Роман Путилов Каратель

Глава 1 Глава 1. И только копыта, как сердце, стучат

«События, описанные в данной книге, происходили в параллельной вселенной, все персонажи произведения являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми, географическими названиями, нравами и обычаями — случайно».

Кавалерийская атака — какое зрелище может быть более волнительным и прекрасным? Вот вдалеке, метрах в трехстах, из-за поворота выезжает несколько кавалеристов на высоких рыжих конях. Увидав заслон, всадники останавливаться, привстают на стременах, чтобы с высоты обнаружить в засаде дополнительные отряды вражеской пехоты. Никого не увидав, командиры кавалеристов несколько секунд совещаются, затем начинают равнять ряды. Убедившись, что эскадрон к атаке готов, командир всадников дает негромкую команду, и ряд рыжих коней начинает медленно, шагом, держа ряды, двигаться вперед.

С каждым пройденным метром, кони, повинуясь желанию опытных наездников, ускоряют шаг, переходя с шага на рысь, а затем и в галоп. Впереди, на узкой деревенской улице, выстроилась шеренга вражеской пехоты, с коротких серых мундирах. Пехотинцы, волнуясь от вида, кажется, неудержимой конной лавы, плотнее смыкают ряды. Тяжелые стволы оружия, дружно падают в горизонтальное положение, побледневшие лица бойцов склоняются к оружию, тонкие жала штыков замерли, выставленные максимально далеко в сторону противника, легкий дымок от фитилей потянулся к голубому небу.

Всадники, на секунду, притормаживают, видя слаженные движения трусящей, но стойко выполняющей ружейные приемы, пехоты, но окрик командира и трехкратное превосходство в численности над врагом молодым кавалеристам уверенность в победе. Кони уже перешли в галоп, легкие фигурки пригнулись к гривам, на лавой засверкали клинки.

Командир пехотинцев, стоя сбоку от шеренги, вскидывает ввысь саблю, готовясь дать команду к залпу. Красиво. Красиво, но нереально. Нет, кони идут наметом, всадники, гортанными криками, горячат коней, и не сомневаются, что не выдержав вида могучих животных, пехота в панике бросится за заборы, подставляя под молодецкие удары свои беззащитные бритые затылки. А через несколько минут, порубав трусливых недоумков в серых мундирах, кавалеристы вырвутся на оперативный простор и уйдут в далекий рейд. Всадники есть, и галоп есть и есть, чем пробить мне голову, если я побегу. Нет, только, шеренги опытных бойцов, ощетинившихся смертоносной сталью острых штыков. Посреди деревенской улицы, как идиот, стою только я, вытянув в сторону всадников руку с стиснутым до белизны пальцев потертым «Макаровым», моим одногодкой. И нет рядом командира, который бы, отдал команду на открытие огня или на спасение бегством, взяв всю ответственность за наступившие последствия на себя. Все остальной есть. И коричнево-рыжие кони, удивительно быстро заканчивающие свою невеликую дистанцию, и тройное превосходство кавалерии над пехотой, вернее над ментами. И холодное оружие имеется, с которого все и началось.

Пятнадцать минут назад, кто-то из визжащих боевой клич всадников, метким ударом кнута, с зашитой на конце фола металлической хреновиной, с дистанции метров в пять, насквозь, пробил крыло белой «шестерки» Конских гаишников. Пока продавцы полосатых палочек хватали воздух ртом, дети природы, заливисто хохоча, затерялись на узких улочках немаленького райцентра. И началась погоня, ППС перекрывала улицы, ГАИ загоняло. Очевидно, что мой ангел-хранитель проспал ранний подъем, и поэтому остался спать на моей кровати в местной тюрьме, иначе я не могу объяснить, как я оказался в этой стрёмной ситуации.

До кавалерийской лавы оставалось метров двадцать, пора было начинать стрелять. Мой мозг, удерживая совмещение прицела и мушки на одной линии, судорожно искал выход. Стрелять в местных пацанов я не мог, пролившаяся кровь автоматически означало бы уголовное дело в отношении меня. А местные прокуроры, опутанные тысячами нитей, объединяющие местные рода, да и откровенно переставшие любить пришельцев с Севера, ласково улыбаясь узкими глазками, нарасследовали бы так, что моя жизнь стала бы необычайной яркой, но дюже короткой. Если стрелять по коням, которых очень жалко, то надо стрелять сейчас, а до того еще успеть выстрелить в воздух. Если протяну до дистанции в десять шагом, меня или стопчут копытами, или сделают лишнюю дырку в черепе, ловко щелкнув кнутом. Сомневаюсь, что моя голова крепче стального «жигулевского» крыла.

Ура! Мой ангел проснулся и примчался ко мне. За пятнадцать метров до меня, парни поняли, что я не уйду и буду стрелять, подняли коней на дыбы, останавливая их бег, а затем, проломив хрупкий забор, скрылись через чей-то огород. А я, с силой навалившись спиной на доски ограды, так, что толстая заноза через ткань кителя и рубаху, впилась в тело, бездумно смотрел на приближающиеся «жигули» с синим проблесковым маячком и хотел только одного— убраться обратно, в, ставшую тихой и безопасной обителью, уютную местную тюрьму.

Глава 2 Глава 2. Ветер странствий

У Городского аэропорта, уже много лет влачившего жалкое существование, как гавани для местных и специальных рейсов, по сравнению с современным, построенным в тридцати километрах от Города и принимавшем самые современный лайнеры, было одно преимущество — он располагался на конечной остановке троллейбуса. Поэтому, проблем с прибытием для нас с Демоном не было. Мы просто сели в троллейбус, и, через двадцать минут, вышли из него. Своих коллег по экспедиции увидел сразу — группа парней в голубых форменных рубашках стояла метрах в тридцати от главного здания аэропорта. Я преставился единственному в этой группе офицеру — майору из областного управления, показал свое командировочное. Майор внес меня в список, покосился на Демона, но ничего не спросил. Через десять появилась милицейская машина, откуда выгрузились два милиционера, в отличие от всех остальных, вооруженные автоматами и нагруженные тяжелыми бронежилетами в чехлах и большими армейскими касками, с красными звездами на зеленом фоне. Народ начал радостно ржать, а я подумал, что руководство РОВД имени Всесоюзного старосты оказалось самым умным, и я бы с удовольствием бы нагрузил бы на себя «Калашников», и патронов, неучтенных, побольше. У самого меня было две пачки патронов к «Макарову», одну дал, от щедрости своей, старшина, вторую я наэкономил сам, шире раскрывая ладонь, когда выгребал патроны из цинка на учебных стрельбах.

— Ну все товарищи, все собрались, следуем за мной — майор радостно сложил список, видно торчать перед аэропортовским зданием, ему надоело, и двинулся к гостеприимно распахнувшимися перед нами воротами на взлетное поле. Мы похватали спортивные сумки и рюкзаки, и гомонящей толпой двинулись на территорию аэропорта. Нас отвели к стоящему в сторонке маленькому и красивому, как игрушка, ЯК-40, и предложили загружаться через задний пандус, причем мужчина две стюардессы, встречающие нас у входа, улыбались нам так радостно, как будто мамы своим детям, вернувшимся из пионерского лагеря. Ни построения, ни инструктажа не было, майор незаметно слился, мы расселись, и самолет начал прогревать турбины. Кроме нас, четырнадцати милиционеров и одной собаки, других пассажиров в салоне не было. Стюардесса быстро прошла по салону, убедившись, что все пристегнулись ремнями, ласково улыбнулась Демону, который сел у кресла возле иллюминатора и уронив голову мне на колени, в блаженстве закрыл глаза. Недолгая рулежка, разбег, и самолетик легко начал набирать высоту. Два часа полета, и самолет, пробив низкие серые тучи стал заходить на посадку над небольшим городком среди гор. На взлетной полосе нас встречали два полковника — военный, с общевойсковыми знаками, и милицейский.

— Ребята, а почему вы без автоматов— армейский полковник сделал озабоченное лицо: — у нас тут на прошлой неделе «Град» применять пришлось.

Увидев наши вытянувшиеся лица, военный довольно захихикал, и сказал, что он пошутил.

— Товарищи — слово, после того, как мы построились в две шеренги, опять взял военный: — поздравляем вас с благополучным прибытием в республику Олу. Надеюсь, что вас проинструктировали, о целях и задачах в предстоящей командировке?

Угрюмое молчание было ему ответом.

— Понятно. Докладываю — второй год в республике Олу происходят межнациональные инциденты. Но, до последнего времени, правоохранительные органы со своими задачами справлялись, хотя ситуация становиться все более напряженной. Две недели назад на берегу озера, недалеко отсюда, были обнаружены обгорелые трупы, двух мужчин и несовершеннолетнего. Расследование показало, что два рыбака, один из которых был с сыном, были убиты, а затем их тела попытались сжечь. Преступление раскрыто, мотивы его чисто общеуголовные, но в республику начались митинги русскоязычного населения, и трудовые коллективы потребовали от руководства наведения порядка, для чего к нам начали прибывать подразделения с соседних регионов. Вы сейчас грузитесь в автобус — полковник кивнул в сторону пожилого «КАВЗ» а, тарахтящего движком метрах в десяти: — и направляетесь в город Улус, в распоряжение местного РОВД. Все остальные подробности на месте. Ехать вам часа три, поэтому не будем терять время. Удачи на новом месте службы.

Столица республики, по которой наш автобус пропетлял минут десять, представляла из себя унылое место, застроенное серыми «хрущобами» и частным сектором, а затем автобус выскочил на трассу, и чуть-чуть ускорился, примерно километров до пятидесяти. Не знаю, насколько шутил армейский полковник, который скорее всего был из какой-нибудь хитрой структуры, но ребята с автоматами, одели бронежилеты, и расселись, один возле водителя, а второй у задней двери, так, на всякий случай. Дорога, вполне приличного асфальта, петляла среди невысоких сопок, изредка пересекая неглубокие, быстрые речушки. Земля была каменистой, трава негустая и по северному суровой. В общем дорога, как дорога. Обычный ритм движения по сибирской трассе, без блокпостов или многочисленных гаишников. КАМАЗы, натужно ревя, тащили прицепы, забитые всяким разным. В небе парили коршуны, а дорогу, периодически перебегали стремительные суслики. Периодически нас обгоняли «жигули» и «москвичи», с местными, правда, у большинства пассажиров лица были посмуглее и глаза уже, но, в целом и общем, Россия и Россия.

Городок Улус, особо от столицы республики, ничем не отличался. Такие же серые панельные «хрущобы», периодически разбавленные их кирпичными товарками, сложенными из местного, более крупного, чем в моем родном Городе, кирпича. На краю городка протекал многочисленные рукава гордого Енисея. Свернув с трассы, автобус подкатил к двухэтажному серому зданию с красной табличкой «Милиция». Быстро выгрузившись из пепелаца, мы собрались на краю стоянки.

— Так, мужики, раз руководство старшего нам не назначило, предлагаю себя на эту роль — вперед выступил коренастый и усатый старший сержант, в солидных очках и короткими светлыми волосами: — Центральный отдел, Сергей Пахомов.

Народ радостно загомонил, выражая свое согласие и энтузиазм, к этому ответственному поступку, серьезного, по виду человека. На вид Сергею было лет тридцать пять, из нас он выглядел самым надежным и обстоятельным.

Сергей поправил фуражку и исчез в здании, а на крыльцо вывалилось несколько местных кадров правоохранителей, глядевших на нас, как на неведомых зверушек. Минут через десять наш самопровозглашенный командир, вывалился из отдела и дал команду двигаться за ним, к определенному для на пристанищу. Здание общежития выделялось среди соседних домов кирпичными стенами и горами мусора по всему периметру. В пакетах и просто так, достигая колена взрослого человека, вокруг здания был насыпан рукотворный растительный вал. Характерный запас растительного мусора никаких поводов для двоякого суждения не оставлял. Общагу явно облюбовали сборщики конопли, которые после обработки, не особо заморачиваясь, выбрасывали ненужную шелуху из окон на улицу. Три лица «кавказской национальности», курившие на крыльце, увидев нашу живописную колонну, быстро побросали окурки и скрылись в здании. Судя по всему, соседи были нам не рады. Невысокая олка, сидящая на месте дежурного, очевидно, предупрежденная заранее, сгребла из тумбочки кучу ключей, и пошла нас заселять.

— Комнаты на четыре человека, сами распределяйтесь — возвестил Пахом и первой двинулся за дежурной.

Мы с моим напарником Славой Вицке толкнули дверь свободной комнаты и замерли на пороге. Окна были занавешены плотными шторами, свет не горел. Слава зашарил рукой по стене и нащупал выключатель.

Когда под потолком вспыхнула тусклая лампочка, мы поняли, что попали в комнату страха. На окнах висели черные шторы, такие плотные, что, наверное, их можно было в войну использовать для светомаскировки. По периметру комнаты стояли четыре ободранных деревянных кровати, застеленные темно-синими казенными одеялами. Стены были оклеены бордовыми, цвета венозной крови, обоями. А с пола на нас смотрели стопятьсоттысяч тараканов. Столько тараканов я не видел никогда в жизни, никогда. Все, присутствующие в комнате замерли от неожиданности. Демон негромко гавкнул, и все пришло в движение. Тараканы. Сбивая друг друга, побежали под кровати и по стенам, а мы со Славой выскочили в коридор, где раздавались маты и испуганные выкрики. Как я понимаю, тараканы облюбовали не только нашу комнату.

— Серега, Сергей — я пошел по коридору, расталкивая растерянных коллег, пока не наткнулся на Пахома, замершего на пороге очередной комнаты с вытаращенными глазами.

— Серега! Я здесь жить не буду. Первый этаж, двери гавно, и еще эти твари. Пошли в отдел, пусть что-то решают. Судя по гулу голосов, коллектив мою мысль горячо поддерживал. Сергей пошел в райотдел, а мы собрались у крыльца, оживленное обсуждая, у кого тараканы были больше. Нашего вождя не было примерно полчаса. Когда он вернулся, вид его был до крайности озадаченным.

— Пацаны, единственный вариант, который нам предлагают — местная зона.

— В смысле — зона?

— Ну, зона, общего режима, там есть пустая казарма. Если мы согласны, то идем туда.

— Ну, а что, сходим, поглядим. Наверное, казарму, чем эта помойка, найти сложно.

Мы похватали вещи и под радостные взгляды наркобарончиков, выглядывающих из окон общежития, двинулись в степь, где на грани видимости, белели строения местной зоны, с вышками по углам.

Идти предстояло пять километров. Автобус наш давно уехал, идти по обочине было грустно. Невысокие строения зоны, с замершими, как стервятники, на крышах, многочисленными фигурами с серых телогрейках, приближались слишком медленно. Но все, когда-нибудь, заканчивается. Наш путь тоже закончился, перед металлическими голубыми воротами, с каноническими, красными звездами на них. В калитке распахнулась амбразура, и через пару минут, нас гостеприимно запустили внутрь. Казарма, белого цвета, как и все тут, отдельный барак, стоял рядом с парочкой таких же. Капитан в зеленой форме с вишневыми петлицами внутренних войск отпер висящий на звери замок и пригласил нас заходить.

Ну что, можно сказать. Казарма как казарма, кровати в два яруса, тумбочки, вешалка, возле тумбы дневального полевой армейский телефон в коричневом корпусе. Матрасы свернуты на панцирных кроватях, постельное прилагается.

— Ну что парни, остаетесь — капитан смотрел вопросительно, вертя ключ от казармы на пальце.

— Конечно, товарищ капитан, здесь все отлично.

— Ну и хорошо. С питанием вопрос решайте сами, тут я вам ничем помочь не смогу. В вот остальные удобства — пожалуйста. Вода в умывальнике, у нас скважина своя. Туалет, к сожаление на улице. Белье как положено, менять будем раз в неделю. Утюг, мыло сейчас принесут. Вот вроде бы все. А вообще парни, мы вам очень рады.

— Почему?

— Так местные совсем оборзели, а мы все, здесь, в Улусе живем. Мы то все целый день на службе, а женщины наши, и дети из дома даже не выходят, боятся.

— Товарищ капитан, расскажите, вообще, что у вас здесь происходит. Нам ничего не объяснили. Здесь уже, в аэропорту, какой-то полковник сказал, что рыбаков на озере убили и сожгли и все.

— Ладно — капитан уселся на скрипнувшую под его весом панцирную кровать: — слушайте. До последнего времени местный народ был вполне вменяемый. Единственная беда у них, как у северных народов — алкоголь печень не перерабатывает. Поэтому от двухсот грамм себя теряют, и ничего не помнят. До последнего времени, самое типичное преступление — семья села обедать, выпили понемногу, утром проснулся только один, остальных кто-то зарезал. Вот, с учетом этого и жили. А как перестройка началась, олы вспомнили, что они потомки Чингиз-хана, и началось. У нас, в Улусе, половина примерно русских, половина местных. Ну вот, русские о улицам, стараются вообще не ходить, особенно, с наступлением темноты. Ну, а остальное сами узнаете, со временем.

Капитан вручил ключ от казармы Пахому, попрощался, и вышел на улицу.

Товарищ капитан — я с Демоном догнал его на крыльце.

— Слушаю.

— А никак с псом, в части питания, вопрос решить нельзя?

— Давай так, сержант. Вечером подойди вон туда — офицер махнул рукой в сторону обнесенного забором дворика: — там наши кинологи квартируют. Я им скажу, и они на твоего кобеля будут каши оставлять. И вообще, давай, ему там выделят вольер, и ты его там держать будешь. С вами еще туда-сюда, а вот собаку в казарме держать не положено. У нас единственная колония в республике, проверки часто приезжают.

— Большое спасибо, товарищ капитан, меня все очень устраивает.

Народ уже размещался. Так как кроватей было много, на второй ярус никто заселятся не стал. Народ распаковался, а через полчаса собрался в курилке.

— Мужики, на службу выходим с завтрашнего дня, с шестнадцати часов и до часа ночи. Работаем с одним выходным, потом, по приезду, всем неделю отпуска дадут. С едой непонятно, наверное, в местной столовке питаться будем. Вроде бы все. Остальное, все что не оговорил, решим завтра в отделе. Если у кого-то есть вопросы, заранее мне скажите, чтобы я завтра местному руководству сказал.

Позже я с Демоном двинулся в указанный мне угол. Сержант — срочник выдал нам бачок с сечкой, приправленной кусочками мяса, миску с водой, указал на пустой вольер с деревянной будкой внутри. Я покормил пса, завел его в вольер.

— Кормить твоего будем, как положено, два раза в день. Воду менять, выгуливать и вольер убирать — это уже сам.

— Да без вопросов. Только мы по вечерам до часа ночи дежурить будем.

— Ну значит пайку в вольер ставить будем. Мы потом бачок мой и вон туда, на крыльцо кухни ставь — сержант показал, куда ставить посуду.

Демон, с удовольствием съел пайку, вылизав бочок дочиста, затем, проводив меня грустным взглядом, полез в будку, набитую желтой, сухой соломой.

Когда я вернулся в казарму, народ, переодевшись в «гражданку», собирался в городок, на ознакомительную экскурсию. Спрятав под футболками и куртками пистолеты и наручники, мы, весело гомоня, двинулись в сторону Улуса. Улицы были пусты. Транспорта не было, людей практически тоже. Обсуждая местные достопримечательности, мы, растянувшись на сотню метров, двинулись в сторону центра. Экскурсия прервалась внезапно.

— Эй урус, иди сюда — на углу серого жилого дома стояло, периодически покачиваясь, нечто, и призывно махало на руками. При более внимательном рассмотрении, тело оказалось невысоким молодым олом, в зачуханном сером прикиде, и с расфокусированным взглядом темных глаз.

— Ты мне что ли? — Пахом сделал шаг навстречу: — Тебе надо, ты и иди сюда.

— Ты, урус, борзый что ли? — парень сделал шаг вперед, но покачнулся, и предпочел остаться на месте, держась за надежную стену здания.

— Нет, ну придется тебя уважить — Пахом усмехнулся и сделал несколько шагов вперед: — Чего ты хотел?

— Деньги давай, а то — парень сунул руку в карман, покачнулся и вновь ухватился за стену.

— Сейчас дам — Пахом быстро нанес «расслабляющий» удар в сплетение, подхватил, начавшего падать разбойника. Кто-то подскочил на помощь, из кармана ола была извлечена отвертка с перемотанной изолентой ручкой. Парня подхватили под руки и потащили к темнеющему в ста метрах зданию отдела милиции. На лице болтающегося, словно тряпочка, между милиционеров, местного жителя, было написано глубочайшее, до самых основ мироздания, потрясение.

Глава 3 Глава третья. Наши пришли

Первый день службы начался не совсем обычно. В Ленинской комнате местного РОВД сидел личный состав. Но, я впервые видел, что средние скамьи были свободны. Сидели «левые» и «правые», а «центристов» не было. Незримая черта разделила этих людей, в одинаковой серой форме, возможно, что навсегда. Слева сидели преимущественно славяне, среди которых была парочка парней с восточными разрезом глаз, но я бы сказал, что это были казахи. Судя по всему, «левыми» была «ночная милиция» — рота вневедомственной охраны. Справа сидели представители титульной нации, заполнившие, или заполонившие, не знаю, как правильно сказать, все остальные службы местной милиции. А в остальном, в принципе, отдел как отдел, только черно-белый, как «инь» и «янь», единство и борьба противоположностей. Мы, прикомандированные, верные принципам пролетарского интернационализма, быстро заполнили пустоту в середине зала. Во все остальном, существенных отличий от привычных для меня процедур, тут не было, кроме разве смешных, для нашего слуха, имен и фамилий местных жителей.

В конце развода, начальник РОВД, молодой майор со значком какого-то техникума, потребовал от прикомандированных, после службы, сдавать оружие в местную «оружейку», но тут его ждал жесткий облом. Добровольно разоружаться, почему-то, никто из нас, не захотел, а принудительно забрать у нас оружие майор был не вправе. После короткой перепалки с нашим старшим, где старший сержант Пахомов проявил завидную выдержку, начальственный майор интерес к нам потерял, передав кураторство над прикомандированными начальнику вневедомственной охраны района, высокому светловолосому капитану Дворяткину Леониду Николаевичу. После того, как основной развод был закончен, куратор нас оставил:

— Здравствуйте, товарищи, поздравляю вас с прибытием, ну, и так далее. Насчет отношения местных с алкоголем всем известно? Значит, слушайте ещё информацию, это важно. По-местному, республиканскому законодательству, местные граждане не имеют права таскать при себе металлические острые предметы, причем, любые. Ножи, отвертки, все колющее-режущее. Если ему надо по работе, например, монтер какой-нибудь, то у него должна быть с собой справка из райисполкома, что-такому-то имярек, разрешено в рабочее время иметь при себе такой-то инструмент. И, да, попытка выдавать липовые справки своим друзьям-родственникам, была в зародыше пресечена. Во, всяком случае, мы таких фактов не отмечаем. При обнаружении острых предметов — сразу в отдел, штраф пятьдесят рублей. Второе важное — у нас здесь уникальный климат, поэтому анаша, марихуана или по-научному канабис растет лучше, чем в Знаменитой Чуйской долине. Со всего Союза к нам едут заготовщики и любители этого дела. Тоже, у очень у многих может быть с собой. Тоже, задерживать и в отдел. Надеюсь, как выглядит и пахнет дурь все знают? Ну, и отлично, пойдем дальше. Тут, как вы поняли, пырнуть ближнего своего, всегда пожалуйста. Поэтому местные, наверное, половина, резанные, со шрамом на животе. Поэтому, прежде чем бить — старайтесь маечку задрать, посмотреть, вдруг у него шов свежий, и от любого удара разойдется. Посмотрели, а потом уже решайте, как с ним дальше действовать. В городе русских и ольцев примерно поровну, по шесть тысяч, приблизительно. Наши работают на обогатительной фабрике полиметаллических руд, ну а местные… Ну вы поняли? Ну, а в общем все как везде. Единственное — местные здесь почти все родня между собой, так что имейте в виду. Вопросы, проблемы? Есть проблема, добираться далеко, нельзя что-то с транспортом порешать?

— Завтра с утра подходите, решим вопрос с транспортом. Все, вопросов больше нет? Тогда давайте на маршруты. Городок был небольшой, поэтому мы разделились на четыре патруля, по три человека в каждом, и пошли делать свою работу.

Я родился в Советском Союзе. Я не знал своих дедов, обоих унесла война. Она постоянно вплеталась в жизнь советского гражданина с самого рождения. Фильмы о войне, книги о войне, фотографии войны — замершие немцы под Сталинградом, идущие на бреющем «ИЛ-2», перечеркнутые трассерами немецких «Эрликонов», брошенная советская техника на мысе Фиолент. Фотографии страшные, тяжелые. Но были фотографии, которые я любил рассматривать, которые дарили радость.

Танки с красными звездами и десантом на броне, проходящие по улицам Воронежа, колонна запыленной пехоты во главе с капитаном в широких галифе, марширующие по улицам освобожденного Курска. А вокруг тысячи счастливый лиц, тысячи рук, протянутых к своим освободителям. Я никогда не думал, что смогу пережить чувство солдата, входящего в освобожденный от врага город. Но я это пережил. Я никогда не видел, чтобы люди так радовались появлению милиционеров, обычных милиционеров, с резиновыми палками и пистолетами. Но здесь я это почувствовал на своей шкуре. Да, не было многотысячных толп, стоящих на тротуаре и заваливающих на цветами. Но сотни людей стояли на балконах, выглядывали из распахнутых окон. Они махали руками, плакали, кричали.

— Наши пришли! Парни, не бросайте нас!

Это было странно. На улице, почти не было людей, но сотни людей стояли на балконах и лоджиях. И эти люди радовались нашему появлению со слезами, пекущими из глаз. Мы мелькали по маленькому городку, как швейный челнок, внезапно появляясь из-за угла, пресекая пути рыскающих в поисках приключений на свои пятые точки. И они их находили. Остановка, поверхностный осмотр, если в кармане острая железка или анаша — будьте добры, в отдел. Ничего нет? Тогда проводиться профилактическая работа:

— Менге, оол (привет, мальчик)! Куда идете? Лучше домой идите. Да-да, дома лучше.

Постепенно на улице стали появляться люди. По одному, по два, они робко выходили во дворы, подходили к нам. Истории были похожи друг на друга:

— Последнюю пару лет ольцы как с цепи сорвались. Здесь вам не Россия, валите отсюда. Несколько месяцев на улицу на выходим. С работы пришли и дома сидим. С темнотой по улице только местная молодежь появляется. Обкуренные или пьяные, ничего не соображают. Ножиком ткнут и пойдут дальше. Вы к нам на долго? Месяц — это же мало! Ребята, не бросайте нас.

В час ночи, помахав помощнику дежурного по РОВД, замершему за большим оргстеклом, отделяющем дежурную часть местного РОВД, как Будда, познавшему нирвану, мы, коротенькой колонной двинулись по обочине транс республиканского шоссе в сторону тюрьмы, надеясь, что ни один из водителей «КАМАЗов», проносящихся мимо нас, не заснет за рулем, и не дернет рулем в сторону нашего маленького строя.

Следующим утром, одетые «по-гражданке», мы кучковались у здания РОВД. Ровно в десять часов из отдела вышел наш куратор в сопровождении пожилого старшины, с добрыми хранителя материальных ценностей.

— Все собрались? Отлично. Пошли за мной — капитан поманил нас пальцем и вместе со старшиной, вертящим на пальце связку ключей, двинулись за угол казенного учреждения. А там стояла огромная металлическая клетка, высотой, равной высоте отдела милиции. Старшина с трудом отомкнул огромный амбарный замок, распахнул сваренную из металлических прутов дверь и величественно махнул рукой:

_ Выбирайте!

Мы восторженно взвыли.

В клетку стояли и лежали мотоциклы, десятки мотоциклов. От бурого от прожитых лет остова ИЖ -49 до ярко-желтого «Планеты-Спорт» и солидного темно зеленого «Урала» с боковым прицепом.

— Условие — мотоциклы не разбивать и пьяными не ездить. Хоть один пьяный за рулем попадется, отберем обратно. А пока можете выбирать любую технику, что здесь стоит — капитан замер у выхода с тетрадкой и ручкой наготове.

Я не разу не мотоциклист. И на мотоцикле не ездил не разу. И даже на мопедах «Рига» или «Верховина», я ездил только в качестве пассажира. Когда я учился в третьем классе, мой отец, собрав две с половиной тысячи рублей, встал перед выбором — купить новый «Урал» или «горбатый» «Запорожец». Отец выбрал крышу над головой. Поэтому я умел водить автомобиль и велосипед. А в десятом классе, пролистывая в гостях у друга какой-то «цветной» журнал на немецком языке. Размещенная на весь разворот фотография, разорванного на куски после дорожно-транспортного происшествия на автобане, мотоциклиста, с обломками белых костей среди обрывков мышц, оттолкнула меня от желания владеть мотоциклом. Но, шагнув в эту «пещеру Али-Бабы», и оказавшись среди этих чудесных игрушек для мальчиков, выти из клетки без железного коня я просто не мог.

Возле «Спорта» и «Урала» уже завязалась громкая дискуссия. Серега Пахомов, пуча глаза из-под запотевших линз очков в золотистой оправе, доказывал своим оппонентам, что только он обладает мастерством, чтобы оседлать гордость советской мотоциклетной промышленности. Группа товарищей, после пары взаимных толчков, пришли к выводу, что эксплуатировать тяжелый мотоцикл они смогут по очереди, сформировав экипаж, втроем, дружно, выкатывали «Урал» на свободу. Я, помня, о скучающем в вольере Демоне, подошел к кофейного цвета «Планете-3» с коляской, но обнаружил, что тросики тормоза и газа на нем отсутствуют, я сделал еще кружок, и смело взялся за руль скромного «Восхода-3» цвета морской волны. Выкатывал свой трофей я одним из последних. Отдалившись от местных начальников, я поставил своего избранника на подставку и подошел к парочке специалистов, бодро реанимирующих красного «Юпитера».

— Мужики, а не подскажите, где тут газ и тормоз, и как передачи переключать?

Ребята посмотрели на меня, как на безумного буревестника, но показали. Ну, а, что? Все просто, в принципе. Бензин в баке был. Краник открыл. Ногу закинул и уселся в обтянутое серым кожзамом седло. После активных упражнений ногой, двигатель, сначала неуверенно, затем, все живее, затарахтел, выбрасывая в атмосферу сизый дымок. Народ начал, потихоньку покидать мотоциклетный «Клондайк». Я перекрестился, выжал сцепление, включил «первую», одновременно отпуская сцепление и подхватывая оборотами двигателя. По сравнению с паническими манипуляциями ногами, когда я учился водить автомобиль, особо, ничего сложного не было. Я аккуратно выехал на дорогу, «вторая», «третья» и мой маленький «мул» потихоньку двинулся в «родную гавань». Меня обогнал счастливый Серега Пахомов, доказавший, что только он достоин управлять «Планетой-Спортом», и сейчас, легко превращающийся в яркую точку на горизонте. Проехав метров пятьсот, а остановился возле знакомой фигуры, грустно двигавшейся в попутном направлении.

— Слава, а ты почему пешком? — в полнейшем недоумении задал я вопрос напарнику.

— Я на мотоцикле не умею.

— Слав, так я тоже не умею. Сегодня в первый раз…

— Я совсем не умею.

Понятно. Не хватает моему «немцу» нездорового авантюризма.

— Ну садись назад, подвезу — самоуверенно заявил я.

Слава помялся, но сел сзади.

— Готов?

— Готов.

Мы поехали. Четырнадцать лошадиных сил почему-то слабовато тянули двух мужиков, я поддал «газку», мотоцикл ускорился, потом приподнял переднее колесо, затем приземлился, а дальше полетел вперед, легко, как будто приобрел второе дыхание. Я в недоумение оглянулся. Слава сидел на асфальте, раскинув в стороны длинные руки и ноги, в полнейшем недоумении хлопая круглыми глазами.

Я развернулся и подъехал к пострадавшему:

— Ты как умудрился упасть?

— Я не понял, ты рванул, и я уже сижу.

Слава Богу, Слава ничего не отбил и не повредил. Я уговорил его влезть на мотоцикл второй раз (Слава, слово даю, буду аккуратней!) и мы, потихоньку, покатили в расположение. Славу до казармы я довез, но в итоге он умудрился обжечь ногу о глушитель. В общем, не получился у нас экипаж, Слава старался со мной лишний раз не ездить.

Вечером мы с разинутыми ртами слушали ориентировку по району, зачитываемому перед личным составом флегматичным дежурным по отделу.

— Около двадцати трех часов вечера в районе переправы была зафиксирована стрельба. Около пяти часов утра экипаж роты охраны обнаружил на левом берегу находящийся на мели у острова Зеленый затон паром «Амур». Прибывшая на место происшествия следственно-оперативная группа обнаружила на пароме стрелянные гильзы, следы крови и места попадания от пуль. Членов экипажа не пароме не обнаружено. С место происшествия изъято…

— Следующая ориентировка. Из Горно-Балского района сообщают, что со стоянки пастухов, неизвестные, в количестве, ориентировочно, десяти человек, под угрозой огнестрельного оружия, открыто похитили: коров около ста голов, овец, ориентировочно двести голов. Преступнику с похищенным двинулись в сторону границы. Примет преступников нет. Следующее происшествие…так, ага, в селе Байлык, после совместного распития путем использования в качестве орудия молотка …причинил тяжкие телесные повреждения своей жене …года рождения, и своей дочери… года рождения. Подозреваемый задержан участковым и помещен в изолятор временного содержания, на основании статьи сто двадцать два уголовно-процессуального кодекса. Потерпевшие доставлены в районную больницу, находятся в тяжелом состоянии, без сознания. Разговаривать с ними нельзя. С места происшествия изъято: молоток, отправлен на экспертизу, бутылка, очевидно, с самогоном. В больнице изъята одежда потерпевших. Подозреваемый не опрошен, так как еще не протрезвел.

Происшествия были жутковатые. Много оружия, банды из сопредельной стороны, до которой километров сто, угоняющие скотину, группы местных, наносящих своим «братанам» — наследника Чингиз-хана, ответные визиты вежливости.

Второй вечер нашей службы сделал городок более-менее похожим на российский город. В сумерках во дворах сидели люди, играли дети. Ничего не внушало тревоги. Представители молодого поколения титульной нации старались лишний раз на улице не показываться. А если молодые батыры сбивались в стаи, то из ближайших кустов появлялся наш наряд, а если поднимался скандал, то, как из-под земли, появлялся второй патруль. В общем, слабину местным показать мы не могли, и давили-давили местный преступный элемент из-за всех сил. Конечно, дежурный наряд, пропитанный родовыми связями старались поскорее выпустить задержанных, но сильно наглеть они тоже боялись. Мы же были не местные милиционеры, которые, сжав зубы, иногда, были вынуждены отворачиваться от некоторых вещей.

А мы были, по понятиям местных устоев, полнейшими отморозками, которым было все равно, как фамилия очередного, еле стоящего на ногах сопляка, который что-то угрожающе бубнит, упершись сплюснутой щекой в бетонную стену, так как мы, все равно, ничего в местной жизни не понимали. Силен ли род задержанного, кто его папа или мама, чем занимается дедушка — эти вопросы нас абсолютно не волновали. Личный состав вневедомственной охраны открыто смеялись, остальные службы районного отдела милиции, старались нас не замечать. А мы, как неутомимые серо-голубые пчелки, с красными околышами на фуражках, кружили по улицам небольшого городка, затерявшегося среди многочисленных сопок на берегу Енисея. Казалось бы, Советская власть возвращается хотя бы на вечерние улицы поселения, но все оказалось несколько сложнее.

В час ночи, мы начали седлать свой разномастный метолам, где-то к районе кольца, соединяющего две основные улицы города — Революционную и Основателя, что-то негромко хлопнуло, затем еще раз, а потом, через несколько секунд вечерний шум разорвала быстрая пара узнаваемых выстрелов из пистолета «Макарова»

Глава 4 Глава 4. Вопросы быта

Через пару минут от кольца подкатился мотоцикл с коляской.

— Стреляли от сараев возле кольца — водитель махнул рукой, показывая направление:

— Видно из «мелкашки». Олегу попали в ногу, его Вован на попутке в больницу повез. Я никого не видел.

— Секунду — Пахом задумался не несколько секунд.

— Так, Женя, давай дежурному доложи и рапорт напиши — он указал седоку «Урала» на помещение РОВД, я мы туда, прочешем, вдруг, кого-нибудь отловим. Поехали мужики.

Мы растянутой стайкой покатили в сторону кольца. На перекрестке никого не было, метрах в двухстах темнело несколько заброшенных строений, за которыми тянулись заборы частного сектора, где надрывался злобный хор цепных псов. Еще правее, раскинулся пустырь, за которым, в промежутках между зарослями ивы, поблескивали воды Енисея.

— Так, Ноябрьцы, там две улицы, в параллель. Прокатитесь там. Периодически мотор глушите. Слышите, псы как надрываются. Если что-то чужой во двор залез, вы поймете. Давайте. Если что-то обнаружите — в воздух пальните. Все поняли?

Две головы в фуражках синхронно кивнули, после чего уставшая, от нещадной эксплуатации, одиночка «ИЖ-Планета», скатилась с шоссе и устремилась к двум улицам частных домов.

— Павел, собаку есть смысл в поле пускать?

— Можно попробовать.

— Тогда давай, а мы чуть позже пойдем цепочкой, общее направление вдоль берега. Кто у мотоциклов останется?

Кого оставили на шоссе, присматривать за нашим транспортом, я уже не слышал.

Взяв возбужденно повизгивающего Демона за ошейник, я почесал его загривок и подтолкнул вперед:

— Ищи Демон, ищи, вперед!

Пес недоуменно посмотрел на меня, но рванул в поле, постепенно расширяя радиус своей работы, уткнувшись носом в жесткую траву. Не сомневаюсь, что на пустыре много интересных запахов, от мыши и суслика, до лисы. Но, человека, затаившегося в поле, пес, тоже, не пропустит. Демон, двигался широкими зигзагами, периодически бросая на меня взгляды, а я отдавал команды жестами, чтобы края пустыря и сарайки не остались без его внимательного носа.

Когда я отошел от шоссе метров на пятьдесят, наша жиденькая цепочка двинулась следом за мной. Через несколько минут на шоссе остановилась пара «жигулей» в желто-синей окраске и синими мигалками на крышах. Переговорив с нашим часовым, сотрудники охраны рванули вперед, по шоссе, чтобы, через пару километров, скатиться с асфальтового покрытия по какому-то проселку и встать, по возможности, освещая пространство перед собой фарами дальнего света. Следом подкатила дежурка из РОВД — «УАЗ-таблетка», из которого выскочили несколько человек и двинулись к берегу, ориентируясь на пучок света мощного поискового прожектора, которым орудовал оставшийся в машине водитель. Цепочка загонщиков постепенно сжимала кольцо, и у человека, лежащего на земле, недалеко от берега, не выдержали нервы. Небольшая тень мелькнула в темноте, прожектор «дежурки» метнулся вслед за ней, и мы увидели, человеческую фигурку, на четвереньках, бегущего к прибрежным кустам.

Демон с азартным лаем рванул вперед, за ним, не менее азартно, крича на разных языках, побежали загонщики. Через пару минут все собрались на берегу. В реке, по пояс в воде, стоял молодой щуплый олец, которого, с берега, радостно облаивал выполнивший задачу Демон. Милиционеры, в форме и в гражданке, молча рассматривали злодея. Наконец, вперед вышел олец, лет тридцати, одетый в брюки и рубашку, и что-то резко сказал беглецу. Реакции на его слова не было никакой. Парень, трясясь, то ли от холода, толи от волнения, стоял на месте, затравлено оглядывая нас.

— Сержант, твоя собака его оттуда вытащит? — преувеличенно громко спросил у меня старший местный.

— Если хочет быть искусанным, то вытащит— я подозвал ко мне Демона, и взял его за ошейник.

Старший абориген что-то насмешливо крикнул беглецу, то вздрогнул, и опасливо поглядывая на Демона, двинулся к берегу. Местные опера, заломив задержанному руки, скоро потащили его к «дежурке», а мы, с сотрудниками вневедомственной охраны, собрались в кружок, чтобы обсудить ситуацию.

— Надо ружье искать. Без него этому ничего не будет! — горячился огромный старшина, со сломанным носом и шрамом не щеке.

— Мы ночью здесь ничего не найдем, надо до утра ждать.

— А собака ничем не поможет? — десяток пар глаз уставились на нас с Демоном.

— Мужики, я хрен его знаю, не разу не пробовал.

— А что надо, чтобы попробовать?

Я возвел глаза к, усеянному миллиардом звездочек, небу, пытаясь смоделировать ситуацию.

— М-м-м, наверное, свежую, только отстрелянную гильзу надо, тогда можно попробовать.

— Щас сделаем — старшина, без затей вытащил из кобуры «Макаров» и, не рефлексируя, пальнул в воздух. Гильза кувыркнулась в траву, где скрестились несколько лучей электрических фонарей.

— Стоп, никто ее руками не трогает — я успел крикнуть, остановив несколько потянувшихся к медному цилиндрику человек.

Я нацепил на тонкую веточку гильзу и сунул ее под нос Демону:

— Ищи, ищи мальчик, ищи.

Кобель недовольно чихнул, но к гильзе принюхался, после чего побежал в поле. Я, периодически, несколько раз, подзывал пса снова совал ему под нос гильзу. Примерно, минут через сорок, Демон стал вертеться на одном месте, что-то усиленно выскребая когтями из земли. Когда приблизился, я увидел, что пес нашел, то радостно замахал руками, привлекая коллег. На земле лежало нечто ТОЗообразное, с ободранным прикладом, и стволом, покрытым налетом ржавчины. Охрана по рации снова вызвали оперативную группу из отдела. Через час подкатила та же «буханка», место обнаружения оружия наскоро осмотрели и сфотографировали. Эксперт открыл свой чемодан и начал сыпать «волшебный» порошок, в результате, умудрившись найти какой-то отпечаток на ложе винтовки.

Утро было недобрым. Хирурги в больнице умудрились достать пулю из бедра Олега, не располосовав ему всю ногу. Прогноз на выздоровление был оптимистичный, но парень оставался в больнице. Народ впал в мрачную задумчивость, а я решил посвятить сегодняшний день шопингу. Выпустив только что проснувшегося Демона из вольера, я завел мотоцикл, и, не торопясь, что бы пес не слишком отставал, покатил в поселок. Предстояло решить вопрос с питанием и прочими моментами самообеспечения. На мне были стройотрядовские штаны защитного цвета и длинная ярко-красная футболка, скрывавшая кобуру с пистолетом на поясе. Небольшой универсальный магазин, размещенный в небольшом дощатом домике тёмно-зелёного цвета, располагался в самом начале частного сектора.

— Урус, деньги дай.

Обернувшись, я обнаружил сидящего на корточках, в теньке, за крылечком магазина, ольца, одетого в дранные белые кроссовки импортного производства и старую нагольную шубу на голое тело.

— Что сказал?

Абориген поднял на меня мутные глаза, с коркой гноя глаза, попытался сплюнуть, но, тягучая слюна повисла на губе и медленно сбежала на немытую, тощую, грудь. Любитель нехороших излишеств с трудом встал и двинулся прочь, но, пройдя шагов двадцать, устал и, почти рухнул, в придорожный куст, но, в последний момент, сумел удержаться, и вновь замер в типичной позе «ходока до хозяина». Я усадил демона, наказав ему охранять транспортное средство и шагнул в магазин. Сказать, что я очень сильно поразился, это не сказать ничего. По богатству выбора, этот захолустный магазинчик, на Богом забытой окраине империи, превосходил столичные магазины года Московской Олимпиады. Не веря своим глазам, я уставился на прилавок, но тут же понял, что зрение меня не подводит.

Да, тут было все, от крема для бритья из Египта, в стильной упаковке, до стиральной машины «Малютка», импортных туфель, на пластиковой подошве цвета «кофе с молоком», сгущенных сливок с кофе и темно-синих американских штанов на медных заклепках. Но по углам этого, нереального изобилия, лежали маленькие, отпечатанные в типографии, бумажки «Продажа по талонам о сдаче мяса». Так как, сдатчиком мяса я не был, и даже, не представлял себе, как выглядят эти талоны, то я отправился на поиск товаров, доступных простым советским гражданам. Такие продукты были обнаружены в дальнем углу, в совсем крохотном закутке. Несколько видов перловок-сечек и серого цвета макарон, с десяток видов рыбной консервации, от «Завтрака туриста» в плоских банках с траурно-черных этикетках, до, ранее мною не виданных, «Сом в томатном соусе» и «Язь в томатном соусе с овощами».

Поняв, что питаться в местной столовой будет вкуснее и полезней, чем каждый день варить себе перловку или макароны, я решил ограничится консервами и спиртным. Взяв пол десятка банок консервированных рыб, из тех, что поприличней, я попросил две бутылки водки и бутылку «Белого Аиста».

— Водка по талонам — отрезала молодая продавщица с белоснежными, сожженными хлором, волосом.

— Барышня, где ж я вам талоны возьму? Нам, прикомандированным, почему-то, в РОВД не выдали.

— Вы милиционер, что-ли? Одну бутылку водки могу дать.

— Тогда одну водку и два коньяка.

Загрузив покупки в прихваченный из казармы вещевой мешок, переложив бутылки, специально прихваченными с собой, футболками, я вышел из магазина. К сидящему в кустах наркоману-алкоголику присоединился его брат-близнец, одетый, в забывшие свой изначальный цвет, семейные трусы, короткие резиновые сапоги и куртку «Аляску». Теперь они играли в гляделки с Демоном, оскалившись, очевидно, пытаясь напугать кобеля своим двумя передними зубами на двоих. Я сел на свой «Восход» и поехал, по засыпанной шлаком, дороге в сторону берега Енисея.

Берег здесь изобиловал маленькими бухточками, то тут, то там, были видны небольшие пляжики с желтым песком. Над быстрой водой, почти касаясь поверхности, носились юркие стрижи. Демон что-то унюхал в зарослях рогоза, куда он, с шумом вломился, так что, наружу, торчал только хвост.

— Здравствуйте, а вы милиционер-десантник? — раздалось за спиной. Я обернулся и, чуть не завалился на землю, вместе с мотоциклом. В трех шагах от меня стояло живое воплощение моих юношеских эротических фантазий и беспокойных снов — две молоденькие блондинки. Одна тоненькая, с прямыми полосами ниже плеч и большими серыми глазами, в половину маленькой, симпатичной мордашки. Губы сердечком, точеный носик. Вторая была не менее хороша, только волосы были волнистыми, а глаза темно-синими, ну и фигура была чуть покрепче. Девчонки были одеты в белоснежные рубашки с короткими рукавами и импортные джинсовые шорты, плотно обтягивающие загорелые стройные ножки. Белые кроссовки завершали образ барышень из обеспеченных семей.

— Почему десантник?

— Я в больнице практику прохожу, и у нас вчера стенгазету вывесили, что у нас, в городе, высадился батальон милиционеров-десантников.

Я посчитал, что разубеждать местных жителей, что нас не батальон, и мы не десантники, будет разглашением военной тайны, и поэтому только кивнул. Тем более, из зарослей, вылез довольный и хрустящий кем-то, мокрый Демон и, вежливо помахивая хвостом, подбежал знакомится.

— Ой, а это ваша собака? А можно его погладить? А он не укусит?

— Погладить можно, не укусит.

Девчонки кинулись начесывать загривок кобелю, который, довольно урча, завалился на бок, прямо, мокрой шкурой, на белоснежные кроссовки, подставляя нашим новым знакомым брюхо для почесывания.

Минут через пять, когда девы утомились чесать волосатое чудовище, мы познакомились. Красотку с серыми глазами звали Наташа, а ее подружку — Глаша. В итоге, меня пригласили в гости, на обед, на завтра, в приметный дом на две семьи, чья красная крыша виднелась метрах в трехстах от места нашего разговора. Просили быть непременно, а кроме пса, обязательно, взять с собой какого-нибудь джентльмена. Вкатив в расположение, я горячо похвалил себя за то, что догадался обмотать бутылки с спиртным тряпьем, так как, на нашу голову, прикатил какой-то проверяющий. Во дворе роты охраны исправительного учреждения, стояла номенклатурная черная «Волга -3102», с красивыми, желтыми «противотуманками». Наш ограниченный контингент, одетый, как партизаны, изображал строй в две шеренги, а перед строем, толкал вдохновляющую речь, солидный мужчина в хорошем сером костюме.

Возле лимузина, изображал охрану, крепкий капитан, неизвестного роду-племени, в черных комбинезоне и берете, с милицейской эмблемой. Офицерский пояс его, оттягивали к низу, кобура от пистолета «ТТ», и, какой-то штык, в черных ножнах. Я поставил своего «конька» в отдалении, примотав лямки вещмешка к рулю, скомандовал Демону «рядом», и изобразив два строевых шага, попросил разрешения встать в строй. Проверяющий обернулся, недовольно поморщился, но в строй встать позволил. Так я и не понял, что ему не понравилось — моя красная футболка или мокрый Демон.

Продержав нас еще минут пять, призывая к соблюдению социалистической законности и предостерегая от отхода от принципов пролетарского интернационализма, проверяющий, прихватив Пахома, пошел решать какие-то вопросы с руководством «зоны», а я, быстренько спрятав вещмешок, со спиртосодержащими растворами в свою спортивную сумку, вернулся во двор, где мои коллеги с любопытством рассматривали «универсального солдата», который, в довершении всего, надел на нос импортные «зеркальные» очки, с яркой этикеткой в нижней части стекла, и продолжал смотреть сквозь нас сверху вниз.

— Это кто такой? — я толкнул Вицке в плечо.

— Ирбитский ОМОН — шёпотом ответил мне напарник.

— О как! А что у него на поясе висит?

— Парни говорят, что штык от винтовки Токарева, а другие спорят, что от СКС…

Я представил, как капитан, в своем черном комбинезоне, похожий на помесь танкиста с эсесовцем, гоняется, со своим штыком, за местными и заулыбался. Заулыбался, а потом загрустил. Я вспомнил, что в прошлой жизни, слышал, что этого бравого вояку и его, не менее красивых подчиненных, недели через три, местные подловят в засаду. Толпа окружит автобус с бойцами, обольют его бензином и потребуют отдать оружие. Не знаю, как было на самом деле, но вроде бы, окруженные орущей толпой, «купаясь» в парах бензина, бойцы дрогнули, оружие отдали, а потом, в полной мере, испытали на себе боль и унижение безоружного перед вооруженным. Вроде бы никого не убили, но пострадавшие были. Я пару минут поколебался, но, увидев возвращающегося к машине Пахома и проверяющего, решился и подошел к капитану.

— Товарищ капитан, сержант Громов, разрешите обратится?

Офицер повернул ко мне голову и молчал, презрительно кривя губы. Наверное, военный бывший, который считает, что сержант милиции — это что-то вроде обозревшего «срочника» Советской Армии. Ладно, мы люди не гордые.

— Товарищ капитан, я тут одного местного разговорил. Так, он сказал, что на ваш отряд готовят засаду, хотят…

Капитан не дослушал меня, повернулся и двинулся к «Волге», что бы, вовремя, открыть заднюю дверь перед подходившим проверяющим. Мужчина в костюме что-то спросил, кивнув в мою сторону, капитан равнодушно пожал плечами, захлопнул дверь за охраняемым лицом, сел рядом в водителем, и волга прошуршала покрышками мимо меня, обдав мелкими кусочками шлака из-под колес.

Вечер прошел спокойно. Мы были очень злы и осторожны. Все мотоциклы остались возле РОВД, а мы, прихватив с собой оба автомата, двигались пешком. Местных поверяя, страхуя друг друга. Олцы намек поняли, и по улицам старались двигаться по одному. Правда, когда стемнело, от дома культуры стали доносится звуки громкой музыки. Мы, с любопытством, подтянулись туда. В огороженной площадке, окруженной толпой молодежи, шла еженедельная дискотека. Хотя, ольцы сегодня группами по городу старались не ходить, но, к Дому культуры, просочилось человек пятьсот. Славянских лиц не было видно, ни одного. Так, два часа, мы и слушали модные композиции, не отходя далеко от входа на музыкальную площадку, изредка смещаясь в сторону особо возбужденной толпы. Через пару часов, светомузыка погасла и, разгоряченный народ, стал расходится. Мы, со Славой Вицке, стояли в стороне от главной аллеи, с едкими улыбочками переглядываясь со злобными местными парнями.

— Ребят, вы нас не проводите?

В паре шагов от нас, остановились четыре молодые олки, симпатичные, как японки из анимэ и, встав в кружок, что-то горячо обсуждали. Но, одна из них, явно, обращалась к нам:

— Ребята, проводите нас, пожалуйста.

— Далеко? — меня, как-то, посетил приступ подозрительности.

— Да нет, недалеко. Вон, к той пятиэтажке — девушка показала темными, загадочными глазами в сторону панельной пятиэтажки, до которой было метров пятьсот.

— Почему нет? Мы проводим — мы со Славой с улыбками переглянулись — девчонки были хорошенькими, но, нас тут же, постигло глубочайшее разочарование.

— Только, пожалуйста, вы держитесь на расстоянии, а то нас, наши же, потом зарежут, за то, что мы, с русскими, крутим — девушка сделала жалобное лицо и кивнула в сторону компании из десятка местных парней, держащихся от нас на почтительном расстоянии.

— Не вопрос, девчонки. Идите, мы за вами пойдем — я постарался скрыть разочарование. Так мы и проводились. Впереди четыре сторойняшки, которые весело что-то обсуждали, чувствуя себя в безопасности, затем, на удалении метров в десять, мы со Славой, ну, а за нами, топал, излучая флюиды бессильной злобы, десяток местных ребят. Дойдя до нужного дома, девчонки нырнули в подъезд, украдкой послав нам воздушный поцелуй, а мы уныло потопали в обратный путь.

— Не расстраивайся, Слав. Нас на завтра на обед пригласили две красотки, получше этих.

— Нас?

— Ну да, меня с Демоном и еще одно лицо. Так что, ты тоже приглашен.

Глава 5 Глава 5. Дамы приглашают кавалеров

Вечером решили посидеть после службы, выпить и закусить, что Бог послал, для спокойного сна. В качестве подготовки к мероприятию спустили бутылки со спиртным в полость под фундаментом казармы — там было прохладней. Ничего не предвещало, но мероприятие чуть не сорвалось. Когда разлили по первой, блестя глазами и потирая в предвкушении руки, косясь глазами на нехитрую закуску, народ расхватал стаканы, и кто-то, самый нетерпеливый сунул нос в стакан со «Столичной», что бы тут же с недовольной гримасой, водку отставить в сторону.

— Что за на…!

Если водка пахнет ацетоном и имеет привкус ацетона, то такую водку пить нельзя. Во всяком случае, все пять бутылок «беленькой», купленной в местных алко-маркетах, с хорошо поджатой пробкой и четких линиях нанесенного на оборотной стороне клея, были одинаковым дерьмовыми. Содержимое трех бутылок «Белого аиста», напротив, было близко к идеалу. Коньяк, украшенный рыжей этикеткой с изображением стариной пяти башенной крепости, которая, наверное, заменяла общепринятые пять звездочек, пился как глинтвейн, награждая нас ровным теплым вкусом идеального букета. Но, к сожалению, три бутылки на всю толпу — это просто ничего, все хорошее заканчивается очень-очень быстро.

В полдень следующего дня мы, со Славой Вицке, побритые и поглаженные, выехали на мотоцикле в сторону зеленого магазинчика смешанной торговли, надеясь прикупить там что-нибудь вкусненькое, так как, по нашим понятиям, джентльмены в приличный дом с пустыми руками в гости не ходят. Когда мы подкатили к магазину, давешние аборигены, все также, познавали дзен возле крыльца. Сконцентрировав на двух милиционерах свои мутные глазки-щелочки, ребята решили, что требовать с нас денег не стоит. В магазине было пусто, только невысокий, коротко стриженный блондин, навалившись грудью на прилавок, что-то горячо нашептывал куда-то в район между ушком и шейкой молодой продавщице, которая, очевидно, от важности, сообщаемой ей сведений, урчала, как мартовская кошка, где-то из глубины своего пышного бюста, туго обтянутого платьем с коротким рукавом.

Мы подождали пару минут, но парочка у прилавка не обращала на нас ни малейшего внимания.

— Гхм— пришлось громко кашлянуть.

Хозяйка магазина вскинула на нас свои светло-серые, но мало что соображающие глаза, а кавалер стал выбираться из сладких, пахнущих какими-то легкими духами, тенет. Когда мужчина обернулся, то я выпучил глаза от удивления. Местную продавщицу от выполнения финансового плана и обслуживания советских граждан успешно отвлекал напарник Пахома по Центральному РОВД, старший сержант, с многозначительным именем Константин, что, как мы помним, означало «постоянный».

— Привет Костя! Здравствуйте, барышня. А можно нам бутылочку коньячка и вон ту коробку конфет?

Девушка, глядя мимо нас, поддернутыми поволокой, глазами, быстро и молча подала бутылку и коробку, не глядя, сунула в ящик кассы деньги и вновь обернулась к своему собеседнику, который усиленно мотал головой в сторону двери, намекая нам, что нам очень ждут в другом месте.

Домик с красной крышей мы нашли быстро, благо, дорога до него шла прямо. Пару минут подождали у кнопки электрического звонка на калитке, гадая, работает он или нет, но затем, на крыльце дома, расположенного в глубине обширного участка, хлопнула дверь, тоненькая фигурка в светлом платье быстро пошла в нашу сторону. Дверь открыла Наташа, радостно улыбнулась мне, с интересом мазнула взглядом по Славе и, замкнув калитку, повела нас в сторону жилья. Слава, как-то бойко обошел меня на повороте, и теперь спешил за юной хозяйкой, не сводя с ее гибкой фигуры пристального взгляда

В доме были Наташины папа и мама, а из дальней комнаты, с книжкой в руке, вышла Глаша, одетая в голубой джинсовый сарафан. Нам были рады, искренне рады, что было очень необычно и даже подозрительно. Стол был хорош. Кроме борща на мозговой говяжьей косточке, с пампушками, и парочки салатов, которые, как было сказано, «делали девочки», нас обещали угостить лосятиной. Бутылку «Аиста» и коробку конфет приняли благосклонно и тоже выставили на стол.

— Ну что, по пятьдесят? — Наташин папа, Борис Анатольевич, худощавый мужчина лет сорока, сменный мастер на обогатительной фабрике, азартно потер руки.

— Если по пятьдесят, то можно, только не водки — остановил я руку хозяина: — от коньяка «выхлоп» меньше, а нам еще на службу.

Исходя, что до начала дежурства оставалось четыре часа, а печень взрослого человека перерабатывает двадцать грамм спирта в час, время у нас еще было.

Когда сказочный борщ, приправленный густейшей домашней сметаной был съеден, и главный голод был заглушен, а душа, с восторгом приняла последнюю на сегодня стопочку чудесного продукта молдавских виноделов, начался Допрос. Мама Наташи, Анна Андреевна, работающая старшим экономистом в плановом отделе, все той же, обогатительной фабрики, не навязчиво, но активно, при полнейшей поддержке своей половины, начала выяснять подноготную молодых людей, оказавшихся у нее за столом. Умело ставя вопросы, женщина, пока мы со Славой, сражались с огромными отбивными из жесткого, волокнистого мяса лесного великана, выясняла наше семейное положение, состав семьи, достаток, и еще кучу различных сведений. Наконец, очевидно, посчитав нас достаточно интересными, нас перестали засыпать вопросами, а подали кофе со сладким пирогом, и настал наш черед задавать вопросы. Правда меня интересовало не достоинства молодых дев, скромно молчавших практически все время обеда, а жизнь окружающего нас мирка, в котором мы, невзначай, оказались.

По словам словоохотливого Бориса Анатольевича, до последнего времени народ здесь жил вполне сносно. Зарплаты, в местности, относящейся к зоне вечной мерзлоты, были вполне достойные, а снабжение очень хорошее. В разгар застоя два народа уживались здесь вполне мирно, а заплутавшего в тайге геолога или иного поисковика, набредшего на маленькое местное поселение, принимали обычно очень дружески, так, что через пару лет по стойбищу бегали рыжеватые или блондинистые детишки. Эксцессы, конечно случались, по причине не умения пить местными аборигенами или иным каким причинам, но было это редко. Советская власть, конечно пыталась привести местных к одному знаменателю со всеми остальными, но, не особо навязчиво.

— Вон, видите, два дома пятиэтажных стоят — Борис Анатольевич показал в окно на два здания бордового кирпича, резко контрастирующих с окружающими их серыми панельками. Кирпичные сооружения смотрели на мир темными, пыльными окнами.

— Это для пастухов построили, два дома со всеми удобствами. Ну, араты заселились, и начали там жить. Гадили там же, в жилых комнатах, где жили. Одну комнату загадят, идут в другую. Вот так весь дом засрали и оттуда выселились, опять по кочевьям разъехались. Дома уже несколько лет пустыми стоят, не знают, что с ними делать. Вот так и живем. На фабрике русские работают, местные или во всяких конторках сидят, умные лица делают, или стадами занимаются. Магазины были заполнены импортом, которого не видели «русские» города Сибири и Дальнего Востока, а получить вожделенные талоны о сдаче тобой государству мяса, задача для любого, не ленивого человека, была тривиальной.

С приходом перестройки и гласности, ольцы решили, что они великие потомки Чингиз-хана, у которых русские были рабами. По городам стали ездить агитаторы, из числа местной интеллигенции, выученной в русских вузах, требуя возрождения величия ольской нации, возвращения на старо монгольский алфавит, на котором, до приходя в эти места русских, учили пятьсот человек при буддийских монастырях. Взрослые ольцы к этим призывам относились осторожно, то молодежь взорвалась. Власть от решения вопросов самоустранилась, пока не пролилась кровь.

От срыва ситуации с резьбы и массовых беспорядков ситуацию удерживало то, что в условиях суровости местной природы, в каждом доме здесь, не важно, на каком языке в нем говорили, был ствол, гладкий или нарезной, а зачастую, и не один. А половина этих стволов, учитывая, что до семидесятых годов, они продавались в магазинах, даже сельских, вполне свободно, так и оставалась незарегистрированными, и во что может вылиться большая резня, никто не знал. Так, за этими политическими разговорами, время пробежало очень быстро, и мы стали прощаться с гостеприимным домом. Наш приглашали заходить вполне свободно, без всяких стеснений, в любое время, что мы, вполне искренне, обещали.

Развод на службу начался оживленно. Сегодня у нас были «покупатели». Участковый из местных, щуря хитрые щелочки глаз, над пухлыми щеками, которые уютно лежали на капитанских погонах, зазывал нас в экспедицию:

— Парни, мне завтра в тайгу надо двух человек? С меня транспорт и кормежка.

Я толкнул Славу и поднял руку:

— Есть два человека.

— Хорошо, завтра к десяти часам к отделу подходите.

— Хорошо, будем.

— Ты че? — зашипел на меня мой напарник: — Я завтра к Наташе собирался заглянуть.

— Блин, Слава, угомонись. Во-первых, ты знаешь, сколько лет Наташе?

— Нет. Завтра спрошу.

— Я у нее в комнате видел учебники за десятый класс, так что ты аккуратней активничай. А во-вторых, уже надоел этот городок, хочется еще чего-нибудь посмотреть.

— Ну ладно, толка в следующий раз ты сначала со мной посоветуйся.

— Обещаю, слава, в следующий раз, обязательно.

После развода Демон стал показывать мне, что очень хочет пить, тяжело дыша, вывалив из зубастой пасти длинный язык, и роняя густую слюну на землю. Пока я бегал в поисках старой широкой металлической банки, пока ее отмывал о следов соленой селедки, пока поил пса, к нам подбежал, с ярко горящими глазами, Слава и тревожно оглядываясь по сторонам, зашептал мне на ухо:

— После работы в гости пойдем? Местные девчонки пригласили Стаса и Леху — Слава кивнул на парней из отдела имени Первого Чекиста: — просили пару друзей с собой взять.

— Слав, я же с собакой.

— Ну, отведешь пса в казарму и приезжай, на адрес — напарник сунул мне в руку обрывок листочка из тетрадки в клеточку, с какими-то каракулями.

— Ну, ладно, подъеду. Постараюсь минут за сорок обернуться. С меня что-то надо?

— Пацаны говорят, что уже все куплено. Если пятеркой вложишься, будет хорошо.

— Да, без б… — я достал синюю купюру и отдал стоящему в сторонке Стасу, на что он благодарно кивнул.

Вечернее патрулирование было вполне привычным. Никто в нас не стрелял, мы тоже. Народ гулял, наслаждаясь прекрасной погодой, мы улыбались народу. Ничего не обещало беды. Солнце, махнув последним, багровым лучом, скрылось за горами, обещая завтра отличную погоду. Сразу же, резко, стемнело, чистое высокое небо усыпали миллионы звезд. Из освещенных окон раздавались громкие голоса людей. Отдельные темные тени, увидев наши светлые рубашки, старались побыстрее скрыться в темноте. После полуночи, найдя на скамейке у дома культуры двух вялых, хихикающих наркоманов, мы, подхватив их под руки, двинулись к зданию РОВД, сдавать дежурство. Помощник дежурного, недовольно скривившись, принял от нас двух, раскумарившихся, парней, и потащил из в камеру для отдыха, а мы, продиктовав, усердно заполняющему справку о результатах работы Пахому, свои свершения, начали разбегаться. В последние дни количество ночующих в казарме коллег стало как-то незаметно, но устойчиво, сокращаться. Но на службу прибывали все, без опозданий и нарушений формы одежды, поэтому на нашу личную жизнь внимание никто не обращал.

Демон с аппетитом смолотил кулеш, с разваренными косточками и хрящиками, оставленные возле его вольера солдатами-кинологами, благодарно ткнулся мне в руку лбом и, устало, полез в набитую соломой будку. Я сполоснулся холодной водой в умывальнике, одел свежие трусы с носками, джинсы, футболку, кроссовки, продел широкий офицерский ремень с кобурой в петли джинсов, провел ладонью по щекам. Вроде бы, бриться еще рано.

— Серега — я склонился над, задумчиво пьющим чай из граненного стакана, Пахомом: — Тебе Чекисты говорили, куда их в гости пригласили?

— Ну да, я адрес записал.

— Мы с Вицке тоже туда же приглашены, так что нас не теряй.

— Аккуратней там, парни.

— Будем. Все, да завтра.

Верный мотоцикл затарахтел, фара зажглась, осветив ворота. Боец у калитки, завистливо вздохнув, выпустил меня и, загрохотал, за моей спиной, запорами, замыкая территорию роты охраны на ночь, а я, не торопясь, поехал в сторону райотдела. Поставив «Восход» у крыльца, чтобы не угнали к утру, я двинулся в ночную темноту. До нужного мне дома идти было два квартала, и я надеялся пройти их благополучно. Но, не случилось. Стоило мне углубится на территорию затихшего двора, как на асфальтовую дорожку вышло пятеро. Выбор — развернуться назад и спешить к райотделу или тупо идти вперед как-то не стоял. В этом городе милиционерам-«десантникам» отступать было нельзя, здесь тебя все знали, и за каждым твоим поступком следили внимательные, и не всегда, добрые глаза. Рука скользнула вниз и сомкнулась на пластике рукояти «Макарова», большой палец скинул кожаный язычок с металлической застежки-грибка, а затем, за два шага до любителей ночных прогулок, сдвинул вниз флажок предохранителя.

Металлический щелчок в ночной тишине прозвучал очень отчётливо, и худые темные фигуры дружно разошлись, освобождая мне путь. Я, закрепляя успех, достал из кармана квадратную коробочку фонарика, и осветил мрачные физиономии аборигенов. Ребята, что-то недовольно заворчали, но сморщившись и прикрыв глаза руками, отступили еще на шаг в стороны. Тогда я, замирая и внимательно следя за силуэтами парней, прошел сквозь их строй. Мне оставалось пройти еще один квартал, и я, превратился в одно большое ухо, сканирующее пространство вокруг себя, особенно сзади. Получить палкой по голове или отверткой в почку не хотелось категорически. Но, вокруг было тихо, никто не шел за мной, впереди, тоже, не было слышно шепотков или шороха одежды.

Нужный мне дом был крайним в череде панельных пятиэтажек. Дальше было поле, по которому, пару дней назад, мы загоняли стрелка или его подельника. Левее горело несколько огоньков. Там, вытянувшись в две улицы вдоль извилистых рукавов Енисея, стояли дома частного сектора, в которых, я надеюсь, мирно спали Наташа и Глаша. А я потянул на себя заскрипевшую дверь искомого подъезда, постоял, прислушиваясь к тишине уходящей вверх бетонной лестнице, а потом, подсвечивая дорогу фонариком, двинулся вперед.

— Ну наконец то — дверь, даже не спросив — «кто там?», мне открыла прехорошенькая миниатюрная брюнетка: — заходите, меня Юля зовут, очень приятно, проходите в комнату.

Как и большинство обитателей Улуса, хозяева (или хозяйки) этой квартиры, жили совсем не стесненно, если иметь в виду жилую площадь. В большой квадратный коридор выходили многочисленные двери комнат и подсобных помещений, свет горел только на кухне, откуда высунула голову и помахала мне рукой симпатичная фигуристая блондинка в летнем платье в черный горошек. Я вымыл руки и шагнул в зал, посреди которого стоял большой стол, уставленный посудой.

— О, наконец то, мы уже думали, что не придешь — три милиционера в расстегнутых рубашках дружно скалились мне из-за стола: — а ты еще переодеться успел.

Вечер, перешедший в ночь, удался на славу. Слава терзал ободранную гитару, народ пел, периодически включая видавшую виды кассетную магнитолу, с затертым названием. Вино и коньяк под нехитрую закуску из варенной картошки, сала и маринованных грибочков, шли исключительно хорошо.

— Девчонки, а к нам соседи не придут скандалить, все-таки третий час ночи?

— Тут поблизости соседей нет, только на первых двух этажах. Этот подъезд для командировочных, наверху только мы живем — перекрикивая Славу, вместе с брюнеткой, пытающегося исполнить «Белые розы» закричала мне кудрявая шатенка Лика.

— Лика, а вы что, тоже прикомандированные?

— Нет, мы с девчонками по три года тут отрабатываем, после педагогического училища.

Нда, не самое лучшее место для проживания одиноких барышень выбрала Родина.

Постепенно, около трех ночи, народ стал распределяться по группам, вернее, парам, по интересам. Единственной проблемой было то, что в веселой квартире мальчиков было четыре, а девочек только три. Как так получилось, я не узнавал. Наконец, Слава с фигуристой блондинкой Наташей, прихватив со стала грязную посуду, вышли из комнаты и плотно прикрыли за собой дверь. Я грустно прислушался к их шагам в сторону кухни, а потом куда то еще, подошел к окну, к которому был придвинут небольшой диванчик, взбил повыше парочку подушек, и взяв с из шкафа журнал «Технику молодежи», прилег, собираясь почитать с пол часика.

Минут через десять дверь скрипнула, после чего щелкнул электрический выключатель, и комната погрузилась во тьму. Я отложил в сторону журнал и присмотрелся к женской фигуре, бесшумно двигающейся ко мне. Судя по всему, это была Наташа. Девушка склонилась надо мной. Я смотрел в ее темные глаза, потом ее руки притянули мою голову к ее лицу, и я ощутил сладость ее помады на своих губах. И кто я такой, чтобы спорить с женщиной?

Глава 6 Глава шестая. Новые встречи

Ночь была долгой. Наташа была приятной во всех отношениях девушкой. Крупное тело с гладкой, белой кожей, выпуклостями и вогнутостями во всех нужных местах было послушно и податливо, девушка охотно выполняла все мои желания, принимала любую позу, и в любой позе она была прекрасна. Крупная грудь, честного третьего размера, удобно ложилась в мои жадные ладони. Я очень старался, старался добрую половину ночи, но ответного отклика, так и не почувствовал. Девушка стонала, была отзывчива на все, но бабочек, внизу живота, или судорог оргазма она не почувствовала.

В четыре часа утра, когда за окном утреннее небо начало светлеть, а первые птахи начали свою перекличку за окном, мы лежали на узком диване лицом друг другу. Девушка открыла глаза и спросила:

— О чём думаешь?

— Наташ, ты извини, но мне показалось, что тебе хорошо не было.

Наташа улыбнулась, погладила меня ладонью по щеке:

— Паша, ты хороший. Мне было хорошо и приятно с тобой, просто оргазм у меня не бывает. Ни с кем и никогда. Вот, такая я получилась. Поэтому, не думай ни о чём. Мне с тобой, правда, было очень хорошо.

— Тебе во сколько вставать?

— Мне не надо вставать у нас каникулы. Тебя разбудить?

— Да, мне в восемь утра надо обязательно встать.

Наташа взяла маленький, дешевый будильник, завела его на нужное время, повернулась ко мне спиной, оттопырив круглую попку и чуть не спихнув меня с дивана, а, через пару минут, ровно и спокойно засопела. Я погладил ее шею, с завитками золотистых волос и сам не замети, как отрубился. Проснулся я от поцелуя. Нежная рука ласково ерошила мои волосы.

— Милый вставай, уже восемь утра, завтрак на кухне, а я ещё посплю.

Я с трудом перебрался через улыбающуюся мне деву, поцеловав ее, и чуть, не задержавшись. В ванной комнате облил себя холодной водой, другой все равно, не было и двинулся на вкусные запахи.

На кухне сидел, бодрый до противности, Слава и, с аппетитом, наворачивал жареные яйца со шкварками.

— Здорово! — как ни в чём не бывало, Слава, приветственно, махнул мне вилкой: — твоя порция на плите.

Я подхватил с плиты средних размеров чугунную сковороду с жареными яйцами и кусочками топлёного сала, а также три кусочка хлеба, которые кто-то, заботливо, мне оставил, и сел напротив напарника.

— Слав, и что вчера это было?

— Я не знаю — Слава легкомысленно улыбнулся: — сначала все нормально было. Я ее обнял, поцеловал, а она потом говорит «Извини, но нет». У тебя то, всё нормально было?

— Да, всё было очень хорошо. Ты, надеюсь, не в претензии, братан?

— Да какие претензии. Смотри сколько здесь симпатичных девчонок и всем мы, прошу заметить, очень нравимся. Не получилось Наташей — получится с другой. Ладно, давай, доедай, а то нам идти пора.

Ровно в девять утра мы с напарником стояли перед зданием РОВД. В девять часов ноль пять минут из здания вышел давешний участковый, увидев нас, расплылся в довольной улыбке на широком, круглом лице и махнул рукой в сторону стоящего рядом голубого «УАЗика» с зеленым брезентовым верхом. — Здорово пацаны. Давайте, грузитесь и поедем.

Мы, не задавая лишних вопросов, приняли приглашение и быстро загрузились. Слава, недальновидно, устроился на командирском сиденье, а я, вольготно, улёгся на заднем диванчике, сунув под голову бушлат участкового, надеясь подремать в пути. Поспать мне удалось минут пятнадцать, пока мы ехали по трассе. Внезапно, я почувствовал, что лечу, но, успел растопырится, как Ванятка, которого баба Яга пихала в печь и сумел не грохнуться на пол, между сидениями. Зрители первого ряда весело заржали, когда я, повиснув в воздухе, отчаянно пытался переместится обратно на сиденье. А через минуту ржал уже я. Участковый, ведя «УАЗ» по бездорожью, держался за баранку, а Слава, отчаянно схватившийся за металлическую ручку, бился своим костлявым телом о металлические выступы торпедо и двери, а головой, периодически, с деревянным стуком, прикладывался к боковому стеклу брутального вездехода. По днищу била степная трава, а мы катили в сторону далеких гор. Минут через двадцать, машина скрипнула тормозами, участковый со словами:

— Мы приехали, парни. Выходите, посмотрите, как живут наши пастухи. — выдернул ключ из замка зажигания и ловко выскочил из-за руля, хлопнув дверью, а мы, со стонами, полезли за ним.

«УАЗик» стоял перед настоящей юртой. В отдалении паслась куча стриженных баранов или овец, с темными мордами и курдюками. Пара стреноженных, гнедых коней бродила по полю, а перед юртой сидели две крупные лохматые собаки черных тонов и сурово смотрели на нас. Из юрты, распахнув дверь, выглянул пожилое абориген, и увидав участкового, расплылся в широкой улыбке. Хозяин с участковым немного пообнимались, потом знакомиться подошли мы.

— Вот ребята, познакомьтесь. Это мой родственник — очень известный пастух. Алдын-херел очень уважаемый в Республике человек, орден Трудового Красного Знамени у него есть.

— Лично Брежнев вручал — улыбаясь подтвердил хозяин. Мы поцокали языками и уважительно покивали.

— Заходите ребята в юрту, сейчас кушать будем — участковый первый шагнул в местное жилище, мы тоже не стали чиниться. Разулись у входа и склонившись, шагнули в узкий проем. Внутренняя обстановка юрты меня поразила. Там было очень чисто и очень светло. На полу лежали многочисленные ковры и коврики, стены были обтянуты белом материей, каркас юрты тоже был выкрашен белой краской. Мы, поджав под себя ноги, уселись вокруг низкого широкого столика. Хозяин полез в небольшой, расписной шкафчик и достал оттуда какой-то кувшинчик, похожий на большую флягу. Алдын-херел откупорил кувшинчик и стал разливать по небольшим стаканчикам прозрачная жидкость.

— Давайте ребята, угощайтесь.

— А это что?

— Это местная самогонка, арака называется, из кобыльего молока делается. Не бойтесь она слабенькая совсем.

Мы разобрали стаканчики, хозяин сунул в напиток палец и побрызгал жидкостью на все четыре стороны, вокруг себя. То же самое проделал участковый.

— А это что? — не смог удержаться я от вопроса.

— Это я предков угощаю, чтобы они тоже выпили немножко — усмехнувшись ответил хозяин и выпил содержимое стакана. Мы со Славой тоже уважили предков, нам же не жалко. Потом подали большие куски жареного мяса на широком блюде, с лепешками. В завершении обеда, нас угостили местным чаем, который заварили в той же самой сковороде, где жарилось мясо, на тех же остатках жира. Слава сразу отказался, а я, под довольное хихиканье хозяина и его родственника, пиалу с этим адским напитком выпил абсолютно спокойно. Мне кажется, что, кого в Советской армии государство кормило пару лет, способен съесть и выпить все, что подадут на стол. Потом участковый о чем-то поговорил с знатным пастухом, и хозяин, покопавшись в углу, достал брезентовый сверток, из которого были извлечены несколько ружей.

— Парни, разбирайте, кому, что нравится.

— А зачем?

— В тайгу идем, там без ружья плохо. Мне досталась курковая ТОЗовка шестнадцатого калибра и четыре дробовых патрона к ней с латунными, явно, не один раз, переснаряженными гильзами, которые я сунул в карман. На бумаге, играющей роль пыжа с трудом угадывалась цифра «три», нарисованная химическим карандашом. И хотя брезентовый ремень был засален до блеска, а приклад с цевьем были затерты до белизны, стволы раковин не имели ни внутри не снаружи, курки звонко щелкали, а предохранитель четко фиксировался в своих положениях, поэтому ружье я взял. Слава же, категорически отказался брать какой-то однозарядный карабин, типа «Лося». Мы вновь загрузились в «УАЗик» и покатили, между сопок в тайгу.

Ехали около часа, затем, когда вездеход, тяжело завывая движком, уперся с сплошную стену молодых сосен, участковый, что-то злобно бормоча, вылез из машины, и попытался найти объездной путь. Минут через пять он вернулся, удрученно развел руками и попросил достать из заднего отсека оружейный чехол, в котором был ухоженный СКС.

— Короче, парни, идете за мной. Дистанция пять метров. Мы должны найти домик охотников. Направление вон на ту гору. Если найдем дом, окружаем его и осторожно проверяем. Здесь позавчера видели чужих, возможно, они в доме прячутся. У чужих обязательно есть оружие, поэтому осторожно. Если кто-то потеряется — не надо паниковать. Надо оставаться на месте и ждать. Если услышите одиночный выстрел — ответить выстрелом в воздух один раз, я вас найду. Все. Готовы? Пошли.

Участковый, хитрая жопа, переобулся в сапоги. Мы же со Славой перлись за ним, по траве, в форменных брючках, которые через пять минут намокли и нацепляли каких-то колючек, типа чертополоха. Путь наш шел вверх, иногда спускаясь чуть-чуть вниз, но потом опять устремляясь вверх. С непривычки ползанья по горам легкие жгло огнем, руки ноги механически переставлялись, чтобы не потерять мечущиеся впереди серое пятно спины аборигена. Внезапно участковый присел и обернулся ко мне, приложив палец к губам. Я резко остановился и пригнулся, чтобы сразу получить в спину устрой коленкой, не успевшего вовремя остановиться напарника.

— Т-с-с! Дом там — капитан сделал страшной лицо и ткнул пальцев чуть левее нашей траектории: — Обходите справа и слева.

Я скинул с плеча ружье, и пригнувшись, пошел влево, высоко поднимая ноги и осторожно ставя их на всю ступню, надеясь, что трухлявые ветки и сухая трава не будут настолько предательски трещать под подошвами. Окружали домик минут десять, потом еще столько же сидели в кустах, прислушиваясь к шуму леса. Не уловив каких-либо звуков присутствия человека, мы двинулись к домику, или, скорее к землянке, вырытой в склоне. Стена из не ошкуренных бревен, с забитым в щели, высохшим мхом, небольшая дверь, сколоченная из толстых досок, и повешенная на двух кусках старой автомобильной покрышки, маленькое окошко над дверью, затянутое полупрозрачным целлофаном в несколько слоев. Слава остался на верху, следить за окрестностями, а мы с капитаном подкрались на площадку перед землянкой.

Метрах в трех от двери в земле торчали две деревянные рогульки, между которыми сохранилось несколько головешек. Мне показалось, что след от костра довольно свежий. Дверь в землянку была закрыта на деревянную щеколду. Участковый, стволом карабина, откинул ее и потянул дверь на себя. В землянке, кроме пары топчанов, сколоченных их досок и каменного очага в углу, более ничего не было. Легенда о припасах, спичках, инструментах и патронах, оставляемых посетителями таких зимовий для путников, в данном случае не работала.

— Там ручей внизу бежит — сказал участковый нормальным голосом, очевидно, что таится более нужды не было: — Место удобное, чтобы переночевать. Сюда монголы часто с той стороны приходят…

— Зачем?

— Что-то украдут у нас, домой едут, здесь ночуют. Потом к себе уходят. Наши тоже к ним воровать ходит. Молодые, кровь кипит, интересно.

— Что будем делать?

— Ничего, домой поедем. Позавчера кто-то здесь был, утром ушел — вон лошадей следы — капитан показал рукой на траву, которая, по-моему, от соседнего участка ничем не отличалась.

— Так может сжечь здесь все? — Слава, топтавшийся на крыше землянки, подал голос.

— Слав, ну ты сказал, как в воду пукнул — я от возмущения замотал головой: — Местным, если ночевать негде будет, они просто на улице переночуют. Это тебе утром чай, кофе, теплый туалет нужен.

— Ладно, пошли вниз — участковый, не тратя время на разговоры, зашагал, слава Богу, вниз, а не вверх, куда мне идти не хотелось больше.

Потом, мы долго выводили «УАЗ» задним ходом, из тех зарослей, куда его загнал участковый, тоже, не большой любитель подниматься вверх пешком. И если вверх мы поднимались минут пятнадцать, то вниз спускались минут сорок, отчаянно махая руками и срывая голос, пока капитан, шоркая зеркалами по стволам, по нашим командам сдавал назад, так как мета, где машина могла развернуться, он почему-то, найти не мог. Еще, через час мы, мы вернулись на стоянку пастуха, где я сдал деду его ружье, получил приглашение заезжать на охоту по-простому, без особого приглашения.

— А ружье дадите? — спросил я на всякий случай.

— Дам ружье, что не дать — закивал пастух: — Заезжай в гости.

Когда мы пилили по «шоссейке», я спросил, мурлыкающего под нос песню, в стиле «что вижу, о том и пою», участкового:

— А почему Алдын-Херел один живет? Тяжело же с таким стадом одному управляться?

— У него жена давно умерла, два года назад. Один сын, старший, три года назад, на охоту зимой ушел и не вернулся, так и не нашли его нигде, хотя долго искали. А младший сын сейчас в городе, с женой, на сессии. В техникуме на ветеринара учится, через две недели приедет. А новую жену Алдын пока не нашел. Вот так, с сыном младшим и его женой живут.

В Улус мы вернулись вечером. Распрощавшись с участковым, мы со Славой сели на мой мотоцикл и покатили в расположение. А там, во дворе, теснились две раскрашенные в желтый цвет с синими полосами вдоль кузова две «гаишные» «канарейки», а на скамейке у входа в запертую казарму сидели четыре рассерженных гаишника, которым дневальный роты охраны отказывался отдать ключи от нашего помещения.

— Здорово, мужики, вы откуда?

— Канск. А вы?

— Мы из Города. Сейчас ключи у бойцов заберем и вас запустим мета полно.

Пока я выгуливал засидевшегося в вольере Демона, Слава запустил наше пополнение к жилое помещение, и теперь рассказывал им местную оперативную обстановку.

— Блин, а у нас в Канске всякие ужасы про местные дела рассказывают. Сказали, что бои здесь идут, дороги перекрыты, а из Монголии местным все время подкрепление подходит. Ну нам и дали всего с собой, по полной программе — усатый, похожий на казака старшина, с черными, вислыми усами, махнул рукой в сторону зеленого ящика, в котором были уложены автоматы «гаишников» и серо-голубые бронежилеты с зелеными касками, наваленные сверху.

— Мы вчера к перевалу подъехали, что на границе с Республикой, а из-за поворота дым идет и щелкает все время что-то, как выстрелы. И из Республики никто не едет, дорога пустая. И в Республику никто не едет, мужики стоят у обочины, дальше ехать боятся. Ну мы назад немного отошли, заняли оборону. А вперед, что-то сыкотно ехать. Ночью дежурили посменно. Правда кое-кто под утро уснул — Старшина беззлобно дал подзатыльник молоденькому младшему сержанту, сидящему рядом.

— Утром просыпаемся, а по трассе движение идет в обе стороны, как ни в чем не бывало. Ну мы и поехали. Оказывается, там «КАМАЗ» загорелся с лесом, водила выскочил из кабины, а машину назад потащило и поперек трассы развернуло. Вот «КАМАЗ» прогорел, его под утро вбок спихнули, и все поехали опять.

Так, за пустой болтовней прошел вечер, что мы со Славой, упав, на наивно растопыренные уши новых слушателей, забыли поехать ночевать в гостеприимную квартиру учительниц, куда нас приглашали и даже обещали познакомить Вицке с новенькой ослепительной красавицей. А том пришла с патрулирования оставшаяся часть нашего отряда. Процесс взаимного знакомства, сопряженный с распитием любимого коньяка «Белый аист», другого все равно в местных магазинах не было, растянулся почти до утра, тем более, что следующий день был выходным. Потом кто-то положил на мою тумбочку сложенную половинку тетрадного листочка. Развернув записку я прочитал:

«Привет Паша. Приглашаю тебя завтра на пляж. Заезжай на ближний к реке конец нашей улицы за мной в час дня. Продукты возьму сама. Буду ждать.

Глаша»

Глава 7 Глава семь. Пикник

Мы с Демоном выкатились из ворот роты охраны зоны без пятнадцати минут час и, не торопясь, двинулись в сторону Улуса. Я потихоньку катил по проселку, а Демон кругами бегал по полю, пытаясь отловить шустрых сусликов и прочих табарганов. Движок мотоцикла тарахтел негромко и ровно, сзади позвякивало бутылочное стекло. В связи с тем, что личная жизнь прекрасной продавщицы из магазина наладилась, вплоть до выезда на постоянное место жительства из глухой тайги в Город, в качестве невесты, все члены нашего коллектива, как кунаки жениха, попали в режим наибольшего благоприятствования в данной торговой точке. Поэтому, с утра я съездил в магазин, где затоварился бутылкой полусухого вина венгерской выделки, шоколадкой, палкой копченой колбасы и парой банок мясных консервов. Все это продуктовое богатство, а также спички и бутылку коньяка я упаковал в форменную серую плащ-палатку, а ее в вещевой мешок, который привязал к багажнику. Широкая плащ-палатка предполагалась на покрывала, на котором бы разместились на пляже мы с Глашей.

День был чудесный. Солнце хорошо пригревало, воды Енисея, видимые сквозь кроны деревьев, блестели, как самоцветы. В полях, во все горло, заливались разноголосым чириканием какие-то птахи. Высоко в голубом небе, призывая не забывать о предостерегающих всех живущих в этом мире опасностях, парил, широко распахнув крылья коршун. Я проехал насквозь улицу частного сектора, миновав дом родителей Наташи, доехал до начала уходящего к реке проселка и заглушил двигатель. Вроде бы, это место указано для встречи, в записке Глаши. Наверное, барышня, как положено, опаздывает, а я прибыл вовремя.

Утро переходило в знойный день, улица молчала, во дворах даже не гавкали, разморенные на солнцепеке, до состояния жадно дышащих тряпочек, дворовые кабы-сдохи, хотя обычно, на появление Демона, они дружно реагировали звонким лаем. Я встал в тени придорожной березы, где было чуть прохладнее. Хотелось, побыстрее, доехать до места и расположиться на песчаном берегу реки, у прозрачных вод Енисея, дающих свежесть и прохладу, чтобы погрузиться в ленивую негу, в компании с прекрасной блондинкой. Демон деловито носился по кустам, громко фыркая в многочисленные чужие норы, периодически пытался раскопать чье-то укрытие.

Я расслабленно завис, подставив лицо ласковым лучам солнышка и зажмурив глаза, думая о том, что, как хорошо жить, а жить летом еще лучше. Из сладкой полудремы меня заставили вынырнуть особенно азартное фырканье пса. Я слез с мотоцикла и пошел в сторону кустов, из которых торчал, возбужденно загнутый вверх и подрагивающий хвост кобеля.

Демон нашел интересную вещь — что-то среднее, между корзинкой для продуктов и сумкой для пикника. Сейчас, он отчаянно пытался засунуть нос вглубь этой тары, источающий умопомрачительный аромат свежих пирожков и каких-то мясных копченостей. Но крышка корзинки, установленная на пружинке, все время захлопывалась, неприятно ударяя по длинному, любопытному, черному носу Демона.

Ситуация мне не понравилась. Девушки нет, на месте встречи найдена корзинка, собранная, явно, по поводу. Корзинка относительно новая и красивая, никто не стал бы выбрасывать такую хорошую вещь, полную свежих домашних продуктов, в кусты. Надо было срочно что-то делать. Дома, где живет Глаша с родителями, я не знаю. Бегать по этому сонному царству, чтобы узнать, чья корзинка — можно потратить очень много времени — жители частных ломов очень медленно открывают ворота на неурочный час, на стук незваных гостей, а минуты бежали, возможно очень важные.

Я схватил Демона за загривок, и горячо зашептал в мохнатое стоячее ухо, тыча его нос в корзинку:

— Ищи малыш! Ищи…

Пес радостно взвизгнул, и еще усерднее стал засовывать морду в емкость, откуда, казалось, каждый запах просто криком кричал: «Съешь меня, съешь поскорее».

Я отнял корзину, которую привязал к вещмешку, повел рукой над травой, вокруг себя:

— Демон, ищи, ищи!

Пес, с обидой, отрывисто гавкнул и потянулся к вкусной корзине:

— Хозяин, что искать? Я все уже нашел! Я и с тобой поделюсь Давай, открывай.

— Демон, ищи, ищи малыш.

Демон посмотрел на меня еще раз, тяжело вздохнул, но, повинуясь моему жесту, побежал по расширяющейся дуге, низко опустив, усердно втягивающий запахи нос, к земле. Наконец, Демон выбежал к колеям проселка, покрутился на одном месте и побежал вперед.

Надеюсь, что мы идем по следу современной Красной шапочки, потерявшей эту корзинку, а не преследуем, какую-нибудь, течкующую лисицу.

Дорога пролегала вдоль извилистого и изрезанного берега Иртыша. От неё, постоянно, ответвлялись узенькие тропинки, теряющиеся в густых зарослях ивняка, почти полностью, закрывающих кромку берега. Я не знал, по чьему следу шёл Демон, мне оставалось только верить, что из тысячи путей, мы выбрали единственный правильный.

Между тем, Демон свернул на одну из бесчисленных тропинок, из числе ведущих к диким пляжам, пляжикам, а то и, просто, в никуда. Пропетляв по тропинке, в сторону берега, метров сто, я вынужден был остановиться. Утоптанная дорожка резко уходила вниз, а я не был уверен, что с моим уровнем владения мотоциклетной техникой, я смогу выехать обратно наверх. Своими, же, силами, толкать мотоцикл на крутой косогор, на обратном пути, желания у меня не было.

«Восход» нырнул в густые заросли кустарника, так что метров с пяти, если не приглядываться, видно его не было. Надеюсь дороги его не увидят, ключ я сунул в карман, краник подачи топлива перекрыл, может быть угнать не успеют. Сделав все возможное, для сбережения вверенного мне транспортного средства, я побежал вслед за псом, который скрылся в густой поросли ивы на берегу реки. Когда я продрался, сквозь плотный строй гибких и упругих ветвей, Демон растерянно повизгивал у кромки воды, бегая по мокрому песку взад-вперед, и старательно втягивая воздух, вытяну нос.

Метрах в двадцати от нас, отделённый одним из узких рукавов Иртыша, находился один из многочисленных островков, густо покрытых, уже надоевшими зарослями ивы. А у ног Демона уходили в воду, глубоко отпечатавшиеся на песке, свежие отпечатки копыт нескольких лошадей. Я, тихонько матерясь, начал снимать ботинки. Глубина рукава доходила мне по пояс, так что, переправлялся я с высоко поднятыми руками, в которых были ботинки с носками, и кобура с пистолетом, а Демону пришлось плыть часть пути. Лошадиные следы, глубоко погружаясь в мягкий грунт, по узкой тропинке уходили вглубь не маленького, такого, островка. Я обулся и мы, вновь, осторожно пошли среди зарослей, а когда они закончились, я, придержав пса рукой за ошейник, осторожно оглядел окрестности.

Сначала, мне стало обидно до слёз. На открывшейся нам поляне, размером с половину футбольного поля, со всех сторон окружённый густыми зарослями, компания местной молодежи занимались своими, непонятными, делами. Тут же, неподалеку от хозяев, топталась несколько осёдланных лошадей. Один из коней, очевидно почуял нас. Во всяком случае, он тревожно вскинулся, повернул морду в нашу сторону и заржал, но присутствующие не обратили на него никакого внимания. Несколько молодых парней что-то искали в невысокой траве, а один стоял над ними и давал указания. Я уже хотел пуститься в обратную дорогу, так как встречаться на отдаленном острове с толпой местных не очень то и хотелось. Сделав шаг назад, я остановился, чтобы, через пару секунд, выглянуть вновь, в попытке понять, какая же, несуразность в увиденной картине, меня остановила.

Я вышел из кустов, и конь вновь заржал, тряся головой. В мою сторону оглянулись, кто-то из ребят вскочил с земли, некультурно тыча в мою сторону пальцем и что-то, тревожно, крича. А я замер, пытаясь понять, о чем говорит мне открывшийся передо мной вид — предводитель местных команчей стоял со спущенными на щиколотки штанами. Впрочем, трусов на нём, тоже не было. Сердце екнуло, сбившись с ритма, и я, как сомнамбула, пошел вперед, всей душой содрогаясь, от раздирающего меня, страшного предчувствия. Почти сразу, двое парней вскочили на ноги и, размахиваю какими-то палками, побежали мне навстречу. Но, в такой чудесный день, никто не хотел умирать.

Увидев пистолет в моей руке, парни остановились, что-то крикнули не одетому предводителю, а потом побежали в сторону лошадей. Через пару секунд к беглецам присоединились остальные соратники, которые вскочив на лошадей, нахлестывая коней поводьями, помчались в дальнюю часть острова. Только предводитель, смотревший на меня со странным выражением на лице, смесью детской обиды и ненависти. Рядом тревожно переступал копытами конь, тревожно косящийся на меня и демона. Скорчив рожу, как будто, он собирался заплакать, брошенный своими атаман, подняв с земли, немаленьких размеров, ножик, побежал ко мне, забыв натянуть спущенные брюки. Бежал он медленно, так как волочащиеся по земле детали туалета, сковывали движения. А, возможно, странный юноша, как воин из загадочной Папуа-Новая Гвинея, надеялся напугать врага своим эрегированным членом.

Когда до меня оставалась шагов пять, а я не знал, как реагировать на этого опасного клоуна, за меня все решил Демон. Черная тень, с рычанием, метнулась и повисла на руке, вооруженной блестящей на солнце железкой. Противники упали, после чего грозное рычание юноши сменилось отчаянным визгом. Зная, что Демон побеждает, я пробежал несколько шагов и увидел, лежащего навзничь, человека. Среди зелёной травы и разбросанных вещей, широко раскинув руки и ноги, как морская звезда, лежала абсолютно голая Глаша.

Глаза девушки были плотно зажмурены, под левым, начала наливаться, изрядная, гематома. Потрескавшиеся и разбитые в кровь губы, на животе и груди дико смотрелись красные пятна и ссадины. Щиколотки и запястья были, до синевы, перетянуты узкими кожаными ремнями, привязанными к глубоко вбитыми в землю колышкам. Осознав увиденное, я вернулся к скулящему, зажимающему покусанную руку парню, и, из-за всей силы, пнул его сначала в кобчик, очень желая, его сломать, а потом носком ботинка прямо в, прячущийся под короткой, жесткой челкой черного волоса, лоб. Парень дернулся и заткнулся, а я подобрал, лежащий возле его скрюченной кисти, нож, сказал Демону «Охраняй» и пошёл пилить кожаные ремни. Через пятнадцать минут, Глаша сидела, закутанная в мою плащ-палатку, периодически дрожала и бесконечно повторяла:

— Паша, они со мной ничего не сделали, они не успели ничего сделать.

Низ, раздельного Глашиного купальника, был разрезан на бедре, у верха были сломаны застёжки. Красивое белое платье, с чёрными вставками, выше пояса была разорвано на две половинки, поэтому, кроме моего форменного плаща ничего предложить девушке я не мог. Понимая, что Глаша зациклилась в истерике, я свернул винтовую пробку с бутылки коньяка и поднёс горлышко к разбитым губам девушки.

— Пей.

Глаша замолчала, недоуменно уставившись на стеклянное горлышко, с плещущейся под стеклом, янтарной жидкостью, а потом сделала пару глотков. Не ожидавшая такого эффекта, Глаша громко зашипела от боли, вызванного попаданием спирта на окровавленные ранки на губах, но зато, после этого, замолчала. Я присел рядом, обнял покрытые жесткой, прорезиненной тканью, плечи девушки и прижал ее голову к себе. Глаша зарыдала трясясь всем телом, раскачиваясь в такт моим утешениям, и пытаясь прижаться ко мне плотнее. Минут через десять, когда всхлипы стали реже, пришло время поговорить.

— Глаша, ты меня слышишь?

Голова, со спутанными, покрытыми пылью и песчинками, волосами, отчаянно закивала.

— Давай поговорим.

С трудом я разобрал ответ:

— О чем?

— Ну, например, кто такой вон тот урод, и что нам дальше делать.

— Это Диче Мангишь, мой одноклассник. Уже год уговаривает меня с ним переспать — Глаша попыталась плюнуть в сторону лежащего без движения, под охраной Демона, тела, но не получилось. Густая кровавая слюна повисла на поцарапанном подбородке.

— Ну так, что будем делать с твоим одноклассником.

— Паша, пожалуйста, прошу тебя, просто увези меня отсюда.

— Зашибись! И куда я тебя повезу?

— Домой.

— Домой ты в любом случае попадешь. Скажи, что будем делать дальше.

Девушка повернула ко мне недоуменное лицо:

— Паша, я тебе говорю, они ничего не успели сделать! Мы…

— Глаша, я сейчас у другом. Как мы будем выворачиваться из этого дерьма.

— Я не понимаю.

— Смотри. Мы сейчас встаем и уходим отсюда. Я не знаю, что ты собираешься сказать своим родителям, но если тебя все-таки изнасиловали, то тебе надо попасть к врачу, а так как тебе нет еще восемнадцати, то врач, без твоих родителей с тобой разговаривать не будет. Если тебя изнасиловали, и ты хочешь отомстить официально, врач должен, как можно быстрее, взять у тебя мазок. Потом, тебе надо принять какой-то оперативный контрацептив, я знаю, такие есть…

— Паша, они мне ничего не сделали…

— Глаша, тебя жизнь заставляет сейчас принимать взрослые решения. Если что-то было, скажи сейчас, это важно. Мое отношение к тебе от этого не изменится.

— Я тебе клянусь, что ничего не было.

— М-м-м. Ты знаешь, с одной стороны это очень хорошо, а с другой — очень-очень плохо.

— Ты что такое говоришь? Что меня не успели вые…ть — это плохо?

— Глаша, не кричи, ты, просто, меня не так поняла. Просто, у нас теперь новые проблемы.

— Да в чем проблемы то! — девушка оттолкнула меня от себя и закрыла лицо руками, а я, понимая, как я не романтично выгляжу, начал играть роль старого, занудного мудака.

— Глаша, слушай меня. Допустим, я сейчас несу или веду тебя до мотоцикла, и везу к тебе домой. Если твои родителя в первую минуту не убьют меня, что будет во вторую?

— Я им все расскажу.

— Допустим. Что папа и мама будут делать, если тебе поверят?

— Они…, наверное, в милицию пойдут.

— Правильно, пойдут в милицию. А там все, абсолютно все начальники, очень похожи на твоего одноклассника. И, знаешь, что будет дальше?

Глаша, глядя на меня начинающими заплывать глазами, помотала головой.

— А вам скажут, что их дочь — несовершеннолетняя проблядушка — после этих слов мне пришлось ловить попытавшуюся вскочить девочку, и с силой усаживать ее обратно.

— Так вот, их дочь, связалась с приезжим ментом, раздвинула ноги, а потом, чтоб скрыть залет, решила оговорить хорошего ольского мальчика, может быть, с целью вымогательства. А, так, как ты, наверное, невинность потеряла? — я пристально взглянул в эти глаза напротив, и Глаша отвела взгляд: — То иное доказать вам будет трудно. И на вас начнут давить и давить, умело, изобретательно, с привлечением общественности. А кончится это тем, что ты напишешь заявление, что это я тебя избил и изнасиловал. И поверь, так будет. При желании, заставить тебя и твоих родителей сделать это — вполне реально.

Я перевел дух и продолжил:

— Потом меня посадят, и я из этой тюрьмы — я махнул рукой в сторону своего временного пристанища: — вряд ли, когда-нибудь, своими ногами выйду. А когда все затихнет, это урод повторит свои попытку. И, поверь, он отыграется с тобой за все. Вот такая у нас с тобой, мрачная перспектива. Я бы с удовольствием его утопил, ну тогда нам с тобой конец придет еще быстрее. Я уверен, что его друзья пока растерялись, и не знают, что им делать. Но минут через тридцать-час, он и все-таки расскажут о случившемся кому-нибудь, более опытному, и тогда сюда, на выручку прискачет целая орда. Поэтому, нам надо быстрее решать, что будем делать и убираться отсюда. Кстати, папа у этого ублюдка кто?

— Папа у него председатель профкома на обогатительной фабрике…

— Ну, птица, так, скажем, не самого высокого полета.

— А дядя у него — третий секретарь райкома партии…

Глава 8 Глава 8. Народные гуляния

Услышав информацию о родословном древе тела, валяющегося в нескольких шагах от нас, я онемел, а потом, быстро пошел к аборигену, над которым, склонив к хозяину голову, стоял гнедая лошадь под седлом. Первым делом, я попытался поймать коня, но, хитрое животное, отбегало в сторону, все время сохраняя дистанцию шагов в пять, между нами. Вождь бандерлогов был жив, и относительно здоров, судя по трепещущей жилке на смуглой шее. На спине, чуть выше задницы, у неудачливого насильника, была хорошая ссадина, обещавшая в ближайшее время, причинять вражине сильное беспокойство при сидении. А на лбу уже начал формироваться замечательный рог.

— Глаша, нам нужна эта лошадь. От меня она убегает, но нам надо ее поймать — воззвал я о помощи жительницу частного дома, поняв, что местную интерпретацию задачки про козу, волка и капусту, я без лошади, решить не смогу. Но самостоятельно продолжать ловить капризное животное я опасался, подозревая, что если я начну всерьез гонятся за конем, да, еще, с привлечением Демона, тот просто убежит навсегда.

Глаша встала и попыталась приблизится к четвероногому представителю копытных, но результат был аналогичным моему — очевидно странное существо в бесформенном сером балахоне плащ-палатки, доверия у умного животного, тоже, не вызывало.

— Паша, у тебя есть что-нибудь вкусное?

— Коньяк, тушенка из говядины, вино, конфеты шоколадные — по-моему все вкусное. — перечислил я содержимое вещевого мешка, который я, предусмотрительно, взял с собой.

— Давай скорее конфеты.

Я покопался в вещевом мешке и протянул девушке коричневую, с красной полосой, коробку «Птичьего молока», моих любимых конфет.

Глаша вытянула из коробки три конфетки, дернула узел завязки под горлом, и, сбросив с хрупких плеч плащ-палатку, в чем мама родила, шагнула к лошади, вытянув вперед раскрытую ладошку с тремя, даже по виду, вкусными конфетками. Конь, видя перед собой тонкую девичью фигуру, подносящую ему, что-то, явно, вкусное, отбегать не стал, а вытянув морду, стал тревожно втягивая ноздрями воздух. Прошло две секунды, девушка приблизилась к копытному, гнедой, осторожно, губами, сгреб с руки человека сладкие, коричневые прямоугольники, а человек, погладив коня по шее, подхватил длинный повод. Поняв, что все в порядке, я стал, тщательно, вязать лежащего парня кожаными шнурами, которыми, полчаса назад, была зафиксирована на земле Глаша. Закрутив юноше руки и ноги, я приподнял, начавшего что-то мычать человека, натянул на него спущенные трусы и брюки, застегнув их на пару пуговиц, лишь бы не спадали.

— Глаша, лошадь держи — я, подхватив парня за ноги, набросил его верхней частью туловища на круп лошади, потом, перекинул через круп, привязав, остатком кожаного ремня, к седлу.

— Давай, я поддержу — я протянул руку к поводу: — Плащ-палатку надевай и давай, садись в седло.

Девочка накинула плащ, вдела ножку в стремя, ловко подтянулась вверх, и махнув в воздухе стройной ногой, уселась в седле, позади своего одноклассника.

— Глаша, сейчас идем к дороге, у меня там в кустах мотоцикл. Если что случится, запомни — ты должна вот с этим — я похлопал по висящему поперек седла телу: — попасть домой, а твои родителя, если хотят, чтобы все закончилось для вас хорошо, должны поднять большой шум, поднять всех соседей, коллег по работе, всех, кого смогут. Понимаешь? Рыбаков убили на озере — люди вышли на улицу и шум поднялся на всю Россию, после чего, нас сюда прислали. Если твои родители поднимут такой же шум, то вас побоятся тронуть…

— Паша, а ты куда?

— Если что, не обращай на меня внимание, скачи к дому и кричи, что на тебя напали. Чем больше соседей об этом узнают, тем будет лучше для всех нас…

— Паша, если все узнают, то как мне жить дальше? Кому я буду после этого нужна?

— Глаша, нам надо сейчас, просто, живыми остаться. Если что, через год уедешь в любой большой город, там не будет никому никакого дела, до того, кто ты и откуда. Давай, не тяни время, его и так, очень мало. Удивляюсь, почему еще сюда никто не приперся.

Мы вышли на трассу. Метрах в трехстах от нас, на дороге, крутилось несколько всадника. Кроме ровесников Глаши, там было еще несколько парней постарше, я бы даже сказал, молодых мужиков. Увидев нас, выбирающихся на дорогу, парни радостно заулюлюкали и, неспешно, направили своих коней в нашу сторону.

— Глаша, давай, гони домой! — я открыл краник бензопровода, качнул бензин и стал заводить «Восход», молясь Богу, чтобы железная «савраска» меня, сегодня, не подвела. Глаша испуганно взвизгнула и забила пятками по ребрам коня, тот слегка взбрыкнул, но, потом, заметно ускорился, рысью побежав в сторону далеких домиков поселка.

Аборигены завизжали, засвистели, и ускорили своих коней, бодря животных плетками и поводьями, а я, выскочив на асфальт, крикнув псу «Демон, фас», и, выжимая из ленивого двухколесного, все что мог, помчался навстречу всадникам. Я шел галсами, мотая мотоцикл от края до края шоссе. Иногда, в жизни любого человека, приходит момент, когда тебе становится по хрену на любые последствия, и ты готов на все, чтобы уничтожить врагов, и не важно кто это — оборзевшие «деды», которых ты ждешь в боксе с «кривым стартером» от грузовика, для серьезного разговора, или группа придурков на красивых коняшках, которые почему-то, не считают таких, как ты, достойными жить с ними на одной земле. Ребята на лошадях, наверное, что-то поняли, потому, что стали притормаживать коней, а потом, и вовсе, погнали их, через глубокий кювет, в поля, слева и справа от трассы.

Повинуясь моим командам, Демон рванул влево, в поле, где начал гонятся за лошадьми, оглашая окрестности веселым лаем, а я, прижавшись к правой обочине, стал разворачивать мотоцикл, чтобы ехать в обратном направлении. Мне нужен был пологий спуск, чтобы погонять «правых» всадников, на их половине поля. В это время, от Улуса, мимо меня, на огромной скорости, пролетел оранжевый «КАМАЗ», с ревом прущий по середине дороги, за которым, весело грохоча, подпрыгивал пустой полуприцеп с мятыми металлическими бортами. Я так и не понял, кого испугались местные — меня, или водителя сумасшедшего тягача, который, походя, чуть не размазал меня по асфальту. Я промчался по дороге метров триста в сторону поселка, нашел, относительно пологий, спуск и съехал в поле, где начал кругами, ревя мотором и беспрерывно сигналя, гоняться за лошадьми, ежесекундно рискуя сломать шею, если колесо «восхода» попадет в чью либо нору или яму. Всадникам быстро надоело играть со мной в догонялки, и они погнал, напуганных и измучанных, лошадей прочь, подальше в поля, а я, свистнув счастливому Демону, поехал в частный сектор.

Дом Глашиных родителей я узнал по лошади, привязанной к столбу ворот, и группе граждан, человек в тридцать, громко галдящих у распахнутой калитки, весь проем которой занимал здоровый, хмурый мужик, в резиновых сапогах и серой телогрейки, сжимающий огромными кистями черенок вил.

Я подкатил к, замолчавшим при моем появлении, людям, и заглушил мотоцикл. К мужику с вилами я приближаться, на всякий случай, не стал, остановился метрах в трех от него.

— Здравствуйте. Я Громов Павел, милиционер из Города. Это я нашел и отбил от хулиганов Глашу.

Толпа с минуту переваривала мое заявление, а потом, все заорали, одновременно, каждый свое. Я подождал пару минут, а потом, поняв, что конца этому представлению не будет, поднял руку, как на уроке в школе. Народ стал постепенно затихать, еще через пару минут, я смог говорить:

— Парней было пятеро. Я появился вовремя и мы, с моим псом, всех разогнали, кроме самого главного, который уже снял штаны и готов был залезть на девочку…

Несколько женщин в толпе вскрикнули, у мужика в калитке, в руках треснул черенок вил.

— Я так понимаю, что тот, кого я вырубил — сынок и племянник местных начальников. Думаю, что не только он один. Там был еще один, на очень красивом, сером, в яблоках, коне, наверное, тоже, чей-то сынок…

По тому, какими взглядами обменивались собравшиеся, я понял, что хозяин этого рысака — тоже человек очень непростой, в местных, родо-племенных, раскладах. Народ снова стал орать, мужик с вилами прожигал меня ненавидящим взглядом. Мне снова пришлось поднять руку, добиваясь относительной тишины.

— Я не должен вам этого говорить, но я, все-таки, скажу. Не я виноват, в том, что случилось сегодня. И не надо на меня так смотреть — я, с вызовом, уставился в глаза мужчине с обломками вил в руках, и не отводил взгляда, пока он не отвернулся, зло сплюнув себе под ноги.

— Сейчас, если вы ничего не сделаете, здесь соберется вся местная властная и уголовная банда, после чего вы, как всегда, разбежитесь по домам, а они очень быстро разберутся и с Глашей, и со всей ее семьей. А потом и с вами, со всеми, по одному.

— Ты, что, сволочь, приехал нас жизни учить! — папа Глаши не выдержал и, сжав кулаки, шагнул ко мне: — Девке жизнь испортил! Ославил ее так, что она, сейчас, никому не нужна будет, а сам тут умничаешь. Через две недели упорхнешь в свой Город, а мы тут останемся…

— За то, что я сделал сегодня, защищая вашу дочь, уважаемый, никто меня из Республики, живым, не выпустит. Сначала пообещают вам, что все забудут, если Глаша на меня заявление напишет, что я избил ее и этого говнюка, ну а, потом, когда меня, по-тихому, в местной тюрьме зарежут, то и с вами разберутся, обязательно.

Повисла тишина, народ завис, переваривая мои слова.

— Единственный для вас выход, по моему личному мнению — бегите по дворам, по соседям, звоните по телефонам, поднимайте всех. Чем больше народу соберется, тем лучше для вас. Вам, главное, собрать, как можно, больше людей, тогда они — я махнул рукой в сторону центра поселка: — тронуть вас побоятся. Если есть оружие, то берите оружие. Я на берегу видел, явно бешенного, медведя. И еще, не дай Бог, какой-нибудь придурок перекроет трассу, тогда о вас по всей Республике узнают, а потом по всему Союзу. Помните, с чего все началось? После чего нас сюда послали? Народ не побоялся, вышел на улицу, требуя расследовать гибель рыбаков и ребенка на озере. И сразу милицию прислали, не местную, и прокуроры из Москвы появились, и преступников найдут и расстреляют или посадят до конца дней. И, для вас, это единственный выход. Если поднимется шум до небес, что местная молодежная банда девчонок ворует, и над ними измывается, то при огласке, и сюда московские прокуроры приедут. А вот тогда, или местных начальников погонят или посадят, за их все их дела, или они придут с вами договариваться. Но договариваются только с сильными, с трусливыми крысами, дрожащими по норам, никто разговаривать не будет. Их просто, по ходя, давят сапогом, и все. А девку вашу, дорогой родитель, раз она оказывается, никому здесь не нужна, я с удовольствием в Город заберу. Умница, красавица, и характер — кремень. Где жить ей — найду. Школу в Городе закончит, в институт хороший поступит, не пропадет. Глаша! — я повысил голос до максимума: — Слышала меня? Будут дома через чур щемить — с собой тебя заберу, здесь не брошу.

— Да кто тебе ее отдаст?! — взревел папаша.

— Сами сказали, что дочь, после сегодняшнего никому не нужна. Вас тут половина населения, а даже дочерей своих защитить не можете. Кстати, а никто из девушек, в последнее время в поселке не пропадал? Может тоже, по дороге встретили, мешок на голову, и в тайгу увезли. Только к ней, как к Глаше, никто на помощь не пришел. И сейчас или кости, обглоданные в тайге лежат, или на дне Енисея. Ладно, вы тут решайте, как вам дальше жить, я вам не указчик, а я поеду, наших поднимать. Надеюсь, что не перехватят меня, успею до зоны доехать…

— Туда тебе и дорога — буркнул, задумчиво, отец Глаши, но, уже без особого фанатизма, так — с легким неприятием.

— И пленного не вздумайте отдавать — крикнул я на прощание, после чего, дал газу и покатил в сторону расположения.

У здания РОВД царила нездоровая суета. Бегали люди в форме и в гражданке, на стоянке стояло несколько машин и лошадей. Когда я выскочил из частного сектора на трассу, кто-то, особо зоркий, стоя на крыльце РОВД, что-то заорал, показывая на меня руками. Со стоянки милиции, как птица, сорвалась «УАЗик»-«таблетка», похожая на дежурную машину РОВД, начала разгонятся, на кольце притормозила и вдруг скрежеща переключаемыми скоростями, заглохла. Пару раз, резко, взвизгнул стартер, но двигатель больше не завелся, и погоня не состоялась.

В расположении, на удивление, были все. Кто-то, расслабленно, играл в карты, несколько человек наводили лоск и красоту, явно имея конкретные планы на романтическое завершение вечера.

Я загнал Демона в вольер, на сегодня он свою норму отбегал, и наскоро умывшись у рукомойника, ввалился в казарму.

— Мужики, у нас беда…

Игнорируя провокационные вопросы, типа, «вдул» ли я этой малолетке, я быстро, стараясь не пропустить самого важного, рассказал о сегодняшнем происшествии.

— И что, ты, Паша, предлагаешь? — Серега Пахомов, волнуясь, протирал мягкой тряпочкой стекла очков в тонкой золоченой оправе.

— Сергей, нас сюда зачем послали? Всеми силами поддерживать общественный порядок и советскую законность в городе Улусе. Так поехали, их поддерживать, потому что, по моему мнению, ожидается массовое нарушение и того, и другого.

Старший, продолжая протирать блестящие стеклышки очков, глубоко задумался, потом принял решение.

— Так, мужики, вопрос. Кто-нибудь уже сегодня накатил? Только честно.

Две руки поднялись из плотной толпы.

— Вы двое — остаетесь в казарме. Двери закрыть, никому не открывать. Из казармы не выходить. Все поняли?

— Остальные — одеваемся, вооружаемся, и поехали в частный сектор. На сборы десять минут. Время пошло. Да! — Сергей ткнул пальцем в меня: — Пашку местным не отдавать, ни под каким предлогом, и что бы кто-то постоянно был с ним рядом. Ни на секунду одного не оставлять. Иначе, потом, его не найдем.

Через десять минут мы выкатывали мотоциклы к воротам расположения, чтобы еще, через десять минут, небольшой стайкой, треща разнообразными двухтактными моторами, покатить в сторону частного сектора.

Когда мы подъехали к месту событий, там произошли значительные изменения, по сравнению с тем временем, как я уехал отсюда. Въезд на улицу со стороны центральной части Улуса был перегорожен двумя грузовиками, а к противоположной стороне выруливал синий трактор «Беларусь», с большой телегой на тягле. На улице шумело уже человек сто, среди которых было несколько мужиков с красными повязками дружинников, и пара десятков человек с ружейными чехлами.

Пахомов подъехал к людям, где толпа стояла особенно густо, откозырял, о чем-то поговорил с парой мужиков, которые, похоже, были главными, после чего вернулся к нам.

— Так, парни, делимся по двое, перекрываем эти две улицы. Наша задача — не допустить сюда аборигенов, пока народ перекрывает трассу. Вы трое — кивок в сторону остатков экипажа «Урала»: — патрулируете поле со стороны Енисея, чтобы никто задами, через огороды, в дома не пролез. Если что — первый выстрел в воздух. Паша, со мной здесь остаешься, от меня не отходи.

В это время, от грузовиков раздались крики, народ, и мы с Пахомом, пошли в конец улицы. Власти сделали ход первыми. От здания РОВД отъезжала колонна из шести разнообразных УАЗиков, заполненных людьми в «гражданке» и серой форме.

Глава 9 Глава девять. Брожение в Улусе

Колонна «УАЗиков» по дороге задержалась — «Беларусь» бодро выскочил на асфальт, и тут же перегородил дорогу. Пока местные правоохранители вытащили тракториста и кабины, пока запускали заглушенный трактор, пока нашли в своих рядах механизатора… К тому времени республиканскую трассу уже перегородили два грузовика и толпа возбужденных людей. Милиция высадилась и…замерла в нерешительности. Как я понимал, наблюдая со стороны за событиями на дороге, начальник РОВД собрал всех, на кого он мог опереться — пяток оперов уголовного розыска, пяток участковых, десяток разных мелких административных начальников, водители, не спешившие покинуть свои места за рулем, а продолжавшие сидеть «на рации».

Самое многочисленное подразделение — Рота вневедомственной охраны, к веселью присоединиться не спешило. Как я понимаю, у них пошли сплошные «сработки» на охраняемых объектах. Начальник РОВД, в сопровождении пары замов, двинулся к толпе, которая встретила его громкими криками. Очевидно, переговоры зашли в тупик, народ придвинулся к милицейскому руководству, после чего, начальники поспешили ретироваться под прикрытие подчиненных. Главный «шериф» схватил бело-серую тангенту рации, и стал кого-то настойчиво вызывать на связь.

Между тем пробка на трассе росла. С обоих сторон подъезжали самые разнообразные транспортные средства, останавливались, запечатывая дорогу наглухо. Местные предпочитали разворачиваться и искать объезд, а транзитные «КАМАЗЫ» оказывались в ловушке. Серый «МАЗ», в длинным полуприцепом, сначала долго пятился, вытягивая свое тело из ловушки, потом попытался спуститься с трассы, надеясь объехать блок по одному из многочисленных проселков, но, спускаясь, зацепил срез асфальтового полотна брюхом полуприцепа, подергался на месте и застрял в «мертвую», перегородив дорогу еще в одной точке. Пара аборигенов подъехала на мотоциклах к митингующим, пошла разбираться, судя по походке, осмелев и согревшись спиртным, но уже через минуту, бежало в сторону милицейских сил, без мотоциклов и роняя кровь из разбитых носов. Через некоторое время, объезжая пробку по самому краю обочины, к митингующим подъехали два автобуса «ПАЗика», из которых высыпала еще куча народу, что вызвало еще большее воодушевление у митингующих.

— Наши, с обогатительного. Смену отработавшую привезли — прокомментировала случившееся женщина, стоящая рядом с нами.

Я кивнул ей в ответ и пошел к дому Глаши. Встретили меня не любезно. Когда я миновал калитку и пошел по выложенной из красного кирпича дорожке к дому, на крыльцо вышла женщина лет тридцати пяти, похожая на пострадавшую девочку.

— Что надо?

— Здравствуйте, вы мама Глаши?

— Допустим.

— Я Павел.

— Я знаю, дочь через окно показала.

— А вы?

— Полина Александровна.

— Полина Александровна, разговор серьезный. Глаша сказала, что с ней сделали?

— Ты же вроде бы разорялся на всю улицу, что тебе наша дочь любая подойдет!

— Я о другом говорил. О том, что если здесь Глаше жизни не будет, я ей смогу помочь доучиться и поступить в институт в Городе. И вообще, я сейчас совсем о другом…

— То есть наигрался, а сейчас решил в благородного поиграть…

Взбесила меня эта дамочка до самой крайности…

— Слушай, тетка! Я твою дочь видел три раза в жизни. Первый раз на улице с Наташей — получил приглашение в гости. Второй раз в доме Наташи, где ее родители присутствовали. И третий раз сегодня, когда ее голой на земле распяли, и местная пацанва по ней как мураши ползали. И то, поехал искать ее случайно — потому что собака корзинку с пирожками в кустах нашла. Мне надо было просто мимо проехать? Так ее бы, наверное, на эту минуту, уже раки в камышах бы есть начали, не зря они ее на остров утащили. Но за то бы про нее никто плохого бы слова не сказал, все бы было прилично. Да? Пропала и пропала, зато непорочная! Тьфу на вас! — я хотел было пойти прочь, но женщина, за время моей речи, по лицу которой пробежал весь набор сильных эмоций — от ненависти до животного ужаса, закрыла лицо руками и навалилась мне на плечо, содрогаясь от рыданий.

Пришлось обнимать плачущую хозяйку, гладить по трясущимся плечам, нашептывая, что уже все хорошо, почти все кончилось.

Отплакавшись, мама Глаши подняла не меня покрасневшее, опухшее лицо:

— Так надо то что сделать, о чем вы поговорить хотели?

— Полина Александровна, надо Глашу срочно везти в больницу, к гинекологу, чтобы дали справку, что она сегодня сексуальных контактов не имела, ну и, заодно повреждения от ремней, синяки и все прочее зафиксировать.

— Да, зачем это все, Паша? Глаша говорит, что ничего не было. Зачем ребенка беспокоить…

— А где мой пленный?

— В чулане сидит. Развязать пришлось, а то у него уже руки и ноги посинели.

— Это хорошо, пусть сидит. А справка от врача необходима, что, хотя бы косвенно, подтвердить наш рассказ. Будет, хоть каким то, доказательством правдивости моих слов, да и дочь вашу… В любом случае это надо, и желательно несколько экземпляров с синей печатью.

— Сейчас, я что-нибудь, придумаю — Полина Александровна скрылась в доме, а на крыльцо вышла Глаша, одетая в старенький халатик, из-под ворота, который она зажимала в кулаке, на шее, были видны, начавшие синеть, гематомы.

— Ты как?

— Очень плохо, Паша — девочка подошла вплотную и уткнулась головой мне в плечо: — Я даже до сих пор не могу осознать, что со мной произошло. Я просто стояла на дороге, ждала тебя. А они просто ехали мимо. Их сотни в Улусе каждый день проезжает. Двое из моего класса, понимаешь, они в нашем классе учатся. Диче хорошо учится, комсомолец. Он просто мимо проезжал, сказал привет, а дальше я ничего не помню. Следующее, что я помню — я лежу на земле, а с меня одежду стягивают и ремнями вяжут, и каждый старается или грудь сжать или пальцы между ног засунуть. Я когда домой прискакала, думала, что меня отец убьет. Если бы ты со мной был, он бы тебя точно бы прибил. Скажи, Паша, как жить здесь дальше? Я, наверное, из дома никогда не смогу выйти…

— Глаша, все хорошо будет — я положил руки не плечи девушке: — Самое страшное ты уже пережила, все закончилось. Такого больше не будет. Захочешь — уедешь отсюда. У нас такого пока нет. Главное, сейчас, эти дни пережить. Дальше, каждый день, будет чуть-чуть, но легче.

Из дома выскочила Глашина мама, зыркнула глазом на дочь, но ничего не сказала, а повернулась ко мне: — Сейчас врач приедет, я договорилась.

И действительно. Минут через двадцать в дому подкатила зеленая УАЗовская «Таблетка», с красным крестом на боку, из машины вышли два врача, мужчина, лет пятидесяти и молодая женщина, которые зашли в дом. Я успел ухватить за рукав бегущую перед медиками Полину Александровну и напомнил ей о необходимости нескольких экземпляров медицинских справок. Минут через двадцать врачи закончили, попрощались и двинулись к машине, а я буквально вырвал у Глашиной мамы медицинскую справке, прочитал ее и помчался на улицу. На мое счастье машина «скорой помощи» еще не уехала, пожилой врач стоял у задней дверцы и с наслаждением курил какую-то вкусную сигарету.

— Простите, доктор, можно отниму пару минут вашего драгоценного времени?

Врач удивленно смотрел на меня поверх толстых стекол очков ожидая вопроса. Услыхав вопрос, доктор удивился еще больше, и подозвал уже усевшуюся в машину молодого медработника.

— И не стыдно тебе, Павел, молодому парню, про женские писки читать? — зло спросила меня мама Глаши, подойдя со спины, пока я по второму разу изучал медицинскую справку. Нет, что не делай, не складываются у меня отношения с Глашиными родственниками, не любят они меня за что-то.

Я сунул справку в карман, с досадой сплюнул и вышел со двора, где как раз экипаж мотоцикла «Урал» докладывал Пахому о происшествии:

— Двое на лошадях попытались на задах, сенник поджечь, но мы вовремя появились, загнали из в камыши, они там до сих пор сидят, видно кони застряли…

— Молодцы, давайте назад, продолжайте за огородами патрулировать, чувствую, это все надолго.

От поселка, по одному, по двое, но все время, подходили люди. Толпа медленно, но непрерывно, увеличивалась. Начальник РОВД, очевидно, получив какие-то указания, выхватил из кабины черную ручку микрофона, и через пару секунд, хрипя и завывая фоновыми шумами, заговорила:

— Граждане, перекрытие дороги противозаконно. Немедленно освободите проезжую часть, иначе будете привлечены к административной ответственности, Граждане, предлагаем вам выбрать пятерых представителей, для встречи в руководством района и города. Встреча будет проводится в здании РОВД, повторяю…

Из числа протестующих вышло несколько человек, в том числе отец Глаши и два мужика в костюмах, очевидно, из руководства обогатительной фабрики. Делегаты загрузились в «Таблетку» и поехали в РОВД, перед которым появилась парочка черных «Двадцать четвертых» «Волг».

Череп пол часа, после того, как лидеры протеста скрылись в здании милиции, от милицейского оцепления отделился «УАЗик», осторожно спустился с трассы, и попылил к нам, через пустырь.

— Серега, это по ходу, за мной. Возьми мой пистолет — я вытащил оружие из кобуры и протянул старшему: — У тебя оно понадежней будет. И, давай договоримся, если через час никто из тех, кого в РОВД пригласили, не появится, значит нас выпускать не собираются.

— И что делать предлагаешь?

— Вам соваться туда, ни за что, нельзя. А вот, если кто-то подскажет, местным окружить РОВД и требовать московских прокуроров.

— Ты думаешь, что без этого никак?

— Слушай, а как? Договариваться они, за последние несколько лет разучились, да и не видят, что с кем то тут надо считаться. Поэтому попробуют, как всегда, зачинщиков задержать и закрыть, остальных напугать. Ладно, давай, если что, не поминай те лихом.

К нам уже шагал какой-то типчик в форме, с погонами лейтенанта милиции:

— Кто из вас Громов?

— Я.

— За мной следуйте… — тип сделал два шага обратно к машине, но, не услышав моего топота, недоуменно остановился.

— Вы, что, отказываетесь выполнять приказ?

— У меня вот старший, а вас я, дорогой товарищ, не знаю.

— Я участковый инспектор… Вас вызывает начальник РОВД.

Пахомов развел руками, а я кивнул:

— Нет, ну тогда конечно, вопросов нет, поехали.

В здании РОВД меня провели на второй этаж. Беседа с депутатами проходила на втором этаже, в помещении Ленинской комнаты. На возвышении, за столом президиума сидели четыре представителя Титульной нации, двое в темных костюмах, начальник РОВД, и прокурорский работник невысокого чина, с тремя маленькими звездочками в черных петлицах.

Пришлые сидели в пером ряду. В зале, по периметру которого, расселось пятеро сотрудников милиции, напоминавшие конвой в зале суда.

— Здравия желаю, товарищи — я остановился на пороге.

— Это кто? — бросил на меня недовольный взгляд «пиджачный», судя по брезгливо оттопыренной нижней губе, самый номенклатурный.

— Громов, сержант из Города, тот самый — недостаточно громко зашептал майор — начальник Улусского РОВД.

— Громов, ты комсомолец? — черные глаза пиджачного, казалось, готовы были прожечь во мне дыру.

— А вы кто, товарищ?

От моего вопроса все присутствующие, за исключением моих ситуативных союзников из числа «депутатов», возмущенно запыхтели.

— Громов, вы должны знать руководителей партии в районе — наконец, справившись с волнением, ответил начальник РОВД: — это третий секретарь Райкома, товарищ Мангышь Касыг-бай Дамирович.

— Да? Очень рад, товарищ Касыг-бай, очень рад нашей встречи. А где ваш брат двоюродный — товарищ Мангышь Монгал Опаевич?

По тому, как дернулся один из местных, сидящих в зале, которого я принял за одетого в «гражданку» опера или следователя, я понял, что председатель профкома обогатительной фабрики здесь тоже присутствует, наверное, как специальный гость.

— Зачем тебе мой брат?

— Ну как же, товарищ третий секретарь? Хотелось бы рассказать, что упустил он воспитание своего сына и вашего племянника. Очень плохо он его воспитал. Когда мальчик, в присутствии своих друзей, над связанной девочкой своей пипиской трясет…

— Вы видите? Вы видите, товарищи? — третий секретарь райкома, с покрасневший от прилившейся к круглому лицу дурной крови, обвел гневным взглядом президиум: — Это провокатор. Это просто провокатор. Мы думаем, что центральная власть присылает нам помощь, для восстановления законности и братской дружбы народов на территории республики, а к нам приезжают провокаторы.

Мужчина перевел дух, оглядел, кивающих головой соратников, и, хорошо поставленным на многочисленных политических сабантуях, голосом продолжил:

— Я уверен, что это не милиционер, а сотрудник КГБ, который по заданию сталинский последышей, окопавшихся в органах, имеют цель сорвать уверенную поступь перестройки и нового мышления.

Вот такого поворота политической мысли, явно, не ожидал никто. А партийный деятель, с каким-то одухотворением на лице, продолжал вещать:

— Но партийная организация нашего района не позволит этой грязной провокации осуществится. Этого агентишку — палец ткнулся в меня: — немедленно вывезти из района, пусть убирается туда, откуда появился.

— А вы, поддавшиеся на тупую провокацию, и перекрывшие автомобильное движение на важнейшей магистрали республики — палец затрясся перед лицами членов делегации от протестующих: — ответите по закону, как мелкие хулиганы. Уж по трое суток, минимум, завтра от судьи получите. Уводите всех — эту команду третий секретарь отдал начальнику РОВД, тот кивнул головой, и в этот миг, два участковых, стоящих у двери в ленинскую комнату, бросились на меня. Один, обхватив локтем мою шею, начал проводить удушения, а второй пытался завернуть левую руку, одновременно пытаясь согнуть меня вниз и вперед. Пока, два бравых охранителя, пыхтя и мешая друг-другу, бороли меня, а делегацию, как гусей, гнали в коридор, взбрыкнул Дашина папаша.

— Так я не понял? — крупный мужчина резко остановился в проходе, заставив застопориться остальных, бывших протестунов, а теперь административно задержанных: мою дочь связали, чуть не оттрахали, а меня еще «на сутки» запереть собрались? Так что ли, Советская власть?

— А не хрен блядищ воспитывать — в Дашиному отцу, торжествующе улыбаясь, из задних рядов, сунулся профсоюзный босс обогатительной фабрики.

— Что? — огромный медведь в серой телогрейке и резиновых сапогах, если надо, мог разворачиваться очень быстро и бесшумно: — Что ты сказал, тварь ушастая?

Медведь легонько махнул лапой, и товарищ Мангышь Монгал Опаевич, председатель профкома, так и улегся между рядов стульев в Ленинской комнате — с ехидной улыбкой на лице, и глазами, закатившимися под веки. Папа Глаши умел бить резко, и на повал, хорошо, что я к нему, за время нашего знакомства, особенно близко не приближался.

Заведясь, медведь начал крушить врагов, не успевших отбежать подальше. Один из участковых, что старательно душил меня за шею, получив удар в голову, перестал геройствовать, а тихо повис на моем плече. Я, не по товарищески, его скинул и повернулся к моему второму противнику, который от неожиданности, отпустил меня, и выскочил в коридор. Президиум, сбив с ног начальника РОВД, толкался в узком дверном проеме, мешая милицейскому подкреплению войти в Ленинскую комнату. Наконец руководители выбежали, а подкрепления вошли. И нас стали задерживать по жесткому. В процессе чего, стенд «Двадцать восьмому съезду КПСС — нашу отличную работу» уронили и прошли по нему ногами, пробив подошвами тонкую фанеру.

Один из батыров, ловко вскочив на спинки сидений, носком ботинка угодил в голову заместителю директора фабрики. Не успев отметить танцем орла победу над урусом, торжествующий абориген, с высоты, позвоночником, упал на спинки сидений, так как ряд стульев, на которых он стоял, я выбил из-под него. Но это была наша последняя победа. Нас побороли, надели наручники, и запихнули в вонючую камеру, громко хлопнув дверью из толстого металла.

Глава 10 Глава десять. Кулуарные решения

Камера была как камера — металлические двери с грубо приваренной щеколдой снаружи, толстое органическое стекло в треть двери, хорошо глушащее звуки, две металлические лавки вдоль покрытой известковой «шубой» стен. Воздух влажный, вонючий, пропитанный миазмами мочи и рвоты. Потолок влажный, покрытый мутными каплями и возбужденными клопами, которые через пару минут стали активно падать нам на головы.

Я уселся на лавку, протертую шароварами предыдущих сидельцев и с интересом уставился на своих подельников, которые брезгливо морщась, стояли в ряд посреди закутка, стараясь не касаться одеждой окружающей обстановки. Правда, заместителя директора фабрики, получившего, в пылу борьбы удар в голову, надолго не хватило, т он почти упал на металлическое сидение, рядом со мной.

— Что делать будете, коллеги? — я обвел взглядом поникших товарищей по несчастью.

— А ты что предлагаешь?

— Я бы, на вашем месте, очень упорно, сменяя друг друга, стал бы долбить в это окошечко на двери и требовать врачей для пострадавшего.

— А сам, что, не будешь долбиться? — отец Глаши, как всегда, пытается меня дизлайкнуть.

— Мне нельзя, у меня с ними — я кивнул в сторону суетящихся в помещении дежурной части сотрудников милиции: — что не говори, но корпоративная солидарность.

— Кто, какая солидарность? — папа Глаши не мог промолчать: — Скажи просто ссышь и все…

— Нет, не ссу. Кстати, Павел — я протянул руку держащемуся за голову мужчине.

— Олег Иванович, заместитель директора фабрики по общим вопросам.

Второй мужчина в костюме оказался главным энергетиком района, третий мужчина — пожарным-десантником из местного аэромобильного отряда.

Последним, покривившись, мне протянул руку Глашин папа:

— Владимир Иванович Серебряков.

— Так вот, коллеги, предлагаю вам начинать долбить в дверь и требовать медиков, а вам, уважаемый Олег Иванович, лечь на эту лавочку и изображать умирающего лебеда.

Мужики поломались, но последовали моему настоятельному совету. Заместитель директора принял позу эмбриона, рискуя в любой момент, свалится с узкого металлического сидения, а остальные, по очереди стали долбить в громко дребезжащую от мощных ударов дверь, постепенно входя в раж. Сначала, на нашу активность не обращали внимание, потом к стеклу прижалось плоское и злобное лицо дежурного по отделу:

— Стучать прекращаем, а то, сейчас «черемухой» все зальем!

«Дверобойцы» растерянно повернулись ко мне:

— Ну и что?

— Продолжайте, у вас хорошо получается!

— Да ты смеешься, что ли? Сейчас «слезогонки» напрыскают, как мы здесь будем?

— Блин, а я не с вами здесь нахожусь? У меня от запаха мочи слезы из глаз скоро затекут, а вы «черемухи» испугались? Прибежит с баллоном — от двери отходите, я сам с ними переговорю.

— Ну ладно, но если что — смотри… — угроза осталась недосказанной, но я сделал вид, что испугался.

Минут через пять, в течении которых вся дежурка тряслась от гулких, размеренных ударов, к двери снова подскочили два аборигена, мужики отхлынули к задней стенке, а я встал на пороге.

Белый баллон с красной головкой в нос мне ткнули, но распылят жгучую струю не стали:

— Чего тебе?

— Дежурный, ты что творишь? Все начальники отмажутся, а ты сядешь?

— Ты что такое говоришь?

— Вон, заместитель директора фабрики союзного подчинения с проломленной головой умирает, а ты даже «скорую» не вызвал.

Дежурный капитан изменился в лице, растолкал нас, увидел скрюченное тело в пиджаке, и начал орать на помощника на своем языке. Прооравшись, дежурный вновь повернулся ко мне:

— Я не видел, сейчас «скорую» вызовем!

— Ты не видел, а отвечаешь за все ты!

— Я понял, если что стучи. Сейчас врачи будут — помощник уже орал в трубку, вызывая «неотложку».

— Ну вот, видите, сейчас будут врачи, и нашего раненого эвакуируют.

— Да я нормально себя чувствую — Олег Иванович оторвал голову от лавки и попытался встать.

— Да, все равно, как вы себя чувствуете. Во-первых, у вас может быть шок, вас в любом случае надо отправить в больницу. А, во-вторых, надо ваших соратников сюда подгонять, а то, нас реально всех репрессируют. Врачам скажете, что нас всех в камеру посадили, а завтра всех остальных начнут давить, что бы вы глаза от земли поднять боялись. И кстати, у меня есть вопрос — а, что-нибудь, подобное того, что с Глашей произошло, раньше случалось?

Мои сокамерники посовещались рассказали следующую историю:

— В прошлом году пропала девочка Люся Соловьев. На следующий день поисков на брегу реки, в семи километрах от поселка, нашли ее разорванную одежду, я через две недели обезображенный труп был обнаружен пастухами в двадцати километрах ниже по течению. Местная милиция дала заключение, что Люся утонула во время купания. Каких либо повреждений на теле не было обнаружено. Вопрос об отсутствии на трупе одежды и порванном платье с трусиками никто не задавал. Родители девочки, у которых было еще две дочери младшего школьного возраста, сразу после этого уехали куда то под Горький. Кроме этого случая, других, подобных, никто вспомнить не смог.

Вскоре приехали врачи — уже знакомые мне доктора. Олега Ивановича, под руки, вывели из камеры, а через пару минут пожилой врач заявил, что пострадавший нуждается в немедленной госпитализации. Через полчаса с момента, как затихли сирены санитарной кареты, под окнами раздались громкие выкрики что-то скандирующей толпы. Очевидно, что по дороге в больницу, «скорая» заехала к перекрывающим дорогу демонстрантам, и нас пришли вызволять из узилища.

В мутное окошко камеры я наблюдал, как десяток людей в синих рубашках, под панические команды дежурного, напяливали на головы белые пожарные каски, тяжелые и легкие бронежилеты, кому что досталось, потом наверх потащили ручной пулемет и мелкокалиберную винтовку, считающейся в милиции штатным вооружением нештатного снайпера. А потом все резко затихло. Затихли крики на улице, перестали суетится милиционеры. Правда, в какой-то момент дежурный замер посреди дежурной части, потом схватил фуражку с сейфа, парочку журналов учета и, бегом, куда-то побежал. К сожалению, слышимость из камеры была отвратительной, и мы могли только недоуменно переглядываться, не понимая, что случилось.

Все разрешилось через пятнадцать минут, когда за нами пришли. Два участковых вывели нас из вонючего клоповника и повели наверх, на второй этаж, мимо замерших у окон милиционеров, запертой входной двери и повисшей в воздухе тревожной тишины.

Но, то, что ситуация поменялась, было понятно даже местным сусликам. Впереди идущий участковый просто показывал нам дорогу, а замыкающий… ну, наверное, следил, чтобы никто из нас не отстал и не заблудился. На втором этаже передовой милиционер почтительно стукнулся в дверь кабинета начальника отдела, после одобрительного вопля изнутри, засунул во внутрь голову, что-то сказал, потом распахнул дверь на всю ширину и сделал нам приглашающий жест. Давешний президиум сидел за столом для совещаний, заняв строго одну сторону, и уже не выглядел таким уверенным вершителем судеб. А на месте начальника РОВД сидел Будда, или вернее, одна из его реинкарнаций. Монументальный, как огромный гранитный валун, абориген, одетый в черный костюм, белую рубашку, с тонким, явно импортным, красным галстуком поднялся нам навстречу и протянул лопатообразную ладонь.

— Здравствуйте, товарищи, проходите, присаживайтесь.

Поручкавшись с «биг боссом», мы уселись на мягкие стульчики, напротив «президиума». Мужчина в черном костюме, улыбнулся, как родной и заговорил:

— Ну, кто со мной лично не знаком представлюсь — я первый секретарь райкома Коммунистической партии Сакаш Байрым Самданович. Я сегодня приехал из командировки и с большим удивлением узнал, что у нас тут почти революция и штурм Зимнего, в котором замешан прикомандированный милиционер. Позицию начальника милиции и моих заместителей я выслушал, хотелось бы услышать теперь другую сторону конфликта. Кто из вас начнет?

Неожиданно для меня со стула встал Глашин папа:

— Меня зовут Серебряков Владимир Иванович, я работаю водителем на фабрике. У меня есть дочь Глаша, которая перешла в десятый класс. Девочка у меня хорошая, почти отличница. Сегодня, с утра, она нам с матерью сказала, что поедет на пляж вот с ним — толстый палец мужчины уперся в меня: — Мы знаем, что она у нас разумная, поэтому вопросов никаких не задавали.

— Через час или полтора наша дочь прискакала к дому на лошади, к которой был привязан вот его племянник — на этот раз обличающий перст уткнулся, практически в лоб побледневшему третьему секретарю райкома: — дочь моя была без одежды, вся в синяках, со следами кожаных ремней на руках и ногах. Свершу на ней была наброшена серая милицейская плащ-палатка. Дочь рыдала, потом, кое как успокоившись, сказала, что местная молодежь, проезжая на лошадях по нашей Прибрежной улице. Она стояла за крайним домом у околицы, ждала своего кавалера. Глаше накинули мешок на голову и забросили на лошадь. Очнулась она на каком-то островке на реке, когда с нее уже сорвали одежду, и на ремнях растягивали между колышками. Как сказала дочь, а она врать не будет, его племянник — опять рука ткнулась в третьего партийного босса: — стоял уже без штанов, сказав остальным, что моя дочь ему полгода не давала, и поэтому он будет первым, а потом остальные.

Мужчина судорожно вздохнул, сделал два шага, набрал стакан воды из графина на небольшой тумбочки в углу кабинета, выпил его до дан, после чего продолжил.

— Но тут появился вот этот со своей собакой — рукой Серебряков махнул в мою сторону: — всех разогнал. Когда Диче, племянничек вашего зама, бросился на них с ножом, пес его немного потрепал. Вот в принципе и все.

— Мальчишка, надеюсь жив? — вкрадчиво спросил воплощение Будды.

— Пока жив, в сарае у меня сидит. Я вам вот что скажу, дорогая наша партия. Дочь у меня одна. Есть еще сын, но он давно уже уехал в Россию, а дочь одна. Если бы с моей Глашкой что-нибудь… — лицо мужика скривилось, он замолчал, отвернув лицо, затем, справившись с эмоциями, вновь упер взгляд в первого секретаря: — Так вот, если бы с ней что-нибудь еще сделали, то завтра, от Советской власти в этом гребаном Улусе ничего бы не осталось…

Наши оппоненты вскинулись, возмущенно округляя рты, но, под тяжелым взглядом Шакьямуни, потупили глазки.

— Так вот, партия, честь, ум и совесть нашей эпохи…дальше так не будет. Нам второй Люси Соловьевой не надо. Или вы своих шакалов на место ставите, или вам всем и каждому будет очень больно. Я такие слова говорю редко, но если что-то обещаю, то делаю. Здесь столько крови прольется, что вы перед Москвой не оправдаетесь никогда, да и то, если живы останетесь…

— Ты что, мне угрожаешь?! — не выдержал начальник РОВД.

— Тебе, засранцу да, угрожаю — Серебряков навис над невысоким майором, перегнувшись через стол — Ты, блххдь, когда работать будешь, а не родственников своих с улусов пристраивать на все должности в отделе? Ты, что, думаешь, мы не знаем, что половина фамилий в платежной ведомости на зарплату с твоей совпадает.

Майор что-то возмущенно сказал Первому, но тот хлопнул ладонью по столешнице:

— По-русски говори!

— Байрым Самданович, вы видите, что здесь творится!

— Да, вижу. Я только одного не понял — если вашу дочь Глашей зовут, кто такая Соловьева Люся?

— Разрешите, я поясню? — я поднял руку: — Соловьева Люся год назад пропала. На таком же островке на реке была найдена ее одежда, так же порвана. А труп девочки был найден через две недели ниже по течению. Местные специалисты закрыли дело, так как якобы потерпевшая утонула во время купания. А ее родителям предложили не выступать и не поднимать шум, иначе с двумя оставшимися дочерями тоже самое произойдет. Вот они все бросили и уехали в Россию, о греха подальше, поэтому дело было спущено на тормозах (каюсь, последние две фразы придумал сам, но они хорошо вписались в логику событий).

— Что скажешь? — Первый секретарь повернулся к начальнику милиции.

— Байрым Самданович, на теле утопленницы не было никаких повреждений — майор прижал ладони к сердцу: — У нас не было никаких оснований… Следственно-оперативная группа на месте осмотрела труп, следов телесных повреждений на теле не нашла. Поэтому…

— Байрым Самданович, мне кажется, руководитель милиции сознательно вводит вас в заблуждение, так как я не могу допустить такого уровня глупости за руководителем местной милиции. — Я перебил старшего по званию: — Я не могу представить, что тело, пролежавшее две недели в воде, не имело повреждений. И не могу представить члена следственно-оперативной группы, который осмотрев гниющий и лопнувший труп, да еще поеденный рыбами и раками, смог отличить следы от пребывания в воде от следов связывания или ударов. Да, я уверен, они к телу близко старались не подходить лишний раз.

— Видишь, майор, какие грамотные в России милиционеры, простой сержант приехал и тебя жизни научил — усмехнулся Будда.

— А я вот смешного ничего не вижу — Глашин папа грохнул по полированной столешнице кулаком: — Ваши ублюдки убивают и насилуют русских детей, а вы тут смехуечки устроили…

— Владимир Иванович, я, наверное, неудачно выразился, поэтому, прошу меня простить. — Первый сделал серьезное лицо: — Я сейчас проведу совещание и минут через двадцать дам вам ответ по всем вашим вопросам. Вы, пожалуйста, пройдите в соседний кабинет, выпейте чаю, а потом вас пригласят.

Чай подали в хороших, фарфоровых чашках, подозреваю, что из сервиза начальника милиции, надеюсь, в них никто не плюнул, или еще чего похуже. Но пить хотелось очень, поэтому мы молча пили прессованный чай. Потом нас пригласили в кабинет начальника милиции.

Первый секретарь дождался, пока мы рассядемся, после чего заговорил:

— Я выслушал обе стороны и принял решение. Первое — вы отпускаете племянника моего заместителя без всяких условий. Второе — никакого уголовного дела не будет. Подождите! — он вскинул щелочки глаз на вскочившего с утробным рычанием Глашиного отца: — Дайте мне закончить. Третье — никого из ребят, напавших на вашу дочь в поселке больше не будет, во всяком случае, в ближайшие несколько лет вы их здесь не увидите. Я понимаю, что пережили вы и ваша дочь, но иного пути я не вижу. В качестве компенсации, Глаша через год, по окончанию школы, получит право на поступление в любой выбранный ей институт по республиканской квоте. Вам я предлагаю принять от райисполкома талон — приглашение на любой автомобиль, по вашему выбору. Если у вас возникнут какие либо проблемы, я обязуюсь лично вас принять в любое время и их решить. Так, с вами я закончил. Устраивает вас такое решение?

Серебряков поиграл желваками, но, затем, кивнул головой.

— Хорошо. Теперь общие вопросы. Начальник милиции в течении месяца переводит двух своих сотрудников участковыми в села, а на освободившиеся места мы переводим двух русских, старшим участковым и участковым. И все происшествия, где потерпевшими являются русские, будут рассматриваться ими. И каждую неделю, по понедельникам, я буду заслушивать начальника милиции с этим старшим участковым, по вопросам состояния преступности. Ну и конечно, буду настаивать, чтобы в следующем месяце нам опять прислали прикомандированных милиционеров, та как вижу, что с их появлением, на улицах стало спокойнее. Вас устраивает такой вариант.

— Нет, не устраивает. — главный энергетик района, криво усмехнувшись, кивнул в сторону одного из «пиджаков», за сегодняшний день, не издавшего ни слова: — Ваш второй секретарь, вроде бы русский по паспорту, но, судя по его молчанию, его все устраивает, или он русским языком не владеет, поэтому молчит все время. А вдруг, старший участковый такой же будет, очень скромный?

— Хорошо, что вы предлагаете?

— В ваших посиделках…

— Заслушиваниях.

— Хорошо, заслушиваниях, должен принимать участие наш представитель.

— Представитель чего? Я вас выслушал, но официально, вы кто?

— …

— Товарищ первый секретарь! — я опять поднял руку: — Разрешите?

Дождавшись недовольного кивка местной власти, я продолжил:

— У нас, в Городе, существует такой орган народного представительства, как уличный совет. Я видел справки от председателей таких советов. У них даже печати свои есть, а значит, это официально признанные государством органы. Я думаю, организовать такие советы и выборы представителя провести — вопрос нескольких дней, если на то будет поддержка партийных органов.

— Хм. Ну, наверное. Жду от вас, товарищи жители, предложения в письменном виде в течении трех дней. Еще вопросы срочные остались? Остальное, обещаю, буду решать в рабочем порядке. А теперь, я прошу, увести людей от милиции и с дороги.

Глава 11 Глава одиннадцать. Мирное небо над головой

Расшифровка не перехваченного спецслужбами телефонного разговора.

Абонент 1: Привет брат!

Абонент 2: И тебе привет.

А 1: Как дела? Все благополучно?

А 2: Со мной все в порядке, но я слышал, у вас дело наше не совсем хорошо разрешилось.

А 1: Брат, мы сделали все, как ты сказал. Но все сорвалось в последний момент. Не вовремя появилась милиция.

А 2: Ну попробуйте снова!

А 1: Ты не понял брат. Местные урусы перекрыли дорогу, а потом окружили милицию. Их собралось человек пятьсот. Они в первый раз собрались так дружно. Наши все испугались выйти. Первый сказал, чтобы наших малолеток в районе больше не было, а племянников третьего секретаря велел отправить в Свердловск, в Суворовское училище.

А 2: Первый что, против рода пошел?

А 1: Брат, первый не из нашего аймака. Он чужак. А сейчас, наверняка, родню свою сюда потащит. Поэтому, ему сейчас проще с ярусами договорится, и наших с мест поснимать.

А 2: А мои парни?

А 1: А твои парни приехать не успели. Я своего родича отправил их встречать. Ну ты знаешь, у нас с правами тут не очень, у нас не столица. Все ездят, как могут. Моего родича остановили канские гаишники, денег у него не было. Они машину забрали, его на дороге высадили. А этот балбес, вместо того, чтобы ко мне, на попутках ехать. Он пошел к дяде своему на выпас, с дядей посидел, пока утром встал… Короче, на следующий день только, парни твои до нас добрались. Сейчас решаем, что делать.

А 2: Не надо решать. Надо делать. Надо сделать, чтобы пришлых ментов убрали. Чтобы пролилась кровь и их убрали. Ты понял меня, брат?

А 1: Я понял тебя брат. А потом?

А 2: Потом все будет проще. Я тут каждый день «Голос Америки» слушаю. Американцы говорят, что они поддерживают стремлению народов к свободе во все мире. Что, если где-то в СССР власть перейдет к свободному народу, и народ обратятся к ООН и Америке, и за сорок восемь часов образуют национальное правительство, то Америка и ООН независимость такого народа признает. И урусы уйдут. Ты, понимаешь, брат? Они уйдут. Меченый слабый, из-за нас ссориться с Америкой не будет. Никто не будет ссорится с Америкой. И тогда мы будем свободными.

А 1: Все так просто?

А 2: Да, брат. Нам надо два дня продержаться, и урусы уйдут. А потом нас признают в ООН, и мы заберем у монголов всю нашу землю, которую урусы им после войны отдали. А потом мы выгоним всех урусов и отдадим фабрики американцам. И американцы нам все привезут. Осталось немного брат. Передай парням — нужна кровь, нужно убрать пришлых, а остальные урусы сами побегут.

А 1: Я понял тебе брат. Жди новостей.

Митинг у отдела радостно выслушал обещания Первого секретаря, который стоя на высоком крыльце, озвучил то, что оговорил с нами. Затем выступил заместитель директора обогатительной фабрики, обещавший плотный контроль со стороны уличных комитетов за работой милиции и уставшие люди, оживленно переговариваясь, стали расходиться. Я дошел до дома Глаши вместе с ее отцом. Мой мотоцикл, как сирота, так и стоял посреди улицы, где я его оставил. Серебряков кивнул мне и молча нырнул в свою калитку, сразу же зашумев запором, замкнул дверь.

Я потоптался перед воротами несколько минут. В глубине двора хлопнула калитка, в окне дома вздрогнула занавеска, раздались возбужденные голоса, но ко мне никто не вышел. Поняв, что ничего мне здесь сегодня не обломится, и даже чаю не нальют, я стал заводить «Восход». С третьего раза затарахтел двигатель, в окошке дома опять дрогнули занавески, но больше ничего не произошло. Прогрев двигатель пару минут я развернулся и поехал в тюрьму, надеясь не сковырнуться со своего железного коня в сгущающейся тьме. День был слишком длинным даже для молодого организма.

На следующее утро я проснулся около двенадцати часов дня. За окошком, в ясном небе палило солнце, а напротив меня два человека, старательно пыхтя, бинтовали широкое плечо старшего сержанта Пахомова. Вся левая половина его была покрыто кучей мелких ссадин и царапин, которые кто-то, от души, покрыл тонкий слоем «зеленки». — Доброе утро, Серега. С мотоцикла упал?

— …

— Ты же рассказывал, с двенадцати лет рассекаешь на мотике?

Пахом зло отвернулся, потом не выдержал, одел на нос очки, на правом стекле которых появилась косая трещина:

— Я лет пять с мотоцикла не падал. А сегодня кто-то попытался ребятенка мне под колеса толкнуть…

— В смысле толкнуть? Это как?

— Я мимо магазина ехал, а ты же знаешь, там толпа огромная днем постоянно. Гляжу пацан местный у края дороги стоит, маленький, лет пяти. Я хотел скорость скинут, мало ли, ребенок же, а потом вижу, его за плечо кто-то рукой держит. Ну я чуть-чуть притормозил, и еду дальше, а потом, перед моим носом, пацан через дорогу пошел, как будто, подтолкнули его вперед. Ну, я понял, что оттормозиться не успеваю, и мотоцикл на бок положил. Совсем немного да мальчишки колесом не достал. Сам головой ударился, пока очухался, пацана уже не было.

— Ты парням рассказал?

— А надо?

— Серега, ну ты сам подумай… Представь, ты, на чужом мотоцикле ребенка местного насмерть собьешь? Что тут после этого начнется? Начальника местной милиции под зад ногой, за то, что нас транспортом снабдил, тебя под арест, нас всех, из республики вышлют сразу по отрицательным мотивам. Представь, что здесь после этого начнется? А не видел, кто ребенка толкнул?

— Да, где там. Сейчас вспомнить пытаюсь, и мне кажется, что рука мужская была, не маленькая такая, не женская.

— Вот и думай, что это было. В принципе, при желании, нас любого подставить можно, так что мало никому не покажется.

— Что ты предлагаешь? Строем ходить? Всем в казарме ночевать?

Я вспомнил, что собирался после службы идти ночевать к Наташе и замотал головой:

— Не, я к такому не готов. Просто всем предельно быть аккуратными. Представь, завтра тебе трос поперек дороги натянут в темноте. Подловят тебя, когда ты к своей поедешь, и в темноте, перед твоим носом трос натянут.

Сергей, очевидно, в красках представив себе металлический трос, взлетающий от земли перед его летящим на скорости «ИЖ-Спортом», вздрогнул всем своим исцарапанным и позеленевшим телом.

— Блин, Паша, умеешь ты настроение поднять… Я уже не уверен, что я ночью к своей поеду. Ладно, перед нарядом соберемся, поговорим.

Но собраться перед нарядом нам было не суждено. В два часа нас подняли по тревоге.

Серафима Витальевна проверила краны и электроплиту, взяла сумку и вышла из квартиры. Предстояла поездка в столицу Республики, к зубному технику. В Улусе стоматолог конечно был, но коронки из благородного металла жители поселка заказывали в столице. Женщина вышла из затемненного подъезда пятиэтажки, зажмурилась под яркими солнечными лучами, поздоровалась с сидящими на лавочке у подъезда пенсионерками и повернула за дом, в сторону гаражей. Там, у распахнутых ворот их гаражного бокса сыто фырчала на холостых оборотах красно-оранжевая «шестерка» с маленькой ладьей на маленьком шильдике радиаторной решетке. Хромированные молдинги и колпаки, лелеемой и холимой мужем машины, отражали солнечные лучи, поэтому опасность Серафима Витальевна заметила очень поздно. Ногу в темно-вишневом венгерском ботинке, торчащую из-за створки ворот, Серафима Витальевна заметила уже, когда подошла к машине.

Эти ботинки очень нравились мужу, он носил их второй год, но гладкая кожаная поверхность импортной обуви никаких следов износа не имела. Конечно, большая часть заслуг в неубиваемости обуви принадлежала супруге, которая тщательно мыла и чистила каждый день. И вот теперь нога в приметном ботинке и сером носке, высовывалась из-за створки металлических ворот, выкрашенных веселенькой голубой масляной краской. Первой мыслью женщины была «Господи, балбес старый, не выпил с утра таблетку и сердце прихватила». Думая так, и опасаясь самого страшного, Серафима Витальевна шагнула в полумрак гаража. Муж ее, шестидесятилетний пенсионер, бывший технолог местной нефтебазы, скрючившись, сидел привалившись спиной к беленой стене гаражного бокса, а два человека заботливо склонились над ним.

— Господи! Вы скорую вызвали? — судорожно прижав к, вмиг заледеневшему, животу женщина вопросительно смотрела на двух молодых людей.

— Вызвали, вызвали — молодых людей оказалось не двое, а четверо. Двое, склонившиеся над пострадавшим, растерянно обернулись к ней, еще двое что-то искали на полках гаража Серафиму пока не видели.

— Если вы аптечку ищите, то она вон на стене! — рука женщины ткнулась в направлении металлического ящика с красным крестом, аккуратно прикрученным в уголке, возле ворот, который несколько лет назад муж принес с работы.

— Спасибо, мы уже все нашли — два молодых ольца, сжимая в руках какие-то инструменты, быстро двинулись к ней, стараясь ненароком не свалиться в глубокую смотровую яму. Двое, оказывавшие помощь мужу, теперь встали, и женщина с ужасом увидела, что весь живот пенсионера залит чем-то темно-бардовым, почти черным, я новая рубашка в полоску, итальянского производства, зияет множеством продолговатых узких прорех.

Понимание, что у мужа проблемы не с сердцем пришло к Серафиме одновременно с сильным ударом в лоб маленькой кувалдочкой, которую тоже, когда-то, принес с предприятия супруг — один из молодых людей работал забойщиком на мясокомбинате Столицы, и работу свою любил. Но инструмент был непривычным и не совсем удобным — удар, убивающий насмерть единицу КРС, жизнь в женщине не погасил, только забил обратно в горло рвущийся наружу крик и притупил сознание, ноги ослабли. Уходя в спасительное беспамятство, Серафима почувствовала, как кто-то вырвал из потерявших чувствительность рук сумочку с собранным «на зубы» золотом и деньгами, зло вцепился в любовно наведенную перед поездкой с столицу химическую прическу, закидывая голову назад и открывая шею с ниточкой бус из речного жемчуга.

А потом кто-то больно начал пилить беззащитное горло, на светлое платье хлынула кровь…у ушли мысли, страхи, боль. Душа женщины, повисшая в темноте, рванулась к теплому ласковому свету только уши, оставшиеся при пустом, растерзанном теле немолодой женщины еще слышали торопливые шаги, хлопанье закрываемых дверей детища отечественного автопрома и шуршание черных покрышек по камешкам серого шлака, что покрывал внутригаражные проезды.

Пахом, по причине ободранности половины организма остался в расположении, остальные быстро собрались и в полном составе поехали в сторону поселка.

Когда мы подъехали к РОВД, мне показалось, что безумный вчерашний день все еще продолжается — по первому этажу милиции носились взмыленные сотрудники, из дежурки опять тащили бесполезные пластиковые щиты и каски. Республиканскую трассу сегодня еще не перекрыли, но во дворах стояли кучки о чем-то ожесточенно спорящих граждан не титульной национальности.

— Ребята, давайте скорее в Ленинскую комнату, я сейчас подойду! — из узкой «кормушки» в огромном органическом стекле, отделяющих дежурную часть от фойе, торчала взлохмаченная голова дежурного по отделу. Дежурный нас не обманул, прибежал в минут через пять, роняя на ходу не скрепленные листы сводок и телетайпограмм из разбухшей картонной папки.

— Так, всем здравствуйте. Записывайте ориентировку и указание — сегодня, около двенадцати часов дня у гаражного бокса номер восемнадцать ГСК «Нефтяник» обнаружено тело гражданина Белова Н. Н., двадцать девятого года рождения с признаками насильственной смерти и его супруга Белова С.В., одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения с черепно-мозговой травмой головы и ножевым ранением в области шеи. Предварительно похищено — автомобиль «ВАЗ» «двадцать один — ноль шесть», цвет «рубин», государственный регистрационный номер «Харитон Николай Иван двадцать семь-двадцать восемь», портмоне мужское коричневого цвета с деньгами и документами, а также женская сумка черного цвета, в которой, вероятно, находились деньги и золотые украшения. Примет преступников нет. Время совершения преступления — около одиннадцати часов утра. Потерпевшая доставлена в районную больницу, где ей была сделана операция. Разговаривать нельзя, состояние тяжелое, находиться без сознания.

Дежурный перелистнул лист желтоватого цвета и забегал взглядом по следующей бумаге:

— Ага, дальше — час назад экипажем ГАИ похищенный автомобиль, принадлежащий гражданину Белову был обнаружен возле здания общежития сельскохозяйственного училища по адресу улица Дружбы дом десять. На месте работает следственно оперативная группа.

Капитан поводил пальцем по плохо пропечатанным машинописным строкам, затем с удовлетворением захлопнул папку.

— Теперь указание для вас. В связи с указанным происшествием на территории района объявлена операции «Вулкан» и «Крепость». У здания общежития стали собираться люди, а в интернате живут несовершеннолетние. Вам дано указание — оцепить здание общежития и обеспечить работу следственно-оперативной группы. Где ваш старший, что-то я его не вижу?

— Старший сержант Пахомов заболел — с кресла встал напарник по райотделу: — Сегодня я его заменяю, старший сержант Викторов Алексей Николаевич.

— Ага, сейчас запишу — дежурный уткнулся в очередной журнал: — Вам все понятно?

— Все понятно, сейчас выдвигаемся.

Спросив у постового, внимательно наблюдавшего за окрестностями, прилегающими к зданию милиции, дорогу до улицы Дружбы, мы, быстрым шагом, двинулись в указанном направлении.

Здание общежития, предназначенного для проживания сельской молодежи, ничем не отличалось от тысяч аналогичных зданий, разбросанных по просторам необъятной родины — серый кирпич, трещины в кладке, неряшливо замазанные раствором различных оттенков все того же серого цвета, отсутствие балконов и щелястые рамы, покрытые краской самых диких оттенков. Только многие из этих окон были распахнуты настежь, откуда торчали нестриженные головы, что-то дерзкое выкрикивающие людям, собравшимся внизу.

За чахлыми кустами вездесущих кленов, обрамляющими здание «общаги», виднелся красно-оранжевый кузов «жигуленка», уткнувшегося капотом в дерево, и жалко зияющего на мир распахнутыми дверями и крышкой багажника. Метрах в пятидесяти от здания стояли машина канских гаишников и местной вневедомственной охраны. А на невысоком крыльце проходила линия противостояния.

Человек двести граждан не титульной нации подступали к входному тамбуру, который, пока, удерживали немногочисленные представители власти, в лице начальника РОВД и пяток людей в форме. Сбоку, в стороне от линии соприкосновения, сидел на штатном, черном чемодане-«дипломате», типичный эксперт-криминалист, с глазами философа и дешевой сигаретой в зубах, над которым, не поднимая головы, что-то быстро записывал, прижав к груди кожаную папку, в человек в прокурорской форме. Кроме этих двоих, остальные присутствующие что-то яростно орали, абсолютно не слушая друг друга. Ау соседнего здания, пока молча, собирались уже аборигены, с мрачными, но решительными лицами.

Алексей Викторов поспешил к начальнику милиции для выяснения ситуации, а я пошел в сторону канских гаишников.

— Здорово. Что тут за блудняк?

— Здорова. Да, вот, нашли машину по сегодняшнему убийству, сообщили в отдел. Пока следственно-оперативная группа сюда телепалась, начал местный народ собираться. Орут, что власть их не хрена не защищает, хотя вчера Первый секретарь лично обещал. Прокурорский с экспертам начали машину осматривать, но тут местные прокурорскому что-то предъявили, видно есть претензии. Следователь, от греха подальше, в общежитие забежал, начальника РОВД вызвал. Но, сам видишь, пока плохо справляются. А вас что сюда выдернули?

— Поставили задачу обеспечить работу следственной группы…

— О, вот и хорошо. А мы тогда, раз вы здесь, подальше отъедем, а то чем-нибудь в машину кинут, а мы потом здесь ее задолбаемся чинить.

В это время произошло два события — в конце улицы показалась черная «Волга», а старшему сержанту Викторову какой-то местный Вильгельм Телль, из числа учащейся сельской молодежи, метким броском прикроватного тапочка, под одобрительные крики других жителей общежития, сбил с головы форменную фуражку.

Глава 12 Глава двенадцатая. На грани массовых волнений

Фуражка с высокой, тянутой тульёй, как у генерала Пиночета, смешно подпрыгивая, поскакала по ступенькам крыльца вниз, ее упорно преследовал, матерясь вполголоса, старший сержант Викторов. Наконец, соскочив с крыльца и совершив еще пару оборотов, фуражка упала на асфальт, чуть-чуть не докатившись до лужицы, с тонкой бензиновой пленочкой на поверхности, после чего, навсегда ушла из нашего повествования. А на сцене, выкарабкавшись из черной «Волги», появился Первый секретарь райкома партии товарищ Сакаш Байрым Самданович. Правда, за прошедшие сутки, с момента нашей последней встречи, товарищ Сакаш сильно переменился. Если вчера это был уверенный в себе Хозяин окрестных земель, вод и сел, то сегодня на крыльцо вступил ординарный чиновник местечковой администрации, сильный своей принадлежностью к роду и клану, со всех сторон прикрытый национальной квотой и «местными обычаями».

Еще вчера, это восточное божество грозило и обещало быть милостивым и справедливым, считая, что тонкие моменты разрулились и Москва, взбешенная отсутствием внятных результатов, не громыхнет кулаком, отправляя не справившегося с усмирением плебса местного главу на персональную пенсию или руководить банно-помывочным комплексом в отдаленном таежном райцентре. Но прошла всего лишь ночь, и, как все обоснованно считали, местная молодежь, на волне «демократического» безумия, почему то посчитавшая что «мы тут власть», принесла новые проблемы, которые надо решать здесь и сейчас. И урусы, как сорвались с цепи, не хотят больше слушать, что «органы разберутся», все время что-то требуют, пишут слезливые письма «наверх», собираются в опасные стаи.

И понимал Первый секретарь, пожимая руку начальнику милиции и пытаясь разглядеть в его бездонных угольных глазах надежду на быстрое решение проблемы. Но, майор, встретившись взглядами с главным партийцем, отнял робкую надежду, незаметно отрицательно мотнув головой. И в тоске сжалось сердце пожилого политического бойца, в предчувствии грядущих проблем.

— Здравствуйте, товарищи — повернулся секретарь к притихшей толпе: — Как я и обещал, я приехал, что бы лично взять на контроль ход расследования и порядок привлечения к суду всех виновных, невзирая на лица. Да, товарищ майор? Дайте мне пять минут товарищи, чтобы вникнуть в обстановку…

— Ну, докладывай, майор, что выяснили?

— Товарищ первый секретарь, сегодня около двенадцати часов дня… — майор докладывал то, что доводил нам на разводе дежурный по отделу, единственное, добавился результат осмотра машины потерпевших: — из машины изъяты смывы вещества, похожего на кровь с напольных ковриков и педалей и многочисленные отпечатки пальцев рук.

— Так молодцы, майор, давай, раскрывай, вечером доложишь о раскрытии…

Начальник РОВД мысленно закатил глаза к небу. Как бы то ни было, но он был профессионал, закончил Омскую высшую школу и два года отработал в Канске опером. Это потом родня перевела поближе к родным стойбищам и стала помогать, двигаться вверх. Майор прекрасно понимал, что с вероятностью девяносто процентов, виноваты в кровавой расправе на пустынном гаражном проезде. Сейчас в общежитии болтались только те, кого родня не желала забирать домой на каникулы, то есть самые-самые. И картинка произошедшего рисовалась майору вполне банально: несколько ублюдков, болталось по городу, одурев от безделья и желания употребить каких-нибудь нехороших излишеств, и их извилистый путь, на беду пересекся с дорогой несчастной пары, судьба. И не свалишь, как всегда, на бытовой конфликт, взаимную драку молодежи. Придется всех (сколько их там — восемь человек?) везти в отдел и начинать пытать, и пытать жестко, а иначе, кроме дурацкого ржания в лицо, от одуревшего от безнаказанности, полупьяного сопляка, ничего не услышишь. Но стоит только, кому то «поплыть», твои же подчиненные, тут же, «сольют» информацию, и начнется давление.

Авторитетные люди, узнав, что их родственники, про которых они даже вспоминать не хотели, стыдились их, которые плевать хотели на старших, на род, на родню, могут попасть под уголовное дело… И попрут в отдел милиции ходоки из самых отдаленных мест, вплоть до таких, кто норовит въехать в кабинет начальника милиции, даже не слезая с коня… Другой вариант — найти полностью «пробитого» забулдыгу, подвязать его «доказухой», и давить, пока человек, в отравленных мозгах которого давно плещется спирт, или смесь наркотического «крокодила», который за порцию убойной дури «вспомнит» как бил мужика и пилил горло бабе. Майор посмотрел на приплясывающего от нетерпения Первого, потом кивнул:

— Вечером доложу о результате работы…

— Надо раскрыть, майор…

— Я не могу вам этого обещать.

— Хорошо. — по лицу партийного лидера начальник РОВД понял, что все совсем не хорошо: — Что будете сейчас делать?

— Всех несовершеннолетних доставляю в отдел, там начинаю их отрабатывать на причастность к преступлению.

— Правильно, всех увозите, глядишь и толпа успокоится. В любом случае, до вашего доклада мне вечером, никого из задержанных из РОВД не выпускайте. Договорились?

— Так и сделаю, товарищ Первый.

Секретарь райкома повернулся к ловящей каждый звук толпе:

— Товарищи, расходитесь, пожалуйста, не мешайте работать правоохранительным органам. Сейчас всех учащихся доставим в милицию, и думаю, что к вечеру мы будем знать имена виновных. Расходитесь пожалуйста. У вас есть представители, они могут вечером подъехать в здание райкома и вместе со мной заслушать начальника милиции. Расходитесь, товарищи, не нагнетайте атмосферу, обычный бытовой конфликт, разберемся…

Хозяин района захлопнул рот, надеясь, что уже набившая оскомину за последние два года, но автоматически выскочившее изо рта объяснение любому преступлению, совершаемому на территории района, возможно, не была услышана людьми, но нет…

«Бытовой конфликт» двух пожилых людей, один из которых сейчас лежал на прозекторском столе в местной больнице, а вторая, поступившая в приемный покой почти с нулевым артериальным давлением, и сейчас ее душа болталась между небом и землей…эти слова подействовали, как красная тряпка на толпу. Люди, готовые уже расходиться, недовольно зашумели и остались на месте.

— Товарищи — секретарь делала отчаянные попытки спасти ситуацию, перекричать толпу: — Расходитесь, товарищи, я вам обещаю, милиция раскроет это преступление, найдет и задержит преступников.

— А что их искать, начальник? — заорал расхристанный мужик из задних рядов: — Вон они, суки, из окон глядят. Вы сейчас опять их по аулам, сук, спрячете, уроды гребаные…

В подтверждение слов мужика, с открытого окна третьего этажа, под истерическое ржание малолетних придурков, вылетел какой-то полузасохший фикус в сереньком горшке и с громким хрустом впечатался в асфальт, чуть не долетев до первого ряда собравшихся людей. Тонкий пластик горшка и комки ссохшийся, забывшей о поливе, земли, как осколки снаряда разлетелись в стороны, большей частью в протестующих.

— Ай, глаза! — раздался звонкий детский визг, наверное, какая-то любопытная девочка, протиснувшаяся вперед, получила грунтом в лицо. Это было последняя капля, толпа рванула вперед, мы рванули наперерез яростной массе. Бить нас не стали, вероятно, за несколько дней пребывания здесь смогли заработать какую-то репутацию, но выслушать пришло многое.

— Вы за сколько им продались?! — брызгала слюнями мне в лицо крупная женщина, когда я, широко раскинув руки в стороны, и загребая в свои объятия, ее, ее подругу и какого-то шустрого деда, пытался оттеснить их еще на шаг от крыльца: — Мы вас ждали, как людей, а вы такие же сволочи!

Первый секретарь, под шумок, быстро сел в свою «волгу» и отбыл. Воспользовавшись, что мы смогли оттолкать людей на пару метров от крыльца общежития, к нему стала сдавать задом милицейская «таблетка», а еще через несколько минут местные опера, под руководством начальника милиции, стали выволакивать из общежития пьяных и матерящихся воспитанников и грузить их в металлический салон «дежурки». Утрамбовав семерых задержанных, аборигены впихнулись туда сами, и с трудом захлопнув дверь, поехали в отдел. Толпа постепенно стала успокаиваться, люди перестали бросаться, стремясь прорвать нашу жидкую цепочку.

— Ну и что? Довольны? Дали их вывести, а теперь их спрячут в тайге и скажут, что Симка своего мужика сама ножом пырнула, а потом, от угрызения совести, себе горло перепилила — заблажил кто-то из задних рядов, старательно прячась за спины плотно сгрудившихся людей.

— Правильно говоришь! Всегда так было! — провокатора поддержал десяток голосов. В это время из здания вышел, со своим чемоданом, эксперт криминалист, и я побежал к нему:

— Ну что, брат, что-нибудь изъяли?

Эксперт посмотрел на меня как то странно, а потом, вытянувшись по стойке смирно, начал докладывать:

— Докладываю. С места происшествия изъято на светлую дактопленку двенадцать следов отпечатков пальцев и ладоней, пригодных для идентификации, а также смывы вещества бурого цвета на коврике водителя. Исполняющий обязанности начальника ЭКО Улуского РОВД майор милиции Боргояков доклад закончил.

— Извините, товарищ майор, не хотел вам нахамить, но вы лет на двадцать пять выглядите…

— Да, ладно, проехали.

— А с руля ничего не изъяли?

— Нет, на руле оплетка, так не получилось.

— Понятно…

— А ты сержант на меня глазенками не сверкай. Мне местные разборки вообще до одного места. Я здесь в командировке, на полгода, майора дали, вот я и поехал. А так я из соседней республики. А на руле действительно оплетка из провода. Иди сам посмотри. А с такой оплетки ничего толкового снять не получается.

— Да я ничего и не подумал. Еще раз извините.

А тем временем собравшихся на площади людей кто-то старательно подогревал. Переходя в темной массе скучившихся тел, несколько голосов кричали, что надо сжечь рассадник малолетних преступников, а какие-то малолетки, которые рады любому скандалу, резво побежали куда-то, во дворы, не удивлюсь, если за бензином.

И тут, как-то, очень некстати, из здания вышли следователь прокуратуры с кожаным портфелем под мышкой. Услышав крики людей, мужчина в синем мундире важно повернулся к толпе и громко крикнул:

— Органы прокуратуры республики будут расценивать поджоги зданий как массовые беспорядке с привлечением всех причастных к уголовной ответственности!

— А то, что нас режут каждый день, это конечно, массовый порядок. Да, прокуратура?!

Юрист третьего класса или второго, хрен его знает, никогда не разбирался в их петлицах, посчитав вступать в перепалку ниже своего достоинства, шустро пошел в сторону стоящей поодаль служебной машине. Из толпы вылетел комок земли, к счастью не попавший в обтянутую синим сукном спину, и тот же глумливый голос заорал:

— Эй, куда побег, прокуратура? Разъясни народу положение закона. Да стой ты! Вон пошла прокуратура! Сейчас приедет к себе и дело закроет. А че? Нас же не жалко! Чем больше нас здесь сдохнет, тем лучше! Правда, прокурор?

Я догнал прокурорского. Услышав мой топот за спиной, тот пригнулся, ожидая удара или нового комка и заметно ускорился, так что перехватить представителя надзорного ведомства я успел только возле самой машины.

— Товарищ следователь! Товарищ следователь!

Открывая дверь следователь обернулся, но увидав, спешащего меня, не стал прятаться в салоне.

— Что тебе, сержант?

— Товарищ следователь, а можно мы здесь еще все вокруг осмотрим? — я неопределенно махнул курой, стараясь максимально расширить границы осмотра.

— Ну осмотрите, осмотрите. Только, смотрите, чтобы ваши общежитие не сожгли — дверь «волги» цвета «баклажан» с грохотом захлопнулась перед моим носом и машина прокуратуры уехала.

— Вон, видите, как наши защитники перед этими шакалами на полусогнутых пляшут — тут же прокомментировал мои действия все тот же провокатор: — Никому до нас дела тут нет. Пока сами этих ушлепков не будем мочить, ничего хорошего не будет.

Люди заводились все сильней. Я побежал в старшему сержанту Викторову, что гонял желваки на побледневшем лице.

— Леха, что делать будем?

— Ты че доеххлся? Не знаю.

— Блин, на если не можешь остановить процесс, надо его возглавить.

— Ты че несешь?

— Людей надо отвлечь.

— Ну отвлеки.

— Разрешаешь?

Наш временный начальник вперился в меня долгим и тяжелым взглядом, потом махнул рукой:

— Делай что хочешь.

Я побежал к машине гаишников:

— Мужики, СГУ работает?

— Работает. Тебе зачем? — из салона высунулся любопытный глаз.

— С народом поговорить.

— Ну поговори — из распахнутой двери высунулась рука с серой тангентой специального громкоговорящего устройства. Я принял девайс и начал на кнопочку сбоку:

— Граждане, не слушайте провокаторов. Если вы что-то сделаете со зданием общежития, завтра по всей стране разнесут, что русские сжигают заживо маленьких детей. Если хотите что-то сделать — давайте двух понятых, пойдем место жительства малолетних бандитов осматривать.

Люди замерли, потом стали переговариваться, очевидно не поняв, о чем я им говорю.

— Повторяю, хотите все по закону — выбирайте двух уважаемых понятых, пойдем место жительства подозреваемых осматривать, вдруг местные товарищи что-то важное пропустили — я сунул тангенту гаишнику и пошел к крыльцу.

— Бля, Паша, ты че творишь? Кого ты осматривать собрался? Ты кто такой? — Викторов явно пожалел, что разрешил мне обратится к народу.

— Леша, мне прокурорский разрешил все здесь осмотреть, все будет по закону, не мешай — я, оторвав руку Викторова от форменной рубашки, которой он пытался удержать меня возле себя и повернулся к людям:

— Понятых выбрали? А что ждете? Вы хотели правды? Так пошли ее искать.

— Ты что там мутишь, сержант? — заорал вновь провокатор: — Ты же под местных уже лег и ноги раздвинул…

— Вы суда пришли, потому что думаете, что местные недоноски убили людей и на их машине приехали к своему дому? — заорал я, перекрикивая крикуна: — если это так, то эти придурки не могли не притащить с собой следы преступления! Мне нужно двое понятых, которые пойдут со мной в общежитие и все осмотрят, как положено, чтобы не сказали, что мы нарушаем закон. Не тяните время! Два уважаемых человека, которых вы все знаете, ко мне!

Люди стояли, растерянно переглядываясь, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты, голосистый, выходи, пойдем смотреть логово бандитов, давай! — я вглядывался в море голов.

— Не, мне и здесь хорошо! — такое ощущение, что говоривший пригнулся, что бы я его не заметил.

— Ну что? Все обгадились?

— Ты, сержант не лайся — людей стал расталкивать шустрый дедок, который меня, в компании со здоровыми тетками, чуть не сбил с ног: — раз молодежь такая робкая, в бой пойдут старики.

Мужчина вышел на крыльцо ко мне, повернулся к толпе:

— Вы меня все знаете, я тридцать лет на пароме машинистом отработал. Доверяете мне?

Толпа радостно доверилась деду. Тут же, сбоку шагнул кряжистый мужчина лет пятидесяти:

— Вы меня тоже все знаете. Кто не знает, то я преподаватель уроков труда в нашей школе.

— Отлично, товарищи. — я повернулся к Викторову: — И вас, товарищ старший сержант я попрошу со мной…

— Ты что? Меня только не втягивай — командиру влазить в мои мутные авантюры совсем не хотелось.

— Я тебя уже втянул, пошли, все равно, если что, спрос с меня будет — немного покривил я душой и забарабанил ногой, обутой в крепкий ботинок, по запертой металлической двери общежития.

Глава 13 Глава тринадцать. Капли крови

Потом шевельнулась плотная штора в одном из окон первого этажа, а через несколько минут входная дверь общежития с лязгом приоткрылась, в щель выглянуло испуганное лицо женщины в очках с толстыми линзами.

— Здравствуйте, открывайте, по заданию прокуратуры будем составлять протокол осмотра помещений.

— Ту все уже осмотрели.

— Не правда, милиция была у вас всего пятнадцать минут.

— Они осмотрели все, что хотели. Я не имею права вас пустить без директора.

— А где ваш директор?

— На курсах в Столице, будет через два дня.

— То есть местная милиция могла зайти без директора, а мы не можем? Ваша фамилия как, товарищ?

— Зачем вам моя фамилия?

— Сейчас протокол составим и доставим вам в отдел милиции, а сами будем смотреть без вас. Или отойдите от двери и не препятствуйте законным действиям правоохранительных органов.

Женщина попыталась захлопнуть дверь, но моя ступня, вставленная в проем, не дала ей это сделать. Пришлось навалиться на дверь, в результате защитница двери, ростом около одного метра шестидесяти пяти сантиметров эту схватку проиграла, поскользнулась на затертом полу и упала, не удержавшись за ручку.

— Ну что же вы, так неаккуратно? — я поднял шипящую от боли сотрудницу сельхозучилища и провел ее в холл первого этажа: — Вот зачем вам все это было надо?

— Вы не имеете право сюда заходить! — голос дамы срывался на визг от обиды и злости.

— Почему?

— Вы нарушаете Конституцию, врываетесь в жилище без санкции!

— Правда? Извините, я не знал.

— Я напишу на вас заявление, за самоуправство!

— Давайте, напишем его вместе!

— Что?

— Я говорю, давайте напишем его вместе.

— Кого?

— Заявление на меня!

— Это что, шутка какая-то? — у женщины происходил слом шаблона.

— Ну почему? Сейчас напишем. Как вас зовут?

— Я вам не скажу.

— Вы здесь работаете?

— Это не ваше дело.

— Понятно. Уважаемые понятые. В вашем присутствии в помещении общежития была обнаружена женщина, которая отказывается назвать себя и место работы. Скорее всего она сюда проникла незаконно, с целью хищения государственного и личного имущества. Сейчас мы ее пристегнем наручниками к батарее, а сами пойдем осматривать помещения, вдруг, она, куда нибудь уже залезла?

Женщина отскочила от меня:

— Вы что? Я здесь работаю, воспитателем в общежитии. Вон моя фотография, на доске почета висит.

Я подошел к стенду «Наши передовики»:

— Ну не знаю, не знаю… На фотографии, какая-то страшненькая тетка, а вы явно моложе и красивее будете…

— Фотография просто не удачная..

— Так как вас зовут?

Воспитатель числилась Аллой Сергеевной и проживала в этом же общежитии, на втором этаже, где располагались комнаты преподавателей и редких взрослых заочников, приезжавших для сдачи зачетов два раза в год. Второй этаж, с двух сторон, был заблокирован серьезной на вид решеткой с упрятанными в короба замками, препятствующих попыткам отомкнуть решетки без ключа. Очевидно, появление на «взрослом» этаже малолетних воспитанников не приветствовалось и пресекалось.

На третьем этаже, двери двух комнат были распахнуты настежь. В открытых комнатах был бардак и полнейший срач.

— Здесь живут ребята, которых забрали в милицию…

— Скажите, Алла Сергеевна, а сколько ребят здесь живут?

— Семеро. Все живут в этих двух комнатах. Мы на время каникул всех переселили в эти две комнаты.

— А в остальных?

— Там никто не живет.

— Надо посмотреть.

— У меня нет ключей. Все ключи у завхоза, а он в отпуске. — по торжествующему тону женщины, я понял, что это правда.

— А что, до конца отпуска завхоза, доступа к ключам от всех комнат нет? Мне кажется, что вы меня обманываете.

— Ключ от кабинета завхоза у директора, директор будет через три дня. Хотите ключи — ломайте дверь кабинета!

Ломать двери было через чур, поэтому, попросив понятых и напарника постоять молча, я пошел по коридору, припадая к косякам и замочным скважинам, прислушиваясь, присматриваясь и принюхиваясь. Коридор был длинный, у каждой комнаты приходилось замирать на несколько минут, что не прибавило бодрости моим понятых, Им обещали интересное действо, а по факту пришлось торчать в унылом коридоре.

— Павел, мы курить пошли — мой напарник, с понятыми, похихикивая вполголоса, двинулись на лестницу. Через несколько секунд раздалось дребезжание оконного стекла — судя по всему, мужики, с трудом, отодрали закрашенную во много слоев раму и закурили «на улицу», обсуждая старательного дурня, что засовывал свой длинный нос в замочные скважины, пытаясь понять, есть кто в «Теремочке» или нет. Видно, у своего кобеля научился.

Воспитатель наблюдала за моими потугами с плохо скрываемой улыбочкой, а я шел по бесконечному этажу, замирая, не дыша, у каждой двери, заглядывая в каждую замочную скважину, глубоко втягивая воздух, стараясь не показывать свою злость. Ситуация грозила падением моей репутации в этом забытом Богом уголке России. Если ничего не найду, к вечеру распоследняя дворняга в поселке будет обсуждать — сколько уроков художественного «нюханья» взял я у своего пса, и чем рассчитывался с учителем.

— Что-нибудь нашли? — очень заботливо спросила меня женщина.

— Пока нет, но, надеюсь найду.

— Где? Мы же все посмотрели.

— Наверху. Там же еще два этажа.

Мне показалось, или спина воспитателя, уже шагнувшего по ступеням вниз, вздрогнула?

— Паша, заеXXXXал уже всех. Тебе же сказали, что нет там ничего — старший сержант Викторов не скрывал своего неудовольствия: — И так, два часа здесь потеряли впустую.

— Мы осмотрим верхние этажи. Всем понятно? — я быстрым шагам двинулся по бетонным ступеням наверх. Викторов зло сматерился, дедок-понятой картинной схватился за сердце, закатывая глаза, а второй мужчина продолжал смолить сигарету перед распахнутым окном, не глядя в мою сторону.

Четвертый этаж был пуст, и глух к моим чаяньям. Все двери были заперты, на полу широкого коридора, лежал тонкий слой пыли. А вот пятый этаж меня обрадовал. Целостность пылевого покрытия была нарушена, дорожка чьих-то следов шла к двери одной из запертых комнат. Я показал Викторову на след и на носочках шагнул в запыленной пространство. В это время, мне на спину, как голодный вампир, бросилась, забывшая о своей интеллигентности, и даже, возможно, высшем образовании, местный воспитатель подрастающего поколения. Обхватив мои бедра крепкими ногами, женщина, что-то крича, вцепилась мне в лицо и волосы, царапая когтями, как дикая тварь из дикого леса. Взвыв от боли, я резко наклонился вперед. Не ожидая этого, Алла Сергеевна, смешно взбрыкнув худыми ногами в темных колготках, с размаха шлепнулась пол, в последний момент, успев выставить вперед руки.

Я перепрыгнул через сумасшедшую бабу и бросился к двери комнаты, куда шла редкая цепочка свежих следов, отлично различимая на пыльном полу. Больше всего я боялся, что дверь сейчас распахнется, оттуда выскочит некто, кого, до сих пор, пытается предупредить своим воем распластанная женщина, которую Викторов, наконец-то, сообразил прижать к полу. Дверь была заперта. Я двумя руками ухватился за старую ручку из потертой от времени нержавейки и рванул ее на себя. Старое, с многочисленными следами небрежного ремонта, дверное полотно не выдержало моего рывка, что-то хрустнуло и дверь распахнулась, явя мне выдвинутый на один оборот погнутый язычок замка, вырвавший край короба.

На одной из кроватей мирно спал, свернувшись калачиком, черноволосый подросток в темно-синем спортивном костюме. На столе стояли две пустые и одна не початая бутылки «Бархатного» пива, самодельный нож и горбушка серого хлеба. Несмотря на шум в коридоре, «малыш» безмятежно спал, выставив мне навстречу грязные пятки, выглядывающие из драных носок. Я выглянул в коридор. Алла Сергеевна, сидя на полу, утробно выла на одной ноте, придерживаемая за предплечье старшим сержантом. Я махнул рукой понятым, и они, с вытянувшимися от любопытства лицами, рванули ко мне.

— Мужики, нож видите? — я, зажав финку за острие клинка и навершие рукояти двумя пальцами, поднес нож поближе к лицам понятых: — видите красные комочки между ручкой и лезвием.

Понятые признали, что какую-то красную хрень они видят.

— Мне пакеты нужны, что б нож изъять. Я на третьем этаже, в комнатах этих засранцев целлофан видел.

— Я сейчас схожу — к моему удивлению дед вызвался идти за упаковочным материалом, правда, вместе с ним исчезла и полная бутылка пива, но бежать за шустрым понятым было уже поздно.

Кроме ножа, я, протоколом осмотра, изъял спичечный коробок, наполненный темно-зеленой растительной массой с характерным запахом лучшей в России конопли. Потом извлек из-под кровати белые кроссовки. Они были импортные, но стоптанные до последней крайности, с вышибающие слезу, идущей из глубины обуви, вонью. Но главное, на внутренних сторонах боковин подошвы ясно были видны густые бурые мазки. Закончив с оформлением бумаг и, как мог, упаковав кроссовки, нож и коробок в найденную бумагу и целлофановые пакеты, я стал трясти обитателя комнаты за плечо. Парень брыкнулся, обозвал меня, явно нехорошими словами на местном наречии и отвернулся к стенке. Скручиваемое ухо обычно приводить в сознание любого. Спящий проснулся, поток русских и местных слов, описывающих мою личную жизнь, стал гуще, и наконец, студент открыл глаза. Первой реакцией парня была попытка бежать, но я предусмотрительно набросил на левую руку парня наручники, поэтому, морщась от боли в закованной руке, узник совести, поплелся за мной. Увидев стоящую в коридоре заплаканную Аллу Сергеевну, парень стал громко орать на нее, как я понял, обвиняя женщину, что она выдала его ментам.

— Заткнись — я дернул наручники, тяжелое кольцо черного металла больно впилось в тощее запястье пленника, и он замолчал.

— Знаешь его?

— Это мой сын, отпустите его немедленно, он несовершеннолетний.

Царапины на лице саднили очень сильно, поэтому никаких добрых чувств к этому семейству я не испытывал.

— Обувь ему принеси и быстро.

— Вон его кроссовки — воспитательница ткнула пальцем в сторону плотно замотанного пакета, тонкий слой прозрачного пластика не скрывал замотанные в него кроссовки.

— Неси обувь.

— У нас нет лишней обуви.

— Мне без разницы, не зима, до милиции дойдет босиком — я безжалостно потянул парня за оковы мимо мамы, которая еще не поняла, что права ее дитя для меня пустой звук. Парень успел спустится почти на два пролета, скользя рванными носками по затертой поверхности ступеней, когда сверху раздался крик опомнившейся мамаши:

— Подождите! Подождите, я сейчас обувь принесу.

Через пять минут женщина, сев на корточки, натягивала на ноги недовольно бубнящего что-то ребенка, какие-то чешки, а зам=тем мы всей компанией вывалились из полумрака общежития на улицу.

Перед общежитием стояло около сотни человек. Сначала они молчали, потом, когда мы, быстрым шагом, вышли со двора, толпа взревела и двинулась за нами. Мне кажется, они решили, что я проволок мимо них убийцу.

— Леха, не подпускай к нам никого! — крикнул я идущему за спиной Викторову, стараясь быстрее тянуть вяло перебирающего ногами парня в сторону отдела. Мне очень хотелось дотащить его туда без лишних повреждений. Сзади что-то кричали, парень резко ускорился, почти обогнав меня, старающегося не выронить скользкие пакеты с вещественными доказательствами. Через пару минут крики сзади затихли, я позволил себе обернуться. Старший сержант Викторов, крепко держащий за предплечье агрессивную воспитательницу общежития, и понятые что-то объясняли окружившим их людям, за нами больше никто не бежал.

У крыльца РОВД тоже стояла толпа, внимательно слушающая какого-то пожилого мужчину интеллигентного вида. Мы прошмыгнули, с резко присмиревшим задержанным, в здание, за спинами людей, до того, как на нас обратили внимание. Через сорок минут, лично убедившись, что задержанного записали в книгу доставленных, за моим именем и по подозрению в убийстве. Протокол и пакеты с изъятым были внесены в журнал информации, так как в книгу регистрации преступлений дежурный вносить это барахло отказался категорически. Закончив свои хлопоты, я вышел на крыльцо. Доставленного парня запихнули в камеру, а его маму, на которую я написал рапорт о нападении на меня, присовокупив к нему объяснения понятых, посадили в уголок дежурной части. Две толпы соединились возле здания милиции и сейчас слушали моих понятых. Викторова поблизости я не видел. Я завел мотоцикл и поехал в тюрьму, надо было обработать истерзанную физиономию и выпустить из вольера Демона.

Лицо мое было поцарапано от души. Шипя и морщась, я капал на подсохшие ранки, к счастью обнаруженную перекись водорода, глядя на себя в маленькое, треснувшее зеркало, с пятнами засохшего мыла и крема для бритья, висящее в умывальнике казармы. Надеюсь, что Алла Сергеевна хоть иногда моет руки и чисти свои когти, а то подхватить какой-нибудь гепатит очень не хочется.

Обработав лицо и почистив форму, я взял соскучившегося пса и поехал обратно в поселок. Бросив мотоцикл возле милиции, я взял Демона на поводок и пошел на окраину поселка — обсуждать свой внешний вид с кем либо, настроения у меня не было. Через полчаса ко мне подъехал «Урал» с остатками боевого экипажа.

— Здорово Паша, а ты что один гуляешь?

— Не хочу граждан своей рожей пугать, а в казарме скучно — я повернулся к коллегам, демонстрируя товар лицом.

— Ни хрена себе! Это кто так тебя?

— Мамашка задержанного по подозрению в сегодняшнем убийстве. Между прочим, интеллигентнейшая женщина, воспитатель подрастающего поколения.

— И где сейчас злодейка?

— Час назад была в отделе, сейчас не знаю. Вы же знаете, как прокурорские дела по нападениям на ментов возбуждают.

— Ну да, хрен дождешься. Слушай, мы, что к тебе заехали. Тебя Наташа спрашивала, мы сказали, что сегодня, после смены, зайдешь. Мы кстати там кой чего закупались, можешь поучаствовать.

— Пацаны, вы что, прикалываетесь? — я забывшись провел рукой по исцарапанной щеке и сморщился от боли: — Меня Наташа увидит и больше знать не захочет.

— Да, ладно. Все нормально у тебя с лицом — парни очень хотели разделить со мной расходы на стол, поэтому старались быть убедительными и настойчивыми.

— Ладно, зайду. — Человек слаб. Воспоминание о сладких Наташиных формах заставили меня отложить в стороны планы на тихий вечер в уютной казарме: — Собаку после службы в зону отвезу, потом приеду.

— Не-не-не, девчонки просили, что бы ты с псом приехал. Очень его хотят посмотреть. Обещали что-то вкусненькое кобелю твоему приготовить.

— То есть зовут не меня, а его? — я махнул в сторону деловито носящегося по степи Демона: — Мне, наверное, следует обидится.

— Зовут тебя, даже не сомневайся. Ладно, бывай — тяжелый мотоцикл бодро покатил, увозя моих собеседников от двусмысленного разговора. Я проводил мотоцикл с коляской глазами и свистнув псу, двинулся в сторону берега. Но до воды дойти мы не успели. Каким-то образом меня выследил и догнал, шустро управляясь своим спортивным «ИЖом» с помятой дугой, поцарапанный, почти также как я, Серега Пахомов.

— Паша, стой!

— Серега, тебе что в казарме не лежится?

— Да мне эти звонили — наш командир мотнул головой в сторону здания милиции: — сказали, что твой задержанный утверждает, что кроссовки с пятнами его. Говорит, что он в ту комнату, откуда ты его притащил, он босиком пришел. И мать его тоже самое говорит. Нож признал своим. Там его хорошие отпечатки эксперт изъял и тут же, на глаз, посмотрел. Говорит, что очень похожи. А вот обувь, откуда крои смывы сделали, говорит не его. Через час его отпустят.

— Серега, они что, совсем дебилы? Как только парня из отдела выпустят, его люди тут же прибьют, прямо на крыльце.

— А может быть кто-то этого и добивается. — Пахом смотрел на меня сквозь линзы очков грустными глазами.

— Ладно, до отдела подбросишь?

— Спрашиваешь.

Я перекинул ногу через седло железного «коня» и свистнул псу.

Глава 14 Глава четырнадцатая. Мы выбираем, нас выбирают

Очень хотелось распахнуть дверь дежурной части пинком ноги, но ведь самурай должен быть вежливым даже с врагами. Поэтому в помещение дежурной части мы с Демоном вошли аккуратно, и дверь за собой тихонечко прикрыли.

— Здравия желаю, товарищ капитан. А что там с моим задержанным по подозрению в убийстве? Работа ведется?

Дежурный бросил взгляд в сторону все еще сидящей на скамеечке Аллы Сергеевны, которую опрашивал какой-то лейтенант, поманил меня в дальний уголок комнаты.

— Не признается твой задержанный — вполголоса зашипел дежурный: — И кроссовки своими не признает. Нож признал, а кроссовки нет. А кровь на кроссовках есть. А наша старший инспектор по делам несовершеннолетних, она пацану родственница, типа, как у вас, тетя троюродная. Вот тетя и клюет нашим мозг, что права несовершеннолетнего нарушаются. Прокурорскому пофиг, три часа пройдет — не будет признания или доказательств, он скажет — решайте сами. А с этой никто связываться не будет, так что через двадцать минут пацана выпустят.

— Понятно. А где кроссовки?

— Вон лежат, в пакет завернутые. Сейчас эксперт придет, будет пото-жировые выделения с них изымать, но это долго делается.

— Понятно. Товарищ капитан, а можно следователя прокуратуры сюда вызвать?

Недовольство, застывшее на лице следователя прокуратуры, с которым он вошел в душное помещение дежурки, после моего вопроса, сменилось на сильное беспокойство.

— Товарищ следователь, подскажите ваши фамилию и инициалы.

— А зачем вам, сержант?

— В справке вас укажу, что в вашем присутствии применял служебно-розыскную собаку с целью установления хозяина обуви.

— А вы сможете? Интересно, никогда не видел.

— Сейчас все сделаем. Товарищ капитан, можно всех задержанных из общежития из камер вывести и вдоль стенки построить.

Студенты, извлеченные из вонючих камер, были довольны подышать свежим воздухом, но, по привычке, что-то недовольно бубнили, правда держали себя в рамочках под внимательным взглядом сидящего в уголке Демона.

Потом я размотал целлофан и сунул псу под нос вонючую обувку. Демон недовольно чихнул, но обувку понюхал и, повинуясь моей команде, не торопясь пошел вдоль резко замолчавшей цепочки подростков.

Пройдя почти до конца, пес сел напротив сыночка Аллы Сергеевны. Воспитатель общежития, которую незадолго до этого, выставили из помещения дежурной части, что-то закричала, и стала бить ладонями в оргстекло, отделявшее «дежурку» от посетителей.

— Демон, а кого ты нашел? Кого нашел? — говорят, что собаки не различают слов, но отлично чувствуют интонацию хозяина, поэтому я постарался вложить в интонацию чуть-чуть агрессии. Совсем немножко, но пес это почувствовал. Верхняя губа Демона чуть приподнялась, обнажив внушительные клыки, негромкое утробное рычание было еле слышно, но заинтересованный лица его прочувствовали.

— Собаку уберите, уберите! — еще пару минут назад выглядевший очень дерзким, подросток как-то сразу скуксился: — Ладно, все! Это мои кроссовки! Кроссовки мои, но я никого не убивал!

— Фамилию имя отчество назови — я притянул к себе недописанную справку о применении собаки.

— Донжаков Валерий Бараколович.

— Дата рождения?

— Семьдесят второй год, десятое марта.

Я дописал бумагу, вручив ее следователю и двинулся на выход, где обжегся о ненавидящий взгляд мамы Валеры.

— Тебя что, отпустили?

— Завтра на суд сказали прийти — женщина опустила глаза и говорила глухим, прерывающимся от волнения, голосом.

— Ты мне постарайся больше не попадаться — я попытался обойти ее, но дамочка вскинулась.

— А почему вы мне тыкаете? Вам что можно? Оккупант!

— После того как ты мне кровь пустила — я показал на свое лицо: — Ты, как честная, должна за меня, как минимум, замуж выйти. Мы же с тобой, сейчас, как родные. Сыночка твоего в колонию отправим, чтобы не мешал нашему счастью, и еще деток с тобой заделаем, не таких диких, как он. Ты вечером дверь не запирай, я к тебе попозже зайду.

Надеюсь, в спину мне она плюнуть не осмелилась.

К дому, где квартировала Наташа, мы с демоном подошли после службы, около часу ночи. Подъезд, где проживали юные педагоги, уже не выглядел таким заброшенным. Свет горел на втором этаже, а из распахнутых окон одной из квартир четвертого этажа доносился брутальный голос мужика, под три аккорда, хрипло выводившего лирические строки о маме и лае легавых за спиной. Дверь мне открыла кудрявая Лика. Сначала сбежавшиеся на шум девчонки тискали и чесали за ухом обалдевшего от их напора Демона. Потом, отпустив перепуганного пса, девчонки попытались начать оказывать мне медицинскую помощь, но так как кроме бриллиантового зеленого, или если проще — «зеленки», антисептика в квартире не было, от помощи я смог отбиться, под сдавленное ржание выглянувших из комнаты бойцов из отдела имени Первого Чекиста — Стаса и Алексея. Ребятишки были уже подвыпившими и абсолютно счастливыми. Как я понимаю, ребята закончили свою службу несколько раньше положенного.

А потом я, постанывая от наслаждения, ел из сковороды жаренную картошку на сале, периодически хрустя солеными огурчиками, и плавился под многообещающим взглядом Наташи, сидящей, напротив.

— Будешь? — я переборол себя и подвинул в сторону девушки сковороду, где оставалась примерно половина содержимого.

— Нет, я ела, спасибо.

Стоило мне, с облегчением, потянуть сковороду обратно, на ручку легли цепкие пальчики:

— Нет, ты так вкусно ешь, что я не выдержу. — Наташа выложила в миску примерно половину и схватила один огурец: — Хотя это вредно, на ночь нажираться. Но, это ты виноват.

Надкушенный соленый огурец обвиняющее ткнулся в мою сторону, и я попытался его укусить, но Наташа бдительность не теряла, и мои зубы впустую клацнули пустоту.

В это время в входную дверь постучали, затем раздались легкие шаги и голос Юли что-то спросил. Звуки через закрытую дверь кухни доносились очень плохо, но было слышно, что щелкнул замок, затем до меня стали доноситься звуки приглушенного разговора. А через некоторое время демон перестал аппетитно хрустеть косточкой под столом и высунул голову из-под скатерти.

Разговор в коридоре к тому времени стих, но была слышна какая-то возня. Я приложил палец к губам, дождался ответного кивка Наташи, а потом осторожно приоткрыл дверь. Какой-то крупный джентльмен, одетый в зимнюю тельняшку с черными полосами, но без рукавов и сатиновые синие трусы, обхватив мелкую Юлю двумя загребущими руками, как паук муху-цокотуху, тащил девушку из квартиры. Лицом он ткнулся куда-то в район груди Юли, отчего довольно хрюкал. Рот девушки был закрыт мощным локтем самца, который она безуспешно кусала. Но, очевидно, водка, которой несло от мужика за несколько метров, была не только антисептиком, но и анальгетиком, видно, боли он не чувствовал. Тонкие пальчики Юли, отчаянно цеплявшиеся за дверь, были белые от напряжения, но уже соскальзывали. Через пару секунд нашу муху поволокут в уголок, уж, боюсь представить для чего. Я шагнул вперед и хлопнул ладошкой мужика по коротко стриженному затылку.

— А? — на меня уставились пара мутных серых глаз.

— На! — прямой удар в нос мужчину ошеломил, кровь хлынула на подбородок, и он, бросив завизжавшую девчонку, зажал ладонями лицо. Юля выскочила из потных объятий, нырнула под моей рукой и бросилась вглубь квартиры, а я, не давая мужику опомниться, вытолкал его из квартиры, развернул, и придав ускорение, отправил по лестнице вниз. Пострадавший, не отнимая ладоней от лица, быстро-быстро перебирая ногами, добежал до конца лестницы, натолкнулся на стенку, и медленно стек по ней в низ. Но, глухих ударов затылком о бетон не звучало, поэтому я удовлетворенно запер входную дверь перед носом выскочивших из глубины квартиры Стасика и Алешу:

— Вы куда?

— Выпусти нас — Стас прижимал к себе всхлипывающую Юлю: — Мы просто не слышали. Сейчас мы спустимся и с этим алкашом разберемся.

— Не слышали, и хорошо. Выпили — значит сидите тихонечко в помещении. Еще не хватало, чтобы вас пьяных, за скандал с соседями, местные менты задержали. Иди, вон, Юлечку успокой, объясни ей, что все закончилось, но, только не надо дверь неизвестно кому открывать.

С трудом мне удалось утихомирить возбужденных парней и уговорить заниматься любовью, а не войной. Минут через двадцать, когда я допивал чай, и мы с Наташей обменивались многообещающими взглядами на кухне, мне на колено легла тяжелая башка Демона с зажатым в зубах брезентовым поводком.

— Наташа, вы его чем кормили?

— Да ничем. Печенки немного дали, да хрящиков с косточками свинячьих.

— Странно, что он на улицу запросился. Ладно, я выйду ненадолго, приду минут через пятнадцать, постучу вот так — я выбил пальцами серию ударов: — Кому попала не открывай. Договорились?

— Ага — Наташа сделала пионерский салют, часто-часто закивала головой, а для закрепления материала чмокнула меня в нос: — Все поняла.

Спускаясь вниз, я приложил ухо к входной двери левой квартиры четвертого этажа. Из-за тонкой преграды из прессованной фанеры доносились звуки мужской гулянки. На улице машина «скорой помощи» отсутствовала, что давало надежду, что сегодняшний инцидент закончился ничем. Когда я, через полчаса, возвращался с довольным псом назад, темный подъезд был освещен сполохами света и мельканием каких-то теней.

— Малыш, давай поднажмем — я побежал к подъезду и начал быстро подниматься, придерживая пса за холку.

Из-за двери левой квартиры четвертого этажа высовывались две головы средней степени протухлости, которые, как шакал Табаки из известного мультфильма, роняя слюни от предвкушения, кого-то подбадривали пьяными воплями. На лестнице, между четвертым и пятым этажами, покачивался, спиной ко мне, знакомая фигура в черной тельняшке, с огромным «свинорезом» в правой руке. Нож был конечно столовый, но реально огромный. Острие клинка покачивалось из стороны в сторону перед стоящим на пару ступенек выше, очень бледным Стасом, который, как кролик за удавом, завороженно следил за ржавой, но очень опасной железкой.

Из-за приоткрытой двери нашей квартиры выглядывали испуганные девичьи лица. Я, проходя, пнул ногой по приоткрытой двери на четвертом этаже, и, наверное, попал, так как там кто-то вскрикнул. Демон залился лаем, стараясь вырваться из ошейника, который я сжимал в руке. «Речник» обернулся на лай. Со времени нашей последней встречи, глазки его стали еще более мутные, под носом и на тельняшке виднелись пятна плохо замытой крови. Мужик развернулся в мою сторону, выставив перед собой нож. Он явно опасался лязгающих возле его стоп клыков Демона, но и я опасался подпускать собаку близко к обладателю такого длинного тесака.

Ситуация становилась патовой. Мужик боялся рвущегося к нему пса, я опасался мужика с «железным зубом». Между тем ситуация изменилась. Из нашей квартиры выскочил, облаченный в узенькие плавки Леха, который волок в руке серые милицейские брюки, с лязгающей по стенке пряжкой широкого, офицерского ремня, второй рукой, отчаянно, пытаясь вытащить из узкого, самодельного, кожаного держателя резиновую дубинку. Оттолкнув в сторону Стаса, Леха справился с задачей, и лихо, как шашкой, долбанул мужика по бритому затылку. Вот, всегда стараюсь дубинку не брать. Мягкая она, легкая, через одежду, особенно зимнюю, абсолютно, неэффективна. Граждан, особенно пьяных, она больше ярит, чем «сушит» их конечности. Но сегодня Леха оказался на высоте.

Мужчина, получив удар по затылку, как-то резко потух. Нож, с лязгом, упал на лестничную площадку, из, мигом ослабевшей кисти, которая стала срочно искать перила, чтобы обрести точку опоры для ослабевших ног. Хулигана «повело», он замотал головой, и судорожно хватаясь за перила, забыв о опасном псе, побрел мимо нас с Демоном в сторону четвертого этажа, откуда выглядывали его испуганные товарищи. Дойдя до своего пристанища, «речник» был принят в заботливые руки друзей, которые осторожно завели его во внутрь и захлопнули дверь.

— А, вот мне интересно, кого я просил дверь только мне открывать? — меня трясло от пережитого страха и бешенства: — И если бы тебя, Стасик, мужик бы ножиком ткнул? Он бы тебя, наверное, насквозь пробил, при твоей худобе?

Я взял «недомеч» за острие двумя пальцами и потряс его перед коллегами.

— Блин, да он сказал, что извиниться хочет. Попросил выйти на одну минуту — Стас не сводил взгляда от своей потенциальной смерти, покачивающейся у меня в руке: — Потом нож достал.

— А я, вообще, спать лег. Шум услышал, прибежал… Вижу дело плохо. Побежал обратно, долго не мог брюки найти в темноте. Кобура вообще куда-то с ремня соскочила, под кровать упала…

— Леха, а свет включить не пробовал?

— Да там выключатель за шкафом. Я шарил-шарил, так и не нащупал его.

— Наташа, а кто мне обещал…

— Ой, я в ванной была…

— Ладно, тогда тащи мне, душа моя, бумагу и пакет, буду дело шить.

Чувствуя свою вину за мои обманутые надежды, Наташа, с удовольствием, половину ночи извинялась. Выспаться мне не дал Демон, опять возжелавший на улицу, о начавший громко дышать мне в ухо в семь утра. Я потихоньку выбрался из-под простыни, чтобы не разбудит сладко спящую соседку, и стал очень тихо собираться. Несмотря на то, что солнечные лучи, во всю, проникали в распахнутые окна (в Улусе опять была прекрасная летняя погода), а Демон настойчиво брякал в коридоре поводком с ошейником, в квартире стояла мертвая тишина. Я оделся, захлопнул за собой дверь и осторожно пошел вниз.

Похмельные обитатели четвертого этажа нам не встретились, поэтому я вышел со двора и повел пса, мимо здания милиции в степь, так как не хотел, чтобы местные орали, что милицейский пес обосрал им все клумбы. Клумб и прочих цветников во дворах, конечно, не наблюдалось, но когда это кого останавливало. На крыльце милиции курил утреннюю сигаретку дежурный капитан. Увидев нашу с Демоном парочку, он помахал мне рукой, сигналя — «Подойди, что скажу!»

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Здорово. Твоего парня вчерашнего, отпускают.

— Что на этот раз не так?

— Потерпевшая пришла в сознание. Никого из пацанов не опознала, сказала, что те постарше были.

— Спасибо, буду должен.

— Да не за что. Ничего ты мне не должен. Ты думаешь, нам эта хрень нравится? Мы же тоже в этом городе живем, и ночью тоже выйти на улицу боимся. А эти салабоны как с цепи сорвались. А стоит кого-то прижать, тут же ходатаи со всех сторон. И детство у него трудное, и на поруки взять готовы, и права задержанного нарушены.

Я развел руки в стороны:

— Я понимаю.

Капитан зло сплюнул, ожесточенно затоптал «бычок» и скрылся в здании, а я пошел заводить мотоцикл.

Через час я, проводив Демона до зоны, где в вольере его ждал калорийный завтрак, стучался в запертое помещение приемного покоя районной больницы.

— Тебе кого? — открывшая двери уборщица была не в духе.

— Серафиму Витальевну Белову опросить — я помахал перед носом женщины в заношенном халате казенного вида бланками.

— Проходи — дама посторонилась, заперла за мной дверь, потом выдача мне короткий и рваный белый халат, который я накинул на плечи. Никогда не понимал этой имитации гигиены в наших больницах. Накинутый на плечи халат, да еще с дырочкой в правом боку, где ткань разошлась по шву на протяжении пятидесяти сантиметров — от чего он защищает больных? Не дает бактериям разлетаться, а только падать вниз? В любом случае я был допущен в помещение стационара и, поднявшись на второй этаж, деликатно постучал в белую дверь в табличкой «Реанимация».

Глава 15 Глава пятнадцатая. Берегите здоровье

Дверь открылась минут через пять. Молодой доктор в высоком белом колпаке, загораживая дверной проем, вопросительно мотнул головой.

— Здравствуйте, доктор. Мне бы со Беловой переговорить. С ней можно разговаривать?

— Сейчас посмотрю — врач скрылся за дверью, чтобы через пять минут впустить меня в святая святых.

В небольшом помещении стояло четыре кровати, окруженные пищащими и пыхтящими приборами, капельницами и прочей медицинской машинерией. Обнаженные люди, за жизни которых боролись местные врачи, были абсолютно индифферентны к окружающей обстановке. Только Звонареву, по причине прибытия посетителя привели в порядок — накрыли куцей простынкой, из-под которой торчали иссини-бледные, тонкие руки и ноги. Шея женщины была перемотана толстым слоем бинтов в пятнах марганцовки и йода, в левую руку, через катетер бодрой струей вливался какой-то раствор из здоровенной стеклянной колбы, зафиксированной в ободранной, покрытой несколькими слоями белой краски, монументальной капельницы. Глаза Серафимы Витальевны смотрели мимо меня, в кукую-то, одну ей ведомую даль. Я присел на шаткую табуретку, с сиденьем из коричневого потрескавшегося кожзама, кашлянул.

Глаза женщины с некоторым удивлением уставились в меня, казалось, что до этого момента она меня не замечала.

— Здравствуйте, Серафима Витальевна.

— …— больная издала какой-то звук и мигнула, наверное, поздоровалась.

— Вчера был митинг у общежития сельхозучилища, которое люди чуть не разгромили после трагедии с вашей семьей. За училищем был обнаружен принадлежащий вам автомобиль. А потом мы с моей служебной собакой нашли на молодого парня из этого училища, у которого кроссовки были в крови. А сегодня мне сказали, что вы никого не узнали. Если можете, скажите, как выглядели люди, что напали на вас?

Женщина смотрела мимо меня, казалось, что она не слышала моих вопросов, да и о моем присутствии забыла. Я покачнулся на пошатнувшейся под мной табуретке, но коснуться руки женщины, с прозрачно — мраморной, не живой кожей, не решался.

— Скажите, зачем это все? — сип, который издавала Серафима Витальевна был еле слышен: — Коле уже все равно, да и мне тоже. Зачем вы ко мне ходите? Мне ничего не надо. Если бы это могла вернуть Колю…

Понятно. Стадию «жажда мести» женщина пропустила, теперь у нее полнейшая апатия и отсутствие понимания как жить дальше. Якоря сорвало, впереди только тьма и безнадега.

— Скажите, у вас хороший был муж?

— Как у всех… — в уголках глаз женщины блеснула влага: — в чем-то хороший, в чем-то оболтус, за которым как за ребенком надо ходить. Но, в основном, хороший…

Белова вздрогнул и подняла глаза к потолку, наверное, собралась заплакать.

— И вот смотрит сейчас на нас Николай Николаевич оттуда — я кивнув в направлении потолка: — и думает — что ж, ты Сима, за меня заступиться не хочешь? Что же, ты позволишь этим скотам, что мужа твоего, как на бойне, несколько минут ножами в живот тыкали, мучали его перед смертью, безнаказанными остаться. Я уже ничего сделать не могу, а ты, Сима, жизнь моя, лежишь тут, горем своим упиваешься. Так? Правильно я все изложил, Серафима Витальевна?

Женщина судорожно хватала воздух широко раскрытым ртом, в глазах ее рвалась наружу ярость. Потом, в ней как будто, что-то перемкнуло, она отвернулась от меня и завыла, низко, утробно. Из маленькой клетушки выскочил врач, наградив меня взглядом, которым медики щедро делятся с милиционерами, лезущими все время со своими тупыми вопросами и мешающими процессу выздоровления. Оттеснив меня от кровати корпусом, доктор склонился над продолжающей выть на одной ноте женщиной, и что-то невнятное забубнил. Поняв, что мне здесь больше не рады, я двинулся к выходу из реанимационного бокса. Когда я спустился вниз на лестничный пролет, вверху хлопнула дверь, и барышня во все белом крикнула мне в спину:

— Милиционер, эй, подождите. Вас доктор просит вернуться.

Я пожал плечами по узким халатиком и быстро пошел обратно, пока не передумали.

Врач стоял в метре от кровати Беловой, прожигая меня недовольным взглядом. Больная лежала, повернув голову вбок, насколько ей позволяла повязка, старательно избегая моего взгляда. Щеки Серафимы Витальевны блестело несколько мокрых дорожек.

Я подошел и замер в метре от постели больной.

— Я почти ничего не помню. Только те парни были не местные, местных я всех знаю — женщина говорила достаточно четко, но продолжала отворачиваться от меня: — И не пэтэушники, а гораздо взрослее, лет двадцать два-двадцать пять. И одеты хорошо — брюки, рубашки, чистенькие такие, приличные. И одного, который над мужем сидел, на спине, на поясе, какая-то красная полоска была. Я не могу вспомнить, что это было. Просто мелькнуло что-то красное и все. Больше я ничего не помню. Правда. Как очнулась — все время об этом думаю. Какие-то силуэты передо мной появляются, но лиц не помню. Все, я больше ничего вам не смогу сказать.

— Спасибо — я слегка поклонился: — мы постараемся их найти. Выздоравливайте.

Злой взгляд врача жег мне спину так, что я остановился, только выскочив на улицу, так как вспомнил, что у меня есть еще одно дело в этой обители боли и скорби.

— Барышня, а ночью с адреса (я назвал дом, где, надеюсь, до сих пор сладко спала Наташа), никого не привозили?

Медсестра лет пятидесяти, хмыкнула на меня, бросив взгляд из-под очков в металлической позолоченной оправе, но в журнал поступивших заглянула.

— Поступал. Гражданин Веснин, Алексей Михайлович, шестидесятого года рождения, машинист земснаряда. Диагноз — сотрясение мозга. Пояснил, что в квартире избили пьяные милиционеры.

Еще один хитрый взгляд из-под очков.

— Что, милиционеры протрезвели и решили подсуетится?

— Я, барышня, человек серьезный и практически непьющий. А гражданин Веснин, с пьяных глаз, хотел, к проживающей там же учительнице младших классов, немного поджениться, но она почему-то не захотела. Так я пройду?

— Халат накинь, человек серьезный. Палата сто шестая.

В большой палате стояло восемь металлических кроватей, с растянутыми сетками. Обитатели палаты, как я понимаю, относились к выздоравливающим, так как вел активный образ жизни, играя в карты и читая газеты. «Речник», в наспех застиранной тельняшке и поношенных семейных трусах, с мрачным видом лежал на кровати у двери, вперив тяжелый взгляд в свой ступни в несвежих носках серо-голубого цвета.

— Здравствуйте, товарищи — я взял стульчик у одной из кроватей и с искренней улыбкой присел к своему знакомцу. Тишина была мне ответом, но уши всех обитателей палаты развернулись в мою сторону.

— Привет, гражданин Веснин. Узнал?

Алексей Михайлович с трудом повернул ко мне лицо, украшенное двумя синяками, что говорило о верности диагноза СГМ, и ватной нашлепкой на лбу, закрепленной лейкопластырем накрест.

— Узнал. Что, прибежал уговаривать, что бы я заявление забрал?

— Какое заявление, дорогой?

— Я тебе не дорогой. А заявление о том, как вы меня избили.

— Ты знаешь, мне твои заявления неинтересны. У меня заявлений целый воз — я потряс стопкой листов, густо исписанных убористым почерком: — По сравнению с твоей статьей, твои синяки — это тьфу, плюнуть и растереть.

— Какой моей статьей? — мужик резко вскинулся и болезненно сморщился: — Ты меня не запугивай.

— А мне что тебя запугивать? Что твое, то твое, лишнего тебе вешать не буду. Ты в чужую квартиру вчера ворвался? Ворвался. Девчонку пытался изнасиловать? Пытался…

— Ты что несешь? Никого я не пытался изнасиловать!

— Да? А у меня тут заявление… Сейчас… А, вот оно! Ранее мне незнакомый гражданин, оттолкнул меня, ворвался против моей воли в квартиру, схватил сзади за шею, зажал рот, пытался вытащить в подъезд, применив физическую силу… Был в сильной степени опьянения… Ты куда ее тащил?

— Никуда не тащил… Я это… познакомится хотел…

— Ну вот, следователю и судье так и объяснишь — хотел познакомиться с девушкой, поэтому, преодолевая ее сопротивление, тащил ее в квартиру, где было еще три мужика в сильной степени опьянения. И кстати, нож твой я тое изъял, с которым ты на милиционеров бросался. Так что кроме попытки изнасилования у тебя еще и нападение на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей.

— Какие служебные обязанности? Вы же девок этих трахаете. Мне мужики все рассказали…

— Ага. То ест, ты решил, что раз девки с милиционерами спят, то и с тобой обязаны, в обязательном порядке. Правильно я тебя понял, дорогой товарищ?

— Ну мне мужики сказали, что они со всем спят…

— Слушай, ты дебил? Это тебе те мужики сказали, которые из квартиры выглядывали?

— ….

— Понятно. Ну, тогда, слушай меня внимательно. Девочки спят с кем хотят, а не с теми, у кого зачесалось в одном месте. Милиционер, если пресекает преступление, он в любом случае, при исполнении. А ты совершал преступление. Семь лет, тебе конечно, не дадут, но года три отвесят, только в путь. Ты же не местный?

— Нет, с Иртыша. В командировку приехал.

— О, почти земляк. Ну вот, слушай меня внимательно, земляк. Так как ты не местный, то заступиться за тебя, дурака, некому, поэтому отвесят тебе по полной. А сидеть ты будешь здесь, с местными, а это, поверь, очень грустно. Я сейчас пойду, а к тебе придет местный участковый. Ты можешь конечно рассказать ему, что тебя милиционеры побили, а ты ни в чем не виноват. В этом случае все эти бумажки сегодня будут пущены в дело — я помахал перед носом Алексея кипой: — а можешь сказать, что ничего не было. Но, тогда это первый этап…

— А второй?

— Ну ты девочку напугал, платье ей помял. Моего друга напугал, да и я, от размера твоей сабли, чуть не обгадился. Два дня лечись, ну а на третий извинения пострадавшей — шампанское, конфеты, ты уж сам думай, чтобы извинения искренне прозвучали. Ну и парням коньяк и посидеть. Ну ты понял. Если не появишься через три дня, тогда извини, бумажки пойдут в ход.

Ладно, давай, выздоравливай. — я пошел к выходу.

— Земляк?

Я обернулся.

— А если я извинюсь, ты меня точно не посадишь?

— Слушай, я даже жуликов не обманываю. Скажут девчонки, что ты извинился — все бумажки порву. Кстати, ты своим друзьям передай, что они не меньше тебя виноваты. Так что, пусть активно к тебе подключаются. Если не поучаствуют, то через три дня я к ним сам зайду. Все, бывай, не болей.

Стоило мне отойти от палаты на несколько шагов, как через открытую дверь меня догнал шум нескольких голосов, наверное, соседи Алексея интересовались подробностями и причиной моего визита.

Вечером, на разводе по постам, в Ленинскую комнату вошел весьма недовольный начальник РОВД. Махнув рукой на команду «Товарищи офицеры», он с недовольным видом уселся в президиум, бросая оттуда на нас быстрые и злые взгляды. Дождавшись окончания доклада дежурного, майор взял слово.

— Товарища прикомандированные. Руководство района и РОВД очень недовольно порядком несения вами службы и правил социалистического общежития. Имеют место уход с района патрулирования, самовольное завершение дежурства. Отмечены злоупотребление алкоголем в личное время и появление на службе под хмельком. Оперативная обстановка опять стала ухудшаться. Мы на вас возлагали большие надежды, а результаты очень слабые, даже отрицательные. Громов кто?

— Сержант милиции Громов — я приподнялся, изобразил строевую стойку.

— Вы товарищ сержант что-то очень много на себя взяли. Опознания какие-то проводите со своей собакой, с женщинами драки учиняете. Я сегодня разберусь с бумагами в отношении вас, и приму…

— Вы меня извините, но собака моя опознание проводить пока не умеет. А вот мероприятие «выборка», с целью установления хозяина предмета, является стандартной, и в вашем отделе проводилась в присутствии следователя прокуратуры. И, если он никаких нарушений не заметил, что заверил своей подписью, то… — договаривать о рыле и калашном ряде я не стал, но майор меня понял.

— В любом случае всех задержанных мы вынуждены были отпустить, потерпевшая их не опознала…

— Извините, товарищ майор, разрешите вопрос.

— Задавай…

— А что, в вашей республике статья об уголовной ответственности за угон отменена?

— Какой угон?

— Машину беловых угнали? Угнали. Катались, разбили и бросили возле своего общежития? Или скажите, что на машине парни не катались?

— Садитесь, Громов. Я разберусь. В любом случае, я ваше подразделение беру под особый контроль и за вашим поведением буду следить очень жестко. Вопросы есть?

Не дождавшись вопросов, майор вышел из Ленинской комнаты, провожаемый запоздалым «Товарищи офицеры».

Сказав Пахому, что мы будем патрулировать берег реки и пляжи, через час мы с Вицке любовались быстрыми водами Енисея, изгибающимися между скалистыми возвышенностями и зарослями ивы.

— Достало меня здесь все. Домой хочу.

— А мне здесь нормально — Слава довольно жмурился на вечернее солнце: — Девчонки из трусов выпрыгивают, лишь бы с тобой уехать. Коньяк вкуснейший. Начальников нет. Ну, погуляли несколько часов в свое удовольствие, так в Городе все жестче, а здесь свободнее. Не, мне здесь нравится. Я бы еще на месяц остался.

— Да, предчувствия у меня какие-то нехорошие. На душе что-то тошно. Не хочешь завтра на мотоцикле к горам прокатиться, все равно выходной?

— Не, Паша, у меня завтра мероприятия. Тебя кстати тоже звали…

— И кто?

— Да, ты их не знаешь, но девчонки хорошие, симпатичные, веселые. Мы вон туда, на берег поедем — Слава ткнул пальцем в сторону небольшого пляжа, видневшегося в километре от нас: — Ну, а ближе к вечеру баня, шашлыки, все дела. Если надумаешь, то приезжай. Вон там дом, крыша из нержавейки и ворота голубые с красными петухами, металлические.

— Да меня вроде бы Наташа устраивает полностью.

— Ну, мало ли… Короче, если надумаешь, то приезжай.

Вечер закончился спокойно, ночевал я в казарме, так как предыдущую ночь несколько часов потратил на документирование похождений гражданина Веснина Алексея Михайловича, изъятия ножа в присутствии соседей, не проживающих в квартире Наташи и прочей ерундой, которая, впрочем, позволила мне «загрузить» побитого речника по самые гланды. И хотя девочки на меня обиделись, что я не давал им спать, заставляя читать и подписывать какие-то глупые бумажки, но мне было все равно. Жизнь, она как-то научила, что отсутствие или наличие какого любо документа может очень сильно поменять судьбу любого человека.

Утром, дождавшись, когда солдатики покормят собак, в том числе и Демона, я подкрепился банкой «Завтрака туриста» с парой кусков хлеба, выпил кружку растворимого кофе производства Ленинградского пищевого комбината, которое по своей крепости, не уступало зерновому кофе будущего, и в хорошем настроении, под стать солнечной погоде, выкатился на своем мотоцикле в сторону гор. Горы я очень люблю. Впервые приехав в Горный Алтай, я не мог оторваться от бесконечных вершин, тянущихся с юга, острых, как зубы дракона. А здесь, в Восточной Сибири, вершины Западных Саян поражали своей мощью и суровой красотой.

Я неторопливо ехал по проселку, идущему параллельно республиканскому шоссе, почти пустому по причине раннего утра выходного дня. Мотоцикл подпрыгивал на неровностях проселка, Демон, иногда отставая, знакомился с представителями местной фауны. В бесконечном, почти белом от яркого солнца, небе парило несколько коршунов. Проехав какое-то время я увидел знакомое ответвление от трассы и свернул туда. Если я не ошибаюсь, то эта, теряющаяся в траве, колея, вела в сторону пастбища деда-орденоносца, который звал меня на охоту и обещал дать ружье и патронов. Ехать оставалось минут двадцать.

Глава 16 Глава шестнадцатая. Мясо и шерсть

Юрту я увидел издалека. Но место становище выглядело как место авиакатастрофы. Сама юрта была цела, если не считать вывернутая наружу и висящую на одном гвозде дверь. Вокруг юрты, как свидетельство беды, валялись лакированные ящички и сундуки, разбросанные вещи и посуда. Метрах в пятидесяти от юрты грязным комком лежала мертвая собака, над которой уже вились мухи. Вокруг распахнутой пасти натекла слюна с кровавыми разводами, карие глаза смотрели в бесконечность. На пороге юрты лежал человек, я видел только подошвы резиновых сапог. Неоседланная лошадь, стоявшая возле юрты, при моем приближении, нервно оглядываясь, отбежала в поле метров на сто.

Я осторожно, со стороны стены подошел к входу в жилище. Демон обнюхал лежащего человека и вопросительно уставился на меня, недоуменно помахивая хвостом. На пороге, лицом вниз, лежал ветеран — орденоносец, Алдын-Херел, уважаемый человек. Почему-то казалось, что он жив. Я осторожно нагнулся и дотронулся кончиками пальцев до участка смуглой кожи на шее, выглядывающей между воротом старой куртки из плащевой ткани и седыми, коротко стриженными волосами головы. Кожа была теплой. Я перешагнул тело и ухватившись за воротник, перетащил старика через порог и перевернул его. Под курткой была одета старая майка-алкоголичка с темно-бордовым, засохшим пятном на левом боку. Под майку была засунута какая-то тряпка, сложенная в несколько раз. Наверное, Алдын-Херел останавливал кровь этой материей. От моих манипуляций человек застонал и забормотал что-то, еле шевеля потрескавшимися губами. Рядом, на боку лежал алюминиевый бидон, в котором плескались остатки воды. Я нашел пиалу, дал раненому напиться, после чего мужчина открыл глаза.

— А, этот ты. Наших позови, на русском говорить тяжело…

— Нету никого, я случайно мимо ехал…

— Плохо совсем… Ты на «УАЗике»?

— Нет, на мотоцикле.

— Совсем плохо. Русский, догони их, они недалеко ушли…

— Кого их?

— Монголы приходили, всех овец угнали… Собак убили, вещи, деньги, все забрали…

— Вам в больницу надо. На мотоцикле удержитесь?

— Нет, не удержусь. Там лошадь бегает?

— Да, бегает какая-то.

— Это Калдар, моя любимая, не дался чужим. Помоги мне на улицу выйти, я на лошадь сяду.

— Если встанете, рана может открыться. Аптечка у вас есть?

— Была, наверное, эти забрали. Помоги встать, и на лошадь посади.

Я не осмелился поднимать старика, положил его на правый бок т так, боком, выволок за шиворот на улицу. Затем положил его возле юрты, положив под голову, валявшуюся рядом какую-то подушку. Дед, отдышавшись, и попив еще раз воды, стал подзывать коня. Гнедой красавчик, нервно косясь на меня темными глазами, дважды отбегал в сторону, но потом возвращался, мотая головой и гневно фыркая. Наконец Алдыну удалось подманить коня, а мне, под путанным командам раненого, накинуть на морду животного какие-то старые ремни, выброшенные бандитами, наверное, от их ветхости и некомплектности. Седла я не нашел, но старый пастух сказал, что он и так доедет. Поднять старика на круп лошади я смог только каким-то чудом. Пастух лег коню на шею, я намотал конец уздечки на кисть скотовода.

— Не упадете?

— Нет — оказавшись на спине лошади, раненый, даже как-то повеселел: — Я даже пьяный никогда с лошади не падал, а она меня всегда домой привозила.

— Ну тогда я сзади поеду…

— Нет, милиционер. Я один доеду. Ты помоги мне, догони монголов, они далеко не могли уйти. Ты только стрелять начни. А я до города доеду, к тебе помощь пришлю. Ты, главное, стреляй. Они овец бросят и убегут.

— У них оружие есть?

— Есть конечно. Не было бы оружия, то ко мне бы не вышли, побоялись.

— Нет отец, я с одним пистолетом за твоими овцами не поеду, мне еще жить хочется.

— Слушай, помоги мне. Я тебе тысячу рублей дам. Там не только мои овцы, там овцы больших людей. Они с моей семьи за каждую овцу спросят. Помоги, только догони их и стреляй, они уйдут, все бросят.

— Дед! — я начал злиться. Не люблю пустых препирательств: — Я сказал, что со своей «пукалкой» за бандой бегать не буду. Все, разговор окончен. Поехали, у тебя времени нет.

Я развернулся, чтобы завести мотоцикл, стоящий неподалеку.

— Подожди. Ладно. Тысяча рублей, и оружие. Только никому не показывай его, хорошо? Наши, когда догонят, спрячешь его. Только место запомни, потом мне скажешь. Если не получится спрятать, скажешь, что монголы бросили. Но лучше спрятать. Вон дерево видишь? — старик чуть-чуть приподнялся и махнул мне в сторону леса: — Вон, сосна обгорелая. Там дупло, со стороны леса, с этой стороны не видно. Возьмешь его.

— Отец, у вас же оружие свободно лежит. Почему тогда, то в дупле прячешь?

— Оружие хорошее. Я его у пограничников купил. Дорого отдал. А ко мне часто гости приезжают, уважаемые. Начальники там всякие. Увидят — заберут. Скажут — ты старый, тебе не надо.

Старик полежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Видно, последние фразы ему тяжело дались. Помолчав, пастух снова открыл глаза:

— Догонишь?

— Ладно. — я ненавидел себя за слабость: — Куда овец погнали, сколько было монгол и когда это было?

— Туда — сил у раненого, очевидно не оставалось, он только мотнул головой на юг, в сторону огромной горы вдалеке: — Утром рано пришли к вечеру догонишь.

Затем он что-то каркнул по-своему, и конь, медленно и осторожно, двинулся вперед, в сторону дороги, а я пошел искать горелую сосну, вернее поехал.

Наверное, я выглядел глупо, болтаясь на гладком стволе дерева и пытаясь одной рукой, что-то нашарить в глубоком дупле закопченного, мертвого дерева. Но, все-таки, мне удалось зацепиться за что-то, а потом вытянуть брезентовый мешок с перетянутой шнуром горловиной. Пять минут я, матеря старика, распутывал узлы, а потом вытряхнул из темноты мешка красавца одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, со складным прикладом старого типа, не треугольным, что был у меня в армии. К автомату были два черных, еще металлических магазина, и куча патрон, насыпанных в холщовый мешочек. Патроны были разномастные, с полной палитрой оттенков латуни и меди. Такое ощущение, что старый пастух, как кум Тыква кирпичи для своего домика, десятки лет собирал патроны нужного калибра, прибирая их из разных источников. Но следов ржавчины или болтающихся в гильзе пуль я не нашел и стал набивать патронами оба магазина.

Руки, без участия головы, вбитыми намертво, движениями, разобрали автомат. Следы смазки были, повреждений не нашел. Ствол в хорошем состоянии, все, что должно, щелкает, двигается, скользит и переключается. На дне мешка также был обнаружен еще один мешочек, в который были плотно насыпаны старого вида монеты, судя по виду, только серебро. Тут били несколько рублей и полтинников выпуска двадцать четверного года, пара рублей с профилем Николая Последнего, потертый доллар США. Но, в основном, преобладали монеты с иероглифами, наверное, китайское наследие. Очевидно, хитрый старик вечные ценности — драгоценности и оружие, хранил в одном месте. Монеты я сунул в свой рюкзак. Отдаст мне дед тысячу рублей или нет — это неизвестно, а это будет залогом добросовестности должника. Повесив автомат через спину, а мешок со вторым магазином и остатком патронов закрепил шнуром на багажнике сзади, я двинул мотоцикл в сторону высокой горы.

Через пару километров следы баранов их экскрементов и подъеденной травы приобрели определенную упорядоченность. Сбиться с такого широкого следа ни я ни Демон, не могли. Но, через несколько часов, в течении которых мы не догнали не похитителей, ни похищенных, меня обуяли смутные опасения, что возможно налет на стоянку пастуха было не сегодня, пусть даже рано утром, а вчера? А дедуля просто провалялся без сознания сутки, даже не заметив ход времени. Или же может, старик просто обманул меня, опасаясь, что я откажусь гнаться за скотиной «уважаемых людей»? В любом случае, к вечеру мы достигли предгорий. Ровное поле сменилось лесом, с спусками и подъёмами. Я заглушил мотоцикл, постоял, слушая звуки природы и втягивая чистейший воздух первозданной природы. Следы угнанной скотины извивались между стволов, и я решил, что погоню на сегодня пора заканчивать. Со стороны юга свой лагерь я скрыл за куском небольшой скалы, вылезшей из глубины недр на поверхность. А возможно, это был камень, который миллионы лет назад прикатил в это место могучий ледник. В любом случае, костер от преследуемых, я спрятал за этот камень.

Расчистив площадку от хвои и прочего растительного мусора, я подпалил кусок бересты, который обложил несколькими сосновыми веточками, подкидывая новые. Когда костерок окреп, я положил справа и слева два старых ствола, коих здесь было много. Псу отдал банку тушенки, предварительно утащив оттуда часть, которой я сдобрил свою порцию «Завтрака туриста» из разваренной перловки и рыбного паштета. Толи небольшой кусок мяса облагородил это непотребство, то ли аппетит, от активных игр на свежем воздухе, разыгрался, но смолотил я получившееся месиво за пару минут. Пес, быстро смолотивший свою порцию, которую я сервировал на листе лопуха, потянулся к моей банке, но потом презрительно фыркнул и отошел подальше от огня, а я стал укладываться спать.

Штормовка, которую я сунул в рюкзак, на всякий случай, от холода не спасала. Брюки из тонкой хлопчатой-бумажной ткани, помогали еще меньше. Бревна весело горели, давая устойчивое тепло, и боку, обращенному к огню, было жарко. В остальном я чувствовал себя Меркурием. Противоположная от костра половина моего тела, мерзла неимоверно, как от космического холода. Я подтягивал ноги к животу, засовывал из в временно освобожденный от вещей рюкзак, но это помогало мало. Демон, положив морду на вытянутые вперед лапы, с сочувствием смотрел на меня, и в его глазах плясали языки пламени. Но у меня все равно мерз противоположный от огня бок. Устав от моих переворотов, Демон свернулся калачиком, укрыв нос пушистым хвостом и через пару минут сладко уснул. Я же спал урывками, периодически теряясь в забытьи, чтобы через несколько минут проснуться от полнейшего околения спины. Под утро меня посетила идея растащить бревна и лечь между ними, но заниматься этим, переделывая все, не было не сил, ни желания.

Когда расцвело, а подскочил, подбросил еще дров на прогоревшие за ночь бревна и достал свою последнюю банку тушенки. Из кустов тут же появилась заинтересованная морда Демона. Вскрыв банку ножом, я сплюнул от досады. В жестяном сосуде без этикетке и с налетом ржавчины на крышке была свинина. Причем свинина самого поганого пошиба, где волокна мяса лежали только на дне, а остальное составлял желтоватый, противный даже на вид, жир. Отложив псу часть содержимого банки с мясными волокнами, я поставил свою порцию на костер, чтобы, хотя бы, получить подобие бульона. Когда «тушенка» растопилась, я, обмотав горячую банку тряпки, чтоб не обжечься. Мелкими глотками выпил содержимое, «как лекарство». Когда ощущение застывшего в горле жира начало проходить, а в желудке стало чуть теплей, настроение улучшилось.

Тело, под лучами утреннего солнца, стало постепенно, отогреваться, появилась надежда, что сегодня я догоню похищенное стадо. Не спринтеры же эти местные овцы со здоровыми жировыми курдюками сзади. О том, что ждет меня, когда погоня закончится, я старался не думать. Собрав вещи в рюкзак, который я ночью, неудачно, пытался превратить в спальный мешок, я завел мотоцикл и продолжил неторопливую погоню. Невысокие горы опять сменились участком степи, затем я выехал на берег небольшой речки, все подходы к воде которой были превращены в сплошную грязь чьими-то острыми копытами.

Я не рискнул заполнять флягу, в которой плескалась еще пара глотков, водой из подозрительного водоема, и не солоно хлебавши, поехал дальше. Пес, круживший вокруг неторопливо катившегося мотоцикла, выглядел вполне довольным. У меня было подозрение, что он кого-то ловил и жрал, жрал втихушку от меня. Вечером кормить его не буду, все равно, кормить нечем. Лишь бы собака не сожрала какого-нибудь чумного тарбагана. Прививка от чумы у проглота, конечно, есть, но я очень сомневался, что в данном случае, она поможет не заразится. К вечеру мне показалось, что овечьи «шарики», которыми они щедро делились с природой, стали выглядеть более свежо, более влажно.

Я стал чаще останавливаться, слушая и нюхая воздух. Степной клин сменился новыми, поросшими лесом, сопками, а потом я остановился. Нос мой учуял неуловимый, на самой грани, запах дыма, запах костра. Я заглушил двигатель, закатил мотоцикл в укрытие из трех близко растущих берез, а сам, уложив пса возле себя, сел на рюкзак, слушая окружающую природу и пытаясь уловить посторонние звуки или запахи. До вечерних сумерек оставалась пара часов. Я даже задремал, пригревшись под лучиками солнца, проникающих между стволов деревьев и надеясь на своего четвероногого друга. Время тянулось медленно, ноя не шевелился. Идти сейчас в перед, пока все хорошо видно — идея очень необдуманная. С учетом, что по лесу я хожу как горожанин. Меня услышат минут за десять до моего появления. Нет, надо ждать темноты. Пустой желудок, заурчал так громко, что казалось, меня можно было услышать за сотню метров. Во всяком случае, пес подпол ко мне, и стал тыкаться мне в живот любопытным носом. Я оттолкнул тяжелую башку с влажным черным носом, откинулся на ствол дерева и незаметно уснул…

Чтобы проснуться уже с последним лучиком, ушедшего за сопки, солнца, от проникшей под одежду прохлады. Я с трудом встал, размял закостеневшее тело, накинул на спину изрядно похудевший за время странствий рюкзак, щелкнул, отправив вниз неудобную защелку, сыто лязгнувшим затвором, вновь вернул предохранитель на место и, перекрестившись, двинулся вперед. Шел я очень медленно, пытаясь не поднимать высоко ступни и не трещать сухими ветками. Автомат висел на плече, прижимаемый к боку рукой.

Я шел на запах костра и особенно остро, ощущаемого запаха мяса, которое кто-то готовил где-то впереди, в ночной мгле. Потом я увидел несколько алых мотыльков, взметнувшихся вверх, среди деревьев. Я лег на живот, знаком руки уложил рядом пса и пополз вперед. Давненько я не ползал по-пластунски, ловко, как ящерица, скользя легким телом по поверхности земли. Да, честно, никогда не ползал. Судя по всему, ползти было далековато, и я попытался начать двигаться на четвереньках, в чем меня тут же поддержал мудрый пес, которому тоже не хотелось елозить брюхом по пыльной хвое и старым листьям. Я бодро двинулся вперед, и тут же, испуганно замер — сухая ветка оглушительно щелкнула под моей коленкой.

Я застыл на пару минут. Но, в звуки размеренного шума, доносящегося до меня, не вплетались тревожные крики или металлические щелчки. Все был… спокойно. Я осторожно лег на землю, распластавшись как можно шире, что, теоретически, снижало давление моей тушки на сухие листья и веточки подо мной, и горько вздохнув, пополз вперед.

Минут через десять я выполз к краю оврага или прогала, не знаю, как правильно сказать. Снизу доносилось щелчки прогорающих дров в костре, негромкие гортанные голоса, еще какой-то шум, как будто на песок накатывался легкий прибой. Огня видно не было, лишь иногда вверх взлетали и устремлялись в темноту ночного неба яркие искры. Я медленно, без рывков сдвинулся вперед, вытянув шею, стараясь заглянуть за гребень оврага, вниз, откуда пахло жаренным мясом и местными мужиками.

Глава 17 Глава семнадцать. И всякого скота чистого возьми…

Внизу, у костра, с весело трещащим сушняком, сидели спиной ко мне три мужика в грязных поддевках и тулупах на меху, о чем-то весело переговариваясь.

На перекладине, над пламенем, свистели паром закопченные котел и чайник. Оружие я видел только у одного из них, приклад, торчал из-под полы тулупа. Где-то в темноте продолжало глухо шуметь, судя по отдельному меканью и блеянью, стадо мелкого рогатого скота. Потом в отдалении залаяла собака, и я понял, что время принятия решения у меня резко сократилось — собаки учует меня и Демона, а выиграть ночную перестрелку с четверкой вооруженных пастухов-бандитов я, при всем старании, не смогу. Поливать группу у костра длинными очередями — тоже вариант не очень, много трупов мне не надо. Нужен раненый, орущий и требующий помощи, и надо, что бы все эти ребята просто бежали отсюда, бросая награбленное и угнанную скотину.

Я, затаив дыхание, опустил флажок предохранителя на два положения вниз, не целясь выстрелил в стену оврага над головой ржущих над чем-то мужиков (типа предупредительный), затем дважды выстрелил одиночными в нижнюю часть спины мужика с ружьем и покатился в сторону. Крики боли раздался сразу, а ответный выстрел прозвучал секунд через пять, когда я откатился в сторону. Стреляли не от костра, а откуда-то подальше, и не прицельно.

Я осторожно поднял голову над краем оврага, увидел, как в тусклом свете углей залитого опрокинутым чайником костра, утягиваются в темноту чьи-то ноги, обутые в сапоги. Я выстрелил еще пару раз, и, на четвереньках, стараясь не поднимать голосу выше обреза земли, побежал обратно. Демон, благоразумно лежащий в зарослях молодых кустов, поднял морду и еле слышно зарычал, глядя влево. Наверное, кто-то решил меня обойти. Решив внести разнообразие в звуковое сопровождение, я перевел переводчик на автоматический огонь, дал две короткие очереди в направление вероятного приближения смелого арата, и поспешил в сторону, после чего упал и превратился в одно большое ухо.

Внизу стонал раненый, кто-то зло шипел на незнакомом мне языке. Снизу выстрелили еще два раза, из разных стволов, но я продолжал, на пару с псом, судорожно всматриваться и вслушиваться в левую сторону оврага. Меня жизненно интересовал паренек, пытавшийся приблизиться ко мне. В то, что он пал смертью храбрых, срезанный моими лихими, но отправленными вслепую, наугад, очередями, я не верил. Мне была пора сменить магазин, а еще лучше, еще и до снарядить тот, что в автомате, но я боялся шевельнуться и даже вздохнуть. Дернешься, и сын степей, со зрением, неиспорченным чтением книжек, срежет меня точным выстрелом.

Демон чуть довернул голову еще левее и обнажил зубы в беззвучном рыке, после чего я дал в ту сторону очередь от души и покатился колобочком, прижав к себе воняющий порохом автомат. Зацепившись за корень в очередном повороте, я наплевав на маскировку, вывернул полупустой магазин, с первого раза вставил в горловину свежий и приготовился стрелять. Но кроме звуков, как будто кто-то, на попе, съезжал вниз, по траве, я ничего не услышал. Потом внизу несколько человек обменялись несколькими фразами, и монотонные стоны раненного, стали стихать. Через пару минут я еще дважды выстрелил одиночными в темноту и сменил позицию, передвигаясь на четвереньках. А дальше я просто лежал, старался не уснуть и ждал рассвета.

Дважды я отрубался на несколько секунд, искренне не понимая, как, в момент, когда меня, возможно, со всех сторон обкладывает злобная банда зарубежных бандитов-овцекрадов, мой организм пытается уложить меня спать. Где кипящий в венах адреналин, где инстинкт выживания вкупе со вторым дыханием. Так, постепенно, краски ночной мглы посерели, а из-за вершин далеких гор показалась тонкая, алая полоска.

Когда совсем расцвело, я привстал, и перебежками, пустив вперед честного пса, двинулся на разведку. Передо мной расстилался неглубокий овраг, уходящий вдаль. Правая стена его была крутой, с голыми глиняными стенками. Левая стенка была пологой, покрытой лестным разнотравьем. Метрах в пятидесяти от моего ночного рубежа обороны, на земле лежала смятая, когда-то белая, панамка с символикой московской «Олимпиады-восемьдесят», а ниже две полосы поврежденного дерна, как будто кто-то съехал вниз на заду, тормозя каблуками сапог.

Внизу, у погасшего костровища, где на сломанной рогульке продолжал висеть котел с остывшим варевом, а закопченный чайник лежал на боку в кучке золы. Возле костра лежала какой-то карабин, явно военный, на вид, начала этого века, с вытертым до белизны ложем и стволом. Я подергал ручку затвора верх-назад, из ствольной коробки выглянула, чуть замятая сбоку, зеленая гильза с необычно длинной пулей. Хрен его знает, что за карамультук. Я прислонил винтовку к камню и пошел дальше.

От костра тянулись следы волочения, наверное, оттягивали в темноту раненного. Вон и бурые пятна видны на поднявшейся траве. Дальше лежали брошенные в беспорядке мешки с каким-то барахлом. Овраг шел дальше. За небольшим поворотом я увидел причину, почему овцекрады остались ночевать здесь. Сбоку, слева, из оврага шел пологий подъем, истоптанный множеством копыт. Дальше овраг перегораживался стволами деревьев, которые частично переплетаясь между собой ветвями, создавали импровизированное заграждение, из-за которого выглядывали грустные морды овечек. Я подошел к самой загородке. Несколько сотен овец были скучены в этом природном загоне. Некоторые флегматично лежали, часть щипала немногочисленную траву на дне и стенках оврага, кто-то между делом гадил.

Демон с трудом поднялся по крутой стенке и скрылся в окружающих овраг кустах. Наверное, побежал поискать себе что-нибудь на завтрак. Я сам хотел есть и пить, вернее даже жрать, правда недостаточно сильно, чтобы заглядывать в трофейный котел и пробовать оставшееся от бандитов варево. Будем считать, что стадо я отбил, а воры, прихватив подстреленного товарища, сейчас скачут в сторону государственной границы. Это был бы лучший для меня вариант. Правда, имеет право на существование версия, что раненый умер, а ребята, полные жаждой мести, никуда не ускакали, а сжимают кольцо вокруг меня, чтобы за все рассчитаться. В любом случае, я самостоятельно ситуацию не вывожу, и что делать дальше я не знаю. Самостоятельно гнать овечек домой, даже с Демоном, я не могу представить даже в самых смелых фантазиях. Значит, надо проверить крепость заграждения и на всех парах лететь за помощью.

Кстати, обещанная дедом-овцеводом помощь, должна была прибыть давным-давно. Я подергал поваленные стволы. Вроде бы достаточно тяжелые и крепко сцепились Овцы вынести их не должны. Но, ведь могут вернуться угонщики и, спокойно, погнать стадо дальше, к границе. А может быть я давно на сопредельной территории? Или появятся местные тамбовские волки. А сколько овцы могут простоять здесь без воды. Да и травы, по мере завтрака пушистых животинок, в загоне становилось все меньше и меньше. В любом случае, мне надо срочно валить отсюда. Когда я шел к кострищу, мне показалось, что овечки заблеяли мне в спину более жалобно. Скотина, а понимает, с каким хорошим человеком расстаются.

Из разбросанного барахла я взял антикварную винтовку, огромный вымпел темно-красного бархата, с затертым текстом, что это награда победителю какого-то местного соревнования. Я хотел совершить кощунство — распустить этом кусок яркой материи н тонкие шнурочки, и как Мальчик-с-пальчик, помечать свою дорогу. В факте надо=ругательства над социалистической наградой меня извиняло то, что над ней уже кто-то надругался — иностранцы вытирали вымпелом то ли руки, толи сапоги, короче награда была вся в каких-то жирных пятнах. Автомат я разобрал, плотно увязал тряпками из брошенной здесь одежды и полотенец, все плотно упаковал в рюкзак, чтобы ни откуда не выделялась характерная составная часть знаменитого оружия.

Найдя в кустах мой мотоцикл и подозвав что-то жующего пса, я определился где север и потихоньку порулил туда, где я, по моим расчетам, был обязан упереться в республиканское шоссе. Я ехал не торопясь. Сейчас самым обидным было влететь колесом в чью то нору и остаться без транспорта. Отъехав от сопки на сотню метров, я обернулся, запомнил картину, потом, еще метров через двести повязал на белом стволе одинокой березки тоненький бархатный шнурок, из распущенного на тонкие полосы вымпела. Сопки я объезжал. В степи нашел маленькую речку с прозрачной водой. Парк минут послушал как бесстрашный и не имеющий понятия о гигиене Демон, с довольных хрюканьем хлебает своим длинным языком воду, не выдержал, наполнил уже давно пустую дедову фляжку в защитном брезентовом чехле и с наслаждением напился сам вволю. Надеюсь, с этой воды меня не пронесет, а то даже лопухов поблизости не вижу. Повязав ленту на высокие стебли рогоза я поехал дальше.

Дорога открылась внезапно. Не была издалека слышного шума круглосуточного движения транспорта, ни звуковых сигналов, ни запаха выхлопных газов. Просто, я обогнул очередную сопку и передо мной открылась, пустая в этот ранний час, серая полоска, пересекающая степь. Я чуть прибавил газу и потихоньку, чтобы не отстал пес, пустился в сторону цивилизации. Закатив мотоцикл руками вверх, через глубокий кювет, я еще раз сориентировался по сторонам света и погнал в сторону улуса. Пару раз я разминулся со встречными неутомимыми «КАМАЗами», что воздушной волной чуть не сносили меня с серого асфальта. Потом сопки сдвинулись ближе к шоссе, полоса твердого покрытия стала петлять между высот и высоток, поросших смешанным лесом, а потом случилась катастрофа.

Бегущий рядом Демон тревожно гавкнул, я обернулся, увидел нечто темное, несущееся на меня от леса, и просто соскочил с мотоцикла, гремя по асфальту оружием и вопя от страха и неожиданности. Поняв, что я еще жив, я поднял голову и увидел задницу огромного лося, который, не сбившись с шагу, и не глядя по сторонам, пересек дорогу и скрылся в густых зарослях молодого кустарника.

— Спасибо, что не убил!

Я с трудом отжался от такого уютного асфальта, с которого почему-то не хотелось вставать, затем, скрючившись на правый бок и постанывая, растопырив, ободранные об поверхность асфальтового покрытия, руки, сделал пару шагов на обочину, где было чуть безопаснее. Мой верный железный конь, на первый взгляд целый, лежал в какой-то луже посреди проезжей части. Собравшись с силами, я, продолжая потихоньку стонать, подошел ближе. Мой транспорт умер. Копыто лесного красавца, походя, наступило на бензобак мотоцикла, и согласно законам физики, сильно сплющило его.

Я мысленно, про себя, взвыл. Вот вроде бы слова грубого не сказал, а подотчетный мотоцикл пришел в негодность. Ну ладно, в Улусе, найти старый бак и поставить вместо утраченного, проблемы не составит, но до Улуса мне еще надо добраться. И бывший красавчик «Восход» из безотказного средства передвижения, превратился в тяжелую, металлическую обузу, которую я не имел права бросить здесь, на этой глухой дороге. Дорога сейчас пустая, а стоит отвернуться… Я откатил мотоцикл на обочину и присел на бетонный столбик, ожидая попутной оказии. Изредка мимо меня проносились машины, везущие по гладкой и ровной дороге, на огромной скорости, товары народного потребления. Но в нужную мне сторону, как назло, никого не было. А ведь мне был нужен не всякий-каждый. Мне подавай борт пустой, да еще желательно, с аппарелью, чтобы я своего двухколесного друга в высокий кузов закатил.

Время шло. Столбик под задом уже не казался удобным и широким, а превращался в острый кол, куда я мог в любой момент насадиться. Вставать не было сил, после падения очень сильно саднил локоть и правый бок, болели и ребра, и мышцы и почки. Наконец, метрах в пятистах, из-за поворота, показался попутный мне «КАМАЗ», за которым болтался по дороге пустой полуприцеп. Это была моя машина, я не имел права ее упустить. Я встал, растянул рот в самой миролюбивой улыбке, на которую был способен и вытянул руку поперек дороги. Через пару секунд улыбка сползла с моего лица. Бешенная машина с красной кабиной не собиралась скидывать скорость или как-то еще брать меня на борт.

Я отошел подальше от грохочущей машины. Из поравнявшейся со мной кабины выглядывало бледное лицо водителя. И вдруг «КАМАЗ» начал резко тормозить, со скрипом, оставляя на серой поверхности дороги черные следы сгорающих покрышек. Тягач остановился, я растерянно застыл на обочине, не понимая такой резкой перемены в настроении драйвера. Водительская дверца распахнулась, на асфальт выпрыгнул худощавый мужчина с редкими светлыми волосами и морщинистым лицом много чего повидавшего человека лет сорока от рождения. Водитель осторожно шел ко мне, помахивая зажатой в руке монтировкой.

— Мужик, у тебя все в порядке? — я потянул кобуру с пистолетом поближе к животу, для удобства извлечения товарища Макарова.

Водитель, я надеюсь, что мужик с монтировкой. все-таки водитель, остановился:

— Ты наш что ли?

— Наш-наш.

— А что с оружием?

— Я милиционер прикомандированный, из Н-ска. В тайге жуликов преследовал, вот обратно ехал, но мотоцикл сломался.

— А что случилось?

— Лось из леса выскочил. Я отскочить успел, а мотоцикл нет. Вот его копытом и сломали.

Мужчина смелее подошел поближе, склонился над пострадавшим, удивленно присвистнув.

— Бля! Повезло тебе и не повезло, однако.

Я подумал — ну да, примерно, так и получилось, везунчик-невезунчик.

— И чем тебе помочь?

— Да мне бы до Улуса с мотоциклом доехать.

— Ладно, кати его в конец прицепа, я сейчас подойду. Я со стоном снял мотоцикл с подножки и покатил его в хвост прицепа.

— Хозяин, это у тебя что такое?

Мужик подошел, проследил за моим пальцем и от удивления сам приоткрыл рот: в подкузовном ящике, оббитым какой-то жестью, торчала рукоятка ножа.

— Блин. Да поселок километрах в тридцати отсюда. Еду никого не трогаю, как на дорогу местный выскочил. Какой-то дикий, что-то орет. Ну я мимо проехал, ху… что мне там останавливаться, потом стук какой-то услышал. А он, видишь, что, ножик кинул.

Водитель вытянул глубоко ушедшее в ящик лезвие. Нож был неплохой. Самодельный, из рессоры, наверное, выкован или вырезан. Деревянная рукоятка была аккуратно перетянута шнуром. Мужик вопросительно смотрел на меня.

— Ну видно хорошо, что ты там не остановился — я покатил мотоцикл дальше, а водитель с довольным лицом сунул ножик в карман. Наверное, ожидал, что я попытаюсь нож отобрать?

Мужик откинул металлический борт, ловко вскарабкался в прицеп, скинул мне доску. Вдвоем мы закатили мотоцикл, положили его на какие-то доски, которые, наверное, водитель вез для личных надобностей, мотоцикл привязали к металлическим крючкам на бортах, потом загрузились в кабину.

— Ну что, поехали?

Я кивнул, дизель затарахтел, скрежетнула коробка скоростей, и мы поехали, чтобы остановиться примерно в десятке километров от места погрузки. Поперек дороги, под углом, стояла «ВАЗовская» тройка, цвета «какао», над поднятым капотом которой склонилась четверо черноволосых парне. Мой водитель стал тормозить метров за триста, чтобы еще через сотню метров окончательно остановится.

— Ты чего встал?

= Ты что милиционер, не видишь? Они местные.

— И что?

— Что?! — мужик повернул ко мне одновременно яростное и напуганное лицо: — Вам сводки или что там у вас… совсем не читают. У нас, за месяц, на этой трассе две машины пропало. Ни груза не мужиков. И следов не нашли.

Глава 18 Глава восемнадцатая. Деньги иногда пахнут

— Я сейчас развернусь, и мы назад поедем водитель КАМАЗа, за время пути назвавшийся Борисом, завертел головой, прикидывая возможности для столь рискованного маневра. Я промолчал. Хрен их знает, этих драйверов. Может быть, сейчас прикинет ширину двуполостной трассы, да к-а-а-к развернет свой автопоезд на пяточке. Всегда стараюсь доверять профессионалам. Но Борис повертелся в своем кресле, а потом, как-то резко, сник в своем кресле, видно понял, что чуда не будет, лихо развернуться не сможем.

За бортом алой, как пламя, кабины беззаботно стрекотали кузнечики, под ногами размерено порыкивал дизельный двигатель. С торпедо на меня смотрели две, потертые жизнью и километрами, красотки, с популярных у всех водителей одной шестой части суши немецких переводных картинок. А с пыльного асфальта дороги за нами наблюдали четыре человека.

Потом трое из них, неторопливо, двинулись в нашу сторону. Впереди шел высокий парень, одетый в голубые джинсы, темно-синие кроссовки и фирменную футболку с большим американским флагом во всю грудь. Ярко-коричневый ремень с массивной металлической бляхой завершал композицию. Два его миньона, следовавшие на пару шагов позади, были одеты не так ярко, но вполне прилично, «по-городскому», один даже в коричневый пиджак в крупную рыжую клетку.

Лидер, приблизившись метров на двадцать, расплылся в широкой красивой улыбке, зубы казались белоснежными на фоне смуглой кожи лица. И чем ярче улыбался этот красавчик, тем больше нервничал мой водитель. Причем, мне показалось, что любителя флага США мой водитель узнал. Борис, как-то засуетился, сделал несколько конвульсивных, беспорядочных движений, то ли пытаясь выскочить на улицу, то ли что-то достать из-под подушки сиденья. Улыбка парня, искренняя и светлая, как со старых плакатах о комсомольцах — интернационалистах, как лучи солнца, прогревала Бориса, у того, из-под кепки потекла по шее предательская соленая струя.

«Наверное, парень хороший знакомый моего водителя, вон как радуется встрече». А вот спутники «комсомольца» мне не понравились. Смотрели они, в том числе и на меня, как голодные студенты на двадцатикопеечный шницель в студенческой столовке — со спокойным предвкушением кровавой расправы голодного хищника над беззащитной котлетой, которая никуда не денется с тарелки. Не видели эти молодые ребята в существах, белеющих лицами за мутными стеклами тягача, живых людей.

Лидер с еще одним спутником, одетым в рубашку черного цвета, направился к двери водителя, а крепкий парень в пиджаке, ловко лежащем на широких плечах, встал с моей стороны, но стоял спокойно, ничего не делая, и даже, казалось, не глядя в мою сторону.

— Здорово Боря! — лидер открыл дверь водителя т отступил на шаг назад: — Что-то ты не торопился.

— Здравствуйте, Алар Гемидович! Я очень рад вас видеть! — мне показалось, но глаз Бориса, который я видел только краешком, сзади-справа, вдруг замигал, закрутился, как будто мой спутник пытался что-то просигнализировать своему визави — А почему здесь, мы же договаривались…

— Там как-то стремно стало встречаться, да и вообще, не твое это дело. Давай посылку — улыбка на мгновение исчезла с лица Алара, что бы через секунду вновь появиться: — Ты же знаешь, Борис, мы спешим.

— Алар Гемидович, это товарищ из Москвы… — голос Бориса прерывался, а когда ствол «Макарова» ласково ткнулся ему в бок, то Водитель вообще замолчал и замер.

— Из Москвы?! А это очень интересно, это очень хорошо — Алар, почти напевая, странно изогнулся, скрутив сильное тело вправо и что-то, с натугой, потянул. После недолгой возни парень торжествующе улыбаясь, вновь повернулся к нам. Впервые его улыбка стала искренне-радостной, а руки, тем временем, направили в нашу сторону обрез двуствольного охотничьего ружья.

— Вышли оба из машины! Быстро, быстро, я кому сказал — уверенный в себе абориген, небрежно держа оружие, чувствовал себя хозяином положения. За моей спиной лязгнула дверь, наверное, паренек в пиджаке сейчас потащит меня на выход. Борис дернулся, чтобы вылезти, но я крепко придерживал его за ремень брюк.

— Вы, что, тупые твари, обосрались?! Вылезли быстро, а то я вас прямо сейчас… — Алар начал злиться, поэтому я нажал на спусковой крючок, «Макаров» плюнул из-под руки Бориса снопом искр и человек с обрезом исчез из моего поля зрения. Я обернулся назад. Парень в модном пиджаке замер в полнейшей растерянности замер, не понимая, что произошло. Руки его были свободны, и я решился ему помочь.

— На, это твое! — я протянул мужчине свою «Арисаку», и он, как настоящий воин, крепко схватил ее двумя руками, а у меня появилось право на применение оружия.

Говорят, что «Макаров» плохой пистолет, со слабыми патронами и коротким стволом. Все верно. Но, он безотказен и при попадании в упор пуля просто разрывает мышцы, посмотрите иллюстрации в учебнике судебной патологоанатомии. Парень в пиджаке упал на спину, марая свой пиджак, но не выпуская из пук оружия. Он лежал не спине, с винтовкой поперек груди и лупал на меня, ничего не понимающими, глазами. Я пнул по прикладу, и винтовка выскользнула из рук раненого и скользнула на щебень обочины, а я побежал вокруг морды «КАМАЗА». Водитель «Жигулей», одетый в какой-то серый рабочий комбинезон, оказался самым сообразительным. Он метался возле машины, не зная, бежать к нам или улепетывать, срывающимся голосом выкрикивая что-то. Я смог разобрать только слова «Менты» и «Засада», наверное, в местном наречии аналогов этим словам не было.

«9073» — пробормотал я про себя, отпечатывая в памяти белые цифры на черном государственном номере, так как чувствовал, что умный батыр через минуту будет нахлестывать своего скакуна цвета «какао», успокаивая свою совесть мыслью «А что я мог сделать?»

Последний член разгромленной и разобщенной преступной группы стоял на четвереньках над телом Алара и растерянно тормошил его за безвольное плечо, что-то растерянно бормоча. Черная рубаха задралась на согнутой горбиком спине, из-под ремня серых брюк вылезла резинка ярко-красных трусов, наверное, тоже импортных. Рядом, под правой рукой лежал небольшой охотничий нож с деревянной рукояткой. Вот, все-таки, любят местные мужики красивое оружие. Пока парень не успел схватиться за свое лезвие, я, на бегу, пробил ему носком ботинка в голову и, под удаляющийся рев двигателя «Жигуленка», пошире распахнул дверь Бориной двери.

— Твои знакомые, пидор? — Боря, белыми от ужаса глазами смотрел в черный, воняющий чем-то кислым, ствол пистолета и не понимал, чего от него хочет этот брызгающий слюной парень, только что перестрелявший кучу народу из местной подпольной ячейки, которых бедовый водитель — дальнобойщик боялся до икоты. Боря понимал, что надо что-то сказать, но не мог отвести взгляда от огромного черного ствола, дрожащего почти у самых глаз. Потом что-то выдернуло Бориса из кабины, жесткий удар асфальта по ногам, казалось, выбил изо рта водителя какую-то затычку, и он смог говорить.

Я, с треском ворота рубахи, выдернул Бориса из-за руля. Тот, падая, сумел удержать равновесие и сейчас сидел передо мной на корточках, закрыв лицо руками и быстро бормоча:

— Прошу, не стреляй, я все скажу!

Вид беззащитной розовой проплешины в редеющих волосам запуганного мужика меня остудил, адреналиновый взрыв прошел, и я смог начать рассуждать более спокойно. Поняв, что взбесивший меня водитель «КАМАЗа» пока не опасен, я перешел к другим участникам драмы. Алар был все. Красные полосы американского флага расползлись, смешавшись с темным пятном в районе сердца, глаза подернулись, полуприкрытые глаза замерли, уставившись в бесконечно далекую точку. Его друг лежал на боку, без движения, упав щекой на пах погибшего, но дышал, хрипло и часто.

— Ремень давай — я требовательно протянул руку в сторону Бориса, но тот не обращал на меня внимания, замерши на корточках и отгородившись от всего широко раскрытыми ладонями.

Понятно. Я наклонился, повозившись несколько секунд, выдернул узкий кожаный ремень из брючных петель лежащего без сознания парня, и оглянувшись на Бориса, не замыслил ли он худого, стал вязать руки задержанному. Затянув ремень потуже, я ухватил пальцем за спусковую скобу валяющийся рядом обрез, сдвинул в сторону рычаг запирания и переломил стволы. На меня бодро смотрели металлические донца гильз двенадцатого калибра. Парень не шутил и не угрожал мне разряженным оружием. Уже хорошо. На противоположной стороне машины раненый лежал на спине. Он был в сознании и пытался дотянуться до валяющейся справа от него «Арийская». Я ногой подтолкнул винтовку поближе, а потом, когда он, радостно схватился руками за приклад и ложе, дернув за ремень, опять лишил его оружия. Думаю, что теперь следов болезного на оружии будет достаточно, чтобы признать его не моим. Мне кажется, что раненый даже не заметил моего присутствия. Когда я уносил винтовку, он по-прежнему тянулся рукой в сторону, пытаясь нащупать оружие.

Сложив все оружие в кабине, на сиденье водителя, я занялся допросом Бориса.

— Говори, кто это?

— Они меня заставили!

— Кто это?

— Ну вы же знаете!

— Я от тебя хочу услышать. Говори, не заставляй меня делать тебе больно.

— Они из столицы. Они за отделение.

— Откуда ты их знаешь?

— Они заставили меня возить им …

— Где посылка?

— В кузове, под досками…

— Показывай!

Неловко, на подгибающихся ногах, Борис залез в прицеп, с трудом перелез через мой мотоцикл и стал двигать досками. В это время послышался звук приближающегося двигателя, затем скрип тормозов и хлопанье дверей автомобиля. Я вышел из-за прицепа. Перед модой «КАМАЗа» стоял белый «Москвич»-четыреста восьмой, по тракторному тарахтя двигателем. Над раненым в грудь парнем, который продолжал рукой искать свою-мою винтовку, растерянно стояли пожилые мужчина и женщина. Я подошел к пожилым ольцам.

— Здравствуйте. Скорее надо доехать до Улуса, вызвать сюда милицию и скорую помощь. Видите, бандиты на людей напали, надо скорее помощь вызвать.

Дед и бабка, на вид лет под шестьдесят повернули ко мне одинаково бесстрастные морщинистые лица.

— Вы меня понимаете? Надо врачей и милицию сюда, срочно.

— Да поняли мы тебя — дед взял спутнице за руку и подтолкнул к машине: — Сейчас поедем.

Вновь с грохотом хлопнули двери детища советского автопрома, «Москвич» в три приема развернулся и не торопясь покатил по дороге в сторону Улуса.

Я решив собрать всех боевиков в одном месте, ухватил раненого за ворот пиджака и поволок его в сторону, где лежали убитый и его спутник. Собрав всех потенциально опасных субъектов в одну кучку я вернулся к Борису, который без движения стоял в кузове полуприцепа, держа в руках две металлические коробки защитного цвета и абсолютно утилитарного вида.

— Иди сюда. Открывай.

Борис поставил передо мной два тяжелых короба, после секундного замешательства, отомкнул язычки фиксаторов.

— Тут по сто штук же? Я не ошибаюсь?

— Да, не ошибаетесь — Борис сидел на корточках в кузове и упорно смотрел в пол.

— И откуда?

— Знакомые достают…

— Борис. Ты же сука, пытался меня сдать своим дружкам. Ты думаешь, что я не видел, как ты на меня глазами показывал?

— ….

— Скажи, что мне мешает сейчас тебя застрелить? Ну что?

— Не надо. У меня же дети…

— То есть, когда ты надеялся, что меня убьют, ты только о своих детях помнил. Понятно. Слушай сюда. Считаю до тех. Если ты не начнешь говорить, все, без утайки, то я беру винтовку и тебя застрелю. Рука не дрогнет. Можешь пока бежать. Начали. Раз, два…

— Все, все, не надо считать. Я все расскажу. Патроны везу из соседней республики. У меня там свояк на складах танкового полка служит. Я ему попросил продать охотникам патроны.

— Ага! Охотникам значит. Ты везешь пулеметные патроны в лентах охотникам. Пули какие интересные — серенькой краской покрашены. Это же бронебойные, правда Борис? Самое то для охотников. Все Боря, беги, я за винтовкой.

Когда я обернулся, Борис стоял на коленях в паре метрах от меня и отрешенно смотрел мне в лицо:

— Стреляй. Я не побегу. Патроны вез этим. — мужик кивнул головой в сторону тел, лежащих у обочины: — Они встретили меня возле школы, когда я девчонок забирал из продленки. Сказали, что знают, что у меня есть возможность привезти патроны и, если, я не буду с ними работать, всю мою семью на ножи, кроме меня.

— И откуда они узнали, что у тебя свояк на складах?

— Я раньше знакомым возил. Охотникам, понемногу. У свояка в полку стрельбы бывают, можно патроны списать. Вот я и возил. А эти оружие теперь требуют. Но я им патроны только привозил.

— Ну спасибо, кормилец, что танковые пулеметы не повез. А че не повез? Со свояком в цене не договорились?

— Да я и не спрашивал. Просто патроны — это как-то привычно, а с оружием связываться — страшно.

Я молчал несколько минут. Желание убить Бориса у меня прошло, хотя я понимал, что эта сволочь возил боеприпасы бандитам, которые стреляют или скоро будут стрелять по мне или таким же людям, как я или Борис. И угрозы в адрес семьи не могут служить оправданием. Мужик просто возил террористам боевые патроны. Через несколько лет такие же мужики будут возить оружие и патроны боевикам в южных республиках, и кровь там будет течь, как большая, полноводная река. И никакие горные тропы из Грузии не смогут обеспечить те горы пуль и снарядов, которые годами будут лететь в русских солдат. Нет, снабжать боевиков будут вот такте же Борисы и свояки со складов, вполне нормальные с виду, русские мужики. Но вот сейчас в данном конкретном случае я, почему-то не мог сдать вот этого конкретного «водилу» с «КАМАЗа», который подобрал меня на пустой дороге. Не мог и все. Даже, возможно, как пищала мне в мозг моя циничная душа, он взял меня, чтобы под моим прикрытием проехать мимо постов ГАИ. Не знаю. Но, просто посадить, виновного с любой стороны Бориса я не мог.

— Борис. Слышишь меня? Сейчас берешь эти цинки и бежишь вон туда, бросаешь патроны подальше в воду, и возвращаешься. Давай быстрее беги.

— З-з-а-чем?

— Не хочу тебя садить в тюрьму лет на восемь. Я патроны не видел и на этом буду стоять. Дальше все от тебя зависит. Я буду говорить, что нас остановили бандиты с оружием. Угрожали обрезом, винтовкой и ножом, после чего я применил оружие. А ты как хочешь.

Борис схватил короба за брезентовые ремни и медленно, постоянно оглядываясь, пошел к реке. Наверное, ждал, когда я ему выстрелю в спину. Потом он стал оглядываться реже, а отойдя от меня шагов на сто, побежал без оглядки. На берегу маленькая фигурка вошла в заросли рогоза, чтобы через пару минут выйти обратно и побежать в мою сторону. Добежав до машины, водитель долго стоял согнувшись, уперев дрожащие от напряжения руки в колени, с хрипом, надрывно кашляя и жадно хватая ртом воздух.

— Как свояка звать?

— Сема. Савельев Семен. Владимирович.

— Слушай меня. Через пару месяцев я напишу в КГБ, что твой свояк продает оружие со складов. Его единственный шанс — за это время убежать в какую-нибудь союзную республику и там спрятаться. Это единственное, что я для вас могу сделать. Дальше выплывайте, как сможете.

— Я понял. А что сейчас будет?

— Сейчас будут разборка, допросы, угрозы. В нашей стране не любят, когда милиция в кого-либо стреляет, особенно вот в таких. Поэтому мне предстоят хреновые дни. А что эти подранки про тебя скажут — я не знаю. В любом случае, если будешь думать, что можно сказать, а что нельзя, то вывернешься. Кстати, запомни — у меня был только пистолет. Винтовка была у этих. Ты понял? Если ты меня подставишь или сболтнешь что-нибудь лишнее, я вспомню про те патроны — я кивнул в сторону берега: — Поверь, их обязательно найдут. И твои отпечатки пальцев в воде неплохо сохраняться. Так что, все от тебя зависит.

Глава 19 Глава девятнадцатая. Полезный урус

Тела застреленных бандитов и раненного я перетащил в тенек от кабины тягача, откуда они не смущали глаз проезжающих мимо местных жителей. Под моим и Демона внимательными взглядами, раненный никаких попыток вести себя неправильно не делал, лежал себе спокойно, тихонько постанывая, иногда ворочаясь.

Колонна правоохранителей прибыла через пару часов. Обнаружив на обочине, в тени «КАМАЗа», два мертвых тела и одного раненного, смуглые ребята, в большом количестве вывалившиеся из служебных автомобилей с синими полосками по бортам, маленько охренели.

— Кто их так? — внезапно осипшим голосом спросил начальник милиции.

— Я, товарищ майор! — бесхитростно сказал я, после чего вмиг оказался в плотных объятиях крепких степных воинов.

— Ты, сука, охуел? — узнавший меня майор хватал воздух широко открытым ртом, как карп, выброшенный на берег: — Сбежал со службы, стреляешь людей? Ты что творишь, урод? Тебя уже в розыск объявили, в Москву сообщили.

Парни, обступившие меня, по мере закипания начальственного гнева, крутили мне руки все жестче, пытаясь повалить на асфальт. Демон, посаженный мной в сторонке, чтобы не мешался под ногами, видя странные игры мужиков с хозяином, стал с низким рычанием приближаться к нам, отчего крутившие парочка из крутивших мне руки парней, схватились за оружие.

— Да вы охренели что ли? — я от боли не сдержался и пнул каблуком по взъему ноги самого старательного из продолжавших висеть на мне милиционеров, так, что он взвизгнул: — Я же передал с людьми, напала банда, я отбил нападение…

— Какая банда?

— Я ехал на этом «КАМАЗе», нам перекрыли проезд «Жигули-тройка», цвет «какао», государственный номер… Мы остановились. К машине подошли три парня, потребовали, чтобы мы из кабины вылезли, достали и стали угрожать оружием…Вон оно, в кабине, только руками не хватайте. Ну я и открыл огонь. Водитель на «Жигуленке» успел уехать, а эти трое остались.

По знаку майора ушибленный мной в ногу сотрудник до хромал до кабины и широко распахнул металлическую дверь, от чего правдивость моего рассказа стала более достоверной. Когда милиционер попытался схватить лежащую на сидении винтовку, я заорал:

— Не трогай руками, отпечатки сотрешь!

— Ладно, с этим разберемся. Сейчас доктора подъедут и начнем процессуальные действия. Только объясни, что ты здесь делал?

— А до вас Алдын-Херел разве не доехал?

— Ты его живого видел? Где и когда? Его конь мертвым привез. Давай рассказывай! — начальник местных правоохранителей от волнения схватил меня за штормовку.

— Рассказываю. Приехал к ветерану на стоянку, хотел поохотиться, а он обещал мне ружье дать. Юрта разграблена, дед на пороге в крови лежит, собака мертвая рядом, скотины нет.

— Мы это уже видели. Дальше говори!

— Я деда в юрту затащил, хотел перевязать, но там тряпка, которой он рану зажимал, уже присохла, да и аптечку мы не нашли. Он сказал, чтобы я посадил его на коня, который единственный рядом бегал, а меня попросил по следу ехать, сказал, что там в стаде овцы больших начальников, поэтому вы скоро меня догоните…

Майор гаркнул на «греющих уши» рядом подчиненных: — Что стоим? Идите делом занимайтесь!

После чего подхватил меня под руку и потащил в сторону.

— Да ты понимаешь, мы старика поздно нашли, на стоянку приехали, по следам прошли, поняли, что говно овечье уже старое, не догоним мы их, вот и не поехали. А ты видел, куда их погнали?

— Я два дня по следу на мотоцикле ехал, на второй вечер догнал. Там мужики какие-то с оружием у костра сидели, я по ним несколько раз выстрелил. Они раз десять в ответ выстрелили, а потом по темноте смылись. Дед сказал, что это монголы были. А утром я место осмотрел. Там овраг какой-то, куда они овец загнали. Я тогда выход стволами и ветками завалил и назад поехал. А потом на дорогу лось выскочил и моему мотоциклу бензобак раздавил, который я у вас, в отделе взял…

— Да хрен с ним, с мотоциклом! Ты хочешь сказать, ты знаешь, где овцы?

— Ну я там метки оставлял, надо попробовать найти…

— Бля…Подожди, сейчас соображу — майор замер на десяток секунд, потом начал орать на туземном языке, отдавая команды подчиненным.

— Ехать далеко?

— Километров сорок.

— УАЗ пройдет?

— Должен, там, в принципе, почти до самого места степь…

— Поедешь с нами!

— Э, ты куда его забираешь — мгновенно влез в разговор следователь прокуратуры: — Я его не отпускал.

— Слушай, Агар, ты его потом допросишь— опросишь. У тебя вон работы здесь сколько. Я его потом привезу. Давай, ругаться не будем.

Прокурорский зло сплюнул и отвернулся, а начальник стал подталкивать меня к автомобилю:

— Тебя как зовут, забыл?

— Павел Громов.

— Давай Павел, поехали скорее, садись в машину.

— Мне собаку надо взять и вещи.

— Давай, давай, бери скорее и поехали.

Я вытащил из кабины «КАМАЗа» свой рюкзак, свистнул Демона и полез на заднее сидение вездехода. С усмешкой взглянув на мой «сидор», к карману которого я прикрепил старый, облупившийся котелок армейского образца, найденный на месте ночного боя, с лязгающей, неровно прилегающей крышкой, аборигены потеряли интерес к моему имуществу. С собой, кроме водителя, майор взял еще одного сотрудника, и через пару минут «УАЗик», с тоскливым завыванием, стал разгоняться по шоссе.

Майор, сидевший на переднем сидении, вдруг с тревогой обернулся:

— Скажи…Павел, а местные тебя там не видели?

— Нет, я никого не видел. А что?

— Да, если они тебя там видели, то пойдут посмотреть, что ты там делал, и угонят овечек, так что мы их никогда не найдем.

— Я рано утром поехал, как расцвело. Еще никого на дороге не было.

— Ну и хорошо.

«УАЗик», под хмурым взглядом начальника, смог разогнаться до ста километров в час, руль стало сильно бить в руках водителя, машину «повело» по дороге, но скорость мы не снижали.

Увидав смутно знакомые места я крикнул, перекрикивая шум воющего, как истребитель на взлете, вездехода:

— Так, здесь давайте по тише.

— Что случилось? Проскочили? — майор, извернувшись на сиденье, уставился на меня.

— Пока, вроде, нет. Слева, на столбике будет темно-красный шнур привязан, там стоп. Там я на шоссе выехал.

Машина пошла медленнее, чтобы через пару километров остановиться у белого бетонного столбика, на котором пламенел бархатный лоскут от почетного вымпела.

— Это?

— Да, это! А сейчас через кювет надо перебраться и вон к той березе.

Советский «джип» перевалил через край дороги и медленно спустился в кювет. Пара неприятных секунд, когда казалось, что машина неминуемо ляжет на бок, но мы все-таки съехали в степь и бодро покатились в сторону одиноко торчащей невысокой и кривоватой березки. Пару раз мы ошибались с направлением, но дети степи видели вдаль очень хорошо, и в конце концов, мы добрались до знакомой мне сопки.

— Выгружаемся, приехали — я потянул вверх блестящую ручку и приоткрыл металлическую дверь. Вездеход заскрипел тормозами и встал.

— Точно здесь?

— Точно, я вон ветки ломал, чтобы не потерять, где мотоцикл прятал.

Конечно, часть овец перелезла через мое хлипкое заграждение, но к счастью майора, в основном они далеко не разбежались, а бродили тут же, возле оврага. Начальник отправил водителя с заданием заехать на видневшуюся в километре лысую сопку, чтобы с высоты попытаться связаться с Улусским отделом и вызвать помощь, переговоры вести иносказательно, чтобы на шум не приехали правоохранители райотдела, на земле которого мы находились, что, как я понял, было чревато финансовыми потерями. Пока «водила», через колыхающуюся на высоте метра полтора на крышей машины, антенну, пытался связаться с «большой землей», второй милиционер с азартно лающим, в восторге от новой игры, Демоном, сгоняли в кучу разбежавшуюся скотину, мы с майором, с блаженными улыбками, сидели на краю оврага, греясь на солнышке.

— Я на тебя представление напишу, на медаль. За задержание вооруженных преступников. — майор расплылся в широкой улыбке, кивнув головой в сторону овец, безуспешно пытавшихся сбежать от разгоряченного игрой кобеля: — И прокурору скажу, чтобы тебя не сильно доставали. Потом вам барана большого привезу, с парнями шашлыка поедите. Двух не дам, сам понимаешь, тут не только мои…А, ладно, двух дам, ешьте на здоровье. Большое дело ты сделал.

Через полчаса раздался звук «УАЗовского» движка, после чего из кустов появился водитель. Их разговора с майором я не понял, но по довольным выражениям лиц милиционеров, я понял, что помощь идет. Помощь пришла через пару часов. «УАЗик» уехал к шоссе, откуда вернулся в сопровождении грузового «ГАЗ-52», в деревянном кузове которого судорожно хватались за борта на кочках с десяток молодых парней и истерично гавкало несколько собак.

Парни с собаками выгрузились. Погонщики пошли получать инструктаж от майора, а собаки, дружно и яростно, обгавкали Демона, которого я, чтобы не было драки, запер в «УАЗе», под неодобрительным взглядом водителя. Когда улеглась суета, завал разобрали и пара пастухов стала пинками выгонять глупых овец из объеденного и загаженного оврага. Овцам не дали застрять в кустах и разбежаться по зарослям, а с трудом, но все-таки выгнали на равнину, после чего, неторопливо погнали в сторону Улуса. За цепочкой людей и собаками, заставляющих овец двигаться в нужном направлении, неторопливо пылил грузовой «газон». Убедившись, что стадо, медленно, но без эксцессов, двигаться в нужную сторону, майор удовлетворенно потянулся и полез в машину:

— Все, садитесь, поехали домой.

— А осматривать место перестрелки не будем? — мне этого не хотелось, но вопрос я должен был задать.

— Вот привыкли вы русские все осматривать-досматривать, одни бумажки на уме. Что там смотреть?

— Что положено. Гильзы там, имущество грабителей. Я почти две обоймы патронов расстрелял, мне их списать надо…

— Гильзы и гильзы, что их смотреть. Здесь много где гильзы валяются. Ты же не убил никого?

Я помотал головой.

— Вот. А остальное что осматривать? Сейчас приедем, я тебе упаковку патронов дам, только поехали быстрее.

Уже в темноте, подъезжая к городу, я вспомнил, что меня гложет, не давая расслабится. Я тронул плечо майора. Он, похоже задремал, потому что сильно вздрогнул и зло обернулся на меня.

— Товарищ майор, я вам забыл сказать. Похоже пенсионеров в Улусе тоже подстреленные мной парни порезали.

— Слушай…да, Паша, я же сказал, на медаль я представление напишу, что ты никак успокоится не можешь…

— Да вы меня дослушайте. Я с потерпевшей в больнице разговаривал (взгляд начальника милиции стал очень душным, если бы не овцы, он бы мне объяснил последствия засовывания младшим начальственным составом любопытного носа вне рамок их компетенции, но овцы мешали майору быть со мной откровенным). Она сказала, что у одного из нападавших был тонкий красный пояс. У раненого, когда он на корточках стоял, из-под брюк полоска красных трусов вылезла. Может женщина эти трусы видела.

— Ладно, проверим, отработаем… — майор, видно, хотел что-то еще сказать, но только сердито отвернулся.

Ни тел, ни тягача на шоссе мы уже не нашли, наверное, следственно-оперативная группа осмотр места происшествия уже закончила. В конце пути нам встретилась группа из шести конных пастухов, которые не торопясь, вдоль дороги, ехали в направлении, откуда мы прибыли. Наверное, ехала смена пешим пастухам, что гнали овечек в Улус. «КАМАЗ» Бориса черным китом заполнил почти всю стоянку возле милиции, мой покалеченный мотоцикл был выгружен и стоял у входа. Майор, на бегу попрощался со мной, и исчез в недрах отдела. Водитель, убежавший вместе с начальником, через пять минут вернулся, сунув мне в руку картонный квадратик упаковки «макаровских» патронов, затем молча довез до зоны. Демон, всхлипывая от наслаждения и роняя тягучую слюну, в одно мгновение сожрал бачок каши с мясом и упал на пол вольера в ту же секунду, как вошел в него. В нашем расположении все спали. Я тихонько сунул свой рюкзак поглубже, под кровать и не раздеваясь, упал на, по-уставному застеленную одеялом, койку. Заснул я еще в падении, чтобы через секунду открыть глаза от злого удара в плечо.

Через окна в помещение проникал серый рассвет, а надо мной склонились недобрые лица моих коллег.

— Ты, Паша, скажи нам, где ты был? — Пахом, было видно, сдерживался из последних сил, чтобы не дать мне в глаз: — Мы тебя, сучонка, вчера, по городу, пол дня искали. Сегодня уже вертолет должен прилететь и начальство из московской группы, что бы тебя искать.

Я должен был испугаться, что сейчас отхвачу от своих, очень сердитых, товарищей, но сил бояться не было, адреналин прятался где-то в глубине организма, хотелось только смежить веки и пусть весь мир подождет.

— Блин, Пахом, дайте кофе, а то усну. Я не виноват, сообщить о себе не мог.

— Да ты совсем охуел — меня встряхнули, но я болтался как плюшевый заяц, сил отвечать или вырываться не было.

— Дайте двойной кофе, и я все расскажу. Если потом скажете, что я не прав, можете меня отпиздить. А пока кофе и не давайте мне уснуть.

Через пару минут мне сунули в руку большую кружку с обжигающей черной жидкостью, дали сделать пару глотков дегтярного и горького напитка, после чего потребовали говорить.

— Короче, овцы не простые, а личное имущество кого-то из местных начальников. Поэтому, майор сказал, что напишет представление на медаль и прокурорских приструнит — наполненный кофе под самое горло и открывший глаза полностью, закончил я свой рассказ в полной тишине.

— Все, Паша, мы все поняли, давай спи — у меня осторожно вынули из ладоней опустевшую кружку, в несколько рук подняли, сняли мою грязную и вонючую одежду и, легонько толкнув в плечо, отправили на простынь, накрыв сверху одеялом. Секунду назад казалось, что от кислого вкуса черного кофе во рту и попавшего в кровь кофеина, я не усну, но больше я не успел подумать ни о чем, уснул, спокойно и без сновидений.

Вертолет на мои поиски, конечно, не прислали, но два полковника, один в милицейской, а второй «зеленый», по мою душу прибыли, поэтому меня растолкали около двух часов дня, с применением физической силы, заставив перебирать гудящие ноги, загнали под холодный душ в солдатской бане, и через полчаса, чистый и одетый по форме, я предстал перед московскими гостями. Мой доклад господа-товарищи полковники выслушали с каменными лицами, задали пару заковыристых вопросов, которые говорили, что материалы дела они изучили, а затем, как будто, отработав какую-то обязательную программу, заулыбались, сменив температуру разговора на более душевную.

— Вы, товарищ сержант, не напрягайтесь особо. Прокуратура к вам претензий иметь не будет. Водитель этот, Борис, да, Борис, ваши слова подтвердил полностью. Парни эти были в разработке КГБ, но ушли из-под контроля. Да и похоже, к убийству в поселке они отношение имеют. Местные опера того что в больнице лежит, на это раскрутили, он и поплыл. Конечно, валит все на покойников, говорит, что сам в стороне стоял. Так что, все будет нормально. Давай, отдыхай, а завтра на службу. Вам тут всего неделю осталось, поэтому, надеемся, все будет тихо, до вашего отъезда.

Пожав мне руку, полковники направились к черной «Волге», стоящей у ворот, а я, накормив и выгуляв пса, скинул форму и снова упал в койку, блаженно вытягивая ноющее каждой клеточкой, тело.

Накаркали товарищи полковники на прощание. Но когда мы это поняли, было уже поздно что-то менять. А начиналось все вполне невинно.

Глава 20 Глава двадцатая. Разборка в Маленьком Токио

Подняли нас в семь утра. Восемь человек и старший — старший сержант Пахомов, беззлобно матерясь в сторону парочки счастливчиков, остающихся в казарме а также тех, кто этой ночью крепил контакты с местным населением по другим адресам. Наскоро закинув в себя по бутерброду с холодной тушенкой из отрядного НЗ, который на общие деньги закупили в гостеприимном магазине и наскоро приведя себя в порядок, двинулись в РОВД по срочному вызову, поступившему от дежурного по отдела. Ровно в восемь часов собрались в Ленинской комнате, злые и не выспавшиеся.

— Задача на сегодня — выезжаете со старшим участковым капитаном Гооловым в поселок Хайган. — начальник РОВД махнул рукой в сторону участкового с круглым как луна лицом цвета кирпича: — В течении дня проводите рейд под его руководством по соблюдению общественного порядка, профилактике правонарушений. Сотрудники ГАИ работают по своим задачам. Вечером, в восемнадцать часов сворачиваетесь и обратно и самостоятельно прибываете в Улус. Вопросы есть? Вопросов нет. Капитан, забирайте их.

Старший участковый не переставал улыбаться ни на минуту. Он был так нам рад, всем и каждому в отдельности, что это пугало. Загрузившись в «УАЗ» участкового и ГАИшные «шестерки», мы, небольшим караванчиком, по утреннему холодку, выехали в Хайган.

До Хайгана было около восьмидесяти километров узкой, но ухоженной, асфальтированной дороги. Население поселка было на сто процентов местное. Чем оно том занималось? Капитан Гоолов, в машину которого я попал, уверенно вертя баранку, улыбаясь и одновременно посвящая нас в жизнь республиканской глубинки, сказал, что кроме как сельским хозяйством, заниматься в поселке, практически нечем. Советскую милицию в таежном уголке представляют два участковых — товарищ капитан и старший лейтенант Мангулов, который сейчас находиться в отпуске. Так как участок обслуживания участковых включает еще три деревни, то оставшись без напарника, капитан несколько задолбался, поэтому сегодня мы поможем ему подправить показатели. Ведь правда, парни? Сегодня всех построим!

При этом участковый, который половину времени не следил за дорогой, а оборачивался к нам за подтверждением его планов, мечтательно закатывал узкие глазки, а улыбался так широко, что казалось его толстые, как у хомяка щеки, сейчас треснут. Казалось, что узкая полоска дороги будет изгибаться вокруг сопок бесконечно, но и она кончилась, и мы въехали в привольно раскинувшееся село, застроенное, в основном, одинаковыми кирпичными домами на две семьи. Машины развернулись на небольшом пятачке перед небольшим, двухэтажным зданием из железобетонных панелей, облицованных белой смальтой. Половина панелей были глухие, немногочисленные окна были прикрыты толстыми прутьями решеток, вопреки противопожарным правилам, наглухо вмурованным в бетон. Справа от металлической двери гордо алела вывеска «Опорный пункт милиции».

Появление сил правопорядка оживление в населенном пункте не вызвало. Людей на улице было мало, народ равнодушно шел мимо, не обращая внимание на нашу могучую кучку, выгружающуюся из машин. Вручив Пахому ключи от «опорника», старший участковый завел, стоящий здесь же, бортовой «ГАЗ-52», увлек за собой оба экипажа ГАИ, предложив нам работать по задержанию на улицах села пьяных и других антисоциальных элементов. Очевидно, работать с техникой, старший участковый Гоолов любил больше, чем с людьми.

Половину первого этажа опорного пункта занимала огромная решетка, сваренная из толстых прутьев, какие обычно в зоопарках удерживают в неволе крупных хищников. На второй этаж шла бетонная лестница с перилами, пройдя по которой мы нашли два светлых кабинета, заставленных разномастной казенной мебелью, которая заполняет все милицейские кабинеты от Бреста до Владивостока.

— Ну че, пацаны? Начинаем работать? Я в «опорнике» остаюсь, а вы на две группы делитесь и вперед — Пахом спрятал ключи от опорного и от клетки в карман и сел за стол, перекрывающий проход внутрь у входной двери. Первого пьяного мы ввели в опорный пункт ровно через минуту. Молодой парень, привалившись к металлическому столбу, меланхолично орошал мочой стенд с мутными фотографиями, с пояснительной надписью, что это передовики колхоза. Дождавшись, когда гражданин подтянет трико с оттянутыми коленями, мы взяли его под руки и провели в клетку. Наверное, он даже не понял, где оказался, молча укладываясь на пол. Пройдя пару домов, мы вышли на пригорок, заканчивающийся обрывом. В метрах пятистах, на противоположном конце села шло «веселье». В кузове грузовика участкового по заведенным в кузов доскам было загружена парочка мотоциклов, а возле импровизированного блокпоста стояло несколько легковых автомобилей, небольшой трактор и с десяток мотоциклов.

Полюбовавшись на дружную работу «продавцов полосатых палочек», мы двинулись к магазину, где забрали спящего у крыльца аборигена в фуфайке на голое тело, трусах и галошах, которого тоже сдали Пахому. Выйдя на третий круг, мы, не торопясь, двинулись вдоль дороги, когда услышали сзади странный шум. По прямой, как стрела, улице, в нашу сторону, мчался серый «четыреста пятьдесят второй» «УАЗ»-«таблетка», за которым, вертя своей красно-синей «светомузыкой», что-то хрипя в СГУ, мигая дальним светом и беспрерывно сигналя клаксоном, мчалась одна из «ГАИшных» «шестерок». Слава Богу, местные выходили из своего полукоматозного состояния и жались к заборам. Я тоже шагнул назад, не сводя глаз с ревущих моторами машин участников гонки, и вдруг почувствовал какую-то неправильность в окружающем пространстве.

Сержант Вицке за моей спиной, сделал два шага вперед, выполнил свой долг, выйдя на серое полотно асфальта и красивым, повелительным жестом рукой, принуждал фургон снизить скорость и остановиться. Я успел схватить напарника за руку, с натугой, до разрыва мышц, дернуть его к себе, навсегда запомнить стеклянные глаза водителя «таблетки» в десяти метрах от себя, смотрящего прямо перед собой и не отвлекающегося на какие-то мелочи вокруг себя, когда эта «дикая охота» промчалась мимо нас. Через сто метров дорога делала поворот, «УАЗик» же, продолжая двигаться прямо, как по ниточке, взлетел над небольшим кюветом, но в полете не удержал горизонт и, даже как-то мягко, лег на левый бок. Я отпустил бледного Славу и побежал в сторону серой коробочки вездехода, еле видимой в облаке поднятой пыли.

Мертвецки пьяного водителя «таблетки» достали через пассажирскую дверь, вместе с набежавшими парнями, мы поставили дитя отечественного автопрома на ноги и даже завели его. Водителя определили в туже клетку, вездеход отогнал участковый. А потом этот суматошный день слился в череду не связанных между собой эпизодов. Я почему-то остаюсь один. Мимо меня, задев меня по колену, неспешно проезжает абориген на «Восходе-2», тормозит об закрытую калитку, въезжает во двор и окончательно останавливает мотоцикл, наехав на серое, криво сбитое, деревянное крыльцо. Выкарабкавшись из-под мотоцикла, худощавый мужик, на неверных ногах и полузакрытыми глазами, с трудом поднимается на две ступени вверх и скрывается в доме. Я тоже поднимаюсь, очищаю от пыли, к счастью не порванную брючину, после чего, давя в груди ярость, захожу во двор, со второго толчка завожу «уставший», но еще живой продукт ковровского завода и, мстительно улыбаясь и, на кочках, взвывая от боли в ушибленном колене, гоню мотоцикл в сторону грузовика участкового, в кузов которого уже загружено штук шесть двухколесных «коней», но для мотоцикла моего обидчика место обязательно найдется.

Когда мы закатили многострадальный «восход» по досточке в бортовой кузов. Я успел спросить, мол, как дела, получить ответ, что местные водители себя наличием каких-либо документов не заморачивают, и после этого, почти сразу и случился тот эпизод, когда трое верховых ребят, неторопливо трусивших мимо блок поста, на своих конях, на что-то обиделись, метров с трех, треснули по новенькому крылу белой «шестерки», с синей полосой и гербом СССР на дверях, кончиком кнута, куда была вплетена некая металлическая хрень, отчего в тонком возникло сквозное отверстие. Пока канские гаишники в полнейшем изумлении смотрели в глубину этой дыры, парни, весело перекрикиваясь, поскакали в село. Взревев от ярости, сотрудники ГАИ, закинув меня на заднее сидение, как единственный на данном участке местности оперативный резерв, ринулись в погоню. Гоняя двумя экипажами вертких всадников, оставив меня в качестве заслона на узкой улице, между двух глухих заборов, гаишники приотстали, вследствие чего, я пережил кавалерийскую атаку, описанную в начале повествования, не отступил, чуть не обосрался, чуть не застрелил коняшку, чтобы, через минуту, опять остаться одному.

Сделав несколько шагов, я взвыл и чуть не повис на заборе. Колено, поврежденного долбанным мотоциклистом, решило напомнить о себе. Хромая и бормоча про себя все, что я думаю о родне моего обидчика, я подошел к опорному пункта. За время моего отсутствия ситуация как-то изменилась. Возле здания шаталось три десятка молодых парней и мужиков. Они странно посмотрели на меня, но ничего не сказали, когда я, смотря только на вожделенную дверь, которая приближалась очень медленно, прошел мимо них. Постучав в запертую дверь, я был впущен во внутрь, после чего, с наслаждением упав на стул у входа, сказал старшему, что из-за травмы колена, больше никуда не пойду.

— А больше никто никуда не пойдет — Пахом, выглядел непривычно озабоченный: — Клетка полная, будем участкового ждать.

В помещении был весь мой патруль, необычно молчаливый и сосредоточенный. Через минуту Пахомов на всю ширь распахнул входную дверь, напротив которой сидел я и вышел на крыльцо. Метрах в пятнадцати наши парни из второго патруля тащили какого-то, вырывающегося из их рук, хмыря.

И тут на пятаке перед опорным пунктом началось движение. Местные бросились наперерез нашим, по свисту Пахома наши выскочили из «опорника» на крыльцо. Аборигены чуть-чуть опоздали, пропустив патруль слишком близко к крыльцу, да и стояли они несколькими группами, и в бой пошли разобщенно. Свалка на крыльце была короткой, я, постанывая и тяжело опираясь на стул, успел только встать, когда наши с задержанным заскочили внутрь, а пору местных ребят, попытавшихся ворваться в помещение на наших плечах, вытолкнули из узкого проходя и с грохотом захлопнули дверь. Я, с облегчением, упал обратно на стул, вытянул горящее болью колено, в надежде получить покой, но я ошибся. В помещении органа МВД начался форменный дурдом.

Узники клетки, половина из которых уже достаточно протрезвилась, что в полном молчании следили за схваткой на крыльце, как-то, мгновенно возбудились и, с громкими криками, стали рваться наружу. Наши открыли дверь, втолкнули в клеть последнего доставленного, и общими усилиями, смогли замкнуть решетчатую дверь до срабатывания механизма замка, но стало не особо легче. Снаружи, под громкие вопли, дверь пинали в несколько ног, изнутри прутья клетки трясли и орали. Обычные методы помочь нам не могли. Клетка, от высунутых наружу рук и ног, напоминала гигантского осьминога, который, постепенно, стал трясти прутья в такт, присоединяя новые щупальца к своеобразной мелодии, отчего толстые металлические штыри, как-то подозрительно завибрировали. Коллектив, это сила. Молодые парни глухой деревни, в такт раскачивали прутья, которые, со временем, грозились выскочить из бетонных плит. Открывать дверь и призывать задержанных к порядку с помощью физической силы был не вариант. Задержанных было больше, чем нас. А если кто-то из местных умудрится в свалке выскользнуть из клетки и прорвется к входной двери — щеколду откинуть в сторону можно за мгновение…

Пахом вздохнул, бросив взгляд на потолок, с которого сыпалась бетонная пыль и снял с пояса белый, помятый баллон без этикетки, с малиновым распылителем.

Струя «черемухи», щедро оросила обитателей клетки и буквально ошеломила их. Парни, закрыв лица ладонями бросились в рассыпную, насколько это можно было сделать в загоне три на три метра. И наступила тишина. Легкое облачко «черемухи» на служивых почти не действовало. Баллоны, выдаваемые на службе, были откровенной дрянью, а при сильном ветре облачко «слезогонки», зачастую возвращалось от жулика обратно. Однажды, из-за трещины в распылителе, я получил струю едкой жидкости прямо в свой, широко открытый, глаз. Но, через несколько минут, местные ребята растерли горящие от «черемухи» глаза ладонями до дикой боли, поняли, что больно все равно, и с новой силой бросились на решетку. Баллоны зашипели снова. Через пять минут помещение первого этажа было заполнено облаком слезоточивого газа.

Мы стояли у с окон второго этажа. Внизу народ разделился на две группы. Большинство сидело на полу, очень тихо, накрывшись одеждой с головой, но человек восемь, самых отчаянных зажмурив глаза, растирая по мордам потоки слез и соплей, продолжали долбиться в решетки, хотя и безрезультатно — слаженности и сил уже не хватало. А снаружи было все очень грустно. Толпа, человек в пятьдесят, окружила опорный пункт милиции со всех сторон. На нас, из-под нечесаных, лохматых патл смотрели черные от ненависти глаза.

— Мы вас, урусы, как стемнеет, вместе с «опорником» сожжем — орали снизу, и почему-то этим словам мы верили.

Покрасневшее Солнце уже клонилось к высоким горам Восточных Саян на Западе. Время, за этой суетой, подходило к половине восьмого вечера. Увлекшийся изъятием техники у местных «наездников», старший участковый и наши, вернее, Канские гаишники, где-то потерялись. Сумерки, сегодня как-то особенно быстро подбирались к селу. Прорываться было некуда, да и стремно. Применять оружие в отношении пока безоружных аборигенов нельзя, а рукопашная свалка с таким количеством противников была чревата, что кто-то, мы или они, схватит за наши пистолеты. А с наступлением темноты все стало бы вообще катастрофично. Местные имеют какую-то тягу к очищению своих врагов огнем, с чего кстати, и началась переброска сил МВД в Республику. А как потемнеет и нас начнут поджигать, отстреливаться из пистолетов мы сможем плохо и недолго. Патронов мало, а стволы у жителей села явно, посерьезней наших.

Я стоял, скособочившись напротив окна, опершись на канцелярский стол и смотрел на багровеющий закат, свидетельствующий о том, что завтрашний день обязательно будет теплым и солнечным, а в мозгу билась горячая боль от колена и рваные картинки недалекого, вероятного, будущего: — выплески вонючего бензина на окна «опорника», чадное пламя, и нестрашный поначалу дым, вой задержанных, запертых в клетке, попытка вырваться из огненной ловушки и снопы огня из стволов охотничьих ружей навстречу…

В яростный вой толпы под окном вплелись новые звуки. Две белые «шестерки» с гербами на дверях, рассекая метнувшуюся в стороны толпу, замерли у крыльца опорного пункта, из кабин полезли концы, в голубых бронежилетах и зеленых касках со звездами, размахивая короткими, но автоматами. Сельчане, как бандерлоги из мультика про Маугли, в нерешительности замерли, после чего появились два новых персонажа. Старший участковый, увидав нас в окнах, замахал руками:

— Открывайте ребята, это мы!

А к безмолвствующей толпе земляков быстро зашагал высокий и широкий в плечах рыжий абориген в форме старшего лейтенанта милиции и приметной, темно-рыжей, густой шевелюрой. Подойдя к людям, он что-то негромко сказал, потом еще раз. Не получив ответа, он, резко сблизившись, нанес резкий хук в голову ближайшего колхозника, затем прямой удар в грудь его соседу. Люди упали как куклы, остальные, толкая друг друга, бросились прочь.

— Напарника я из отпуска отозвал — старший участковый стоял на первом этаже, морщась от запаха «черемухи»: — А он, у нас, кандидат в мастера спорта по боксу. Давайте ребята, в машины грузитесь и езжайте, а у меня тут дел еще много, со всеми разобраться надо.

В машины мы погрузились очень быстро, и даже смогли закрыть двери. Я, скрючившись сидел у правой двери, высунув голосу наружу, слушал стон пружин, перегруженных пятью мужиками, уместившихся на заднем диване «Жигулей», мат гаишников с передних сидений, и был очень счастлив, что мы покидали эту сельскую местность.

Глава 21 Глава двадцать первая. Несбывшиеся надежды

На следующее утро я попытался встать с кровати, но громко ойкнул и упал обратно на подушку — левое колено распухло, а при попытке опустить ногу на пол, ее прострелила резкая боль. Стараясь не сгибать ногу, я помогая себе руками, кое как как встал и пошлепал в уборную, подволакивая горящую огнем конечность. По возвращению в казарму, был собран авторитетный консилиум, где коллеги потыкав пальцем налившееся, как румяное яблочко, очаг боли, поставили диагноз, что к заболеваниям, передающимся половым путем, данный случай отношение не имеет, а на этом их познания заканчиваются, и мне надо обратиться к специалистам следующего уровня посвящения. Меня загрузили в коляску «Урала», причем больную ногу я положил сверху, на поверхность люльки, и под недоуменный лай «Демона», повезли на минимальной скорости в сторону больницы.

Как человек, которого папа с мамой наградили хорошим здоровьем, в советское время я по больницам почти не ходил, и с докторами соприкасался, в основном, на медицинских комиссиях, когда государство чего то желало от меня, или я от государства. Как врачи Улуской районной больницы поставили мне диагноз, без вскрытия, КТ, МРТ, да, даже, элементарного УЗИ, я не знаю. Но, через три часа, доктор Иван Алексеевич, сорокалетний обладатель черной шкиперской бородки, который почему-то перестал насмешливо улыбаться, глядя на меня, сказал категорично:

— Поднимайся в отделение, послезавтра операция.

— Доктор, какая операция? Мы через пять дней улетаем.

Крепкий кулак сунул мне прямо под нос маленький бланк, на котором жирными буквами было написано «Анализ крови» и еще много-много мелких букв и цифр с медицинской тарабарщиной:

— Видишь?

— Вижу, но не понимаю.

— У тебя мощнейший воспалительный процесс идет. Ты через неделю от сепсиса можешь загнуться, и никто тебя уже не спасет.

— Ну может быть таблетки какие попить?

— Анбтибиотики часто принимаешь?

— Нет. Единственный раз, что я помню, это в девятом классе, от бронхита не могли избавиться. Выписали таблетки, антибиотик, название не помню. У меня на второй день кашель прошел, я их больше и не принимал.

— Хорошо, давай попробуем. Ложишься в палату, сутки поколем антибиотики, если собьем… — названия всех этих «цитов» всегда вгоняли меня в тоску, но я, с умным видом, кивал головой: — то тогда будем что-то решать.

— А таблетками нельзя? — жалобно заныл я.

— Нельзя. Только уколы. Да что ты разнылся, как баба, это обычные уколы.

В этом добрый доктор меня обманул. Уколы были монструозные, иглы соответствующие, а после уходя медицинской сестры, я оставался один на один с ощущением, что в большую ягодичную мышцу мне вставили полноразмерный кирпич, с острыми и шершавыми гранями.

Не через сутки, ни через двое количество вредных «цитов» в моей тушке не уменьшилось, колено, на вид даже увеличилось, я где-то приобрело синюшный оттенок.

— Ну что? Домой полетишь помирать или все-таки операция?

Я вспомнил смерти людей, которые из-за маленькой, но необработанной ранки уходили в края вечной охоты, тяжелую вонь гниющих тел в гнойном отделении больниц, в которых я побывал, и обреченно кивнул головой:

— Если по-другому никак… Только мне надо в казарму съездить, насчет вещей определиться.

— Три часа хватит?

— Думаю да. Позвонить от вас можно?

Пистолет сдал в оружейку роты охраны, мне даже выписали временную бумажку — заместитель, все, как положено. Бойцы — кинологи Демона обещали кормить и немножко выгуливать. Все вещи сложил в рюкзак, горловину которого, через металлические кольца, перехватил навесным замком с самой длинной дужкой, которую Слава нашел по моей просьбе в хозяйственном магазине. Оставлять рюкзак с «левым» автоматом в казарме, куда через пять дней вселяться новая смена милиционеров, или никто не вселиться — было полнейшим безумием. С парнями на всякий случай попрощался, у Пахома выпросил хороший складной нож с хорошим лезвием — оставаться совсем без оружия, даже в больничной палате, но, в данной местности, было сыкотно. В палате, кроме меня лежали два человека — пенсионер Михаил Демьянович, живущий в этих местах с пятидесятых годов, и молодой, лет восемнадцати на вид, пацан — Денис.

Слава Вицке, ругаясь, зацепил рюкзак к металлической стойке больничной кровати наручниками. Надеюсь, что эта конструкция позволит мне уберечь свое имущество. Мы обнялись на прощание, и мой товарищ побежал вниз, где уже несколько раз тоненько вякал нетерпеливый звуковой сигнал тарахтящего «Урала». Вот и все, я остался один, почти один.

— Ну что герой? Как настроение? — анестезиолог излучал оптимизм, его старательную улыбку не могла скрыть даже плотная марлевая маска: — Готов?

Я криво улыбнулся и кивнул головой. Где-то там, в ногах, операционная сестра, чьи большие глаза, обрамленные маской и глухой косынкой, выглядели особенно сексуально, возилась с ремнями, которыми, осмотрительные доктора привязали «героя» к столу.

— Ну тогда — доктор накинул мне на лицо маску: — дыши и считай до десяти…

В поле зрение показалось лицо сестры с большими глазами, которые в свете операционной, казались огромными и, почему-то, фиолетовыми и очень грустными. Я успел подумать: «Интересно, если с нее снять маску, она под ней красивая?», честно досчитал до трех у куда-то полетел.

Пробуждение было внезапным. Кто-то потряс меня за плечо, сказал, что пор просыпаться, и, пока я выныривал из черного омута медикаментозного сна, ушел. Я продрал глаза и огляделся. Палата и кровать была моя. Первым делом я, как можно незаметнее, сунул руку вниз и нащупал горловину рюкзака, вроде бы все было на месте. Потом потянулся к колену, но не нашел его. Под одеялом, полностью скрывая мою левую ногу от середины бедра, красовалась огромная, заляпанная зеленкой, с торчащими обрывками бинтов, страшная и корявая хрень, как мне позднее сказали, имеющая гордое имя «лангет». Все-таки хорошо, что в будущем врачей обяжут информировать больных о предстоящем лечении в полном объеме. Меня, в полном объеме, никто не информировал, и я не ожидал, что после операции большую часть ноги будет покрывать тяжелая гипсовая броня.

Через полчаса я понял, что тяжелый гипс на ноге не является моей самой большой проблемой. Потому, что через несколько часов, ко мне пришла боль. Боль от раздолбанного и вычищенного от воспаленного содержимого колена, боль от зашитых мышц. Боль была моим постоянным спутником несколько дней, а дважды в день, особенно по утрам, когда я забывался в полусне, к этой боли прибавлялось ощущение кирпича в заднице, сопровождающее ударные дозы антибиотиков, вкалываемые в мои измученные ягодичные мышцы. Люди, лечившиеся в кожно-венерологическом диспансере от разного развратного, с дрожью в голосе рассказывали, что злые врачи, в качестве мести за половую распущенность, специально кололи их смесью особенно болезненных антибиотиков, и делились ощущениями, в точь-точь, совпадающими с теми, что испытывал сейчас и я. Их то ладно, было за что, но меня то, за что, сейчас наказывают?

Слава пришел на следующий день:

— Ну, все, Паша, мы после завтра улетаем? Тебе с нами никак? Если надо, то мы носилки достанем…

— Нет, Слав, у меня как-то дела не очень, поэтому не надо. Всем спасибо за все, поклон от меня передай.

— Пахом договорился, что через десять дней тебя возьмут на самолет, который вывозит парней из Шахтерска домой. Тебя с собакой заберут, надо только на аэродром к двум часам приехать.

Я искренне обрадовался. Шахтерск был ближайшим к Городу областным центром. В прошлой жизни я катался туда и обратно по два раза в неделю, и добраться до дома для мен было делом не сложным.

— Вот за это особенное спасибо, надеюсь, что за десять дней меня на ноги поставят. Только, Слав — я откинул в сторону простынь и щелкнул пальцем по краю гипса: — мне это сказали можно снять только через месяц. Мне костыли нужны, чтобы отсюда свалить. Попробуешь достать?

Костыли мне принесли на следующий день, старые, с намотанной в нескольких местах синей и черной изоляционной лентой и неаккуратно соскобленным инвентарным номером, но в любом случае, это они были мои, на них никто не покушался.

— Тут о тебе Наташа спрашивала, вчера встретил. Я ей сказал, где ты лежишь. Ничего? — спросил сержант Вицке, окончательно прощаясь со мной.

— Сказал да сказал, наверное, ничего — парни уезжали следующим утром, мне невыносимо хотелось хоть на одной ноге ускакать из этой больницы, Улуса в частности и Республики в общем, но на перевязке доктор копался в моей ране с очень озабоченным лицом, ответив на мой молчаливый вопрос, что динамика незначительная в лучшую сторону есть, по пока рано об этом говорить.

От боли меня периодически отвлекал старший из соседей по палате. Дед лежал после операции по поводу прободения язвы, а Денис усиленно пытался откосить от армии, методично орошая мочой свой матрас каждую ночь. Деда Миша развлекал меня ежедневными побасенками, как он, молодым, лихим шофером, объездил всю республику, перевозя бригаду врачей, лечивших местных аратов от букета хронических заболеваний — от чумы до повального бытового сифилиса. Денис же с нами не общался. Сдав утром вонючее постельное белье матерящей его сестре-хозяйке, парень, с непроницаемым лицом, стелил новое и убывал до отбоя в неизвестном направлении.

Следующий день был черным. Чуда не случилось. Автобус с ребятами уехал, а я остался, поэтому веселую Наташу, пришедшую в сопровождении замотанной в полотенце кастрюльки, где лежали теплые пара котлет и, желтое от масла и молока, пышное картофельное пюре, я встретил не совсем любезно. Но Наташа, не обращая внимание на такие мелочи, села на ободранный стул рядом с моей кроватью и стала болтать о каких-то пустяках, рассказывая о людях, которых я даже не знал. Через несколько минут я потерял нить разговора, правда не забывая периодически кивать, одобрительно угукать.

— Прости, Наташа, что ты сейчас сказала?

— Я говорю, что в августе приеду в Город…

— Зачем ты приедешь в Город?

— К тебе… Ты же сказал, что не против…

— Наташ, меня в день вливают литр всякой дряни, и у меня голова порой плохо на слух информацию воспринимает. Давай, ты еще раз повторишь, что ты про приезд говорила…

— Я говорю, что приеду к тебе в августе, а на работу справку отправлю, что я беременна и попозже…

— Ты беременна?!

— Нет пока, я же про справку говорю. Так вот, потом мы…

— Наташа, мы с тобой три раза переспали, и ты уже ко мне собралась? В качестве кого?

— Паша, а ты знаешь каково здесь жить? Тут зимой минус сорок и ветры такие, что уши через минуту в трубочку сворачиваются, и выйти некуда. Сидим в этой долбаной квартире, слушаем, как ветер воет в щели оконной рамы. За окном чернота, и кроме тоски ничего нет, понимаешь? Я здесь жить не могу. Забери меня отсюда, а? Пожалуйста! Я все для тебя сделаю! А буду самой лучшей, обещаю!

Я отключился. Передо мной шевелились пухлые губы, щедро покрытые темно-бордовой помадой, которая Наташе совсем не шла. Зубы, хорошие, белые, ровные, периодически мелькали в глубине рта. Свежая кожа, хорошая грудь, честного третьего номера, рвалась из тесноватого бюстгальтера. Симпатичная девушка, чистоплотная, готовит хорошо, приятная внешне со всех сторон, и все… На этом ее достоинства для меня заканчивались. С Наташей было скучновато, скучновато и не интересно. Не заводила она меня в плане межличностного общения.

— Наташа! Остановись, послушай меня! Я живу с папой и мамой, в многодетной семье. Вывозить мне тебя некуда, понимаешь? Да и нет у меня планов в ближайшие годы обзаводиться семьей.

— Ах так! — кривоногий стул, от толчка упругих бедер барышни, опрокинулся и упал на дощатый пол с жалким дребезжанием тонких ножек. Опустошенная эмалированная миска с вилкой были вырваны из моих рук и со злостью запиханы в сумку, где тут же исчезла и кастрюлька, еще хранящая запах восхитительных котлет. Круглая попка, туго обтянутая короткой джинсовой юбкой, крутанулась перед моим лицом, и разъяренная фурия, скворчащая от ярости, четко отбивая темп острыми каблучками, вышла из палаты, не забыв громко долбануть дверью.

— Че, не хочешь жениться? — ехидно спросил дед, улыбаясь улыбкой в два оставшихся зуба, хотя еще две минуты назад он громко храпел, отвернувшись к стенке.

— Нет, деда Миша, пока нет.

— А зря, девка то справная, все на месте, да и вообще — огонек! Я вот помню…

Что пришло на память дедушке я выяснить не успел, так как в коридоре, из-за закрытой двери, донесся голос, произносивший мою фамилию.

Пенсионер замер с открытым ртом, так и не начав очередную нетленную историю, когда дверь с силой толкнули, и на пороге появилась Глаша. Девушка выглядела как истинная леди, утонченная и элегантная, почти идеал моих подростковых мечтаний, которые я жадно высматривал в журнале «Англия», неведомыми путями, попавшим в мои руки. Вежливо поздоровавшись с зависшим на перезагрузку дедушкой, Глаша подошла к моей кровати, недоуменно взглянула на опрокинутый стул, элегантно подняла его и, внимательно осмотрев потертое сидение, со вздохом сожаления уселась на него.

— Привет, милый.

— Привет, не ожидал тебя увидеть.

— Я тоже не ожидала. Вчера узнала, что ваши уехали, а тебя здесь оставили. Можно посмотреть?

Я, стараясь не показывать девушке не самое свежее белье, высунул из-под простыни только часть закованной в гипс ноги. В это время многострадальная дверь палаты с силой распахнулась, ударив по стене и вызвав падение с потолка частичек побелки. На пороге, безжалостная, как древняя богиня мести Немезида, стояла Наташа. От увиденного, ее глаза расширились, ноздри носа, казалось, сейчас полыхнут огнем.

Увидев склонившуюся на раненным героем красивую юную прелестницу, Наташа, как мне казалось, сейчас вспыхнет натуральным пламенем.

— Подонок! — Наташа, не глядя, вытащила из своей кошелки эмалированную миску, из которой, еще пятнадцать минут назад, с глазами ласковой кошечки, заботливо кормила меня, потом далеко, по бабьи, занесла метательный снаряд с острыми краями, за голову и, с силой, метнула его в подлого изменщика.

К моему счастью, миска, с самого начала, задела по касательной густые волосы Наташи, и как пуля со смещенным центром тяжести, сменила траекторию, полетев в сторону испуганно охнувшего деда, врезалась в стену и упала на пол, бессильно подпрыгивая и дребезжа.

— Уебок! — крикнула Наташа на прощание и в последний раз хлопнула дверью, после чего ее каблуки в коридоре застучали пулеметной очередью.

— Я, пожалуй, пойду… — Глаша, естественно испугалась, но пыталась не подавать виду.

— Не советую, вдруг она не ушла.

— Ничего, меня внизу папа ждет. А это кто был?

— Случайная знакомая.

— А… Ну я, все-таки, пойду.

— Не смею задерживать.

— Ну и нахрена мне дед, такое сокровище? — через несколько секунд после ухода моей второй случайной знакомой я повернулся к хихикающему соседу.

— Ты про первое или второе?

— Про первое. Вторая маленькая еще.

— Ну а че? Я же говорю огонек. Знаешь у меня по молодости была одна такая…

— Дед, это тебе сейчас кажется, что у вас с ней все было замечательно. Но ты же с ней не жил?

— Ну почему не жил? Два, три … — старик что-то начал считать на пальцах: — Четыре месяца прожили. Поругаемся, подеремся, а потом знаешь, как мирились…м-м-м!

Дед Миша мечтательно зажмурился.

— А потом она тебя ткнула ножом, и вы разбежались?

— Нет. Я в командировку сбежал на три месяца, потому что она сказала, что мне яйца отрежет. А потом приехал, а ее уже нет, уехала куда-то.

Старик на глазах посмурнел, нервным движением достал пачку папирос и спички и молча ушел курить, видно вспоминая свою навсегда ушедшую юность.

Глава 22 Глава двадцать два. Гоу ту хоум

Глаша пришла через три дня. Лучезарно улыбнулась деду, который столкнулся с ней в дверях, направляясь в туалет подымить, села на стул, все также стоявший у моей койки и лучезарно улыбнулась.

— Привет.

— Привет. Честно говоря, не ожидал.

— Я решила тебя простить.

— За что?

— За все. Ты мне еще должен.

— Когда и что я тебе успел задолжать?

— Ты обещал мне помочь, когда я поступлю в институт в Городе. Помнишь? Или ты так, насвистел?

— Это помню. — надеюсь, что за год многое может измениться, и эта, не по годам развитая девица обо мне забудет.

— Ну и хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет. Я через три дня уезжаю.

— Как? — рука девушки бесцеремонно скользнула под простынь и пальчиком постучала по гипсу.

— Как-нибудь. Мне к обеду надо быть в столице, на аэродроме.

— Ну ты что Паша раньше не сказал? Я бы отца попросила, он бы тебя до аэродрома довез, а то он позавчера машину разобрал, что-то ремонтирует. Я его сегодня спрошу, может он успеет ремонт закончить.

— Не надо твоего папу. У нас с ним не те отношения, чтобы я с ним куда то ехал. Завезет куда-нибудь в тайгу и там оставит.

— Да ты что, ты ему нравишься. Он просто меня очень любит и вообще, сложный. Ладно, я побегу твой вопрос решать, завтра приду — Глаша наклонившись, чмокнула меня в нос, наградив очаровательным видом из-под расстегнутой на три верхние пуговицы, рубашкой, и хихикая вышла из палаты, куда тут-же шагнул дед Миша, видно деликатно топтавшийся в коридоре.

— Все-таки ты отсюда без бабы решил не уезжать? Ну а че, все правильно. У нас девки все хорошие, не избалованные, и, что характерно, поголовно красивые.

— Дед, вот скажи, почему все невесты прекрасные и скромные, а стоит на ней жениться, да в квартиру прописать, как все меняется?

Старику мой вопрос не понравился, наверное, я был прав:

— Да ладно, сказал тоже… Был бы ты москвич, тогда да, есть из-за чего хвостиком мести. А тут раздухарился, а сам то, в таком-же Задрищенске живешь, деревня-деревней, только чуть побольше, чем у нас. Бывал я в вашем Городе, все как у нас, зимой минус сорок, а летом плюс тридцать, только сейчас три станции метро прокопали. Зато в магазинах шаром покати. Я вот девке этой скажу, как придет, скажу, чтобы с тобой дело не имела. Хлипковат ты для такой крали, она получше найдет.

— Скажи, скажи — я махнул рукой, нащупал стоящие у изголовья костыли, и стал осторожно вставать — надо было тренироваться, через два дня мне предстояла дорога в тысячу километров.

С Глашей мы договорились, что меня в восемь утра знакомый ее отца добросит от больницы до зоны, а оттуда, вместе с Демоном, добросит до трассы. Выписку мне отдали с вечера, оставалось проспать последнюю ночь и не проспать утренний подъем. А потом меня попытались ограбить.

Ночью я не мог уснуть. Сложный путь домой, где каждая случайность могла оставить меня в этом краю надолго, а, может быть, и навсегда, мешала уснуть. Мысли о самых неблагоприятных вариантах развития событий дружной толпой бродили по голове, периодически больно пиная мозг, да еще дед Миша храпел сегодня особенно громко и противно.

Часа в три ночи, по моим ощущениям, я забылся, чтобы тут-же открыть глаза. Мою кровать кто-то толкнул, но это был не я. Сон мгновенно умчался в даль под напором хлынувшего в кровь адреналина, я замер, стараясь не дышать. Кровать опять колыхнулась, подо мной звякнул метал о металл, внизу кто-то сдавленно сопел. Я, стараясь не двигать телом, медленно потянулся за костылем, стоящим в изголовье. Очень осторожно нащупал дерево одного из них, каждую секунду, боясь услышать грохот падающего на пол второго костыля, чрезвычайно медленно стал подтягивать к себе свое орудие.

Я перестал таиться, когда мое ухо уловило новый звук. Похоже, кто-то решил обойти мою защиту из замка и наручников, тупо прорезав дно рюкзака, чего я допустить никак не мог. Больше не скрываясь я приподнялся на локтях и, как смог сильно, ткнул костылем под кровать. Палка ткнулась во что-то мягкое, кто-то болезненно охнул, ударил по металлическим ножкам кровати, а затем, быстро, на четвереньках, побежал к выходу из палаты. В полутемном свете дежурного освещения, в проеме двери мелькнула чья-то жопа, быстро передвигающая ногами, затем все стихло.

Я, опираясь на один костыль, доскакал до выключателя и щелкнул тумблером. Палату залил яркий, после темноты свет, осветивший недовольно вопящего, накрывшегося одеялом с головой, деда Мишу, и пустую кровать Дениса. Через несколько минут, когда я, не обращая внимание ор соседа, под кроватью расцеплял свои защитные сооружения, в палату влетела дежурная медсестра.

— Что случилось? Почему не спим?

— Меня обворовать хотели — я выбросил из-под кровати отцепленный рюкзак и тупой хозяйственный нож с кривой надписью белой масляной краской по темной рукояти «Холод цех».

Дед тут же заткнулся и кряхтя, полез из кровати, чтобы подойти ближе вместе с погрустневшей медсестрой.

На поверхности брезентовой ткани рюкзака остался след поверхностного пореза.

— Милицию вызывать? — обреченно спросила сестра.

— Не надо никого вызывать, ничего не украли. Давайте спать — я поставил костыли на место и лег обратно, прижав рюкзак к животу и накрыв нас простынкой.

— А где ваш зассанец?

— Ложились — был, а сейчас не знаем. Наверное, убежал.

— Понятно. Завтра доктору все расскажу, пусть выписывает за нарушение режима, может еще успеют призвать. — сестричка выключила свет и прикрыла дверь: — Спите, больные.

— Ты видел кто? — через пару минут в тишине раздался тихий шепот дела.

— Нет, только черные трико, когда он на четвереньках убегал.

— Дениска, засранец. Он вчера в черных спортивных штанах был.

— Давай спать дед, о чем сейчас рассуждать.

Прижав к себе рюкзак, намотав лямки на кулаки, я, полный решимости не спать, уснул практически мгновенно, чтобы открыть глаза от гимна Советского Союза, раздавшегося от повещенной в коридоре радиоточки. Шесть часов — пора вставать.

Так как я еще числился больным, меня накормили манной кашей с большим пятном растопленного сливочного масла, растекшегося по краю тарелки и сильно сладким какао. В восемь утра я, распрощавшись с соседом и медработниками, которые приглашали заезжать еще, спустился к выходу, где меня подхватила под руку щебечущая Глаша и, больше мешая идти, потащила к серому «Москвичу», антикварной, четыреста седьмой модели. Молодой парень коротко представился Семеном, бросил рюкзак в багажник и помог мне вползти на заднее сидение. Что интересно, Денис попрощаться не пришел.

Пистолет мне выдали без проблем, после чего, повесив его на пояс, я, опираясь на костыли, двинулся к вольерам. Демон, увидев что-то невообразимое, двигающееся на четырех конечностях, разразился злобным лаем, кидаясь грудью на железные прутья, затем, по мере моего продвижения вперед, замолчал, чтобы через секунду залиться тонким, щенячьим визгом. Больше всего, открывая ходившую ходуном решетку, я боялся, что мой четвероногий друг, от счастья, собьет меня с ног, и отправит обратно, к, накаркавшим новую встречу, докторам. Отбиваясь костылем, удалось сдержать первый натиск обезумевшего от счастья зверя, потом отвлечь его предстоящей прогулкой, в общем минут через десять мы всей компанией загрузились в «Москвич» и поехали к трассе.

У дороги, обняв меня и чуть не уронив, Глаша, отводя в сторону повлажневшие глаза, сказала, что дождется, пока меня подберет попутка и отошла к «москвичу», со стоически молчащим Семеном. Через пять минут около меня остановилась белая «копейка», с пожилым аборигеном за рулем.

— Отец, до аэродрома добросишь?

— Три рубля.

— Садись.

Я свистнул бегающего в поле Демона, чтобы тут же услышать резкое:

— С собакой не возьму.

Понимая, что шансов найти альтернативу вредному деду у меня не много, я с улыбкой склонился к открытому окну машины:

— Давай за пять с собакой?

— В кабину не пущу, не проси.

— Давай пса в багажник?

Водитель повздыхал, потом махнул рукой:

— Ладно, уговорил.

Демон заскочил в пустой багажник и начал устраиваться поудобнее, после чего я захлопнул крышку, махнул отвернувшейся Глаше и стал забираться на заднее сидение. Сидя боком, вытянув загипсованную ногу, я долго видел тоненькую девичью фигурку, глядящую вслед машине.

Машина ровно гудела двигателем, убаюкивающе шурша покрышками по асфальту, я мотался на заднем сидении в неудобной позе, безуспешно борясь с подступающей со всех сторон дремой, когда машина, взвизгнув тормозами, встала колом. Я, мотнул головой, чуть не вывернув шею, и ошалело уставился в окно.

Мы въехали в какой-то поселок, прошли крутой поворот и почти уперлись в толпу людей, запрудивших дорогу. Впереди, поперек дороги, стоял перегородивший дорогу небольшой автобус с разбитым боковым окном и распахнутой настежь дверью, а возле борта машины кого-то старательно били и пинали. Судя по черной форме, били каких-то модных милиционеров.

Я встретился взглядом с водителем, чьи узкие от природы глаза почему-то округлились, как в анимэ:

— Урус, прячься на пол!

Какой-там прячься! До тонированных стекол еще лет десять, а пытаться прижаться к полу, извиваясь между узкими сидениями — это как щуке прятаться в маленьком аквариуме. Как говориться, жил грешно, а умер смешно.

— Отец, давай назад — я постарался пригнуться пониже.

— У куда назад!

Я оглянулся и тяжело вздохнул — в багажник нашей легковушки упиралась широкая морда грузовика с будкой.

Глядя на пару парней, что заинтересованно поглядывая на нас, не торопясь отделились от толпы, я начал судорожно рвать завязки рюкзака.

Меня спасло, что парни шли к нам, постоянно отвлекаясь на действо возле автобуса. Одного в черной форме пинками загнали под днище автобуса, и теперь старательно пытались вернуть обратно. Второго, высокого, прижав к борту и растянув руки в стороны, что-то орали в лицо, после чего, в перерывах, методично били по окровавленному лицо или в пах, очевидно, в целях лучшей усвояемости.

Мой водитель, круглыми глазами следя за процессом скоростной сборки автомата на заднем сидении его собственности, не выдержал видя вставляемого в горловину магазина, и что-то крикнув, выбежал из машины, даже не закрыв дверь. Бредущие ко мне парни, увидев это, заметно ускорились, а я, постанывая, перевернулся, и стал задом вперед выползать из салона. Почти сазу мне пришли на помощь, как морковку, вытянув из машины. Сильные руки развернули меня, две молодые физиономии расплылись в широких улыбках:

— О, урус…

Мы были снаряжены одинаково актуально для этого сезона. Только мой автомат был готов, а его «коротыш», небрежно висящий на плече, готов не был. Получив слабый, нанесенный с неудобного положения, но очень болезненный толчок стволом автомата в переносицу, мой оппонент закрылся ладонями и мучительно замычал. Второй подонок отпустил меня, так, что я чуть было не завалился на землю, и побежал к толпе, что-то крича. Я сорвал АКСУ с плеча парня, который он безропотно отдал, целиком погруженный в свою травму, и неловко, одной рукой, ударил аборигена металлическим прикладом по пальцам рук. Парень взвыл с новой силой, и побрел прочь от меня, ничего не видя и не соображая.

Я выпустил из багажника беснующегося Демона, и отставив в сторону загипсованную ногу, начал изготавливаться к выполнению упражнения «стрельба в наклон», с опорой на крышу «Жигулей». Отстрелялся я хорошо. Восемь одиночных выстрелов, в быстром темпе выпущенных в крышу автобуса, бетонный блок у дороги, металлический павильон автобусной остановки, сопряженное с визгом рикошетов и зловещий вой Демона, вымела дорогу от всех посторонних. Через пару минут на дороге остались только лежащие у автобуса фигуры в грязно-черных комбинезонах. Я, перевесил свой автомат за спину, достал костыль и пошел к автобусу.

У зеленой туши автобуса, какого-то армянского производства валялись пара пустых ведер и густо пахло бензином. В высоком человеке, с трудом, с помощью рук, вставшим мне навстречу, я, с трудом, узнал лощеного капитана из восточносибирского ОМОНа, которого я, много дней назад, предупреждал о том, что нельзя отдавать оружие окруживших их толпе. Причем я узнал его по единственному не оторванному погону и пустым ножнам от штыка на поясе. Разбитое и заплывшее лицо капитана, наверное, сейчас бы не опознала и родная мама.

— Ты кто?

— Милиционер из Города, после ранения домой возвращаюсь. Что у вас случилось?

— Толпа остановила, автобус бензином облили и сказали, что подожгут, если оружие не сдадим.

— Понятно. Это, наверное, ваше? — я протянул офицеру «коротыш», который он схватил двумя руками, как самое дорогое в жизни. В это время из-под автобуса вылез еще один милиционер, самый ловкий или хитрый. Третий без движения лежал, в позе эмбриона, у наших ног, но судя по глухим стонам, был жив.

— Бля, это пиздец. Что сейчас делать? — казалось, что схватив автомат, капитан потратил на это последние силы, и сейчас он медленно сползал вниз, скользя спиной по кузову автобуса.

— Ты как? Идти можешь — я тронул за плечо самого хитрого, в позе бегуна, пробежавшего марафон, стоящего рядом.

— Нармально, не успели запинать, су-уки — сквозь сжатые губ зашипел он.

— Вон видишь «жигуленок» стоит заведенный, давай подъезжай, а то я с ногой до него идти буду полчаса, да поедем телефон искать. Вам надо срочно своих вызывать, пока ушедшее оружие не растащили. Приедут местные, перевернуть поселок не дадут, и все, уйдут стволы.

Командир омоновцев поднял на меня единственный открытый глаз, вспыхнувший внезапной надеждой.

— Саня, давай, делай.

Через десять минут мы с Саней, проехав по вымершим улочкам поселка, нашли сельсовет, молча забрали у дежурившей в вымершем помещении тетки телефон, после чего Саня с трудом дозвонившись до своей базы, эзоповым языком вызвал подкрепление.

На обратном пути Саня рассказал, что втроем, на злосчастном автобусе, что стоял сейчас посреди дороги, воняя бензином и блестя выбитыми окнами, с утра, они выехали в райцентр за детьми, которым выделили путевки в один из многочисленных пионерских лагерей, разбросанных на берегу Черного моря. На улице поселка наперерез притормозившему на повороте автобусу кинулось несколько женщин, начался крик и скандал, в котором ОМОНовцы ничего не понимали. Почти мгновенно автобус окружила толпа, водитель заглушив двигатель и распахнув дверь, исчез, а борта транспортного средства уже выплескивали бензин из нескольких ведер, а затем, показав зажженную спичку, предложили выходить. Так, как половину нападавших составляли женщины и подростки, никто не потянулся к оружию, а дальше получилось то, что получилось.

Мой водитель появился у автобуса через полчаса. Я посмотрел на часы и понял, что если я буду ждать подкрепление, то совершу благородный поступок, но мой самолет улетит без меня.

— Мужики, у меня самолет через час. Вы как — справитесь или с вами остаться?

— Езжай, справимся — капитан так горько усмехнулся, что я понял, что он сейчас в таком состоянии, что если кто-то из местных к нему еще раз сунется, к вечеру от поселка останутся только закопченный памятник Ленину: — Наши через десять минут уже будут.

— Тогда удачи, мужики.

Водитель молча снес, что Демон гордо занырнул в салон рядом с ним и уселся с лапами на переднее сидение. Высадив нас у ворот аэропорта, машина с ревом стартанула едва захлопнулись двери, а я, поправив пахнущий свежим порохом рюкзак, побрел мимо охранника на летное поле, к кучкующимся возле аккуратного «Як-40» кучек милиционеров.

— Парни, здорово. До Шахтерска добросите?

— Ты с Города?

— Точно.

— Проходи, сейчас полетим.

Я вскарабкался по откинутой аппарели в салон самолета, кивнул приветливо улыбающейся стюардессе и плюхнулся на свободное место, пустив Демона к окошечку.

Потом все было просто. Полтора часа полета, милицейский УАЗик, который добросил меня до поста ГАИ, на западном выезде из Шахтерска. Инспектора, полюбовавшись моими костылями и посеревшим от пережитого гипсом, энергичным взмахом полосатой палочки тормознули красно-белый «Икарус», выполняющий последний на сегодня рейс Шахтерск — Город, а усатый водитель автобуса, чуть-чуть поменяв маршрут, высадил мен в двухстах метрах от моего дома. Эти двести метров мы с Демоном тоже преодолели, неторопливо бредя мимо засыпающих домов, вздыхая забытый воздух большого Города.

P.S.Республика за прошедшие годы превратилась в планету Железяка, где количество убийств заметно превысило общероссийские показатели. Жизни нет, ресурсов нет, железную дорогу обещают начать строить каждый год, но не строят. В городке, ставшем прототипом Улуса, согласно последним данным, количество доли русских уменьшилось с 50 до 10 процентов населения, но мне кажется, что эти десять процентов являются статистической погрешностью или включают людей, которым куда-то выехать невозможно. Производство в городке представлено парой станций по ремонту автомобилей, промышленности нет, организации только государственные, из обязательного набора — почта, полиция, пенсионный фонд. Зона и казарма, где жил ГГ сохранились.