я склонил голову. — Если пожелаете, я даже принесу свои извинения за разбитый телефонный аппарат. Но вы ведь хотели видеть меня за этим, разве не так?

— Конечно! Думаю, нам стоит забыть былые обиды. — Гижицкая вспорхнула с дивана и направилась к столу. — Желаете вина, князь? Или, может быть, виски? Мои друзья из Америки…

— Напомню вашему сиятельству, что по закону, установленному самой государыней Императрицей, — улыбнулся я, — я пока еще считаюсь несовершеннолетним. Так что предпочту что-нибудь полегче… Если позволите.

— Вы так спокойно говорите об этом, князь.

Гижицкая послушно выудило бутылку «Колы». Почти ледяную — похоже, в недрах стола у нее где-то скрывался холодильник — а себе налила ровно половину стакана янтарной жидкости с крепким запахом.

— Не вижу повода стесняться своих лет. — Я пожал плечами. — В конце концов, молодость — один из тех недостатков, которые непременно проходят со временем.

— Верно, — кивнула Гижицкая. — В такому случае, предлагаю выпить за молодость… Вы очень остроумны, князь.

— Настолько, что вы даже затеяли целый прием, чтобы меня увидеть? — Я отсалютовал графине бутылкой с «Колой». — Только не говорите, что знали, что я приду. Такой человек как вы непременно должен был ознакомиться со списком приглашенных.

— Вы себе льстите, князь. — Гижицкая склонила голову набок. — Но не так уж и далеки от истины. Я действительно искала этой встречи… Но что привело сюда вас?

— Семейное дело… И немалой важности.

Настало время вспомнить о дедовом поручении — если уж разговор понемногу превращался в светскую беседу ни о чем. Вряд ли Гижицкая собиралась просто поболтать четверть часа — или приниматься остервенело меня соблазнять, для храбрости выпив американского виски — я не собирался ждать, пока она закончит свою «прелюдию».

— Мне нужно отыскать одну девушку, графиня. Она работала у вас на кухне, здесь, в «Кристалле», — продолжил я. — И уже около двух недель никто ее не видел. Вам что-нибудь известно об этом?

— Ничего. Я лишь владею этим заведением, как и остальными. — Гижицкая покачала головой и улыбнулась. — Если вы хотите узнать что-то о кухарке — лучше поговорите с управляющим.

Да уж. Похоже, глухо — и на этот раз в словах графини не было ни третьего дна, ни даже второго. Она действительно не знала — да и не хотела знать — ничего о простой работнице «Кристалла». Не ее уровень.

— Удивительное внимание к обычной кухарке. — Гижицкая улыбнулась одними уголками губ. — Я начинаю думать, что князя Горчакова интересуют исключительно простолюдинки.

— А что интересует вас, графиня? — не выдержал я.

Надоело ходить вокруг да около.

— Вы, князь. — Гижицкая радостно и хищно оскалилась — будто бы уже давно ожидала этого вопроса. — Точнее, что у вас вот здесь.

Графиня вытянула руку и осторожно коснулась моего лба кончиком пальца. Мой Дар тут же отреагировал: вспыхнул, разошелся надежной стеной — и ощетинился колючками, как еж. Но, похоже, напрасно — у Гижицкой и в мыслях не было пробовать мою ментальную защиту на прочность. Скорее это напоминало то ли странное заигрывание, то ли простое любопытство.

— Вы становитесь сильнее, князь. — Рука Гижицкой опустилась чуть ниже и скользнула ладонью по моей щеке. — И от этого только интереснее узнать…

— Едва ли это вас касается. — Я осторожно, но сильно сжал тонкое запястье. — Ваше сиятельство.

— У вас сильная хватка. — Вместо того чтобы вырываться, Гижицкая покорно обмякла и откинулась на спинку дивана, будто подставляя мне беззащитную шею и плечи, не прикрытые платьем. — Вам нравится делать больно?.. Если так — я не против.

А х ты ж… По мелочи — но все-таки переиграла.

— Нет. — Я усмехнулся и с некоторым усилием воли отпустил руку Гижицкой и чуть отодвинулся. — Мои предпочтения не так специфичны. В отличие от ваших, графиня… Что за радость ковыряться у меня в голове?

— Уверяю вас, князь, я не пыталась узнать больше, чем следует, — отозвалась Гижицкая. — Когда мы встретились в первый раз, вы показались мне совсем мальчишкой, юнцом, с которым можно позволить себе… некоторые вольности.

Эти «некоторые» вольности едва не стоили мне грязных простыней. Но говорить об этом Гижицкой я, конечно же, не стал.

— Но у вас необычный Дар, князь… — Гижицкая снова протянула руку и коснулась моего плеча. — И за это время он стал вдвое сильнее. Я больше не смею заглядывать в ваши сны… но порой они сами находят меня. Боюсь, одной мне не под силу разорвать нашу связь — даже если бы я того желала.

— Нашу связь?!

— Да. Вашу и мою, князь. — Гижицкая погладила меня по щеке и потом ткнула кончиком пальца себе в лоб. — Я чувствую вас, даже когда мы далеко друг от друга. И это не всегда… можно назвать приятным.

Только этого мне не хватало. Для полного счастья, как говорится.

— Не сомневаюсь, — буркнул я, на всякий случай, отгораживаясь еще сильнее. — Не знаю, что именно в моих силах, но постараюсь больше все не тревожить, графиня.

— Как пожелаете, князь. — Гижицая улыбнулась — но ее лицо вдруг снова стало серьезным. — Но я не стала бы искать встречи с вами, если бы дело было только в снах… Хоть, признаться, мне от них и не по себе.

— Тогда в чем же, графиня? — поинтересовался я. — Вы говорите загадками.

— Боюсь вас рассердить. Вы не тот человек, с которым мне бы хотелось ссориться… — Гижицкая демонстративно потерла запястье — там, где загорелой кожи коснулись мои пальцы. — В тот день, когда мы впервые встретились, я коснулась вашего разума. И обнаружила ментальный блок?

— Что вы хотите?..

— Ваша память, князь. — Гижицкая коснулась своего виска. — Немалая ее часть скрыта даже от вас самих. И скрыта… кем-то другим.

— И кем же? — Я зачем-то огляделся по сторонам. — Менталистом?

— Не знаю… возможно. — Гижицкая почему-то начала говорить тише, хотя в кабинете мы были вдвоем. — Кем-то намного, многократно сильнее меня. Такой блок сложно даже обнаружить. Не говоря уже о том, чтобы снять.

Интересно, сколько еще людей это заметили? Багратион… вероятно. Может быть, княгиня Бельская — еще тогда, в больнице.

И дед — почти наверняка.

— Ошибки быть не может, князь. — Гижицкая улыбнулась, но ее взгляд остался смертельно серьезным. — Я не самый сильный менталист в столице, но кое-что вижу не хуже Одаренных высших классов. С вашей памятью крепко поработали.

Ничего нового. Хотя…

— Зачем вы рассказываете мне все это, графиня? — спросил я.

— Просто желаю помочь. — На этот раз Гижицкая обошлась без своей фирменной обольстительной улыбочки. — Блок уже сейчас поврежден, и рано или поздно ваш Дар сломает его окончательно. Но на это уйдет время… может быть — годы.

— И чем же вы поможете мне, графиня?

— Я могу попробовать снять блок, — промурлыкала Гижицкая. — Конечно же, если вы мне доверитесь, князь.

— Неожиданно. — Я почувствовал, как по лицу сама собой расползается недобрая ухмылка. — Даже не хочется спрашивать, чего вы попросите взамен.

— Ничего, князь. — Гижицкая покачала головой. — Не стану обманывать — мне любопытно было бы узнать, что скрывает ваша память. Но я не потребую большего, чем вы сами пожелаете мне рассказать.

Щедро. Прямо как тот самый бесплатный сыр в мышеловке. Уж не знаю, в чем именно подвох, но он точно есть — просто не может не быть.

— Ценю ваше предложение, графиня, — усмехнулся я. — Настолько, что даже жалко от него отказываться.

— Думаете, я стану вас уговаривать?.. В конце концов, я не единственный менталист, которому под силу подобное. — Гижицкая пожала плечами — Но единственный, кто, сняв блок, не выскребет всю вашу память, князь. До самого донышка.

— Премного благодарен. — Я поднялся с дивана и поправил полы кителя. — Думаю, наш разговор можно считать оконченным, графиня.

— Не смею вас задерживать, князь. — Гижицкая пристроила обе руки на спинку дивана и закинула ногу на ногу. — Хотя я не отказалась бы, пожелай вы остаться еще ненадолго… Просто так, без разговоров о серьезном или обещаний.

О да, какая-то часть меня еще как пожелала бы остаться. Но другая — еще сохранявшая остатки благоразумия — буквально схватила тело за шиворот и вытолкала в коридор. Там меня немного отпустило, но окончательно я пришел в себя, только когда вернулся обратно в общий зал. Официантки и парни за стойкой демонстративно не обратили на меня никакого внимания.

Зато обратила Настасья. Стоило мне прикрыть за собой дверь — она тут же метнулась мне навстречу, едва не задев плечом Богдана. Тот крутанулся на пятках, на мгновение застыл с бутербродом во рту… и, понимающе кивнув, отсалютовал мне пивной бутылкой и растворился в толпе.

— Ты где пропадал, благородие? — зашипела Настасья. — Я думала, меня тут на части растащат! Все смотрят, глазами жрут… хорошо хоть пальцами не показывали!

— Показывать пальцем тут не принято… — Я огляделся по сторонам. — Да уж, вниманием тебя тут явно не обделили.

Меня не было, наверное, где-то полчаса, но вся местная публика — особенно ее мужская половина — до сих пор не сводила с Настасьи взгляда. Вряд ли Богдан дал ее в обиду, но все же…

Впору чувствовать себя виноватым.

— И кто это вообще была такая? — Настасья уперлась кулачками в бока. — Что за… швабра?

— Да так… старая знакомая, — вздохнул я, приобнимая разгневанную деву-конструктора за талию. — Пойдем лучше потанцуем.

Отвлечься и развеяться — пожалуй, лучший выбор на сегодняшний вечер. Потому что уже завтра меня ждет встреча с хищницей, которая поопаснее десяти Гижицких.

Княгиня Воронцова со своей вассальной клятвой.

Ветер дунул лишь на мгновение и тут же пробрал до костей. Поспал я немного — часа три от силы — но чувствовал себя в целом сносно. В училище подниматься затемно уже успело стать привычкой… а вот день для проведения ритуала дед с Воронцовой выбрали не самый удачный.

Впрочем, меня-то уж точно никто не спрашивал.

На небе с ночи собирались тяжелые свинцовые тучи, а задувать начало еще по пути — я заметил, что даже тяжеленную «Чайку» немного мотало по дороге. Но когда мы приехали на место, ветер чуть стих и только изредка налетал холодными порывами.

В общем, терпимо.

Я чуть поеживался даже в костюме, подобранном специально для ритуала — длиннополой одежде, сшитой из плотной тяжелой ткани и украшенной золотом. Андрей Георгиевич по-простому именовал эту странную штуку кафтаном, а дед — каким-то странным словом на «ф», которое я так и не смог запомнить. Похоже, что-то в этом роде носили люди благородного происхождения еще в те времена, когда никаких Романовых на престоле еще не было.

Как не было и самой Империи… а может, и даже царства Российского — только разрозненные княжества. Поначалу я даже посмеивался над собственным нелепым нарядом, похожим то ли на облачение священника, то ли на уродливую золотую шинель свободного кроя — но когда мы приехали в лес, шутки как-то сами собой застряли в горле.

Даже деревья здесь были какие-то особенные, другие. Древние великаны, стволы которых не смог бы обхватить даже Андрей Георгиевич — с его-то ручищами — закрывали кронами небо. Так, что вокруг становилось темно, как ночью. Только впереди виднелся просвет, к которому вела узкая извилистая тропа. Старая, как и все вокруг, заброшенная — вряд ли по ней ходили часто… если вообще ходили последние лет пятьдесят или того больше. И все-таки она не заросла ни травой, ни кустарниками.

Будто ее специально хранила чья-то воля. Кого-то или, скорее, чего-то могучего, пожелавшего, чтобы эту дорогу не забыли насовсем.

Дед привез меня не на простую полянку. Он называл это Местом Силы — именно так, с большой заглавной буквы. И не случайно: накопленную за сотни — а может, даже тысячи лет мощь энергии Одаренных почувствовал бы любой, в ком есть хоть капля благородной крови. Магия пропитывала все вокруг — от деревьев на полкилометра и дальше до самой земли под ногами, уходя куда-то вглубь, в самые недра.

Туда, куда вряд ли смог бы заглянуть даже дед.

Я думал, что ритуал пройдет в Петербурге. Где-нибудь в самой старой части города… может быть, в катакомбах под каким-нибудь собором, чтобы закрепить клятву Воронцовой еще и верой, а то и благословением архиерея. Я ошибался — а дед так и не потрудился объяснить, почему.

Но здесь, в лесу, все как-то стало понятно само собой.

И это место, и сам ритуал, были намного старше, чем Петербург. Старше даже христианской веры, которую на эти земли принесли чуть меньше тысячи лет тому назад. А обряды здесь проводили и до этого… и я мог только догадываться, все ли из них оказывались такими же безобидными, как наш с Воронцовой.

Последнюю часть пути мы шли пешком, хоть деду это и давалось нелегко — так было правильно. Место Силы не потерпело машин с их шумом и запахом бензина. Не приняло бы клятву Воронцовой, не дало бы закончить ритуал… а то наказало бы и посильнее.

— Ступай. — Дед легонько толкнул меня в спину. — Слова-то не забыл?

Попробуй тут забудь, когда приходится повторять по десять раз в день — а еще иногда ночью. К ритуалу готовились основательно, чуть ли не с того самого дня, как дед едва не угробил нас обоих, ковыряясь в моей памяти. Признаться, я считал все это какой-то архаичной формальностью, чем-то то вроде странной игры для взрослых…

Пока не пришел сюда.

В место, где еще вчера казавшиеся забавными фразы на полузабытом древнем языке обретали не только смысл, но и силу. На мгновение вылетев из головы в лесу, они вдруг всплыли в памяти ясно и четко, будто кто-то написал их передо мной огромными огненными буквами. Шагая через плоскую, как блин, полянку, я вполголоса повторял свою часть.

И чувствовал, как отзывается магия. Но не Дар благородных, хоть где-то в стороне, у самой кромки леса и маячили в полумраке тени от крон несколько темных фигур. Аристократы, которым была оказана честь засвидетельствовать вассальную клятву Воронцовой. Присягу, гоминиум, оммаж — дед заставил меня выучить все названия. Одаренные явились проследить, что ритуал проведен в соответствии со всеми правилами и закреплен родовой силой… а при необходимости и подтвердить это хоть перед самой государыней Императрицей. Формально это мог сделать кто угодно из дворянского сословия, но дед пригласил…

Мне так и не назвали ни одного имени, но я знал, что среди наблюдателей не менее двоих Одаренных первого магического класса. Главы древнейших родов. Но магия, которую я чувствовал всем телом, принадлежала не им, а этому месту. Со мной будто едва слышно говорила сама земля, отзываясь на каждый шаг тихой вибрацией. Сила клубилась вокруг меня, свиваясь в тугой кокон, ложилась на плечи тяжестью, замедляла.

Словно спрашивала — достоин ли я пройти здесь, чтобы сделать то, для чего явился.

Я на мгновение поддался, прогибаясь — но потом ответил. Выпрямился, позволяя собственному Дару столкнуться с местной магией. Но не сойтись в схватке, а просто коснуться друг друга, переплестись. Такому меня никто не учил — я просто почувствовал, что именно так сейчас и следует поступить… или не смогу больше сделать и шага.

Земля отозвалась — и стихла, пропуская меня дальше. Чужая власть больше не мешала идти, но зато снова налетел ветер. Холодный, будто бы сорвавшийся сюда прямо из низких серых туч. Я на мгновение захотел поплотнее закутаться в свой наряд — но тут же одумался. Марку нужно держать до конца.

В конце концов, Воронцовой приходилось куда хуже, чем мне. Она шла навстречу с распущенными волосами, босая, облаченная в одну лишь длиннополую белую рубаху, надетую прямо на голое тело — по правилам ритуала. Ветер пронизывал ее до самых костей — когда между нами осталось меньше десятка шагов, я заметил, что она вся дрожит.

Но держится.

Когда княгиня начала говорить — медленно, нараспев, я снова почувствовал магию вокруг. Место Силы ответило на зов и требовало, чтобы я выполнил свою часть договора. На мгновение показалось, что я сейчас все забуду, испорчу или сделаю не так — но обошлось. Слова будто полились сами, продолжая обряд. Воронцова опустилась передо мной на одно колено и протянула сложенные в молитвенном жесте ладони — и я взял их своими.

А вместе с ними взял и ее Дар. Вся магия рода на мгновение перешла ко мне, наполняя тело могуществом чужого Источника. Я держал все — до крупицы, до самой последней капли. Не только энергию, а даже саму жизнь. Пожелай я того, Воронцова прямо сейчас упала передо мной мертвой — просто перестала бы дышать, повинуясь воле господина.

Но данная власть и требовала немало… Вместе с правами я получил немалое количество обязанностей. Благородный принял клятву благородного — и ее следовало скрепить.

Несмотря на бушевавшую вокруг нас энергию, я все равно почувствовал смущение. Конечно, это всего лишь обычай, и на месте княгине вполне бы мог оказаться и сам Воронцов. Самый обычный жест, часть обряда, в котором нет ничего тако…

Поцелуй все-таки получился слишком… горячим — особенно после пронизывающего ледяного ветра. Княгиня накрыла мои губы своими — а потом еще и закинула руки мне за голову, ничуть не стесняясь ни наблюдателей, ни родственников с обеих сторон. И у меня как-то не получилось не ответить на внезапную ласку. В общем, финальная часть ритуала вышла… какой вышла.

Но Место Силы это, похоже, более чем устраивало. Над головой громыхнуло, и через несколько мгновений на нас с Воронцовой обрушился дождь. Лило так, будто природа решила разом выдать все, что копила с самого утра. Чужая магия, которую мы ненадолго взяли взаймы, уходила — и больше не могла удержать рвущуюся на волю стихию.

Но я больше не мерз. Ветер все еще оставался холодным, но капли дождя почему-то оказались куда теплее… Почти горячими, словно местная сила не придумала другого способа сбросить излишки энергии. Ритуальный наряд повис на плечах тяжестью. А Воронцова и вовсе предстала передо мной будто обнаженной — мокрая ткань тут же облепило тело, ничуть не скрывая форм. Княгиня больше не мерзла — скорее наоборот. Выглядела довольной, розовощекой и будто бы даже чуть запыхавшейся от наполнявшей ее силы. Светлые волосы потемнели от воды и повисли мокрыми прядями — но это Воронцову ничуть не портило. Алые губы чуть приоткрылись, будто княгиня задумала то ли съесть меня, то ли…

— Вот и все, князь, — негромко и с едва заметной хрипотцой проговорила она, выдыхая облачко пара. — Моя клятва принята. Но если пожелаете — мы бы могли скрепить ее… иначе. В другой обстановке.

Что-о-о?!

— Как господин, вы вправе пожелать даже такое. — Воронцова чарующе улыбнулась и шагнула ко мне. — И уж поверьте, князь, у меня не будет и мысли отказать…

Очнись, Горчаков! Ей же лет шестьдесят… Она тебе в бабушки годится!

— Лестное предложение. — Я сделал над собой усилие, чтобы не отступить. — Но едва ли это может быть уместно… сейчас.

Ни о чем подобном дед меня, конечно же, не предупреждал. А если бы предупредил, то непременно сказал бы то же самое, что и так приходило в голову.

Не лезь. Она тебя сожрет.

— Как пожелаете, князь. — Воронцова склонила голову набок. — Вы не знаете, чего лишаетесь.

— Но, кажется, неплохо представляю. — Я осторожно взял ладонь княгини и поцеловал руку. — И поэтому должен отказаться… Какой мужчина на моем месте смогли бы остаться вашим господином, а не покорным слугой?

— На вашем месте устояли бы немногие, князь.

Воронцова медленно кивнула — похоже, мой отказ ее ничуть не обидел: скорее наоборот — оказался вполне ожидаемым.

— Но я все равно должна вам помочь! — вдруг зашептала она, прижимаясь ко мне всем телом. — Вы ищете дочку вашего покойного поверенного… не спрашивайте, откуда мне это известно — просто слушайте! Вот, возьмите, князь. — Воронцова сунула что-то мне в ладонь. — И ступайте… На нас уже смотрят!

— Старо-Пороховская дорога, дом семь, — в десятый, наверное, раз, прочитал я. — Парадная два, апартаменты тринадцать.

Чернила на крохотной неровной бумажке — явно наспех вырванной из блокнота — немного расплылись от влаги, но буквы я разбирал без труда. Мелкий убористый почерк, женская рука… Я мог только догадываться, где Воронцова прятала это послание — и почему решила передать его тайно, без свидетелей.

Она, конечно же, могла предполагать, что моя семья захочет отыскать дочку покойного изменника… по тем или иным причинам, которые дед не посчитал нужным мне озвучить. Могла как-то узнать, куда и почему та исчезла. Могла даже от чистого сердца пожелать помочь мне.

Но к чему эта конспирация? Почему не сказать прямо? Даже дед не отказал бы новоиспеченной подданной своего младшего внука в аудиенции — а уж я тем более.

И все-таки княгиня зачем-то передала мне эту странную записку с адресом, которая привела меня в Большую Охту, на самую окраину города. Еще какие-то лет пять-семь назад здесь стояли одни только деревянные дома, построенные чуть ли не при самом Петре Великом — но разрастающаяся столица понемногу протягивала щупальца все дальше от Невы. По указанному Воронцовой адресу расположилось трехэтажное кирпичное здание, вытянувшееся вдоль улицы.

Похоже, доходный дом. И не из старых — таких, как тот, в котором жила Лена — а относительно свежий. Расположенный на отшибе и поэтому, разумеется, дешевый. Такие в последнее время строили нувориши из купеческого сословия для рабочих фабрик или тех, кто приехал покорять столицу без увесистой пачки ассигнаций в кармане.

Вполне подходящее место для девчонки с кухни — даже если это кухня одного из самых крутых клубов Петербурга. Уже не знаю, оставил ли покойный Колычев дочери в наследство хоть какой-нибудь капитал, но проблемы — определенно.

Если уж она исчезла без следа пару недель назад.

Закрыв машину, я несколько мгновений стоял на тротуаре перед домом, прислушиваясь к собственным ощущениям. И что-то мне определенно не нравилось. Вокруг было тихо — как обычно в таком районе вечером в воскресенье. Ловушки я почти не боялся — и не только потому, что для этого Воронцова могла бы придумать что-нибудь поизящнее.

Сама по себе вассальная клятва и обряд не то, чтобы полностью защищали меня от подставы, но делали любое сомнительное действие с ее стороны… маловероятным.

И все же перед тем как идти в дом, я на всякий случай «прощупал» его, насколько мог. И Одаренных внутри закономерно не оказалось… или они тщательнейшим образом прятались. На лестнице в парадной мне никто не встретился — только где-то наверху негромко охнула женщина — и тут же стукнула дверью, закрываясь. Видимо, в полумраке мой китель напомнил ей форму городового.

Ну и местечко.

Апартаменты под номером тринадцать отыскались на втором этаже. И уже шагая по коридору, я понял, что опоздал. Или успел совсем не к тому, чему собирался — смотря с какой стороны посмотреть.

Дверь была не заперта — и даже чуть приоткрыта. Следов взлома я не заметил, но этот дом мало походил на место, где жильцам стоило бы проявлять беспечность и пренебрегать замками. Щель оказалась достаточно широкой, чтобы я протиснулся, не скрипнув петлями, но все равно вышло слишком шумно. Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, и в прихожей я тут же налетел на какую-то вешалку.

— Да твою ж… — пробормотал я, отбрасывая в сторону прицепившийся плащ.

Изящный и светлый, явно с женского плеча. Скрывать свое присутствие больше не было никакого смысла, так что я не стал искать на стене выключатель и просто зажег на ладони крохотного Горыныча. Примитивное заклятье почему-то вышло не сразу, хоть никакого недостатка сил я и не испытывал. Просто огонь никак не хотел разгораться… будто ему что-то мешало. Но я влил в него чуть больше духа, и неровное колдовское пламя осветило крохотную квартирку. Апартаменты оказались даже меньше Лениной каморки под крышей. Кухня выглядела настолько тесной, что я даже не стал туда заходить — сразу направился в комнату.

Там было еще темнее, чем в прихожей: кто-то плотно занавесил окно шторами. Отблески Горыныча плясали на дешевых обоях, выхватывал из полумрака крохотную тумбочку с радиоприемником, вазу с чахлым цветком, какие стулья…

И кровать.

— Тьфу ты… — Я скривился, поднимая повыше руку с Горынычем. — Ну что ж ты так, Екатерина Сергеевна? Не дождалась…

Чтобы узнать дочь Колычева, не нужно было быть ни профессиональным сыскарем, ни даже хорошим физиономистом. Невысокая, полноватая, одетая в мешковатое платье в горошек… Совсем не красавица, Катя напоминала покойного отца и чертами лица, и даже формой глаз, остекленело уставившихся в потолок.

И так же, как ее отец, она была мертва.

Подойдя чуть ближе, я заметил, что руки и ноги девушки были привязаны к кровати — и вдобавок покрыты синяками и ссадинами. Словно кто-то как следует поизмывался над ней. Пытал перед тем, как убить.

— Вот урод… — прорычал я сквозь зубы.

Работал мастер своего дела: девчонку мучали не час и не два подряд, а соседи так ничего и не услышали: палач засунул ей в рот тряпку… а потом задушил оторванным от приемника проводом. Причем совсем недавно — уродливая багровая борозда на шее выглядела совсем свежей, а сама кожа Кати на ощупь оказалась еще теплой.

Тот, кто убил девчонку, вряд ли успел уйти далеко. Черт, да он ведь даже может быть еще…

«Наган» — впрочем, как и любой другой пистолет револьверной конструкции — имеет одну важную отличительную особенность: если курок не взведен заранее, стрелку приходиться выжимать весь ход спускового крючка. Барабан с щелчком проворачивается — и только потом гремит выстрел. Между этими звуками проходит всего доля секунды.

Но иногда и доля секунды — это очень-очень много.

Развернуться я не успел — выставил Щит вслепую, почти наугад. По ладони будто ударили чем-то огромным и тяжелым. Заклятье остановило пулю, и вторую тоже, но сожрало столько резерва, что от третьей мне пришлось уходить банальным падением на пол. Смерть прожужжала рядом и впилась в стену где-то за спиной.

Я вдруг почувствовал себя как на первых тренировках с Андреем Георгиевичем — неуклюжим бездарем, для которого сотворить даже простенькое заклятье было чем-то вроде подвига. Последние полгода мой Дар рос не по дням, а по часам, но сейчас подводил… будто кто-то в одно мгновение отпилил мне силы на пять-шесть магических классов.

Хреново. На тренировках никто хотя бы не пытался убить меня по-настоящему.

В полумраке сверкнула еще одна вспышка, громыхнуло, а потом прятавшийся за дверью стрелок бросился в прихожую. Удирал, не попытавшись ни добить, ни хотя бы убедиться, что уложил меня как следует. Кто бы ни подослал его сюда, он явно заплатил только за пытки бедной Кати — но уж точно не за схватку с Одаренным.

— Стой! — рявкнул я, заряжая Булаву.

Боевое заклятье сорвалось с моих пальцев… и угодило буквально в никуда. Даже если бы я промахнулся с нескольких шагов, оно непременно должно было разнести в щепки дверь или оставить на стене вмятину… Но не оставило. Будто вся вложенная мной сила Дара просто исчезла без следа, растворившись за короткие метры полета.

Ну не мог я промазать!

Юркая невысокая тень мелькнула на фоне просвета, распахивая дверь — и исчезла в коридоре. Самым разумным с моей стороны было бы остаться лежать — если уж непосредственная опасность миновала, а собственный Дар вдруг захромал на обе ноги. Дождаться городовых, найти телефон, позвонить деду…

В общем, делать все, что угодно — кроме того, что я сделал.

Усиленный Ход получился с первого раза и как надо — будто таинственная сила, перекрывшая моему Дару воздух, вдруг исчезла так же неожиданно, как появилась. Тратить время на Кольчугу или Латы я не стал: первая все равно не остановила бы пулю, а полноценная тяжелая защита слишком замедляла движения. И если я уж собирался делать глупость и ловить убийцу Кати своими руками — стоило поспешить.

До двери я добрался в два прыжка. Вылетел в коридор — и тут же рванулся к стене напротив. И вовремя: со стороны лестницы снова грохнул выстрел. Я упал на одно колено и швырнул две Булавы подряд — и на всякий случай добавил Серп. Поближе к полу, чтобы ненароком не разделать беглеца на две части.

Ничего. Ход держался, как положено, но боевые заклятья не сработали. Снова растворились, словно где-то в нескольких шагах передо мной проходила черта, за которой любая магия просто переставала существовать.

И Катин убийца это знал. Он больше не удирал, сломя голову, а отходил к лестнице спиной, держа меня на прицеле. Не знаю, сколько у него осталось патронов, но рисковать и стрелять через полкоридора урод явно не хотел. Видимо, опасался, что если опустошит весь барабан, я просто сверну ему шею голыми руками.

И правильно опасался.

— Да стой же ты, скотина! — прорычал я, бросаясь вперед.

И наискосок — к другой стене, чтобы сбить прицел. Кем бы ни был мой противник, на профессионального ганфайтера он не тянул никак. Не хватало ни реакции, ни меткости, ни даже самый обычной выдержки. Стоило мне дернуться в его сторону — тут же пальнул снова, неуклюже пятясь назад. Я кинул в ответ Булаву и Горыныча…

И, наконец, понял, что происходит. Моя магия работала, как положено, но убийцу что-то защищало. Как исчезла прицельно брошенная Булава я, конечно же, не увидел, а вот огненное заклятье отрабатывало нормально до самого конца. И только в паре шагов от цели вдруг потухло: не разбилось, разлетаясь в стороны алыми каплями — так обычно Горыныч встречался с чужим Щитом — а просто зачахло и умерло, будто лишившись всей вложенной энергии.

Так вот почему в квартире у меня толком ничего не получалось — тогда убийца был совсем рядом!

— Отвали! — заверещал он, снова поднимая револьвер. — Башку прострелю!

Убойная железка дергалась в дрожащей руке туда-сюда, так что угроза казалась почти забавной — но все же не настолько, чтобы прыгать на ствол, в котором наверняка осталась еще пара патронов. И если этот дегенерат сейчас уйдет на лестницу, если скроется…

Мать его за ногу! Может, он и прикрыт от магии какой-то неведомой хренью — но не неуязвимый, в самом-то деле?!

На этот раз расчет оказался верным. Булава не смогла бы достать моего врага — но в стену ударила, как положено. Осколки кирпича брызнули во все стороны, и один, похоже, угодил убийце в колено. Тот охнул, согнулся, едва не выронив револьвер — и тут же захромал к лестнице. Я рванул следом, на ходу выбрасывая в полумрак коридора остатки резерва.

Кажется, в туче пыли еще раз блеснула вспышка — но звук выстрела утонул в грохоте. Моя магия крушила стены и потолок, обрушивая на противника целую кучу кирпичей и снося перила. Я скользнул вдоль стены, выскочил на лестницу — и дальше полетел уже напролом.

Чувствуя, как расползается еще мгновение назад крепкое и надежное плетение Хода.

Взятая взаймы сила покинула тело, и мир вернулся к привычной скорости. Я чуть прикрыл глаза, защищая их от висевшей в воздухе пыли, и наугад прыгнул сразу через несколько ступенек, надеясь зацепить…

Но цеплять оказалось уже некого. Убийца Кати лежал в самом низу пролета, раскинув руки. Крови вокруг не было, но спустившись, я увидел на его левом виске треугольную вмятину. Достаточно глубокую, чтобы у меня не возникло даже мысли проверить пульс.

— Добегался, дурак? — вздохнул я, опускаясь на корточки радом с телом.

Револьвер убийца так и не выпустил — продолжал сжимать мертвой рукой, будто все еще надеялся, что железка может его защитить. Самый обычный «наган». Такой же, как тот, что я стащил из сейфа Андрея Георгиевича. Только неухоженный, ржавый — не рабочий инструмент, а то, что прихватывают с собой на всякий случай. Впрочем, и владелец оказался под стать оружию.

Не Одаренный. И явно не профессионал — иначе я уже остывал бы в комнате рядом с Катей с парой аккуратных дырок в спине. Низкорослый, худощавый, но все равно какой-то рыхлый и обрюзгший, несмотря на возраст — вряд ли ему было многим больше тридцати. Обычное ничем не запоминающееся лицо, неброская одежда. Судя по синюшным татуировкам на пальцах — уголовник. Нанятый кем-то, кому заплатил тот, кого, в свою очередь…

Вряд ли он смог бы рассказать хоть что-то полезное — и все-таки очередная ниточка, ведущая к врагам моей семьи, оборвалась, едва я успел на нее наткнуться.

Обидно.

Куда больше, чем сам урка, меня заинтересовал лежавший с ним рядом предмет. Небольшой — примерно с палец длиной — толстый цилиндрик. Довольно увесистый и теплый на ощупь. Сделанный, судя по всему, то ли из латуни, то ли из бронзы… и сделанный непонятно для чего. Если бы не кнопка на металлическом боку, я и вовсе подумал бы, что эта игрушка заменяла владельцу кастет или свинчатку.

Когда снизу на лестнице раздался топот, я на всякий случай сунул трофей за пазуху.

— Плохо работаете, ребята, — вздохнул я, поднимаясь на ноги.

Отряхивая колени, я развернулся, чтобы, наконец, рассмотреть свою охрану вблизи. Дедова гвардия — Одаренный и трое запыхавшихся мужиков с пистолетами — подоспели к шапочному разбору, пропустив все веселье.

Но все-таки подоспели.

— Ваше сиятельство… Александр Петрович, целы? — спросил старший.

— Более чем. — Я пожал плечами и указал на труп. — А вот он — нет. Пытался меня убить… но не осилил.

— Батюшки… Что ж князь-то скажет? — Старший съежился. — Теперь чего, получается, городовых ждать надо?..

— Надо, — кивнул я. — Вот вы и ждите. Протокол составите, все как положено. Деду скажете — дочку Колычева я нашел. — Я указал рукой на лестницу наверх. — Там, в тринадцатом номере. Можете не спешить… уже.

— А вы куда, Александр Петрович?!

— А мне еще машину ставить. И потом бегом на службу. — Я отодвинул рукав кителя и посмотрел на часы. — Труба, как говорится, зовет.

В училище я успел — хоть и впритык. Кое-как отряхнулся на лестнице, выбивая из формы въедливую пыль и кирпичную крошку, умылся и вломился на свое место в строй за мгновение до того, как Мама и Папа прогрохотал «Рота, становись!»

Повезло — настроение у него было то ли хорошее, то ли просто слишком ленивое, чтобы пристально разглядывать и оценивать внешний вид господ юнкеров. Иначе я бы точно огреб парочку нарядов вне очереди — и никакие оправдания, разумеется, не помогли.

Действительно — меня всего-то на всего пытались убить.

В общем, день закончился настолько мирно, насколько вообще мог, и уже через час или полтора я плюхнулся на койку. Воскресные вечера обычно проходили в дортуарах тихо: даже «благородные подпоручики» к концу неделю выдыхались, исчерпав запас фантазии, поэтому цук прекращался задолго до отбоя — чтобы утром возобновиться с новой силой.

Никак не могли угомониться только самые стойкие и жизнерадостные. Богдан, изображая лошадиное ржание, тащил на закорках своего «дядьку» куда-то в сторону то ли курилки, то ли уборной. Разумеется, по неотложному делу. «Благородный поручик» Подольский весил раза в полтора больше моего тощего однокашника — но даже это не мешало им обоим получать от процесса примерно равное удовольствие — а заодно и веселить народ. Юнкера в дортуаре радостно ржали, поощряя лихую парочку аплодисментами.

— Во дают… — Иван поднял глаза от книгу, проводил Богдана с Подольским взглядом — и повернулся ко мне. — А ты чего такой пасмурный, Сашка? Случилось чего?

Про мятую и грязную форму он деликатно ничего не спросил — если уж я сам не пожелал рассказать. Но судьба подопечного его все-таки интересовала. Мне на мгновение даже захотелось поделиться с ним хотя бы кусочком всей этой кутерьмы… но, конечно же, не стал.

— Да так… — Я спрятал в ладони металлический цилиндрик, добытый в бою на Старо-Пороховской. — Вымотался просто, наверное. Вот и разморило под вечер.

Я соврал. Денек выдался насыщенный, так что телом я действительно ощущал усталость. Но голова работала на полную, раскручивая шестеренки между ушей до запредельных оборотов. Я понемногу начинал догадываться, для чего деду так нужно было отыскать дочку покойного Колычева.

Но кто-то отыскал ее раньше. Уголовник, которому я ненароком проломил череп. Точнее, силы, которые за ним стояли. Конечно, нельзя исключать версию, что урка с ржавым наганом просто-просто задумал ограбить бедную девушку… особенно если каким-то чудом узнал о ее происхождении.

Поверенный знатного рода непременно должен был оставить дочери какое-то наследство. Убитый узнал что-то, подкараулил Катю у квартиры, связал, мучил, пытаясь выяснить, где она прячет обретенные богатства. И, так ничего и не выпытав — убил. А я просто оказался не в том месте — и не в то время. Совпадение.

Но этот вариант неумолимо разбивался о мою находку.

Мне никогда не приходилось слышать о подобном. Даже краем уха — или хотя бы в виде какой-нибудь столичной байки. И если уж такой агрегат действительно изобрели в России, в Америке или еще одному Богу известно где — он никак не мог попасть в руки обычного мелкого преступника.

Я снова нажал на кнопку — наверное, уже в сотый раз — и ощутил, как Дар уходит. У меня будто на мгновение стало на один орган чувств меньше. Я не использовал никаких заклятий, не держал плетений — но родовая магия всегда была со мной. И насколько успел привыкнуть к ней, что без ее могущества сразу же почувствовал себя беззащитным, голым…

Но стоило мне перестать давить на податливый кружочек из черного пластика — все тут же вернулось. Я еще несколько раз «заглушил» свой Дар и вернул на место, а никто вокруг даже не заметил.

Не заметил, что в моих руках самое страшное оружие, изобретенное со времен крупнокалиберной гаубицы. Металлическая болванка с начинкой, способная задавить родовую силу Одаренного. Превратить боевого мага, который в одиночку стоит роты солдат с «трехлинейками», в простого смертного.

А значит — и изменить ход любого боя, любой войны! Пошатнуть мир, стоящий на неоспоримой власти древних родов и династий — а то и перевернуть его полностью!

Интересно, сколько таких уже успели сделать? Сто? Тысячу? Миллион? А если та, что я сейчас держу в своих руках — вообще единственная в своем роде? Прототип, чудом угодивший не в те руки?

Нет, едва ли. Артефакт или что-то уникальное уж точно не доверили бы тому, кого подослали мучить беззащитную девушку. И все-таки он пришел в дом на Старо-Пороховской не грабить. Цель у него явно была другая — может, выведать то, что могла знать только дочь поверенного. Раздобыть какие-нибудь бумаги, документы, касающиеся дел моей семьи… да хоть завещание самого Колычева, в конце то концов — в том случае, если туда каким-то образом попали осевшие в его предательских ручонках акции и другие активы.

И таинственный наниматель подстраховался и от весьма… непростых случаев.

Убийца, защищенный от любого прямого воздействия магии Одаренных. Его вполне могли готовить к встрече не с обычными городовыми, а с Третьим отделением… Или все куда проще, и уголовника подослали подкараулить и застрелить меня в спину — а записка и пылкая речь Воронцовой были приманкой для недалекого малолетнего князька?

Этот вариант не выдерживал даже самой незамысловатой критики — хотя бы потому, что такую работу непременно доверили бы профессионалу категорией повыше. Но и списывать его окончательно тоже не стоило. В конце концов, еще немного — и уголовник бы справился.

И если так — то под ударом в очередной раз оказывается не далекая и абстрактная безопасность Империи, а моя семья. И я сам. А значит, Багратион подождет. Я непременно нанесу ему визит, чтобы поделиться загадочной и опасной находкой… но чуть позже.

Для начала надо разобраться с насущным вопросом.

— Вань… — негромко позвал я.

— А? — Иван отложил книгу. — Чего?

— Слушай, тут такое дело… — Я на всякий случай чуть понизил голос. — А можно… как-нибудь покинуть училище в ночное время? Ну, вроде как в увольнительную — только чтобы ротный и оберы не узнали?

— В самоход собрались, молодой? — Иван сурово сдвинул брови — но тут же улыбнулся. — Как вы понимаете, подобное запрещено уставом и порядками славного пехотного училища…. и почти невозможно.

— А если все-таки очень нужно? — усмехнулся я.

— Есть одно окошечко… на первом этаже в соседнем корпусе. — Иван на мгновение смолк и пристально посмотрел на меня, будто задумываясь — стоит ли вообще сообщать «племяннику» что-то этакое. — На кухне, получается — так вот оно как раз на улицу и выходит, а там дворами — и на Большую Спасскую.

План побега понемногу вырисовывался, хоть и не казался простым. Сейчас меня поймает на выходе из дортуара первый же дежурный унтер но потом, когда в коридорах выключат свет, я вполне смогу добраться до лестницы, а там…

— Вообще сугубцев на такое пускать не принято, — продолжил Иван, нахмурившись. — Но сейчас на кухне ребята из казаков дежурят, с третьего курса. Можно договориться… рубля за два на весь наряд.

— Не вопрос, — кивнул я. — А дальше?

— Дальше разберешься, — вздохнул Иван. — Но чтобы на побудку был, как штык. Или я твое сиятельство лично придушу.

— Успею… — Я на всякий случай еще раз прикинул все в уме — с запасом. — Спасибо!

— Ты что там задумал, Сашка? — Иван огляделся по сторонам и заговорщицким шепотом спросил. — Женщина?

— Ну… да, — отозвался я.

И, в общем, даже не соврал.

— Тогда — успехов… Можешь только пообещать мне, что не влипнешь в историю?

— Могу. — Я опустил голову на подушку и неслышно прибавил себе под нос: — Но не буду.

— Вот здесь остановите, будьте любезны. — Я указал в сторону тротуара. — Приехали.

— Как пожелаете, ваше благородие.

Таксист — смуглый усатый дядька лет сорока с едва заметным южным акцентом — все-таки распознал во мне дворянина. Или просто на всякий случай обращался так ко всем, кто садился к нему в машину.

Я поправил капюшон, еще чуть надвинув его на глаза. Мне и в голову не пришло бы сбегать за ворота, одетым по форме — но и лицо на всякий случай тоже стоило скрыть. Там, куда я шел, мою тайну непременно сохранят, а случайные люди — вроде того же таксиста — едва ли узнают в пареньке в осенней куртке его сиятельство князя Горчакова.

И все-таки лучше не рисковать. Не хватало еще и вылететь из училища за самоволку

Такси — старенькая двадцать первая «Волга» с шашечками на дверях — негромко заурчала мотором за спиной и уехала. А я скинул капюшон и, уже не таясь, зашагал вдоль набережной прямо к воротам. Дома, в котором мне уже приходилось бывать… но в тот раз я проникал сюда бесправным воришкой, лазутчиком из семьи врага.

Но сейчас древний закон — пусть и неписанный — на моей стороне. Я в своем праве. И если ее сиятельство княгиня Воронцова думала, что получится избежать железной хватки старшего Горчакова, присягнув младшему…

То пусть подумает еще.

Нет, я понимал, что все это не так уж сильно походило на предательство, на очередную часть заговора, в которой Воронцова снова оказалась не на нашей стороне — плевать. Еще по дороге, сидя на заднем сиденья такси, я не раз и не два задавал себе вопрос — а как бы поступил на моем месте дед?

И ответ находился только один. Единственный возможный и верный. Багратион не ошибся, назвав главу рода Горчаковых одним из умнейших людей всего дворянского сословия — и своего времени, и, пожалуй, нынешнего. Может, дед и сдал последние годы, и память порой его подводила. Но даже если и так, с ним и раньше считались скорее не за образование, дар оратора и выдающийся интеллект.

А потому, что боялись.

Того самого фирменного Горчаковского темперамента, который я как раз собирался продемонстрировать.

Ворота во двор дома Воронцовых оказались заперты — в два часа ночи никто здесь не ждал гостей. Но мне это было скорее на руку. Потому что иногда чем больше грохота и разрушений — тем лучше.

Лезвие Кладенца вырвалось из моей ладони и выросло чуть ли не в полтора человеческих роста. Я не успел сформировать законченное плетение — попросту не хватило бы сил — и просуществовало оно недолго. Всего две или три секунды неровного пламени, норовящего вырваться из рук — но и их оказалось достаточно. Вряд ли такая импровизированная и неполноценная магия справилась бы с Щитом или Латами умелого Одаренного.

Металл оказался слабее. Двумя взмахами гигантского огненного меча я не просто открыл себе путь, но и превратил прутья ворот в груду дымящегося железа. Наверняка тут же сработали сторожевые заклятья, и охрана уже мчалась сюда со всех ног.

Пусть бегут. Уж я-то знаю, чего на самом деле стоят местные безопасники… Те из них, кто пережил августовский вечер, когда дом Воронцовых превратился в поле боя.

Парень на входе — самый обычный дежурный, у которого, похоже, даже не было оружия, отважно попытался заступить мне дорогу. Я не стал калечить беднягу — просто подсек ему ноги недавно изученным Кнутом и на всякий случай припечатал сверху Молотом. Чтобы не вздумал подняться в ближайшие пару минут. Еще двое ломанулись из-за угла. Их я просто припугнул Горынычем. Огненное заклятье точно не навредило бы с такого расстояния — зато заставило спрятаться обратно.

Когда до двери оставалось буквально несколько шагов, навстречу мне выскочил еще один. Невысокий худой мужчина лет двадцати пяти-тридцати. Одаренный — и, пожалуй, даже чуть посильнее меня. Если не по потенциалу магического класса то формально — уж точно. Он не стал тратить времени на болтовню или возню с оружием, а сразу залепил в меня Булавой.

И застыл, разинув рот. Боевое заклятье, способное переломать человеку все ребра, не причинило мне никакого вреда. Не громыхнуло о Щит, не пролетело мимо — просто исчезло.

Да, такое удивляет. Особенно в самый первый раз.

— Что, не работает твоя магия? — участливо поинтересовался я.

И пробил Одаренному в челюсть. Трофейная «глушилка» не только отменно работала, но и оказалась достаточно увесистой. Не хуже свинчатки — мужик свалился, как подкошенный. А я разнес дверь в щепки Булавой и вошел в дом.

По странной иронии судьбы — там же, где не так давно держал оборону, защищая ее сиятельство от наемников.

В гостиной меня уже ждали. Стоило мне войти, на меня тут же уставились несколько стволов сразу… но стрелять не спешили.

Узнали. Не то, чтобы я за последнее время успел стать в доме Воронцовых желанным гостем, но кое-кто здесь видел меня явно не впервые. Я даже вспомнил имя охранника — Семен. Если бы я не приказал Воронцовой подлатать его магией, он вряд ли вообще остался бы в живых в тот день. Или умер бы не лестнице, истекая кровью, или сгорел бы заживо, когда в окна полетели огненные заклятья и бутылки с зажигательной смесью…

Хотя — при определенных обстоятельствах Семена вполне могли и пощадить. Чтобы было, кому рассказать, как именно и за что мой слетевший с катушек дедуля казнил княгиню Воронцову.

— Признал? — поинтересовался я, на всякий случай прикрываясь Щитом.

— Признать-то признал, ваше благородие. — Семен убрал палец со спускового крючка — видимо, чтобы ненароком не пальнуть — но винтовку так и не опустил. — Да только…

— Раз признал — тогда уйди с дороги, — отрезал я. — Разговор у меня к княгине есть.

— А что за?..

— Виновата она передо мной. А чем — тебе знать не положено. — Я сложил пальцы вместе, заряжая Серп. — Уйди. Третий раз просить не буду.

Несколько мгновений на простом лице Семена отражалась напряженная умственная работа. Долг требовал любой ценой встать у меня на пути. Пусть не убить — на это могло и не хватить силенок — но хотя бы мужественно развалиться надвое, получив в живот Серп. Продержаться хоть несколько секунд, дождаться подкрепления…

Пожалуй, будь на моем месте кто-то другой, Семен все-таки бы выстрелил. Вряд ли охранникам по рангу вообще полагалось знать, что княгиня не далее как сегодня утром назвала меня своим господином и поклялась в верности — но о чем-то подобном здесь наверняка догадывался каждый.

И если уж я пришел — значит, пришел не просто так. И за каждый выстрел по моей драгоценной персоне непременно спросят… И, пожалуй, спросят даже больше, чем за трусость.

— Как пожелаете… ваше сиятельство. — Семен медленно опустил винтовку на пол. — Вы можете пообещать, что не навредите княгине?

Что-то в его голосе показалось странным. Какая-то незначительная мелочь, на которую я в любой другой день и вовсе не обратил бы внимания. Но сейчас все мои чувства были взвинчены до предела, и я почувствовал в самых обычных словах какую-то особенную тревогу… личную.

Похоже, сиятельную княгиню и простого охранника связывали не только отношения слуги и господина. Но меня это интересовало мало.

— Ее сиятельство провинилась передо мной. — Я развеял боевую магию. — И должна ответить. Но я не убиваю женщин.

Во всяком случае, пока не приходилось.

Семен ничего не ответил, и я зашагал к лестнице. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось поворачиваться спиной к людям, трое из которых еще сжимали в побелевших от напряжения руках винтовки — но другого выхода не было. Если хоть кто-то из них усомнится, что я пришел чинить расправу, имея на то основания…

Кому-то очень крупно не повезет.

Я поднимался по лестнице, стараясь как можно громче грохотать ботинками по ступеням. Ее сиятельство наверняка уже давно отошла ко сну, а я «захватил» ее цитадель без единого выстрела. Не то, чтобы в мои планы входило дать ей как следует подготовиться к моему визиту, но не вытаскивать же бедную женщину из постели за волосы…

Впрочем, провозись я с охраной чуть меньше — так бы и случилось.

— Что вы себе позволяете, князь?! Это… неслыханно!

Воронцова встретила меня буквально на пороге собственной комнаты. Личные покои княгини уже давно отремонтировали — да так, что от августовского разгрома не осталось и следа. А вот хозяйка на этот раз оказалась чуть ли не в неглиже, разом утратив весь аристократический лоск.

Но не привлекательность.

Чуть растрепанные после сна волосы и короткий шелковый халат, наспех накинутый поверх ночной рубашки, смотрелся уж точно не менее эффектно, чем алое платье. А косметика… пожалуй, Воронцова в ней и вовсе не нуждалась. Природные данные и родовая магия позволяли ей оставаться красоткой даже сейчас.

А испуганные и чуть опухшие от сна глаза даже придавали княгине какую-то беззащитную привлекательность, хрупкость — несмотря на более чем роскошные формы. Я на мгновение даже подумал, что провинившегося вассала можно наказать… весьма занятным способом.

Отставить, Горчаков. Такое ей, вероятно, даже понравится. А роль строгого владыки следует играть до конца — и без эротических импровизаций… Не обращая внимания на все соблазны — пусть даже те сами будто норовят выпрыгнуть из-под ночной рубашки.

Воронцова проснулась минуту или две назад. Но и этого времени ей хватило, чтобы сориентироваться. Уж не знаю, в чем и насколько ее сиятельство ожидала увидеть именно меня, но явно продумала и роль, которую будет играть — и сценический костюм.

— Как вы смеете?.. — театрально прошептала она, поправляя халат — но так, что он почему-то вдруг стал скрывать еще меньше. — Я не…

— Не вам здесь задавать вопросы, княгиня.

Я не стал повышать голос — вместо этого на мгновение освободил свой Дар, позволив ему выпустить всю сырую мощь неатестованного пятого магического класса. Во все стороны от меня разошлась волна энергии — невидимая, но вполне осязаемая.

До деда мне было, конечно, далеко, но все равно получилось весьма эффектно: дверь за моей спиной с оглушительным грохотом захлопнулась сама собой, по покоям княгини пронесся могучий порыв ветра. Занавески на окнах встрепенулись, столик пошатнулся, сбрасывая на пол вазу с цветами. И даже тяжеленный кожаный диван — во всяком случае, мне так показалось — со скрипом сдвинулся по полу на сантиметр или два.

Сама Воронцова едва устояла: отступила на пару шагов, будто я толкнул ее в грудь и запоздало подняла Щит. Ничуть меня не испугавший — с нашей прошлой встречи мы уже сравнялись по силе Дара, а практики в боевой магии у меня в последнее время было уж точно побольше.

И я пришел сюда с тузом в рукаве.

Когда Воронцова замахнулась, чтобы влепить мне Булаву вместо пощечины, я вдавил кнопку на трофейном цилиндрике из латуни. И с искренним удовольствием увидел в глазах княгини страх.

Нет, даже не страх — ужас. Ритуал оммажа связал нас и наших потомков — в каком-то смысле даже крепче, чем связывает кровное родство. Утром я держал всю ее родовую силу в кулаке — но лишь мгновение. Никакая вассальная клятва не дала бы мне такой власти.

Но сейчас Воронцовой казалось, что я одной лишь своей волей полностью лишил ее Дара. И если уж эту напугало меня — можно было только догадываться, что почувствовала аристократка, прожившая со своей магией долгие годы.

Для Воронцовой владеть родовой силой было так же естественно и необходимо, как дышать. Магия защищала ее, подтверждала высший в обществе статус, давала власть, о которой не могли мечтать простые смертные — даже обладающие богатством или наделенные волей государыни Императрицы громким титулом.

И — что куда важнее — магия и Источник рода уже долгие годы питала саму княгиню. Поддерживала неумолимо дряхлеющее от прожитых лет тело. Пусть не поворачивала время вспять — но замедляла, почти останавливала, сохраняя красоту.

Которая без Дара непременно бы пожухла и ссохлась, как сорванные с веток листья — за считанные дни.

Ее сиятельство испугалась — и на этот раз по-настоящему.

— Нет, князь… — прошептала она побелевшими губами. — Прошу вас…

Я молча шагнул вперед. Сначала княгине пришлось запрокинуть голову, чтобы не уткнуться лбом мне — а потом и вовсе отпрянуть. Я наступал на нее, как асфальтоукладочный каток, смотрел сверху вниз, давил — и ей приходилось пятиться.

Пока не стало некуда бежать. Собственная кровать мягко толкнула Воронцову под колени, и ее сиятельство сломанной куклой рухнула на еще теплые простыни. На ее лице уже не осталось ничего напускного. Ни соблазнительной беспомощности, ни деланного возмущения — только страх.

Может, она и представляла, что мы с ней непременно окажемся здесь — но уж точно не так.

— Вы предали меня, княгиня, — проговорил я.

Неторопливо и веско, каждым словом будто вгоняя гвоздь в крышку гроба. Так, что даже если Вороноцова и вовсе не знала об убийце в доходном доме на Старо-Пороховской — непременно должна была почувствовать вину — а заодно и собственную ничтожность перед лицом разгневанного господина.

— О чем вы говорите, князь?..

— Хватит выставлять меня дураком.

Я схватил Воронцову за ворот ночной рубашки и рывком поднял. Тонкая ткань затрещала, но, к сожалению, выдержала.

— Не прикидывайтесь, что не знаете, — выдохнул я, сжимая зубы. — В том доме меня едва не убили!

— Что?.. Я не знала! Клянусь вам!!!

Удивление на лице Воронцовой было настолько искренним, что я даже готов был ей поверить. Впрочем, это почти ничего не меняло — ни в моем плане, ни даже в деталях его исполнения.

— Довольно лжи, княгиня. Измена своему сюзерену — страшнейшее преступление против родовых законов. — Я притянул Воронцову еще ближе — так, что наши лица почти коснулись. — Как у вас хватило совести отправить меня в ловушку — после того, что я сделал для вашей семьи?!

— Даю вам слово, что не замышляла ничего дурного. Если пожелаете — я поклянусь родом и своим Даром.

Серьезное заявление. Может, и не обязывающее говорить правду и ничего, кроме правды… И все-таки утром я уже успел убедиться, что клятвы аристократов — это несколько больше, чем просто обряд и красивые слова.

Воронцова не врала. Во всяком случае, не прямо.

— Но вы догадывались, что меня могут там ждать? — спросил я.

— У вас немало врагов, князь. — Воронцова чуть отстранилась, чтобы заглянуть мне в глаза. — Только глупый человек… не предположил бы подобного. Но я ничего не знала.

Голос княгини почти перестал дрожать. Плохо. Похоже, пора немного «добавить».

— Какая разница? Предательство все равно остается предательством.

Кладенец зажегся в моей ладони, вытянулся где-то на локоть и остановился в паре волосков от изящной шеи. Наверняка Воронцова почувствовала жар лезвия кожей — а может, и больше.

— Вы понимаете, что я могу убить вас прямо сейчас, княгиня? А потом вырезать всех ваших слуг и сжечь дом. — Я чуть стиснул пальцы, пережимая Воронцовой горло тканью. — Разумеется, меня будут судить — но все дворянское сообщество встанет на мою сторону!

Похоже, подействовало.

— Я должна просить вашего прощения, князь. — Воронцова склонила голову. — Но хочу, чтобы вы знали — я действительно лишь желала помочь вам в поисках наследницы Колычева. Те, кто похитил ее… я лишь услышала разговор. Случайно!

— Чей? — Я чуть ослабил хватку. — Кто говорил о похищении? И где это случилось?

— Этого я вам сказать не могу, — тихо отозвалась Воронцова. — Это страшные люди, и они не остановятся ни перед чем… Если я выдам их тайну — они убьют меня… и убьют моего сына.

Материнская любовь. Ну конечно, как я не подумал об это раньше?.. Что еще может быть сильнее вассальной клятвы?

— Я убью вас и вашего сына, — с нажимом произнес я. — Своими руками. И сделаю это куда быстрее, чем покровители… для которых ваша жизнь не стоит и ломаного гроша.

Воронцова попытался отвести глаза — но я схватил ее свободной рукой прямо за лицо и развернул к себе.

— Они уже бросили вас, княгиня! Разменяли, как пешку, а вы все равно зачем-то пытаетесь сохранить их грязные секреты.

— Вы не понимаете, князь… — прошептала Воронцова. — Не…

— Нет, это вы не понимаете, что вас ждет! — громыхнул я на весь дом. — Назовите имена — или можете начинать винить себя за смерть сына!

Тут я, пожалуй, даже не блефовал — уж кого-кого, а Воронцова я бы придушил с искренним удовольствием.

— Как пожелаете, князь… Но я должна быть уверена…

— Что я стану защищать вашу семью? — закончил я за княгиню. — Не беспокойтесь. В конце концов, это мой долг, как господина — и, в отличие от вас, я не собираюсь им пренебрегать. Вы сегодня же отправитесь в Елизаветино. И будете там гостьей — столько сколько потребуется.

Воронцова молчала. Но я и без помощи Дара чувствовал — сломалась.

— Имена, княгиня, — сказал я. — Не заставляйте меня снова сомневаться в вашей преданности.

— Они разговаривали… трое. — Воронцова огляделась по сторонам, будто кто-то мог нас подслушивать. — Светлейший князь Долгоруков… Юрий Станиславович. Штерн, немец… промышленник… Из влиятельной семьи. Имени я не помню, но он известный человек в столице — несколько фабрик, капиталы…

— А третий?

— Мой дядя. — Воронцова посмотрела на меня исподлобья. — Генерал Куракин, Григорий Павлович.

Дядя? Да еще и генерал — со знакомой фамилией. Уж не родственник ли моего «товарища» из училища? Учитывая внешнее сходство с Воронцовым — более чем вероятно.

Светлейший князь, богатый промышленник явно не местного происхождения и армейский генерал. Разные люди, из совершенно разных сфер — да и, пожалуй, даже слоев общества, которых едва ли вообще могло что-то связывать… на первый взгляд.

Но — связывало.

И в этом мне еще предстояло разобраться. Имея имена — не так уж и сложно проверить какие-нибудь общие интересы, общих врагов — или друзей. И я бы уже посчитал наш разговор с княгиней законченным…

Если бы она так старательно не прятала от меня глаза. Ложь я, скорее всего, почувствовал бы — слишком уж сильно разогналась сейчас моя чуйка, но тут явно было что-то другое.

Полуправда… Точнее — правда не целиком.

— Вы ведь не все сказали мне, княгиня? — вкрадчиво проговорил я. — Верно?

На этот раз Воронцова молчала так долго, что я уже подумал — не откусила ли она себе язык. Или не предпочла бы скорее умереть и убить собственного сына, чем выдать тайну…

Но когда она заговорила, даже я на мгновение смог понять ее сомнения.

— Я… Там, где разговаривали эти люди… не трое! Был еще четвертый. — Воронцова поднесла руки к губам, будто собираясь зажать самой себе рот. — Ваш брат… Михаил.

К такому меня жизнь, признаться, не готовила. Таинственный заговор, который пока что оказывался не по зубам даже всемогущему Третьему отделению, не только угрожал моей семье извне — но и, похоже, уже подтачивал род Горчаковых изнутри.

Если Воронцова не соврала. Если Миша не выполнял какое-нибудь секретное поручение деда — вроде моего, только в сотни раз сложнее и опаснее.

Или если сам дед не вел какую-нибудь игру, о которой я при всем желании не смог бы догадаться. В конце концов, в его поступках уже не раз находилось двойное дно…

И кто сказал мне, что не может быть и третьего? Что за не самой удачной партией по разгрому тайных врагов, которую я неосторожно сорвал, не скрывается другая — беспроигрышная и блестяще выверенная? В которой вся шумиха вокруг Воронцовых была лишь отвлекающим маневром, призванным оттянуть внимание от по-настоящему важного. Спектаклем, предназначенным для Багратиона. Или самой государыни Императрицы. Или древних Одаренных с Дроздовым во главе.

Или вообще кого угодно. В том числе даже для меня… А почему нет? Я уже пошел против деда, уже успел продемонстрировать верность короне и государству. И — чего уж там — некоторую лояльность главе Третьего отделения лично. Получил из рук Багратиона орден. И если дед каким-то образом догадывался о моем происхождении… или знал наверняка?

В конце концов, именно он отправил меня на поиски дочери Колычева, где меня поджидал убийца с «глушилкой» магии.

Нет, не может быть!

— Выдохни, Горчаков… — пробормотал я, сжимая вспотевшей ладонью цилиндрик из прохладного металла. — Даже если ты и не Горчаков — выдохни!

Такси появилось чуть ли не сразу — будто поджидало где-то за углом. Прямо до Фонтанки я не поехал — попросил остановить за пару улиц и на всякий случай еще минут десять петлял по дворам. Вряд ли кто-то мог следить за мной от училища или поджидать на набережной неподалеку — но мало ли…

В конце концов, мне прямо сказали, что появляться здесь не следует.

Но — надо. Дед слишком далеко, и к разговору с ним я не готов… пока не готов. Не сейчас. Чуть позже — когда сам пойму хоть что-то. В конце концов, чтобы обвинять в измене родного брата, неплохо бы иметь что-то посерьезнее слов перепуганной женщины. Пусть не доказательства — их все равно неоткуда взять — но хотя бы…

Уверенность?

Да, пожалуй, так. Ее мне как раз и не хватало. Миша, конечно, никогда не блистал ни выдающимся умом, ни какой-то особенной привязанностью к братьям. Но спутаться с теми, кто убил Костю?..

Неважно. Сейчас у меня есть и другие дела. Пусть не посерьезнее, но те, что я хотя бы смогу закончить до того, как дежурный обер на рассвете поднимет роту и обнаружит в дортуаре одну пустующую койку.

Конечно же, если повезет… Но я почему-то твердо знал, что тот, кто мне нужен, сейчас где-то здесь.

— Эй, княже, не спи!

Богдан без особого стеснения зарядил мне локтем по ребрам — и, можно сказать, спас от позорного приземления лицом в пюре. Уже основательно остывшее — похоже, я просидел в полуобморочном состоянии чуть дольше, чем казалось.

А вроде только моргнул…

Молодой растущий организм честно справился со всеми ночными приключениями и даже притащился обратно через тайное окно на кухне вовремя. В смысле — не только до побудки, но даже до того, как начало светать. И все же полутора часов сна было слишком мало — и природа стремилась взять свое. Умывание, зарядка и даже завтрак дались относительно легко, но уже на первом же классе начались проблемы. Я бессовестно вырубался чуть ли не на глазах у Мамы и Папы, и Богдану с Чингачгуком приходилось чуть ли не поддерживать меня под руки. От пары нарядов вне очереди меня спасло только чудо.

И вот я кое-как дожил до обеда.

— Твою же ж… — простонал я, поднимая со стола выпавшую из пальцев вилку. — И долго я так?

— Минут десять. — Богдан хихикнул и крутанулся на лавке, чтобы посмотреть куда-то мне за спину. — Силы зла уже решили, что наш славный командир смертельно ранен. У-у-у, лыбятся, гады…

Я тоже кое-как оглянулся, и тут же наткнулся взглядом на Куракинскую свиту. Родственник заговорщика-генерала сидел в окружении примерно дюжины прихлебателей и вместо того, чтобы уделять должное обеду, изображал презабавнейшую сцену: сначала картинно закрывал глаза, потом начинал клевать носом — а потом вдруг повалился вперед, едва на ткнувшись неуставной белобрысой челочкой в тарелку. Актерские таланты его светлости оставляли желать лучшего, но публика с готовностью заржала.

Хорошо хоть пальцами не показывали.

Подобными подначками, впрочем, Куракин и ограничивался — с того самого дня, как первый курс как следует навалял его своре на лестнице. То ли все его угрозы на деле оказались пшиком, то ли кровавая месть еще только должна была свершиться — никаких серьезных стычек в училище больше не случалось. Шакалы получили по носу и уползли в норы зализывать раны. Зато первокурсники воспряли, а «благородные подпоручики» принялись насаждать истинные традиции славной пехотной школы с утроенной силой. До присяги оставалось всего недели полторы, и цук понемногу достигал каких-то поистине космических масштабов — но более не выходил за рамки дозволенного.

Я и сам не заметил, как успел стать чуть ли не для всего училища то ли предводителем незримого и неназываемого сопротивления Куракинскому бардаку, то ли чем-то вроде знамени. Похоже, местной братии не хватало совсем немного, чтобы как следует взяться за зарвавшихся однокашников, а я оказался подходящей кандидатурой. Умение орудовать кулаками надежно защищало меня от бытовых неприятностей, а от всех остальных прикрывал титул и авторитет рода. Разумеется, о моем происхождении уже знали все…

Но само по себе это почти ничего не меняло. Мама и Папа уж точно не спустил бы, вздумай я наводить в училище свои порядки… но юнкера неплохо справлялись и сами. Где-то с неделю назад двоих ближайших приспешников Куракина обнаружили в прачечной, замотанными в простыни так, что парни скорее напоминали кульки с глазами, чем людей.

Виновных, разумеется, так и не нашли.

Но на фоне относительно юнкерского благополучия общий расклад выглядел… скорее удручающим. И если по Воронцовой я отработал как следует, отправив не в меру хитрого вассала под надежный присмотр Андрея Георгиевича в Елизаветино, то разговор с Багратионом в итоге получился чуть ли не бесполезным. Может, я и получил ответы на кое-какие вопросы — но и самих вопросов стало существенно больше.

В общем, надежда оставалась только на деда. Я еще сам до конца не знал, что именно и как буду ему говорить, но уже выпросил аудиенцию — а заодно и увольнительную на вечер. Разумеется, исключительно по воле главы рода, который оказался неожиданно покладистым и сговорчивым — настолько, что сам изъявил желание приехать в город.

То ли ее сиятельство княгиня Воронцова успела с утра утомить деда до полусмерти, то ли его интересовали подробности гибели дочери Колычева… то ли меня ожидал эпический разнос.

Но и до него еще предстояло дожить, а кофе нужной для этого крепости в столовой училища попросту не подавали.

— Держись, Горчаков. — Богдан снова заехал мне локтем по ребрам. — Еще один класс, и…

Договорить однокашник не успел. Смолк, будто прикусив собственный язык — а потом вытянул и без того длиннющую тощую шею как минимум вдвое и даже чуть приподнялся с места, чтобы разглядеть что-то со стороны дверей. Вид у него при этом был такой, будто в столовую пожаловала или сама государыня Императрица собственной персоной, или Богданова любимая Мишель Мерсье из сериала про Анжелику в открытом купальнике, или по меньшей мере начальник училища.

Впрочем, нет. Удивление на лице Богдана, пожалуй, тянуло на начальника в открытом купальнике. И, оглянувшись, я его разделил… хоть и отчасти.

Несмотря на царивший в славной пехотной школе цук, щедро разбавленный выкрутасами Куракинской компании, большая часть устава в училище соблюдалась свято. И появление в столовой юнкера, одетого не по форме, было чем-то совершенно немыслимым.

А появление юнкера с торчащими во все стороны рыжими волосами — немыслимым вдвойне.

Правда, в отличие от всех остальных, я совершенно точно помнил, что молодой господин Ямпольский никогда не питал особого интереса к военной карьере — и едва ли успел настолько изменить свои взгляды с нашей последней встречи.

А значит, Славка пришел сюда по делу. И, видимо, весьма срочному — судя по тому, что он решился прогулять классы в лицее. Его глаза бегали из стороны в сторону, выискивая меня, и переполнявшую беднягу панику почувствовал бы даже полный бездарь. Рослая фигура дежурного обера в портупее, шествовавшего со Славкой рядом, позволяла не заблудиться и надежно защищала от местной двуногой фауны, но скрыть от заинтересованных взглядов, конечно же, уже не могла.

Надо выручать парня. Если его хватит удар — я точно не узнаю, зачем он сюда пожаловал и какую очередную паршивую новость привез с собой.

Кое-как стряхнув сон, я вскочил со скамьи и направился к Славке. Он так вертел головой, что заметил меня, только когда я уже подошел чуть ли не вплотную.

— А, в-в-вот ты г-где, — кое-как выдавил Славка, впиваясь в мою ладонь обеими руками сразу. — П-привет, я…

— Пойдем, дурила. — Я дернул товарища за рукав. — Поговорим в коридоре.

Я смекнул верно: для Славки побег из столовой был чем-то вроде спасения. Когда на него перестали пялиться несколько десятков глаз разом, он даже чуть порозовел. Но окончательно в себя пришел, только когда за углом скрылся притащивший его сюда дежурный.

— Уф-ф-ф, С-сашка… — Славка отер рукавом выступивший на лбу пот и привалился спиной к стене. — Я уж думал, меня к-к-кондратий хватит…

— Ладно уж, не съедят тебя господа юнкера. — Я улыбнулся и легонько хлопнул однокашника по плечу. — Как тебя сюда вообще пустили, кстати?

— А-а-а, это… — Славка воровато огляделся по сторонам. — Я сказал, что у меня срочное п-поручение… от твоего д-дедушки.

— А на самом деле? — усмехнулся я.

— А на самом деле — нет! — Славка зашипел и сделал страшные глаза. — Я соврал!

И довольно успешно — судя по тому, что дежурный обер тут ж взял господина Ямпольского под белы рученьки и притащил прямо в столовую, поправ разом несколько положений местного устава. Пусть не самых значительных, но все же.

Имя деда открывало двери. Даже для Славки и даже здесь.

— Ладно. — Я махнул рукой. — Говори, с чем пожаловал… И к чему такая срочность.

Глаза снова начали предательски слипаться, и я вдруг почувствовал, что если Славкина новость окажется не такой уж интересной и важной — я захраплю, даже не дослушав ее до конца.

— Помнишь, ты меня п-просил разузнать, что происходит с акциями т-твоей семьи?

— Ага. — Я тут же навострил уши. — И чего там?

Разумеется, я уже успел забыть — да и навалившиеся после того разговора дела оказались и понасущнее, и — чего уж греха таить — позанимательнее ковыряния в бумажках. А вот Славка помнил… и, похоже, все-таки смог выкопать что-то интересное.

— Ну, я уже говорил — было несколько странных внебиржевых с-сделок, — начал Славка. — Когда кто-то п-п-покупал целые пакеты акций по завышенной стоимости…

— Сильно завышенной? — уточнил я.

— К-когда как. В среднем — процентов на десять-пятнадцать. — Славка пожал плечами. — Это много. Но не настолько, чтобы привлекать внимание… Такое иногда случается.

— Тогда в чем подвох?

— Подвох тут дальше. — Славка понемногу успокаивался и почти перестал заикаться. — Кого-то явно интересовали активы Горчаковых. Сталелитейный завод, шахты…

Самое время вспомнить господина Штерна — крупного капиталиста и еще более крупного промышленника. Уж если кто-то и вился вокруг заводов и шахт, то это он. То ли хотел расширить собственные мощности за счет моей семьи, то ли…

— Но и в этом ничего удивительного нет, — меж тем продолжал Славка. — Акции редко лежат мертвым грузом… Отец говорит, что деньги должны работать — и они работают. Ценные б-бумаги продаются и покупаются каждый день. Разными фирмами или частными лицами.

— Ты приехал, чтобы рассказать мне, как работает финансовый рынок? — зевнул я.

— Нет… То есть, да! — Славка тряхнул головой. — Ваш покойный поверенный продавал акции, много акций. Крупным товариществам, частникам, фирмам, которые существовали меньше полугода. Что-то выбрасывал на б-биржу, что-то — втихаря.

— И это не удивительно? — поморщился я.

— Это… п-подозрительно. — Славка покачал головой. — Но удивишься ты только сейчас, С-сашка… Знаешь, куда в итоге стекались все до единой ценные бумаги, которые продавал Колычев?

— Не имею ни малейшего понятия. — Я понемногу начинал терять терпение. — Но если уж ты спрашиваешь — подозреваю, что все они в итоге оказались в одних и тех же руках.

— Именно. — Славка удовлетворенно кивнул. — Точнее — в активах одной фирмы.

— И какой же?

— А вот тут начинается с-самое интересное! — Славка чуть понизил голос и в очередной раз огляделся по сторонам. — Фирма называется «Одесское рыболовное пароходное товарищество».

— Пока ничего интересного, — буркнул я.

— На первый в-взгляд. Но я решил проверить — и выяснил. — Славка сделал театральную паузу и продолжил: — Выяснил, что никаких пароходов у этой фирмы вообще нет. А ее единственное помещение располагается здесь, в Питере. На Екатерининском канале!

Уже интереснее. Но все равно — ожидаемо.

— Похоже на однодневку. — Я пожал плечами. — Которую специально зарегистрировали, чтобы протащить какие-то темные делишки. А потом прикрыть и…

— Я тоже так п-п-подумал. — Славка вдруг снова начал заикаться — и с удвоенной силой. — П-пока не проверил к-кое что… Знаешь, кто в-владелец этого «Товарищества»?

Конечно же, я не знал. Но мог догадываться. Фамилий Куракина, Долгорукова или Штерна называть не хотелось, так что я решил начать с очевидного.

— Сам Колычев?

— Нет! — прошипел Славка. — Ни за что не д-догадаешься!

— Даже пробовать не буду. — Я махнул рукой. — Кто?

— Ты…

На чужих ошибках не учится никто. Даже умные учатся исключительно на своих, а дураки… Дураки не учатся вообще.

Я себя дураком не считал — поэтому перед тем, как подниматься на последний этаж, по второму разу перепроверил все защитные заклятья, а заодно и «просветил» все вокруг. Но ничего особенного так и не нашел. Самое обычное здание в центре города. Старое, с толстыми стенами и такой ценой на помещения, что жить здесь стал бы или миллионер, или безумец… или безумный миллионер.

Чуть ли не весь дом на Екатерининском канале разделили между собой организации. Пара магазинов на первом этаже, адвокатская контора, мастерская и еще несколько «обществ», которые я не стал даже запоминать. «Одесское рыболовное пароходное товарищество» обосновалось чуть ли не под самой крышей. В таком месте, куда случайный посетитель едва ли вообще догадался бы заглянуть.

Впрочем, вряд ли это было вообще кому-то нужно. Конторам для отмывания денег или проворачивания темных делишек положено быть незаметными. Спрятанными и почти несуществующими. Настолько, что я не удивился бы, если помещения по указанному Славкой адресу вообще бы не существовало.

Но дверь передо мной определенно не была нарисована на стене — хоть и не отличалась ни надежностью, ни хотя бы приличным внешним видом. Перед тем, как коснуться видавшей виды латунной ручки, я еще раз «прощупал» все впереди — насколько хватило Дара.

Ничего. Пусто. И тихо — настолько, что я тут же представил себе очередную ловушку. На мгновение у меня даже мелькнула мысль спуститься вниз и вернуться с охраной. Или хотя бы выпросить пистолет — после знакомства с «глушилкой» без оружия я ощущал себя чуть ли не голым.

Но время впадать в паранойю еще не настало. Как и время искать предательство и засаду за каждым углом. Подвох во всем этом явно был, но подвох безопасный… относительно. Какая-то загадка, подстава, очередной выкрутас судьбы — а не смертельная западня.

И если уж у меня есть еще час до встречи с дедом, стоит провести его с пользой.

Замок поддался легко — я просто потянул за ручку чуть сильнее, и дряхлый механизм не выдержал. Я запоздало подумал, что кто-нибудь в соседних конторах мог услышать треск…

Впрочем, какая разница? Вряд ли среди законов Империи найдется хоть один, запрещающий владельцу вскрывать принадлежащее ему же помещение.

К тому же абсолютно заброшенное.

Войдя внутрь, я тут же зажег на ладони магический огонек и на всякий случай осмотрел все углы — но так и не увидел ничего интересного или хотя бы примечательного. Простенький письменный стол, несколько стульев, полка — абсолютно пустая, если не считать каких-то картонных коробок. Скорее всего, тоже пустых — как и вообще все здесь.

О человеческом присутствии в комнатушке под крышей дома на Екатерининском канале напоминали только следы на пыльном полу… и едва ощутимый запах табака. Крепкого, хорошего — такой не выветрится и за неделю, если не открывать окно.

Когда за спиной раздалось едва слышное покашливание, я даже не успел испугаться. Крутанулся на пятках, поднял Щит… и тут же опустил.

Драться оказалось не с кем и незачем. А вот удивиться — самое время.

— Да какого?.. — пробормотал я, отступая на шаг. — Ты?..

— А кого ты, собственно, ожидал увидеть? Ее сиятельство графиню Гижицкую в неглиже?

Дед сидел за столом, откинувшись на спинку хлипкого стула. Вальяжно, непринужденно, будто провел так уже минут десять или даже больше — но я совершенно точно знал, что еще мгновение назад ее здесь не было… Или он скрывался за каким-нибудь хитрым маскировочным плетением. Или просто-напросто отвел мне глаза: у Одаренного такого уровня наверняка есть не один способ обмануть кого-то многократно слабее.

Остается только вопрос — зачем?

— Может, все-таки потрудишься объяснить, — проговорил я, — что все это значит?

— Вот как? А я-то думал, ты уже сам сообразил — раз уж пришел сюда. — Дед подался вперед и облокотился на стол. — Ты меня разочаровываешь, Саша.

Еще одна загадка? Очередной тест на интеллект, который я, кажется, или вот-вот провалю, или уже провалил?

Пока ясно одно: это самое «Одесское рыболовное пароходное товарищество» — дело рук деда. А значит…

— Мы на самом деле не потеряли акции? — Я сложил руки на груди. — Так? Колычев сливал их через внебиржевые сделки, а ты перекупал обратно через подставную фирму? Ты все знал с самого начала?

— Можно сказать и так, — усмехнулся дед. — Я уже не тот, что был раньше, но все-таки не настолько выжил из ума, чтобы меня пытался нагреть собственный поверенный.

— А он не пытался? — уточнил я.

— Нет. Сергей Иванович верно служил роду много лет. — Дед покачал головой. — И когда полтора года назад к нему пришли… с определенным предложением — у него не возникло и мысли предать Горчаковых.

— И он рассказал тебе? — догадался я.

— В тот же день.

— И тогда вы решили вывести врагов на чистую воду… — Я шагнул к деду и уселся на стол прямо перед ним. — Не казнить исполнителей, а подыграть им, чтобы со временем выйти на тех, кто заказал все эти махинации?

— Именно. — Дед удовлетворенно кивнул. — И непременно вышли бы, не вмешайся в дело один не в меру прыткий наследник рода, которому вздумалось раскрыть таинственной заговор с предательством.

Да уж… Нехорошо вышло. Получается, я чуть ли не собственными руками подписал смертный приговор человеку, который полтора года вел двойную игру. Верно служил семье, рискуя жизнью — и этой же самой жизнью поплатился.

— Ты не виноват. — Дед улыбнулся одними уголками губ. — Скорее всего, бедного Сергея Ивановича убили бы в любом случае — если уж они решились избавиться даже от наследника рода.

— Конечно я не виноват!

Напоминание о смерти Кости почему-то вызвало внутри злобу. Дурацкую, совершенно не рациональную — и направленную совсем не туда, куда следовало бы.

— Если бы ты не держал все в тайне от собственного внука, все было бы иначе, — проворчал я. — Но у тебя, разумеется, не нашлось полчаса, чтобы объяснить…

— Саша, четыре с половиной месяца назад ты угнал из гаража машину и чуть не убился, пытаясь доказать что-то второму такому же малолетнему идиоту. — Дед поморщился. — Тогда я не доверил бы тебе даже принести пачку с табаком из кладовки.

— Я изменился!

— Хочется верить, — вздохнул дед. — Но, как бы то ни было, смерть Сергея Ивановича — это не твоя ошибка, а моя. Как и смерть Кости.

— Слишком много ошибок. Особенно для того, когда считают чуть ли не самым умным человеком во всей Империи.

Дед явно не собирался вступать в спор — а вот мне почему-то хотелось уколоть его еще разок-другой. И побольнее. Даже рискуя огрести по полной.

— Все ошибаются, Саша. И все порой наступают на грабли. — Дед, похоже, не обратил на мои подначки ровным счетом никакого внимания. — Умный человек отличается от дурака только тем, что грабли все время разные. Тогда я недооценил тебя — но больше этого не повторится.

Злоба ушла так же резко, как и накатила. Дед не пытался спорить, не давил авторитетом — просто признал, что тоже может ошибаться.

Как и все простые смертные.

— Ты ведь отправил меня искать дочь Сергея Ивановича, чтобы защитить ее? — тихо произнес я. — Так?

— Защитить. Обеспечить, дать образование… выдать замуж, в конце концов. — Дед мрачно усмехнулся. — Род должен заботиться о тех, кто ему служит. И об их детях тоже.

— Но кто-то нашел ее раньше.

— А вот это уже твоя недоработка… В том числе. И не надо рассказывать, как тебе тяжело живется в пехотном училище! — Дед чуть возвысил голос, не давая мне вставить и слово. — Ты — князь Горчаков, а не бездарный сыскарь с окладом в десять рублей в сутки… К твоим услугам вся служба безопасности рода. Десятки людей, которым я плачу жалование — и совсем не для того, чтобы они просиживали штаны в Елизаветино.

— Но…

— Хочешь сказать, что в казарме нигде нет телефона? — Дед буквально не давал мне подняться. — Или что тебя приковали к парте цепями?

— Тогда для чего все это? — не выдержал я. — У тебя есть целый штат, а ты отправляешь меня. Сергея Ивановича разнесли на кусочки в машине и выставили предателем рода. А теперь его дочку убили — и только для того, чтобы ты преподал мне какой-то урок?!

— Нет… Конечно же, нет. — Дед махнул рукой. — Но ты должен понимать, что даже мне не под силу уследить за всем одновременно. И теперь я буду передавать кое-какие дела тебе… В конце концов, для чего еще нужны внуки?

— Мог бы сказать прямо, — проворчал я. — А не устраивать все эти ребусы… И что за дурацкое название — «Одесское рыболовное пароходное товарищество»?

— Ну… мне всегда нравилась Одесса. И пароходы. — Дед пожал плечами. — И рыбалку я тоже люблю.

— А само место? — Я обвел руками вокруг. — Для чего тебе этот… чулан?

— Чтобы посидеть хотя бы немного в тишине и покое. — Дед легонько стукнул по столешнице ребром ладони. — Особенно когда Елизаветино понемногу превращается в гостевой дом для взбалмошных аристократок.

Камешек в мой огород. Ее сиятельство княгиня Воронцова прибыла в родовое гнездо Горчаковых только сегодня утром, но, похоже, уже успела порядком утомить деда.

— Княгине нужна защита, — отозвался я. — Особенно теперь, когда она все-таки решилась пойти против своих бывших покровителей.

— Решилась? — В глазах деда блеснула веселая искорка. — Я краем уха слышал, что этой ночью кто-то переломал кости ее охране и чуть не спалил половину дома.

— Ну… Видимо, на что-то я гожусь и без твоей службы безопасности. — Я спрыгнул со стола и шагнул к окну. — Так или иначе, княгиня назвала мне имена. И я склонен думать, что именно они…

— Слушаю тебя внимательно, Саша. — Дед сцепил руки в замок. — Надеюсь, на этот раз ты уже переходишь к делу.

— Промышленник Штерн, немец. Отставной генерал Куракин, — оттарабанил я. — Светлейший князь Долгоруков.

Если деда и удивило хоть что-то, вида он не подал. А скорее всего — уже слышал все три фамилии. И по-отдельности, и, возможно, даже все вместе.

— Тебе знаком кто-то из них? — поинтересовался я.

— Все трое… И довольно неплохо.

Лицо деда прорезала неровная ухмылка. Он отлично держал себя в руках, но я вдруг кристально-ясно понял, что заговорщикам не поздоровится. Может быть, не сейчас, не сегодня… даже не в этом году. Старший из Горчаковых прожил на свете почти сотню лет и умел ждать. Наверняка ему попадались враги и пострашнее — те, о ком, я никогда не слышал.

И никогда не услышу — а дед сидел прямо передо мной. Древний и смертельно усталый Одаренный, который наверняка проиграл немногим меньше битв, чем выиграл — но из всех своих войн неизменно выходил победителем.

Сами того не зная, все трое заговорщиков были уже мертвы.

— Штерн хотел выкупить акции и завладеть нашими заводами? — наугад бросил я.

— Не знаю. Возможно. — Дед пожал плечами. — Лично мне не приходилось иметь с ним дело… Твой отец мог бы рассказать куда больше.

— Отец?

— Несколько лет назад они обсуждали возможность совместных проектов в области машиностроения со старшим из братьев. — Дед на мгновение задумался. — С Отто Штерном. Отец даже пару раз ездил в Вену… Но я не припомню, чтобы это закончилось чем-то конкретным.

— А потом родители погибли в автокатастрофе, — проворчал я. — Наверняка здесь есть какая-то связь!

— Вероятнее всего. — Дед поправил очки. — Но не стоит копать с этой стороны. Нет смысла.

— Почему?

— Штерн — делец. Из очень богатой семьи. — отозвался дед. — Но не так давно это была семья самых обычных торгашей. Такие редко решают хоть что-нибудь. Я не знаю, кто еще участвует в заговоре против нас, но из этих троих немец точно не главный.

— Тогда кто? Светлейший князь Долгоруков? — предположил я. — Его род старше нашего… ведь так?

— Нет. — Дед покачал головой. — Долгоруковы — ветвь Оболенских, которые ведут свой род от самого князя Рюрика.

— Как и Горчаковы! — вспомнил я.

— Именно. Так что в каком-то смысле нас с Долгоруковыми можно даже считать родственниками… очень дальними. — Дед смолк, вспоминая что-то — но тут же продолжил: — Титул светлости был пожалован прадеду Юрия Станиславовича — и это одно из немногих богатств рода. Пожалуй, даже единственное.

— В каком смысле?

— В прямом. — Дед пожал плечами. — Отец нынешнего князя Долгорукова оставил после себя только несколько миллионов карточного долга… а сын недалеко ушел от родителя и продолжил разбазаривать то, что еще осталось.

— Вот как? — Я привалился спиной к стене. — Значит, его светлость сейчас практически нищий?

— Не до такой степени. — Дед постучал по столешнице кончиками пальцев. — Дважды заложенное родовое имение, какие-то капиталы… что-то ему, конечно же, оставили. Этого все равно не хватило бы покрыть и четверти долгов Долгорукова.

— Вот уж не думал, что такое вообще может случиться с древним родом.

Есть повод задуматься. Я родился в богатой семье. Настолько богатой, что мне за все своим неполные семнадцать лет ни разу не приходилось задумываться о деньгах, а родовые активы и капиталы казались чем-то привычным, буквально самим собой разумеющимся. Незыблемым и вечным.

— Случится может что угодно, — поморщился дед. — И с кем угодно. Конечно же, такое никогда не афишируют. Дворянское сообщество не выставляет напоказ чужих тайн — даже таких постыдных. Но поверь, Саша — очень многие знают, что род Долгоруковых уже давно превратился в посмешище.

— А как же Дар? — спросил я. — Он все еще…

— Вырождается вместе с кровью. — Дед поджал губы, будто ему было неприятно даже говорить о подобном. — Такое редко, но все-таки случается. Князю Долгорукову присвоили четвертый магический класс… исключительно из уважения к его предкам. А реально он даже с Источником не натягивает даже на шестой.

Примерно мой уровень. Выдающийся — если не сказать исключительный — показатель для семнадцатилетнего пацана. Неплохой — для средней руки Одаренного без громкого титула. Но для главы древнего рода…

Дед не зря назвал князя Долгорукова посмешищем.

— Имя рода все еще имеет вес, и немалый, — снова заговорил дед. — У его светлости еще остались кое-какие связи, старые договоренности… союзы, заключенные не одну сотню лет назад. Но если уж теперь ему приходится якшаться с промышленником с немецкой фамилией — его дела плохи. Так что из всех, кого ты назвал, Саша, — Дед задумчиво потер чуть заросший седой щетиной подбородок. — я бы скорее боялся третьего.

— Отставного генерала? — переспросил я. — Который уже давно…

— Ты уже говорил с Багратионом?

Дед сменил тему так круто, что я от неожиданности закашлялся — и только где-то через полминуты смог кое-как выдавить из себя ответ.

— Да. — Я не стал юлить. — Это вопрос имперской безопасности. И его светлость нам не враг. Я думаю…

— Неважно. — Дед махнул рукой. — Если тебе так хочется — можешь делиться информацией с Третьим отделением в обмен на очередной орден. Главное — не болтай лишнего.

— Я и не собирался, — проворчал я. — Если Багратион поможет нам отыскать тех, кто убил Костю…

— Не все в его власти, Саша. — Дед откинулся на спинку стула. — В сущности, порой он может даже меньше, чем ты. Закон, который Петр Александрович так чтит, сковывает его по рукам и ногам… Но иной раз Багратиону не хватает самого обычного опыта.

— Ну… вообще-то он уже не мальчик.

— Для тебя, Саша, — усмехнулся дед. — А я помню его зеленым юнцом — немногим старше, чем ты сейчас. Сообразительным, талантливым, горячим — но слишком торопливым. Умению подмечать детали учатся годами… но и этого порой недостаточно. Я не могу обвинять Багратиона в том, что он родился слишком рано.

— Я родился еще позже, — буркнул я. — И, видимо, поэтому и не могу понять, что ты хочешь мне сказать.

— Не стоит недооценивать Куракина. — Дед покачал головой. — Для тебя или Багратиона его имя почти ничего не значит. Но в начале века генерала… тогда еще полковника Куракина считали чуть ли не героем.

— Он… воевал?

— Да, он воевал, Саша, — отозвался дед. — И воевал даже тогда, когда Россия и Османская Империя заключили мирный договор. Это не снискало ему популярности в столице. Ты вряд ли найдешь хоть слово об этом человеке в учебниках по истории… Но в середине двадцатых годов полковника Куракина знал каждый гимназист. И поверь, Саша — многие вспомнят и теперь.

Я молча кивнул. Не то, чтобы меня совсем не интересовали подробности — но и выпытывать их не было особого смысла. Дед и так сказал достаточно: если отставной генерал Куракин, которому сейчас наверняка уже стукнуло лет восемьдесят, не меньше, действительно настолько знаковая фигура — то он опаснее сотни промышленников и десятка светлейших князей вместе взятых. Хотя бы потому, что из боевых офицеров, служивших под его началом на востоке сорок лет назад, наверняка выросло целое поколение оберов, штабных полковников и генералов.

И если вспомнить о странных событиях в родном полку Ивана, прибавить угрозы другого Куракина — того, который сейчас носит юнкерские погоны…

Как говорится, сложите два плюс два.

— Что ты… что мы собираемся делать? — спросил я.

— Пока — ничего. — Дед нахмурился и чуть подался вперед. — Я мог бы раздавить всех троих за один день — и даже Багратион бы мне не помешал…

— А Дроздов? — Я вспомнил древнего Одаренного, который — вполне возможно — застал еще самого петра Великого. — И остальные? Что скажут они?

— Они вряд ли будут в восторге, если я решу развязать полноценную войну родов, — недовольно проворчал дед. — Но если у меня будет законное основание, хотя бы малейший предлог…

— Не спеши. — Я протянул руку и осторожно прихватил деда за запястье. — Мы ведь не знаем, кто еще на их стороне… В конце концов, кто угодно может…

— Что тебе еще известно, Саша?

Виски на мгновение кольнуло болью — и тут же отпустило: дед не стал полноценно ломиться в мое сознание. Но и того, что он успел почувствовать, вполне хватило.

Ну все. Допрыгался.

Нечего было и пытаться обмануть главу рода или хотя бы скрыть ту самую страшную тайну, которую я буквально выбил из Воронцовой. Но и заставить себя говорить я никак не мог. И не потому, что так уж сильно сомневался, жалел, боялся дедовского гнева, последствий или еще чего-то там.

Просто не мог — и все тут. Только смотрел в немигающие глаза деда, чувствуя, как с каждым мгновением все сильнее сжимается вокруг головы стальной обруч.

К счастью, деду не пришлось вскрывать мою голову силой — ее вполне заменяло чутье и почти столетний опыт.

— Миша… — едва слышно произнес дед. — Миша, да?..

Я не ответил. Не стал даже кивать — все и так было понятно. Дед сглотнул — гулко, неожиданно-громко, потом вздрогнул — и вдруг засуетился, полез куда-то за отворот пиджака и с третьей попытки выудил из внутреннего кармана трубку. Наверное, пытался скрыть, как сильно трясутся руки — но я все равно заметил.

Но уродливая и бессильная немощь длилась всего одно мгновение. Когда в тишине каморки, приютившей «Одесское рыболовное пароходное товарищество», раздался щелчок, и по воздуху поплыл густой табачный дым, передо мной снова сидел не жалкий и испуганный столетний старик, а железный князь. Глава рода, который вот-вот собирался вступить в войну.

С кем угодно.

— Кто еще знает? — спросил дед.

— Я. И Воронцова. — Я кое-как заставил себя не опустить глаза. — Багратиону я не сказал.

— Хорошо. — Дед медленно кивнул и коснулся мундштука трубки губами. — Молчи… Я сам разберусь, ладно?

— Как пожелаешь, — ответил я. — Но…

— Это касается только нас. — Дед говорил тихо, но отчетливо, веско — будто гвозди забивал. — Миша — Горчаков. Мой внук и твой брат. Он может ошибаться, запутаться… но он никогда не пойдет против семьи.

— Уже пошел. — Я подался вперед. — Они убили Костю.

— Я знаю… знаю. — Дед снова зажег погасшую трубку и набрал полные легкие дыма. — Но дай мне время… пожалуйста.

— Пошли, пошли, пошли-и-и!

Мой голос прокатился над мокрой травой, эхом поднялся по склону — наверх, к укреплению — и затерялся где-то между деревьями вдалеке. Слышно, наверное, было даже в деревеньке за лесом.

И это безо всякой магии! Конечно, до грозного рыка Мамы и Папы мне еще далеко… и все же. Похоже, я понемногу вырабатывал тот самый «командный голос», который так нужен будущему пехотному офицеру.

Отзываясь на мой вопль, взвод пришел в движение. Три с небольшим десятка фигурок в полевой «зеленке» поднялись с земли, пробежали где-то с полсотни шагов — и снова залегли. Уже без приказа — кое-что командиры отделений прекрасно умели делать и без меня. Все четверо… точнее, уже трое.

«Убитые» шагали вниз — уже неторопливо, подняв над головами на вытянутых руках винтовки. Четыре, пять… За этот бросок на укрепление я потерял еще шестерых. Вверенный мне взвод поредел в полтора раза, перепачкался в грязище буквально по уши — так, что даже я уже почти перестал отличать собственных бойцов от кочек или здоровенных камней, щедро разбросанных по полигону. Господа юнкера стремительно сливались с местностью.

Но продолжали упрямо ползти вверх, огрызаясь редким огнем из винтовок.

— Перезаряжай! — рявкнул я, сам бросаясь вперед.

Под Ходом я проскочил двадцать шагов за считанные мгновения — и тут же плюхнулся на живот… Уютная куча земли надежно защищала меня от условного огня противника, и теперь я хотя бы мог относительно спокойно рассмотреть свое усталое и замызганное воинство.

И по всему выходило так себе: я потерял пятнадцать человек, из них одного командира отделения. Сейчас бойцы почти не стреляли — перезаряжались, набивая грязные «трехлинейки» остатками холощеных патронов. Зато сверху по ним лупили исправно. Немногочисленным защитникам условной крепости было не так просто выцеливать залегших в траве — но боеприпасов они не жалели.

— Семецкий! — громыхнул Мама и Папа, перекрикивая звон выстрелов. — Волков!

Ротный неторопливо прогуливался туда-сюда по склону. Под мелко моросящим дождем его фигура в плащ-палатке с капюшоном чем-то напоминала смерть — только без косы. Так же, как и она, Мама и Папа царил над полем боя. Потусторонний, неуязвимый для условного огня с обеих сторон, почти невидимый и всемогущий.

И только он здесь решал, кому жить — а кому умереть.

Юрка с третьего отделения и Чингачгук укрылись хорошо — но все-таки недостаточно хорошо, и Мама и Папа посчитал, что их час пробил. Еще две грязные зеленые фигурки поднялись из травы, подняли винтовки и уже не торопясь двинули вниз.

— Да твою ж… — вздохнул я.

До «крепости» оставалось еще метров семьдесят-сто, вряд ли больше. Плевая дистанция для Одаренного под усиленной версией Хода. И весьма ощутимая — для условного солдата, не наделенного магией. Однокашники изображали рядовых: послушно поднимались по моей команде под выстрелы, бежали вперед… и умирали.

Условно — но от этого было не легче. Злоба, которую я ощущал каждый раз, когда Мама и Папа «выщелкивал» очередного бойца, оказалась вполне настоящей. И понемногу начинала сносить крышу.

— Первое, второе отделение — огонь! — заорал я. — Остальные — вперед, пошли!

И снова загремели винтовки. Половина уцелевших «солдат» принялись лупить в сторону противника, а вторая поднялась в атаку. Напрямую, в лоб — времени обходить с фланга уже не осталось… А может и не было с самого начала: мы с рассвета носились по склону взад-вперед, сменяя друг друга, но крохотное укрепление, больше похожее на груду кое-как уложенных булыжников, чем на полноценную огневую точку, так ни разу и не пало. Или Мама и Папа для чего-то поставил нам заведомо невыполнимую задачу, или…

— Вперед! — Я поудобнее перехватил винтовку. — Третье, четвертое отделение — занять позиции!

Мы подобрались почти вплотную — но идти на приступ оказалось уже почти некому. Огонь на подавление был откровенно жиденьким, так что Мама и Папа засчитывал обороняющимся чуть ли не каждый выстрел.

— Семенов! — крикнул он, отправляя на тот свет очередного бойца. — Вронский! Павлов! Бецкий!

Условная пуля сразила Богдана в десятке шагов от «крепости». Но вместо того, чтобы спокойно уходить вниз с поднятыми руками, он решил доиграть роль до конца. Выронил винтовку, сделал еще несколько шагов, загребая траву сапогами — и только потом грузно свалился, застонал и принялся скрести по условно простреленной груди пятерней.

— Свет… Я вижу свет, — прохрипел Богдан. — Господин подпоручик, я умираю?

— Прекрати! — Я нырнул за камень в паре шагов. — И без тебя тошно.

— Отомстите за меня… господин… подпоручик… — Богдан вытянул ко мне дрожащую руку. — И передайте моим детям…

В любой другой день я бы от души посмеялся — но после нескольких часов беготни и ползания по шею в грязище сил на шутки уже не осталось. Скорее наоборот — я вдруг почувствовал острое желание то ли пристрелить Богдана по-настоящему, то ли самоубиться об «крепость», поднявшись во весь рост под выстрелы, то ли…

Эх, была не была! Помирать — так с музыкой.

— Весь огонь на правый фланг! — заорал я так, что у самого едва не заложило уши. — Взвод — в штыки!

Такого, наверное, не ожидал никто. Когда взвод — все, что от него осталось — поднялся и ломанулся к «крепости» в все три десятка штыков, даже Мама и Папа на несколько мгновений застыл — и только потом принялся выкрикивать фамилию за фамилией. Но нас было уже не остановить.

Выждав несколько секунд, я тоже поднялся в атаку и побежал вперед, чуть забирая вправо. С этой стороны почти не стреляли — защитники отбивали центр, выкашивая мое воинство под корень. За какие-то полминуты я потерял чуть ли не всех.

Но прорвался. Сам не заметил, как винтовки обороняющихся загрохотали не прямо в лицо, а где-то внизу.

— Четвертое отделение — гранаты! — скомандовал я. — Остальные — за мной!

Меня наверняка услышали. Из-под камней «крепости» послышалась ругань — и сразу же за ней торопливые шаги. Внутри сообразили, что праздновать победу еще рано, хоть от моего взвода и осталось от силы человек пятнадцать.

Но в их числе — я. Офицер, наделенный магическим Даром и готовый пустить его в ход. На расстоянии, на котором непобедимая «трехлинейка» превращается в почти бесполезную игрушку.

Когда из люка под ногами показался штык, я не стал стрелять или бить магией. Просто перехватил чужую винтовку за цевье и дернул. Однокашник сопротивлялся, но с Ходом силы явно были неравны. Я отобрал оружие, спрыгнул вниз, плечом снес еще одного защитника «крепости», пинком свалил третьего — и зажег на обеих ладонях магические искорки, затапливая непокорную твердыню условным пламенем. Выстрелов уже не было слышно — только с тихим стуком сыпались в бойницы учебные гранаты.

Надо же. Кого-то из четвертого отделения даже не убили.

— Закончили! Крепость взята!

Когда голос Мамы и Папы раздался чуть ли не прямо над ухом, я сначала даже не поверил. Но ошибки быть не могло — он явно видел, как я спустился в проход «крепости», как швырнул условных Горынычей… и как уцелевшие бойцы четвертого отделения добили гранатами тех, кто засел в дальних углах.

Мы победили!

— Ур-р-р-ра-а-а-а! — дружно рявкнули два десятка глоток.

Живые и убитые верещали хором, а Богдан даже пальнул в небо из винтовки, за что тут же схватил смачного леща от кого-то из своих. Защитники «крепости» понемногу вылезали наружу — и тоже не выглядели расстроенными. За утро каждый из них уже не раз успел побывать по обе стороны каменной стены — и бесконечный штурм утомил всех одинаково.

— Красавец. — Кто-то из условных противников хлопнул меня по спине. — А то бы до ночи еще бегали.

Но теперь беготня закончилась, и нас, судя по всему, ожидал подробный разбор… всего.

— Молодцы, господа юнкера. — Мама и Папа откинул с головы капюшон, уселся на камни и повернулся ко мне. — Горчаков — плохо. На тройку с минусом.

Меня будто окатили ведром ледяной воды. Не то, чтобы я так уж сильно гордился своим командованием, но…

— Да как же плохо, ваше высокоблагородие?! — Богдан хлопнул себя ладонями по серым от грязи штанам. — В первый раз за весь день взяли!

— Так вы и взяли, — усмехнулся ротный. — А командир у вас — не командир, а черт знает кто. Бросил взвод и поскакал воевать, да с винтовочкой наперевес.

— Ну так победили же. — Я уселся напротив и пристроил «трехлинейку» на колени. — Сам добежал…

— Вот именно, что сам. — Мама и Папа сдвинул брови. — Твоя задача — вести взвод, а не идти в штыки первым. А ты чего? Тридцать человек потерял!

— А я вел! — Я уже понимал, к чему клонит ротный, но сдаваться пока не хотел. — В середине, как положено. И только уже под конец — в штыки.

— А что еще делать было, ваше высокоблагородие? — Богдан в сердцах стащил с головы мокрую фуражку. — Никак же не подойти иначе. Они нас как тех гусей щелкали!

— Как гусей? — Мама и Папа сложил руки на груди. — А скажи-ка мне, гусь, почему командир вас внизу всех в траву положил, а не повел до пригорка? Почему в лоб шли, а не по восточному склону? Там укрытий больше! Почему гранаты только в упор закидывали?.. Берегли? — Ротный снова посмотрел на меня. — А людей, значит, не берегли? Почему у тебя второе отделение все на середине склона спит?

— Так у них свой командир, — буркнул я. — Не успел, видать…

— А надо успевать, Горчаков! — Мама и Папа вытер лоб рукавом и заговорил чуть тише. — Не думай, что я тебе тут просто так распинаюсь. Задача командира взвода — все видеть. И решать боевую задачу, а не бежать впереди всех с винтовкой. А офицер — это в первую очередь все-таки командир. И только во вторую…

— …Ходячая полковая пушка. — Я вспомнил излюбленную фразочку ротного. — Так?

— Сам же все понимаешь, — улыбнулся Мама и Папа. — Так что магия в военном деле — это только подспорье.

— А мне отец говорил, что ерунда все эти пушки, — подал голос кто-то за моей спиной. — Четвертый магический класс один целый полк положит, если надо.

— Если надо, — повторил Мама и Папа. — Четвертый ранг силы Дара — это соответствующий классный чин. Генерал-майор. Как ты думаешь — много в армии генерал-майоров?

— Вряд ли…

— Вот именно, что вряд ли. А военных частей — несколько тысяч. От огромных до пограничных застав численностью в один взвод. И на все генералов, ясное дело, не напасешься. И уж поверьте, господин юнкер, из всех здесь присутствующих лишь немногие, — Мама и Папа многозначительно посмотрел на меня, — смогут достичь рангов, с которыми можно позволить себе пренебречь оружием или военной техникой. Артиллерия, флот, броневики, дирижабли — сейчас все это имеет не меньшее значение, чем родовой Дар. И если какие-то локальные конфликты вполне разрешимы силами пары десятков боевых магов — в случае полномасштабной войны картина… несколько меняется.

— Одаренных слишком мало? — догадался я.

— Сильных Одаренных. — Мама и Папа кивнул. — По-настоящему сильных. Тех, кто способен в одиночку переломить ход боя. И со временем индивидуальное мастерство и магический потенциал будут лишь утрачивать свое значение… В конце концов, инженерная мысль не стоит на месте.

Да уж. Чего стоит одна только «глушилка», способная уравнять шансы бездаря и мага уровня Багратиона.

— Оружие становится все более и более совершенным. — Мама и Папа протянул руку и отобрал у одного из наших «трехлинейку». — Не так давно поворотно-скользящий затвор был образцом передовых технологий. А сегодня американцы уже вовсю делают и ставят на вооружение самозарядные карабины.

— А мы? — Богдан шагнул вперед. — У нас что-нибудь… разрабатывают?

— Безусловно, — отчеканил Мама и Папа. — Магия родов — надежный щит Империи. Но современная армия не может обойтись без современного оружия. Каждый год ее величество тратит миллионы рублей на оборонную промышленность.

— Магия, генералы… — Богдан уперся прикладом в землю и буквально повис на винтовке. — А с другой стороны — дирижабли, броневики, передовые технологии… Зачем тогда вообще нужен обычный солдат?

— Пехота — царица полей… Знаешь, почему нас так называют? — Мама и Папа сурово посмотрел на Богдана и, не дождавшись ответа, продолжил: — Потому что ни одна военная операция в принципе невозможна без сухопутных сил. Ты можешь сбросить на укрепления противника бомбы с дирижабля. Можешь разнести огнем артиллерии или магией. Но захваченной территория считается только в одном-единственном случае: когда туда вступает самая обычная пехота. С самыми обычными винтовками.

Мама и Папа говорил уверенно и изящно — будто читал по бумажке. Наверное, первокурсники каждый год донимали его подобными вопросами, и ротный уже успел выучить правильные ответы наизусть.

— Таким образом, — закончил он, — основой Российской Императорской армии всегда был, есть и остается человек. Простой солдат или командир. Который — уж ты мне поверь, юнкер Бецкий — порой куда важнее и родовой магии, и самого продвинутого вооружения.

— Как генерал Куракин?

От неожиданности я едва не подпрыгнул. Чингачгук вообще нечасто говорил — а уж что-то такое я слышал от него, пожалуй, впервые. Но «красного» юнкера, похоже, всерьез заинтересовала личность легендарного генерала.

— Это ты с чего вдруг спросил?

Мама и Папа поморщился, будто его вдруг накрыл приступ зубной боли. Не знаю, часто ли будущие офицеры хотели узнать что-то подобное, но на этот раз готового и красивого ответа у ротного явно не имелось.

— Да так. — Чингачгук неопределенно пожал плечами. — Всякое рассказывают… ваше высокоблагородие.

— Всякое, — вздохнул Мама и Папа. — Тебя что-то конкретное интересует?

— Правда, что в двадцать пятом году Куракин чуть не дошел прямо до Стамбула?

— Нет… Конечно же, нет. Все-таки официально война так и не была объявлена. — Мама и Папа поморщился и полез рукой под плащ-палатку — кажется, за папиросами. — Османы нарушили границу, стянули войска. Куракин встретил чуть ли не целую армию, имея меньше четырех тысяч человек и два десятка единиц полковой артиллерии. И не только удержал позицию, но и перешел в наступление. А когда получил подкрепление — занял плацдарм у побережья. Сотни километров, которые тогда еще считались спорными.

— А потом? — тихо спросил Богдан.

— Потом из столицы пришел приказ отступать. — Мама и Папа пожал плечами. — И Куракин его проигнорировал. Из-за ошибок османских генералов в его руки попала не только удобная позиция, но и несколько батарей со снарядами… Английские пушки — тогда чуть ли не лучшие в мире.

— Я бы тоже не отступил! — Богдан сердито стукнул прикладом о землю. — Тогда ведь можно было выиграть войну… Сколько там вообще оставалось до Стамбула? Километров сто?

— Чуть больше трехсот. — Мама и Папа улыбнулся одними уголками губ. — Но Россия войну так и не объявила. Куракина арестовали и освободили от командования… конечно же.

— Его судили? — спросил Чингачгук.

— Нет. Суда не было. Солдаты настолько любили своего командира, что в штабе испугались бунта. — Мама и Папа нахмурился — похоже, сообразил, что сболтнул лишнего — но все-таки продолжил: — Куракина разжаловали в капитаны и сослали на север. Там он все-таки дослужился до генерала, но блестящая военная карьера для него закончилась… как вы понимаете.

— А мог бы стать фельдмаршалом… Все равно зря воевали, — проворчал кто-то за спиной. — Тогда все османам вернули — мне дед рассказывал.

— Вернули? — Богдан выпучил глаза. — Да как так то? Правда, ваше высокоблагородие?

— Правда. — Мама и Папа покачал головой. — И после этого в войсках очень долго говорили, что дипломаты из министерства — прошу меня извинить — просрали победу, которую добыли русские штыки.

Да уж. Вот тебе и заговорщик Куракин. Судя по рассказу ротного — личность калибра деда и Багратиона, если не круче. Настоящий командир, герой — и такая незавидная судьба. Неудивительно, что он затаил злобу на целых сорок с лишним лет.

Только при чем здесь моя семья?!

На этот вопрос ротный мне бы уж точно не ответил. И я даже не был уверен, что стоит задавать другой… но все-таки задал.

— Ваше высокоблагородие… Валерий Павлович. — Я чуть понизил голос и закончил почти шепотом. — А вот вы — как бы вы поступили на месте Куракина?

— Я? — Мама и Папа огляделся по сторонам, будто где-то неподалеку мог быть кто-то кроме целого взвода измученных и продрогших юнкеров. — Честно — а хрен его знает, ребята.

— Господа офицеры и благородные подпоручики… попрошу минутку вашего внимания.

Подольский — дядька Богдана — говорил чуть менее разборчиво, чем обычно. И выбирался из-за стола не так уж ловко. По моим расчетам он должен был свалиться где часа полтора назад — но так и не свалился. Для человека, который влил в себя астрономическое количество спиртного, господин благородный подпоручик держался на удивление бодро. Видимо, сказывался богатейший опыт подобных мероприятий.

А вот некоторые его товарищи за соседними столиками уже давно клевали носами, а один и вовсе плюхнулся на диван в углу и захрапел так, что слышно было даже сквозь музыку.

— Сегодня наступил особенный день, — продолжил Подольский. — День, который ознаменовал окончание бытия бестолковых сугубцев, лишь по недоразумению считавшихся военными на службе ее императорского величества.

Это мы. Рота первокурсников. Сто юнкеров… точнее, уже восемьдесят четыре. Одиннадцать человек вылетели за неуспеваемость, и еще пятеро сбежали сами, не выдержав муштры и цука, который к присяге стал совсем уж лютым. Настолько, что даже Иван пару раз озадачил меня чем-то несложным, но совершенно бессмысленным — видимо, чтобы совсем уж не нарушать местных традиций.

— Но также сегодняшний день ознаменовал рождение целой роты отчетливых юнкеров. — Подольский чуть качнулся — но тут же снова поймал равновесие. — Достойных будущих офицеров…

— И одного краснокожего индейца, — встрял Богдан.

— Имейте совесть, молодой! — Подольский строго погрозил пальцем. — Не перебивайте, когда говорит благородный подпоручик.

Иван едва слышно усмехнулся в прокуренные усы, но ничего не сказал. В отличие от остальных, мой дядька пил водку, а не шампанское или вино. Видимо, привык еще со времен полка. Или не хотел размениваться на легкие напитки. А может, просто экономил — в отличие от меня, ему все-таки приходилось жить на крохотное казенное жалование.

Иван принял уже прилично — но был ни в одном глазу. Он то ли считал себя обязанным приглядывать на всей компанией, то ли просто слишком хорошо знал о последствиях… подобных гулянок. Еще до выхода он ворчал, что скорее остался бы остался в дортуаре поспать, чем вот это все. Но традиции следовало блюсти, и увольнительная после присяги подразумевала знатную попойку, в которой участвовали все три курса.

Кроме Чингачгука. «Красный» юнкер благополучно лишился права на отлучку в город. Строго в соответствии с уставом, который он сам выбрал в первый же свой день в училище. Впрочем, особого расстройства это у него не вызвало. Чингачгук помахал нам на прощание и устроился в курилке с книгой.

А все остальные вырвались на свободу и уже часа через две рассосались по кабакам в округе. Кто-то добрался даже до центра города. Подольский еще с прошлого года заприметил заведение, в котором мы и уселись отмечать величайший — разумеется, после выпуска из училища — юнкерский праздник. Не «Кристалл», конечно, но тоже неплохо расположенное, уютное и слишком дорогое — а что еще нужно будущему пехотному офицеру?

— Сегодняшний день ознаменовал рождение роты отчетливых юнкеров и одного краснокожего индейца, именуемого Чингачгуком, да хранят его предки духов… то есть, духи предков, — поправился Подольский. — И я безмерно рад, что теперь могу называть вас не сугубцами, а товарищами. Так выпьем же за наш союз… Ура!

— Ура! — отозвался Богдан, едва не расплескав шампанское из бокала. — До дна!

— Ура!

Я залпом осушил очередной стакан «кока-колы» — пятый или шестой по счету. Однокашники то и дело пытались втихаря подлить мне чего покрепче, но я держался. И не только потому, что семнадцать мне исполнится только в январе — не стоило забывать и о машине. Честно украденная из мастерской Настасьина красавица ждала у входа на улице, и я не собирался садиться за руль под градусом.

В конце концов, кто-то же должен довезти всю эту ораву до училища… Хотя бы к утру.

Впрочем, напиваться и не хотелось. То ли то ли от общего благостного настроя, то ли от ядреного выхлопа господ юнкеров — я и так ощущал себя если не пьяным, то уж точно изрядно навеселе.

Интриги заговорщиков, угрожавшие моей семье и даже самой Империи, никуда не делись. Точно так же, как и другие проблемы — вроде тайны собственной личности, странных снов о выжженных небесным огнем городах, непонятного — и поэтому опасного — внимания древних Одаренных… истинного происхождения, в конце конце концов.

Но сегодня, здесь и сейчас, всему этому не осталось места. И я впервые за несколько месяцев почувствовал себя обычным. Простым юнкером — таким же, как все остальные. Сугубцем, только-только принявшим военную присягу, для которого нет ничего страшнее гнева ротного или пары-тройки нарядов вне очереди. Дед так больше со мной и не связывался, Багратион пропал с горизонта и даже Куракин со своей свитой в последние две недели притихли, видимо, решив отдать все силы беспощадному цуку перед присягой. Во всяком случае, шума и неприятностей от них стало заметно…

— Во блин… Пожаловали, козлы. — Богдан протяжно вздохнул. — Сейчас начнется…

Даже не оборачиваясь, я понял, кто именно пожаловал. Как говорится, вспомнишь… вот и оно самое.

Всеобщее юнкерское веселье не обошло и Куракина. Его сиятельство был пьян — не то, чтобы сильно, но походка и взгляд выдавали человека, для которого это заведение за сегодняшний вечер явно стало уже не первым.

И, пожалуй, даже не вторым.

И какой черт притащил его именно сюда? Неужели из всех мест в центре города, где можно продолжить банкет, нельзя было выбрать другое?

— Горчаков! Доброй ночи, любезнейший, доброй ночи…

Куракин сразу же заметил меня. А может, где-то успел то ли заметить, то ли услышать, что мы всей компанией направляемся сюда. И тут же двинулся следом — не иначе, чтобы в очередной раз напрашиваться на неприятности. В каком-то смысле история повторялась: он привел свою компанию, а я был со своей. Не столь многочисленной — зато преданной и отважной.

Только на этот раз стены училища и воля ротных командиров, беспощадно каравшая нарушителей внутреннего устава, оказались далеко.

— Сиди тихо, — процедил сквозь зубы Иван. — Не нарываемся, господа офицеры…

— Милостивый государь не изволит поздороваться?

Куракин навис над нами, опираясь обеими руками на спинку моего стула. Первой мыслью было без лишних разговоров пробить ему в челюсть, но я сдержался: все-таки за драку в увольнительной наверняка достанется всем. И если меня хоть как-то прикроет фамилия и происхождение, Иван, Богдан и остальные могут и вовсе вылететь из училища.

— Доброй ночи, князь, — сухо проговорил я.

— Ну, спасибо, хоть признал. — Куракин легонько хлопнул меня по спине. — Это твое ведро с болтами на улице?

Показушная любезность облетела с его сиятельства, как пожухлая листва с дерева.

— Сам ты ведро с болтами. — Богдан развернулся на месте. — Отличная тачка!

— Ну да, слышал, конечно же. Отечественный двигатель, сделано в Петербурге, — усмехнулся Куракин. — Еще и девка-конструктор. Ты бы хоть врал поубедительнее, Горчаков.

— Осторожнее, князь. А то могу рассердиться.

Я поднялся со стула. Неторопливо, вальяжно — чтобы никому не взбрело в голову, что я собираюсь броситься в драку. Но Куракинская шайка тут же подобралась. Несколько человек отступили на пару шагов, а остальные подняли руки, готовясь в случае чего прикрыться Щитами.

Похоже, я уже успел заработать авторитет опаснейшего мордобойца. Да и мои магические способности вряд ли оставались секретом хоть для кого-то в училище.

Но Куракина не испугало ни то, ни другое.

— Ну рассердишься, — отозвался он. — И что? Потребуешь сатисфакции?

— Нет. — Я пожал плечами. — Просто выкину отсюда. Сначала тебя, а потом всех твоих хмырей.

— У-у-у-у… — протянул за моей спиной Богдан. — Сурово, княже.

Я понемногу тоже начинал заводиться. Голос рассудка убеждал, что Куракин не стоит и трети неприятностей, которые я непременно доставлю всем своим товарищам. Но теперь к нему примешивалось настойчивое желание поставить зарвавшегося князька на место.

Раз уж пока не могу добраться до его легендарного родственника.

— Твое корыто хоть едет? — Куракин склонил голову набок. — Или вокруг него народ пасется только потому, что ты девку красивую тогда привел?

Я тут же вспомнил вечеринку в «Кристалле». Определенно, тогда Настасьиному творению уделили достаточно внимания. Но куда больше досталось самой деве-конструктору. Столичный молодняк оценил занятную новинку — но скорее как что-то экзотическое и занятное, чем серьезного конкурента американским железным монстрам или хотя бы «Волгам» с «АМО». Видимо, с продвижением идеи в массы я все-таки промахнулся.

Идея созрела мгновенно.

— Едет. — Я посмотрел Куракину в глаза. — Еще как едет. А ты что же? Пешком пришел?

— Не пешком.

Его сиятельство хищно оскалился. Видимо, он уже смекнул, к чему я клоню — и не имел никаких возражений.

— Ну так чего языком трепать? — Я сложил руки на груди. — Давай до Дворцовой и обратно. Сам узнаешь, что у меня за корыто.

— Принято! — ухмыльнулся Куракин. — Ящик шампанского на то, что я вернусь раньше.

— Два ящика. — Я огляделся по сторонам. — Его сиятельство сегодня угощает.

— Гонка! — радостно завопил Богдан, вскакивая со стула. — Пять рублей на князя… В смысле — который Горчаков!

— Да хрен тебе, чучело, — отозвался кто-то из Куракинской свиты. — Двадцать на нашего!

Дело стремительно принимало серьезный оборот. Полтора десятка голосов орали наперебой, взвинчивая ставки до каких-то совершенно неприличных сумм. Высшие силы никак не могли не вмешаться в такое безобразие.

И вмешались.

— Господа юнкера, я попрошу вас! Не позорьте гордое звание пехотного офицера. Прекратите бардак! — громыхнул Подольский — и, сделав театральную паузу продолжил: — Все ставки сообщайте мне лично… И Бога ради, делайте это тихо — мы все-таки в приличном заведении!

Увещевание подействовало — молодые, унтеры и благородные подпоручики тут же убавили громкость, а хозяин оккупированного нами кабака скрылся обратно за стойку. Пару минут назад он наверняка уже прикидывал, когда именно вызывать городовых: до того, как мы с Куракиным примемся бить друг другу лица — или все-таки после. Но внезапное пари сулило его заведению немалую прибыль.

Правда, оплачивать все это счастье придется мне… если проиграю.

— Сашка, не дури, — проворчал Иван мне в ухо. — Если узнают…

То кое-кто вылетит из императорской армии без выходного пособия. А остальные загремят в наряд до третьего курса включительно. Значит, нужно просто обставить Куракина, пролететь по ночному городу до Зимнего, развернуться — и вернуться обратно, не попавшись городовым. И, желательно, еще проделать все это так, чтобы не узнал дед.

Всего-то на всего.

— Княже, не подведи! — прошипел Богдан, хватая меня за локоть. — Я на тебя двадцать рублей поставил!

— Спокойствие, юнкер Бецкий. — Я неторопливо направился к выходу. — Твои капиталы в надежных руках.

Куракин был не из тех, кто скромничает и скрывает семейное богатство. И я уже не раз видел его машину — «Форд Мустанг». Прошлогодняя модель, вышедшая из ателье знаменитого Кэролла Шелби с пометкой «Гран Туризмо». Алый стальной кузов, три двери и вытянутый капот — как и положено породистому зверю из Штатов. Одна летящая галопом лошадь на хромированной ребристой решетке радиатора и еще почти три сотни — под капотом, в восьмицилиндровом двигателе объемом в двести восемьдесят девять американских дюймов. Опасная игрушка.

Но не опаснее моей.

Когда я вышел на улицу, Куракин уже успел завести «Мустанга» и вовсю разогревал двигатель. Видимо, несмотря на все нелестные эпитеты — вроде ведра с болтами — он все-таки побаивался, что Настасьина бричка окажется не по зубам даже «американцу».

Я неспешно дошел до машины и тоже запустил мотор. Семилитровый монстр отозвался мерным рычанием. Могучим, но уже совсем не таким громким, как раньше — Настасья, наконец, поставила глушитель.

— Ну что, красавица? — Я провел ладонью по ребристому колесу руля. — Покатаемся?

Народ вокруг уже вовсю предвкушал редкое даже для Петербурга зрелище — гонку двух мощных автомобилей. То ли с тех пор, как я едва не убился об столб, столичные городовые как следует закрутили гайки, то ли мой пример вправил мозги местным мажорам — с лета я почти не слышал ни о чем подобном… И вот теперь мне предстояло вновь нарушать и спокойствие, и правила дорожного движения.

— Разойдись! — рявкнул на всю улицу Подольский, узурпировавший должность распорядителя всего непотребства. — Господа юнкера — прошу на старт!

Мы с Куракиным осторожно тронулись, вырулили на дорогу и выстроились по линии, наскоро нацарапанной на асфальте куском кирпича. Маршрут уже успели обсудить внутри: нам предстояло выбраться на набережную, проехать у Петропавловской крепости, свернуть на мост, оттуда на Миллионную, промчаться вдоль Зимнего через площадь, по Васильевскому острову мимо стрелки, потом на Биржевой — и вернуться обратно. Километров пять, не больше — почтенная публика вряд ли успеет заскучать. Но все же достаточно, чтобы показать, у кого здесь мощнее движок… и руки растут из нужного места.

— Думаю, не нужно объяснять будущим благородным подпоручикам, что вам обоим следует справила приличия, — снова загорланил Подольский. — И тот, кто посмеет нарушить… Что за?..

Последние слова относились к чему угодно — но уж точно не к нашей четырехколесной дуэли. Судя по тому, как господин благородный подпоручик вытянул шею и уставился куда-то, самое интересное происходило у меня за багажником.

Я не успел даже обернуться. Круглые фары мелькнули в зеркале справа, и через мгновение серебристая машина аккуратно, но резво встала рядом со мной. Ровно, прямо по линии.

Бампер в бампер.

То ли у нее были слегка затемнены стекла, то ли не хватило света фонарей — я так и не смог разглядеть, кто внутри. И не я один: столпившиеся вокруг господа юнкера изо всех сил таращились, но, похоже, видели не больше моего.

Впрочем, у невесть откуда взявшегося ночного гостя явно не было в планах томить нас в неведении: не успел я как следует рассмотреть саму машину, как дверь со стороны водителя приоткрылась.

И на асфальт ступила изящная ножка в красной туфельке.

— Да какого?..

Я не успел выйти — Подольский подскочил раньше, и теперь все события разворачивались прямо у меня за пассажирской дверью справа. И оставалось только наблюдать, как благородный подпоручик помогает выбраться из машины незнакомой красотке.

Нет… Очень даже знакомой. На этот раз ее сиятельство изволила появиться не в любимом черном цвете, а в алом. Но, разумеется, платье снова оказалось настолько коротким, что господа юнкера дружно уронили челюсти на асфальт. Некое подобие хладнокровия сохранили только Иван с Богданом. И если первый почти не изменился в лице, то второй явно просто прикрылся, натянув фирменную широченную улыбку.

Уж что-что, а появиться эффектно Гижицкая умела, как никто другой.

С нашей последней встречи она чуть укоротила волосы, сделав модную в этом сезоне чуть вьющуюся и нарочито-растрепанную укладку, но, разумеется, осталось самой собой. Роковой красавицей с почти-скандальной репутацией, менталистом, владелицей двух или трех популярных столичных заведений, хранительницей чужих и собственных тайн. Женщиной, от которой буквально исходила волна притягательности такой силы, что я не удивился бы, начни вдруг в машинах и домах лопаться стекла. Или если бы кто-то из господ юнкеров бухнулся перед Гижицкой на колени, выпрашивая хотя бы один только взгляд.

А сегодня ее сиятельство, похоже, решила заделаться еще и уличной гонщицей.

— Отличная ночь, милостивые судари. В самый раз, чтобы немного прокатиться.

Говорила Гижицкая негромко — но слышали все: на улице воцарилась тишина, которую нарушал только рокот моторов машин. А господа юнкера молча пялились на невиданное чудо, пока Подольский, наконец, не нашел в себе силы выдавить хоть пару слов.

— Кажется, у нашего маленького пари… новый участник, — пробормотал он. — Но видите ли, ваше сиятельство, у господ юнкеров… скажем так, личное дело. Наша маленькая partie a deux. В некотором роде дуэль, в которую не следует…

— Ставки уже сделаны, не так ли? — Гижицкая усмехнулась и каким-то непостижимым образом посмотрела на высоченного Подольского сверху вниз. — Неужели здесь не найдется место для еще одной машины?

— Но, ваше сиятельство…

— Удваиваю все. — Гижицкая чуть повысила голос и развернулась в мою сторону. — Или князья испугаются, что их обставит слабая женщина?

Князья — во всяком случае, один уж точно — не испугались, но закономерно задавали себе вопросы. Впрочем, нас с Куракиным уже никто не спрашивал: господа юнкера вокруг хором взвыли, требуя шампанского, зрелищ и изменения ставок. Из разборки на двоих и банального меряния… ну, допустим, моторами, грядущая гонка стремительно превращалась во что-то принципиально иное. Куда более занимательное, сложное, непредсказуемое — и, пожалуй, опасное.

— Мне бояться нечего. — Куракин уже выбрался из машины, и теперь сердито разглядывал обоих конкурентов зараз. — Если ее сиятельству угодно — я не возражаю.

— Откажись! — прошипел мне в ухо невесть откуда взявшийся Богдан. — У нее «Астон Мартин»! Как у Джеймса Бонда, помнишь?

Еще бы я не помнил. Когда «Голдфингер» только вышел зимой два года назад, в шестьдесят пятом, мы ходили на премьеру всей семьей — а потом еще пересматривали с Костей раза четыре. И если мама больше оценила до неприличия смазливого красавчика Питера Энтони, то нас, конечно же, интересовало напичканное всякими шпионскими причиндалами чудо британской техники. «Астон Мартин ДБ» пятой модели с четырехлитровым спортивным двигателем на шесть цилиндров и тогда, и сейчас производил впечатление, отличаясь от тяжеловесных могучих американцев каким-то особенным изяществом. И уж точно подходил Гижицкой не меньше, чем агенту ноль-ноль-семь…

Но умеет ли она управлять этой штуковиной? И какого лешего вообще пожаловала?

— Если ваше сиятельство желает поучаствовать в нашем пари — почему бы и нет? — Я изобразил учтивый поклон. — Но все-таки позвольте напомнить, что подобное может быть небезопасно и…

— Меньше слов, князь, — улыбнулась Гижицкая. — Вы умеете быть очаровательным, но я хочу посмотреть на вас в деле.

Последние слова графини потонули в радостном реве. Не знаю, кто из господ юнкеров видел нас в «Кристалле», но все до одного нутром почуяли, что меня с ней связывает нечто большее, чем обычное светское знакомство.

А гонка, между тем, предстояла нешуточная: перед тем, как Гижицкая захлопнула дверцу, я успел увидеть, как она сняла туфли и швырнула их куда-то под пассажирское кресло. Педали наверняка угробят ей колготки за пару минут, но…

Или чулки? На ней наверняка сейчас надеты чулки. Если бы платье было еще чуть короче, я наверняка увидел бы…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, никто не лез мне в сознание, чтобы сбить с толку перед гонкой — для этого вполне хватало и собственных мыслей. Я обеими руками вцепился в руль, и мерные вибрации мотора понемногу прогнали будоражащие картинки перед глазами.

Только я, дорога и мотор. Ничего лишнего.

Подольский вышел на середину проезжей части. Выкрикнул что-то предупредительно-бодрое — в слова я не вслушивался — и встал, широко расставив руки. Чуть покачнулся, изящно замаскировал свою неуклюжесть под манерный поклон… и дал отмашку.

Погнали!

Машина хищно рявкнула мотором и рванула вперед. Одновременно с остальными — но первые метров тридцать-сорок я все-таки выиграл. Тяжеловесный двигатель разработки московских гениев раскручивался не слишком-то охотно, но зато тянул, как трактор. Его создавали таскать огромные закованные в броню лимузины, на фоне которых облегченная рама и спортивный корпус Настасьиного детища показались бы игрушечными. Да и настройка карбюраторов дала о себе знать: машина стартовала так мощно, что руки едва не вырвало из плеч.

Но уже на второй стометровке противники отыгрались. Куракин едва не ткнулся радиатором мне в задний бампер, а Гижицкая и вовсе принялась поджимать справа, понемногу выравнивая «Астон Мартин» с моим зверем. Рядный мотор завывал так, что я слышал его даже у себя в кабине. Мощно, злобно, почти без провалов — орудовать коробкой ее сиятельство, как оказалось, умела не хуже меня.

И уж точно получше Куракина. Князь буквально вцепился в меня сзади, то и дело дергался по дороге, пытался обогнать — но все-таки убирался обратно. Пока везло: несмотря на поздний час, на встречной полосе еще попадались машины. А перед поворотом Куракину и вовсе пришлось отстать, чтобы не впечататься в остановившийся на светофоре грузовик. Но он быстро наверстал упущенное: не прошло и нескольких мгновений, как круглые фары снова полыхнули у меня в зеркале, ослепляя уже привыкшие к темноте глаза.

Его сиятельство не пытался идти на таран и столкнуть меня с дороги — видимо, берег дорогую игрушку — но в мелких пакостях не стеснялся, старательно засвечивая мне обзор могучей американской оптикой. Гижицкая вела себя куда приличнее: чуть отстав после поворота, она снова догнала, вырвалась на полкорпуса вперед — и ехала, будто приклеенная. На мгновение я даже подумал, что она делает это специально: чуть поддается, играет со мной, чтобы потом одним легким нажатием педали отправить серебристое тело «Астон Мартина» в победный полет. Но времени размышлять не было — в первую очередь приходилось смотреть на дорогу.

Справа в тусклом свете луны мелькнул в вышине шпиль Петропавловки. Мы мчались вдоль воды по Кронверкской набережной, за спиной осталось около трети маршрута — но никто так и не получил заметного преимущества. Гижицкая держалась справа, едва не касаясь моей машины зеркалом на двери со стороны водителя, Куракин дышал в затылок, чуть отстав — но только потому, что то ли не набрался наглости, то ли просто еще не дождался удачного момента обогнать.

А я уже почти добрался до предела возможностей машины. Стрелка спидометра уже давно перевалила за жутковатую отметку в сто пятьдесят, но дальше ползла лениво, словно подсказывая: еще немного, и разгоняться будет попросту нечем. Ломовой крутящий момент уверенно вырывал меня вперед после поворотов, но на прямой все-таки пасовал перед «Мустангом», и уж тем более уступал «Астон Мартину», который Гижицкая беспощадно кочегарила до предельных оборотов, понемногу уходя вперед.

— Давай, чудище, — процедил я сквозь зубы, поглаживая руль большими пальцами. — Я знаю, ты можешь.

Странное «заклинание» помогло — машина вдруг снова отозвалась на утопленную в пол педаль глаза, натужно взревела и поползла вперед, отыгрывая у Гижицкой драгоценные полтора метра.

Но только для того, чтобы потерять их снова. Выжав из мотора все лошадиные силы до последней, я сам превратил Настасьино творение в летящей над землей стальной снаряд — и с поворотом на Троицкий мост породистый британец справился лучше. Меня занесло, вышвырнуло на встречную полосу, и только буквально повиснув на руле я кое-как выровнял машину обратно, едва не бортанув Куракина.

Теперь мы летели бок о бок уже с ним. Вдавив газ, я чуть вырвался, но тройные круглые огни на изящной корме «Астон Мартина» так и остались впереди. Всего в паре десятков метров — но я даже представить не мог, как выгрызть их обратно.

Помог случай. Не знаю, откуда на съезде с моста в такое время вообще мог взяться затор — но все полосы на нашей стороне, включая трамвайную, оказались забиты. Может быть, где-то впереди случилась авария — я увидел в темноты маячки сразу нескольких полицейских машин. Или городовые уже готовились перекрыть мост перед разводкой — проехать оказалось попросту негде.

Если ехать по правилам.

Дурная идея пришла нам с Куракиным одновременно — но на этот раз его сиятельство оказался чуть расторопнее. Или просто чуть наглее: злобно рявкнув мотором, «Мустанг» вырвался вперед, подрезая меня — и махнул через две пары трамвайных полос на встречку. Я устремился следом, а вот Гижицкая чуть замешкалась: водила княгиня отменно, но реального опыта таких вот ночных хулиганств ей явно не хватало.

Вильнув, чтобы не протаранить ее серебристого красавца, я тоже скакнул по рельсам — и тут же мне в стекло полетели какие-то обломки. Куракин без особого стеснения снес ограждение, едва не сбил зазевавшегося городового — и помчался по встречной полосе, огибая редкие машины. Нам вслед свистели, кажется, даже пытались догнать — но я даже не обратил внимания на вой сирен и проблесковые маякчки.

В этой схватке у меня противники посерьезнее, чем видавшие виды полицейские «Волги».

Бессовестно обогнув памятник Суворову слева, Куракин заложил поворот. Так круто, что оба правых колеса «Мустанга» на секунду или две оторвались от асфальта. Я на мгновение даже испытал острый соблазн боднуть его радиатором в бок, перевернуть и выбить из гонки. Но вместо этого выкрутил руль, пуская машину в занос, и с оглушительным скрежетом покрышек «выстрелил» по Миллионной.

Все-таки вторым — и, к сожалению, ненадолго. Куракин выживал из модифицированного Кэрроллом Шелби мотора «Мустанга» все, что мог, и все-таки я понемногу догонял. Но самый неприятный сюрприз приготовила для нас обоих Гижицкая. После неудачи на мосту графиня будто сорвалась с цепи — и теперь жарила на всю катушку. Пустая, длинная — примерно километр — и прямая, как стрела Миллионная улица позволила рядном мотору выдать то, чего он не смог до этого: раскрутиться на полную.

Не знаю, сколько Гижицкая успела набрать, когда обошла меня слева — но больше двух сотен километров в час точно. «Астон Мартин» уверенно проплыл мимо и устремился к следующей жертве. Но если мы с ее сиятельством обошлись без грязи, то Куракин явно не собирался отдавать позицию лидера без драки. Вильнув в сторону, «Мустанг» перекрыл Гижицкой обе полосы и подставил хромированный бампер.

Но графиню это не испугало — наоборот, похоже, она только еще больше разозлилась. «Астон Мартин» взревел, чуть задирая серебристый капот, прижался к левой стороне дороги — и рванул вперед, отважно втискиваясь между «Мустангом» и поребриком тротуара. От его заднего колеса полетели искры — похоже, Гижицкая все-таки зацепила гранит диском, но ей явно было наплевать.

— Вот ведь девка! — прошипел я, сжимая руль. — Совсем с ума сошла…

Графиня хотела отомстить — и сделала это. Серебристый бок «Астон Мартина» с глухим лязгом толкнул «Мустанг», и Куракина откинуло в сторону и начало болтать по дороге. Только оттормозившись до дымящихся покрышек, он вернул себе контроль над машиной.

Но не первое место. Гижицкая уверенно унеслась вперед, да и я бы не намного от нее отстал, если бы не постеснялся так же стукнуть Куракина в бок. Но я собирался играть честно: в конце концов, одна грязная гонка уже едва не отправила меня на тот свет. И я согласился на эту авантюру, чтобы продемонстрировать возможности мотора, а не собственные удаль и беспринципность.

Отыграюсь позже. Догоню — если не чокнутую графиню, то Куракина уж точно.

Теперь мы мчались вдоль Зимнего. Гижицкая первой, и за ней — метров через пятьдесят или около того — мы двое, будто намертво приклеенные друг к другу. Краем глаза я успел заметить, как какой-то солидный мужчина с седыми усами — наверное, припозднившийся министр или родовитый Одаренный из Госсовета, уже шагавший к черному лимузину, припаркованному у ворот дворца — вдруг дернулся назад. Ревущие машины, на бешеной скорости вынырнувшие из темноты ночи, настолько сильно испугали его, что бедняга выронил чемодан. И вместо того, чтобы поднять, принялся трясти кулаком и орать что-то. Слов я, разумеется, не услышал, но не удивился бы, вздумай он даже влепить в кого-нибудь из нас Булаву.

Ой, что завтра бу-у-удет…

Но до завтра предстояло еще дожить — и, желательно, хотя бы серебряным призером. Не то, чтобы я собирался уступать победу Гижицкой… но особых вариантов, похоже, уже не осталось. Мы свернули со Стрелки на Биржевой мост. И если у Куракина я понемногу отвоевывал метр за метром, то графиня, напротив, только удалялась. Мне бы хватило и пары секунд поравняться с ней — но взять их было попросту неоткуда. Я уже видел вдалеке фигуры у дороги: господа юнкера готовились встретить победителя гонки, махали нам — и «Астон Мартин» серебряной стрелой летел прямо к ним по узкой улице.

И вдруг вспыхнул в темноте алыми огнями стоп-сигналов. Покрышки заверещали так, что заныли зубы. Гижицкия оттормаживалась наглухо, в пол, до блокировки всех четырех колес разом, виляя по дороге. И только пролетев разделявшие нас метры я понял — почему.

Она раньше всех увидела грузовик, выруливавший из арки. Наверное, заметила фары, поэтому и успела вовремя остановиться. Британская техника не подвела. А моя мчалась прямо навстречу стальной громадине на скорости, с которой поставленные Настасьей тормоза в принципе не созданы были бороться.

Время замедлилось. Нет, не из-за Хода, хоть я и сплел его еще до начала гонки. Но сотворить подобное было бы не под силу даже усиленному варианту заклятья: машина почти остановилась, хоть стрелка спидометра и показывала чуть больше ста двадцати. Я в мельчайших деталях мог разглядеть все: собственные руки с побелевшими костяшками, сжатые на руле, приборы на торпеде. «Астон Мартин» Гижицкой, исступленно полыхающий тормозными огнями, уходящий в занос, еще дымящий покрышками шин — но все-таки успевший остановиться. Даже машину Куракина в зеркале. Метрах в тридцати сзади просевшую, клюнувшую хромированным бампером чуть ли не до асфальта: его сиятельство тоже сбрасывал скорость.

И грузовик. Черную громадину, перегородившую всю улицу и уже начавшую поворачивать мне навстречу. Достаточно далеко, чтобы увидеть — и все-таки слишком близко, чтобы успеть оттормозиться, не влетев радиатором прямо между огромных колес. Полоски дороги, еще не перекрытой грузовиком, хватило бы проскочить разве что велосипеду. Но уж точно не машине с двигателем на семь литров.

Правда, оставался еще тротуар.

— Да твою ж… — прорычал я сквозь зубы. — Давай, красотка!

Тормоза схватили намертво — все четыре колеса разом. Но остановить Настасьино творение им оказалось не под силу. Я уперся в руль обеими руками, чтобы не впечататься в него лицом, и вцепился намертво, пытаясь сохранить хоть крупицу контроля над машиной. Покрышки верещали, меня болтало по дороге, едва ли не закручивая — но я упрямо направлял машину к узкой полоске тротуара. И когда до нее оставалось какие-то три-четыре метра — отпустил оба тормоза.

И вдавил газ на пониженной передаче.

Семилитровый мотор рявкнул и швырнул машина вперед с такой силой, что передние колеса оторвались от земли. Я увидел за стеклом впереди в собственный капот — и в следующее мгновение снизу ударило так, что лязгнули зубы. Позвоночник прострелило болью до самой шеи, а руль рванулся из рук. Послышался металлический скрежет, что-то лопнуло, но дело было сделано.

Я запрыгнул на тротуар, избежав столкновения с грузовиком, и в следующее мгновение уже летел по узкой полоске асфальта между зданием и фонарным столбом. Правое зеркало разлетелось вдребезги, а за ним брызнуло и левое. То ли водосточная труба, то ли не до конца закрытая дверь в парадную разнесла стекло сбоку, и осколки полетели прямо мне в лицо. Глаза остались целы, но щеку посекло — а я даже не почувствовал боли — только злые острые уколы и удар холодного воздуха, ворвавшегося внутрь.

И все.

Проскочил!

Еще не веря в собственную удачу, я спрыгнул с тротуара, чиркнув стальным брюхом о поребрик — и уже не торопясь покатился к финишу. Гижицкая закончила гонку второй, а звук мотора «Мустанга» Куракина я так и не услышал — он потонул в радостном реве господ юнкеров. Богдан прыгнул прямо на капот и, прижавшись лицом к стеклу, завопил:

— Живой!!! Красавчик, княже, герой! Всех уделал!

Уделал. Всех. Ценой двух зеркал и пары продольных царапин. И, возможно, чего-то еще. Испугаться я толком не успел, но сверхчеловеческое ускорение реакции и немыслимый маневр выжрали меня дотла. Подчистую, в ноль, будто кто-то рядом включил оставленную у Багратиона на Фонтанке глушилку. Не осталось сил ни радоваться победе, ни хотя бы махнуть Богдану в ответ.

К счастью, никто ничего подобного от меня и не требовал. Дверца машины распахнулась, и чьи-то могучие ручищи — кажется, Ивана — вытащили меня наружу, подняли вверх.

И подбросили. Одному человеку вряд ли было бы под силу запустить мое рослое тело чуть ли не на уровень окон второго этажа, но полтора десятка будущих пехотных подпоручиков справились с задачей на отлично. Кажется, к нашим даже присоединились еще человек пять из свиты Куракина. Они, разумеется, искренне желали победы «своему» князю — но во весь голос восхищались моим безумным трюком.

Да уж. Завтра все точно дойдет до Зимнего — даже если не попадет в газеты. Как говорится, шила в мешке не утаишь.

Но это будет завтра. А сейчас, похоже, придется радоваться жизни. Даже через не хочу и при полном отсутствии сил.

Первокурсники, унтеры и благородные подпоручики швыряли меня минуты полторы. Так, что даже управление машиной во время гонки понемногу начинало казаться чем-то пустяковым, проходным и вообще не стоящим внимания. Сердце с желудком несколько раз поменялись местами, выпитая кола отчаянно просилась наружу вместе с котлетами, и я уже всерьез подумывал залепить кому-нибудь из восторженных почитателей Булавой или хотя бы ботинком в лоб. Но, к счастью, всеобщее буйное веселье понемногу заканивалось. Господа юнкера устали и в конце концов усадили меня на капот автомобиля. Кто сунул мне в руки початую бутылку шампанского, но Богдан жестом фокусника тут же подменил ее «кока-колой». Судя по обилию спиртного, наша братия уже стрясла с Куракина обещанную ставку и принялась отмечать мою победу. То и дело из толпы у заведения раздавались хлопки, и в ночное небо со шлейфом из пены устремлялась очередная пробка.

— Примите мои поздравления, князь.

Когда Гижицкая заговорила, шум вокруг тут же стих. Графиня обладала какой-то особенной магией, никак не связанной с родовым Даром: стоило ей выйти из машины, как все внимание тут же досталось ей.

Оставалось только порадоваться, что это не случилось раньше, когда юнкера еще качали меня — иначе бы я точно разбил голову об асфальт.

— Ваше сиятельство… — Я чуть склонил голову. — Примите мою благодарность. Вы непростой противник. С отличным автомобилем.

— Вы мне льстите, князь. Но я все рада слышать.

Гижицкая отсалютовала мне бутылкой шампанского и тут же отхлебнула прямо из горлышка. Вульгарнейший жест — особенно в сочетании с туфлями и коротким платьем. Но даже это ничуть не лишало графиню ни аристократичности, ни утонченности. Скорее наоборот: добавляло какого-то гротескно-противоречивого шарма. Вокруг нее тут же собралась целая толпа юнкеров, и уже через пару минут любой из них наверняка сам бы бросился под грузовик за один только ее взгляд.

А я… Нет, не то, чтобы не разделял всеобщее веселье, но глубоко внутри напрягся — на столько, на сколько хватило остатков сил. Ее сиятельство была не из тех, кто делает глупости просто так, от широты души. И это значило только то, что она оказалась здесь не случайно.

И не случайно влезла в нашу гонку.

— Не пройти ли нам внутрь, милостивые судари? — Гижицкая зябко повела плечами, на которых уже красовался чей-то парадный китель. — Здесь становится холодно.

Одного ее слова оказалось достаточно, чтобы вся юнкерская братия тут же ломанулась обратно в заведение, на ходу бросая папиросы и вытряхивая трубки. Какое-то подобие хладнокровия сохранял только Иван. И даже у моего матерого «дядьки» глаза подернулись какой-то мутноватой пленкой, а лицо понемногу обретало сладостно-мечтательное выражение. И дело явно было не в алкоголе.

Плохо дело. Еще полчаса — и господа юнкера просто-напросто сожрут княгиню. Или она их… Второе, пожалуй, куда более вероятно.

За каких-то несколько минут Гижицкая очаровала всех моих однокашников. Они окружали ее плотной стеной, но графиня все-равно каким-то непостижимым образом смогла оказаться рядом. Совсем близко — так, что ее плечо на мгновение прижалось к моему.

— Если бы я захотела, — вдруг прошептала она — тихо-тихо, так, что никто, кроме меня, не услышал, — пришла бы первая!

От неожиданности я чуть не споткнулся, а ее сиятельство уже скрылась за дверью, напоследок успев не только подмигнуть мне, но даже высунуть кончик языка. Причем так хитро и незаметно, что не увидел никто — даже шагавший с ней рядом Подольский.

Благородный подпоручик и так был изрядно навеселе — а после гонки успел выхлебать бутылку шампанского в одиночку и, видимо, окончательно уверовал в собственную неотразимость. Графиня вежливо кивала, улыбалась шуткам Подольского — но прочих «проявлений» избегала с немыслимым изяществом: стоило Богданову «дядьке» взять ее под локоток — она тут же ловко вывернулась, скользнула к ближайшему столику — и уселась.

Через мгновение вокруг нее собралась такая толпа, что я не стал и пытаться пробиться… Да не очень-то и хотелось! Не то, чтобы ее самонадеянное и наглое заявление выбило меня из колеи — и все-таки думать, что мне вот так, просто, подарили победу, оказалась неожиданно неприятно. Я…

Злился? Да, пожалуй, я еще как злился. Гижицкая в очередной раз появилась неведомо откуда, и все пошло кувырком. Чертовка больше не пользовалась Даром в попытках вскрыть мне голову, не лезла в мои сны — но и наяву приносила достаточно бессмысленного хаоса.

Или все-таки — не бессмысленного? Зачем ей все это?

— Не грусти, молодой. — Иван легонько хлопнул меня по плечу. — Не нужна тебе она. От таких одна головная боль, ты уж мне поверь.

«Дядька» — хоть и успел изрядно принять на грудь — все-таки присматривал за мной. И от его внимания не ускользнуло, что я буквально пожираю Гижицкую взглядом.

Правда, истолковал он все по-своему.

— Помню, была у меня одна… — Иван придвинулся чуть поближе. — Вот также вокруг нее вечно мужики вились. А она — вроде рядом, а на дается! Играет, дразнит, хвостом вертит — одно мучение… Может, я от нее в полк и сбежал. Как от болезни, Сашка, ей-богу! Так что ты послушай меня, я плохого…

Слушать я не стал — только молча кивал в ответ, постепенно погружаясь в свои собственные мысли. В которых приятного было даже меньше, чем казалось поначалу. Гижицкая умела задеть за живое — и даже присущая будущему пехотному офицеру броня выдержки понемногу шла трещинами. И не только потому, что ее сиятельство пустила все кувырком ради собственного развлечения, мгновенно превратив мою победу над Куракиным в пустышку.

Я вдруг с неожиданностью для самого себя обнаружил, что мне совсем не нравится смотреть на Гижицкую в окружении своих же товарищей… И не только товарищей. Ее сиятельство одаривала вниманием даже того, кто каких-то полчаса назад чуть не столкнул ее с дороги. И когда она задержала свой взгляд на Куракине чуть дольше нескольких мгновений, я вдруг почувствовал острое желание подняться со стула, взять початую бутылку с шампанским и проломить князю голову.

А потом свернуть челюсть сначала Подольскому, а потом его «племяннику». Богдан уж слишком настойчиво лез к Гижицкой со своими шутками. И, что куда хуже, ей это, похоже, даже нравилось.

Спокойно, Горчаков! Не хватало еще наделать глупостей из-за девчонки. Даже такой сногсшибательной, как ее сиятельство графиня Наталья Гижицкая.

— Князь… — вдруг произнесла она, поворачиваясь ко мне. — Александр Петрович.

Все голоса тут же смолкли. Разумеется, господа юнкера галдели наперебой, пытаясь угодить графине, и она не оставляла их без ответа — но сама ни к кому не обращалась первая… до этого момента. И всех явно заинтересовало, что же будет дальше.

— Время уже позднее, — продолжила Гижицкая. — А я, кажется, уже слишком пьяна, чтобы садиться за руль… Могу ли я попросить вас… проводить меня домой?

Обычная тишина в зале заведения сменилась гробовой. Десятка пар глаз устремились на меня. И каждый здесь наверняка без раздумий отдал бы годовое жалование и пару пальцев на левой руке, чтобы оказаться на моем месте.

И я вдруг с отчетливой ясностью понял, что если откажусь, то буду выглядеть в глазах однокашников не только человеком с дурными манерами, трусом и болваном, но и трусливым болваном с дурными манерами, упустившим шанс, который простым смертным редко выпадает хотя бы раз в жизни.

Вот так графиня.

— Оставь ключи. — Богдан вдруг магическим образом оказался подле меня. — С машиной разберемся… как-нибудь.

Вот именно, что как-нибудь… Но в самом-то деле — не отказывать же даме в любезности.

Даже если она самая вредная и хитрая вертихвостка во всей Империи!

— Как вам будет угодно, графиня. — Я поднялся из-за стола. — Вы желаете идти сейчас, или…

— Сейчас, непременно сейчас, князь. — Гижицкая отодвинула стул, встала и крутанула на пальце брелок с ключами от «Астон Мартина». — Сядете за руль? Надеюсь, вы сможете… не слишком спешить?

От последних слов графини тишина в зале сгустилась настолько что ее, пожалуй, можно было бы резать штыком от трехлинейки. Я краем глаза увидел, как Богдан обеими руками зажимает себе рот, чтобы хоть как-то удержать рвущийся наружу комментарий.

Спасибо, Богдан.

Я счел за благо отмолчаться и просто направился к Гижицкой, чтобы сопроводить ее к выходу. Когда я открыл перед ней дверь, графиня обернулась, изобразила легкий поклон и проговорила:

— Доброй ночи, милостивые судари… Было приятно разделить с вами праздник.

В ответ ей раздались нестройные выкрики, о содержании которых мне не хотелось даже думать. Не дожидаясь, пока завершится обмен любезностями, я взял Гижицкую под локоть и настойчиво потянул к машине. Она не сопротивлялась — скорее наоборот, с явной охотой оперлась на меня. Шагала графиня не слишком твердо — то ли сказывался хмель, то ли усталость после гонки…

То ли ей зачем-то оказалось нужно изображать беспомощность, чтобы иметь уважительный повод буквально повиснуть на мне, прижимаясь боком. На улице было холодно, но тело Гижицкой — теплым, почти горячим под тонкой тканью платью.

— Князь… — графиня, не сбавляя шага, пристроила голову мне на плечо. — Чудесная ночь, разве не так?

— Не могу поспорить.

Я осторожно отстранился и открыл для Гижицкой дверцу «Астон Мартина». Не с первой попытки — во весь правый бок авто проходила глубокая замятая царапина от столкновения с «Мустангом», и механизм работал нехотя. Ее сиятельство плюхнулась на пассажирское сиденье, каким-то чудом при этом не растеряв и крупицы изящества — и тут же принялась стаскивать с себя туфли.

— Не так просто ходить на этом… Красота, увы, требует, жертв, — пожаловалась она. — Но, может быть, легкий массаж…

Дослушивать я не стал — просто захлопнул дверь и обошел машину, по пути собирая в кулак остатки терпения и самообладания. Гижицкая вызывала самые противоречивые эмоции и желания — но не меньше половины из них упорно сводились к тому, чтобы как следует врезать ей… по попе. Больше всего на свете мне не хотелось поддаваться на ее бессовестные, вульгарные и совершенно неуместные провокации.

Нет. На самом деле, конечно, хотелось — чего уж там.

— Мой дом на Екатерининском канале, князь… Не так уж далеко от вашего, не находите?

Как только я обошел машину и уселся за руль, Гижицкая тут же обрушила на меня чуть ли не весь свой арсенал разом. Чуть отодвинулась, закинув руку за голову, и развалилась в роскошном кожаном кресле. Нет, никакой дешевой демонстрации, вроде задравшегося выше резинки чулков платья или будто бы случайно оголившегося плеча, она себе не позволила. Но это было и не нужно — и без подобных крайностей ее сиятельство выглядела так, что любой юнкер на моем месте захлебнулся бы слюной.

Глаза Гижицкой чуть поблескивали в полумраке салона — одновременно пьяно и маняще.

— Пристегнитесь, графиня, — вздохнул я, запуская двигатель.

— И не подумаю! — Гижицкая тряхнула головой, роняя на лицо светлые пряди. — Не хочу чувствовать себя… связанной, понимаете?

— Как вам будет угодно. — Я пожал плечами и тронулся, осторожно объезжая криво припаркованный «Мустанг» Куракина. — Но я имею намерение доставить ваше сиятельство домой целой и невредимой, так что…

— Почему ты такой зануда?

От неожиданности я едва не въехал в столб. Но нет, мне не почудилось — Гижицкая действительно сказала то, что сказала, и теперь ни в ее позе, ни в движениях не осталось и следа томной и одурманенной возлияниями женщины, которую я наблюдал последние несколько минут. Прежними остались только глаза — такие же сияющие и чуть безумные.

— Думаешь, мне так важно, что ты прячешь? — выпалила она.

— Именно так я и думаю. — Я свернул на проспект. — Ваше сиятельство.

— Прекрати! — Гижицкая потянулась ко мне и обняла руками за шею. — Да мне вообще плевать кто ты такой! Я просто хочу понять — человек или ледяная глыба?

— Что вы…

— Да хватит уже! — выдохнула Гижицкая мне прямо в ухо, едва не прижимаясь губами. — У тебя вообще чувства есть? Любой другой на твоем месте уже слюнями бы изошел, а ты…

Когда ее сиятельство запрыгнула мне на колени, я едва удержал руль — и потом кое-как свернул к тротуару и ткнулся колесами в поребрик. От неожиданности Гижицкая едва не свалилась — но тут же снова набросилась на меня, вцепившись обеими руками в волосы на затылке.

— Да что такое, дурак ты несчастный? — прошипела она. — Мы оба чуть не убились, и я просто хочу почувствовать себя живой. На всю катушку, понимаешь?

Гижицкая чуть откинулась назад, схватила мои руки и положила себе на бедра. Повинуясь уже почти бесконтрольному желанию, я чуть сжал пальцы, и графиня глухо застонала, запрокидывая голову.

План вести себя прилично явно летел ко всем чертям.

— Ты вообще живой?

Гижицкая схватила ворот моей рубашки, разом отрывая несколько пуговиц. Обожгла мое лицо горячим дыханием. Он нее еще немного пахло шампанским, табаком, совсем немного — бензином… И чем-то еще. И с этим чем-то я уже никак не мог — да и не хотел — бороться.

К черту.

— Живой, — ответил я, запуская пальцы в податливые светлые волосы. — А ты — сумасшедшая… Нас могут увидеть.

— Не увидят. — Гижицкая щелкнула пальцами, и стекла в «Астон Мартине» начали стремительно темнеть, наполняя машину густой непроглядной темнотой. — И теперь ты никуда не убежишь.

— Если честно — я и не собираюсь.

— Ну и славно, — прошептала Гижицкая.

И жадно накрыла мои губы своими.

Эта ночь определенно стоило того, чтобы запомнить ее надолго. До дома Гижицкой мы все-таки добрались… примерно через час. По дороге я успел немного остыть, но ее сиятельство еще не в достаточной степени почувствовала себя живой — и потребовала, чтобы я проводил ее сначала до дверей, потом внутрь, потом в будуар, оттуда в ванную комнату…

И только под жаркими струями душа я расслабился окончательно. Нет, какая-то часть до сих пор не до конца верила в происходящее. В смысле — не верила, что хитрющая, вредная и умеющая с легкостью виртуоза крутить мужиками графиня вот так запросто бросится в омут страсти только потому, что какой-то водитель грузовика выехал на дорогу, толком не посмотрев по сторонам.

Потеряла голову, предало собственное тело — это уж точно не про Гижицкую.

И все же. Я не сомневался, что и гонка, и спектакль в кабаке, устроенный для одного-единственного зрителя, для чего-то ей нужны.

Но банальной подставы ожидать не приходилось. В случае огласки или даже обычных сплетен ее сиятельство попадала на прицел пера борзописцев или обладателей чересчур длинных и острых языков ничуть не меньше меня. Да и оставалось ли у нас то, что еще можно было потерять? Репутация у нас обоих и без того выглядела сомнительно: роковая красотка, владелица скандально-известных клубов — и уличный гонщик, за бедлам в центре столицы высочайшей волей отправленный в третьесортное военное училище.

По пути наверх к будуару Гижицкой — через прихожую, гостиную, по лестнице — мы не встретили ни одного из слуг ее сиятельства. То ли просто повезло… то ли графиня уже давно вымуштровала домашних так, что они умели не попадаться на глаза — и перемещаться по коридорам так, чтобы внезапные ночные гости не попадались на глаза им.

Нас не видел никто — кроме пьяной и многочисленной юнкерской братии. Но уж за них я был спокоен: вряд ли даже Куракину пришло бы в голову болтать лишнее, кому не следует.

И самое главное — плевать я хотел на какие-то там пересуды, недовольство деда и прочую ерунду. Сегодня уж точно. Графиня определенно стоила всего этого — и даже больше. Не то, чтобы я так уж успел истосковаться по женской ласке, но это было…

Чудесно? Определенно не самое подходящее слово.

Горячо? Еще как.

Исступленно, на всю катушку, до отсечки, до дрожи во всем теле? Уж точно.

Странно, местами даже не грани? Пожалуй…

И все-таки я не отказался бы повторить все это снова — несмотря на исцарапанную до крови спину. Ткань рубашки при каждом движении задевала опухшие борозды, оставленные безупречным маникюром Гижицкой, и тело ощущало будоражащую боль. Но даже это… нет, конечно, не приносило удовольствие — и все же дополняло прошедшую ночь до чего-то особенного, целостного.

Как и то, что Гижицкая отправила меня восвояси даже до того, как за окном начало светать. Не выгнала, не попросила уйти — но ясно дала понять, что наше внезапное приключение подошло к концу. Видимо, графиня почувствовала себя живой в достаточной степени, чтобы, наконец, лечь и как следует выспаться.

Я не возражал — скорее наоборот, почувствовал то ли облегчение, то ли просто долгожданный покой. Мне еще предстояло как-то «переварить» все случившееся, и куда проще было бы заниматься этим в одиночестве.

Выйдя на улицу, я поправил ворот и втянул носом воздух. Холодный, почти без запаха: до зимы было еще далеко, но по ночам уже как будто чуть подмораживало. «Астон Мартин» Гижицкой стоял чуть дальше по улице на обочине и тускло поблескивал фарами в свете фонарей, словно приглашая прокатиться. Но я бы не стал — даже останься каким-то чудом у меня ключи. Обстановке не то, что располагала — настойчиво требовала прогуляться пешком. Спокойно, не торопясь. Сначала до Невского, свернуть налево, перейти улицу…

Но стоило мне сделать буквально пару шагов, как дорогу мне перегородила огромная темная фигура. Я не заметил соглядатая в утреннем полумраке — он то ли удачно укрылся в тени здания, то ли прятался под каким-то хитрым маскировочным заклятьем.

Без лишних раздумий я выставил Щит и тут же сложил пальцы на свободной руке, заряжая Серп. Не медлительного Горыныча или сравнительно безобидную Булаву, а полноценное боевое заклятье. Чтобы ударить без всяких там предупредительных «выстрелов в воздух».

Но драться не пришлось.

— Тихо, тихо, Сашка! Свои…

Андрей Георгиевич отступил на шаг, выставляя вперед ладони. Я вдруг подумал, что не стоило ему выпрыгивать на меня вот так, без предупреждения. От неожиданности я вполне мог ударить бы ударить со всей силы.

И пробить защиту Одаренного пятого магического класса… Да, пожалуй, теперь — пробил бы.

— Пришибешь еще ненароком старого. — Андрей Георгиевич нервно усмехнулся и шагнул мне навстречу. — Ты как, закончил… свои дела?

О да, еще как.

— Вы что, за мной следили? — проворчал я.

— Мне не нужно ходить за тобой по пятам, чтобы знать, где ты. Но знать при этом — положено. Сам понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул я.

В общем-то — ничего удивительного. На мне целая гирлянда плетений до второго класса включительно. Наверняка парочка из них завязаны на слежку… Остается только надеяться, что мои похождения хотя бы не транслируются деду прямо в голову.

— Меня не интересует, чем ты там занимаешься ночью под одеялом… Ну, или без одеяла — не знаю, как теперь принято у молодежи. — Андрей Георгиевич будто прочитал мои мысли. — Но теперь вот ты срочно понадобился. Дела, так сказать, семейные.

Старый безопасник все еще улыбался, но в его единственном глазу веселья уже не осталось ни капли. И я понял, что случилось что-то важное. Может, и не смертельное, не катастрофического масштаба — но уж точно не радостное.

— Поехали, Сашка. — Андрей Георгиевич указал на припаркованную в полусотне метров «Волгу». — Покажу тебе кое-что.

От его слов… нет, скорее даже от тона, которыми они были произнесены, я тут же внутренне напрягся и подобрался, словно ожидая каких-то неприятностей прямо сейчас. Да и вид безопасника намекал — нам предстоит что-то необычное. Важное и тайное — если уж дед отрядил своего верховного стража лично. Андрей Георгиевич был одет в гражданское: самые обычные темные штаны с короткой курткой и утепленные осенние ботинки. Крепкие, непромокаемые — но все-таки достаточно легкие для бега. Как и вся остальная «экипировка» — нарочито-неброская и свободная, почти не стесняющая движений.

Что они там задумали?

— Ты чего нахохлися, Сашка? — поинтересовался Андрей Георгиевич. — Или уже и мне не веришь?

— Да я уже не знаю, кому верить, а кому нет.

Я убрал руки в карманы и зашагал к машине. Настроение, воспарившее куда-то после ночи с Гижицкой, стремительно портилось. И я не то, чтобы всерьез опасался подставы от самого преданного роду Горчаковых человека, чьих предков с предками деда связывала древняя клятва, но…

— Вот те раз… Да что с тобой такое, Сашка?

— Так… ничего, — отмахнулся я. — Ерунда.

— Нет уж, погоди. — Андрей Георгиевич сделал пару быстрых шагов вперед, развернулся и крепко взял меня за плечи. — Давай-как рассказывай.

— Да нечего рассказывать. — Я кое-как вывернулся из хватки безопасника и снова направился к ««Волге». — Просто мысли в голову лезут. Всякие дурацкие.

— И что же у тебя за мысли такие? — проворчал Андрей Георгиевич. — Про меня, что ли?

— Про всех. — Я все-таки решил не отмалчиваться — но хотя бы сгладить углы. — Нет, вы не подумайте, я ничего такого на самом деле не думаю… Но вышло бы складно: Куракин — герой войны с османами, боевой офицер. И вы тоже солдат.

— Да тьфу на тебя, Сашка! — Андрей Георгиевич сердито сплюнул на землю — и тут же огляделся по сторонам. — Вот что: садись-ка ты в машину… разговаривать будем.

Я не стал возражать и послушно забрался в уже успевший выстудиться салон. Андрей Георгиевич втиснулся следом, скрипнув водительским креслом — и тут же перешел, что называется, к сути вопроса.

— Запомни вот, что, Александр Петрович, — проговорил он, разворачиваясь ко мне. — Никакой Куракин не герой. А самый обычный военный преступник!

На мгновение я даже испугался — столько ярости было в голосе Андрея Георгиевича. Кулаки — каждый едва ли не с мою голову размером — сжались, а единственный глаз вспыхнул тусклым и недобрым огоньком. Обычно похожий на холодный утес где-нибудь под Выборгом — такой же громадный и спокойный — старый безопасник злился.

Но злился не на меня. Я просто ляпнул что-то неподходящее — но истинный объект гнева Андрея Георгиевича сейчас находился очень далеко отсюда.

— Ребята, которые в тридцать девятом из-под Вены не вернулись — герои. Которых в сорок втором в Сараево расстреляли, как террористов — герои! — выдохнул он. — А Куракин — сволочь последняя. Карьерист, который за чин всех бы весь полк на том перевале оставил, не моргнув. И плевать он хотел и на Империю, и на все на свете!

Такого я, признаться, не ожидал. Своенравный пехотный генерал, чуть ли не полвека назад показавший османам ту самую Кузькину мать, определенно был — да и оставался, чего уж там — неоднозначной фигурой. Но столько злобы?..

— А как же победа… почти победа? — осторожно поинтересовался я. — Триста километров до Стамбула?..

— Не было там никакой победы, Сашка. — Андрей Георгиевич покачал головой. — И быть не могло. Думаешь, приказ отступать из штаба просто так пришел, потому что кому-то не захотелось с простым пехотным полковником славой и орденами делиться?

Такой вариант я, признаться, тоже рассматривал. Хоть и не в первую очередь.

— Как бы не так, — продолжил Андрей Георгиевич. — Я тебе сейчас все объяснить никак не смогу — но ты на слово поверь: нельзя тогда было нам в войну ввязываться, никак нельзя. Этот Стамбул бы потом всей Болгарии стоил, если не больше. Наверху и в Госсовете тоже не дураки тогда сидели… что бы ни говорили про них.

А говорили, видимо, разное. Вряд ли кто-то из простых смертных мог знать то, что так и не рассказал мне Андрей Георгиевич — зато слухи о победах русского оружия наверняка дошли даже до Сахалина. Как и слухи о том, что бездарные и недалекие дипломаты в одночасье потеряли все, за что солдаты заплатили кровью.

— Да и не это главное, Сашка. — Андрей Георгиевич прикрыл глаза и устало откинулся на спинку сиденья. — А то, что мы все — солдаты. От рядового до генерал-фельдмаршала. А солдат должен выполнять приказ. И если каждый командир полка примется решать вопросы уровня генерального штаба, армия развалится.

Я не ответил. Только молча задумался — а что случилось бы, окажись я тогда, в двадцать пятом году, на месте Куракина? Стал бы подчиняться бессмысленному на первый взгляд приказу и сдавать идеальные позиции? И хватило ли бы у меня духу развернуть войска, когда победа, казалось, уже была так близко?

Знаю я, о чем ты думаешь, Сашка, — снова заговорил Андрей Георгиевич.

Уже без злобы в голосе. Может, его и раздражала полузабытая популярность упрямого тогда еще полковника — но на меня старый безопасник уж точно не сердился. В конце концов, я задавал именно те вопросы, которые и должен был задавать юнкер-первокурсник. Тот, для кого военная служба офицера — это в первую очередь звон стали, грохот пушек, вой боевых заклятий, блеск эполет и орденов, непременный героизм, победа и слава.

И только во вторую — важная и утомительная работа, в которой порой приходится принимать непростые решения. И каждый раз нести за них ответственность. Не только перед старшими чинами и государыней Императрицей или солдатами — а в первую очередь перед собственной совестью.

Есть такая профессия — Родину защищать.

Кто же это сказал?.. Никак не вспомнить.

— А оно так на самом деле всегда и бывает, — снова заговорил Андрей Георгиевич, — что самый страшный враг — это не тот, кто урод и кровопийца. Или кто детишек на штыки поднимает. А именно такой, как Куракин — обаятельный, блестящий, героический. Со своей правдой. И правде этой иногда даже поверить хочется. — Андрей Георгиевич отер со лба пот. — Только верить нельзя, Сашка. Никак нельзя.

Или получится, как с Мишей. Вряд ли моего недалекого братца так уж сильно манило дедово наследство, титул, положение главы рода и место в Госсовете. Его с самого детства готовили к карьере военного — и героический незаслуженно забытый опальный генерал просто не мог не стать для него лидером и примером для подражания. И теперь…

— Ладно, поехали, Сашка. — Андрей Георгиевич запустил мотор. — Дело у нас есть.

Важное и, по-видимому, срочное — если уж глава рода велел отыскать меня на рассвете и чуть ли не выдернуть из-под теплого бока Гижицкой. Где-то минут десять мы ехали молча — в юго-восточную часть города, где по большей части располагались заводы и рабочие кварталы — но потом я все-таки решился заговорить.

— И что же такое вы собираетесь мне показать? — поинтересовался я, разглядывая проплывающие в утренней дымке за окном кирпичные трубы.

— Увидишь. — Андрей Георгиевич нахмурился и тоскливо вздохнул. — Считай, приехали.

Безопасник снизил скорость и, щелкнув кнопкой где-то под рулем, погасил фары. Утро уже успело заявить свои права, и вокруг понемногу рассветало — но все же не настолько, чтобы кто-то смог бы разглядеть нашу машину больше чем с полсотни метров. Двигатель работал почти неслышно, на холостых оборотах, мы ехали медленно — будто крались куда-тою

Или за кем-то.

— Узнаешь машину? — поинтересовался Андрей Георгиевич, указывая рукой на обочину впереди.

Номер я, конечно же, не видел — но вряд ли меня привезли бы сюда, чтобы показать какую-то случайную спортивную «Волгу» двадцать пятой модели. Вроде той, которую я угробил летом — только темно-коричневого цвета, а не черную. Раньше мой драгоценный братец ездил на предыдущей, восьмидесятисильной двадцать четвертой — но, став наследником, пересел на транспорт классом повыше.

— И что Миша тут забыл? — проворчал я. — Хотя, кажется, догадываюсь…

— Если бы сейчас было чуть светлее, то ты мог бы увидеть — вот на тех воротах, — отозвался Андрей Георгиевич, — эмблему фабрики, принадлежащей уже знакомому тебе Ивану Карловичу Штольцу…

— Да твою ж… — простонал я.

— …С которым у Михаила назначена встреча, — ледяным тоном продолжил Андрей Георгиевич. — Разумеется, тайная — поэтому и такой час. Я точно не знаю, какие документы твой брат получит от Штольца — но Александр Константинович хотел бы с ними ознакомиться… Как ты понимаешь, все это дело касается только семьи — поэтому я и взял с собой тебя, а не своих людей.

— Понимаю, — вздохнул я. — Можете на меня рассчитывать.

Наверное, все и должно было закончиться именно этим — но я все равно зачем-то продолжал надеяться, что Воронцова просто ошиблась — или специально соврала мне. Что дед как-нибудь справится, выведет бестолкового братца на чистую воду, убедит, заставит сыграть на нашей стороне…

Но, видимо, что-то все-таки пошло не так.

— Вот он. — Андрей Георгиевич указал на ворота фабрики. — Смотри внимательно, Сашка.

Распахнулись не огромные створки, выкрашенные в светло-серый. А дверь рядом — чуть ближе к нам. Темная, неприметная, почти сливающаяся с кирпичной стеной. Миша спустился по низким ступенькам на тротуар и, оглядываясь по сторонам, зашагал к машине. В руках он держал то ли сумку, то ли небольшой чемодан — по-видимому, там и лежали нужные деду бумаги. И хорошо, если братец еще не успел подписать ничего лишнего… Нет вряд ли — если уж парни Андрея Георгиевича следили за ним, то наверняка уже знали достаточно, чтобы не допустить каких-то серьезных последствий.

Миша забросил чемодан на пассажирское сиденье и уселся в машину. Через несколько мгновений «Волга» вспыхнула габаритными огнями и тронулась, отъезжая от ворот фабрики.

— Ну, с богом, — вздохнул Андрей Георгиевич, берясь за руль. — Поехали, поглядим…

Ехали мы недолго — и все же я успел раза три или четыре пожалеть, что не попросился за руль. Водил Андрей Георгиевич отлично, но немолодые уже глаза все-таки подводили: пару раз он влетал колесами в ямы на дороге. Да так, что у нас обоих лязгали зубы. Мог бы и включить фары — все равно рассвело. Даже странно, что Миша до сих пор не разглядел в зеркале знакомую машину, двигавшуюся за ним на расстоянии пятидесяти метров.

Братец казался сосредоточенным. Или даже напуганным. За ним и раньше не водилось особой тяги к лихачеству — а теперь он и вовсе ехал так, будто из мотора его «Волги» убрали две трети цилиндров. Медленно, осторожно, в правом ряду, избегая широких улиц и проспектов.

Будто крался куда-то.

Наверное, только поэтому мы его и не потеряли. Андрей Георгиевич хитрил: отставал, выжидал перед поворотами, прятался за припаркованными у тротуара грузовиками — пару раз даже объехал Мишу по соседним улицам, чтобы снова подкараулить чуть дальше. То ли тот и вовсе не смотрел по зеркалам, то ли на нашей машине висело какое-то особенно хитрое маскировочное — братец так ничего и не заметил.

Всю дорогу я осторожно пытался его «прощупать». С Костей подобное наверняка удалось бы без особого труда — связь со старшим братом всегда была куда сильнее. То ли из-за врожденных способностей к ментальной магии у обоих… то ли просто из-за того, что Миша терпеть меня не мог — сколько я себя помнил.

Я кое-как улавливал только отзвуки эмоций — тревогу, страх, щедро приправленных какой-то непонятной злобой. Но все ровно — ни всплесков, ни биений, по которым я мог бы понять, что нас засекли.

Миша ничего не видел — и не чувствовал.

— Осторожнее, — проворчал Андрей Георгиевич. — Заметит.

Он, в отличие от брата, наверняка ощутил исходящие от меня волны Дара.

— Да ладно уже. — Я вытянул руку, указывая вперед. — Приехали.

Темно-коричневая спортивная «Волга» остановилась у здания на углу Разъезжей и Кабинетской. Миша выбрался наружу, огляделся по сторонам и, подхватив чемодан, направился к двери на углу. То ли к небольшой кафешке, то ли и вовсе пирожковой, явно не подходящей по статусу наследнику княжеского рода. Судя по тому, что буквы на крохотной вывеске не горели, заведение еще не успело открыться — но это не помешало Мише попасть внутрь. Где его, по-видимому, ждали. Когда Андрей Георгиевич осторожно воткнул машину у тротуара, я кое-как разглядел в тусклом свете за окном двух человек.

Самого Мишу — к счастью, драгоценный братец сидел ко мне спиной — и его визави. Незнакомый мне худощавый мужчина средних лет склонился над столом и что-то говорил — наверняка шепотом, чтобы никто не услышал. Потянувшись к нему Даром — я не почувствовал ни малейшего отклика. Простолюдин… или наоборот — аристократ такого класса, что без труда мог спрятать силу и от меня, и от Андрея Георгиевича с его пятым магическим.

Нет, скорее — первое. Могучий Одаренный наверняка бы уже сам засек нас обоих — да и выглядел бы, пожалуй, по-другому. Что-то в Мишином собеседнике сразу выдавало мелкую сошку — посыльного, поверенного, какого-нибудь второсортного адвоката или чиновника. Или вовсе курьера — судя по тому, как он бегал глазками по сторонам, жался и вымученно улыбался, явно побаиваясь родовитого аристократа.

Неудивительно, что их встреча оказалась недолгой: незнакомец забрал у Миши чемодан, поклонился, неловко набросил на плечи плащ из видавшей виды кожи, попятился к выходу… снова поклонился — и буквально выбежал наружу.

Андрей Георгиевич коснулся кончиком пальца перстня на левой руке, и я почувствовал вспышку магии. Крохотный импульс — настолько незначительный, что я вряд ли вообще заметил бы его снаружи. Все излишки энергии от работы заковыристого заклятья поглотил металл «Волги» — но до адресаты послание, похоже, получили.

— Он не уйдет далеко. — Андрей Георгиевич отстегнул ремень. — Ребята уже на подходе. Но Миша…

— Это семейное дело, — кивнул я. — Идемте.

Открывая дверь, я еще не знал — ни что говорить, ни что делать. Но с каждым шагом к неказистой двери в пирожковую внутри крепла уверенность — это моя работа. Может, Андрей Георгиевич куда сильнее, авторитетнее и опытнее, пусть он даже связан с нашим родом древней клятвой — он не Горчаков. И не ему судить моего брата. Это могу делать только я… или дед.

Но деда здесь нет.

Когда я толкнул дверь, буквы вывески над головой несколько раз мигнули и зажглись тусклым неровным светом. Заведение готовилось открыться и принять первых посетителей — как и полагалось. Начинался новый день.

Но начинался не слишком-то удачно для Миши.

Кажется, он даже не заметил, как мы подошли. Сидел, вцепившись обеими руками в дымящуюся кружку с чаем и смотрел — в нашу сторону, но как будто сквозь, куда-то вдаль. Может быть, принял нас с Андреем Георгиевичем за случайных прохожих, решивших позавтракать местной выпечкой… или вовсе за пустое место. Куда больше, чем реальный мир, Мишу занимали собственные мысли. Судя по выражению лица, он, наконец, понял, что натворил.

Слишком поздно.

Я поднял руку, останавливая Андрея Георгиевича, и старый безопасник без споров послушался. Чуть отстал и замер у входной двери громадной безмолвной тенью. Прикрыть мне спину — на всякий случай. Не пустить внутрь случайных прохожих — что бы сейчас ни случилось, их это уж точно не касается.

Но в первую очередь потому, что идти к Мише должен был я сам.

Брат к брату.

— Миша… — Я осторожно опустился на стул напротив — тот самый, где только что сидел тот, другой. — Здравствуй.

От моего голоса брат вздрогнул, расплескав чай по столу — и тут же снова застыл, пожирая меня глазами. Он ведь действительно не заметил, как я подошел, и теперь наверняка лихорадочно прокручивал в голове сотни вариантов зараз. Я ведь мог оказаться здесь случайно, загуляв после присяги. Мог назначить встречу с какой-нибудь красоткой незнатного происхождения, мог искать его самого по распоряжению деда, мог…

Нет, не мог. И Миша понял это сразу — даже до того, как заметил у дверей Андрея Георгиевича. Я почувствовал хлестнувший из него «коктейль» эмоций. Недоумение, испуг, злобу — но еще больше прочитал во взгляде. Фамильные Горчаковские глаза — темные, почти черные — на мгновение полыхнули гневом, который тут же сменился тоской. Глухой, беспросветной и настолько пронзительной, что даже у меня защемило где-то внутри. Не у сердца — скорее где-то на уровне желудка.

— Пойдем домой, Миш, — негромко произнес я. — Поговорим.

Из брата будто вынули позвоночник — и еще половину костей в придачу. Плечистая фигура обмякла, растекаясь по стулу. Уж не знаю, о чем он думал сейчас… может, уже представлял, как будет оправдываться перед дедом. Или просто сожалел о содеянном. Или…

Все-таки тренировки с Иваном не прошли даром. Мама и Папа неплохо муштровал роту первокурсников на стрельбище, а основы боевой магии Андрей Георгиевич вколотил в меня еще летом. Но владеть телом, полагаться на реакцию — обычную, человеческую, а не разогнанную Ходом — учил именно «дядька». Не раз и не два я летел на дощатый пол физкультурного зала, сбитый с ног локтем или коленом — а то и вовсе увесистым и твердым прикладом «трехлинейки». И двух месяцев истязаний вполне хватило понять и запомнить: «прилететь» может откуда угодно, когда угодно и как угодно.

Только это и спасло — если не мою жизнь, то нос и зубы уж точно. Даже забавно: ударь Миша Даром, наверняка отработала бы сплетенная дедом магическая защита. Но вместо этого братец вдруг ухватил стол за край — и рывком швырнул в меня. Даже без всяких заклятий силищи у него оказалось столько, что я грохнулся вместе со стулом, успев только кое-как прикрыться. Сначала руками, потом Щитом, в который тут же прилетел целый ворох заклятий.

Я уже научился различать их не только по звуку, но и по самому импульсу Дара. Сначала Серп, потом Цеп с Молотом — стандартную армейскую связку для ближнего боя — и Копье. Заклятье девятого класса, способное продырявить даже сравнительно крепкую магическую защиту… а заодно и того, кто за ней скрывается.

Миша бил по-взрослому, насмерть. Видимо, надеялся, что я уже не встану — хотя бы в ближайшее время. Серп разрезал надвое рухнувший на меня стол, но остальные «подарочки» пришли точно по адресу. Может, братец и не был самым талантливым в роду Горчаковых, но на чахлость Дара уж точно не жаловался. А после смерти Кости его потенциал в одночасье подпрыгнул на два — если не три — магических класса.

Выпущенная им напоследок Булава могла бы пробить кирпичную стену. Мой Щит, хрустнув, все-таки выдержал, но самого меня протащило спиной по полу и швырнуло в сложенные в углу зала стулья. Я не стал тратить время на то, чтобы выбираться — просто раскидал ни в чем не повинную мебель магией и вскочил на ноги.

Но Миши передо мной уже не было. Я увидел только Андрея Георгиевича, поднимающегося с пола. По лбу безопасника стекала струйка крови, но никаких серьезных ран на нем не оказалось — похоже, тоже успел вовремя закрыться Щитом.

— Прыткие вы до чего, молодые… — проворчал он, указывая на окно. — Не успел опомниться, а он меня Цепом — и туда!

На месте стекла в раме торчали только острые зубы осколков. Миша разумно не стал пробиваться к двери, а вышел на улицу кратчайшим путем. Я успел увидеть только мелькнувший рукав куртки — похоже, братец побежал к машине.

— За ним! — заорал я.

И тоже прыжками помчался к окну, на ходу сплетая Ход. Андрей Георгиевич выбирался через дверь — видимо, решил, что для такой акробатики не вышел годами. Уже перелетая сквозь опустевшую раму, я услышал взревевший в утренней тишине мотор. Миша выиграл всего несколько секунд — но и их оказалось достаточно.

Прыгнул я не слишком удачно — все-таки зацепился брюками за острое стекло и вывалился наружу, на асфальт. И тут же, не поднимаясь, швырнул в удаляющиеся красные огоньки несколько заклятий.

Без особого успеха — Копье ушло куда-то вверх, две Булавы без труда сожрала магическая защита машины, и только третья гулго лязгнула о багажник, оставляя на железе глубокую вмятину.

— Давай в машину, Сашка! — крикнул Андрей Георгиевич.

Пробегая мимо, он даже не помог мне подняться — но я все равно оказался у «Волги» быстрее. Перемахнул через капот, рванул дверь и плюхнулся на водительское кресло. Андрей Георгиевич влетел на пассажирское и протянул мне ключи. Я смахнул их с широкой ладони, всадил в замок и завел мотор.

Не знаю, что с ним успели сделать с того дня, как я в последний раз сидел здесь за рулем, но по ощущениям старенькая двадцать третья «догонялка» стала еще бодрее. Хищно рявкнула и прыгнула вперед — так, что меня швырнуло спиной в кресло, а руки вспыхнули болью, на полном серьезе грозясь выскочить из плечевых суставов.

Но все равно расстояние между нами и Мишей только увеличивалось — спортивная двадцать пятая «Волга», облегченная и предназначенная для скоростной езды, уже набрала ход.

— Уйдет, зараза… — простонал Андрей Георгиевич. — Дурак я старый, не подумал…

— Не уйдет. — Я поудобнее перехватил руль. — Никуда теперь не денется.

Может, машина у Миши и получше, но зато опыта больше у меня… не у семнадцатилетнего Саши Горчакова, который едва не убился в гонке чуть меньше полугода назад — а того, другого.

Который иногда поглядывает на меня из зеркала.

Мотор, крутящий момент, лошадиные силы, масса, удельная мощностью — все это не так важно. Такие безумные заезды по городу выигрывают крепкая рука, зоркий глаз и железные нервы.

Ярость отступила. Не исчезла, а как-то собралась внутри, вокруг сердца, оставляя голову холодной. Я не мчался наказать предателя, не спешил отомстить брату за былые обиды — просто ехал. Размеренно, надежно, будто намертво прицепившись невидимым тросом к мельтешащей где-то впереди темно-коричневой «Волге» с битым багажником.

И расстояние между нами сокращалось. Миша выскакивал на встречку, юлил между грузовиками, бешено сигналя, закладывал сумасшедшие повороты — но только проигрывал метр за метром бессмысленными маневрами.

— Давай еще чуть-чуть, Сашка. — В руках Андрея Георгиевича появился «кольт». — Сейчас я ему, по колесам…

К счастью, и машин, и случайных прохожих вокруг было немного — лишние глаза, уши и те, кто может просто ненароком попасть под раздачу нам уж точно ни к чему. Наверняка в центре — на Невском или Литейном — город уже проснулся окончательно, и улицы ожили, но Миша ломился на окраины. И даже не в промзону к фабрике Штольца, а туда, куда вело отчаяние — на юг, к Московскому шоссе.

Домой в Елизаветин.

Которое перестало быть для него безопасным местом — но брат об этом наверняка уже не думал. Просто ехал, толком не имея ни плана, ни даже маршрута, безуспешно пытаясь сбросить меня «с хвоста».

И, конечно же, ошибся. Когда между нами оставалось уже всего метров тридцать-сорок, Миша не вписался в поворот, и «Волга» понеслась боком. Крутанулась так, что я на мгновение увидел круглые передние фары, под дикий скрежет тормозов и вой резины взлетела на тротуар, ударилась о фонарный столб, еще раз провернулась и с глухим лязгом вошла радиатором в стену.

Простой смертный такого удара вполне мог и не пережить — но Миша оказался покрепче. Даже не потерял сознание: тут же выскочил из машины, махнул через смятый капот и через мгновение скрылся в арке.

— Пусть идет… зараза такая. Все равно никуда не денется, — простонал Андрей Георгиевич, рукавом оттирая со лба кровь. — Староват я уже по дворам скакать.

— Зато я не староват. — Я взялся за ручку и распахнул дверь. — Еще побегаю.

— Сашка, стой! Куда пошел, мать твою за…

Андрей Георгиевич попытался ухватить меня за руку — но не успел. Я выскользнул из машины и, не захлопывая дверь, помчался за Мишей в арку.

Мне даже не пришло в голову, что он может поджидать меня буквально за углом — и банально врезать кулаком или шарахнуть Копьем так, что не спасет даже навешанная самим дедом магическая защита. Усиленный Ход привычно разгонял тело, позволяя превзойти в скорости и реакции любого из простых смертных — но и туманил голову.

Не то, чтобы я полностью забыл об осторожности, но рассудительность понемногу сменялась азартом. И меня все меньше и меньше заботило, что Миша куда старше и опытнее — за его плечами остались два законченных курса Павловского училища — и муштровали юнкеров там наверняка не хуже, чем во Владимирском. Даже после гибели Кости он вряд ли мог бы дотянуть до моего потенциала…

Но потенциал — это всего лишь потенциал. И в девяти случаях из десяти талантливый молодой маг непременно уступит менее даровитому, но побывавшему в полусотне настоящих стычек старику. Положа руку на сердце — у меня было не так уж много причин полагать, что я смогу одолеть брата в одиночку, без помощи Андрея Георгивича.

Но не поворачивать же назад.

Когда я вбежал в узкий двор — привычный и знакомый питерский двор-колодец, мало чем отличавшийся от десятков и сотен других — Миши там уже не было. Только хлопнула дверь в угловой парадной. Сквозного прохода тут не оказалось — и братцу пришлось ломиться в дом.

В прямом смысле: дверь уцелела, но на месте замка зияла дыра где-то с голову величиной. Похоже, Миша пробивал себе вход Булавой, потратив драгоценные секунды. Влетев в парадную, я на мгновение замер, позволяя глазам привыкнуть к темноте — но она не скрывала опасности. Грохот ботинок по ступенькам раздавался уже где-то на уровне второго или третьего этажа: Миша и не думал поджидать меня, а удирал со всех ног.

— Стой! — заорал я, одним прыжком покрывая половину пролета. — Все равно не уйдешь!

— Отвали!

Брат был немногословен — зато аргументы у него оказались поубедительнее моих. Ступеньки под ногами вздрогнули, и я едва успел убрать пальцы с перил до того, как с них посыпались искры. Брошенный сверху Серп разрубил не только дерево, но и металл под ним.

Силен братец.

— Тебя все равно найдут, дурак! — Я вжался лопатками в стену. — Пойдем домой! Дед тебя…

Договорить я не успел — от могучего удара Булавы ступеньки под ногами снова дрогнули и пошли трещинами, и мне пришлось прыгать, чтобы не улететь вниз. Выкатившись на площадку, я не глядя влепил в проем наверху Горынычей с двух рук: навредить Мише они, конечно, не навредят, но обзор прикроют. Соблазн ударить так, чтобы просто-напросто снести лестницу на пару этажей, был велик, но я все-таки удержался. Даже если не получу камнем по голове сам — могу зацепить кого-нибудь из жильцов.

Наверняка местные уже вовсю собираются на работу.

Подняв Щит, я одним махом пробежал пролет. А потом еще два этажа — и больши никто не пытался приложить меня убойной магией. Миша только «отстреливался» — но драться, похоже, не хотел. То ли был не так уж уверен в своих силах, то ли опасался, что за мной следом идет грозный Андрей Георгиевич.

То ли просто перепугался так, что боялся остановиться хоть на мгновение — и страх придавал брату не только прыти, но и сил: дверь, ведущая на чердак, осталась раскрытой, а сорванный висячий замок выглядел так, будто его только что сплющили паровым молотом.

Стоило мне забраться наверх, под самую крышу, как в нос тут же ударил запах сырости и птичьего помета. Я не мог ни разглядеть Мишу в темноте, ни даже услышать: местные пернатые обитатели всполошились, хлопали крыльями и голосили так, что я не мог различить даже звука собственных шагов.

Ставни слухового окна Миша уничтожил с особой жестокостью: не оторвал с петель, не сломал задвижку, а просто выбил наружу магией всю конструкцией. Пожалуй, на месте брата я поступил бы так же — с его плечищами вылезать на крышу наверняка оказалось непросто даже сейчас.

Я справился без труда: ухватился за край окна, оттолкнулся ногами, подтянулся — и через мгновение уже стоял на покатой крыше. Тут ее, похоже, совсем недавно перекрывали — металл под ногами был еще блестящим и гладким.

И скользким: подошвы ботинок тут же поехали, и мне пришлось ухватиться за разбитую раму, чтобы не упасть и не скатиться с крыши. Я уже неплохо научился страховать себя магией, и вряд ли падение могло угробить меня — но уж точно стоило бы пары костей.

Мише тоже приходилось нелегко: Ход добавлял скорости, но никак не мог сделать удобнее и проще сам путь. Ноги скользили, и братец ушел не так далеко: ковылял по крыше всего в паре десятков шагов, даже не пытаясь прикрыть спину. Сейчас я без труда мог срезать его одним заклятьем..

— Остановись! — рявкнул я, складывая пальцы под Серп. — Или убью!

— Пошел ты, крысеныш! — Миша кое-как развернулся. — На!

Я не стал даже выставлять Щит — Копье свистнуло в полуметре над головой и ушло куда-то в небо. Отступая дальше по крыше, Миша ударил еще несколько раз, но так и не смог толком прицелиться. Не обращая внимания на заклятья, я забрался вверх и ступил на конек — туда, где металлические листы сходились, образуя плоский стык. Совсем небольшой, всего сантиметров двадцать шириной, но по нему хотя бы можно было идти, не опасаясь в любую секунду потерять равновесие и полететь вниз.

— Хватит, Миша! — крикнул я, шагая вперед. — Даже если убежишь — куда пойдешь потом? Думаешь, кто-то станет тебя защищать? Твоим друзьям нужен наследник рода, а не предатель, который попался!

На этот раз Миша прицелился лучше. Мне пришлось соскользнуть на ту сторону крыши, спасаясь от заклятья. Булава с грохотом ударила туда, где я только что стоял, сминая железо и ломая деревянную балку. Мощная, добротная — но все-таки уже не такая, как те, что я едва не поймал на лестнице.

Братец понемногу терял силы — даже с подпиткой от родового Источника его резерв все-таки был конечен. А я почти не растратил свой: Ход исправно держался, позволяя не только вовремя замечать все Мишины атаки, но и понемногу догонять его.

В конце концов брат не выдержал, и, выбравшись на самый верх крыши, снова побежал. Я неторопливо последовал за ним — до края вдалеке оставалось не так уж и много.

Но Миша все-таки нашел, чем меня удивить. Нормативы по прыжкам в высоту и длину для Одаренных юнкеров были куда выше обычных, и я без труда сдавал все до единого. Но на фоне того, что выдал братец, терялись даже они. Когда до конца крыши осталось примерно полтора десятка шагов, Миша ускорился и, разбежавшись, взмыл в воздух.

— Да твою ж… — выдохнул я, набирая ход. — Куда?! Убьешься, дурилка картонная!

Но времени на раздумья не оставалось. И раз уж я не собирался прекращать погоню — приходилось прыгать следом. Я помчался по крыше, на бегу перебирая в голове возможные варианта исхода событий.

Сорвусь вниз и переломаю все кости. Влечу башкой в чье-нибудь окно. Меня прибьет в полете копьем Миша. Врежусь ребрами в край… А, к черту!

Разбег, толчок, неожиданно короткий полет и-и-и… Есть!

Металл крыши врезалась в подошвы ботинок с такой силой, что я не удержался на ногах. Миша перемахнул не через обычный проход между домами, а через целую улицу. Метров в семь шириной… а может, и во все десять. Я последовал за ним, буквально пролетев по воздуху на высоте пятого этажа, кое-как поднялся — и побежал дальше, догоняя нерадивого братца.

Который уже никуда не спешил. Видимо, сообразил, что я погнался за ним в одиночку — или решил, что грузный и немолодой Андрей Георгиевич отстал по пути… и уж точно не отважился бы повторить наш головокружительный акробатический этюд. Миша оглянулся пару раз, замедлил шаг, снова оглянулся…

И, остановившись, развернулся ко мне.

— Ну, вот и все, крысеныш, — медленно проговорил он. — Конец тебе настал.

Наверное, я должен был почувствовать страх. Конечно, бывало и хуже. За последние полгода я мог умереть уже раз десять. Если бы меня не выдернули с того света мастерство княгини Бельской и внезапно пробудившийся родовой Дар. Если бы Воронцов умел как следует обращаться с дуэльным оружием. Если бы меня пристрелили, когда я чуть ли не в одиночку защищал дом его матери — или чуть позже, во время погони. Если бы поджидавший меня в доходном доме над трупом Кати Колычевой уголовник оказался чуть расторопнее. В конце концов, если бы я влетел под тот чертов грузовик каких-то пять-шесть часов назад, не успев затормозить и выкрутить руль.

Но мне еще не приходилось один на один драться с сильным Одаренным.

И драться насмерть — вряд ли Миша собирался щадить меня и бить вполсилы. Я успел заметить, как он складывает пальцы — не в безобидного Горыныча или Булаву, способную оглушить или отбросить. Не в Цеп, чтобы обмануть, подцепить за выставленный Щит и выиграть бой одним ударом. Даже не в Молот, чтобы опрокинуть меня, вколотить в металл крыши, переломать половину костей — но все-таки оставить в живых.

А в Копье. Непростое и могучее заклятье восьмого класса, созданное пробивать Щиты и даже самые прочные плетения — вроде Лат или Кирасы. Чтобы убивать одним ударом — точным и смертоносным, собирающим всю энергию Дара в узкий направленный пучок.

Чтобы остановить такое магией, пришлось бы потратить половину оставшегося резерва, и я просто скользнул в сторону, уклоняясь от свистнувшей в воздухе смерти. Ход не подвел — и вместо того, чтобы прошить меня насквозь, брошенное с полутора десятков шагов Копье лишь вспороло рукав на одежде и оцарапало локоть. По коже тут же заструилось что-то горячее, но я не обратил особого внимания.

Ерунда.

— Да когда же ты уже сдохнешь? — выдохнул Миша сквозь зубы, отводя назад плечо. — Паскуда мелкая!

На мгновения я испугался. Не очередного Копья, а той злобы, которую вдруг ощутил почти физически. В черных Мишиных глазах плескалось столько ненависти, что он спалил бы меня взглядом — если бы мог. Будто перед ним стоял не родной брат, а кровный враг рода, древний и могучий, которого следовало остановить любой ценой. Даже если для этого придется умереть. Теперь Мишу не сдерживало ни воспитание, ни воля деда, ни то, что называется семьей — ничего. Осталась только ярость, уже готовая сорваться в полет боевым заклятием.

И если он не собирается меня жалеть — то не буду и я.

— Прекрати! — Я метнул две Булавы, одну за другой. — Прекрати, или я тебя покалечу!

Шагнув вперед, я ударил снова. И снова. Три или четыре заклятья Миша принял на Щит, но пятое заставило его покачнуться и отступить — понемногу подходил к концу резерв, и теперь брату приходилось в буквальном смысле выжимать из себя соки, вытягивая энергию уже из собственного тела. Он побледнел, а тяжелое и шумное дыхание я слышал даже через разделявшее нас расстояние.

Но праздновать победу было еще рано. Миша не только отбивал мои выпады, но и яростно огрызался в ответ. Очередной Серп он бросил не в Щит, а мне под ноги, и железная крыша тут же прогнулась под нашим весом. Ободренный успехом, братец швырнул еще два. Он больше не пытался пробить меня силой — уже сообразил, что это у него не получится — и теперь решил просто сбросить меня вниз, на чердак.

Неплохой план. Но если уж так — свалимся вместе.

Я выпустил сразу два Серпа, вырезая железо по обеим сторонам от Миши, и он покачанулся, шагнул вперед, тщетно пытаясь нащупать уходящую из-под ног опору — и вдруг бросился прямо на меня.

И влепить ему Булаву прямо в беззащитный лоб мне все-таки не хватило духу. Я только кое-как выставил руку, и мы рухнули вниз, цепляясь друг за друга и круша ребрами какие-то чахлые перегородки и балки. В полете Миша успел заехать мне в бок тяжеленным кулачищем, но и я не остался в долгу: впечатал ему локоть то ли в подбородок, то ли в переносицу.

Когда мы, наконец, грохнулись на тоскливо хрустнувший пол чердака, я оказался сверху, но особого преимущество мне это не дало: Мишу без труда отшвырнул меня и, перекатившись, поднялся на ноги.

— Сдавайся! — прорычал я. — Неужели не видишь, что тебе не победить?

Ход и горячка боя понемногу сносили крышу и мне. И если еще минуту назад я в первую очередь думал, как бы не убить и не искалечить брата, то теперь моим главным желанием было свалить его.

Не обязательно живым.

Резерв одним махом обсох примерно вдвое, и из моей ладони с негромким то ли гулом, то ли шипением выросло полуметровое лезвие Кладенца. Миша из последних сил метнул чахлый Серп — но я просто отвел его в сторону свободной рукой. Заклятье разрубило где-то за спиной балку и, судя по звукам, еще пару голубей в придачу — а я шел вперед.

Щит у Миши все-таки был — но уже совсем слабенький и крохотный, закрывающий только верхнюю половину туловища. Я вскрыл его одним взмахом огненного лезвия и ударил снова. Изо всех сил, целясь в голову — и только в самый последний момент заставил себя распустить боевое плетение.

Мой кулак врезался Мише в лицо, опрокидывая его на пол. Подняться он уже не смог: не хватило сил даже двигаться. Схватка высосала братца до капли, и все что ему оставалось — только беспомощно бормотать, заливаясь кровью из разбитого носа.

— Сашка, послушай… Ты не понимаешь, я не…

— Да заткнись ты уже, — проворчал я, скручивая Мише руки за спиной поясным ремнем. — Деду будешь рассказывать.

— Как же так, Миша?

Молчание — долгое, тягучее, казавшееся чуть ли не бесконечным — прервал дед. Если честно, я ожидал чего-то… более внушительного. Вспышки Дара, от которой на старой усадьбе подпрыгнула бы крыша. Молний из глаз, яростного крика — да хотя бы уже привычного гулкого удара тростью об пол.

Ничего этого не было. Грозного деда будто подменили. Он сидел в своем кресле в гостиной, чуть сгорбившись, и даже не смотрел ни на брата, ни на нас с Андреем Георгиевичем. Просто уставился в пол, чуть покачивая головой, будто ему вдруг стало тяжело держать старческой шеей ее вес.

За те дни, которые мы не виделись, дед здорово похудел и осунулся. Когда-то он мог похвастаться богатырским сложением, и даже в девяносто с лишним лет все еще выглядел внушительно — а за последние пару-тройку недель будто уменьшился вдвое. Домашняя одежда висела на нем мешком, плечи опустились, а на шее добавилось морщин. Кожа у деда всегда была чуть смуглой — как у всех Горчаковых, разве что кроме Кости — а сейчас казалась пепельно-серой, неживой.

Но куда больше меня тревожила щетина. Неровная поросль на щеках деда явно насчитывала дней пять, не меньше. Раньше он себе такого не позволял: брился каждое утро, и непременно сам, неукоснительно соблюдая десятилетиями не менявшиеся привычки. Наверное, для него это было чем-то вроде чашки чая за час до завтрака или трубки натощак — ритуалом, отступать от которого допускалось только по особенным случаям.

Вроде этого. Дед старался не показывать виду, но последние полгода явно дались ему нелегко. Сначала авария, потом гибель Кости, заговор против рода — а теперь еще и это. Неудивительно, что старик сдал…

Я вдруг с какой-то пронзительной отчетливостью понял, что ему осталось недолго. Нет, я всегда осознавал, что дед — как и все люди, даже наделенные самым могучим Даром — не вечен. Но его уход казался чем-то далеким, почти ненастоящим. Старший из Горчаковых уже не первый десяток лет жаловался на здоровье, понемногу подводила память — но воля и характер уж точно оставались прежними. Железными, твердыми — такими, что об них сломала бы зубы даже сама смерть.

А теперь передо мной сидел немощный старец с хриплым надтреснутым голосом. Не глыба, не древний утес, переживший столетия зимних бурь — а обычный человек, уязвимый и хрупкий. По мощи Дара дед превосходил нас всех троих вместе взятых, и даже сейчас я бы не продержался против него и пары мгновений.

Но его ударило то, от чего не спасет даже самый надежный и крепкий Щит.

— Как же так? — скрипуче повторил дед. — Почему?.. Зачем?

Миша не ответил. Только огляделся по сторонам, мазнул по мне пустым взглядом — и снова опустил голову. Так ничего и не сказал, хотя деваться ему было, в общем, уже некуда. Когда мы с Андреем Георгиевичем привезли его — на заднем сиденье, скрученного ремнями по рукам и ногам, как барана — родовое поместье уже опустело. Будто вымерло: дед выгнал всех, даже Арину Степановну, даже охрану на воротах — чтобы никто не видел Мишиного позора.

Чем бы ни закончился этот разговор, он касается только нашего рода.

— Молчишь? — снова заговорил дед. — Чего тебе не хватало, дурень?

Кое-какие соображения у меня имелись — хоть делиться ими я и не собирался. Не то, что Мишу можно было понять — но причины предать род у него были. Нелепые, неразумные, почти детские — и все-таки были. С самого детства он неизменно оказывался задвинут куда-то на задний план. Второй сын в семье, теряющийся на фоне блестящего старшего брата — Кости. Не наследник, служивый, да еще и не наделенный какими-то особыми дарованиями. И так средний во всем — а потом еще и лишенный любви матери, которая все свое тепло почему-то отдавала младшему, уродившемуся чуть ли не бездарем.

То есть — мне.

Стоит ли удивляться, что у Миши за годы накопилось достаточно обид, чтобы в его голове прочно укоренились нехорошие мысли. Но это уж точно не повод предавать собственную семью!

— Расскажи. — Я подался вперед. — Ты виноват, но еще не поздно что-то исправить, Миш. Мы видели документы, которые ты передавал ку…

— Молчал бы, — мрачно огрызнулся Миша. — Уж перед тобой-то я отчитываться не обязан.

— Отчитайся перед дедом. — Я пожал плечами. — В конце концов, от него зависит, что с тобой будет.

Миша злобно зыркнул на меня исподлобья — но так ничего и не сказал. Может, он и не самый сообразительный из Горчаковых, и все-таки дураком бы я его не назвал. Братец уже наверняка успел сообразить, что деваться ему некуда, но все равно держался на чистом упрямстве. И у меня не было никакого инструмента расколоть его. Во всяком случае — по хорошему.

Но у деда, конечно же, был.

— Ты ведь понимаешь, что у меня есть достаточно способов заставить тебя говорить? — Дед протяжно вздохнул. — И совершенно никакого желания пользоваться ни одним из них… Понимаешь?

Миша даже не пошевелился. То ли еще надеялся, что друзья-заговорщики явятся, чтобы его спасти… то ли за братцем имелись прегрешения, по сравнению с которыми предательство, убийство наследника рода и передача семейного достояния в чужие руки оказались бы просто цветочками.

А может, просто уперся — без особой причины, только чтобы не уступить ни мне, ни деду. Или проглотил язык…

Да какая, в общем, разница?

— Продолжаешь упорствовать? — проворчал дед. — Ну… дело твое. Подойди!

Я чуть не подпрыгнул. Не от резкого оклика — приказ дед отдал, почти не повышая голоса. Но при этом от него на мгновение так хлестнуло Даром, что я вдруг сам почувствовал желание подняться с дивана и встать перед главой рода. Проняло даже Андрея Георгиевича — он дернулся, уперся руками в подлокотники кресла… и, негромко крякнув, уселся обратно.

У Миши и вовсе не было никаких шансов: братца буквально сдернуло с дивана и протащило по полу. Похоже, он пытался сопротивляться, поэтому его движения чем-то напоминали шаг марионетки, попавшей в руки не слишком-то умелому кукловоду. Миша дергано и неловко приблизился к дедову креслу и, обмякнув, застыл.

На мгновение показалось, что он сейчас и вовсе упадет на колени — но нет, все-таки остался стоять, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Дед поднял руку, коснулся кончиками пальцев Мишиного лба и негромко прошептал что-то. Слов я так и не разобрал — зато почувствовал еще один выплеск магической энергии. Заметно послабее предыдущего, но сложный, прерывистый. Не плетение — скорее что-то похожее на сигнал. Вроде азбуки Морзе.

Миша отступил назад, развернулся и уселся обратно на свое место. На этот раз он двигался совсем иначе — размеренно, плавно… и заторможенно. Я успел увидеть его глаза — и в них уже не осталось ни отчаяния, ни злобы, ни страха. Только что-то похожее то ли на умиротворение, то ли на самую обычную сонливость.

— Что ты с ним сделал? — поинтересовался я.

— Приоритет. — Дед скосился на меня, на мгновение смолк — но все-таки уточнил: — Не совсем заклятье… и не совсем ритуал. Право главы рода призывать к ответу.

Я только хмыкнул — слов как-то не нашлось.

— Тебе тоже предстоит научится, — продолжил дед. — Это не совсем то же самое, что полноценная ломка разума. Конечно, не так надежно — но безопасно… почти. Во всяком случае, он точно не превратится в пускающего слюни идиота. И не сможет соврать.

— Вот как. — Я усмехнулся и откинулся на спинку дивана. — Со мной ты, помнится, не миндальничал.

— С тобой все было иначе, — отрезал дед. — Если бы я мог просто задать вопросы и получить ответы — так бы сделал… И поверь, Саша — я миндальничал.

Я молча пожал плечами. Если уж глава рода посчитал, что содержимое головы предателя более ценно, чем мое душевное здоровье — кто я такой, чтобы с ним спорить?

— Ты расскажешь все, что знаешь. — Дед посмотрел на Мишу тяжелым взглядом. — Ответишь на все вопросы и не станешь обманывать. И выполнишь все, что я пожелаю.

— Расскажу, — кивнул Миша. — Отвечу. Выполню.

На мгновение мне стало… нет, не жалко его — скорее просто страшно. Настолько бесцветно звучал Мишин голос. Из брата будто вынули разом и все эмоции, и позвоночник, и даже душу.

Пожалуй, даже хорошо, что дед потрошил мое сознание. Это было неприятно и больно — для обоих… Но все равно лучше, что ЭТО.

— Что находилось в чемодане, который ты передал курьеру?

— Документы, — сонно отозвался Миша. — Купчие на три угольных шахты под Нижнеудинском. Купчая на рудник в Высокогорске. Купчая на рудник…

— Все верно, — прошептал Андрей Георгиевич, наклоняясь вперед, ко мне. — Курьера взяли буквально за углом. Хорошо, что не успел передать — вот было бы дел…

— … Договор на внебиржевую сделку, продажа акций. — Миша продолжал монотонно бубнить, чуть покачиваясь взад-вперед. — Новороссийского общества железоделательного и рельсового производства — двадцать процентов. Московского товарищества Невского судостроительного и механического завода — пятнадцать процентов. Фабрики Липгарта…

— Хватит. — Дед склонил голову. — Почему ты отдавал все это?

— Мне велели.

— Кто велел?

На этот раз Миша ответил не сразу. Видимо, его сознание еще не полностью подчинилось деду и пыталось отстоять хоть что-то. Самое тайное — имена заговорщиков. Но Приоритет — верховное право главы Одаренного рода — оказался сильнее.

— Генерал Куракин, — проговорил Миша, — Григорий Павлович. Светлейший князь Юрий Станиславович Долгоруков… Штерн, Иван Карлович — по договору акции отходили к нему… Были еще люди… Их я не знаю.

Ничего нового… почти. Впрочем, я и так догадывался, что заговорщиков куда больше, чем уже не раз названная четверка — включая моего бестолкового братца. Генерал Куракин наверняка стал центральной фигурой, символом всей высокородной шайки…

А вот главой вполне мог и не быть. Все-таки годы уже не те. Да и слишком уж сложная схема для отставного пехотного генерала — даже самого выдающегося. Но если не Куракин — то кто? Долгоруков, сидящий по уши в долгах и понемногу превращающий саму фамилию рода светлейших князей в посмешище? Едва ли. Немец Штерн, промышленник из торговой династии? Тем более не подходит.

И кто бы ни скрывался там, на самом верху, куда уходят все ниточки этого запутанного клубка — Миша вряд ли поможет. Ему наверняка не доверили и четверти тайн заговора. Дед может вывернуть его память хоть наизнанку, но все равно не найдет… всего.

Но нам пригодятся любые зацепки.

— Чего они хотят? — спросил дед и, подумав, уточнил: — Не от тебя, а вообще… Какие цели преследуют?

— Государственный переворот. Они… мы желаем изменения существующего правительственного аппарата.

Миша заговорил чуть медленнее. Похоже, вспоминал слова, сказанные кем-то другим — на его собственные все это походило мало. Изменения в государственном аппарате… заговорщики мыслили масштабно. И речь явно шла не об ослаблении или даже полном уничтожении одного отдельно взятого дворянского рода

— Привести к власти достойных. Военную аристократию. Генералов и офицеров, способных защитить страну, когда придет время.

В голосе Миши на мгновение прорезалось что-то похожее на эмоции. Он все еще говорил чужими словами — какими-то странными лозунгами без особой конкретики — но явно разделял эти идеи полностью. Зерна чужих мыслей упали на благодатную почву.

— Какое время? — Дед подался вперед. — Что должно случиться?

— Я не знаю.

Три слова. Ни удивления, ни сомнений — ничего. Сейчас Мишу прибивала могучая магия — но он, похоже, не задавал себе этих вопросов и раньше. Просто поверил кому-то из лидеров заговора. Скорее всего — Куракину. Если уж тот в свое время смог очаровать чуть ли не целую страну и несколько десятков офицеров, которые повели солдат на османские штыки, наплевав на приказ сверху — на одного вчерашнего юнкера его харизмы уж точно хватило бы.

— Да мать твою за ногу… — негромко проворчал Андрей Георгиевич. — Для чего им нужны шахты и акции заводов?

— Я не знаю.

А вот я, похоже, уже начинал догадываться.

— Кто у них главный? — Дед уже не скрывал нарастающего раздражения. — Кто займет престол в случае, если…

— Я не знаю, — ответил Миша.

— Когда они собираются… И что они планируют делать с ее величеством и великим князем Павлом?

Наследником престола? Едва ли заговорщики оставят хоть кого-то из Романовых в живых. Хотя…

— Я не знаю.

— Кто еще на их стороне?! — рявкнул дед.

— Я не…

— Хватит! Замолчи.

Дед громыхнул тростью об пол. Похоже, даже больше, чем предательство, его вывело из себя то, что Миша слепо поверил Куракину и остальным. Готов был отдать род в чужие руки — и при этом не задавать вопросов… Он ведь действительно почти ничего не знал. Ни имен, ни каких-то точных дат, ни подробностей планов, ни истинных масштабов заговора.

Дурак.

— Почему ты пошел на это, Миша? — тихо спросил дед. — Зачем? Чего тебе не хватало?

— Так надо. В интересах государства и рода.

Миша заговорил тверже и даже нашел в себе силы сесть ровно и выпрямить спину. В его вялом голосе зазвучал грохот металла. Того самого, из которого можно ковать штыки, броню, отливать медали… или кресты на солдатских могилах.

Он ведь и правда верил во все это. Искренне, всем сердцем. Поэтому и поставил выше жизни Кости, выше семьи.

Может быть, даже выше себя самого.

— Горчаковы должны занять достойное место в новом правительстве. — Миша посмотрел прямо на деда. — Но ты слишком стар, чтобы принять необходимые перемены. А Костя…

— Замолчи, — проговорил дед.

Так тихо, что я еле разобрал слово. На мгновение мне показалось, что он сейчас свалится на пол. Я не испытывал ничего, кроме острого желания поднять и врезать Мише. Со всей силы, с размаху. Лупить в сопли, чтобы кровь летела во все стороны вместе с осколками зубов.

Но деду наверняка было куда тяжелее. Он потерял сначала одного наследника — моего отца — потом Костю… Нос третьим Горчаковом случилось кое-что даже хуже смерти.

— Ты лишаешься всех прав на титул, имя и имущество рода. Я отлучаю тебя от родового Источника.

В голосе деда звучал только лед. Одному богу известно, чего ему стоило говорить спокойно, не срываясь то ли в крик, то ли в слезы — но старик держался.

— Ты мне больше не внук. Я не хочу тебя знать, — продолжил дед. — Формальностями мы займемся позже, а сейчас хватит моей воли и двух свидетелей… — Дед повернулся ко мне. — Вы подтвердите мое слово перед всем дворянским сословием и самой государыней императрицей, если придется?

— Подтвердим, — кивнул я.

— Даю слово. — Андрей Георгиевич протяжно вздохнул. — Хотел бы я, чтобы все было иначе.

— Тебя не готовили к подобному, Саша. Никто и подумать не мог, что придется… Но — нравится тебе это, или нет, теперь ты — наследник рода Горчаковых. — Дед посмотрел мне прямо в глаза. — И я хочу, чтобы именно ты решил, что делать с предателем.

От неожиданности я даже закашлялся. Нет, конечно, что-то такое было вполне предсказуемо: дед уж точно не простил бы Мише предательство. Я догадывался, что братца лишат всех прав и отлучат от рода. И других наследников — кроме меня — у деда попросту не осталось.

Но самому выносить приговор?.. К такому меня жизнь, признаться, не готовила. Но мгновение шло за мгновением, и никто — ни дед, ни Андрей Георгиевич — даже не думали сообщать, что все это просто какая-то странная и неуместная шутка. Что участь Миши уже и так решена, что такие вопросы пока еще не про мою честь, что я вовсе не обязан…

В единственном глазу Андрея Георгиевича застыли ожидание пополам с мрачной решимостью. Наверное, так смотрит на хозяина преданный пес. Немолодой и усталый — но все еще готовый броситься на врага, если прозвучит команда. Что-то изменилось — раз и навсегда. И если раньше я был для старого безопасника просто пацаном, которого следует беречь и попытаться научить хоть чему-то — то теперь стал наследником рода. Вторым после деда. Тем, кто имеет законное право приказывать.

Я вдруг понял, что действительно могу решать. Все, что угодно. В усадьбе нет ни единой души, нет свидетелей, и даже те, кто догадается — будут молчать. Одно мое слово — и Андрей Георгиевич отведет Мишу за ограду в лес — туда, где учил меня стрелять из пистолета — снесет голову Серпом и закопает тело. Так глубоко, что не найдут… да и не будут искать. Имени и авторитета Горчаковых вполне достаточно, чтобы прикрыть кровавую тайну, а вмешиваться во внутренние дела рода не станет даже сама государыня императрица. Предатель получит заслуженное наказание, а я стану наследником.

— Я могу задать Мише вопрос? — спросил я. — Только один.

— Два, десять, сто. — Дед пожал плечами. — Задавай. Он ответит на все.

— Ты знал тех, кто убил Костю? — Я подался вперед. — Видел их? Тех, кто стрелял?

— Нет, — равнодушно отозвался Миша. — К Косте обращались. Предлагали войти в тайное общество. Он отказался, и его пришлось устранить. Я ничего об этом не знал. Когда я стал наследником — обратились ко мне.

Пришлось устранить. Миша говорит монотонно, как автомат — похоже, смерть брата не вызывала у него вообще ничего. Я почувствовал, как внутри снова разгорается ярость — и, выдохнув, постарался успокоиться.

Картина понемногу складывалась.

Заговорщики побоялись сунуться к деду. Не подобрали ключик к отцу — и тот разбился на машине вместе с матерью. Приходили к Косте — и брат отказался. И, судя по всему, замыслил вскрыть всю компанию заговорщиков — не случайно же звонил мне прямо перед смертью. Пришлось убрать и его: грубо, неосторожно, расстреляв из винтовок перед собственным домом — планировать полноценную тайную операцию у Куракинской шайки банально не было времени. И даже попытка свалить все на Воронцова и заодно втянуть Горчаковых в войну родов теперь смотрелось откровенно нелепой.

И только с Мишей у них все прошло, как по маслу. Бестолковый братец быстро поддался на разговоры о благе государства и достойном правительстве — и принялся за дело.

— Ты уже отлучил его от рода и Источника, — осторожно начал я.

— И ты считаешь это достаточным наказанием за то, что он натворил? — Дед криво ухмыльнулся. — Если хочешь править родом — придется научиться отличать милосердие от мягкотелости. И уж тем более — от самой обычной глупости.

Трудно поспорить… Но все же Миша не причастен к убийству Кости. Не знаю, что это значило для деда — может быть, вообще ничего.

Зато значило для меня.

— Я хочу, чтобы Миша уехал. Из Петербурга… из страны — как можно дальше, — твердо проговорил я. — Его не станут искать — никому не нужен Горчаков, лишенный наследства. Я назначу ему содержание, и он ни в чем не будет нуждаться.

— Ссылка? — Дед приподнял брови. — Возможно… и как долго?

— Пока он мне не понадобится, — ответил я. — Или навсегда. Я не стану его казнить. Мертвых не вернуть… а живые иногда еще могут исправить хоть что-то.

Дед не ответил. Только молча смотрел на меня. Я осторожно попытался «прощупать» его, но так и не смог. Но в его глазах не было ни злобы, ни разочарования — скорее что-то похожее на… любопытство?

Да, пожалуй, так.

— Ты слышал, что сказал твой брат. — Дед повернулся к Мише. — Ступай в свою комнату и собирай вещи. Даю тебе час.

Все время, пока мы разговаривали, Миша сидел неподвижно, и на его лице не отражалось никаких эмоций. Не появилось и теперь: он молча поднялся и направился к лестнице. Медленно, неуклюже, чуть подволакивая ноги и шаркая подошвами ботинок по паркету.

Приоритет еще работал.

— Это верное решение, — произнес дед, когда Мишины шаги стихли на лестнице. — Не безупречное, сомнительное… но верное.

— Нужно будет приглядывать за ним, — отозвался я. — Может быть, кто-нибудь из слуг или…

— Разумеется. — Дед махнул рукой. — Разумеется. Даже без силы Источника и привилегий рода он может быть опасен — но ты все равно сделал правильный выбор. Я больше никогда не назову Мишу внуком, и тебе он больше не брат — но он Горчаков. В его жилах течет наша кровь, и этого не изменить никому.

— Ты хочешь сохранить род… хоть так? — догадался я. — Если вдруг что-то слу…

— Нас и так уже слишком мало, Саша. — Дед опустил плечи, будто сжимаясь в кресле. — А скоро станет еще меньше. Надеюсь, я хотя бы успею защитить тебя до того, как…

— Хватит! — буркнул я. — Вот только таких разговоров мне сейчас не хватало.

— Верно… верно. — Дед выпрямился и попытался выдавить из себя что-то, похожее, на улыбку. — Сейчас есть вещи и поважнее. Ты уже думал, что мы будем делать дальше?

О да. План у меня уже имелся. Сырой, опасный до глупости, пока еще размытый и буквально состоящий из одной сплошной дырки — но имелся. Двух с половиной часов дороги до Елизаветино под злобное Мишино мычанье с заднего сиденья оказалось вполне достаточно, чтобы пораскинуть мозгами — и сообразить, что время действовать настало. Готов я или нет — лучшей возможности прижать врагов может уже не быть.

— Думал, — усмехнулся я. — Еще как думал.

Выдохнув, я взялся за ручку и открыл дверцу «Чайки». В любом другом случае я бы сел за руль сам, но сейчас ситуация непременно требовала…

Солидности? Нет, не совсем. Скорее достоверности, внушительности — и даже некоторого «бряцания оружием». Все-таки куда проще обманывать того, кто испугается искать правду.

— Сашка, держись. — Андрей Георгиевич потрепал меня по плечу. — Если что — мы рядом.

По дороге сюда он трижды предлагал мне повернуть назад, отменить операцию к чертовой матери и придумать что-нибудь менее опасное для теперь уже единственного наследника рода. Можно сказать, отговаривал от плана, который сам же пару часов назад назвал достаточно сумасшедшим и бесшабашным, чтобы сработать. Но теперь, когда точка невозврата уже была пройдена — просто приободрил.

А что он, в сущности, еще мог сделать?

Меня страховали — и страховали так крепко, насколько это вообще возможно. Краем глаза я зацепил в зеркале фары машин вдалеке. Три или четыре «Волги» с матерыми боевиками, вооруженными до зубов. И это даже не треть от общего числа людей, которых собрал дед за какие-то несколько часов. Еще полтора десятка сейчас заходят с обратной стороны, через цеха. Видеть я никого не мог — зато чувствовал Одаренных. Самого деда, уже знакомых мне родственников… и еще кого-то. Могучих, старых, третьего магического класса… нет, похоже, один даже второго.

Этого я зацепил с трудом, кое-как нащупав с нескольких сотен метров метки на плетениях. Слабенькие Одаренные таких мастодонтов точно не почуют — а сильных там, куда я пойду, попросту нет. Неплохая служба безопасности, оружие, глушилки магии… почти наверняка — но ничего по-настоящему серьезного. Времени на полноценную разведку у Андрея Георгиевича не было, но кое-что его ребята разнюхали буквально за час или два.

Я почти физически ощущая плетения, которыми меня обвешали, как новогоднюю елку. Совсем простенькие — и те, от которых становилось чуточку не по себе. Могучие, слегка пульсирующие дедовой мощью заклятья до второго класса включительно. Магическая защита — не банальная Кольчуга или Латы, а что-то куда более прочное и одновременно изящное — ложилась на плечи грузом. Чуть стесняла движения, поддавливала. Она наверняка вызовет подозрения. И не только у Одаренных, но даже у обычного человека, если он окажется достаточно наблюдательным. Даже походка чуть изменилась — на мгновение показалось, что асфальт чуть проминается под моими ногами. Вода в лужах у тротуара подернулась рябью: жидкость всегда реагирует на избыток магической энергии первой.

Слишком заметно, но дед был неумолим. Я или шел в логово врага упакованным в магические доспехи — или не шел вообще. Тащить на себе плетение такого класса, пожалуй, даже более подозрительно, чем появиться с дюжиной вооруженных до зубов охранников — но зато теперь я выдержу даже попадание из полковой пушки в упор… теоретически.

Впрочем, какая уже разница?

Подхватив с заднего сиденья чемодан, я направился к воротам. Уже знакомым — только на этот раз я без труда разглядел намалеванную на них эмблему фабрики Штерна. Потомки немецких торговцев не стремились причислить себя к знати, хоть кто-то из их прародителей и не поленился купить титул барона — зато рисунок на выкрашенном в серый металле вполне тянул на фамильный герб: раскинувший крылья геральдический орел, за которым крест-накрест расположились две винтовки, нес в когтистых лапах шестеренку. В благородных цветах все это, пожалуй, смотрелось бы аляповато и безвкусно, но Штерны выбрали однотонную гамму, сделав и орла, и его окружение красновато-желтыми, будто отлитыми из латуни.

Смотрелось внушительно — и полностью соответствовало содержанию: когда-то здесь был самый обычный механический завод, но уже не первое десятилетие фабрика Штерна выпускала оружие, каждый год получая не один заказ от императорской армии.

Неудивительно, что и охрана здесь на высшем уровне. Всегда — но к моему приезду, похоже, готовились по-особенному. Вряд ли у входа на фабрику всегда дежурили по трое крепких парней в форме — темной, с золочеными пуговицами. Строгой, похожей на юнкерскую, но все-таки не настолько тесной, чтобы под ней нельзя было спрятать оружие.

Почетный караул. Или что-то посерьезнее.

— Ваше сиятельство… — Старший из охранников коснулся козырька фуражки и склонил голову. — Доброго дня.

— Доброго, милостивые судари, — отозвался я. — Вам же уже сообщили о моем прибытии?

— Да, разумеется. Иван Карлович… ждет вас.

Отвечая, охранник смотрел куда-то мне за спину. И заметно напрягся, как и остальные двое, и я уже догадывался — почему.

Андрей Георгиевич тоже вышел на тротуар и теперь стоял, привалившись спиной к «Чайке». С папиросой в зубах, задумчиво поглядывая единственным глазом то ли на дымящие трубы завода, то ли вообще на небо — но от самой его огромной фигуры в кожаной осенней куртке буквально веяло недоброй и опасной силой.

Боевой маг с пятым магическим классом и — что куда важнее — опытом, насчитывающим десятилетия. Вполне возможно, кто-то из охранников даже знал Андрея Георгиевича лично — а уж наслышаны наверняка были все трое. И если сегодня он вдруг решил заменить мне шофера, значит…

Отлично. Пусть глазеют — меньше внимания достанется тем, кого следует бояться по-настоящему.

— Ваше сиятельство, — Охранник открыл передо мной дверь на проходную. — Могу я полюбопытствовать — что в чемодане?

— Документы. — Я пожал плечами. — Для Ивана Карловича.

— Ясно. Могу я… взглянуть? — Охранник втянул голову в плечи и виновато добавил: — Простите, ваше сиятельство — такой порядок…

— Понимаю. Милости прошу, судари.

Я не отказал себе в маленьком удовольствии слегка громыхнуть чемоданом об стол перед тем, как открыть — и все три охранника разве что не подпрыгнули. Старший вытянул шею, заглядывая мне через плечо, но ничего подозрительного, разумеется, не увидел. Какие-то папки, листы, документы с гербовыми печатями…

Знал бы он, что там на самом деле написано.

— Благодарю, ваше сиятельство… Оружие?

— Никакого. — Я усмехнулся, демонстративно поднимая руки. — Обыскивать будете?

Не стали. На фабрике явно готовились к моему приезду, явно наскипидарили мягкое место всему личному составу, но даже сейчас рыскать по карманам титулованного дворянина было бы просто глупо.

Охранники могли бы вытрясти из меня хоть десяток пистолетов и найти обрез под полой куртки, но самое главное оружие у Одаренного моего потенциала все равно не отобрать.

— Пройдемте, ваше сиятельство. — Охранник жестом пригласил следовать за собой. — Я проведу вас.

Точнее было бы сказать — отконвоирую… отконвоируем. Похоже, уважаемый Иван Карлович отрядил на мое сопровождение всю бравую троицу. Двое охранников следовали за мной на уважительном расстоянии, но наверняка следили, чтобы я не выкинул какую-нибудь глупость. А то, что я не стал требовать пропустить вместо со мной телохранителя, похоже, смутило их еще сильнее.

Внутренний двор мы миновали за какие-то несколько минут. Я успел увидеть рабочих, какие-то ящики, станки, прикрытые брезентом… ничего особенного. Самые обычные будни самой обычной фабрики. Впрочем, цель моего визита находилась чуть дальше — в здании администрации. Двухэтажная кирпичная постройка отличалась от соседних, в которых располагались цеха и склады, разве что отсутствием труб м ворот для грузовиков. И было чуть почище — но никаких витиеватых украшений или бессмысленно-дорогой отделки. Немецкая практичность во всей красе, дополненная отлитым из металла орлом с шестеренкой над входом.

У которого охранники буквально передали меня старшему — видимо, верховному безопаснику всей фабрики. Невысокий мужик с седыми висками окинул меня цепким взглядом — и молча открыл дверь. Поднимаясь по лестнице, я осторожно «прощупал» его.

Одаренный. Не слишком сильный — класс восьмой, вряд ли выше. Точно не титулованный, из мелкого дворянства. Служивый. В отличие от своих подчиненных, глава охраны одевался в штатское, но выправка выдавала в нем бывшего полицейского, или скорее даже военного…

— К чему все… это? — Он вдруг замедлил шаг и обвел жестом мою фигуру. — Вашему сиятельству что-то угрожает?

Магическая броня, рассчитанная на гаубичный залп? Вот они, вопросы… начались.

— Времена сейчас непростые. — Я пожал плечами. — Сами понимаете…

Глава охраны молча кивнул. То ли не посчитал нужным лезть с расспросами, то ли благоразумно решил, что отпрыск княжеского рода может расхаживать хоть стальных доспехах, если ему так угодно. А может, действительно удовлетворился ответом: в конце концов, в последние месяцы столица действительно перестала быть таким уж безопасным местом.

Даже для представителей высшего света.

— Проходите, ваше сиятельство. Иван Карлович ждет.

Ждет. Куда он, голубчик, денется. Не знаю, сколько и что именно Штерн рассказал своему главному безопаснику — но вряд ли много. Для местной охраны мое появление — да еще и среди бела дня — стало чем-то неожиданным, нештатным, требующим повышенного внимания — но не более.

А вот сам хозяин наверняка засуетился. Даже если не придал особого значения тому, что Мишин голос в трубке телефона звучит так, будто братец неделю не спал. Даже если или не знал, или не слишком-то задумывался о моей роли во всей этой истории — начиная с дня, когда убили Костю. Даже если ему еще каким-то чудом не донесли об исчезновении курьера с документами.

Появление меня вместо Миши, да еще и с новыми купчими, не могло не заставить Штерна нервничать… оставалось только надеяться, что он не перепугается настолько, чтобы натворить глупостей. Во всем моем плане, буквально состоящим из слабых мест, это было самым сомнительным… но, похоже, я его все-таки проскочил.

Если уж Штерн согласился меня принять, невзирая на риск.

Улыбнувшись невзрачной секретарше, я проследовал за тяжелую дверь из темного дерева, за которой меня уже ждали.

— Милости прошу, ваше сиятельство, милости прошу.

В чем-то Штерн меня даже разочаровал. Я ожидал увидеть рослого светловолосого мужчину с угловатым и недобрым лицом и глазами, похожими на две голубые ледышки. Типичного немца, настоящего оружейного магната, грозного врага и заговорщика — а вместо этого передо мной появился совершенно невыразительный полноватый человечек лет сорока с небольшим, едва доставший бы мне макушкой до подбородка. Коротко стриженый и какой-то круглый, с покатыми плечами и животом, который не мог скрыть даже дорогой серый костюм.

Я почему-то сразу представил Штерна где-нибудь за столиком, облаченным в белую рубашку, короткие штаны с подтяжками и смешную тирольскую шляпу, сжимающим в одной руке здоровенную кружку с пивом, а другой — обнимающим степенную белокурую фрау. Чем-то этот дядюшка неуловимо напоминал Колычева. Не внешне — скорее манерами и мягкой беспомощной улыбкой.

Но только на первый взгляд. Из белесых маленьких глазок на меня смотрел делец. Опытный и осторожный. Нервы Штерна наверняка были натянуты, как струна, но внешне это не отражалось никак. Хозяин фабрики поднялся из-за стола, чтобы пожать мне руку — и тут же учтиво пригласил присесть.

— Устраивайтесь, ваше сиятельство. Рад видеть вас! — Штерн неуклюже, но проворно вкатился на собственное кресло. — Хоть и, должен признаться, ваше появление для меня… в некотором роде… неожиданность.

— Приношу свои извинения, милостивый сударь, — отозвался я. — Но непростые ситуации порой требуют непростых решений.

— Понимаю, понимаю. — Штерн сцепил пальцы в замок. — Желаю вашему почтенному брату скорейшего выздоровления. Уверяю, ваше сиятельство, я не посмел бы требовать от Михаила Петровича, чтобы он непременно посетил меня лично… Мы ведь никуда не спешим, можно сказать — нет повода… Признаться, я могу только догадываться, что привело сюда вас.

Вот оно. Тот самый момент, после которого я или закончу эту партию изящным эндшпилем… Или устрою в столице очередную заварушку.

И лучше бы первое.

— Вы знаете, что привело меня сюда, Иван Карлович. — Я огляделся по сторонам и, подавшись вперед, тихо прошептал: — Родина или смерть!

На этот раз пробило даже ледяную броню Штерна. Немец отпрянул, едва не подпрыгнув в кресле. Крохотные глазки увеличились как минимум двое, и из них буквально хлынуло удивление, щедро разбавленное испугом.

— Что?… Как вы… — пробормотал он. — Я не… Verdammt!

Штерн говорил на русском почти без акцента, но выругался все-таки на родном языке — видимо, от волнения. Его невыразительное щекастое лицо вдруг выдало разом такую палитру мимики, что позавидовал бы даже профессиональный актер. Я увидел одновременно и страх, и недоумение… и облегчение.

— Вы сумасшедший, друг мой! — прошипел Штерн.

Похоже, хотел добавить что-то еще — но передумал. Вместо этого он схватился за телефон, набрал номер — и за стеной тут же послушался звонок.

— Машенька! — выдохнул Штерн в трубку. — Отмените все встречи до обеда. Меня нет… И не пускать никого… Что? Нет! Я же сказал — никого!

Есть! Кажется, сработало.

На беднягу было жалко смотреть. Он откинулся на спинку кресла. Тяжело дыша, расстегнул ворот рубашки и принялся вытирать пот на лбу невесть откуда взявшимся платком.

— Зачем, зачем, друг мой?.. — выдохнул Штерн. — К чему такая спешка? Вас же могли увидеть, могли узнать… Ваш дедушка…

— Дед уже давно выжил из ума. — Я подался вперед. — И в нашем доме у вас куда больше друзей, чем вы можете себе представить!

— Пусть так! — Штерн поджал губы и вцепился пальцами в край стола. — Но явиться сюда, среди бела дня… Это немыслимо, совершенно немыслимо!

Черт. Где-то я, похоже, передавил. Лучше сбавить обороты — а то он, чего доброго, вообще меня выставит.

— Знаете что, Иван Карлович… — Я состроил жалобную гримасу и для пущей убедительности легонько шмыгнул носом. — Я ведь тоже многим рискую, придя сюда. Вы должны понимать!

— Я понимаю, друг мой… понимаю.

Моя серьезная ипостась явно нагоняла… лишнего, но к испуганному семнадцатилетнему пацану Штерн, похоже, тут же проникся сочувствием. Его явно «отпускало» — буквально на глазах.

— Знаете, друг мой, у меня ведь сын примерно вашего возраста. И мне страшно даже подумать, что бы я чувствовал, случись ему оказаться на вашем месте. — Штерн вымученно улыбнулся. — Вашей отваге можно позавидовать.

Правильно. Успокаивай меня. Доверяй. И болтай, болтай побольше.

— Я уже не ребенок. Брат доверяет мне — значит, и вы должны! — Я вытер рукавом несуществующие сопли под носом. — Хоть никто из вас и не потрудился толком рассказать, что и зачем я делаю.

— Вы делаете важное дело… храбрый юноша. — В голосе Штерна послышались покровительственно-мягкие нотки. — Моя мать — немка, как и отец, но сам я родился здесь, в Петербурге. И поэтому по праву могу считать себя русским… мне кажется. И я хочу, чтобы вы не сомневались: то, что нам суждено совершить — нужно этой стране. Я бы даже сказал — необходимо.

— Государственный переворот? Вооруженный мятеж против короны и…

— Тише! — Штерн дернулся, как от удара кнутом, и зашипел: — Умоляю вас, тише, друг мой… Нельзя говорить о подобных вещах вслух! У Третьего отделения везде есть глаза и уши!

Ты даже не представляешь, насколько прав. Глаза и уши действительно есть… Только Третье отделение здесь совсем ни при чем.

— Простите, Иван Карлович. — Я опустил голову. — Миша всецело доверяет вам и генералу… Но я — не мой брат. И мне нужно, просто необходимо знать, что случится потом. Что мы, все мы не допускаем страшную ошибку, которая будет стоить…

— Хватит! — Штерн поджал губы. — Я не собираюсь разговаривать об этом, ваша светлость. И если…

— Кто отдает приказы? — рявкнул я. — Куракин?

Ситуация стремительно шла вразнос. Я перегнул палку — так, что она с треском переломилась надвое. У меня почти не осталось времени… Впрочем, я в нем уже не нуждался.

Когда с улицы послышался шум, и прямо за стеной — там, где сидела секретарша — что-то громыхнуло, Штерн подскочил на месте.

— Что за?.. Ваше сиятельство…

— Сидите смирно. И прошу, ради вашего же блага, Иван Карлович — не надо делать глупостей и хвататься за пистолет… И телефон вам тоже не поможет. — Я откинулся на спинку кресла и чуть повернул голову в сторону входа в кабинет. — Андрей Георгиевич, вы слышали достаточно?

— Более чем, ваше сиятельство. Более чем.

Когда дверь распахнулась, я увидел, как рослые парни в робе фабричных рабочих укладывают лицом в пол местных охранников, включая самого главного. Те, конечно, заметили подвох — но было уже слишком поздно.

— Одного того, что вы сказали, хватит, чтобы вы отправились на каторгу до самой смерти… в том случае, если государыня императрица не пожелает подписать смертный приговор. — Я подался вперед и облокотился на стол. — И уж поверьте, Иван Карлович, я не забуду ни о вашей жене, ни о детях.

— Я не…

— Вы убили моего брата. — Я намеренно говорил неторопливо и тихо, позволяя Штерну вдоволь проникнуться ситуацией и набраться ужаса. — Горчакова. Такое не сойдет с рук ни вам, ни Куракину, ни хоть самому черту… Но у вас есть — пока еще есть, Иван, Карлович — возможность облегчить жизнь. — Я чуть смягчил голос. — Если не себе, то хотя бы своим близким.

Закончив, я впился в Штерна взглядом — и принялся ждать. Со стороны щекастый немец выглядел полностью раздавленным и уничтоженным, чуть ли не на грани обморока, но я не сомневался — все это лишь игра, за которой прячется напряженная работа ума. За несколько мгновений он наверняка успел перебрать в голове десятки и сотни вариантов — от откровенно провальных, вроде попытки достать оружие из какого-нибудь ящика стола или позвать на помощь — до куда более… реалистичных.

— Чего вы хотите? — наконец, проговорил он.

— Главным образом — имена. — Я усмехнулся и развалился поудобнее в кресле. — А также меня интересуют ваши активы, планы, союзники… в общем — все.

— Едва ли я смогу рассказать так много, ваше сиятельство. — Штерн понемногу брал себя в руки. — Я — простой человек, даже не дворянин. Со мной не делились…

— Не стоит пытаться меня обмануть. — Я покачал головый. — Вы не из тех, кто станет рисковать всем только из-за обещаний отставного пехотного генерал или болтовни аристократа, который по уши в долгах. Вам известно куда больше, чем моему брату — и я настоятельно советую поскорее начать вспоминать… Поверьте, Иван Карлович, у меня есть достаточно способов вскрыть вашу память — и ни один из них вам не понравится.

— Хорошо… хорошо! — Штерн поднял обе руки, будто сдаваясь в плен. — Я изложу все, что мне известно… на бумаге, поставлю подпись. Буду свидетельствовать, если придется — но мне нужно… время, как вы понимаете.

— И оно у вас непременно будет, Иван Карлович, — кивнул я. — Но имена вы мне назовете прямо сейчас. И в первую очередь — имя того, кто отдает приказы.

— Ваше сиятельство, я…

— Имя. — Я опустил на стол обе руки и поднялся, нависая над съежившимся в кресле Штерном. — Или через полчаса в этот кабинет принесут голову вашего сына.

— Scheisskerl.

В глазах Штерна на мгновение мелькнула такая злоба, что я не удивился бы, вздумай он вдруг броситься на меня. Чтобы вцепиться в горло и попытаться придушить до того, как я переломаю ему все кости.

Но немец был не из тех, кто станет жертвовать собой или семьей ради чужих идей… пусть даже сулящих немалую прибыль. Делец отлично умел просчитывать — и риски, и последствия. И если возможная кара за предательство или всемогущее Третье отделение поджидали где-то в будущем, то я сидел перед ним прямо сейчас.

Отпрыск древнего княжеского рода, у которого убили одного брата и сделали предателем другого.

— Я скажу… ваше сиятельство. Не такой уж это и секрет. — Штерн мрачно усмехнулся. — Мы не настолько безумны, чтобы посягнуть на саму основу государства. По нашему замыслу престол должен занять нас…

Договорить Штерн не успел. Вдруг замолк на полуслове с раскрытым ртом, потянулся рукой к вороту рубашки, будто ему вдруг стало нечем дышать, выгнулся, запрокидывая голову…

Я не сразу понял, что случилось. Стол перед мной вдруг окрасился алым. Что-то горячее и соленое брызнуло в лицо и на одежду. Андрей Георгиевич за спиной смачно выругался, что-то упало — но даже эти звуки не смогли заглушить треск лопающихся костей.

Неведомая сила крушила и мяла то, что еще мгновение назад было Иваном Карловичем Штерном. Его голову отогнуло назад так сильно, что шея не выдержала — и с хрустом переломилась, выдавливая изо рта очередной алый фонтан. А за ней сложились и ребра, будто грудная клетка попала под асфальтоукладочный каток.

Штерн рухнул на залитый кровью стол, в последний раз дернулся — и затих. Все закончилось даже быстрее, чем я успел понять, что меня-то все-таки провели. Загадочный враг, имя которого я так и не успел услышать, вновь ускользнул, оставшись в тени. Я неплохо разыграл партию — но он, похоже, заранее подстраховался и в одно мгновение превратил мою победу в ничью… в лучшем случае.

— Да твою ж… — проговорил я, кое-как вытирая рукавом перепачканное кровью лицо.

— Такого я не ожидал… Это заклятье не использовали уже лет семьдесят.

Дед появился только сейчас — видимо, не успел дойти и поэтому опоздал на финальную часть… представления. Впрочем, даже его присутствие едва ли изменило бы хоть что-то.

— Ты знаешь, что это за… срань? — спросил я.

— Очень сложное плетение… и очень поганое. Не уверен, что справился бы с таким. — Дед окинул задумчивым взглядом изломанное тело на столе. — И уж точно не стал бы мараться.

— Как бы то ни было, он нам уже ничего не расскажет, — вздохнул я, плюхаясь обратно в кресло. — И нам еще предстоит как-то объяснить все это городовым.

Снаружи завывали сирены — еще далеко, но, похоже, уже на территории завода. Кто-то из местных все-таки вызвал полицию. И если даже авторитета деда хватит, чтобы пока не пустить их хотя бы — через полчаса наверняка примчится Багратион. И тогда…

— Ничего… Ничего, Сашка. Как нибудь отбрехаемся. — Дед вымученно улыбнулся — и вдруг подмигнул. — Не впервой.

Глава Третьего отделения, светлейший князь Петр Александрович Багратион работал. Или делал вид — я так и не смог понять, почему гербовую бумагу, в которую он сосредоточенно пялился уже несколько минут, нельзя было отложить. Раз уж сам вызвал в назначенное время…

Наверное, просто вредничал. Заставлял ждать — без особой необходимости, просто чтобы указать мне мое место.

Я не возражал. Торопиться, судя по всему, было уже некуда. Я снова наворотил дел, Багратион снова узнал об этом — наш разговор просто не мог не состояться… Разговор — но не разнос или уж тем более какие-то там санкции… Желай Багратион прижать Горчаковых к ногтю — беседовал бы с дедом.

А меня вызвал… интересно — для чего?

— Полицейская сводка — и опять ты тут, как тут, Александр.

Багратион отодвинул бумагу в сторону, сцепил пальцы в замок, подался вперед и выжидательно посмотрел на меня. Я не ответил — хотя бы потому, что никакого вопроса он мне не задал. Не то, чтобы у меня совсем не было в мыслях оправдываться или пытаться что-то объяснить — но уж того не до того, как его светлость начнет обвинять.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Вооруженный захват фабрики, принадлежащей гражданам другого государства. Препятствование работе полиции. Убийство и глумление над телом, в конце концов! — Багратион легонько стукнул ребром ладони по столу. — Думаешь, у меня сейчас слишком мало седых волос.

— Я не убивал Штерна. — Я пожал плечами. — И никто из тех, кто пришел со мной — не убивал. Ваша светлость наверняка лично видели все и считали плетение. И я не понимаю, к чему все эти…

— Видел и считал, — буркнул Багратион. — Но это никак не избавляет меня от необходимости объяснять всем, почему Александр Горчаков-младший заявляется в кабинет к известному промышленному магнату, выходит через пятнадцать минут весь в крови, оставляя после себя изломанный труп — и до сих пор на свободе… Думаешь, я смогу прикрыть тебя?

— Думаю, что сможете, ваша светлость.

Я посмотрел Багратиону прямо в глаза. Без испуга и даже без стеснения. С нашей последней встречи кое-что изменилось. И не только мой статус — с опального юнкера третьесортного училища до наследника рода. У меня было достаточно времени подумать… о многом.

И сделать выводы.

— Думаю, что сможете, — повторил я. — Потому что я вам нужен… И прошу, оставьте разговоры о безопасности для кого-нибудь другого. Я не в штате Третьего отделения только потому, что могу действовать там, где у вас связаны руки, верно?

Багратион не ответил — даже не выдал себя взглядом или жестом — но я нутром чуял, что не ошибся. Даже если он и беспокоился обо мне, Империя для него всегда была и будет важнее.

Пару месяцев назад это, пожалуй, даже заставило бы меня обидеться.

— Ну так дайте мне действовать, ваша светлость, — продолжил я. — Сейчас я не прошу большего… хотя мог бы.

— Ты с каждым днем все больше напоминаешь своего деда, — вздохнул Багратион. — И я мне уже страшно подумать, что из тебя получится лет через десять… Ладно. Что вам удалось выяснить?

— Почти ничего нового. — Я откинулся на спинку стула. — Заговор против короны… Все те же лица. И они умеют заметать следы — в самый последний момент. Сначала Колычев, теперь Штерн — погибли раньше, чем успели рассказать хоть что-то полезное.

— Всегда на шаг впереди. — Багратион задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столешнице. — А вот по поводу лиц… Я могу полюбопытствовать — где твой брат? Он уже неделю не выходил в свет.

— Михаилу нездоровится. — Я спокойно выдержал пристальный взгляд черных глаз. — Видимо, дела целого рода оказались для него непосильной ношей… Третьего дня он уехал в Шварцвальд — поправить здоровье. Говорят, горячие источники в Баден-Бадене творят чудеса.

— Горячие источники? — Багратион ухмыльнулся и покачал головой. — Ладно, будь по-твоему. В конце концов, наследник рода не обязан отчитываться… даже перед самой государыней императрицей. Но если бы твой дед — по каким-то причинам — пожелал бы изменить завещание… впрочем — неважно. — Багратион махнул рукой. — Так как он все равно этого не сделал.

Не сделал? После того, что случилось?

Я постарался не выдать удивления, но Багратион, конечно же, без труда прочитал на моем лице все, что ему было нужно. Но добавлять ничего не стал — только едва заметно улыбнулся уголками губ, будто намекая: думай сам, Горчаков, дело твое.

— Как бы то ни было, мне придется взять на себя часть его обязанностей, — проговорил я. — Не уверен, что смогу и дальше оставаться в училище.

— Еще как сможешь. — Багратион чуть сдвинул брови. — В конце концов, пора бы уже получить хоть какое-то образование. И сейчас это лучшее место для тебя.

— Для меня — или для вас? — уточнил я. — Если я нужен…

— Да, ты нужен мне там, Саша. И да — в твоих же интересах сейчас поменьше высовываться и светиться на публике. Хотя бы какое-то время.

— Почему? — Я поморщился. — Я думал, мы уже чуть ли не на пороге гражданской войны… Что сейчас вообще происходит?

— В том то и дело, что почти ничего, — задумчиво проговорил Багратион. — Я знаю, что это затишье перед бурей вряд ли продлится долго — но и его следует использовать, насколько это вообще возможно. Так что я надеюсь, что ни ты, ни твой дед…

— Я тоже на это надеюсь, — вздохнул я. — Штерн погиб — но вы ведь знаете, что с остальными двумя? Долгоруков?..

— Продолжает прожигать жизнь в салонах и на светских вечерах. — Багратион пожал плечами. — На редкость скучный тип. Я начинаю думать, что он здесь вообще ни при чем.

— А Куракин?

— Исчез. Никто не видел его уже недели две. Подозреваю, генерал вообще уехал из страны. — Багратион на мгновение задумался. — Может быть, решил поправить здоровье. Где-нибудь в Баден-Бадене. Горячие источники творят чудеса, ведь так?

Его светлость отплатил мне моей же монетой — но я постарался скрыть раздражение. В конце концов, все это было не более, чем шуткой. Вряд ли Куракин, пожелай он скрыться, решил бы сунуться туда, где отдыхает половина столичной знати.

— Впрочем, не будем о грустном, — снова заговорил Багратион. — И перейдем к приятному. Ее императорское величество изволит наградить тебя за верную службу стране и короне и пожаловать орден Святого Станислава второй степени. Но его вручают только чинам девятого класса и выше.

— И это значит?..

— Это значит, что у меня в ящике лежит подписанный ее величеством указ о внеочередном присвоении тебе статского чина титулярного советника. — Багратион легонько похлопал ладонью по столу. — Который ты получишь, как только уволишься с военной службы.

— Прелестно, — пробормотал я. — Значит, я еще целых три года буду…

— Я не знаю, Саша. — В голосе Багратиона прорезалось легкое раздражение. — На твоем месте я не стал бы загадывать так далеко. Сейчас у нас есть проблемы поважнее, чем твои классные чины и награды.

— Вот как? — отозвался я. — Желаете поделиться, ваша светлость?

— Нет. Не желаю. — Багратион на мгновение задумался и, вздохнув, продолжил: — Но, видимо, придется. Помнишь ту штуковину, которые ты притащил в прошлый раз?

Глушилку магии?

— Еще бы я не помнил, — фыркнул я. — Она чуть не отправила меня на тот свет.

— Тогда ты наверняка вспомнишь и плетение на металле сердечника. — Багратион облокотился на стол. — То самое.

— Сложная структура. Я бы такую не повторил. — Я прикрыл глаза, вспоминая идеально выверенные тонкие контуры. — Нужен класс четвертый, не ниже. Скорее даже третий или второй.

— Все верно, — кивнул Багратион. — Плетение действительно непростое, но смущает меня совсем не это.

— Тогда — что?

— Ты ведь знаешь, что линии контуров у магов всегда разные — даже на одних и тех же заклятиях? — проговорил Багратион — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Это как почерк — не существует двух одинаковых.

— Допустим… — Я чуть подался вперед. — И что не так с тем плетением? Вы узнали… этот самый почерк?

— Нет. В том то и дело, что нет, Саша. — Багратион покачал головой. — Идеально прямые линии контура, все закругления и фигуры без биений, избежать которых в работе попросту невозможно. Даже для Одаренного первого класса и выше.

— Сложно, — признался я, с трудом поборов соблазн тут же поинтересоваться насчет вскользь оброненного «и выше». — Не понимаю.

— Попробую объяснить. — Багратион потер подбородок. — Если обычное плетение — это, можно сказать, рукопись, то контур из твоей глушилки… Его, образно выражаясь, напечатали на печатной машинке.

Да твою ж…

— И что это значит?

— Только одно. — Багратион вздохнул и отвел взгляд куда-то в сторону. — Кто или что бы ни создало плетение — это совершенно точно не человек.