— В следствие пойдешь? — начальник РОВД вертел мой закрытый больничный.

— Товарищ полковник, не пойду. Я от уголовных дел впадаю в тоску.

— Пойдешь, очень надо. У меня в следствии сейчас полный завал, все в отпусках, у всех справки, что они матери-героини, и я им обязан дать отпуск в летнее время. Я их конечно не отпускаю, так они из больничных не выходят. Так что иди к заму следствия, майору Рыбкиной и приступай. Давай-давай, иди, мне некогда.

Несмотря на энергичные взмахи начальственной руки, я остался сидеть на удобном стуле.

— Ну что еще, Громов?

— Я в следствие не пойду.

— Я тебя лично прошу сейчас пойти в следственный отдел и отработать там до начала сентября. Потом переведу тебя туда, куда ты хочешь, обещаю. Договорились?

За распахнутым окном уже дышали теплом первые числа августа, поэтому я встал.

— Договорились, товарищ полковник. Разрешите идти?

Согласно, привинченной к полотну двери, табличке заместителя начальника следственного отдела майора милиции Рыбкину звали Нинель Павловна. Имя красивое, а главное — редкое.

— Вы к кому, мужчина? — дама лет сорока подняла голову от толстой папки с матерчатыми завязками и сердито уставилась на меня, через поблескивающие в неровном свечении лампы «дневного света», стеклышки очков в узкой оправе.

— Здравствуйте, Нинель Павловна, по приказу начальника РОВД откомандирован к вам до начала сентября.

— О! — взгляд серых глаз стал чуть-чуть приветливей: — Учишься?

— Четвертый курс юридического.

— Значить, два раза в год на сессию придется отпускать — заместитель начальника отдела сделала скорбное лицо: — и каждый раз по месяцу.

— Нинель Павловна, я к вам только на месяц, так что по этому вопросу вам мучится не придется.

— Ну это мы еще посмотрим! — майор сердито отодвинула папку, на несколько мгновений задумалась, потом решительно отодвинула ящик стола, пошарила рукой там несколько секунд, вытащила ключ с картонной биркой на металлическом кольце и стала выползать из-за стола, тесно приставленного к окну: — Пошли, посмотришь свой кабинет.

Кабинет, тесный, душный, с закрытыми до середины, светлыми щитами из шпона, белеными стенами, имел одно преимущество — он был необитаем. Судя по мелким деталям, две его обитательницы проводили последний летний месяц или в отпуске, или на больничном.

Майор прошла к серому шкафу, уставной шаровой окраски, пошарила рукой за задней стенкой, откуда достала двухбородочный ключ гигантских размеров.

— Садись, сейчас дела тебе передам — шкаф, с лязгом распахнул свое нутро, откуда на, ойкнувшую от неожиданности, майора, посыпались тонкие папки серого картона, падающие с криво уложенной стопки, тонкой башней, заполнившей несгораемый ящик до самого верха.

— Светка, зараза, ничего сделать не может — майор крайне неудачно пыталась подхватить разваливающуюся кипу следственных документов, сооруженных неведомой заразой-Светкой, но, дела, хлопая по воздуху картонными корками, как крыльями, пикировали мимо рук заместителя начальника. Запихнув остатки кипы вглубь сейфа, начальница нагнулась к полу, выставив над столом туго обтянутый тонкой тканью юбки, симпатичный задок. Очевидно, почувствовав изменения моего дыхания, задок чуть сместился в сторону, чтобы освободить место для настороженно зыркнувшего на меня серого глаза. Встретившись с моим увлажнившимся взглядом, майор громко фыркнула и присела на корточки, скрыв от меня свои прелести. Когда дела были собраны и рассортированы, большую часть папок женщина сунула в сейф, после чего мне было вручен «Справочник следователя органа внутренних дел», ключи и еще одно уголовное дело.

— Здесь все дела «темные», без лиц — рука замначальника небрежно ткнулась в чуть уменьшившуюся стопку уголовных дел: — Это дело тебе как образец. Смотришь по образцу, и делаешь в каждое дело бумаги, которых не хватает — экспертизы, запросы, справки. Усек?

— Машинка, кажется, рабочая — новый жест в сторону, стоящей на маленьком журнальном столике, механической пишущей машинки, с гигантским размахом крыла, покрытой, чтобы не пугать посетителей, серым чехлом из кожзама.

— Развод в девять утра и шесть вечера в моем кабинете. Готовые бумаги мне на подпись. Все понял? Молодец. Вопросы будут — приходи ко мне.

Не дожидаясь моего ответа, женщина –майор, вильнув симпатичной «пятой точкой», испарилась из кабинета, а я в растерянности от быстрой смены обстановки, рухнул за стол.

Когда через час я стукнулся в кабинет майора, он был заперт. И вообще, полутемный коридор отдела милиции был пуст и тих, только мелкие пылинки порхали в тонких лучиках света, пробивающиеся через щели в запертых дверях. Не было не снующих, с деловым видом и пачками документов, сотрудников, ни озабоченных посетителей и нервных потерпевших, только со стороны дежурной части доносились крики дежурного, безуспешно взывающего к, потерявшейся где-то, на жарких улицах, дежурной машине.

Я почесал коротко стриженный затылок уголком уголовного дела, по которому у меня возник неотложный вопрос и двинулся к своему кабинету, с единственной, на весь бесконечный коридор, открытой дверью.

Отработав четыре дня, я понял, что меня затягивает эта спокойная размеренность простых процессуальных действий. Утром спокойно выгуливал пса, затем, не торопясь, так как нога все еще болела, шел до метро, чтобы в девять утра сесть на свое место, пожав руки паре мужчин и обменявшись улыбками с женской частью следственного отдела. После короткой накачки, которая касалась в основном сроков сдачи дел, направляемых в суд, не торопясь шел в свой кабинет, пил кофе, который для меня в большом количестве, вывез из Улуса Слава Вицке и начинал размеренную работу с документами. Механический монстр, при рождении носившее гордое имя — печатная машинка «Башкирия», после двух дней ожесточенной борьбы с ним, был вновь накрыт серым чехлом, так как две клавиши не пробивали оттиск литеры на бумагу, а дефицитная копировальная лента безбожно рвалась. Из дома была принесена электрическая «Ятрань», доставшаяся в наследство от деда. Запросы, направления на экспертизы стали выходить из под моих рук с все возрастающей скоростью, мозги стали заплывать, все было хорошо.

В пятницу вечером я опечатал дверь кабинета пластилиновой печатью и двинулся к выходу.

— Мужики, пока — привычно помахал рукой дежурным за стеклом, толкнул дверь на улицу, когда в спину ударил требовательный стук по поверхности органического стекла — дежурный по отделу отчаянно подавал мне сигналы двумя руками.

— Паша, вернись. Тут тебе ответ пришел на запрос, возьми сейчас, а то в понедельник концов не найдешь.

Я расписался в толстой книге в получении ответа, взял от помощника тонкую ленточку телетайпа и задумался — идти открывать кабинет, открывать сейф, искать нужное уголовное дело, все снова опечатывать и закрывать было лениво, но сохранить тоненькую макаронину ответа вне кабинета было не реально, придется возвращаться.

К шести часам вечера пятницы середины августа коридор отдела внутренних дел в нашем спокойном и, можно сказать, интеллигентном, уютном райончике, был пустынен. Только где-то в глубине коридора размеренно стрекотала короткими очередями пишущая машинка дежурного следователя. Я шел по длинному коридору, пытаясь в тусклом свете лампочек на шестьдесят ватт, закупаемых экономным, как хомяк, старшиной, пробивающегося через пыльные абажуры, понять смысл ответа, но не мог сосредоточится. Мне хотелось холодного пива, а осознать информацию, живет или нет по месту прописки знакомый потерпевшего, которого тот заподозрил в совершении кражи двух пар женских туфель из коридора я был уже не в состоянии.

Впереди раздался скрип несмазанных петель, я автоматически поднял голову от бледно пропечатанных телетайпных строчек. Навстречу мне шел худощавый мужчина без возраста и особых примет, в неброской одежде. Мужчина шел странно, но в чем была странность его походки, понять я не мог. Когда расстояние между нами сократилось до двух шагов, я сделал шаг влево, наперерез незнакомцу. Мужчина шел шагом, но старался делать шаги настолько быстро, что казалось, что его душа давно вырвалась из тела и рванула вперед. Человеку крайне хотелось бежать со всех ног, но он, из последних сил, сдерживал себя, создавая видимость спокойной неторопливой ходьбы честного человека. Гражданин смотрел прямо перед собой, уткнувшись глазами в протертый местами линолеум. Он, либо не хотел встречаться со мной глазами, либо…Дальше подумать я не успел, человек коротко, не сбиваясь с ритма ткнул меня кулаком, целясь прямым в лицо, вернее попытался ткнуть, но не смог. Я готовился сам ударить встречного, поэтому уклонился от его кулака, снес его своей массой и ударом в подставленную спину, отправил лицом в оббитую серым дерматином стену, а затем, зажав его руку, потащил слабо трепыхающегося мужика назад, по коридору, вдоль одинаковых запертых дверей. Одна дверь была чуть приоткрыта, и я, не боясь ошибиться, открыл ее головой, все еще дезорганизованного, мужчины. Два стола светло-коричневого цвета из дешевой деревоплиты, на столе раскрытое уголовное дело, с разгорающимся посредине огоньком и стройные ноги в чулках цвета бронзы, торчащие из-за стола. Мне удается взять руку жулика, в чем я уже не сомневался, на излом, и я плотно прижавшись к нему сбоку бедром, я делаю шаг вперед. Теперь, кроме ног мне видна форменная юбка, серая милицейская куртка и, явно непустая, уставная кобура, на широком ремне лежащей под столом женщины. Решение задачки про капусту, волка и козу складывается в голове мгновенно, я отправляю совсем сомлевшего мужика в полет о противоположный от меня сейф, куда он и попал, судя по грохоту, а сам, присев и охнув от боли в прооперированном колене, рву ремень кобуры и, смахнув легко поддавшийся флажок предохранителя вниз, резким щелчком досылаю патрон в патронник, одновременно наводя ствол в сторону скорчившегося в метре от меня человека. Когда-то, в старой жизни, прочитал в книге «Мы из Кронштадта» поучение крученного литературного героя по кличке Енот, учившего ГГ, что милицейские нормативы говно и верный шаг к самоубийству, поэтому, если хочешь жить, вытаскивай пистолет, взводи и стреляй, хотя бы в сторону противника в течении одной— двух секунд. Как говориться, после этого много думал и тренировался. Может быть я выгляжу глупо, но пистолет в моей руке предостерегает моего оппонента от совершения всяких глупостей.

— Эй, ты живая? — я осторожно касаюсь рукой теплого женского плеча.

— Ну как ты могла сделать такую глупость? — Наташа Ивлева, дежурный следователь, от которой я уже третий раз пытаюсь добиться внятного ответа, отводит глаза, осторожно поглаживая ушибленный затылок. В кабинете куриться легкий дымок от потушенного уголовного дела, жулик, как наказанный ребенок, смирно стоит лицом в угол, изредка перетаптываясь на месте.

Когда я уже потерял надежду на внятный ответ от старшего лейтенанта милиции, Наташа тоненько пискнула:

— Он водички попросил.

— И что?

— Я полезла за графином — девушка кивнула в сторону широкого подоконника, на котором стоял графин мутного стекла, с подозрительного вида водичкой: — А потом темнота.

— Эй, ты, в углу — наказанный жулик вздрогнул и осторожно повернул ко мне лицо.

— Ты чем девушку ударил?

— Нардами — правонарушитель мотает головой в сторону красивого деревянного футляра, сработанного его коллегами на одной из областных зон общего режима.

— Наташа, а он кто?

— Арестованный за мной. Я его в ИВС заказала, через полчаса дежурка его назад должна отвезти.

— Ну сейчас какой назад. Давай попытку побега оформлять. Мужик, слышишь меня? Ты себе три года плюсом заработал.

— Паша, давай не будем побег оформлять. Давай сделаем вид, что ничего не было!

— Наташа, он тебя что, так сильно ударил? Ты что такое говоришь?

— Паша, ну ты понимаешь, меня начальник следствия с Нинелью итак ругают постоянно, и выговор у меня не снятый. А тут, если дать официальный ход, меня вообще выгонят.

— А за что тебя не любят?

— Да я там пару раз не успела по срокам дела отправить, вот они меня дважды в неделю и поминают.

— Слушай, ты же замужем. Уволят — устроишься куда ни будь юрисконсультом, в декрет пару раз сходишь, а через год будешь следствие вспоминать, как страшный сон.

— Меня юристом не возьмут, я библиотекарь по образованию, у меня юридического только курсы полугодовые.

— Нда. Нет, Наташа, не уговаривай. Сама подумай — у тебя травма головы, неизвестно, сможешь ты завтра встать или нет, и уголовное дело почти наполовину сгорело.

— Паша, да там сгорело всего два допроса. Сейчас он мне распишется в бланках, а я сама все заполню. Ну Паша, ну пожалуйста!

Я уже для себя решил, что будет так, как хочет эта симпатичная молодая женщина, пока еще, любящая свою работу, просто, немножко неосторожная. Но просто так спускать эту маленькую шалость злодею было нельзя, он, как будут говорить в будущем пиндосы, должен заплатить свою цену. Между тем, Наташа умоляюще сложила ладошки перед собой, но я молча ждал ставку второго участника аукциона. Молчание в углу затягивалось, пора было ужесточать воздействие на мальчика, который плохо вел себя в этом году. И тут, я уловил, что в мелодичное Наташино нытье гармонично вплелся мужской альт. Я обернулся — мужик, скрючившийся у сейфа, скорчив жалобную моську, самозабвенно тянул:

— Паша, ну пожалуйста!

— Ты охренел! — я кинул в задержанного комок смятой бумаги: — Какой я тебе Паша? Отвернись к стенке, пока я не встал.

— Наташа — я повернул голову к девушке и стал усиленно ей подмигивать: — Ну сама подумай, а мне это зачем надо? Это побег? Побег. Я его пресек? Пресек. У нас, по статистике, когда последний раз побег пресекали? Правильно — залихватски фантазировал я: — семь лет назад. Так что мне, за то, что в отчете эту строку закроем, начальник или премию даст, рублей пятьсот, или «отличника милиции». Так что нет, не уговаривай. Кроме меня все получат плюшки. Тебя не уволят, мужику три года не дадут, а я в дураках останусь. А он в меня, злодей, между прочем, очень больно попал.

— Начальник, а что тебе надо, чтобы все было чики-пуки? — жулик в уголке опять приободрился.

— Что у тебя есть? Наташа, он, кстати, за что арестован?

— Два разбоя, женщин встречал ночью у тоннеля и под угрозой ножа….

Вот оно как! Серьезный товарищ, и смысл бежать ему был — семь лет народный суд отвесит, не поморщившись, и областной суд признает приговор справедливым и законным. Есть, ради чего бить женщину по голове доской от нард.

— Ну так что, есть у тебя пятьсот рублей? — Наташа поморщилась, пришлось опять подмигивать, чтобы не считала меня пошлым взяточником.

— Нет, начальник, такой суммы у меня нет. Были бы гроши, я бы на шконке не чалился.

— Ну а смысл мне с тобой договариваться? Давай, Наташа, в дежурку звони, пусть прокурорского подымают, да и «скорую» тебе вызывают, я вон вижу, у тебя из-под волос кровит.

Пока следователь испуганно щупала свою макушку, жулик, развернувшись, упер в меня тяжелый взгляд серых, как камни берега Баренцева моря, глаз:

— Скажи, что тебе надо начальник, и я тебе это дам.

— Ну ты же знаешь, я люблю занимательные истории про интересных людей. Есть у тебя такие истории?

— Есть.

— Хорошо, договорились. Расписывайся у следователя в бланках и пошли ко мне, пошепчемся.

Гражданин Харитонов, как значилось в шапке обгоревшего бланка допроса, взял ручку, затем в нерешительности задержал руку над, заботливо раскрытыми и помеченными галочками, бланками допросов, затем, видно перейдя какую-то незримую черту, стал расписываться под пустыми строками.

Дождавшись окончания вопиющего нарушения процессуальных требований, я потянул Харитонова из кабинета:

— Пошли со мной. Наташа, ты пока ничего не делай, но если через пятнадцать минут дяденька мне ничего не расскажет интересного, я молчать не буду, будем побег оформлять.

— Ладно, пошли начальник, я сказал — все будет в елочку.

— Садись, гражданин Харитонов и рассказывай. Чай будешь?

— Не откажусь, начальник.

— Ну начинай, пока чайник заваривается, только сиди смирно, ладушки? Я не Наташа, если что дурное задумал — со мной у тебя не срастется.

Старая кофеварка из нержавейки бодро зашипела кипятком, я, косясь одним глазом на спокойно сидящего на скамейке мужика, щедро сыпал в мутный граненый стакан говенной грузинской заварки.

— Не молчи, говори, времен мало.

— Да в горле пересохло, начальник.

Я отбросил цибик с невнятной смесью листьев и веток, пахнущую вениками, в уголок подоконника и сел за стол, вперившись взглядом в ухмыляющегося зека.

— Ты, по ходу, пошутить решил, да? Не то время выбрал, дружок. Считаю до трех и оформляем твой побег. Два-три…

— Все, все, понял я, сейчас все расскажу. — жулик отвел глаза: — Короче, здесь на «бану» есть такой типчик — Сеня Сиплый. Так вот, он со своими…

— Не интересно. Сиплого я знаю. Он, кроме как совсем диких колхозников кошмарить, ничего не может, да и то, каждую неделю по морде огребает. И делюги его на грабеж даже не тянут, максимум мошенничество, так что, это мимо кассы. Все, больше ничего нет?

— Ладно начальник, слушай. Есть у меня кореш один, мы с ним вместе на тройке держались по молодости. Потом я его лет десять не видел, а на прошлой неделе в карантине, на СИЗО, пересеклись. Он туда за грабеж заехал, кому-то в рожу дал, а там и завертелось. Так он мне сказал, что у него по стране больше тысячи краж из квартир. Он сейчас в религию ударился, хочет от дела воровского отойти, типа отсижу и в монастырь подамся. Сам колоться не собирается, типа западло, но если конкретно за хаты спросят, то крутить не будет, все обскажет. Ну, как тебе мой подгон, начальник? Хватит тебе на премию и на «отличника»?

— Как зовут кореша твоего?

— Зовут его просто –Сидоров Игорь Иванович, пятьдесят шестого года.

— Что еще сказать можешь про него?

— Он квартиры вскрывает как старые мастера делали, сейчас так никто не работает.

— Это как?

— Не знаю, не было у меня интереса узнавать.

— Хорошо, давай пиши — я толкнул в сторону сидельца чистый лист бумаги и ручку, а сам пошел заваривать обещанный чай.

Когда на стол был поставлен стакан, полный, почти черной, парящей жидкости, а рядом приземлилась пачка печенья, на белоснежном листе не было написано ни одной строчки.

— Что застыл?

— Начальник, я ничего писать не буду. Я еще жить хочу. Так мы с тобой с глазу на глаз перетерли, и все. А бумага — дело такое, я же не ребенок, знаю, что она всегда может всплыть.

— Да и не пиши, я без этого обойдусь. — я достал из стола светло-серый предмет, непонятного назначения, с подключенным через провод микрофоном: — Видишь, техника на грани фантастики — диктофон. Если ты меня наипал, то есть еще время новую историю рассказать.

Жулик криво улыбнулся мне в лицо, взял стакан, и стал медленно пить запаренную смесь, прихватывая из бумажной упаковки рассыпчатые печеньки «Земляничные».

Косясь на своего «гостя» одним глазом, чтоб он не кинулся на меня, я демонстративно запер, якобы диктофон, в железный ящик, присел на стул напротив, вытянул усталые ноги и ткут же вздрогнул — резко и противно взревел темно-зеленый телефон без наборного диска, пылившейся на сейфе — прямая связь с дежурной частью.

— Громов.

— Паша, нам Наталья сказала, что ты ее арестованного к себе увел. Давай, приводи его, через пять минут машину в ИВС отправляем.

— Да, понял, сейчас будет — я повернулся к жулику: — Давай, допивай, тебя машина ждет.

Мужчина молча отставил в сторону стакан, встал и пошел к двери, показушно сцепив кисти рук за спиной. Я хмыкнул и повел человека к выходу, где дежурный с помощником уже загружали в, фыркающий троящим двигателем, «УАЗик», его товарищей, по несчастью.

Бланк запроса о местонахождении Сидорова Игоря Ивановича, пятьдесят шестого года рождения лег на стол заместителя начальника следственного отдела следующим утром и, вместе с сотней других запросов и постановлений, был запущен в работу. Ответ из ИЦ УВД приходил, самое быстрое, дней через десять. Затем я восстановив по памяти ответ из далекого Топкинского РОВД, оригинал которого — серую тонкую полоску бумаги, я, во время вчерашней схватки, безнадежно посеял, после чего, посчитав, что поработал я сегодня вполне результативно, пошел прогуляться по территории района. По полупустым улицам района я шел, довольно щурясь, из-под опущенных ресниц, на теплый диск солнца, наслаждаясь красивыми женщинами, ревом стартующих от светофора машин, шумом большого Города. Вдруг сердце тревожно кольнуло, я завертел головой, выискивая опасность. Опасности не было, но, на противоположной стороне широкого проспекта, я заметил знакомый до боли силуэт. Алла Петровна, чью фигуру я бессознательно засек боковым зрением, стояла у знакомой мне машины и что-то сосредоточенно рассматривала. Я, сиганул через бело-красное ограждение из водопроводных труб, и перебежал через дорогу.

— Привет!

— Привет…— женщина, как-то испуганно отступила от меня на шаг.

— Что-то случилось? — понятно, колесо спустило: — Алла Петровна, тебе помочь, по старой дружбе?

Женщина молчала. На ее лице явно читалось непонятное для меня желание послать незваного помощника куда подальше, но, к ее сожалению, в данной точке я был лучшим из худших вариантов.

— Да, Паша, помоги пожалуйста. Ты будешь смеяться, но у меня впервые колесо спустило.

— Ладно, сейчас посмотрим — я легонько отодвинул, вздрогнувшую от моего прикосновения, женщину от багажника, и надавил на блестящую кнопку замка.

К моему удовольствию, было заметно, что после меня ни один мужик здесь не копался. Все предметы лежали в том же порядке, что было при мне, в тот короткий период, когда я гонял на этой машине почти каждый день, нанятый Аллой Петровной для личной охраны за скромный гонорар. Я достал длинную черную цилиндр ручного насоса и, с надеждой, что колесо просто спустило, энергично заработал корпусом и руками. К моей досаде, покрышка, несмотря на мои старания, чуть поправившись, от дальнейшего сотрудничества отказалась. В промежутке между моих яростных качков насосом, я, на грани восприятия, слышал тоненькое шипение, стравливаемого через лишнюю дырку, воздуха. К сожалению, не с моим везением. Я вздохнул и снова полез в багажник. Присаживаясь к колесу, чтобы приладить домкрат, я невольно вскрикнул от боли в колене.

— Павел, что с тобой? — голос женщины, стоящей надо мной, прозвучал с теплотой Снежной королевы.

— После операции рана зарастает медленно. Колено надо беречь.

— После какой операции?

— Воспаление костного мозга, месяц назад гипс сняли.

— Ты опять, наверняка, врешь. У тебя, я уверена, ранение, полученное на твоей дурацкой службе. А я знала, что этим все закончиться.

Я удивленно взглянул в лицо Аллы, нервно кусающей губы и смотрящей в сторону, высоко надо мной, потом, со стариковским кряхтением, поднялся:

— Алла, в чем дело?

— Ни в чем, просто сорвалась. Извини, день не удачный.

— Тогда ладно. День неудачный — дело такое, неудачное. А если тебе диагноз мой интересен, могу потом выписку из больницы показать.

— Нет, не интересно. Я же говорю, день сегодня нервный, несу, что попало.

— Бывает.

Когда на место пробитого колеса, с дерзко торчащим из протектора блестящим шурупом, было установлена «запаска», а все болты затянуты «балонником», я, пытаясь оттереть руки чистым бланком допроса из служебной папки, остановил, кинувшуюся срочно прощаться, женщину:

— Алла Петровна, надо в гараж ехать, колесо клеить, ездить без «запаски» нельзя.

— Да? — Алла в растерянности замерла у водительской дверцы, нервно крутя парой блестящих ключиков с каким-то брелоком: — И что мне теперь делать?

— Ну, если у тебя есть время, можно поехать в твой гараж. Там у тебя есть все необходимое. Где— то за час-полтора я справлюсь.

— Поехали — Алла резко сунула мне в руку ключи от машины и полезла на заднее сидение. Всю дорогу я пытался встретиться глазами со своей пассажиркой через зеркальце заднего вида, но Алла старательно делала вид, что очень соскучилась по панораме улиц Города.

Через два часа, грязный и потный с непривычки, я, забортовав и завулканизировав камеру и покрышку, складывал монтировки на место, мне в голову пришла неожиданная идея:

— Алла Петровна, ты мне ничего не хочешь сказать?

— Паша, ты о чем? Что ты хочешь от меня услышать?

— Ну, например, на каком ты месяце?

— Что правда, уже видно?

— Еще не видно, но я почувствовал.

— Ты к этому ребенку не имеешь никакого отношения.

— Ты что, хочешь сказать, что он не от меня?

Алла долго молчала, но, все-таки, пересилив себя, еле слышно, произнесла:

— Нет, не хочу. Ребенок твой, но я буду воспитывать его сама. Тебя он знать не должен.

— Почему?

— Ты же не поменяешь свою работу? А я не хочу, чтобы мой ребенок однажды узнал, что его папу убили в какой-то грязной подворотне. Пусть изначально не будет никакого отца, чем его потерять.

— Я не буду сейчас тобой спорить. Меня бесят мои грязные руки, а в твоем рукомойнике вода закончилась. Давай вечером приду к тебе домой, и мы обо всем переговорим.

— Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне. Я знаю, чем закончиться твой визит — у нас закрутиться все сначала. Мне очень дорого обошлось расставание с тобой, пройти этот путь снова я не хочу.

— Алла, мы просто поговорим….

— Паша, я сейчас живу спокойно, без всяких проблем. Я много плакала и много передумала, успокоилась… И тут, как черт из коробочки, опять появляешься ты. Вот зачем тебя нелегкая принесла, скажи мне пожалуйста? И все именно в тот момент, когда я успокоилась.

Вечером, глядя разомлевшую женщину по чуть округлившемуся животику, я думал, что мне делать. Несмотря на все оптимистичные слова хозяйки дома, в ее жизни не было все хорошо. Хотя директор вино-водочного магазина, «сидящая» на дефицитной «жидкой валюте», храбрилась и хорохорилась, над ней сгустились очень темные тучи.

— Представляешь, Паша, они говорят — Алла Петровна, пишите заявление о переводе. Вы молодой, перспективный руководитель, вам расти надо. Мол, для вас ничего не изменится. Новый магазин больше, коллектив молодой, комсомольский, боевой и многочисленный. Просто сволочи, зла не хватает.

— Алла, а почему ты игнорируешь добрые, можно сказать, отеческие, советы руководства и не хочешь перейти в другой магазин?

— Паша, ты меня вообще слушал или только мою грудь тискал? Мне навязывают перевод в хозяйственный магазин. Там, кроме тазов и стирального порошка, ничего нет доброго нет. Ты разницу с моей нынешней должностью улавливаешь?

— Хозяйственный где расположен?

— У Главного рынка.

— Алла, пиши заявление, не раздумывай, просто поверь мне и напиши.

— Да ну тебя, балабол. Я от тебя такого совета, честно говоря, не ожидала. Самому тупому грузчику с моей точки ясно, какая должность лучше, а ты даешь совет в вопросе, в котором ничего не соображаешь. Я на новом месте буду на одну зарплату жить, понимаешь? Будет дикая текучка кадров, и вообще — женщина фыркнула, как злая лесная кошка и, оттолкнув меня, повернулась к стене, открывая мне шикарную картину загорелой спины с белой полоской попы. Поэтому долго обижаться она не смогла, а после примирения, мы, отдышавшись, переместились на кухню.

— Алла, я, когда в командировке был…

— Паша, давай только не про твою ужасную работу…

— Да причем тут работа? Я когда был в командировке, познакомился с мужиком из Москва. Он в Госплане работает, начальником какого-то сектора. Они туда на охоту летают. Там природа дикая, но летом очень хорошо, почти каждый день солнышко греет. Но, не суть. Мы на охотничьем кордоне случайно встретились. Ну, вечером, как положено выпили. И не фыркай, пожалуйста, а слушай внимательно дальше, это тебя напрямую касается… Слышала о эффекте случайного пассажира. Не слышала? Это, когда люди в поезде готовы обо всем откровенничать со случайным попутчиком, которого они видят, вероятнее всего, в первый и в последний раз. Зачастую, они даже имен друг друга не знают, но готовы рассказать собеседнику почти все. И вот, плановик этот, который по сравнению со мной, величина космического масштаба, рассказал… Только дай слово, что никому. Не обмани, не проболтайся, а то плохо нам будет… Не елозь, а слушай внимательно.

Я отпил глоток свежезаваренного индийского чаю (другого у Аллы не бывало), и продолжил:

— Там (я ткнул пальцем в потолок) прекрасно понимают, что в стране с торговлей плохо и становиться с каждым годом все хуже. Все выполняют план на сто два процента, а товаров в магазинах нет. Сейчас готовиться очередная, но кардинальная реформа в сфере торговли. Через пару лет начнут приватизацию предприятий, в том числе и магазинов. Трудовые коллективы станут собственниками предприятий. Доли или паи будут распределяться пропорционально стажа работы на данном предприятии и должности, соответственно, самый большой пай будет у директора. На втором этапе реформы ликвидируют все эти областные, городские и районные торги. Оставят только торговые отделы при райисполкомах, которые будут следить за соблюдением в районе общих правил торговли. Ты поняла, что это будет значить лично для тебя?

Алла неуверенно помотала головой.

— Ладно, Паша, допустим, не будет торгов, хотя в это я с трудом верю. А теперь скажи, если не будет торгов, кто будет распределят товары между магазинами — базы, что ли? Так это будет еще хуже, чем сейчас.

— Алла, а для чего все это планируется, как думаешь?

— Ну, не знаю. Просто зная, что потом все вернется к тому, как было

— Нет, как было не будет. Там все гораздо шире. Хотят дать предприятиям право часть прибыли пускать в фонд заработной платы, чтобы оклады, систему премирования определяли сами предприятия. Потом для предприятий оставят только госзаказ, а все, что сверх госзаказа произведено, разрешат продавать самостоятельно, напрямую в магазины. Считают, что производительность вырастет и товаров будет больше производиться. Улавливаешь?

— Ну, допустим. Только, Павел, я так и не поняла, зачем я должно уходить и торговать метлами.

— Слушай дальше, скоро дойду до твоих местечковых интересов. Ты, по договору с Городским заводом пластмасс, закупаешь у них тазы. Тазы продали, заплатили налоги, заплатили аренду за помещение магазина, оставшиеся деньги отдали за проданные тазы, а остальное по решению трудового коллектива распределили на премии, пропорционально вклада каждого. Скажи, если условная комсомолка Света будет получать двадцать копеек с каждого проданного таза, она будет продолжать плевать на покупателей, или отдерет задницу от стула и улыбнется покупателю, чтобы он быстрее этот таз купил.

— Паша, это конечно, очень интересно. Только ты, со своим собутыльником из Госплана не учли, что условная Света, конечно, зад отдерет от стула, и таз продаст, но ей двадцать копеек будет мало, а покупателю нужен таз или ведро раз в десять лет.

— Согласен, вот только вы в магазине сами себе хозяева, и вам нужно получать прибыль, поэтому вы, коллектив, выделяете часть магазина пот торговлю, ну допустим, телевизорами, сохраняя часть магазина под торговлю тазами. Как, какая схема интересней будет?

— Ну, чуть –чуть, потому что телевизорами тоже нужно уметь торговать.

— Ладно. Магазин, куда тебя уговаривают перейти, площадью больше вино-водочного?

— Ну, наверное…— Алла подняла глаза к потолку: — Раз в пять…

— А проходимость?

— Кто?

— Где людей больше по улице проходит?

— Ну конечно у Главного рынка.

— То есть ты в большом магазине можешь торговать тазами, телевизорами, а еще выделить отдел под продажи своей любимой водки. А если подсуетишься, то будешь за границей виски и ром, текилу закупать и. вместе с водкой, в этом же отделе продавать…И телевизоры импортные…

И тут Алла заржала, как молодая кобылка, ржала долго, периодически опускаясь до истерического хихиканья. Но, стоило мне вновь начать разговор, Алла начинала смеяться во весь голос. Так, с улыбкой и уснула, потеряв силы. Очевидно, первую лекцию об особенностях торговли, в переходный период от развитого социализма к дикому капитализму, я безнадежно провалил.

Дор вечерней электрички в город оставалась пара часов. По предвечерним улицам старинного сибирского городка (по уверениям местных краеведов первое упоминание данного населенного пункта в ревизских сказках воеводства датировано одна тысяча семьсот семьдесят третьим годом) шла странная процессия. Впереди шагал молодой человек, весело помахивая драной с краев папкой из немаркого пластика, а сзади плелся грустный здоровяк, который обливаясь потом, тащил немаленький катушечный магнитофон, с паспортным весом в двенадцать с половиной килограмм и болтающимся электрическим шнуром. На предплечье мужчины висела молодая женщина, часто целующая своего кавалера, лишь иногда, делая короткие перерывы на горькие всхлипывания. Дама несла два целлофановых пакета, судя по форме, с обувью, чья горловина была прошита суровой ниткой с бумажками, на которых синели печати. Многочисленные знакомые супругов Клиновых, обрадованно шли навстречу, чтоб поздороваться, но столкнувшись с казенным взглядом молодого человека, возглавлявшего шествие, мгновенно меняли направления, чтобы образовать маленькие группки, откуда доносились взволнованные «Клиновых контора замела, обоих. Видно Семка записи «Чингисхана» записывал и продавал.»

Возле вокзала Топков уже много лет функционировал небольшой рыночек, смешанного ассортимента. Сейчас, когда солнце начало уверенно клонится с западу, продавцов за незатейливыми прилавками оставалась совсем мало, поэтому я и обратил внимание на фигуру, показавшуюся мне знакомой. Если мои глаза не врут мне, то за металлическим прилавком тряс коричневой кожаной курткой, представляя товар лицом перед двумя тетками, деловито щупающими кожу, мой знакомый по кличке Рыжий, а зовут его …Игорь, если я не ошибаюсь. За прошедшие полгода активный член банды молодых грабителей вымахал вверх на голову. За его спиной на деревянных плечиках висел вполне солидный товар — черный пиджак тонкой кожи на двух пуговицах и джинсы, выглядящие вполне солидно. Увиденная картина заставила меня сменить траекторию движения возглавляемой мной колонны.

— Так, ребята, вы сейчас отдохнете здесь, на скамеечке, а я отойду на десять минут.

— Да мы не устали — начал отнекиваться, немного туговатый, глава семейства, но ласковая «половинка» энергичным толчком крепкого крестьянского локотка под ребро, прервала ненужную дискуссию.

— Идите, идите, товарищ следователь, мы здесь, сколько надо подождем.

Что преступная семейка убежит вместе с вещественными доказательствами, я боялся самую малость — после составления протокола изъятия похищенного, я умудрился передать магнитофон и две пары импортной обуви гражданину Клинову Семену Никифоровичу на ответственное хранение. Да и куда они могли бежать, тем более, что я подарил им надежду, подкрепленную вероятностью, что «Комету-212» гражданин Яковлев сам где-то незаконно «тиснул». Во всяком случае, двигаясь в сторону железнодорожной станции, я мечтал, что магнитофон проходит по уголовному делу, и «хозяйка» следственного отдела будет довольна.

Отходя от лавочки, где разместились супруги, я начал широкими галсами, как опасная акула, приближаться к знакомому коробейнику. Рыжий, а это был он, разливался соловьем, нахваливая потребительские качества импортных шмоток, бывших в употреблении, но еще вполне годных. Цена, озвученная купцом, была равна двум третям цены новой вещи на знаменитой городской «барахолке».

Тетки, пожамкав кожу крепкими, привыкшими к лопате, руками, признали товар годный, договорились о скидке и клятвенно пообещали продавцу быть минут через тридцать, уже с деньгами. Категорически отвернув предложение Рыжего о задатке, в целях укрепления возникшей между сторонами сделки дружбы, женщины скрылись за ближайшим перекрестком, а парень стал аккуратно развешивать курточку.

— Как торговля?

— Не жалуюсь — Рыжий благосклонно повернулся ко мне и вдруг начал бледнеть: -З-д-равствуйте, дядя Паша. А вы здесь откуда?

— За тобой приехал. Давай, собирайся.

— Дядя Паша, не надо, пожалуйста. Я вас очень прошу…

— Да ты охренел вконец, Игореша! В городе воруешь, а здесь продаешь. Молодец, всегда умным тебя считал, от тюрьмы отмазывал. А ты меня чем отблагодарил? Ты хоть раз ко мне подошел? Давай собирайся, поехали в Город.

— Дядя Паша, пожалуйста, я не ворую…

— Ага — я перегнулся через металлический прилавок и увидел пакет, в котором покоилась огромная ушанка из лисы-чернобурки: — О, да у тебя тут ассортимент. Наверное, мамино продаешь? Что молчишь?

Я огляделся. Моих подопечных на скамейки окружило несколько человек, недобро поглядывающих на меня, наверное, близкие и родственники.

В сторонке, напряженно поглядывая на нас, переминалась молодая девушка, прижимая к груди маленькую сумочку.

— Рыжий, вон девушка ни к тебе пришла?

Парень судорожно кивнул:

— Ко мне, деньги за шапку принесла.

— Короче, Игорек, у тебя две минуты на принятие решения. Или мы с тобой дружим, и я исчезаю отсюда и не ломаю тебе бизнес, или мы с тобой поступаем по закону. Я сейчас на должности следователя, поэтому задержать тебя на трое суток займет времени ровно три минуты — я блефовал, с задержанием были нюансы, но кто бы сказал об этом судорожно ищущему выход из критической ситуации парню: — Три минуты я буду выписывать постановление по статье сто двадцать два уголовно-процессуального кодекса о задержании тебя в качестве подозреваемого в совершении преступления. А за трое суток я найду, откуда вещи были похищены. Найду же, правда, Игорь?

Рыжий утвердительно мотнул головой.

А после этого, ты, Игорь, поедешь в СИЗО до суда. А там к твоей условный срок… сколько ты кстати получил?

— Три с отсрочкой на два…

— Ну вот, и к твоим трем годикам прибавиться еще пара лет за соучастие в виде реализации похищенного. И я буду доволен.

— Время вышло, Игорь.

— Дядя Паша, давайте дружить.

— Давай. Сейчас ты напишешь бумажку, и я уйду…

— Что надо писать?

— Пиши: «Начальнику областного управления…

Когда Рыжий, как приговоренный к повешению, протянул мне бумагу о добровольном сотрудничестве, я протянул ему второй лист:

— А теперь коротко, кто тебе сдает вещи. Только дату нигде не ставь.

Убрав первые плоды нашего с Рыжим, а теперь агентом «Бывалым», плодотворного сотрудничества, я двинулся в сторону заскучавшего на скамейке семейства Клиновых, но вынужден был вернуться.

— Игорь, а ты данные покупателей записываешь, или хотя бы телефоны?

Молодой негоциант ворованным барахлом выпучил на меня глаза:

— Вы что такое говорите? Зачем?

— Записывай Игорь. Очень надо. Что купили, как зовут и телефон.

— Да кто мне телефоны даст?

— Игорь, ты скажи, что можешь попробовать по заказам что-то достать, как вещь нужная появится, так ты человеку позвонишь. Покупатели любят внимание к ним. Давай, не болей.

— Борис Петрович (так звали гражданина Яковлева), а вы куда поехали? Мы же договаривались, что вы меня дождетесь.

— Так это…я же не уезжаю. Просто вас жду, товарищ милиционер, а вас все нет и нет, вот и решил машинку за ворота выгнать, чтобы зря время не терять.

— А, ну так то да, время терять не стоит. Я к вам вот по какому вопросу пришел — надо в отдел милиции с вами проехать, опознать ботинки и магнитофон, да и со следователем договориться, когда вам ваше имущество вернуть…

— Неужели нашли мои вещи?

— Ну конечно нашли, я вчера из Топков все привез, поэтому надо опознание срочно провести.

— Вот спасибо вам, дорогой товарищ милиционер, уж не знаю, как вас зовут, за такую радостную весть. Тогда давайте, я по делам срочным съездию, а потом в милицию приеду, а то очень дел много, а скоро начало учебного года, очень для меня горячая пора. Школу же надо к первому сентября готовить чтобы начало занятий не сорвать. Поэтому, я быстренько, сгоняю по делам и в милицию подъеду.

— Вы в какую сторону поедете? А то мне тоже по городу помотаться сегодня надо, вдруг нам по пути.

— А вам куда?

— Нет, я вас заставлять куда то меня везти не могу. Скажите куда вы едете, а я скажу, по пути нам или нет.

Мне кажется, что у гражданина Яковлева даже голос изменился от злости:

— Вы знаете, товарищ милиционер, наверное, мне удобнее будет сначала в милиции все дела закончить, а потом, если успею, то поеду по служебным делам. Давайте поедем побыстрее.

Я поднялся на высокую подножку и, прежде чем распахнуть дверь и нырнуть в тесную кабину грузовика, заглянул в кузов, в котором были уложены какие-то доски.

— Это что? — хирург из военно-врачебной комиссии поликлиники областного УВД ткнул пальцем в ярко-фиолетовый шрам на моем колене. Я покопался в папке и протянул врачу выписку из больницы.

— И ты надеешься, что я тебе допуск поставлю? — доктор отбросил бумагу: — У тебя первая или вторая группа допуска должна быть, а ты на третью не тянешь. Нет и не уговаривай. Через пару месяцев приходи, не раньше. Все, свободен.

Хирурга я оставил на последок, очень надеялся, что к концу работы ВВК доктор устанет и не будет особо придираться, тем более, что я уже действующий сотрудник, и там требования более лояльные, чем к юношам бледным, только окунающимся в адское пламя под аббревиатурой «МВД». Но не сложилось, доктор не удовлетворился моим бодрым уверением, что я здоров, а велел разоблачаться до трусов.

Что за невезуха! С этой травмой аттестация на должность откладывается минимум на пару месяцев, а в условиях, когда старший опер со мной через губу общается, эти два месяца будут тянуться очень долго. Сегодня на утреннем разводе он вновь доложил начальнику уголовного розыска, что я работаю по местам сбыта похищенного и выгнал меня из теплого кабинета под дождь, который, с наступлением первого сентября идет не прекращая уже третий день. Глазырина я, по собственной дурости, упустил, и теперь Близнюк, на каждом разводе, утром и вечером, обещает начальнику ни сегодня — завтра начать давать раскрытия в товарных количествах. С докторами из общаги у меня что-то застопорилось. Молодой фельдшер из комнаты двадцать два, чью фотографию я получил в паспортном столе, действительно оказался парнем, регулярно приезжающим к Рыжему с ворованными вещами. Но напарника его установить до сих пор не удалось, да и установленный фигурант, по документам значившийся Козловым Денисом, работал на подстанции «Скорой медицинской помощи» на противоположном берегу, а квартиры, откуда всплывали вещи, были из нашего Дорожного района или соседнего. Поставить фигуранту «ноги» я не мог, по причине отсутствия допуска к оперативной работе, дать информацию Близнюку не желал категорически. Работать самому мне мешало отсутствие транспорта и ….отсутствие транспорта. Из моих знакомых транспортными средствами обладали Шихман и Алла. Машину Шихмана конфисковала мама, да и, вечно улыбающийся Паша уютно лег под старшего оперуполномоченного, распивая чаек в кабинете и изредка бегая по необременительным поручениям. Аллу о чем-то просить в ближайшее время я не собирался, каждая наша встреча заканчивалась скандалом или слезами, поэтому контакты с беременной заведующей магазина номер восемь Городпромторга я сократил до минимального минимума. Оставался только один, последний вариант. Я вышел на крыльцо, поймал на выставленную ладонь несколько холодных дождинок, представил пустынную привокзальную площадь с одинокими, прыгающим через лужи, прохожими, и решил, что на работу я больше не поеду, плевать мне на всех начальников скопом и каждого в отдельности.

Отец пришел с работы около шести часов, когда я был обсушен, накормлен и пребывал в счастливом ничегонеделании, угощаясь на кухне чаем и маминым пирогом.

— Привет папа. — я встал навстречу и пожал руку отцу: — Ты меня не выручишь? Хотел на пару дней у тебя машину попросить, очень надо.

— Выручу — папа ушел в коридор и через пару минут вернулся, положив в мою, сложенную ковшиком ладошку, ключ от автомашины. Правда вместо блестящей парочки от алой папиной «шестерки», в моей руке лежал одинокий, очень потертый, смутно знакомый ключик.

— О! А я думал вы его продали, пока я в армии был.

— Нет, не сподобился. Гараж на Заречке, помнишь где?

— Очень смутно.

— Ну слушай. Доезжаешь до пивзавода, а оттуда….

Выходные я провел в старом отцовском гараже, где возился с кислотой, дистиллированной водой, ареометром, на поминающим пипетку-переростка, насосом, зажигалкой и прочей гаражной трихамудией, подтягивая, зачищая, обжигая, смазывая и вылизывая железного коня, что пять лет стоял в железном ящике, позабыт-позаброшен. Наконец, под глубокомысленные рассуждения соседей по гаражному обществу (заведется — не, не заведется), во второй половине дня понедельника, прокрутив движок предварительно «кривым стартером», я выжал педаль сцепления, чтобы старому стартеру было полегче проворачивать двигатель, и повернул ключ зажигания. Со второго раза, чихнув несколько раз облачками вонючего дыма, завертелась гигантская крыльчатка, доминирующая в самом центре небольшого моторного отсека, и через десять минут работы, из темноты металлического гаража, попой вперед, выползло голубое разлапистое чудо — «горбатый», по документам числящийся как ЗАЗ— девятьсот шестьдесят пять, могучий иноходец с паспортной мощностью двигателя в двадцать семь лошадиных сил. Три контрольные лампочки и три тумблера, с явно военным прошлым, привольно раскинулись на стильно выкрашенной в цвет кузова, металлической торпедо, самый центр которой украшал замок зажигания с воткнутым в него ключом с рубленной, шестигранной головкой и плетенной из красных проводков креветкой, привезенной отцу в подарок другом, помогавшим народу героического Вьетнама. Наконец ворота надоевшего мне гаража были закрыты, и мы с «горбатым» бодро покатили по разбитому, засыпанному шлаком выезду в сторону шумных улиц, чтобы внести в какофонию городских шумов свой, неповторимый треск движка воздушного охлаждения. Наконец я вновь был «на колесах», правда, для скрытого наблюдения за подозреваемыми, машинка не подходила, да и оставлять ее надо далеко от отдела милиции, иначе через пару дней все местные жулики будут знать, что данный аппарат токсичен. Да и не всякая барышня согласиться сесть в автомобиль, уже ставший героем сотен анекдотов. С другой стороны, ни одна сволочь не подумает, что в голубой таратайке сидит доблестный сотрудник уголовного розыска. Максимум, на что тянет водитель подобного аппарата — лох педальный, получивший наследство от столетнего деда и от глупой радости оседлавший его.

За сорок пронзив Левобережье Города насквозь, я перескочил через реку и приткнул машину на пятачке у темно-коричневого здания Прижелезнодорожного почтамта — место тихое, чужие здесь не ходили. По широкой лестнице я быстро поднялся на Привокзальную площадь, где, по мнению моего непосредственного начальник я с утра кружил, как голодная акула, перекрывая места вероятного сбыта похищенного. Сделав круг, я расстроился. Никто, подмигивая обоими глазами не пытался продать мне золотое колечко или потертую норковую шапку. На площади торговали пирожками с мясом и картошкой, мороженным в вафельных стаканчиках по пятнадцать копеек и георгинами, вперемешку с разноцветными астрами, что за не дорого отдавали пенсионерки, сбившиеся в жидкий рядок у автобусной остановки. Я взял еле теплый пирожок с капустой и двинулся в сторону пригородных касс, так как хоть кого-то подозрительного притащить в отдел я был просто обязан. Добрый ко мне старший уполномоченный отправлял меня рейдовать в одиночку, вольно или невольно подставляя меня. Если мое любопытная физиономия, жадно кусающая дешевый пирожок из пропитанной жиром бумажки, которую я держал плохо отмытыми от «литола» пальцами, подозрения не вызывала, то в момент задержания начинались проблемы. Если «эффект формы» пока спасал и жулики, ругаясь, все-таки шли с одиноким постовым, то один милиционер, вооруженный только маленьким удостоверением, вызывал у правонарушителей желание — это удостоверение отобрать, забив его упомянутому милиционеру в одно из естественных отверстий, желательно поперек. Наличие Кадета или Студента делало бы поставленную передо мной задачу гораздо проще, легкие пути были не для меня. Близнюк целыми днями готовил себе смену, делясь с молодежью своей мудростью и опытом, а я предпочитал лишний раз в кабинете не появляться.

У переходного моста клубилась небольшая толпа, преобразовываясь в небольшую очередь. Сначала я решил, что какой-то мужик торгует семечками, ловко размахивая мерным стаканчиком на большим мешком из коричневой дерюги, но подойдя поближе я понял, что предметом торговли были отнюдь не семечки. Мешок был наполнен на две трети различными изделиями из хрусталя — конфетчицами, розетками для варенья, какими –то салатницами и вазочками. Предметы вожделения граждан были навалены вповалку, некоторые имели отбитые края или трещины, на что мужик быстро скидывал цену, изначально далеко не магазинную.

— Так граждане, торговля ворованным барахлом закончена — кто купил похищенное у государства — предъявите документы — я не успел закончить фразу, как остался стоять один — на один с продавцом, вокруг нас никого не было, граждане предпочли наблюдать за развитием событий с дистанции не менее пятнадцати метров, чтобы я не успел их догнать.

— Вы товарищ от какой организации торгуете? — кинул я наживку.

— Э-э, от ОРСа номер три — в, вмиг ставших скорбными, глазах мужчины с мешком зажегся огонек надежды.

— Где документы на товар?

— Так, товарищ начальник, документы все у товароведа. Мы же, с самого утра, с машины торгуем, а потом машина сломалась. Вот товаровед с водителем и поехали машину чинить, а меня оставили. Тут же последний мешок остался, ну мне и сказали — Кузьмич, продай быстренько, пока мы машину чиним, больно ловко у тебя получается. Ну я и остался. Вы бы товарищ милиционер отошли, а то всех покупателей распугали, а мне же план выполнять — начал маленько наглеть приободрившийся «Кузьмич».

— Сколько товара продали?

— Так это, с утра три мешка было.

— А ОРС ваш где находиться, а то мне надо позвонить, проверить.

— ОРС наш находиться в Трясинном — отправил меня в один из райцентров области передовик советской торговли.

Я представил грузовик, скачущий по асфальту, а в кузове бьются в осколки три мешка из-под картошки, полных дефицитного хрусталя в обнимку с похмельным Кузьмичом — даже для дикой советской торговли это был перебор.

— Ага. А паспорт то у вас с собой, товарищ?

Серые глазки «Кузьмича» забегали, наверное, мужик решал, в какую сторону рвануть на рекорд, но, очевидно, жадность перевесила и из кармана темно-зеленых брюк был извлечен документ в томно-бордовом коленкоре, с золотистым гербом.

Я только сверил оригинал с фото, после чего сунул документ уже в свой карман и, не глядя на продавца двинулся в сторону РОВД:

— За мной следуйте, гражданин.

За моей спиной горестно звякнули вазочки и салатницы, потом крякнул мужик, вскинув на спину мешок, и наша процессия двинулась на правеж.

Кузьмич оказался не «Кузьмичом», а вовсе даже Петровичем, проживал он в Городе, но место работы говорить категорически отказался, уверяя меня, что он находиться в начале увлекательного пути по оформлению второй группы инвалидности, а продаваемые им предметы кухонной утвари являются наследством, доставшимся от любимой бабушки, которая недавно скончалась в Северном районе, и всю свою долгую жизнь посвятила собирательству и коллекционированию предметов из хрусталя. На мое недоумение по поводу торговли от системы Организации рабочего снабжения номер три, мне был дан твердый и честный ответ, что я не представился, поэтому робкий наследник решил, что он подвергся нападению со стороны бандитов. Наслышанный о привокзальной мафии, наследник решил, что государственную собственность банда отбирать постесняется.

Когда пятый сотрудник милиции заглянул в мешок, с видом ребенка, задавшегося вопросом «А что нам вкусненького принес папа?» я сграбастал недописанный рапорт и задержанного, с его звякающим мешком, и двинулся в сторону так и не ставшего мне родным кабинета.

Капитан Близнюк сегодня выглядел плохо. Не шевелясь, сидел, вытянувшись свечкой, с закрытыми глазами. Его всегда бледная кожа сегодня приобрела какой-то голубоватый оттенок. Старшего оперуполномоченного периодически била мелкая дрожь, а на левом виске повисла прозрачная капля.

— Владимир Борисович, с вами все в порядке? — непроизвольно вырвалось из меня: — Может быть «Скорую» вызвать?

— Нормально все, не переживай. Что у тебя? — капитан открыл глаза с полопавшимися сосудами и с трудом разлепил пересохшие губы.

— Вот, гражданина задержал на площади, с мешком изделий из хрусталя, который ими торговал с рук. В показаниях путается, ничего пояснить не может.

Капитан встал, пошатываясь, подошел к мешку, заглянул во внутрь:

— Бля, Громов, тебя зачем посылали? Это явно не с квартирных краж вещи.

— Ой, простите пожалуйста, я сейчас побегу и исправлюсь! — мимолетное желание вызвать начальнику «Скорую» испарилось мгновенно: — Но вы тут, втроем, все равно разберитесь, откуда дровишки то!

Я хлопнул дверью кабинета так, что проснулась задремавшая на стуле пенсионерка, прикорнувшая в ожидании дежурного следователя.

— Сука, ну какой же все-таки козел, мой нынешний начальник. Все равно, хоть какое-то гавно, но сказал. Может попроситься у начальника розыска, чтобы перевел куда-нибудь, хоть на территорию какую.

Погасив вспышку гнева я зашел в кабинет группы розыска в поисках информации. Старший опер по розыску без вести пропавших майор Веткин был ленивым, но информированным предпенсионером. Угостив меня чаем, он, поломавшись для вида, стал делиться со мной анабасисом капитана Близнюка.

— Так он из речной милиции к нам перевелся. У него кум подполковник в нашем городском управлении, вот его сюда и взяли. Не знаю, чем там уголовный розыск на реке занимается, наверное, утопленников, в основном, устанавливают, а так, наверное, летом начальство на катерах на острова на шашлыки возят, но ему сказали — хочешь старшего опера и майора получить — иди на землю, научись преступления раскрывать, потом обратно переведешься. Ну а у нас с должностями попроще, поэтому здесь сразу старшего опера дали. Но он здесь ненадолго. Наш шеф уже понял, что с него толку не будет, поэтому планирует его подержать только полгода, а потом пусть к себе, на речку валит.

Я прихлебывал почти черный кипяток и думал, что полгода срок, конечно, не большой, но кружить еще шесть месяцев по продуваемой осенне-зимними ветрами Привокзальной площади я не собираюсь, мне проще было в роте ППС остаться, там хоть тулуп и валенки дали, да и вообще, ротный же предлагал на автопатруль старшим пойти. Забросить назад Демона, который частенько мог пригодиться, пробежавшись по свежему следу или, только своим появлением, угомонить массовую драку, да и получать регулярные премии, которые пока, патрулю раздавали вполне регулярно. Да и нога за полгода пройдет, у хирурга из ВВК вопросов по поводу моего колена не будет. А на будущий год, при массе не закрытых вакансий на офицерские должности, отдел кадров сам за мной бегать будет, так как по нынешним временам сержант — юрист, хоть и с не законченным высшим, но профильным образованием, это непозволительная роскошь.

Продолжая обдумывать начинающийся складываться в голове план дальнейших действий, я поблагодарил майора за чай и двинулся к выходу. Ни трех своих «товарищей», которые сейчас навалились на задержанного мной мужика, так как рапорт о задержании я дописывать не стал, так и бросив его на столе, возле Близнюка, ни начальство уголовного розыска, сегодня видеть я не хотел. Мужика с явно ворованной посудой доставил? Доставил. Этот факт мои коллеги отвергнуть не смогут, значить работу выполнил. А то что в раскрытие хрусталя меня не запишут, в этом я даже не сомневался. Пусть себя, всех троих, в журнал раскрытий вписывают, ведь Бог заповедовал делится.

Плохой.

Громов.

Пистолет дежурный выдал без звука. Попросил бы автомат, дали бы и автомат, только притащи злодея, а иначе, через пару часов здесь будет не протолкнуться от проверяющих и достанется всем.

Дом девять по улице Путейцев был расположен не в самом лучшем месте, да и бежать туда на своих двоих было долго, поэтому я побежал на Студеную, где в кустах, прятался мой «кадиллак», и, заведя его, потарахтел к своему дому. Демон был весьма рад неурочному возвращению хозяина. Подняв ногу у парочки столбов, пес с огромным удовольствием разместился на резиновом коврике у переднего пассажирского сиденья «Запорожца», и высунув морду в приоткрытую форточку, отправился в поиск. Машину я запарковал метрах в ста от нужного мне адреса, оставив полуопущенными стекла дверей, надеясь, что местная шелупонь к моей машине подойти побоится. Двери на втором этаже среднего подъезда дома девять по улице Путейцев, что в пятидесятых годах методом народной стройки возвели для себя железнодорожники из того, что плохо лежало, были оббиты солидным черным дерматином, с золотистыми гвоздиками под фигурными шляпками. Дверь одной квартиры замыкали два блестящих замка одного типа, вторая была скромнее, замок был один, но похоже, кустарный, выполненный на заказ. Замки не имели повреждений или характерных царапин, геометрия дверей и дверных коробок была не нарушена, новых элементов я не видел. Черный кожзам был цел, ни лишних дырок, ни порезов, на его солидной, блестящей поверхности, я не наблюдал. Вот только на двери с нестандартным замком, из-под шнура, что шел по периметру, выглядывала еле заметная белая черточка. Я достал шариковую ручку — главное оружие опера, и сунув кончик стержня под шнур, осторожно потянул неизвестный предмет. Под узорным украшением притаилась банальная крошечная записка, в которой некто убористым, но разборчивым почерком уведомлял адресата, что он свинтил и просит забрать его у звонаря на колесах. Ну, кто свинтил — вопросов не было, гражданин Глазырин, убаюкав оперативников, как сладкоголосая сирена, будущими раскрытиями, сунул записку под кожзам. Вопрос стоял только в одном — кто такой звонарь? У меня было два варианта дальнейших действий. Первый -засесть здесь, чтобы проследить за получателем писульки в его дороге до звонаря — отметался сразу. В этих, малоэтажных домах, где все друг друга знали, сесть в засаду было абсолютно не реально. Через десять минут вся округа будет в курсе, что кого-то выпасают «мусора». Да и хозяина квартиры я не знал в лицо, поэтому изображать собаковода, который решил выгулять свою собаку в окрестностях тоже не стоило. Оставалось только забрать записку и ехать в то место в городе, где обитают настоящие звонари.

К началу перестройки в Городе оставался только один действующий храм. В прошлом году, выгнав архив документальных фильмов местной киностудии, слуги Господа вернули себе второй, главный, темно-красного кирпича, с которого, по моему мнению, и начинался Город. Поэтому, с прошлого года, количество звонарей в Городе резко выросло. Поэтому, не теряя время, я поехал к сторону ближайшего храма, что стоял бок о бок с Колизеем. В этой жизни здесь я был один раз, на прошлое Крещение, участвуя в эпической битве, где православные, имеющие право на обслуживание без очереди в предприятиях советской торговли, с удостоверениями и металлическими бидонами наперерез, бились с просто православными, за возможность пробиться первыми к водосвятным ваннам, потому что только первая вода в них настоящая. В той свалке меня промочили от тулупа до сапог, заехали в ухо какой-то металлической посудой, и пару раз обматерили. Больше мне в этом Храме бывать не приходилось. Я прошел мимо стаи нищих, что выставив свои костыли и гнойные конечности, протягивали руки за милостыней, корча жалостливые, опухшие с перепою, рожи, поправил пистолет, всунутый за ремень, перекрестился на святые ворота, надеясь, что Бог простит вторжение в его дом с оружием, и шагнул за ворота. В будке охраны, мимо которой я прошагал, мелькнуло знакомое лицо. Я стараясь не сбиться с шага и не смотреть в ту сторону, дошел до и нырнул в тьму собора, откуда доносились негромкие голоса и запах ладана. Через пару минут я прошел обратно, и быстро, почти бегом, двинулся в сторону машины, где уже радостно повизгивал углядевший меня издалека Демон.

Я был уверен, что в будке охранника я видел Глазырина, чью фотографию я хорошо изучил. Рядом с ним торчала еще одна голова, похожая с головой моего фигуранта, как двоюродные братья. Брать матерого сидельца, которого возможно, поддержит такой-же бродяга, временно подвизавшийся в святом месте, в одиночку — этот подвиг не для меня. Это пусть Кадет с Студентом пытаются, а мне не надо. Что у этих серьезных ребят для меня припрятано, проверять не хотелось. Лезвие «Нива», спрятанная за щекой, или цыганская игла в рукаве, фантазия блатных богата, а я не «цирик» из следственного изолятора, чтобы все их прихватки знать. Поэтому я выбрал помощь четвероного друга, который уже стал радостно метаться по салону микролитражки, заметив хозяина издалека.

Через пять минут.

Формально на территорию храма с животным я зашел — дверь в будку была в метре от ворот, но не обращая внимание на злобное шипение «святых» стариц, я пнул в дверь помещения охраны, держа пса на коротком поводке. Гражданин Глазырин успел переодеться, без содрогания сменив свой импортный прикид на скромные брюки и ветровку от фабрики «Пятьдесят лет ВЛКСМ».

— Приветствую, Андрей Георгиевич — я придержал сунувшегося в помещение любопытного кобеля: — Исповедаться, причаститься успели?

— Над святым смеешься, мент?

— Не смеюсь, интересуюсь.

— Успел.

— Вот и хорошо. — Я кинул на топчан, глухо звякнувшие, вороненные наручники: — Надевайте и пойдем.

Второй мужик, худой, жилистый, морщинистый, прямо копия Глазырина, медленно стал приподниматься, сунув руку под подушку.

— Пса отпущу! — я толкнул коленом Демона, и он низко зарычал, мрачно уставившись на беспокойного обитателя сторожки.

— Леша, не надо — Глазырин вздохнул и потянул к себе браслеты.

— Спросить хочу — почему звонарь?

— Сука, но откуда? — Андрей Георгиевич хотел со злости сплюнуть, но воздержался и мрачно защелкнул стальное кольцо на запястье.

— Звонить иногда дают — мрачно буркнул Леша и отвернулся.

— Под подушкой что? Покажите.

Под подушкой у этого мрачного шутника ничего не было, или уже за топчан скинул, с такими дядями ни в чем уверенным быть нельзя.

Пока я общался с Лешей, хитрый Глазырина защелкнул наручники на руках спереди, а я вынужден был это съесть, так как что-то менять было чревато.

— Так, гражданин Глазырин, внимание. Уведомляю вас, что вы являетесь лицом, совершившим побег из -под ареста. На основании этого имею право применять огнестрельное оружие на поражение. Ну или дам команду собаке. Сейчас медленно выходим и идем в сторону отдела. Друг Леша сидит на месте. Увижу его — применю репрессии. Если все понятно, то начинаем движение.

— Бля…, три часа на свободе пробыл и опять та же музыка. Ладно, пошли начальник — Глазырин встал, а я отступил, сохраняя дистанцию и одновременно придерживая дверь, чтобы братья — разбойники не попытались ее захлопнуть перед моим носом.

Дорога до отдела заняла полчаса, но устал, как будто два часа таскал мешки с картошкой. Мало того, что постоянно приходилось крутить головой, чтобы друг Леша, подкравшись сзади, не сунул в поясницу заточку. Так еще, пожилой арестант, то ли забавляясь, толи без злого умысла, пытался сократить со мной дистанцию, ведя разговор о Боге. Поседевший в лагерях дядя рассказывал, что хочет отойти от воровского хода, отсидеть, сколько ему отмерит суд, и жить, сколько ему осталось, при каком-либо храме, так как кроме свободы и покоя ему уже ничего не нужно.

— Слушай, но ты же понимаешь, что тебе сейчас минимум три года добавят…

— Не, не добавят. Я договорюсь. Если за побег привлекут, скажу, что бухали со мной и пьяные сами отпустили, а там пусть между собой решают, то ли меня за побег привлекать и за своих подчиненных отвечать, то ли между собой договариваться, что ничего не было.

— А по кражам что?

— По каким кражам, начальник, я что-то тебя не пойму?

— По квартирным.

— Я вашему алкашу сказал, что найдет мои кражи — возьму на себя, ни от чего оказываться не буду. А он от меня фуфло какое-то принимает и радуется. Тебе тоже самое скажу.

— Ладно, я тебя услышал, Андрей Георгиевич.

На золотом крыльце сидели… Не, не так. На крыльце Дорожного РОВД стояли старший оперуполномоченный по линии краж, грабежей и разбоев в жилищах граждан капитан милиции Близнюк, и начальник уголовного розыска майор милиции Окулов. Близнюк опустив голову, нервно курил в кулак глубокими затяжками, а начальник розыска махал перед носом старшего опера внушительным кулачищем, что-то пытаясь донести да своего собеседника. Увидев нашу группу, начальник толкнул Близнюка кулаком в плечо, от чего тот вскинул глаза, увидел нас, и бросив осыпавшуюся серым пеплом сигарету на брюки начальника, бросился вперед. Он попытался схватить Глазырина, но Демон, припав на передние лапы, разразился резким лаем, отчего капитан скаканул, как зайка, обратно на крыльцо, и замер там, с видом ребенка, которому не разрешили забрать из-под елки новогодний подарок.

— Александр Александрович, вы человечка потеряли, а мы его нашли, забирайте.

— Где нашли то?

— Да он в церковь ходил помолиться, там я его и встретил. Говорит, что капитан Близнюк его отпустил.

Слабое возмущенный вскрик моего старшего опера был подавлен в зародыше отмашкой руки майора Окулова:

— Мы с Владимиром Борисовичем попозже разберемся, а пока можно Глазырина забрать, а то его в ИВС пора на ужин вести.

Уж не знаю, чем руководство объяснило возвращение якобы убежавшего арестованного — невнимательностью дежурного по отделу или самовольными действиями конвоя, но на утреннем селекторе эта тема не поднималась, все персоналии продолжали занимать свои должности, ну а товарищ Близнюк перешел со мной на новый формат общения.

— Павел, чем планируешь сегодня заниматься?

— Информацию проверять по квартирным кражам в новом доме по улице Первой революции.

— Помощь от нас нужна какая?

— Пока нет. Если что-то будет, я от звонюсь в кабинет.

Сегодня у меня по плану было установление загадочного адресата записки от Глазырина. Фотографию и карточку с установочными данными я получил в паспортном отделе, остальное было делом техники.

— Здравствуйте, я из райсобеса. Подскажите пожалуйста, у вас в квартире ветераны проживают? А ветераны чего? Очень хорошо. — я под прикрытием красной обложки с гордой надписью золотыми буквами «Удостоверение» и вклеенными в них самолично отпечатанными мной вчера на машинке страничками, из которых следовала, что я работаю в районном собесе в должности специалиста первой категории. Оттиск печати, скрепляющем мою фотографию, не смог бы прочитать самый внимательный человек, так там потекли чернила. Но в это благословенное время и такой лютой липы было достаточно. Лет через пять пойдут в ход удостоверения капитанов КГБ, покупаемых для бесплатной езды на общественном транспорте, но это будет уже другая история.

Информация от еще вполне бодрых ветеранов и о ветеранах текла полноводной рекой. За двадцать минут у заполнил четыре страницы блокнота, в том числе и о людях, по мнению моих многочисленных источников, купивших вожделенные корочки и не достойных получать блага и льготы от Советского государства.

— А в соседней квартире ветеран не живет? — я ткнул пальцем в сторону нужной мне квартиры: — А то позвонил в звонок, но никто не открыл.

— Нет, там парень молодой живет, лет двадцать пять, не больше. Странный какой-то, вроде бы здоровается, на как глазом своим зыркнет, так холодно на сердце становиться. А Антонина Кузьминична рассказала, что ей паспортистка из нашего ЖЭКа сказала, что он на зоне родился. Вот, наверное, поэтому гладит зверь зверем.

— Да вы что? И что — выпивает, хулиганит? Давайте мы на него в милицию сигнал подадим.

— Да нет, я же вам говорю, тихий он, вежливый. Здоровается всегда, ничего насчет этого сказать не могу. Но вот глаза у него не хорошие. Посмотрит — так сердце и останавливается.

— Но ветерана в этой квартире нет.

— Ветерана нет. Жила Таисия Аркадьевна, из первых комсомолок, но умерла два года назад, вот этого и вселили. Мы участковому говорили, что это безобразие = такому молодому человеку отдельную квартиру дали, а он потом сказал, что ничего сделать нельзя — бронь райисполкома. А так он дома, я слышала. Как он пятнадцать минут назад воду в санузле сливал.

— Понятно, спасибо вам большое, за ваш рассказ, пойду на третий этаж.

— Да что туда ходить, я же все рассказала. Ирина Григорьевна на даче до конца месяца, а Клавка справку, что она ветеран войны в шестьдесят шестом году в военкомате купила за тушу кабанчика, а на самом деле она…

— Спасибо вам большое, я все записал, но зайти в эти квартиры я должен, и отчет написать — я с трудом вырвался из словесных кружев словоохотливой пенсионерки и быстро пошел на третий, последний этаж. Не успел я стукнуть кулаком в дверь Клавки с купленной справкой, так как вместо звонка висело два замазанных слоем известки провода, как ниже меня распахнулась дверь одной из квартир. Я замер и перестал дышать. Дверь хлопнула, раздалась быстрая дробь шагов, в тонкую щель лестничного пролета мелькнул силуэт молодого парня в сером. Через минуту со стуком замкнулась подъездная дверь, где вместо доводчика был прибит кусок старой автомобильной покрышки, и я на цыпочках скатился вниз. Когда я осторожно высунул из подъезда кончик носа, то успел заметить спину парня, выходящего со двора. Серый рабочий костюм из тонкой, заношенной хлопчатой-бумажной тряпки с какой-то нашивкой, фанерный ящик под инструмент, из которого торчали вверх пара каких-то потертых рукояток, и спортивная сумка с чем-то тяжелым создавало стопроцентный образ слесаря из ЖЭКа. Я быстро дошел до угла и осторожно выглянул. Парень целеустремленно шел с сторону нового жилого массива на улице Полярников.

Я сел в «горбатого», припаркованного у соседнего дома, обогнул пивной киоск, у которого собралась толпа с всевозможной тарой, а у служебного хода гудела насосом желтая цистерна с краткой надписью на борту «Пиво», обогнал своего фигуранта на пустынной улице Путейцев, и заскочил в просторный двор новой панельной девятиэтажки. Минут через пять показался нужный мне персонаж, по документам числящийся как Мельников Александр Андреевич, уроженец Бурятии, двадцати двух лет от роду, электрик Районного жилищно-эксплуатационного управления. Юноша прошел мимо меня, лицом лежащего на свежевыкрашенном столике для домино, среди вонючих окурков и крышек от пивных бутылок, и вошел во второй подъезд следующего дома, такого же нового, но уже активно заселяемого счастливыми очередниками. Полежав минут пять, одним глазом следя за вторым подъездом, я отряхнулся и нетвердой походкой пошел вслед за наблюдаемым лицом.

Подъезд встретил меня сыростью непросохшей извести, густыми потеками которой был заляпан весь пол, воем многочисленных дрелей, и матом нескольких человек вверху, как я понял по сочным комментариям, подрядившихся поднять на восьмой этаж пианино. Лифт, по доброй советской традиции, не работал и я медленно пошел наверх. В половине квартир двери были из дешевой некрашеной фанеры, установленных строителями. Вторая половина лоснилась свежим, в основном черным дерматином, с узорами, образуемыми золотистыми гвоздиками с широкими, полукруглыми головками. Вот одну из таких дверей деловито сверлил электрической дрелью гражданин Мельников, рачительно запитав ее от электрического шкафа на площадке.

Я подавил свой первый порыв броситься на площадку — задерживать сейчас квартирного вора не было ни никакого смысла. Максимум что ему можно сейчас предъявить — порча чужого имущества, за которое полагался чуть ли не штраф, то есть в зачем мне ничего не пойдет.

Я встал на площадке ниже, внимательно вслушиваясь в визгливые звуки вечного боя снаряда и брони — закаленное сверло, наверняка с победитовым наконечником, уверенно вгрызалось в усиленную коробку замка. Наконец сверло издало победный вопль, погрузившись в тело врага и разрывая защитные пружинки, потом, судя по звуку, кабель отсоединили от электрических шин, дрель аккуратно упаковали в футляр, потом раздалось несколько негромких звуков, дверь скрипнула, чтобы через несколько секунд закрыться изнутри на щеколду.

Я меня было от пяти до десяти минут для принятия решения. За это время опытный вор успевал собрать самое ценное, упаковать добычу в сумку и покинуть место происшествия. Преступника надо было задерживать либо на выходе из квартиры, либо в квартире, когда вещи уже собраны и упакованы. В одиночку биться с этим резким парнем желания не возникало, пистолет применять нельзя, статья не подходящая, а угрожать им опытному злодею, а потом бояться выстрелить — это терять лицо. Поэтому я отправился на поиски широких слоев общественности. Судя по фанерным дверям квартир четвертого шестого этажа, на площадке которого я находился, и тишине, стоящей за тонкими листами фанеры и опилок, общественников там мне было не найти, поэтому я отправился на восьмой этаж. На площадке стояли, перепачканные подтеками извести и синей краски, сбитые из кривого и сучковатого горбыля, строительные козлы, пара квартир хвастливо смотрели на мир новыми, красивыми дверями, а из одной из них раздавались бодрые мужские голоса. Кнопка электрического звонка присутствовала, но на мои нажатия не реагировала. Я деликатно постучал по мягкой поверхности, покрытой псевдо кожей, двери. Голоса тональности не сменили, значить меня не услышали. Понимая, что минуты улетают в трубу, а мой фигурант, наверняка, уже проверил все укромные места — от морозилки до аптечки, уже пакует свои находки в торбочку, я застучал изо всех сил.

— а я вот кому-то по ипальничку сейчас дам — за дверью раздался хмельной мужской бас и дверь рывком распахнулась — на пороге стоял плотный дядя с красной, самодовольной рожей.

За это время я успел отскочить по метр от двери, чтобы впивший хозяин квартиры не успел осуществить свое обещание до момента официального представления.

Сфокусировав взгляд маленьких глазок на развернутом служебном удостоверении, мужик мотнул головой и задал сакраментальный вопрос:

— Ну и что?

Через секунду частицы алкоголя в крови подсказали моему визави, что он очень остроумный человек, поэтому он разродился тупейшей шуткой, повернув голосу в сторону кухни, откуда доносилось сытое громкое чавканье:

— Парни, мы же милицию не вызывали?

Получив подтверждение от парней, что они никого не вызывали, бугай скорчил грустную рожу:

— Вот видишь, пацан, мы не вызывали, поэтому иди…

Прежде чем мы успели окончательно поссориться, я выпалил скороговоркой:

— Там к вашим соседям в квартиру залезли и все ценное сейчас унесут, мне помощь ваша нужна.

— В какую квартиру? — мужик помотал нечесаной головой.

— Прям под вами.

— Серега, там говорят твою квартиру грабят….

— Где? — мой собеседник не успел окончить фразу, как на кухне что-то грохнуло, и на его плече повисла худощавая физиономия черноволосого мужчины в очках.

— Вор уже в квартире, вещи собирает…

— Да я щас его…— мужик ловко протиснулся между мной и хозяином и быстро зашлепал, спадающим домашними тапочками без задников, вниз по лестнице.

Когда мы с хозяином квартиры и еще одним мужиком, его уменьшенной копией, наверное, братом или сыном, спустились ниже, будущий потерпевший уже молотил кулаками по своей, замкнутой изнутри двери, и сыпал проклятиями на вора и всю его семью, нелогично обещая, как только вор откроет дверь, убить его, а потом изнасиловать в противоестественной форме.

За дверью стояла мертвая тишина, стеклышко новенького дверного глазка изнутри было затемнено — правонарушитель изнутри наблюдал за жаждущими крови жильцами дома и прикидывал варианты.

— Так, товарищи — я решил возглавить местный бедлам — я там наверху козлы видел, принесите их пожалуйста.

Когда козлы общими усилиями неравнодушных граждан были доставлены, я положил их набок, плотно подперев им, уже переделанную на открывание наружу, дверь, и усадил на козлы, в качестве грузил, двоих наиболее тяжелых своих помощников, а хозяина квартиры, с трудом оторвав от родной двери, оттащил в сторону.

— Вас как зовут?

— Да причем тут…а да, Гусев моя фамилия, Андрей Гусев, член…

— Товарищ Гусев, есть тут откуда позвонить?

— А? Да, из вагончика прораба можно...

— Бегите туда и через «ноль два» срочно вызывайте милицию. Скажите, что в вашу квартиру залез вор, Сержант Громов из уголовного розыска его блокирует, но тот может уйти через окно. Все понятно?

Черноволосый поправил очки, кивнул и быстро-быстро застучал своими тапочками по ступенькам вниз.

— Так, мужики — сидите тут и не вставайте, главное не дайте ему выйти. Я понимаю, вы люди здоровые, а вдруг у него обрез или еще что, а вы только жить начинаете в новой квартире.

Добившись понимания на круглых лицах, я обратил внимание, что глазок двери подсветился изнутри солнечным светом.

— Хозяин, у вас в квартире кто-то остался?

— Ну да, жена моя там по хозяйству…

— Я поднимусь к вам, а то боюсь жулик через лоджию попытается к соседям перелезть…

В квартире наверху, представившись напуганной женщине лет сорока, что растерянно стояла посреди зала и нервно мяла в руках полотенце, не зная, что делать, я прошел на маленькую лоджию и выглянул вниз.

Ниже этажом, с такой же лоджии, рука шустро ощупывала бетонный простенок между лоджиями двух квартир, готовя путь эвакуации.

— Извините — я аккуратно отодвинул молча стоящую на проходе женщину и осторожно потянул стоящий в уголке кухни золотистый карниз для штор, который хозяин со своим подвыпившими помощниками не успел повесить на стену.

Когда человек в рабочей спецовке, вцепившись руками в бетонную перемычку, осторожно вынес ногу за ограждение лоджии и попытался шагнуть на соседнюю, ему в голову что-то болезненно ударило.

Человек спрыгнул обратно, на надежный пол лоджии, а потом осторожно выглянул наверх. Мы встретились глазами, и я погрозил ему длинным и легким алюминиевым карнизом:

— Лучше не пробуй. Столкну вниз и скажу, что ты сам сорвался.

Человек посмотрев на такую далекую с нашей высоты землю, еще раз сунулся наружу, получил по затылку, после чего скрылся за козырьком лоджии окончательно. А через пару минут это уже перестало иметь значение — во двор, весело крутя иней лампочкой на крыше, влетел патрульный «Уазик», мои бывшие коллеги бегом выскочили из машины и огромными прыжками забежали в подъезд. Не хотелось их разочаровывать, но очевидно, что дежурный по РОВД до них не довел, что по информации «ноль два» квартирного вора задержал сержант Громов из УРа, и в свою копилку вписать его у них уже не получиться.

Раскрытие было классическим, как по учебнику. Через час прибывший на место происшествия следователь изъял на месте сумку с ценными вещами, дрель, набор сверл и еще полную сумку инструмента, довольно специфичного и не похожего на продающейся в магазине «Сделай сам» и «Юный техник», замок с небольшой дырочкой и разрушенным запирающим механизмом. Так же, в ставшем сразу толстым, уголовном деле имелись протоколы допросов потерпевшего, трех милиционеров, со мной во главе, и трех свидетелей, включая прибежавшую сверху и сгорающую от любопытства хозяйку квартиры сверху, которые, после того, как изнутри была отодвинута щеколда, за фиксировали находящегося в квартире незнакомого молодого человека, который отказался отвечать на вопросы, как он в данную квартиру попал. Задержание парня по статье сто двадцать два уголовно –процессуального кодекса РСФСР, по подозрению в совершении преступления, пункт, где говориться о лице, застигнутом на месте совершения преступления, ни у следователя, ни у прокурора района ни вопросов, ни неприятия не вызвало.

Удивление вызвало то, что я отказался сразу «колоть» задержанного, который все равно отказывался отвечать на вопросы, и запретил колоть его другим, но добровольно вызвался конвоировать задержанного вечером в изолятор временного содержания.

Когда мы с помощником дежурного по РОВД сдали дежурной смене ИВС трех жуликов, задержанных нашим райотделом за день, в том числе и Мельникова Александра Андреевича, и местный персонал поволок их в кабинет тюремного эскулапа для осмотра и личного обыска, включая раздвигание ягодиц в крайне унизительной позе, с изучением анального отверстия, в целях воспрепятствования проноса чего-то запрещенного, я подошел к местному начальнику:

— Мне бы Глазырина Андрея Георгиевича, за нашим РОВД числящегося поднять. Вот разрешение от следователя.

Дежурный на пару минут задумался, пытаясь сформулировать причину для отказа, и я быстренько направил его мысль в другом направлении:

— Кстати, Глазырин с Мельниковым, да вон тем, кого сейчас фельдшер рассматривает, подельники, вы в рассадке пометку сделайте.

— А, ага, понял — дежурный погрузился в свои журналы, потом, что-то прикинув, велел вывести мне гражданина Глазырина и кивнул в сторону камер для допросов.

— Вечер добрый, Андрей Георгиевич. — я поприветствовал сидельца, протянув ему пачку «Опала» и спички: — Хотя для вас он, наверное, не добрый…

— а с чего он для меня не добрый, начальник? — пожал плечами старый жулик, засовывая парочку сигарет в карман и прикуривая третью: — Вкусно поужинал, порешал кроссворды, сейчас покурю и на боковую. У меня курорт просто, как в санатории, не то что у тебя.

— Так я вам сегодня соседа нового привез — я подтолкнул Глазырину копию сопроводиловки на Мельникова, с пометкой о его принятии под опеку в ИВС: — боюсь, вам это не понравиться.

Глазырин бросил взгляд на заполненный крупным почерком бланк и не дрогнув ни одним мускулом, равнодушно отодвинул его от себя:

— Я этого человека не знаю, поэтому мне соседство с ним до одного места.

— Как скажете, Андрей Георгиевич, как скажите. Наверное, ошибся я. Тогда я своей радостью поделюсь. Мы же с вами не чужие люди, может и вы вместе со мной порадуетесь. Я этого Мельникова Александра, который Андреевич, сегодня прямо в хате взял, с барахлом хозяйским и инструментом. А сейчас я к экспертам поеду, не считаясь с личным временем, попрошу их побыстрее сравнить микро следы сверл, которые у Мельникова при понятых изъяты, со следами на замках по вот этим кражам — я помахал списком с номерами уголовных дел на трех стандартных листах: — Как думаете, сколько будет совпадений? А потом, когда я все наши кражи со сверлением замка, повешу на Александра Андреевича, я информацию об этом умельце солью областному розыску, а они парни суровые, чуть что –сразу в рыло. Мне тут птичка насвистела, что этих краж по городу больше сотни.

Мы помолчали, после чего я собрал бумаги и сигареты и двинулся к выходу: — Спокойной ночи, Андрей Георгиевич.

— Стой, начальник. Что ты хочешь?

— Ты мне обещал взять свои кражи на себя? Я тебе список ваших краж показал. Ты молчишь. Мне в принципе все равно, ты эти кражи на себя возьмешь, или твой сын. Дрель то у вас одна была, правда? И инструмент, у Мельникова изъятый, тоже твой. Так что, раз ты за свои слова не отвечаешь, завтра начну твоего сына морщить на кражи, а через два дня его арестуют, вместе на СИЗО поедете.

— А мой интерес в чем?

— Я тебе обещаю, если по своим кражам показания дашь и еще чем-то это за двое суток подкрепишь, кроме слов, то я пойду к следователю, и сделаю все, чтобы его не увезли на СИЗО, а оставили под подпиской, типа первый раз — не пи..., а ты сам знаешь, если «первоходок» на суд не из тюрьмы приезжает, а из дома приходит, большая вероятность есть, что он получит условно, даже за тяжкое преступление. Ну что решил?

— Ладно, если обещаешь со следователем порешать…

— Я тебе сказал — не порешаю, а сделаю все, что от меня зависит. На большее я не подписываюсь.

— Ладно, давай свой список. Садись, писать будем.

Из ИВС меня выгнали через три часа, когда за зарешеченными окнами зажглись звезды и из-за облака выглянул воровской узкий полумесяц.

— Ты сыну моему передай — вор на прощание, вытянув у меня остатки сигарет, обернулся на пороге: — что …

— Сам передай, как революционер — перестуком — отрезал я, не глядя на Глазырина сортируя бумаги на столе: — Ты вор или мурзилка? Давай, до завтра.

Пришедшее в конце сентября бабье лето порадовало горожан четырьмя солнечными днями, чтобы тут же смениться ледяными, затяжными дождями. Хорошо, что отопительный сезон у нас начинают традиционно в середине сентября, что дома и в кабинете было тепло и уютно. Но вот на улице… Мытье лап Демона перетекало во влажную уборку коридора и санузла, так как этот тростниковый кабан, выплескивая на утренней и вечерней прогулке накопившуюся энергию носился по мокрому пустырю кругами, периодически поскальзываясь на мокрых глиняных дорожках, опрокидывал своих четвероногих приятелей и приятельниц, а потом норовил, выплескивая переполняющее его счастье, облизать мне лицо, положив грязные лапы на плечи любимому хозяину. По этой причине на прогулку с псом я ходил исключительно в наряде «а-ля бомж».

Трудности были и на работе. Весь месяц я служил палочкой выручалочкой отдела, которая, поломавшись для приличия, была готова в любое время дать «раскрытие» из запасов, полученных от незабвенного Глазырина. Начальник розыска смотрел ласково, как подвыпивший отец на сына— отличника, топорщил черные как смоль усы, фыркал, как обожравшийся рыбой морж и ставил в пример. Капитан Близнюк меня больше не задевал, утром добросовестно докладывал о моих планах на день, а вечером озвучивал то, что я ему доложил. Но мира у нас с ним не было. В журнал раскрытий я вписывал исключительно свою фамилию, остальные члены группы, палец о палец не ударившие, чтобы мне помочь, к мой ближний круг не входили. Близнюк как-то выкручивался, дав как раскрытие квартирной кражи проникновение в комнату коммунальной квартиры, когда пьяный мужик вломился в бабульке — соседке в поисках не хватившей выпивки, и употребил из холодильника кроме литра деревенского самогона еще и тазик свеже — сваренного холодца. Выехав в дежурные сутки к возмущенной старушке, бравый капитан с трудом дотащил безмятежно спящего на кровати злодея до дежурки, уложил пьяного соседа почивать в камеру, а утром, на пару с ним опрокинув по пятьдесят грамм, принял мужчины мокрую от слез явку с повинной. А что? Допросить злодея в дежурные сутки было невозможно по причине крепкого сна. Дверь в комнату бабули была выломана? Была. Следовательно, кража с противоправным проникновением в жилище есть, и можно ставить в отчетности галочку.

Второй раз счастье группе по раскрытию квартирных краж прилетело из ИТК номер два общего режима. Молодой человек всей душой принял блатную романтику, вписываясь в местное сообщество мелких хулиганов, в числе которых он влез в ларек «Союзпечати». Вечером молодая банда, оккупировав две, утащенные от подъездов и установленные в густых кустах, скамейки, праздновали великую криминальную победу, распивая бутылку благородного «Агдама» и угощая ворованными сигаретами «Родопи» всех, включая малолеток-второклассников. Густые кусты сыграли с парнями злую шутку — там же, вняв фуражку, чтобы не сверкнула кокарда с гербом СССР, стоял и внимательно слушал воровскую сагу местный участковый, который на следующие утро и собрал всех участников криминального события в опорном пункте. После легкого постукивания томом сочинения В.И. Ульянова (Ленина), в благородном, синем переплете, по бестолковым головам, в идеи воровского братства продолжал верить только наш герой, который по совету друзей взял вину на себя, так как у двух приятелей уже были условные сроки, а у третьего маме нельзя было волноваться, у нее было больное сердце. Получив за кражу из ларька два года условно с отсрочкой на два года, наш герой решил, что больше никогда и нигде. Этой мысли он твердо следовал два месяца, после чего решил, что изъятие у учащихся младших классов двадцати копеек, выданных родителями на обед, особым грехом не считается… Юноша благополучно «робингудил» разных детей, обходясь мелочевкой, пока его не соблазнила красная десятирублевая купюра, которую нес в школу малыш, для оплаты поездки на экскурсию в соседний город. Не задумываясь, что это провокация со стороны судьбы, ранее судимый гражданин выхватил бумажку с портретом Ильича, благородно оставив ребенку двадцать копеек на обед, и уже через час щедро угощал своих корешей на тех же скамейках крепленным плодово-ягодным. Мама ребенка, поставленная перед фактом, что сын не сдал крупную сумму на экскурсию, в течении пяти минут выяснила фамилию злодея, который до восьмого класса учился в той же школе, и кипя от возмущения помчалась в милицию. Итог был печален — за второе преступление срок был отмерян реальный, так как фамилия героя была не Навальный, и через два месяца стремящийся юноша, оказавшийся в месте, куда он и стремился. А дальше было как в несмешном анекдоте, что экскурсия в Ад очень сильно отличается от эмиграции. Парню не хватало духовитости, в понятиях он плавал, да и вообще, был немного туповат. Песни о парне дерзком, на рывку уходящем от лягавых он исполнял плохо, да и вообще, выглядел как-то мутно. Поняв, что надо менять прописку, а то возле него начались нехорошие движения, парень побежал к местному оперу и написал явку с повинной о совершении им нескольких квартирных краж в Городе, надеясь сменить место пребывания на некоторое время. Вариант с глотанием фольги, пришиванием пуговиц к пупку и прочие шалости запертых за колючей проволокой мужчин, он решил оставить напоследок.

Что было не отнять у Близнюка — собутыльником он был неплохим — весело шутил, не становился агрессивным, когда были деньги на оперативные расходы — щедро делился вкусными напитками с нужными людьми. Опер ИТК №2 отзвонился своему городскому другу и последние несколько дней Владимир Борисович каждый день ездил в колонию, авансируя руководства будущим фонтаном раскрытий, не уступающему по интенсивности уже мелеющему ручью явок с повинной от Глазырина. Чем занимались молодые и ранние Кадет и Студент, я не знаю. Я сам целыми днями пропадал, пытаясь на своем «горбатом» установить банду «фельдшеров» в полном составе. Чтобы моя приметная «ласточка» не вызывала подозрений своим оригинальным внешним видом, я на ночь оставлял ее под окнами соседнего с общежитием медработников дома, создавая видимость ее принадлежности местному жителю. Каждое утро, я, прыгая по лужам, бежал к своей ласточек, опасаясь, что застану ее без колес, «дворников», либо еще, чего-либо ценного. Но, наверное, горбатый «Запорожец» не привлекал даже местных малолетних угонщиков, которые мотались по соседним дворам, в поисках «Жигуленка», который можно было завести, сломав замок и соединив провода напрямую, и весело проехать метров пятьсот, до перебегающего дорогу столба. Так вот, с облегчением обнаружив, что и эта ночь не стала для моей машины фатальной, я быстро нырял в салон и замирал там. Пропитанный густой и холодной влагой уличный воздух мгновенно превращал стекла машины в матовые и я, тихонечко, как мышь, наблюдал за подъездом медицинского общежития, ожидая выхода моего подозреваемого — молодого фельдшера Дениса Козлова. Дни его дежурств я выучил наизусть, поэтому скрытое наблюдение осуществлялось исключительно во второй выходной Дениса. Мокрые, холодные капли, льющиеся с неба, кажется, исключительно за воротник, заставляли моего фигуранта поднимать повыше вороник и не оглядываясь по сторонам, а тем более не проверяясь, бежать в сторону остановки общественного транспорта. Поэтому я спокойно следил за ним, то пешком, то на моем, так сказать, автомобиле. Вскоре круг общения моего подопечного был четко очерчен. Кроме его однокашника по медицинскому училищу, брюнета Игоря Михайлова, который однозначно был наводчиком по нашему зажиточному району, парень регулярно встречался с молодым человеком, очень высокого роста, который очевидно был в шайке ответственным за транспорт. По правилам наружного наблюдения высокому парню был присвоен псевдоним «Жираф». Сегодня Игорь доехал до театра марионеток на старом, хронически больном «ЛИАЗе» который, при переезде через мост, два раза оказался в состоянии клинической смерти, замирая над великой сибирской рекой в средней полосе движения. Я вынужден был проехать мимо припадочно дергающегося автобуса, так как вторая аварийная машина, замершая на мосту, недалеко от автобуса, очень пожилая, как моя, могла вызвать подозрение даже у такого невнимательного человека, как Денис. Через пятнадцать минут оживший автобус громыхнул гармошками дверей у копии домика, что до революции снимал невинно убиенный при Сталине Мироныч, из его недра выскочил Денис и быстрым шагом, сильно опаздывающего человека, бросился в сторону театра «Марионеток». Я, бросив машину и выждав пару минут, двинулся следом, прикрывшись от преследуемого холодным беляшом, завернутым в большой лист пропитанной жиром бумаги. У кооперативного магазина, где работала товароведом мама моего друга Ломова Димы, Денис пожал руку что-то недовольно выговаривающему ему Жирафу, после чего они перебежали дорогу и скрылись из зоны моего зрения. Двадцать минут я смотрел через витрину «Коопторга» и моросящий дождь на двор ухоженного дома сталинской эпохи, чувствуя жгущий неприязнью взгляд продавца молочного отдела, которую раздражал гражданин, прячущийся от непогоды напротив ее рабочего места и надеялся, что Дениска с Жирафом не ушли дворами куда то дальше. На мгновение я отвлекся на барышню, что забежала в магазин, отряхивая от влаги большой черный зонт — женщины в моей жизни давненько не случались. Барышня была очень интересной, поэтому я, под лошадиное фырканье продавщицы за спиной, сделал маленький приставной шажок в сторону девушки. Внезапно боковым зрением я заметил знакомые силуэты — Денис и Жираф, в компании двух больших сумок, торопливо шествовали через двор в противоположную сторону. Под недоуменным взглядом девушки я как бешенный мустанг, чуть не сбив входящую в магазин бабуля, промчался мимо нее. Между мной и преследуемыми было около ста метров, мне надо было незаметно подобраться поближе и задержать хотя бы одного, главное, чтобы при нем была сумка. Парни, не оглядываясь, прошли на параллельную улицу, и к моему неописуемому горю сели в оранжевую «копейку», которая шустро сорвалась с места. Когда я, выхаркивая горящие легкие, выбежал на дорогу, оранжевая корма малолитражки лисьим хвостом уже заворачивала у правый поворот. Мой мозг лишь успел зафиксировать две белые цифры на черном фоне государственного регистрационного знака — «двадцать пять». В любом плохом надо находить что-то хорошее. В противоположность упорхнувшим из-под моего носа жуликам и ожидающего меня, через пару часов, выездом в этот дом, где я буду около часа смотреть на выброшенные на пол вещи и слушать вой хозяев, что милиция ни хрена не хочет ловить распоясавшихся бандитов, остается светлое пятно — симпатичная девушка с черным зонтом, брошенная мной в магазине. Я опять побежал. Через пару минут влетев в храм кооперативной торговли я был вынужден довольствоваться довольным ржанием продавца молочного отдела — девушка уже ушла.

— Добрый день, Владимир Борисович — я вошел в кабинет и стал развешивать намокшую ветровку на вешалке, чтобы она успела хоть немного просохнуть. Мой непосредственный шеф, как всегда в костюме и галстуке, сидел над литерным делом. Сейф был открыт, несколько дел секретного делопроизводства лежало на столе перед капитаном, который почему-то не ответил на мое вежливое приветствие.

— Владимир Борисович?

Фигура за столом, с ровной, как на строевой подготовке, спиной, сидела не шевелясь. Я встал напротив и увидел абсолютно бессмысленные, но широко открытые глаза на красном, как молодая редиска лице. Очевидно капитан изволил где-то принять «на грудь», но как старый солдат, обладал способностью спать в любом положении.

Я помахал ладонью перед круглыми, как у совы, глазами, пару раз щелкнул пальцем. Пациент был скорее жив, чем мертв, но на внешние раздражители не реагировал.

Телефон прямой связи с дежурной частью, что не имел ни диска, ни колесика уровня громкости, взревел мерзким жужжанием и деловитый голос дежурного по отделу попросил кого— то из господ –квартирников изволить выехать на только что заявленную квартирную кражу— карета уже подана. Это было очередное ноу-хау руководства — вместо дежурного опера на преступления по нашей линии отправляли кого-то из нас, для полного погружения в обстоятельства преступления. Так как из наличных господ квартирников самостоятельно передвигаться мог только я, я вздохнув, пообещал подойти через минуту, после чего собрал секретные папки и сложил их в сейф шефа, сунув ключ от него в карман пиджака капитана.

— Товарищи понятые, проходите пожалуйста и прошу вас внимательно следить за моими действиями — я был сама доброжелательность, расточал самые искренние улыбки и старался быть весьма обходительным. Но все мои ухищрения были напрасны. Комендант общежития медицинских работников и понятые — семейная пара докторов, проживающих тут же, смотрели на меня как гимназистка на бледную спирохеты — с величайшей брезгливостью. Но, как бы ни было, люди вели себя интеллигентно, оскорблениями не сыпали и пытку нахождения со мной в одной комнате переносили стоически. Комната, где был прописан и собственно проживал Денис Козлов носила малозаметные признак спешных сборов — коврик у порога был сбит в сторону, один бокал в серванте лежал на боку, как будто кто-то что-то доставая, бокал, в спешке, уронил, но на место не поставил.

— Светлана Гавриловна — я обернулся к брюнетке –коменданту: — Кто-то посторонний в комнату Козлова в последнее время приходил?

Женщина сделала вид, что меня не слышала.

— Светлана Гавриловна, вы меня не слышите или игнорируете?

— Я не слежу за жильцами, это в мои обязанности не входят — женщина фыркнула и отвернулась к окну, нервно подергивая очаровательной ножкой в темном импортном чулке.

Комната была небольшой, но обыск мне пришлось проводить тщательно, без дураков. Через сорок минут моей добычей стала серая зеленая стройотрядовская штормовка с трудноразличимой надписью на спине, в кармане которой лежала пара тонких резиновых перчаток. Дом общежития входил в комплекс Соцгородка — возведенных в конце двадцатых годов жилых домов нового, социалистического, быта. Из необычного — в каждой комнате был рукомойник с холодной водой. В комнате Дениса раковина умывальника опиралась на самодельный шкафчик, к глубине которого жилец хранил грязное белье.

— Товарищи понятые, следите за мной, чтобы не сказали потом, что я вашему соседу что-то подбросил — полюбовавшись перекошенными от отвращения, или ко мне, или к амбре, распространившемся от грязных трусов и носков Дениса я приступил к работе. В шерстяном носке домашней вязки, особенно сильно пахнущим козлом, я обнаружил перевязанную резинкой «скатку» купюр. Под оживленное перешептывание присутствующих медработников я пересчитал и внес в протокол обыска сумму в триста пятьдесят рублей. Сумма конечно немаленькая, особенно для молодого фельдшера, но, к сожалению, ни о чем не говорящая, криминала в ней не было. Упаковав деньги в конверт я сунул руку в темноту шкафчика и начал на ощупь исследовать чуть влажную поверхность пола. Сначала мои пальцы, которыми я очень боялся ткнуться в какой ни будь осколок стекла или шприц, осторожно коснулись какой-то трубки.

— Что это? — мужчина –понятой проявил любопытство относительно природы странного предмета, извлеченного мной из-под раковины.

— Доктор, но вы то должны понять, что это? Вы же не сразу доктором стали, пацаном же когда-то были.

Цельнокатаная толстостенная металлическая трубка с вставленным в нее сзади дверным шпингалетом. Шпингалет крепился к мощной пружине, противоположным концом упертой в железную рамку, которая, с помощью банальной изоляционной ленты синего цвета, внахлест крепилась на деревянном бруске, который, при богатой фантазии можно было назвать рукояткой пистолетного типа.

— Это что за дрянь? — комендант брезгливо ткнула в эту нелепицу наманикюренным пальчиком.

— Это дамы есть ни что иное, как самодельный, однозарядный пистолет.

— Вы в своем желании порядочного юношу в тюрьму посадить и, наверное, медаль получить, или что там у вас дают, уже готовы всякий металлолом оружием записать! — прорезался гневный голос до этого молчавшего доктора — супруги доктора: — Так знайте, мы на вас заявление напишем, в прокуратуру, или куда там положено писать!

Я молча нырнул в темноту шкафчика, щелкнул зажигалкой и в неровном свете колыхающегося язычка пламени внимательно вгляделся в хлопья пыли и какого-то сора, покрывавших пол.

— Ага — я, чуть не свернув себе шею, вытянул руку и все-таки нащупал кончиками пальцев два темных цилиндрика. Катнув их по полу в свою сторону я все-таки вытащил парочку обнаруженных предметов. Облепленные пылью, на стол упали два небольших патрончика, не виданного мной ранее калибра. Сферические пули были покрыты металлом белого цвета, или никелем или хромом. Гильзы были брутального темно-зеленого цвета, а на донце было выбито «6,35 AUTO».

— Ну что, барышни, проверим, металлолом это или стрельнуть может — патрон скользнул в трубку, играющую роль ствола самодельного оружия, упершись закраинами гильзы в ее края.

— Не спорь, Люба –доктор, который муж, мягко коснулся руки доктора, которая жена, уже открывшую рот для достойной отповеди забывшему присягу милиционеру.

— Бахнет — мало не покажется. У мен у самого такой был — мужчина, бросив осторожный взгляд на меня, быстро добавил: — в раннем детстве.

— Саша, ты что такое говоришь про себя! — ахнула Люба, плохо представляя своего мужа — очкарика, бахающего настоящими патронами.

— Я тебе потом расскажу — доктору мужчине хотелось уйти от опасной темы.

— Ну может быть это и не Дениса штука, а того, кто раньше тут жил — комендант не оставила попытку обелить симпатичного жильца.

— Света, ты что говоришь, тут раньше Савельева жила — почему-то шепотом сказала Люба, и по лицу, изменившемуся лицу коменданта я понял, что она уже пожалела о выдвинутой версии. Очевидно, неизвестная мне Савельева была не той особой, которую стоило при свидетелях обвинять в чем-то противозаконном.

— Мы обязательно проверим ваш сигнал, уважаемая Светлана Гавриловна. Сейчас, только в протокол обыска запишу про Савельеву, чтобы не забыть.

— Нет! Ни надо ничего про Савельеву писать, я ошиблась — комендант в своей горячности даже сделала шаг вперед, как будто хотела вырвать у меня протокол обыска: — Я просто перепутала комнаты.

Я не стал дальше третировать симпатичную, хотя и враждебную ко мне женщину и сунул протокол на подпись присутствующим. Следственное действие проведено результативно, пора было выдвигаться в Дорожный отдел, а то там в камере, наверное, заскучал Денис Козлов.

— Курить будешь? — белая пачка «Шипки» из старых запасов кувыркнулась в сторону подозреваемого. Денис презрительно хрюкнул и вопросительно уставился на меня.

— А поприличнее ничего нет начальник?

— Есть, но ты не заслужил. — судя по глазам Козлова конструктивного разговора с ним сегодня ожидать не стоило и давать ему «вкусные» сигареты я не собирался.

— Я не заслужил? Ни за что задержали, вторые сутки тут у вас сижу в камере без еды и курева, и я еще не заслужил?! — Денис хорошо играл роль незаконно репрессированного, я ему почти поверил: — Выйду, всех вас посажу, сволочи. Вы моим знакомым телеграмму в Сочи дали насчет вещей?

— Телеграмму не давали, а опознание вещей потерпевшими провели, так что все с вещами в порядке, они уже обрели своих хозяев. А сейчас мы поговорим…

Денис был умный парень, и актер хороший. Сейчас он, обхватив голову руками, жалобно причитал:

— Нет, ну какие же вы гады! Мне люди вещи доверили, а я их просрал. А у вас, оказывается тут целая мафия! Как увидите у кого вещи хорошие, так сразу им хозяев находите. Суки, менты поганые. Сколько хоть за эти вещи получите, гражданин сержант? Вы не радуйтесь, я молчать не буду. Я знаете с кем знаком? Если я скажу, вы все тут со страха обоссытесь.

Я не ответил, молча выложив на сто, опечатанный и скрепленный подписями понятых, пакет с стреляющей самоделкой и патронами, как я уже успел узнать от «Браунинга».

— Что это вы мне суете? — Денис чуть побледнел, но сдаваться не собирался.

— Денис, ты вроде не дурак, поэтому я тебе говорю прямо и откровенно. Мне уже надоело по улицам с псом мотаться и наркоманов искать, а ты мой шанс перевестись в уголовный розыск. Ты для меня путевка к офицерскому званию и карьере. Поэтому на твои сказки тут никто не купится. Ты уже задержан по сто двадцать второй статье уголовно-процессуального кодекса на трое суток и от этого уже не уйти. Мне интересны твои другие кражи. Если ты мне расскажешь про них, я пойду уговаривать следователя не выходить к прокурору на твой арест. Если ты дальше будешь пургу гнать, то я с тебя больше уговаривать не буду — ты пойдешь обратно в камеру, а я побегу к нашим экспертам. До завтра они зарядят в твой самопал какой — ни будь патрон и произведут выстрел, а, следовательно, признают найденный в твоем месте жительства предмет огнестрельным оружием, то есть к сто сорок четвертой статье части третьей, тебе еще прибавят двести восемнадцатую статью. Ты меня услышал или еще раз, на русском языке объяснить?

Парень на минутку задумался, но потом опять заговорил о подброшенных ему в комнату менторских патронах и самоделках и неотвратимом для меня наказании.

— Ну значить не договорились. Вставай — я оборвал вошедшего в раж Фельдшера на середине слова, подхватил его за локоть и потащил в сторону дежурной части: — Ты же голодный? Сейчас поедешь в изолятор, там и поужинаешь, наверное, макаронами.

Бесят меня вот такие граждане, просто очень бесят. Ты ему предлагаешь «вкусную плюшку» в виде шанса до суда погулять на свободе, под подпиской, чем очень сильно повышается вероятность получить условный срок, а тебя по маме посылают и еще тюрьмой грозят.

— Я разве сказал, что я на эти деньги претендую? Ты Саша это сам придумал — сам и огорчился? Тем более, если по понятиям вашим разбираться — пацаны вам задолжали. На территории работали — долю не отстегивали, за полгода там не две тысячи, а гораздо больше получилось. А куда ты эти деньги зашлешь — мне без разницы, лишь бы они у Славы ушли, а до Дениса не дошли нив каком виде. Все? Вопрос решился? Теперь все по понятиям?

— Ну если так, то как бы да.

— Тогда давай, Саша, счастливо оставаться.

— И тебе не хворать начальник.

— Печенье хотите? У нас хорошее — курабье, в фирменном магазине через дорогу покупаем.

— Нет, спасибо большое, ничего больше не надо. Кофе у вас очень хороший. — я сделал еще один глоток и приступил к неприятным вопросам: — Сколько денег украли уже установили? — Вот мы уже все посчитали! — красивый главный бухгалтер положила передо мной лист бумаги на фирменном бланке, с синей печатью внизу.— О, вы уже справочку подготовили? — я всмотрелся в итоговую сумму: — Пятьдесят семь тысяч восемьсот рублей. Немало.

Сумма соответствовала, примерно, заработной плате нашего РОВД за месяц, плюс — минус в ту или иную сторону. — Анна Евгеньевна, кто знал, что вы деньги в банке сегодня получили?.— Наши все знали, тем более, я постоянно парочку ребят с собой прошу дать, как за деньгами иду. Суммы большие, зачастую, и вроде до банка рядом, только дорогу перейти, но все равно, страшно одной идти, так я наших комсомольцев всегда беру.

— Подскажите, а почему у вас помещение кассы не оборудованное в соответствии с требованиями?

— Так я начальству говорила — говорила, а оно все обещает. Ну теперь, наверное, уже сделает.

— Понятно. В совершении кражи кого подозреваете?

— Никого. Никого я не подозреваю. Я вообще ничего такого не ожидала. У нас все ребята хорошие работают, ни на кого не подумаешь. Наверное, дежурный в видеосалоне прозевал, что чужой зашел и вышел.

— Ну да, ну да, наверное, билетер прозевал. Здесь распишитесь, и вот здесь. Спасибо за кофе, всего вам хорошего. — я ответно улыбнулся главному бухгалтеру и вышел из уютного кабинета с вкусными печенками.Билетер видеосалона браво сообщил, что за интересующий меня промежуток времени никто чужой наверх не поднимался. Когда я начал уточнять, знает ли он в лицо всех участников конференции рационализаторов и изобретателей, и чем он их отличает от посторонних, продавец билетов чуть смутился, но продолжал настаивать на своем — чужие на второй или третий этажи не поднимались. Оформив объяснительную, я пошел вверх по лестнице. До самого верхнего этажа больше выходов лестница не имела, только на последний, технический этаж вела массивная металлическая дверь, опечатанная печатью проектного института. Возможно, это была эвакуационная лестница или лестницу от этажей отделяли временные стены, я не знаю, но лестница была глухая и вела в тупик. Правда содержалась она в идеальном состоянии, на каждом этаже присутствовали пожарные гидранты, рядом с которым были закреплены ярко-красные ящики, через окошко которых были видны плотно смотанные пожарные рукава. Картину довершали закрепленные рядом маленькие коробочки, где за стеклом висели ключики от пожарных ящиков. Наверное, комендант или завхоз здания института бывший военный, гражданскому лицу такое следование правилам пожарной безопасности не присуще.

Вернувшись на третий этаж, я нашел кабинет местного босса, постучался и вошел — товарищ Привалов совещался с десятком молодых людей, среди которых я персонально выделил широкой улыбкой главного бухгалтера Елену Алексеевну.

— Товарищ Привалов, мы в принципе осмотр и обход закончили. Я как понимаю, вы самых доверенных товарищей здесь собрали?

— Да, товарищ…

— Меня Павлом зовут.

— Да, Павел, это мои замы и самые активные наши помощники.

— Товарищи помощники и руководители, у кого-то любые, малейшие подозрения есть, кто это мог быть?

Народ дружно загалдел, что у них таких людей нет.

— Понятно. Но, чтобы закрыть этот вопрос предлагаю сделать следующие — на сегодня работу центра закончить. Выбрать комиссию, предположим, по санитарии или чистоте, из самых авторитетных людей. При выходе работники должны продемонстрировать свои сумки — вы имеете на это право. Когда все уйдут, комиссия идет и проверяет все кабинеты, все без исключения, в том числе и этот, чтобы потом не было разговоров. В конце проверки взаимно осматриваете свои сумки, баулы или что у вас есть, и на этом можно сказать, что по минимуму подозрения с ваших сотрудников сняты. Мы договорились? Вот и хорошо, а я вам, Борис, вечерком позвоню. До свидания, мы поедем.

При входе в РОВД следователь протянула мне протокол осмотра и мои справки с объяснениями, что я передал ей десять минут назад:

— Паша, иди материал зарегистрируй.

— Что, дело возбуждать не будешь?

— У руководителя выписка из решения райкома комсомола, что он назначен начальником центра, сейчас отсутствует, сказал, что завтра привезет, а без полномочий первого лица я заявление от него принять не могу.

— Понятно, я зарегистрирую, но завтра по смене передам, себе оставлять не буду.

— Ой, Паша, делай что хочешь, только материал у дежурного зарегистрируй.

Я чуть не захлебнулся кофе:

— Деньги нашлись? Удивительно. И на них можно взглянуть?

— Конечно. Послезавтра. На завтра у нас кассир отпросилась к врачу, а ключ от сейфа только у нее.

— Понимаю. Ну, по большому счёту это не моё дело, нашлись у вас деньги или нет. Для юридических лиц, ой простите, организаций, это дело обычное, всякое бывает. В конце концов, вы — лицо материально ответственное, с вас весь спрос. Давайте, я с вас возьму объяснительную по данному факту и документ с вашими полномочиями приложим. Но кассира мне тоже надо будет допросить, а то прокурор отказной материал не утвердит, больно уж обстоятельства дела странные.

Лицо главного комсомольца заметно расслабилось, очевидно он ожидал, что такой поворот в деле обойдется гораздо дороже. Я продиктовал объяснение, допил кофе и откланялся. Комсомольцы, стоявшие к коридоре под дверью кабинета, хором сказали «До свидания» и стайкой шустрых рыбок проскользнули в кабинет босса, а я, громко топая ботинками, двинулся к выходу. Топот моих ног с каждым шагом ослабевал и постепенно затих, а я на цыпочках вернулся и прижался ухом к двери кабинета.

— Как прошло? Как он отреагировал? — не знаю, кто из мужчин спрашивает.

— Как-как! Скривился, но заявление от меня взял. Сказал, чтобы кассир, как выйдет на работу, в РОВД приехала, пояснить, как она нашла деньги, а то прокурор бумаги не подпишет.

— Что-то не нравится мне идея кассиршу в милицию отправлять, мало ли, что и как у нее спрашивать будут. Может сказать, чтобы ее здесь допрашивали, в нашем присутствии?

— Давайте попробуем. Так то мент вроде не вредный. Кофе с пирожным угостим, он и доволен будет.

— Да, мне тоже не нравиться, если Анну Евгеньевну будут в милиции допрашивать, мало ли, что она сболтнет. Надо будем тортик какой ни будь купить и мента угостить, он мне кажется сладкое любит.

— Ну значить решили…

Тут я с ужасом услышал приближающиеся шаги, дверь кабинета стала приоткрываться… Это был крупный залет, мне оставалось только попытаться сделать вид, что я вернулся и только-что подошел к двери.

К моему счастью человек приоткрыл дверь на пару миллиметров, но не вышел, остановившись на пороге кабинета.

— Что, Леха, пошел?

— Ну да, первый час ночи уже, жена скоро выгонит из дома, скажет— иди к той сучке, у которой был.

— Слушай, ты ей столько денег приносишь, что могла бы и…

— К деньгам она уже привыкла, считает, что так всегда было.

Дальнейший разговор я уже не слышал, спиной вперед, на цыпочках, старался побыстрее убежать из ставшего ловушкой коридора.

Свет из открывающейся двери осветил темноту длинного проходя, а я, добежавший до лестничной площадки, стал быстро красться по лестнице вверх.

Мужчина, торопящийся к капризной супруге, быстро побежал по ступенькам вниз, я хотел последовать вслед за ним, но комсомольцам приспичило покурить. Не менее получаса я сидел на холодных ступеньках на два пролета выше, слушая неторопливый разговор соратников или соучастников. ЦНТТМ смело выходил на новый, принципиальный уровень. Задачей ближайших дней было подписание договоров с двумя крупными заводами на проведение научно-технических исследований и разработку принципиально новых систем очистки выбросов. Комсомольские горячие сердца с жаром готовы были включится в решение назревших экологических проблем крупных производств, которы, с момента эвакуации в Город в первый год Великой войны, без устали травили горожан своими ядовитыми отходами. Директора предприятий тоже озаботились экологической катастрофой, о которой подробно писал журнал «Огонек» и выразили готовность авансировать долгосрочные исследования на сто процентов. И тех и других подталкивала к сотрудничеству возможность комсомольцев обналичить перечисленные денежные средства, часть из которых должна была вернуться в глубокие карманы «красных директоров». А молодые сердца, хорошо усвоившие формулу Маркса «Товар-деньги-товар» уже планировали дальнейшее использование тысячных сумм. Из отрывочных фраз я понял, что в схеме участвуют шахтеры из соседней области, автомобили и японская бытовая техника, но разговор оборвался, второй заместитель или помощник распрощался и бодро застучал каблуками по лестнице. Я встал, надеясь, что мое заточение закончилась, но нет — Привалов и красивая главный бухгалтер стали со вкусом целоваться.

Не понимаю такой романтики — двое взрослых людей с громким чмоканьем целуются вреди голых беленных известью стен на пустой лестнице административного здания, хотя в десяти метрах от них, у каждого, есть уютный кабинет с удобными диванчиками, а выше из на два пролета мается загнавший себя в ловушку, вследствие своего крайнего любопытства, незадачливый милиционер. Когда вздохи Елены Алексеевны, которая своей улыбкой надавала мне авансов, а теперь изгибалась стройным телом в объятиях другого, стали меня крайне раздражать, я тихонечко пошел вверх по лестнице, лишь бы не слышать звуков интимного общения, в котором бы я, с огромным удовольствием, заменил Привалова.

На площадке четвертого этажа сиротливо лежала пустая картонная коробка из-под торта. Наверное, какая-то сладкоежка-комсомолка, поленилась дойти до мусорки и спрятала тару из-под съеденной сладости здесь. В остальном, в плоть до последнего, девятого этажа, все было пусто, скучно и уныло. Дойдя до крайней площадки, я стал спускаться вниз, в надежде, что любовники-комсомольцы утолили свой пыл и освободили мне дорогу к свободе. Но на пятом этаже я озадаченно замер — снизу раздавалось приглушенное шуршание, кто-то явно по лестнице, вверх, мне навстречу. Надеясь, что это не Привалов, случайно услышав мои шаги, во главе работников видеосалона, идет вверх разбираться, кто там ходит, а случайный посетитель просто хочет отлить, я стал быстро подниматься по лестнице. Если это случайный человек, то ему нет смысла подниматься на девятый этаж, чтобы оросить вонючей струей белую стену –облегчиться можно гораздо ниже.

Но моя надежда не оправдалась — звука журчащей струи слышно не было, но кто-то упорно пер наверх, громко сопя, начиная задыхаться, но все еще стараясь не топать ногами. Поднявшись на девятый этаж, я почувствовал себя крысой, загнанной в угол. Конечно, сейчас меня никто не тронет, тем более у меня с собой пистолет, но мало ли что в дальнейшем придумает Привалов, поняв, что я слышал все их ночные разговоры. Мой преследователь доплелся до восьмого этажа и замер там, тяжело отдуваясь и поскрипывая чем-то твердым по твердому. Любопытство толкнуло меня сделать осторожный шаг и выглянуть в щель между перилами. На площадке восьмого этажа, спиной ко мне, стояла тощая девчонка и старательно ковыряла стекло маленькой красной коробочки, за которой висел ключ от ящика с пожарным рукавом. Она возилась достаточно долго, что-то бормоча под нос, затем резко обернулась, очевидно, почувствовав мой взгляд. Узкое симпатичное личико, короткие светлые волосы и расширенные серые глаза, в которых плещется панический ужас — вот портрет ночной гостьи. Девушка ойкнула и бросилась вниз, уже особо не скрываясь, быстро перебирая ногами –веточками. Когда шум ее бегства затих далеко внизу, я попытался понять, что она делала с красной коробочкой. Стеклышко было вывернуто из пазов с трех сторон, еще держалась только четвертая, которую я за секунду вывернул ключом от квартиры. Бумажная с печатью на ящике с шлангом с одной стороны была аккуратно отклеена. Я сунул ключик в скважину и повернул его. Круглое контрольное окошко красного ящика позволяло видеть только плотно свернутые витки пожарного рукава из брезента зеленоватого цвета. Распахнутая дверка позволила мне обозреть все пространство красного бокса. По его углам были распиханы пачки денег, очень много денег. И я даже догадался, какая сумма здесь лежит.

Я запер дверку шкафа и пошел вниз. Мои планы были предельно ясны — вызов оперативной группы или, как минимум, эксперта. Изъятие денег с понятыми, а завтра... На мысли о планах на завтра я остановился. Я нашел похищенные деньги, те самые, которые, согласно лежащему в моей папке заявлению Привалова, никто и никогда не похищал. Я сделаю как надо, все изыму, а завтра хитрожопые комсомольцы заявят, что я заставил их написать заявление, что кражи не было, чтобы скрыть совершенное преступление. Или еще что ни будь придумают. Да даже ничего не заявят, просто Привалов заберет деньги, а красивая главный бухгалтер Елена Алексеевна снизойдет до поцелуя в мою небритую щеку и скажет, что я большой молодец. Нет, я не хочу быть молодцом и лохом. Есть юридический факт, что деньги комсомольцев нашлись. Значить, эти деньги, даже по советским законам, клад или находка, и с них мне полагается вознаграждение. Правда то, что я милиционер, лишает меня права на вознаграждение, так как я получаю оклад денежного содержания. Поэтому я не хочу делится с государством радостью от своей находки. Осталось только решить, как вынести отсюда деньги и самому незаметно уйти. Оставлять деньги здесь даже на пять минут было большой глупостью, вор или, точнее, воровка, могла попробовать вернуться. В карманы все пачки купюр не влезут, в папку с бумагами тоже. Я пошел вниз за коробкой из-под торта, которая бы вместила мои обретенные богатства. Дойти до коробки сразу у меня не получилось — на пятом этаже меня ждали.

На ступеньках сидела и плакала незнакомка с большими серыми глазами. Черная тушь размазалась по лицу, слезы текли по впалым щекам, оставляя грязные дорожки, но маленькая кисть крепко сжимала маленький перочинный ножик, чье наточенное лезвие грозно смотрело в мою сторону. Я остановился в метре от неё, она легко встала, подняв нож на уровень груди.

— Ты кто? — очень тихо спросил я.

Девушка зажмурилась и попыталась ткнуть меня ножиком. Естественно, длины ее руки не хватило, но давать ей шанс повторить эту глупость не стоило, поэтому я достал красные корочки и задрав полу куртки, показал кобуру пистолета.

— Это мои деньги! — прошептала девушка: — Они мои.

— Убери нож, пока ничего плохого не случилось.

Девушка задумалась на пару секунд, потом все-таки принял решение — узкая, хрупкая даже на вид стальная пластинка с щелчком исчезла в серой пластиковой рукояти перочинного ножа. Ножа я не боялся, какой-то маникюрный, вероятнее всего он бы сломался при попытке ударить меня, но рисковать не стоило. Я взял девчонку за плечо, легко преодолев её сопротивление, и потащил её вниз — оставлять её наедине своими деньгами я не собирался. Коробка из-под торта всё так и лежала на пыльном бетонном полу, я сунул ее недоумевающей девушке и, все также, молча, как буксир, потащил её вверх. На восьмом этаже я раскрыл коробку и стал аккуратно перекладывать пачки денег из красного бокса. Переложив деньги я вернул все в первоначальное положение, аккуратно вдавив стеклышко на место, и приняв коробку в свои надежные руки, стал подталкивать все еще молчащую девушку вниз. На площадке второго этажа я остановил ее и зашептал в ухо:

— Теперь очень тихо. Я отвлекаю билетёра, а ты проходишь мимо и ждёшь меня на улице. Кивни, если все поняла?

Дождавшись утвердительного кивка, особо не скрываясь, я шагнул на лестницу.

— Ну как ночные сеансы, народ идет? — я заговорщики подмигнул продавцу билетов.

— Народ идёт, поменьше конечно, чем днём, но идет. Все равно ночью в центре податься не куда. — кинув взгляд на коробку с тортом, ответил билетер: а у нас репертуар хороший. За черным занавесом кто-то когото громко убивал.

— Ну вы молодцы, внедряете в умы народа новые формы досуга — я, прижав коробку к боку, боясь, чтобы она не выпала из рук, засыпов все пространство разноцветными бумажками, стал теснит билетера к служебному столу: — Слушай, брат, я ты веревочкой или толстой ниткой не богат? А то ваши начальники тортиком угостили, веревочку, перевязать, не нашли. А до отдела добираться долго, боюсь уронить.

— Нитки есть, посмотри, подойдут? — парень нырнул головой в ящик стола, когда за его спиной, как бесплотная тень, скользнула в входной двери худая девица.

— Да мне хоть какие, лишь бы до отдела довести. — я стал осторожно обвязывать картонку ниткой, закончив все кокетливым бантиком: — Вот спасибо, вот выручил. Давай, спокойной тебе ночи, пока.

Девушка стояла метрах в двадцати от входа, по ее напряженной позе было видно, что она раздумывает, что ей делать — бежать или еще раз попытаться выманить у меня такие близкие деньги. Я, не обращаю на нее внимания, повернул в противоположную сторону, где под ярким фонарем стояла моя машина. Коробку из-под торта я сунул на пол за своим сидением. Завелся двигатель, с щелчками заработало реле «поворотника». В этот миг пассажирская дверь распахнулась, и тощая задница запыхавшейся девчонки плюхнулась рядом со мной.

— Куда мы едем?

— Я на службу, а ты не знаю.

Когда моя «газонокосилка» лихо зарулила к крыльцу с табличкой, золотыми буквами на красном фоне, «Дорожный РОВД Города», моя спутница в испуге съёжилась на своем сидении, но, собравшись с духом, держась за мной, зашла в здание милиции.

— Иди по коридору до конца. — махнул я рукой в сторону своего кабинета: — я сейчас подойду.

— Привет, для меня что-нибудь есть? — в дежурке было непривычно тихо, в камере торчали головы о чем-то беседующих БОМЖей, во второй кто-то спал, скорчившись на узкой лавке.

— Не, пока нет — дежурный оторвал голову от одного из бесчисленных журналов учета всего подряд: — Ты кого там приволок? Не потерпевшую, надеюсь?

— Нет, максимум свидетель, и то не факт. Ладно, я у себя.

— Чай будешь? Печенье есть. — я покопался в общественных запасах, хранящихся за шторкой, на широком, много раз крашенным белой краской, подоконнике.

Девушка, чье лицо в свете тусклой лампочки, казалось серым, отрицательно замотала головой.

— Я тебе все-таки налью, не хочешь — не пей.

Через пару минут мы молча пили крепкий чай — в магазинах еще встречался неплохой плиточный, во всяком случае, откровенные сухие ветки, как в грузинском, в нем отсутствовали. Девушка, обжигаясь почти черным напитком, к которому я выдал кусок рафинада, продолжала мелко дрожать — езда в «запорожце» в октябре, с открытыми форточками, так как иначе стекла мгновенно запотевали, удовольствие небольшое.

— Ты кто такая?

— Я Нина, Нина Захарова.

— Работаешь там?

— Да, работаю.

— Кем?

— Оператор вычислительной техники.

— Кем?

— На компьютере документы набиваю и печатаю, расчеты делаю, типа секретаря.

— Я правильно понимаю, что деньги из сейфа ты взяла?

— Да, правильно.

— И как это произошло?

— Случайно. Шла по коридору в сторону туалета, мусор из корзины выбросить. Увидела, что вся бухгалтерия «видик» смотрит в кабинете главного бухгалтера, а кабинет бухгалтерии открыт, и ключ из сейфа торчит. Обратно иду — ничего не изменилось, все в рабочее время кино смотрят, даже замок лень замкнуть. Ну я зашла в кабинет, все деньги в мусорную корзину вывернула, и ушла. Сначала думала вернуть, как кассира взгреют, а потом подумала — какого черта? У меня мать болеет, уже год не встает, лекарства нужно два раза в неделю колоть, а оно только на барахолке, с рук, по пятьдесят рублей за ампулу. Если на аптечном складе брать, то можно дешевле, по тридцать пять, но их надо сразу коробкой брать, десять штук, там поштучно не продают. А у меня зарплата четыреста рублей в месяц, и кроме лежачей мамы еще младший брат…

— У тебя зарплата в два раза больше моей, так что, ты меня не разжалобила.

— Знаешь, если ты месяцами, каждый Божий день не приходил домой, где целыми днями лежит лежачий больной, который не может себя обслуживать, ты меня никогда не поймешь. На лекарства уходит вся моя зарплата, а на мне еще три едока, и тетя Зина, которая помогает маму таскать в ванную и мыть. Два месяца она бесплатно помогала, а потом сказала — извини Нина. И теперь я ей плачу пятьдесят рублей в месяц, потому что у меня сил хватает маму только переворачивать и обтирать.

— У тебя уже больше денег уходит, чем твой заработок.

— Маме пенсию назначили, семьдесят рублей, и отец деньги высылает, алименты на брата…

В это время в кабинет, коротко стукнув в филенку двери, вошел дежурный по отделу:

— Сильно занят?

— Нет, не сильно. А что случилось?

— Минут через машина подъедет, надо будет на улицу Заводскую съездить, там якобы в санпропускник кто-то залез. Съезди, разберись, пожалуйста.

— Хорошо, договорились, машина подойдёт — позвони в кабинет, я подойду.

Когда дверь захлопнулась, я вновь вернулся к прерванному разговору:

— У тебя документы есть?

— Только пропуск.

— Давай пропуск.

На пропуске моя собеседница выглядел совсем молоденькой девчонкой, было ощущение, что в шкафу откопали старую фотографию пятилетней давности и прилепили то, что было под рукой. Я переписал данные на Захарову Нину Яковлевну.

— Где прописана и живешь?

— Улица Первой революции, дом восемьдесят пять, квартира тридцать.

— Пойдём со мной. — я вместе с покорно следующей за мной девицей, дошел до дежурки и наклонившись к окошечку в огромном листе оргстекла, крикнул дежурному:

— Слушай Вова, я не буду вашу дежурку ждать, сам съезжу до санпропускника на своей машине, заодно там заправлюсь. Если действительно взломали дверь — отзвонюсь по телефону, чтобы группа подъехала.

— Давай, езжай. Если это сделаешь — буду тебе сильно благодарен, а то сам знаешь, двадцать литров бензина на сутки на дежурку выделяют, у нее уже баки сухие, а ещё полночи впереди.

Я вывел Нину на улицу:

— Садись в машину, до дома тебя довезу.

— Ты что, меня отпускаешь?

— Отпускаю.

— Слушай, отдай мне деньги. Я матери лекарства куплю, а через два дня к тебе приду и во всем, признаюсь. Просто ей нельзя прием прерывать, доктора уверяют, что если продолжать колоть лекарства по схеме, она через полгода должна встать и потихоньку начать двигаться. Ну хочешь, я тебе расписку напишу, что это я украла деньги. Будь человеком, ну пожалуйста. Я только лекарства на весь срок куплю и прийду сдаваться...

— Садись в машину и поехали. Сейчас я все равно ничего решать не буду, а завтра позвони мне по этому телефону, будем с тобой вопрос закрывать. Давай, садись в машину, а то там уже весь санпропускник, такие же как ты нехорошие люди, вынесли. Придут завтра солдаты с эшелона помыться, а там все краны открутили и воды нет.

Высадив Нину у ее дома, что мрачно чернел провалами спящих окон на затихший ночной сквер, я вышел из машины:

— Завтра, вернее уже сегодня, в двенадцать часов дня позвони мне по этому телефону, договоримся, где и когда встретимся. Все, беги в подъезд, я еще пару минут постою здесь, если в подъезде что случиться — громко кричи и беги обратно.

— А я не знаю, что опаснее — то, что может случиться в подъезде или ты — скептически ответила девушка прежде чем скрыться за громко скрипнувшей дверью.

Честно отстояв пять минут и не услышав душераздирающих криков, я посчитал, что долг по охране правопорядка, здесь и сейчас, выполнен, и поехал в сторону своего дома.

Ночь, завершающая мое суточное дежурство, выдалась бурной и насыщенной. После вскрытого санпропускника, откуда, на первый взгляд, ничего не украли, а я долго искал на земле большие гвозди, чтобы заколотить распахнутую дверь, пришлось три часа разбираться с пятью балбесами, которые устроили драку на привокзальной площади в четыре часа ночи, один из них имел глупость заявить подскочившему на шум экипажу вневедомственной охраны, что у него украли кошелек. Остаток ночи прошел в интенсивном общении с полупьяными гражданами, которые все еще хотели с кем ни будь подраться. К девяти часам утра, когда хмель из мужиков начал постепенно выходить, а «потерпевший», зафиксированный дежурной сменой в позе «ласточка», по причине буйства и нецензурной речи, пребывал в ожидании фургона медвытрезвителя, я, не зная, как решить вопрос с этим тупым заявлением, бездумно перебирал вещи задержанных, в беспорядке сваленных в ящик стола помощником дежурного.

— А это чей бумажник — я поднял вверх кошель светло-кофейного цвета.

«Потерпевший», с трудом вывернув голову в мою сторону, заорал: — Это мой, мой кошелек!

— Сколько там денег было?

— Рублей пять и мелочь.

Я щелкнул застежкой и показал всем нутро бумажника, где синела синяя, пятирублевая купюра:

— Ну, что, будем дальше разбираться, кто взял кошелек, или по домам все пойдем.

— Не, начальник, отпусти нас, о то рук уже не чувствую — заныл потерпевший. — Все, криминала нет, я пошел к себе, дальше сам разбирайся — я кивнул помощнику и пошел в кабинет, надеясь, что в банке из-под кофе осталось хотя бы пол-ложки бодрящего порошка. Домой я приехал на автопилоте, стараясь не уснуть за рулем. Поэтому, когда в моей квартире, ровно в полдень, раздался телефонный звонок, я, из последних сил пытаясь не заснуть, просто продиктовал свой домашний адрес. Деньги еще ночью были спрятаны в подвале моего дома, в деревянной клетушке, принадлежащей моей соседке, которая ей не пользовалась. Сквозь щели в досках было видно, что кроме мусора там ничего нет, а мой замок на двери удерживал от посещения хранилища случайных посетителей. Вот там, под помятым, ржавым ведром лежал пакет с деньгами.

До шести вечера я отчаянно боролся со сном, ища себе занятие. Последнее, что я помню, прежде чем волна усталости меня накрыла окончательно — я ищу букву «К» среди одинаковых черных клавиш печатной машинки, что бы наконец допечатать постановление от отказе в возбуждении уголовного дела по факту сообщения о краже в «ЦНТТМ Дорожного райкома ВЛКСМ» по адресу…».

Из похмельного, черного дневного сна меня вырвали увесистые удары в дверь квартиры. Я, плохо понимая, где я и кто пришел ко мне в гости, со скрипом поднялся и мотая головой, пошел открывать.

— Я думала ты меня обманул и чужой адрес дал — в уголках глаз Нины, что застыла с поднятым кулачком, когда дверь внезапно распахнулась, блестели капельки влаги: — ты бы хоть оделся, что ли.

— Если кому-то что-то не нравиться, кто-то может валить — я открыл дверь пошире, но моя гостья, громко фыркнув, вошла в квартиру: — Проходи на кухню, я сейчас лицо сполосну.

Облившись ледяной водой, я немного пришел в себя, и застал неожиданную картину — Нина сидела на стуле в комнате, сложив ладошки на коленях, как примерная первоклассница, а на пороге, полностью перегородив выход, лежал и внимательно глядел на нее Демон.

-Я же тебе сказал ждать меня на кухне. Ты надеялась в комнате деньги найти? — я помахал небольшим цилиндриком перетянутых резинкой купюр, что ждали своего часа на поднятом к самому потолку чугунном бачке унитаза.

— Нет, я просто хотела посмотреть, как ты живешь. Тесновато.

— Мне одному хватает. Демон, хороший мальчик, иди на место.

Пес многозначительно посмотрел на Нину и освободил проход, заняв свое любимое место, у батареи, за креслом.

— Кофе будешь?

— Извини, я не знаю, как к тебе обращаться…

— Меня Павлом зовут.

— Так вот, Павел, дай мне пожалуйста мои деньги, и я пойду.

— Какие твои деньги? У меня твоих денег нет.

— Скажи, а ты не боишься, что я сейчас встану и пойду, куда там надо пойти, в милицию или в прокуратуру, и заявлю, что ты ворованные деньги себе присвоил. И ты меня не остановишь. Если что, я так заору, все соседи сбегутся.

— Ори. Можешь прям сейчас начинать. У меня девки знаешь, бывает, как орут, на весь лом. Соседки уже привыкли. И вообще, дверь я сейчас открою и вали куда хочешь. — я прошел в коридор и картинно распахнул входную дверь пошире.

Простояв так пару минут, я щелкнул замком и вернулся на кухню — Нина мой порыв не оценила, и сидела за кухонным столом, мрачно глядя в окно.

— Ну и правильно. И вообще, прекращай меня пугать. Еще раз попытаешься вести себя не конструктивно, я тебя сам на улицу выкину и вали куда хочешь. И вообще, к твоему сведению — я не мог найти ворованные деньги и присвоить их себе, потому что, согласно имеющемуся у меня заявления вашего руководителя, заявление о краже сделали по ошибке, а на самом деле, бухгалтер сунула купюры не в то отделение сейфа. Поняла? Поэтому ты, со своими бреднями можешь идти хоть в милицию, хоть в прокуратуру.

— Но почему?! — девушка выглядела потрясенной, рухнули самые основы ее мировоззрения — кто-то отказался от ТАКИХ денег.

-Без понятия. Но то, что деньги нашлись, ваше руководство вспомнило сразу после того, как я сообщил, что к ним придет проверка ОБХСС. Наверное, опасаются, что могут копнуть поглубже, а там такие суммы всплывут, что эти тысяч копейками покажутся. На, бери деньги, пока дают, и иди.

Нина сбросила черную резинку и пересчитала зеленоватые «полтинники». Губы ее задрожали, и она отбросила шелестящие бумажки, как будто они жгли ей руку.

— Но здесь всего тысяча…

— А ты сколько хотела?

— Ну, хотя бы половину….

— Нет, можешь губу закатать и идти в милицию, но больше я тебе не дам. Во всяком случае пока.

Собравшаяся рыдать девушка вскинула голову:

— Что значить пока?

— А то и значить. Ты же, наверное, все деньги уже распланировала — лекарств маме накупить, себе шубку, а то ходишь, как оборванка, дачку с участком... Что молчишь? Я прав?

— Прав. Да, я запланировала купить одежду, маму в санаторий отправить. Да, просто мясо на рынке покупать.

— Вот видишь, ты все запланировала. Ты умная, а вокруг тебя идиоты. Твои боссы конечно охренели от шальных денег, но они очень умные люди и пропажу денег не забудут. Если ты надеешься скрыть, что вы станете хорошо жить, то это большая наивность с твоей стороны. Они сразу это узнают, и тогда тебя просто убьют. Конечно не сами, но найти тех, кто это сделает при их деньгах — не проблема. И маму твою убьют, и брата. А скорее всего убьют тебя и брата, а парализованная мама без вас умрет, в мучениях, так как некому будет о ней заботится, и она никому не нужна. А тебя и брата еще будут пытать, мучать, пока не заберут все деньги. Хочешь, я расскажу тебе, как будут пытать твоего брата на глазах тебя и твоей матери? А потом с тобой что сделают? Интересно?

— Ты меня специально пугаешь! Скажи, ведь ты специально так говоришь?! — Нина закусила кулак, с трудом сдерживая слезы.

— Нет, мне не зачем тебя пугать. Я просто не хочу, чтобы ты попалась. Сейчас на эту тысячу купишь на аптечном складе лекарства для матери, на всю сумму и будешь сидеть тихо. Если хочешь еще денег — будешь делится со мной информацией. Ты же документы печатаешь? Бухгалтерские тоже?

— Нет, бухгалтерия от руки все пишет. Но я все письма по платежам и переводам печатаю.

— Вот и молодец. Следи, запоминай. Мне интересно все, но особенно большие суммы. Понимаешь, реально большие. Только не вздумай что-то записывать, поймают сразу, только запоминай — кому, куда, за что и сколько. Опять же, переводы мне не интересны, только снятие наличных сумм. Все поняла.

— Я поняла — Нина кивнула русой головой: — Все сделаю как ты скажешь. Но, Паша…

— Что?

— Может дашь мне еще немножко денежек, пожалуйста — она быстро— быстро захлопала накрашенными тушью ресницами и положила мне на кисть свою маленькую ладошку: — Я себе такую классную курточек хочу на барахолке купить. И шапочку…

Наверное, в ее глазах, это выглядело крайне соблазнительно, и при некоторых обстоятельствах, наверное, отреагировал по-другому… Но я не спал ночь, а после дурного дневного сна, чувствовал себя препогано, да и ее анемичные косточки, обтянутые полупрозрачной кожей, не являлись предметом моего вожделения, поэтому я только заржал.

Нина вспыхнула и разрыдалась, закрыв лицо руками, попыталась встать, но я успел схватить ее. Она рыдала так горько и безутешно, что я растерялся.

— Ну хватит, перестань. Ты, наверное, меня не так поняла. Перестань реветь — я осторожно погладил девушку по костлявому плечу.

— Что тут не понять?! Я сама все вижу! Я страшная и некрасивая! На меня никто внимания не обращает! Одеваюсь как лахудра, бегаю из дома на работу, а с работы домой! Так и умру, а у меня еще не разу ни с кем не было…— плач стал стихать, я обрадовался, не особо вникая в ее причитания, и приобнял девушку, надеясь, что она успокоится.

— И ничего ты не некрасивая. Очень даже красивая. Изящная блондинка с классическими чертами лица. Просто тебе надо перестать бегать по замкнутому кругу и оглянуться вокруг. Ты просто не замечаешь, что есть люди, которым ты нравишься…

— Правда? Ты правду говоришь или из жалости, чтобы я замолчала — на меня требовательно, в упор смотрели серые глазища, в которых плескалось отчаянье.

— Ну конечно правду. Ты хорошенькая и я не верю, что вокруг нет человека, которому ты очень нравишься…

— А тебе я нравлюсь?

И я по глупости сказал — да…

Мне нужны были деньги. Совсем скоро события помчаться вскачь, цены рванут вверх, и откроются новые возможности, горизонты которых никому даже не могут прийти в голову. Комсомольцы –новаторы были одной из немногих возможностей для улучшения моего платежного баланса, но трогать их сейчас, когда у меня ничего не готово, было очень опасно. Отойти в сторону сейчас тоже было нельзя. Этот неизвестный, взявший трубку и принявший информацию от Нины, меня очень …озаботил. Уводить у «кошельков на ножках» деньги сейчас было чревато внезапной встречей с гораздо более многочисленными конкурентами, а вариант — пустить все на самотек — мог вызвать громадный скандал и мое разоблачение. Глуповатая и жадная Нина никогда не поверит, если деньги, которые она уже считала частично своими, присвоит кто-то, а не я, ведь она считает, что сделала все необходимое. Худосочная «блонда» потребует свою долю, а если ее не дать, то я даже не мог предсказать возможные последствия. Она могла и к моим начальникам побежать, жаловаться на меня, что я ворованным с ней не делюсь и ее законную долю зажимаю. А раз безобразие нельзя возглавить, надо его предотвратить.

Личный состав экспедиции я встретил в фойе первого этажа, когда они, веселые, в предвкушении интересного путешествия, спускались по лестнице.

Чтобы совместить приятное с полезным, Привалов кроме двух сумок с деньгами, которые тащили за ним его замы, взял с собой приятную во всех смыслах спутницу — главного бухгалтера Елену Алексеевну, с которой они, весело смеясь, шли под ручку. Оба высокие, красивые, модно и дорого одетые, они шли уверенно глядя в завтрашний день, как и положено молодым строителям …пока не встретили меня.

Здравствуйте … товарищ младший лейтенант — Привалов скривился, глядя на мою одинокую звездочку на новеньком погоне: — Что-то вы к нам зачастили. Что-то еще хотели узнать.

— Да, мне отдел кадров должен был в вашей приемной список сотрудников оставить, сказали, что и в субботу у вас кабинете кто ни будь есть.

— Да, там есть люди, а список в папке «исходящие» на моем столе — комсомольский бог попытался обойти меня, но я откровенно заступил ему дорогу.

— Что-то еще?

— Да. Вы конечно могли заявить, что деньги нашлись, но я вам почему-то не верю. И уверен на сто процентов, что в сумках у вас опять деньги, которые вы, без надлежащей охраны везете, и точно, что не в банк сдавать.

— А может быть в банк? Он через дорогу.

— Вы сами сказали, что сегодня суббота, банк закрыт. А у дверей стоит «девятка» редкого цвета «рубин», оформленная на ваш центр. Значить вы опять куда то повезете деньги, в нарушение всех правил. Где инкассаторы или вневедомственная охрана?

— Ребята, позвольте нам поговорить — Привалов махнул соратникам и греющему уши билетеру видеозала, и подхватив меня под рукав форменного пальто, потащил меня в уголок.

— Слушай, мамлей, что ты хочешь? — от злобно скривившегося лица пахло хорошим парфюмом, минимум «Дзинтарс»: — Ты прямо скажи, что тебе надо и все. Я тебе дам, если ты уйдешь так далеко, чтобы мы больше никогда не встретились.

— Миллион.

— Что?

— Мне надо миллион.

— Ладно, смешно. Давай реально, сколько ты хочешь — двести рублей хватит?

— Вот видишь, я тебе сказал, сколько мне надо, а ты какие-то копейки предлагаешь. Поэтому мне надо, чтобы ты просто соблюдал правила перевозок наличных денежных средств. Или работай как все, через банк, пиши платежные требования. Ну это же тебе не интересно, правда?

— Слушай, микромайор, а ты не много на себя берешь?

— Я? Нет. У меня это во всех должностных инструкциях записано. Поэтому я официально требую от вас, товарищ Привалов, осуществлять перевозку наличности в соответствии с правилами. Несите деньги обратно.

— Ну и что ты сделаешь, если я сейчас выйду и уеду.

— С пробитым колесом ты не уедешь, а новая покрышка даже для тебя –ь дефицит.

— Да знаешь, что я с тобой за «тачку» сделаю?

— Ударишь милиционера в форме? При свидетелях? А уверен, что никто из твоих замов не метит на твое место?

— Хорошо, я тебя понял, никуда деньги я не повезу. Отнесу сейчас из в кассу и сдам под сигнализацию. Все успокоился?

— Нет. И если ты думаешь, что я сейчас уйду, а ты через пять минут подхватишь под ручку свою мадам и деньги и уедешь, то ты ошибаешься. Там на улице за твоей тачкой следит человек. Если ты на мое предупреждение забьешь, то мне сразу позвонят. А я позвоню куда надо.

— Ты совсем с ума сошел? Еще и за центром комсомольского творчества слежку установил? И куда ты интересно звонить собрался?

— В райком комсомола, ты же ему подчиняешься?

— Сегодня суббота, райком закрыт.

— Привалов, ты меня совсем не уважаешь? Я звоню в службу «ноль девять» и прошу телефон дежурного по райкому, а ему оформляю телефонограмму, как положено, с регистрацией в журнале. А завтра весь райком будет знать, сколько ты денег выносишь отсюда в простой сумке и везешь неизвестно куда.

Комсомольский главарь выматерился и пошел вверх по лестнице, буркнув своим приспешникам, что сегодня ничего не будет, и деньги надо вернуть в кассу. Я постоял пару минут, раздумывая, есть ли смысл мне идти в кабинет Привалова за списком сотрудников, или тот с сейчас с удовольствием рвет в клочки предназначенную мне бумагу.

— Павел! — Елена Алексеевна, уже скинувшая шубку и оставшаяся в пушистом свитере, который очень ей шел, улыбаясь ровными зубами. Махала мне с лестницы: — Можно вас задержать на пару минут.

Я подошел к красавице.

— Чем могу вам помочь?

— Поднимайтесь ко мне в кабинет, а я вам вашу бумагу принесу. Привалов вам ее ни за что не отдаст.

— Спасибо, но вдруг у вас будут неприятности.

— Не бойтесь. Пока я ему не дала — женщина смущенно улыбнулась: — он мне ничего не сделает. Поднимайтесь.

Бумагу мне дали, налили кофе, угостили печенюшкой. После ничего не значащей светской беседы, Елена, как она разрешила ее называть, задала вопрос:

— Павел, а правда, что вы организовали слежку за нами. Привалов просто бесится.

Я молча смотрел мне в глаза.

— Да вы не думайте, я ему не скажу. Вы бы знали, как мне нравится, что он вас боится. Его здесь все боятся, а он боится вас. Он меня так достал, таскает во все командировки, все пытается в постель затащить, а у меня муж есть, который от всех этих поездок уже беситься и развестись собирается. Вы мой герой, понимаете.

Я кивнул, делая вид, что поверил:

— Пойдемте, покажу.

Женщина встала у окна, почти прижавшись ко мне.

— Вон видите, в здании Госбанка окошечко — я ткнул пальцем в мутное окно проходной денежного хранилища: — Там на сутках сидит человек, который по моей просьбе наблюдает за вашим входом, и он будет делать это до утра.

— Где? Не вижу — красивая головка приблизилась к моему лицу, нежная кожа коснулась моей щеки, оттопыренная попа мазнула мне по…

— Да вон окошко небольшое — мы стояли, соприкасаясь телами, и мой организм стал реагировать.

— Как все просто! — женщина выскользнула из моих почти объятий, лукаво скользнула взглядом по вздыбившимся форменным брюкам. — Спасибо, что доверились.

— Да не за что — я стал торопливо натягивать серое пальто: — надеюсь, что вам ничего не скажут, что вы меня кофе поили.

— Не волнуйтесь, со мной ничего не случится. Себя берегите — лживые глаза счетного работника ласково уставились в мои, а нежные руки поправили лацканы формы: — идите, еще увидимся.

Плохой.

Павел Громов.

Лыжи скрипели по сухому от мороза снегу, а я «накатывал» широким шагом, стараясь сильнее отталкиваться алюминиевыми палками. Мне было необходимо побыстрее проскочить по замкнутому кругу вокруг села, проторенному местными школьниками на уроках физкультуры. Свою машину я оставил в километре от въезда в село Отрадное, возле безлюдного в это время года сельского кладбища. Я, вполголоса матерясь, надел, задубевшие от времени и ставшие мне тесными, лыжные ботинки, закрепил дужки креплений и встал на лыжню, впервые за последние три года. На лыжах, как на велосипеде, если научился ходить, то уже не разучишься. Если бы не ботинки, с трудом налезшие ногу только с тонким носком, отчего ноги почти сразу стали мерзнуть, то лыжная прогулка доставляла удовольствие. Хотя нет, не правда. Удовольствия никакого не было. Все висело на волоске. В любой момент в дом Боброва могли ворваться прибывшие из райцентра милиционеры, или сам Бобров, или его жена, могли увидеть, что, какой-то мужик в нелепой цветастой шапочке с помпоном, перегнувшись через забор, старательно прячет что-то на их огороде. Или дети, бегущие по лыжне в трестах метрах впереди меня, могли запомнить меня, или мою машину. Факторы риска были столь многочисленны, а цена ошибки… Мне не хотелось даже думать, что произойдет со мной, попадись я с этой сумой наличности. Наверное, печальная судьба покойного Привалова показалась бы мне несбыточной мечтой. Но на кону была мое дальнейшее благополучие. Наверное, на остров в Индийском океане не хватит, но вот купить особнячок в пару-тройку этажей — денег вполне хватит... Мысли о счастливом будущем частично отвлекли меня от мрачных мыслей.

Впереди показалось несколько совсем маленьких ребят, что шли по лыжне, проложенной между прибрежным сосняком и задами огородов жителей, проживающих по улице Прибрежной. Я чуть сбавил темп, чтобы не сблизиться со школьниками. Дом Боброва я опознал по флюгеру в виде самолетика, что трещал маленьким пропеллером возле кирпичной дымовой трубы. В задах заснеженного огорода Бобровых, огороженного забором из ржавой сетки-рабицы, стояла деревянная будочка туалета, когда-то окрашенного, уже облупившейся от времени и непогоды, масляной краской зеленого цвета. А к туалету было прислонено несколько поддонов из— под кирпича, которые должны были, возможно, выполнять функции снегозадержания, но осенью их не потрудились поставить. В щель между стеной будки и прислоненным поддоном я и запихнул старый вещевой мешок, в который были сложены упаковки купюр по пятьдесят рублей, с крупным зеленым Основоположником. Запихнув с помощью лыжной палки мешок поглубже, чтобы хозяева раньше времени не нашли мой подарок, я, воровато оглянувшись, побежал в сторону кладбища — ног от холода я уже не чувствовал, а мне еще надо было успеть в Город, на вечерний развод.

Выезжая с заснеженного проселка на трассу до Города я увидел приближающийся от районного центра колонну из нескольких автомобилей, впереди которой поблескивал синей мигалкой «УАЗик» в желто-синей ливрее. Надеюсь, что это гости поспешают к гражданину Боброву, а значит, что Елена Алексеевна четко выполнила мои инструкции и «опознала» последнего из налетчиков, а сумма, с болью в сердце, сложенная мной в вещмешок, убедит следствие, что хозяин огорода причастен к совершенному на заброшенной метеостанции преступлению.

Но сегодня золотистая «копейка» оставалась на месте и до конца дня никуда не уехала. На обратном пути глядя на кислые лица коллег в зеркало заднего вида, я задал вопрос:

— А знаете, почему сегодня так получилось?

— Как?

— Очень плохо для вас.

— Почему?

— Вы вчера заигрались в карты настолько, что не заметили, как объект уехал со двора через дальний выезд. Я вас предупреждал, как мы дальше будем жить? Вы забили на мои слова. Еще один залет, больше разговоров не будет — отведу в кабинет начальника, пусть сам с вами разбирается. На мою линию вы работать не вернетесь. Больше предупреждений не будет.

До родного райотдела доехали в тягостном молчании, но мне было не до моральных страданий и тонкого внутреннего мира этих залетчиков. Мне предстоял сложный разговор с шефом по поводу отсутствия результатов нашей линии за два прошедших дня.

Шеф на мой покаянный доклад ничего не сказал, ни хорошего, ни плохого. Покопавшись в своих записях, он поднял не меня задумчивый взгляд:

— Громов, записывай — завтра в десять часов утра, в управление БХСС, кабинет триста двадцать девять, майор Глушко. Ты что, уходить собрался?

От неожиданной версии я подавился:

— Нет, не собирался. С чего вы взяли?

— Ну не знаю, вдруг тебе у нас не нравится? В областной управе то, всяко разно, получше.

— Шеф, я ни сном, ни духом. Этого Глушко не знаю, и вообще, я завтра на сутках дежурю.

— Ну, значить кто-то из твоих на заявку выскочит, если что. Как приедешь, сразу ко мне, уяснил?

Я активно покивал головой, сигнализируя, что все понял. Новость от шефа меня сильно опечалила. В то, что неизвестный мне майор Глушко начнет меня агитировать просить все и переходить в областную управу я даже в мыслях не держал, вероятность выиграть автомобиль «Волга» в лотерею ДОСААФ и то выше. А вот вероятность традиционно огрести мешок неприятностей — это очень даже возможно. Надо будет Демона получше накормить и выгулять перед отъездом, а то, как то тревожно на душе стало.

На входе в областное УВД меня неожиданно, несмотря на то, что я был в «гражданке», остановилпостовой и, ссылаясь на приказ коменданта здания, отправил подстригаться. Я честно сказал, что денег у меня с собой нет, но, прежде чем сбежать из помпезного дворца, позвонил по внутреннему телефону и сообщил, что с майором Глушко сегодня встретится не судьба, ибо приказ коменданта — это обстоятельства непреодолимой силы. Но, судя по всему, Глушко был не простым майором, так как через пару минут за мной спустился сопровождающий, а постовой, наместник всесильного коменданта на входе в Управление, лишь досадливо морщился на мой немного заросший загривок. Сколь бы не были высоки ступени лестниц управления, они все равно закончились и я, без радости шагнул в просторный кабинет номер четыреста двадцать девять. Дурные предчувствия, меня не обманули — на стуле перед солидным мужчиной в пиджаке песочного цвета, в крупную бордовую клетку, сидела Елена Алексеевна. Погружение в мир криминала для молодой женщины бесследно не прошло. Серая кожа, подвисшая кожа — главный бухгалтер как будто пострела лет на десять. Я скинул куртку и оглянулся — нарядной женской шубки нигде не было видно, на вешалку у двери висело какое-то серое пальто, внизу стоял увесистый матерчатый баул. А я вещи с собой не взял, в отличие от получившей жизненный опыт Елены.

-Громов — как я понимаю, человек за столом, широко улыбающийся мне и есть майор Глушко: — Раздевайся, присаживайся на стульчик, разговор небольшой есть.