Капитан Сергей (в миру Сергей Бахтамов) трясся на осле. Трясся не от страха или специфичного хода животного (хотя и это имело место быть), а от распирающего его смеха. Усевшись впервые верхом на осла, он словно увидел себя со стороны, и теперь эта картинка изредка всплывала в его голове, вызывая непроизвольную улыбку. Санчо, мать его, Панса советского пошиба!

Сергею сначала, конечно же, предложили верблюда. Однако ехать на этом плюющемся чудовище капитану не понравилось: высоко, да и укачивает. К тому же, верблюды слушаются лишь хозяина, а с чужаками ведут себя подчас непредсказуемо. То ли дело на осле! Осёл хоть и упрям, но зато послушен и непритязателен. Так что путешествовать на нём оказалось намного комфортней, чем на верблюде.

Вокруг раскинулась однообразная сухая саванна. Весь караван растянулся по ней, неспешно следуя к цели своего путешествия. Мысленно капитан был уже далеко. Представляя, как он сначала пересечёт границу с Эфиопией, потом прибудет в её столицу, затем отправится в Асмэру и уже оттуда поедет в порт Массава. Ну, а в порту его ждёт белый теплоход, который и отвезёт его на Родину, в Союз.

По пути заодно можно будет проверить оба афродизиака. Уж в Аддис-Абебе, как и в любом из африканских городов, проблем с женщинами не будет. Вот капитан и испытает, в тестовом, так сказать, режиме: и на них, и на себе. Хотя результат, по словам его африканского друга, впечатлял!

По большей части именно благодаря этому Бинго, что и подогнал эти африканские зелья, получил от Сергея рекомендацию на учёбу в СССР. Правда, не только из-за этого. Была всё-таки в этом негре какая-то фишка. Что-то неведомое, внушавшее к нему уважение, а ещё… необъяснимую, иррациональную тревогу, даже страх. Впрочем, сыграло свою роль и желание Бинго учиться. По сравнению с другими неграми, он буквально как губка впитывал новые знания.

Вообще-то учиться отправляли сами эфиопы, а не военные советники из Союза. Однако к рекомендациям последних прислушивались. Ведь в первую очередь они выдвигали тех, кто хорошо проявил себя в боевых действиях. А Бинго мало того что проявил, ещё и очень заинтересовал своими подарками. Вот Сергей и выставит его кандидатуру, воспользовавшись связями среди высокопоставленных военных эфиопов.

В Эфиопию Советский Союз пришёл надолго, и сильные местные лидеры всегда пригодятся. Как говорил Сталин: «Кадры решают всё!». А этот Дед Бинго казался сильным лидером. Если ему повезёт, то и вовсе станет дедом нации. А что? Неплохо звучит! Бахтамов рассмеялся своим мыслям.

В Аддис-Абебе капитан рассказал о Бинго главе корпуса советских военных атташе в Эфиопии. Результат оказался предсказуем. Полковник советской армии Анатолий Еремеев недоверчиво посмотрел на Сергея и строго спросил:

— Ты уверен в этом негре?

— Да, он показал себя смелым и решительным, отлично владеет оружием, умеет управлять людьми и пользуется непререкаемым авторитетом среди других повстанцев.

— Короче, надо брать?

— Надо, он даже начал учить русский.

— Да? Похвально. Как его зовут?

— Дед Бинго.

— Как?!

— Дед Бинго.

— Неудачная шутка, капитан!

— Клянусь, его так зовут!

— Да-а-а, — протянул Еремеев, — сколько я уже тут, а всё никак не могу привыкнуть к идиотским именам местных! Кто бы мог подумать: Дед Бинго?! Ладно бы просто Дед, так он ещё и Бинго. Он разве старый?

— Нет, лет двадцать пять.

— Понятно, на грани.

— Товарищ полковник, я точно не знаю, сколько ему лет, может ему и двадцать один или двадцать два года. Да он и сам не знает, сколько ему лет.

— Как-то не удивлён даже. Тогда будем считать, что ему двадцать два года.

Бахтамов только пожал плечами. Двадцать два, так двадцать два.

— Напиши все его данные, и где искать, а я пошлю запрос в Союз. Пусть там, в Главном управлении кадров решат, куда они смогут его взять, и тогда оформим. Местным идиотам я тоже скажу, конечно. Хотя, думаю, им всё равно. Не ценят они своих людей, слишком многие у них погибли в этой войне, а на носу уже другая. В Эритрее неспокойно. Американцы чего-то там воду мутят, — полковник вдруг вспомнил о предмете обсуждения и резко вернулся к разговору о Бинго: — Так о чём мы?

— Он хотел либо в артиллерийское военное училище, либо в танковое.

— Да по хрену, куда он там хотел. Куда возьмут, туда и пойдёт. Куда, как говорится, Африка пошлёт, туда и пойдёт. В общем, оформляй на него все бумаги и неси в канцелярию посольства. Я распоряжусь, чтобы их приняли и взяли на контроль.

— Хорошо, — кивнул головой капитан, — так и сделаю.

— Тогда свободен.

Бахтамов зашёл в посольскую канцелярию и ещё битый час сидел там, заполняя бланки рекомендаций и всякой прочей хрени. Знал бы, какая волокита его ждёт, раз десять подумал бы, прежде чем что-то обещать! Гораздо позже посольство связалось с министерством образования Эфиопии и согласовало кандидатуру Деда Бинго. Но, как это часто водится, все бумаги остались пылиться в чьём-то кабинете. В Африке тоже работал принцип: не подмажешь — не поедешь.

Капитан уже давно отбыл на родину, когда полковник неожиданно вспомнил о необычном и, если верить капитану, очень странном кандидате на учёбу. Он запросил в канцелярии документы на отправку Деда Бинго, однако там ничего не знали о таком студенте. Пришлось поднимать этот вопрос заново. Бумаги вскоре нашлись, и запрос на Бинго ушёл по телеграфу в Главное управление кадров Советской армии, в отдел по приему иностранных граждан в ВВУЗы.

Рассмотрели вопрос довольно быстро и отправили обратно телеграмму о готовности принять Бинго в Сумское артиллерийское училище. Будет ему и артиллерия, и танки: всё как просил! То есть самоходная артиллерия. Но в том, что это именно то, о чём просил негр, кадры ни секунды не сомневались. Пускай негритёнок там поучится.

Советское посольство отправило запрос в военное министерство Эфиопии, и там оно перешло в отдел, занимающийся повстанцами. Чиновник отдела написал писульку, и с ближайшей оказией она отбыла в полевой лагерь, где находился Дед Бинго. Шестерёнки закрутились. Медленно и со скрипом, но закрутились.

***

День прошёл, за ним второй,

Результат всё нулевой.

Пробежал уже день пятый,

Вскоре минул и десятый...

Жду-пожду, а он нейдёт,

Камень на душу кладёт,

Что под гнётом мечется.

Всё ж поездкой лечится!

И не в Штаты, не в Европу

(ну их всех в большую опу!).

Хочется душе в Союз!

Я там водочки напьюсь!

Чистой, главное, дешёвой

За три с полтиною целковых.

Примерно такие мысли бродили в моей голове, пока я жил в полевом лагере. Да и разве могло быть иначе? Но никто не спешил ко мне с известием, что я вот-вот получу путёвку в новую социалистическую жизнь. Так и тянулись день за днём. Вылазки мы больше не совершали: залечивали раны. Кто какие, а я телесные.

Да, на уме у меня было только лечение. Ещё лекарства, эликсиры и поиск ингредиентов, нужных для их приготовления. В ход шли чёрные, вернее черновые варианты: лаборатории-то нет. Прошло почти два месяца, и я уже командовал сотней. Причём это формально, а по факту весь отряд находился у меня в подчинении. Если бы не обещание капитана, я бы уже вовсю набирал себе новых воинов, расширяя свой отряд. Хотя уже сейчас народу набралось гораздо больше трёхсот человек. Мы даже успели совершить ещё одну мелкую вылазку, чтобы снова сбежать и раствориться в саванне.

И вот, когда я уже почти перестал ждать, пришёл вызов! Я несказанно обрадовался, быстро собрался и напоследок заглянул к старейшине.

— Уезжаешь, чёрный воин?

— Да, поеду учиться военному делу всерьёз.

— Ммм. Ты хочешь стать очень сильным воином, Бинго?

— Да, я хочу стать большим офицером, чтобы командовать другими. Хочу стать командующим армией повстанцев.

— У тебя большие планы.

— У меня планов громадьё, и я пойду дальше.

— Ммм, а у нас тут есть девушка... — он с хитринкой посмотрел на меня, отслеживая реакцию. — Совсем молодая, красивая, стройная и она очень хочет замуж. А за тебя так очень сильно хочет. Женишься, мы ещё одну найдём… Такой мужчина всегда сможет обеспечить свой гарем!

— Я не собираюсь пока жениться. Да и зачем, если я уеду?

Старейшина кивнул.

— Хорошо, если вернёшься, мы тебя сразу примем в свой клан.

— Мои уши услышали тебя, вождь, но мне пора, — и, прижав руку к сердцу, я расстался с ним.

Дорога в столицу Эфиопии показалась мне и далёкой, и в то же время близкой. Всё привычно: долгая тряска на верблюде, одинаковые африканские города: пыльные, грязные и ничем не запоминающиеся. Правда, уже прибыв в Аддис-Абебу, я нашёл время навестить Фараха и его сестру. В город я приехал вечером и сразу же направился к ним.

— Мамба, что с тобой случилось? — воскликнула Аиша, а Фарах испуганно посмотрел на моё лицо, изуродованное грубым шрамом.

— Стреляли, — равнодушно ответил я. — Все стреляли, я стрелял, в меня стреляли. Я бежал, они бежали, в общем, воевали. Вот теперь меня отправляют учиться в Москву, в награду, так сказать. Буду учиться на офицера. Выучусь — вернусь обратно.

Фарах, искренне радуясь выпавшему мне шансу, от души затряс мою руку, а Аиша, глядя на меня расширившимися от этой новости глазами, прошептала:

— А как же я?

— Придётся подождать немного.

— Сколько?

— Года четыре, думаю.

Наверное, слишком жёстко получилось… Вот такая я свинья, причём чёрная… Но мне было жаль девушку. Мало ли, как оно сложится? Ну, не мог я отнять у неё возможность найти себе пару! Да и моя влюблённость не переросла ещё в любовь как таковую: когда нужен тебе человек как воздух.

Отсутствовал я долго — месяца четыре. И если действительно любишь, то четыре года тоже можно потерпеть. Будет время основательно подумать и сообщить, что ничего между нами нет. Чему быть, того не миновать! Такова жизнь.

Ничего этого вслух я, разумеется, не сказал, а лишь посмотрел на Аишу пронзительным взглядом. Девушка она умная, всё поняла.

Ни слова не говоря, сестра Фараха вышла из комнаты с явным намерением пореветь где-нибудь в одиночестве. И я её понимал, но ничего лучшего предложить не мог. Тут такое дело: я там, она здесь. В чём тогда смысл такой женитьбы? Не то чтобы я совсем не хотел, но и особого смысла в этом не видел.

— Как идут дела с продажей лекарств? — вернулся я к беседе с другом.

— Понемногу набираем клиентуру, — ответил Фарах. — Пока тяжело, но перспективы есть.

— Понятно. Тогда оставляем всё, как есть, и продолжаем дальше. Часть рецептуры ты знаешь. Так что сможешь готовить кое-какие лекарства самостоятельно. А там видно будет.

— Ты точно уезжаешь?

— Точнее не бывает.

— А Аиша так надеялась, что когда ты вернёшься, у вас будет время для общения.

Я промолчал. Что тут можно сказать? Что я с удовольствием поимел бы Аишу, но жениться на ней всё равно не стал бы? Честно, конечно, вот только чести мне не делает. Да и не дурак я заявлять такое брату девушки! В общем, нечего мне было сказать.

В Аддис-Абебе я пробыл три дня. И с Аишей мы виделись часто. Каждый раз, когда я приходил из нашей лаборатории, она отворачивалась от меня с таким видом, словно я разбил ей сердце. А ведь ничего между нами и не было, кроме одного поцелуя. Ну, что же…

Уже перед самым моим отъездом Аиша выбрала время, когда Фараха не было дома, и буквально напала на меня. Обвив руками мою шею, она жарко прошептала мне в ухо:

— Я буду ждать тебя, Мамба. Ведь у тебя же будет отпуск?

— Должен. Но я предполагаю, а Боги располагают. А ведь есть ещё и духи Африки. Я ничего не буду обещать тебе, Аиша. Если ты найдёшь себе мужчину лучше меня, то я всё равно не смогу этому помешать. Да и сам я не святой, всё может быть…

Аиша приложила руки к лицу, и из её прекрасных глаз брызнули слёзы досады и обиды. Глядя на неё, в моём сердце что-то ёкнуло. Что это? Всё-таки любовь? Или, может, сострадание? Я подался ей навстречу и прижал голову девушки к своей груди, гладя как ребёнка и нашёптывая слова успокоения. Роскошные волосы шёлком струились меж моих пальцев, дыхание Аиши выровнялось, а вот моё, наоборот, участилось. Поэтому я, с трудом оторвав её от себя, взял свои вещи и быстро вышел, направившись в сторону порта Массава.

У меня оставались кое-какие деньги, да Фарах добавил средства, вырученные от продажи лекарств. Взамен я оставил ему кодовое слово и номер счёта в банке города Марка, чтобы он мог им воспользоваться при острой необходимости. Так, с деньгами и документами я сел на черно-белый пароход и отправился в Советский Союз.

О, это небесное государство! О, этот светоч знаний и всего лучшего! Сколько надежд с тобой было связано, сколько труда положено на алтарь призрачных иллюзий и несбывшихся утопий! Сколько жизней отдано во имя светлой идеи! О том, что жить тебе оставалось всего лишь двенадцать лет, знал лишь я, но по факту мне не было до этого никакого дела. Тут о себе нужно думать, а не о государстве, в котором ты никто.

По пути мы заходили в разные порты. Зная английский, немного французский и отлично арабский, я активно закупался в разных магазинах. Денег у меня было достаточно. А по рассказам родителей я помнил, что в самом лучшем государстве на земле дефицитом было почти всё: бельё, сапоги, техника. Странно, слово «дефицит» вовсе не являлось в СССР экономическим термином, но его знали все! Достать дефицит по блату.... Как замечательно уживались в одном предложении такие, казалось бы, несовместимые слова как жаргонное «блат» и макроэкономическое «дефицит»!

Прикинувшись ветошью («Моя твоя не понималь!») и глупо улыбаясь невпопад, я ненавязчиво слушал разговоры моряков. Команда уже не стеснялась обсуждать все свои дела при мне, считая меня тупым негром. После обсуждения ими всевозможных трусов, лифчиков и сапог, я решил остановить свой выбор на жвачках и колготах.

Возможно, я и купил бы сапоги, но брать абы что и неизвестно каких размеров как-то глупо! К тому же, обувь занимает много места: три коробки, и руки заняты! Не навалом же их тащить? Да и в моде того времени я совсем не разбирался, хотя большинство моделей смотрелись очень даже элегантно. Ну, на мой вкус.

Лифчики в огромном количестве тоже подозрительно выглядят. А вот всякими мелкими аксессуарами можно закупиться по полной. Буду дарить белым девушкам. Белым от чёрных, так сказать! Ну, и валюту, конечно, доллары там всякие и франки с фунтами желательно при себе иметь. А ещё можно купить вагон с джинсами и кофточками брендовыми, и прочей женской фигнёй. Можно ещё купить магнитофоны всякие и обычные кассеты вроде TDK или SONY привезти.

Да много чего можно в Союз везти! Проще сказать, чего не нужно. Не надо лишь молока и хлеба, всё остальное дефицит! Но я тоже не слон и не осёл, чтобы всё на себе тащить. Если что, куплю в «Берёзке», говорят, там для негров скидки бывают. В итоге ограничился я блоками жвачек, блоками сигарет и упаковками женских колготок. Всё, что могло поместиться в сумку, и чтобы не надорвать мои слабые негритянские руки. В общем, да здравствует Советский Союз!

Пассажирский корабль вёз меня в Европу. Пройдя Суэцкий канал, он повернул к Испании, оттуда в Германию, Польшу и, наконец, зашёл в Ленинград. И вот я в Советском Союзе!

Однако радость от возвращения на родину (хотя какая родина? меня тогда ещё даже в проекте не было!) быстро остудили промозглый дождь и пронизывающий до костей ветер. Ленинград встретил меня просто несусветным для мая месяца холодом! Вот как можно было забыть о собственном комфорте? Лучше бы себе сапоги купил и куртку какую-нибудь!

Пришлось, напялив на себя чуть ли не двойной слой одежды, выгрузиться с корабля и, поёживаясь от холода, топать в морской порт для досмотра. Люди оборачивались, сочувственно глядя мне вслед. И я прям ждал того дядьку, что подойдёт и, как в том анекдоте, спросит: «Шо, змырз, Маугли?!».

Пограничники сразу насторожилась, увидев мою изуродованную физиономию. Ну, знаю я, что моя физия с большим шрамом и сломанным носом положительных эмоций не вызывает! И что теперь? Мне с ними детей не крестить и перед костром голышом не прыгать, перетерплю как-нибудь.

— Цель вашего прибытия в Советский Союз, Дед Бинго? — излишне сосредоточенно, поэтому хмуро спросил молоденький пограничник по-английски, уставившись на мой сомалийский паспорт.

Рядом раздались смешки его сослуживцев, но быстро затухли. Всем хватило одного пристального взгляда невзрачного человечка в штатском, сидящего неподалёку.

— Р-р-риид[i], — всё ещё лязгая зубами от недолгой прогулки до здания порта, кивнул я на бумаги.

Паспорт действительно был сомалийский, но в столице Эфиопии меня снабдили всеми необходимыми документами для удостоверения моей исключительной личности, выдав нужную справку.

Ещё перед моим отъездом проскочил слушок, что после начала сомалийско-эфиопской войны многие африканцы вернулись из Союза. Их просто тупо отчислили, чтобы они не перерезали друг друга. Чёрные, они такие. Но вот война вроде бы закончилась, и можно возвращаться на учёбу… но для сомалийцев путь в Союз оказался закрыт. Обратно принимали исключительно эфиопов. И чем я не эфиоп? Самый настоящий, чёрный-пречёрный, наглый-пренаглый, дикий-предикий. В общем типичный, разве что без банана в руках.

— Тут причина не указана, поэтому я и спрашиваю.

Я вздохнул и вывалил на его стол пачку бумаг.

— Окей, объясню. Я приехал на учёбу. Буду учиться в военном училище. Ваше министерство обороны прислало мне официальный вызов, вот он, — сказал я на ломаном русском языке и ткнул пальцем в нужную бумагу.

Таможенник заинтересовался и стал рассматривать вызов. Документ, как документ, отпечатан на машинке, с угловым штампом, печатью и нужными подписями. В пачке сопроводиловок быстро нашлась бумага и от правительства Эфиопии. Всё было тип-топ!

Убедившись, что я очень нужный кадр, пограничник состряпал дежурную улыбку и, шлёпнув в моём паспорте разрешительный штамп, вернул мне.

— Спасьибо! — нарочито коверкая родной язык, мило улыбнулся я. Но, похоже, мило не вышло: пограничник отшатнулся, а я отправился на досмотр.

Шёл эпичный 1980 год. До начала Олимпиады оставалось около двух месяцев, так что я прибыл вовремя. Скоро со всего мира начнут съезжаться спортивные команды и туристы с гостями, так что таможня строго относилась к своему делу.

Внимательно осмотрев мои сумки и обнаружив там залежи сигарет, жвачек и колготок, один из пограничников буркнул по-русски:

— Куда столько?

Я лишь пошире растопырил глаза: мол, не понимаю! Тогда он повторил фразу по-английски.

— Презент, — ответил я.

Неграм из дружественных стран всё можно, и после заполнения декларации на ввоз валюты мне вернули всё моё барахло.

Забрав вещи, я влился в людской поток и, выцепив по пути носильщика, отправился на выход из порта. Шустрый малый бодро тянул тележку с моими двумя чемоданами и сумкой с личными вещами. Путь мой лежал в гостиницу «Интурист», в которой мне любезно выписали бронь на два дня.

Интурист, интурист, ты почти как наш турист. Почти, но не совсем. А ещё нужно было поменять валюту на рубли, но отделение «Внешторгбанка» принимало их по грабительскому курсу 67 копеек за доллар.

Нет, я ничего не имел против, мне как бы всё равно. Но вот покупательная способность рубля, мягко говоря, не соответствовала доллару. Одна надежда — валютчики. Насколько я знал, их уже не расстреливали, а всего лишь сажали. Так что риск у них был, надеюсь, не сильно большим. Жаль, пистолет пришлось оставить в Аддис-Абебе, тут вам не Америка!

Ну, да ничего, если вдруг заметут при обмене валюты, всегда отмажусь. Я-то чёрный, мне всё можно, а вот у них будут проблемы. Как бы там ни было, а пока я подъезжал к гостинице на такси. Да-да, на том самом жёлтом и с шашечками! Номер мне забронировали однокомнатный, скромный, но просторный и со вкусом обставленный. Больше всего радовал вид из окна на Исаакиевский собор. Раскидав вещи, я сразу отправился на телеграф, где отстучал бодрую телеграмму в адрес своего посольства в Москве.

«Дед Бинго прибыл тчк нахожусь гостинице тчк когда выезжать Москву впр». После чего я с лёгким сердцем отправился к себе, тем более сильно захотелось есть. «Надо бы отведать советской ресторанной кухни», — подумалось мне, и около шести часов вечера я направился в гостиничный ресторан.

И даже как-то поначалу оробел, попав в это просторное помещение… Огромные колонны поддерживали высоченный потолок, с которого свисали искрящиеся радужными бликами хрустальные люстры. На многочисленных столиках сияли белизной скатерти. Однако весь вид портили слишком лёгкие венские стулья, да понатыканные вдоль стены пальмы. Зато никакого запаха советской столовки здесь не ощущалось: дышалось легко и свободно.

Поискав взглядом свободный столик, я нашёл его в самом углу. Народу в ресторане было совсем немного, и большинство предпочитали занимать столы посередине, ближе к эстраде. Ко мне тут же подошёл очень вежливый официант и, протянув меню, на хорошем английском спросил:

— Что будете заказывать?

В картонной красной папке лежали два листа с отпечатанными названиями блюд. Надписи в меню оказались и на английском, и на русском, а их перечень весьма обширным. Конечно, я прочитал всё по-русски и остановился на стерляжьей ухе, мясе по-французски, салате оливье (в английской интерпретации называвшемся «русским») и свежих булочках. Похрустим советской булкой, так сказать. А то надоело уже всё французское!

— Ах, да! И бутербродик мне с чёрной икрой, пожалуйста! — этими словами я закончил диктовать официанту свой заказ. Дорого же, даже очень дорого!

— Что будете пить? — любезно осведомился официант.

— Ммм, — я бегло пробежался глазами по списку алкоголя.

Выбор, конечно же, был, но ничего особо интересного не представлял. Впрочем, советскому человеку многое, наверное, показалось бы в диковинку, а вот меня как-то не очень удивило. Никакой тебе банановой водки или южноафриканского джина, сплошные коньяки. Коньяк армянский «Ной» — пей и не ной, если выбрал «Ной». Коньяк французский… спасибо, что не русский!

Бренди испанский, а не усть-камский. Джин английский, ликёр итальянский, виски шотландский, ром кубинский, текила… А вот текилы-то как раз и не наблюдалось! А я так хотел выпить разбавленного соком спирта из гуавы! Может, и цвет кожи бы поменялся. Ну, да ладно, этого добра я в любом порту нахлещусь.

— Столичной, пожалуйста, и ещё лимонной.

— Две бутылки? — уточнил официант, лихорадочно записывая всё в свой блокнотик.

— Ноу, — помахал я ему перед носом указательным пальцем. — Неси по мерзавчику, — неожиданно для самого себя я назвал меру по-русски, а потом снова перешёл на английский. — Того и другого по полбутылки. И смотри, чтоб графинчики запотевшие были! А то у нас в Африке всё время жарко, хочу чего-нибудь холодного.

— Будет сделано, — кивнул официант и тут же умчался исполнять заказ.

Я же, откинувшись на стуле, снова осмотрел зал и остался доволен: чисто, уютно, с европейским шиком, умеют же буржуи жить. Хэх, советские.

Немного сбоку, как я сразу приметил, находилась небольшая эстрада, где сейчас настраивали свои инструменты музыканты. Трень, брень, тру-ляля, вы пришли сюда не зря! Музыка — это хорошо, а живая музыка — ещё лучше!

Я ожидал свой ужин в самом благостном расположении духа. Но вот чего-то не хватало, чего-то до боли необходимого. Ммм, и чего? «Точно!» — неожиданная мысль посетила мою голову. Не хватало женщин! Ну, и где же эти, как их там? А, интердевочки или по-простому валютные проститутки! Ну, не под дождём, так что подождём. Не на улице же женщин искать и приставать? Сами должны прийти, нектара валютного испить.

Зал между тем стремительно наполнялся: подходили постояльцы гостиницы, их гости, гости гостей. Короче, кого тут только не было! И местные уважаемые люди, и партийные чиновники, и чёрные «цеховики», и дипломатические работники, и ещё хрен пойми кто. Причём все в основном с дамами. Правда встречались и без оных.

Я в гордом одиночестве сидел за небольшим, чисто для двоих столиком и завистливо смотрел на мужиков, что тискали тонкие и не очень ручки своих дам, а то и обнимали за талию. Эх, вся надежда на водку! Может, она отобьёт всё накопленное желание?

А вот и она, как говорится: святая водица! Два небольших, принесённых официантом графинчика соскочили с подноса и уютно устроились посередине стола. Вслед за ними спрыгнули бутерброды с чёрной икрой и салат. Красота!

Антуанетта (а по паспорту обычная Антонина) и Эльвира (наречённая своими родителями красивым именем Алла) стояли в самом начале зала и усиленно всматривались в лица проходящих мимо людей, словно ожидая своего кавалера. Дальше входа их не пускал швейцар, которому требовалось «отстегнуть», однако денег у девушек пока не было. Вся надежда: найти подходящего клиента, чтобы заработать себе на новые джинсы или платье. Да и просто на лёгкую жизнь, не горбатясь за станком или в заводской конторе, а то и в колхозе.

Антонина — пухленькая девушка совсем небольшого роста — имела голубые глаза, вздёрнутый кверху носик и тёмные, стриженные «под Мирей Матье» волосы. Алла была её прямой противоположностью: натуральная блондинка обладала длинными шелковистыми волосами и стройной фигурой, да и ростом была чуть выше среднего.

Увидев пробегающего мимо них знакомого официанта, они в унисон махнули ему руками. Тот заметил и, опустив свой пустой поднос книзу, неторопливо подошёл вплотную к девушкам.

— Мишель, — на иностранный манер обратилась к нему Антонина, — как сегодня с клиентами, есть?

— Мало. Сегодня все со своими: кто с жёнами, кто с любовницами.

— А вон тот? — Алла осторожно указала в сторону шикарно одетого европейца.

— Иноходец он, вы ему не интересны, — усмехнулся парень. — В общем, голяк.

— Точно голяк? Или есть кто? — настойчиво пытала официанта Антонина. — Вон негр сидит одиноко. Как думаешь, у него деньги есть?

— А, этот квазимодо со шрамом?! Сегодня только из Африки приехал. Эфиоп, говорят.

— Из Африки… — разочарованно протянули девушки.

— Да, не из США, а из Эфиопии или из Сомали. Хрен их разберёшь, этих негров, но точно не американец. Говорит на ломаном, похож чуть ли не на раба, да и вообще странный какой-то. Ещё и шрам во всю харю страшный. Да и насчёт денег тоже пока ничего не скажу. Сейчас схожу к нему, принесу еды и заодно аванс возьму. А то всякие бывали: денег нет, а он понабирает самое дорогое, сожрёт всё и после лишь руками разводит: ноу мани, ноу мани! Потом столько возни: милицию вызвать, консула из посольства. Негры, а блин ушлые словно евреи. Уроооды…

— Да? Ммм, не хотелось бы с негром, но если он богат, то…

— Ладно, девчонки: если у него деньги есть, то я вам маякну.

Девушки хмыкнули, знали они, как он «маякнёт»! Потом делиться с ним заработком придётся, но другого выхода у них всё равно не было. Не на улице же стоять? А в саму гостиницу без гостя не попасть, и никакой швейцар тут не поможет. Сложно, короче, всё! Проще через Мишу: денег, конечно, жалко, зато верняк.

Официант развернулся и умчался на кухню получать заказ. Забрав водку и салат с бутербродами, он потрусил к негру. Тот глазел по сторонам так, как будто видел чистые столы впервые в своей жизни. А может быть, так оно и было. Он же из Африки, а не из США. Сгрузив на стол выпивку и принесённые блюда с закусками, Миша прогнусавил по-английски:

— Горячее будет чуть позже. Но вам нужно оплатить половину заказа, у нас тут такие правила.

Я поморщился: знаем мы, какие у вас тут правила! Врун несчастный! Заглянув в бумажник, я прикинул наличность, которую взял с собой в ресторан. Денег я обменял немного. 67 копеек за доллар — это всё же грабёж! Вот оно советское равноправие! Перед рублём все равны: и доллар, и фунт, и рупия. Ладно, переживу.

— Сколько?

Официант назвал сумму. Раскрыв свой портмоне, я отслюнявил ему деньги и тут же убрал бумажник обратно. Однако краем глаза уловил, как этот подавальщик блюд, вроде бы просто перекатившись с пяточки на носок, незаметно подался вперёд и заглянул в портмоне, оценивая его содержимое. Вот же, козёл!

Убедившись в моей платёжеспособности, официант радостно ускакал, рассказывать об этом своему начальнику или ещё кому-то…

…На самом деле, успешно выполнив свою миссию, Миша мчался к томящимся в ожидании девушкам.

— Девчонки, клиент в норме! — поделился он с ними радостной вестью, предвкушая получение не только чаевых, но и какой-никакой денежки за чужую любовь. — Деньги у него есть, желание, судя по всему, тоже: он тут одну дамочку буквально проел глазами.

— Миша, намекни ему!

— Окей, сделаю, но повезёт лишь одной.

— А может, он и двоих потянет?

— Я бы вам не советовал, девушки, а то обманет ещё. Негры, они такие.

— Да, ладно тебе, не хуже кавказцев, а то и лучше.

Миша только рукой махнул и снова помчался в кухню, по пути отдав деньги администратору. Забрав горячее, он метнулся к скучавшему за бутербродами негру.

Но тот даром времени не терял.

Налив себе полную рюмку лимонной водки, я с сомнением посмотрел на её желтоватый цвет, размышляя над тем, что за краситель туда вбухнули. Советскую водку я ещё ни разу не пил: в прошлой жизни не успел, а в этой пока не довелось. А водка, которую довелось попробовать на заре своей первой молодости, хорошим качеством не отличалась: то голова наутро раскалывалась, то жёсткая, как наждак, то нефтью какой-то воняет. В общем, говно, а не водка! Но на дорогую денег не было. Студент, что с меня взять…

Поднеся рюмку к губам, я резко выдохнул, одним махом опрокидывая в себя её содержимое и ожидая состояния из серии: я — дракон огнедышащий! Однако к своему удивлению почти ничего не почувствовал! Водка мягко стекла в желудок и оставила после себя приятное лимонное послевкусие. Закусив бутербродом, я налил себе ещё и снова махнул её в себя. Тут, главное, не напиваться.

В это же время за соседним столиком сидели двое: новый сотрудник дипконсульства США в СССР Яков Джейбс и американский журналист Стив Хир. Последний приехал в СССР на Олимпийские игры в качестве спортивного комментатора. Правда, Стив приехал в Союз не как представитель США, а как журналист из Канады. Благо двойное гражданство позволяло прибегнуть к подобным ухищрениям. Оба не торопились в Москву, остановившись пока в Ленинграде.

— И тут эти негры, — буркнул Джейбс, мотнув головой в сторону темнокожего посетителя, который увлечённо пил водку и заедал её бутербродами.

— А?! — повернулся Стив Хир. — Да и хрен с ним, напьётся, будет буянить. Приедет местная полиция, накостыляет ему по шее и заберёт в участок.

— Ты ошибаешься, Стив! Для советских он такой же иностранец, как ты или я. Никто его здесь и пальцем не тронет, лишь пожурят, оштрафуют, дадут протрезветь и отправят обратно в его номер.

— Да? Ну и идиоты эти советские! Нигер, он везде нигер.

— Да ты расист, Стив! — сделал нарочито удивлённые глаза Джейбс.

— От расиста слышу, — хохотнул Стив и плеснул себе в рюмку водки.

— Все мы в Америке расисты! — усмехнулся в ответ Джейбс и тоже плеснул себе в рюмку столичной. — Советские поставили себе целью осчастливить свободой всю Африку. Да видно невдомёк им, что это бесполезно. Бессмысленная трата ресурсов и денег. Ничего они от них не получат. Может, только бананы чёрные, и то сомневаюсь.

— Ха, конечно, от чёрных только чёрное. Вот чёрные бананы и получат! Да ещё негры скажут, что самые лучшие и вкусные — это чёрные. У них же здесь ничего нет из фруктов. Яблоки да груши мелкие, особый шик — мандарины. Представляешь, у них даже апельсины в магазинах не продаются.

— Да не хожу я здесь по магазинам. Вечно какой-то странный тип на хвосте висит, — раздражённо бросил Джейбс.

— А вот мороженное тут вкусное.

— Одним мороженым сыт не будешь! Давай лучше выпьем, — и они слегка чокнулись рюмками.

— Хорошо тут: всё дёшево, — Стив мечтательно возвёл глаза к высокому потолку, — иностранец чуть ли не царь и Бог. Да и женщину можно найти без проблем. Любая красавица на всё согласна! К сожалению, уже на второй раз начинают просить увезти их отсюда, из этой страны всеобщего счастья.

— Угу. А как же облико морале их?

— Так у них тут секса нет, поэтому всё можно. Если ничего нет, то и нарушить ничего невозможно.

— Сомневаюсь я, Стив, в твоих словах, но проверять пока некогда. Поживём-увидим.

— Не парься, Яков, скоро Олимпиада. Наша делегация, правда, не приедет. Но освещать события игр ведь никто не запрещает?

— Угу, да мне как-то всё равно, у меня свои дела, — и они вновь слегка соприкоснулись рюмками.

[i] Read — читай

А остальные события меж тем шли своей чередой. Подскочивший ко мне официант Миша принёс горячее и, уже почти уходя, негромко спросил:

— Желаете, чтобы к вам присоединились девушки?

— Ммм?

— Да, вон там, видите? В конце зала две стоят. Можете выбрать, какая больше понравится.

Повернувшись в указанную сторону, я упёрся взглядом в двух девах, одетых очень ярко. Ну, по их мнению, наверное красиво и стильно… Только вот накрашены они были нелепо и вызывающе.

— Вижу. И что, дамы согласятся со мной общаться?

— Конечно! Если у вас есть возможность поддержать их материально, то они будут этому очень даже рады. И отблагодарят вас.

— Тогда, зови обеих.

— Ммм, прошу прощения, — официант красноречиво поднял брови и глазами показам на мой стол, — но у вас столик на двоих.

— Окей, зови одну, — согласился я с его логикой.

— Какую позвать?

Кинув более пристальный взгляд на девушек, я попытался оценить их внешние данные. Одна вроде короткостриженая брюнетка, другая длинноволосая блондинка. Выбор негра, кажется, для всех очевиден.

— Блондинку! — коротко распорядился я.

— Сей момент! Не сомневался, что вы выберите блондинку, — подмигнул мне официант и рванул к девушкам.

— Ждём-с, — не удержался я от подколки, сказав это по-русски.

Официант едва не споткнулся. Он удивлённо обернулся на меня и, видимо подумав, что ему показалось, снова заспешил по указанному адресу.

— Всё, девчонки, клиент созрел! Выбор пал на блондинку. Алла, твой выход.

Антонина ощутимо скривилась, но ободряюще кивнула подруге по ремеслу и отвернулась, выискивая глазами другого клиента.

Я же, пока официант носился оповещать проституток, рассеянно окинул глазами зал и бросил случайный взор на белых за соседним столиком, от которого временами долетали обрывки английской речи с характерным американским акцентом.

«Американцы», — кивнул я сам себе и не ошибся. Взглянув в глаза одного из двоих, я еле сдержался, чтобы не вздрогнуть. На меня с высокомерным презрением смотрели глаза америкоса, которого я ограбил в Джибути. Вот оно как, оказывается, может быть. Сколько лет, сколько зим! Не ожидал, не ожидал.

К сожалению, они разговаривали обо мне и разговаривали не очень дружелюбно. Так захотелось встать и двинуть им обоим по наглым рожам! Еле сдержался! Что же, надеюсь, мы с ними ещё встретимся, но совсем в другой обстановке.

Сморщив нос, отвернулся от америкосов и уставился на приближающуюся к моему столику девушку. Та шла, навесив на себя дежурную улыбку и неумело вихляя бёдрами, чтобы клиент мог рассмотреть все её достоинства. Выглядело это, по-моему, даже не вызывающе, а просто вульгарно.

Вот она оказалась рядом со столом и, улыбнувшись, спросила:

— Можно к вам?

— Нужно, — ответил я ей по-английски.

Она присела, и я медленно прошёлся взглядом по объекту будущего вожделения. Мила, интересна, всё натуральное: губы, волосы, грудь. Попа не видна, потому как объект на ней сидел, но думаю, тоже всё натуральное. А вот боевая раскраска была слишком уж вызывающей и неумелой.

Тут же подскочил давешний официант.

— Будете что-нибудь заказывать для девушки? — и на стол снова легла красная папка с меню.

— Пусть она сама выбирает.

Я любезно предоставил даме право выбора. Давно уже не видел белых женщин, а тут прямо сами в руки плывут. Не хорошо, конечно, с одной стороны так-то, а с другой... Жены и детей в этом мире у меня нет, так что никому и ничем я не обязан. А вот половое влечение никто не отменял! Тем более: сам не просил, оно само как-то вышло.

Девушка, даже не успев представиться, схватила меню и, быстро пробежав его глазами, стала тыкать пальцем в понравившиеся ей блюда. Официант вслух произносил их, следя за моей реакцией, а я кивал головой. Пусть хоть поест, ей ещё работать и работать.

Вернув Михаилу меню, Алла (пардон, Эльвира!) с досадой подумала про себя, что поторопилась и мало заказала! Девушка была голодна: пообедала рано, потом усиленно прихорашивалась и готовилась к бурному вечеру. Да и вообще, если клиент платит, то надо брать полной ложкой! Вот ведь дура бестолковая: не сообразила сразу, боясь спугнуть нового клиента.

— А каким алкоголем вы будете угощать девушку? — улыбался официант, надеясь на дорогой заказ.

Его поддержала и девушка, тоже начав усиленно улыбаться. Голливудская улыбка явно не получалась, видимо мимические мышцы лица у моих соотечественников расположены неправильно. Так и не дождавшись от неё дежурной фразы: — «На работе не пью», я всё же решил заказать что-нибудь поблагороднее.

— Рижский бальзам, пока двести грамм.

— Будет сделано, — шустро крутанулся на ногах официант и окрылённый новым заказом умчался прочь.

«Ну, вы, блин, даёте», — басом прозвучало у меня в голове, и я принялся за еду, особо не рассматривая девушку. Надо поесть.

— А меня Эльвирой зовут, — на ломаном английском произнесла эта подруга, рассматривая меня, меланхолично жующего. Ну да, ну да, Эльвирой, хорошо хоть не Пенелопой.

— А меня Негром зовут, — ответил я ей также по-английски.

— Негром? — удивлённо расширила она свои голубые глаза.

— Негром. Эй, негр, а ну-ка, иди сюда! Негр, принеси то! Негр, принеси это! Задолбали, сволочи! — выговорившись, я плеснул в рюмку лимонной водки и с сожалением посмотрел на опустевший графинчик.

Мои крики донеслись до «сэрских» ушей снобов за соседним столом, и их обладатели брезгливо поморщились, словно увидели кусок говна, то есть меня. Ну, и пусть. В другой раз разберусь с ними, а то меня девушка ждёт. Но если они начнут ещё как-то проявлять своё презрение, тогда придётся в морду дать. Ммм, аж кулаки зачесались.

Однако в этот момент снова подскочил официант и сгрузил на стол заказ для «дамы». Та подождала, пока он уйдёт, и дала волю своему любопытству.

— А ты откуда приехал? — спросила Эльвира, усиленно таращась мне в глаза и честно избегая смотреть на мой шрам. Правда, получалось у неё это не очень.

— Я эфиоп.

— Ааа, — протянула она. — А зачем ты приехал?

— Учиться.

— А где?

— В… А тебе какое дело?

— Да я так просто, — засмущалась девушка, — разговор поддержать.

Всё-таки странная она какая-то: пришла для одного, а вопросы задаёт совсем на другую тему.

— В военном училище учиться приехал, — всё же снизошёл я до неё.

— Да? А в каком?

— В простом. Ты вообще жуй, сил набирайся…

Эльвира хоть и с трудом, но намёк поняла и уткнулась в свою тарелку, умудряясь одновременно и активно ковыряться там вилкой, и с интересом посматривать в сторону эстрады. Там уже вовсю наяривали на своих инструментах музыканты.

«Вот, новый поворот, и мотор ревёт, что он нам несёт, пропасть или взлёт, и не разберёшь, пока не повернёшь. За-па-ва-рот», — стенал солист, перепевая песню группы «Машина времени».

Больше завязать разговор девушка не пыталась, запивая еду рижским бальзамом. Мне же было пора заканчивать с едой и питием, а то питие отупляет сознание.

— А можно, я потанцую? — внезапно поинтересовалась у меня девушка, видимо несколько охмелев.

— Я не танцую.

— А я одна.

Я дёрнул плечом, дав согласие. Как там? Кто девушку ужинает, тот её и танцует? Но танцевать мне не хотелось… А она, получив моё разрешение, вспорхнула и устремилась к сцене, возле которой танцевали немногочисленные посетители.

Увидев своего официанта, я сделал приглашающий жест, потому как всё уже было съедено и выпито. У меня, по крайней мере. Кстати, всё оказалось очень вкусно. Эстрадный ансамбль в это время спел песенку про чёрного кота, под которую все лихо вертели, кто чем горазд, изображая рок-энд-ролл. Следом прозвучала тоже почему-то хорошо знакомая мелодия со словами «у леса на опушке».

— Сколько с меня?

— Сей момент, — тут же прогнулся официант и быстро начал что-то подсчитывать в своём блокнотике.

Наконец, он протянул мне счёт. Пробежавшись по нему взглядом, я заметил лишние пять рублей, явно не входящие ни в стоимость еды, ни алкоголя.

— Я смотрю, вы и чаевые себе добавили?

— Нуу-у, — протянул он и неловко замялся, переминаясь с ноги на ногу, — так, это...

— Понятно. Будем звать администратора или всё оставим так, как есть?

— Да-да, это чаевые, — сразу же пошёл на попятную официант.

— Ладно, — достав бумажник, я отсчитывал рублёвые купюры разного достоинства. — И Эльвиру… позовите, а то она увлекалась сильно.

— Сей момент! — официант с благодарностью принял деньги и, подскочив к девушке, слегка тронул её за плечо. — Иди, тебя уже клиент заждался.

Та вздрогнула и вспомнила, где находится. Ойкнув, она бросилась к столику с единственной мыслью: «Я же ещё не доела!».

— Можно, я доем? — спросила она с такой мольбой в голосе, что отказать ей было невозможно.

— Можно, но недолго.

Отвернувшись от девушки, чтобы её не смущать, я с интересом разглядывал завсегдатаев этого злачного места. Негров кроме меня тут не оказалось. Видимо богатых среди них не нашлось, а пригласить никто не догадался. А может, я вообще в гостинице один такой.

Подхватив девушку под руку, я вывел её из зала, сопровождаемый любопытными взглядами присутствующих. И вскоре, поднявшись на лифте и благополучно миновав скучающего на этаже портье, впустил ночную жрицу в свой номер.

— Я в душ, — чуть смущённо пролепетала она и, быстро скинув с себя всю одежду, юркнула в ванную комнату.

Даже рассмотреть себя толком не дала! Ну, кто так раздевается, а?! Преподать ей, что ли, азы стриптиза? Всё в профессии пригодится!

Пока девушка прихорашивалась, я спрятал свой бумажник с деньгами. А то мало ли что? Ищи потом по всему Ленинграду эту Эльвиру! Вскоре закутанная в полотенце фея выпорхнула из душа, а я разделся и вошёл туда буквально на пять минут. Выйдя из ванной комнаты, огляделся: Эльвира уже ждала.

— Ой, а у тебя что, ранение было? — и её взгляд остановился на моём изуродованном пулей плече.

— Да, я воевал в Сомали, попал под пулемётную очередь. Но это дела не касается. Ну, что, погнали, красотка…

Бросившись в объятия валютчицы, я прикоснулся к белой нежной коже и потерял себя. Очнулся часа через два, весь мокрый и опустошённый. Да, любовь, она такая, хоть майку выжимай. Вместо майки оказались простыни, но не велика беда.

— Всё? — поинтересовалась девушка.

— Беру тебя до утра.

— Это дорого, — промурлыкала она и назвала сумму.

— Гулять, так гулять, — сказал я по-русски и отсчитал ей деньги.

И вновь всё покатилось по накатанной. Я вертел гибкое молодое тело, как хотел, порой придавая ему настолько замысловатые позы, что не всякая гимнастка примет.Ручные часы показывали полшестого утра. Самое время прощаться. Кто-то на работу собирается, а кто-то с работы. Впрочем, это не моё дело.

Выжатая как лимон, девушка засобиралась домой.

— Проводить?! — проявил я любезность. Вроде как девушка старалась, а я же не белый человек, совесть тоже нужно иметь.

— Проводи, а то слишком рано ещё, можно нарваться на дураков или бандитов. Я теперь девушка при деньгах, могут найтись желающие отобрать.

Я взглянул на часы, было ровно шесть.

— Ну, пошли.

Быстро одевшись, сопроводил девушку до выхода из гостиницы.

В холле сидели несколько человек, на которых я не обратил внимания. Швейцар внимательно посмотрел на нас и открыл дверь. Эльвира вышла, а я решил, что на этом моя миссия выполнена, и уже повернулся было к лифтам, когда сидевшие в холле парни поднялись и последовали за девушкой. Какое-то предчувствие остановило меня, и я оглянулся.

Сквозь массивную с широким прямоугольным стеклом дверь было видно, как к идущей в сторону от гостиницы девушке быстро приближались три здоровых парня с красными повязками на руках. Не став дожидаться развития ситуации, я выскочил из гостиницы и направился прямиком к ним.

Приблизившись, я прочёл надпись «Дружинник» на их повязках. Кроме повязок к одежде парней были прикреплены небольшие значки в виде щита с той же надписью. Понятно, местная полиция нравов!

Вмешиваться мне не хотелось, но и бросать подругу (пусть и на одну ночь) наедине с проблемами совесть не позволила. Тем более, что направлялись они именно к ней.

Эльвиру догнали недалеко от одиноко стоящего такси.

— Кто такая? — грозно спросил один из парней, перекрывая ей путь к машине.

Девушка испуганно отшатнулась, крепче прижимая к груди сумочку.

— Почему шляешься в такое время? Ты проститутка? — тут же подключился к допросу другой дружинник

— Нет, — интенсивно замотала головой Эльвира. — Я иду домой, я работаю официанткой.

Однако убедить в этом дружинников ей не удалось.

— Ну, да, рассказывай, — усмехнулся третий. — Видели мы, какая ты «официантка»! Всё никак подловить не могли. Не ходят советские официанты в шесть утра в сопровождении негров! Не делай из нас идиотов. Мы точно знаем, что ты валютная проститутка. Сегодня облава, и не ты первая поедешь в отдел милиции. Пошли, там разберутся, что с тобой делать.

Девушку довольно грубо схватили под руки, но в этот момент подошёл я и с ходу вмешался в их интересный разговор:

— Куда вы её ведёте?

— А тебе-то какое до неё дело, негр? — грубо спросил один из парней.

— Это моя девушка, — сказал я по-английски, но они меня не поняли.

— Э, вали давай, а то и тебя заберём.

— Не, его не будем забирать, у нас дружба народов, — поправил его другой.

— Проваливай лучше, — вставил свои пять копеек третий, и они куда-то повели слабо сопротивляющуюся Эльвиру.

— А ну, стоять! — заорал я по-русски, и парни от неожиданности встали как вкопанные. — Она со мной, это моя подруга. Отпустите её, иначе я буду жаловаться в посольство на творящийся здесь беспредел. Чего не ясно? Живо отпустили её!

Мои слова, сказанные простым русским языком, повергли их в шоковое состояние, парни впали в ступор. Причём растерялись не только дружинники, но и сама Эльвира. Впрочем, довольно скоро смысл моих слов дошёл до сознания блюстителей порядка, ослабив их хватку. Подойдя к девушке, я просто вырвал её из их лап и, взяв за руку, повёл в сторону такси.

— А ты что, наш негр? — вышел из ступора старший дружинник.

— Да, я советский негр. И эта девушка моя подруга, временная, но подруга. Есть ещё вопросы?

— Ну, раз ты наш, советский, то тогда ладно.

— Но пасаран! — вскинул я руки, сложенные в замок. — Я получил ранения в борьбе за светлое будущее социализма и поэтому прошу оставить нас в покое.

Шрам на моей физиономии это подтверждал, поэтому мне ничего не ответили, лишь молча пялились, не веря своим глазам. Подойдя к такси, я усадил девушку на заднее сиденье, а сам уселся на переднее.

— Высадишь меня через квартал, а девушку отвезёшь, куда скажет.

— Без проблем. А классно ты их отшил! — добавил таксист, который всё видел.

— Опыт большой есть.

— А? Ха, я так и понял.

Газанув, жёлтая Волга с шашечками на дверцах покатила прочь от гостиницы. Через квартал машина остановилась, и таксист, взяв с меня три рубля за извоз девушки, поехал дальше. Однако, отъехав совсем немного, такси вновь остановилось. Распахнулась задняя дверка, и оттуда выпрыгнула девушка, бросившись ко мне.

— Меня зовут Алла, — проговорила она, стараясь отдышаться.

— А меня Дед, — пожал я плечами.

— Откуда ты так хорошо знаешь русский?

— От верблюда. Не задавай, Алла, глупых вопросов, я всё равно не скажу.

— А… Тогда, если ты будешь снова в наших краях, спроси меня, я не возьму с тебя денег.

Я поморщился от такой щедрости.

— Послушай, Алла, мой совет. Бросай ты этим делом заниматься. Иди учиться на бухгалтера или юриста и работай по специальности.

Девушка явно не ожидала от меня такой отповеди и похлопала красивыми ресницами.

— Они очень мало получают, а у меня мама больная, её лечить надо.

— Это сейчас они мало получают, а через десять лет будут получать много. Окончишь техникум, иди в сберкассу работать, хоть кем. Будешь всегда при деньгах, и сама себе выберешь, кого взять в мужья. Послушай старого негра, не пожалеешь, я умею видеть будущее.

— Но… Ты же не старый!

— Внешне нет, но внутри я очень стар. Ещё я умею разговаривать с духами и видеть будущее. Впрочем, если послушаешь мой совет, то устроишь свою жизнь, не послушаешь — пеняй на себя. Деньги у тебя есть. Не возвращайся назад и не делись ни с кем, дольше проживёшь. А теперь, прощай! Впрочем, подожди. Скажи, где можно без проблем продать валюту?

— Я могу помочь, но для этого мне сначала нужно встретиться с одним человеком.

— Я уеду послезавтра.

— Нет, тогда не успею, — с сожалением проговорила она. — Но ты можешь объехать все достопримечательности Ленинграда, где бывают туристы. Там же тусуются и валютчики. А ещё, я слышала, в магазине «Коллекционер» могут купить, но точно не знаю.

— Спасибо! Прощай!

Она постояла пару секунд, глядя мне вслед, потом молча развернулась и пошла назад к машине. Захлопнув так и не закрытую заднюю дверь, открыла переднюю и нырнула в автомобиль. Таксист тут же включил первую передачу и стал медленно набирать скорость. Вскоре жёлтый корпус машины скрылся за ближайшим поворотом.

Вернувшись в свой номер, я завалился спать и продрых до обеда. Но гостиница у меня снята лишь на двое суток, так что дел ещё невпроворот. Одевшись и умывшись, я вышел из номера и направился на ресепшн (тьфу ты, к стойке администратора!) узнать, не пришёл ли ответ из посольства. Мне вручили телеграмму, в которой указывалось, куда и на какой поезд нужно купить билет. Вот только для его покупки ещё валюту обменять нужно.

И я отправился искать валютчиков. По хмурому ленинградскому небу неслись низкие свинцовые облака, но на земле ветер почти не ощущался. Да и теплее чуть стало, не то что вчера.

Возле гостиницы тоже роились валютчики, и один из них метнулся было ко мне, но оглянулся на тихий свист и резко передумал. Свистнувший лишь коротко мотнул головой: нет, мол, у этого нищеброда ничего! Да я и сам бы вам валюту не продал: уж больно дёшево брали, чуть ли не по курсу.

У себя в Пятигорске, в детстве, я знал, где собирались разные коллекционеры. Кто-то собирал марки, кто-то модели машин, кто-то значки, а кто и монеты. И иностранные котировались даже выше, чем старинные и царские. Девчонки, как водится, собирали календарики с котятами и собачками.

Так почему бы там, где встречаются коллекционеры, не находиться и валютчикам? Их просто не может не быть! Так что Эльвира подсказала верную мысль. Но где в Ленинграде находится магазин «Коллекционер», я не знал. Скорее всего, где-то в центре. Найдя киоск с названием «Ленгорсправка», я обратился с вопросом к сидящей в нем тетушке, которая и подсказала нужный мне адрес. Магазин находился на Невском проспекте. Туда я и поехал на трамвае.

В трамвайчике кондуктора не оказалось, лишь стоял странный автомат. Кидаешь туда три копейки и сам себе выкручиваешь билет. Социализм! Правда, и мелочь оттуда можно тырить без проблем… Но табличка над аппаратом гласила: «Совесть лучший контролёр!». Совесть у меня имелась, и три копейки нырнули внутрь кассового аппарата.

Тут же висел и компостер в виде металлического ящичка с ручкой. Прокрутив ленту с билетами, я оторвал один и сунул его в карман. Затем, почувствовав, что стал центром внимания, обвёл взглядом с любопытством пялящихся на меня пассажиров. Естественно, ведь я был единственным негром в переполненном трамвае.

— Смотри, бабушка, шоколадный человек! — громко, с придыханием то ли от охватившего его восхищения, то ли от страха произнёс какой-то пятилетний малец, обращаясь к сидящей рядом с ним старушке.

— Не «шоколадный человек», а негр! — во всеуслышание и нисколько не стесняясь того, что я стою совсем неподалёку, поправила его бабушка. — Вот внучок, даже негры знают, что билет надо покупать.

— А почему он чёрный? — гнул свою линию пацан.

— Ну, в Африке жарко, вот он и загорел.

— Так сильно? А разве так бывает, бабушка?

Я стоял, держась за поручень, и колыхался вместе с остальными. Вокруг меня образовалось небольшое пустое пространство. Вроде и город большой, но даже ленинградцам непривычно видеть негра вблизи.

Глуховатая, вероятно, бабушка при этом совсем распоясалась, вызвав своими громкими комментариями неподдельный интерес всех присутствующих. Бесплатное развлечение, так сказать.

— Бывает, внучек, ещё как бывает, особенно, когда не моешься. Вот ты умываешься каждый день, поэтому и беленький такой, словно зайчик.

Послышался звонкий чмок от бабушки внуку. Меня же это заявление нетактичной старухи откровенно взбесило, и я зло оскалился! Что значит: не моется? Ладно ещё в Африке: там водопровод не в каждом городе есть. Но жить в гостинице и не помыться? Да даже самый дикий негр не упустил бы возможности поплескаться в ванной. Расисты!

А бабку буквально несло! Она, пользуясь случаем, впаривала своему внучку́ науку о гигиене. Да и самого мелкого пробило на неуместное любопытство: почему да почему.

— А почему он чёрный, а зубы у него белые? Я вот белый, но зубы у меня не белые, а жёлтые. Посмотри, бабушка, — и мальчик раззявил свой рот во всю ширь.

Глянув на дитё, я откровенно, чуть ли не в голос заржал, великодушно показав ему свои действительно очень белые зубы. Тут уж чего не отнять, того не отнять. Да и не чёрным я был, а коричневым! Сомалийцы мало похожи на классических негров.

От моего смеха бабка опешила и попыталась покрепче вжаться в сиденье, а в вагоне раздались сдавленные смешки. Тихо хихикали две девчонки, спрятав лица в ладошки; мужчины кривились, пытаясь убрать с лица непрошеную улыбку; в сторону отводили смеющийся взгляд женщины постарше; а молодёжь, наоборот, ждала моей дальнейшей реакции, смотря на меня во все глаза. Не дождётесь! Мне оставалось ехать буквально две остановки, когда бабка выдала очередной перл:

— Понимаешь, внучок, негр просто не ест так много сладкого, как ты, вот зубы у него и белые. А ещё они очень крепкие! Негры ими грызут бамбук и делают из него копья.

— А из чего он будет делать копья тут? У нас же нет бамбука.

— Не из чего не будет, у нас он в гостях. И, если проживёт тут до зимы, то обязательно замёрзнет. И ты если не будешь носить тёплую одежду, — тут бабка с темы гигиены резко перескочила к профилактике простудных заболеваний, — тоже можешь замёрзнуть и простудиться. Потекут сопли, начнётся кашель…

Но успеть перечислить все симптомы внуки ей не дал, заявив:

— Но сейчас-то я здоров?! Купи мне мороженое, ба!

— Мороженое тебе и сейчас нельзя, и не проси!

— Ну, ба! — заканючил малец.

И бабка сдалась:

— Ладно, куплю. Но только щербет в стаканчике, от пломбира и шоколада зубы портятся!

И, выдав всё это на-гора, бабка с каким-то вызовом вновь почему-то уставилась на меня. Держаться больше не было сил, плотину прорвало, и я заговорил:

— Уважаемая старушка, — говоря это, я направился к ним, и людское море беспрепятственно расступалось передо мной, как перед Моисеем, — я прекрасно знаю русский язык, и ваши рассказы о неграх не имеют никакого отношения к правде. Обманывать нехорошо! А обманывать детей вообще преступно! Прошу вас не учить своего внука подобным выдумкам, иначе он вырастет глупым и легковерным. Вы заблуждаетесь сами и толкаете на этот же путь своего внука. Однако мыться, — тут я обратился непосредственно к мальчику, что глядел на меня как на говорящую обезьянку круглыми от удивления глазами, — чистить зубы два раза в день импортной, а не советской пастой, и тепло одеваться в холод нужно обязательно. А грызть бамбук, как и грызть кактусы, совсем не обязательно.

Бабка зависла, прижимая к себе внука, глаза которого так и не уменьшились. Все остальные напряглись, но никто не вмешивался, ожидая дальнейшего развития событий.

— Слушайся родителей, малыш.

Моя рука поднялась и под тихий «Ох!» его бабки потрепала пацана по голове. Двери трамвая разъехались, сложившись гармошкой, и я вышел на своей остановке. Позади меня раздался многоголосый гул: пассажиры живо обсуждали увиденное.

Благодаря знанию русского, большую надпись «Комиссионный магазин» я увидел почти сразу. Магазин располагался на первом этаже старинного здания.

Вообще, гуляя по улицам Ленинграда, я буквально ощущал мрачное очарование бывшей столицы. Время и коммунисты всё же пощадили и даже восстановили после войны старые здания центра.

Построенные на века, они возвышались по обеим сторонам прямых и чётко распланированных улиц, как вечные часовые. Но какая-то жизненная сила города испарилась в череде революций и великих войн, и никто её не собирался возрождать. Я это чувствовал, проходя по улицам и рассматривая вывески на домах. Все они повествовали лишь об одном: всё прошло, и прошло безвозвратно.

Вздохнув, я взялся за ручку магазина и, дёрнув её на себя, ступил внутрь большого помещения. Магазин оказался реально большим, чего по виду снаружи и не скажешь. В нём, по всему периметру помещения размещались многочисленные стеклянные витрины и стеллажи. Сам продавец стоял за длинным прилавком с прозрачным стеклянным верхом.

Под стеклом лежали в основном марки, но был и прилавок с монетами. Чуть в стороне от старых серебряных и медных кругляшков, блестели жёлтыми пятнышками царские червонцы, пятерики и монетки достоинством в 7,5 рублей. Лежали тут и старинные знаки, а также значки первых лет Советской власти. Правда, судя по ценникам, стоили они гораздо дороже золотых монет.

Позади продавца тоже располагались стеллажи с разными редкостями и ценностями, а на стене висели старые русские иконы. Выбор редкостей оказался очень большим. Но я не за этим сюда зашёл.

Однако кроме меня в магазине было ещё двое посетителей, и я, ожидая, пока они выйдут, не спеша направился вдоль витрин, разглядывая их содержимое. И не надо бросать на меня косые взгляды: хоть я и негр, а мне тоже интересно! Я никуда не тороплюсь, когда насмотрюсь, тогда насмотрюсь.

Продавец тоже изредка с подозрением посматривал на меня. Он обладал настолько характерными чертами лица одной богоизбранной нации, что с самого первого шага в это заведение я рассчитывал на успех. Этот свою выгоду не упустит никогда, тут главное заинтересовать.

Наконец, оба посетителя поняли, что они тут явно лишние. И, перекинувшись парой фраз с продавцом, всё-таки ретировались, купив что-то незначительное и окинув меня удивлёнными взглядами на прощанье.

Мне уже давно хотелось крикнуть: «Давайте быстрее!», но я лишь улыбнулся им вслед.

— Что вы хотели? — спросил меня продавец. — Что-нибудь пгисмотгели?

— Да, почти, — ответил я ему по-русски.

— Я с гадостью помогу вам! — с готовностью приблизился ко мне продавец.

— Хм-м, — протянул я, беря небольшую паузу. «С гадостью» он поможет! А-а-а! — К сожалению, у меня нет с собой рублей, только валюта, — огорчённо пожал я плечами. А так хотелось бы приобрести у вас что-нибудь интересное. Вот, например, этот прекрасный золотой червонец.

— Неожиданный выбог! Это «Сеятель» 1923 года, и он очень догогой. Но у нас также есть его копии из золота. Будьте любезны, взгляните сюда. Чекан 1977, 1978, 1979 и юбилейный 1980 года.

— Прекрасно, прекрасно, — очень заинтересованно пробормотал я, делая вид, что внимательно разглядываю монету, и повторил: — Но у меня нет рублей… Не знаете, где можно обменять валюту, чтобы приобрести такие прекрасные монеты?

У продавца мгновенно вспыхнули и забегали от азарта глаза. Несомненно, он знал, где и кто её может обменять, но природная осторожность брала своё. А как же ей не встрепенуться? Приходит к тебе вдруг негр и не просто негр, а умеющий хорошо говорить по-русски и, жалуясь на отсутствие рублей, предлагает купить валюту. Что тут первым делом в голову приходит? Конечно, мысли о подставе. Но валюта нужна, очень нужна…

— Ммм, вы можете обменять её в отделении «Внештоггбанка».

— Да? Разумеется, я бы так и сделал, если бы не удивительный и волшебный курс по 67 копеек за доллар. На вырученные с такого обмена деньги не купишь даже вашего замечательного эскимо! Поэтому я бы хотел поменять валюту на рубли по гораздо более выгодному курсу.

— Даже не знаю, что вам ещё посоветовать, — продавец замялся, мечась между страхом и жадностью, — всё так неожиданно, неожиданно… И почему вы обгатились ко мне? Это… удивляет…

— Я не из КГБ, товарищ. И скажу вам по секрету, даже не из ОБХСС. Я из Эфиопии, и всего лишь хочу обменять доллары на советские рубли. Посольство деньгами не обеспечило, поэтому вынужден продавать свои. Не смогу у вас поменять, пойду к Эрмитажу, там поищу валютчиков. А то даже билет до Москвы не на что купить.

— Ммм, мой долг советского гажданина велит мне помочь вам в беде. Как можно оставаться гавнодушным, когда вы даже не можете уехать в Москву? Это непогядок. Покажите деньги.

Я вытащил из кармана несколько крупных купюр и положил их на прилавок. Брови «негавнодушного» синхронно устремились к его макушке, и он быстро прикрыл валюту какой-то папкой, что лежала на прилавке. Шустро выскочив из-за прилавка, продавец метнулся к двери и замкнул её на замок. Вернувшись, взял одну бумажку, внимательно её осмотрел и спросил:

— Это всё?

— Нет.

— Кладите валюту на прилавок, только быстго, я вас умоляю.

Хмыкнув, я выгреб остальные купюры и, расправив их ладонью, выложил на прилавок.

— Таг, таг, таг, что тут у нас. О! У вас большая сумма, здесь почти пятьсот доллагов, могу пгедложить обменять их по кугсу один к двум.

Хрена се, аппетиты у этого еврея.

— Это грабёж, уважаемый товарищ. Торгуетесь прямо как капиталист или буржуй какой! Но вы ведь советский гражданин! Как же так?! Побойтесь Бога! Один к шести, и не меньше!

— Это же ни в один тухес не лезет! Вы таки выкгучиваете мне гуки. Вам же нужны деньги, а не мне! Я не могу покупать у вас валюту себе в убыток. Если вам не нгавится, то вы можете обменять их в банке. А вот если туда пойду я, то ко мне возникнет множество вопгосов… А оно мне надо?

— Это мне понятно, но и мне нет резона отдавать свои кровные по грабительскому курсу. И если вам не нужна валюта, то я могу уйти, — и я демонстративно протянул руку к деньгам.

— Постойте, — слегка отодвинув от меня всю пачку, сказал продавец. — Не надо тогопиться! Я вижу, что вы умеете тогговаться. И советский гажданин с афгиканцем всегда найдёт общий язык. Тем более с афгиканским афгиканцем.

— Да, у меня мама была из семитского племени.

— А, тогда понятно! Да, дгевняя кговь не может забиться даже неггитянской. Тогда один к тгём! Чисто из уважения к вашей маме.

— Нет, моя мать требует к себе гораздо большего уважения, чем предлагаете вы. Один к пяти с половиной, и это ещё очень выгодный курс для вас. Валюту у вас в СССР трудно достать. Тем более у вас она не продаётся, а только покупается. Вы нигде её больше не купите. Особенно столько, сколько купите у меня.

— Ну, не так уж это и тгудно, — возразил мне продавец. — Ского летние олимпийские иггы, и мы ждём много гостей.

— Много гостей, но и много желающих погреть на этом руки, поэтому предлагаю пять к одному.

— О! Вот это уже деловой газговог. Вы мне начинаете нгавиться, товарищ эфиоп. Но всё гавно вы слишком много хотите, предлагаю вам один к четырём, и это крайняя цена.

Торговаться с ним становилось всё сложнее: услышав фразу «всё гавно», я едва не заржал в голос, но тут же взял себя в руки.

— Один к пяти, — возразил я ему. — И исключительно из уважения к вашему магазину и вам лично.

— Нет, я сильно рискую. Нужно сбавить за риск. Вы же таки должны понимать, что за мной могут следить?

— Ладно, за четыре с половиной идёт?

На лице продавца проявилась мучительная борьба жадности с осторожностью, однако жадность ожидаемо победила осторожность. Да и курс для него был очень хорош.

— Ладно, бегу.

Вот и разбери: берёт или бежит?! Семьсот долларов ушли за 3150 рублей. Тут уж я упёрся и решил округлить в свою пользу до 3200 рублей. Весьма неплохо, но и не на отлично. Продавец немного поупрямился, но сдался.

— Где вы остановились?

— В гостинице «Интурист» номер 335. Меня зовут дед Бинго.

— О! Какое прекрасное имя. Сегодня к вам вечером в 17.00 подойдёт молодой человек, когда вы станете сзади гостиницы, и представиться Иосифом. Он вам назовёт пароль, скажем «червонец», а вы ему должны сказать отзыв, скажем «Сомали». Если всё совпадёт, то вы обменяетесь деньгами. У него будет нужная вам сумма и вы не забудьте взять с собою валюту.

— Не забуду, буду тогда ждать его в назначенное время.

— Пойдёмте, я пговеду вас чегез чёгную лестницу, чтобы не возникло лишних вопгосов. Вас уже видели двое, и они могут гассказать об этом кому не следует. Впгочем, это постоянные клиенты. Я придержу нужную им вещь, и они забудут о вас навсегда.

— Это хорошо, — глубокомысленно изрёк я и пошёл за ним в подсобку. Пройдя помещение насквозь, мы вышли через чёрный ход во внутренний двор.

— Идите вон туда, потом повегните налево и сгазу в агку. Как выйдете из неё, повогачивайте напгаво и выйдете на улицу, по котогой ходит тгамвай, что довезёт вас до гостиницы.

— Хорошо, а почему вы сразу поверили мне?

— Это видно по вашему виду. Слишком хорошо вы одеты для негга, значит, имеете деньги. А если у вас есть деньги, то вы поселились в гостинце «Интугист». Всё очевидно, господин негг.

— Я не негр, я эфиоп.

— Это существенно не меняет ничего. Для нас, гусских… вы все неггы. Гад был вам помочь.

Я сплюнул: «Гад ты, как есть гад!» и ушёл, не став с ним спорить и что-то доказывать. Для меня тоже все американцы евреи, так что переживу как-нибудь.

Вечером, в назначенное время, я стоял недалеко от гостиницы, как и было договорено, то есть сзади. Найдя укромный уголок, я стал в нём без трёх минут семнадцать.

Ровно в пять вечера, показался молодой человек, что целенаправленно пошёл ко мне и видимо знал, где я решил постоять.

— Здравствуйте. Вы видимо меня ждёте. Вы Дед Бинго.

— Возможно, — окинул я взглядом его невзрачную внешность. — Сомали!

— Червонец!

— Вы принесли с собою деньги?

— А вы?

— Принёс.

— Уважаемый Бинго, давайте с вами прогуляемся в более спокойно место, а то здесь могут нас увидеть и заподозрить.

— Хорошо.

Мы отошли от гостиницы, удалившись на пару кварталов, и зашли в небольшой проулок, где людей почти не было. Я вынул пачку купюр, а мой визави достал пакет из газеты.

Быстро развернув его, я проверил советские купюры. Недоставало одного полтинника. В это самое время, клиент пересчитывал мою валюту.

— Полтинника нет.

— Пардон, ошибочка. Вот, пожалуйста.

Взяв деньги, я оглянулся. Вполне возможно, что могли и напасть.

— Пойдёмте быстрее, я вас выведу, — тихо сказал мой провожатый, и быстро пошёл в сторону большой улицы. Я за ним.

— Всё, вам налево, мне направо. Счастливо оставаться.

Кивнув, я заторопился в гостиницу, спеша унести свою добычу. Весь процесс обмена занял минут пять-семь, но адреналина я получил намного больше, чем денег, но ничего. Ни мне, ни валютчику было не выгодно обманывать, поэтому всё прошло так, как прошло.

Денег я обменял много, хотя мог и больше. Теперь оставалось купить билет на поезд, а значит, надо ехать на вокзал. Туда я и направился с самого утра, попутно зайдя в привокзальный магазин, чтобы хоть чем-нибудь подкрепиться.

Магазин назывался «Гастроном №36». Просто и доступно для понимания. К нему вела истерзанная временем ступенька, на которую я и ступил, впервые переступив порог мира советской торговли.

По периметру большого зала гастронома расположились стеклянные витрины и полки с товаром, стоящие вдоль стен за ними. Почти половину полок занимали пачки «Геркулеса», кукурузные хлопья и пирамидки с консервами, часть была отдана под конфеты в сеточках и печенье, а всё остальное оккупировали 3-х литровые банки с соком. В холодильных витринах лежали треугольные пакеты с молоком и стояли ряды бутылок с одинаково белым содержимым, но разноцветными крышечками из фольги. Меж двух витрин с головками сыров расположились на небольшом пятачке огромные весы. Рядом примостились гири. За витриной виднелись закрытые металлические шкафы, судя по белому цвету, тоже выполняющие роль холодильников. А чуть в стороне стоял открытый шкаф с рядами хлебных лотков. Разнообразные булочки источали аппетитный аромат, а их румяные бока так и манили отломить хотя бы кусочек. Мой же взгляд привлекли буханки чёрного цвета: как же давно я его ел!

Дородная тётка с белым колпаком на голове (вероятно, продавщица) что-то подсчитывала на деревянных счётах, шевеля при этом губами и еле слышно повторяя вслух полученные цифры.

Увидев меня, она сначала опешила, но потом быстро собралась и, криво усмехаясь, воскликнула:

— О, негр! Вот это да! Мань! Маааняя! Иди сюда, к нам негр в мага́зин зашёл. Купить что-то хочет, вот умора!

Я лишь поморщился от её диких криков и направился к витрине с молочкой. Молока мне не хотелось, поэтому мой выбор пал на кефир. На зелёной фольге было выбито слово «четверг», значит сегодняшний, можно брать.

Помявшись у витрины и не желая выдавать своё знание языка, я не придумал ничего лучшего, чем постучать по стеклу пальцем.

— Чаво стучишь? Ты чаво тут стучишь?! — тут же возмутилась тётка, подбоченясь и грозно сведя тонко выщипанные брови к переносице.

Ткнув пальцем в сторону бутылок, я жалобно сказал:

— Бутиль млака.

— «Млака» ему, вишь ты, захотелось… — проворчала продавщица и потянулась к бутылке с белой крышечкой.

— Но! Но! — запротестовал я. — Грин, зельонуй!

— Так это кефир! — зыркнула она на меня недовольно, так и застыв в полусогнутом виде и с рукой протянутой внутрь холодильной витрины. Пришлось, уподобляясь китайскому болванчику, активно закивать головой.

Продавщица достала бутылку и спросила:

— Ещё чего?

Пришлось указать на поддоны с хлебом.

— Бульку!

Раздался дружный хохот. Сотрясая своими немалыми телесами, светя золотыми фиксами и взмахивая руками с нанизанными на пальцы-сардельки золотыми кольцами, обе продавщицы просто умирали со смеху.

— «Бульку»!!! Ну, надо же! «Бульку» он захотел! Вот ведь негритянщина неотёсанная!

— Какую тебе? — утирая выступившие слёзы, выдавила, наконец, из себя та, которую называли Маней.

Я показал на свердловскую слойку и растопырил два пальца: типа две. И тут до меня дошло, что класть еду мне банально не во что.

— Пакьет нет…

— Ща сделаем тебе кулёк, — хмыкнула Маня и, схватив большой кусок грубой обёрточной бумаги, шустро свернула из него огромный треугольный кулёк. — А у тебя деньги-то есть?

— Да, — вновь закивал я, строя из себя тупенького.

— Тогда с тебя семьдесят копеек.

Однако я, заметив пирамиду из консервов, указал на неё и спросил:

— Кэнд фиш?

— Чё за «кендиш»? — переспросила Маня у своей товарки, но та лишь недоуменно пожала необъятными плечами.

— Откель я знаю?

И обе тётки вновь уставились на меня. Я опять ткнул пальцем в сторону пирамиды:

— Пресерв?

Продавщица хмыкнула и, мотнув колпаком на голове, кинула небрежный взгляд на полки.

— Морскую капусту будешь?

Я усиленно замотал головой из стороны в сторону, едва не выдав своей реакцией, что великолепно её понял.

— Не-а? Ишь ты, какой привередливый! Ещё икра есть заморская кабачковая. А?

— Ха-ха-ха, — рассмеялись обе шутницы.

А мне уже от всей души хотелось надавать лещей этим хамоватым работникам торговли. Меня слегка перекосило, аж шрам дёрнулся.

— Ну, что ты, что ты?! Это мы шутим! Что с нас с глупых баб взять-то? На, держи свои продукты! А из консервов лучше бери рыбные фрикадельки с овощным гарниром. Так себе, конечно, но есть можно.

— Карашо.

— С тебя рупь десять.

Я кинул на прилавок смятую зелёную трёшку. Мне отсчитали мелочь, и, пряча её в карман, я спросил:

— А колбаса е?

— Ха, да откуда у нас колбаса? Сам видишь, всё что есть, — обвела рукой прилавки продавщица.

— Не свистите, всё у вас есть в подсобке, — уже не уродуя родной язык, поморщился я.

Женщины дружно отшатнулись и столь же дружно переглянулись.

— Фига себе! Откуда знаешь?

— От верблюда! Африканского! Держите пятерку, мне нужна колбаса и немного сыра, хорошие рыбные консервы и тушёнка.

— Хм, тут пятерки вряд ли хватит, — хмыкнула Маня.

— Ладно, тогда держите ещё десятку, — и красный червонец выпорхнул из моего кармана и лег на стол, накрыв собой пятерку. Ленин подмигнул и тут же исчез в толстой лапе Мани. — Покупаю продукты на десять рублей, пятёрка ваша, только чтобы продукты хорошие были и без обмана.

— Сделаем, — кивнула более бойкая и сообразительная Маня.

— И пакет нужен прочный, куда всё сложить можно.

— Авоська подойдёт?

— Подойдёт.

Ещё бы знать: что такое эта «авоська»? Да и хрен бы с ней, скоро сам увижу. Получив вытянувшуюся под тяжестью продуктов странную сетчатую сумку, я развернулся и молча вышел из магазина.

Вслед мне какое-то время летело шипение: толстые подруги громким шепотом делились своими впечатлениями, но вскоре их голоса отсекла магазинная дверь.

Отойдя чуть в сторону, я пристроился возле арки и ел сладкую булочку, запивая её густым, жирным кефиром. Проходящий мимо мужичок вдруг остановился и пристально уставился на меня. Я вопросительно приподнял брови: мол, чего тебе? И указал взглядом на бутылку, словно спрашивая: "Забрать хочешь?". Тот отрицательно помотал головой и выдал:

— Не, не поможет...

Сделав глоток и откусив кусок от булки, я жевал и пытался осмыслить: о чём это он? А тот, улыбнувшись, лишь махнул рукой и потопал дальше. Проглотить булку я не смог, загибаясь от душащего меня смеха. Блин, ну, и шутки у них здесь! Расистские!

Сунув пустую бутылку в мусорку и ещё раз усмехнувшись, я перешёл улицу на зелёный сигнал светофора и направился в сторону Московского вокзала.

На Московском вокзале, как и на любом другом, царила дикая суета. Потоки людей плавно обтекали друг друга. Иногда эти потоки сталкивались из-за какого-нибудь торопыги, создавая человеческую пробку, но потом вновь разбегались, спеша каждый в свою сторону. Кто-то стремился уехать, таща огромные чемоданы на перрон, а кто-то уже вернулся или приехал посмотреть город-герой. Были и те, что прибыли на вокзал заранее. Счастливчики сидели на немногочисленных сиденьях, но большинство просто останавливалось, где придётся, неожиданно перекрывая образовавшуюся «тропу», и тогда поток выбирал себе новый путь.

Людское море мерно шумело, но порой некоторые звуки из него выбивались. Вот громко матюгнулся какой-то мужик, где-то заплакал ребёнок, мать визгливо одёрнула своего непоседу. Опираясь на свои тачки, в стороне скучали носильщики, одетые в мешковатую спецформу. И везде люди, люди, люди… с чемоданами, с сумками, с узелками. Суета, короче.

Время от времени к длинным платформам подходили поезда, высаживая или принимая пассажиров. И новые толпы людей срывались со своего места, вливаясь в уже сложившиеся потоки или привнося сумятицу.

Почувствовав себя песчинкой, я под визгливый и мало разборчивый женский голос направился к кассам.

«Внимание! На первый путь прибывает поезд, Ленинград прфррр, фррр…, нумерация начинается с головы поезда. Повторяю! На первый путь прибывает поезд Ленинград… фррр прффррр..., нумерация с головы поезда».

Из двенадцати касс работало всего пять. Остальные почему-то оказались закрыты, поэтому к каждой из работающих столпилась очередь человек по тридцать, не меньше. Оглядевшись, я встал в одну из них.

Прошло полчаса, очередь немного сдвинулась, но я всё ещё был так же далеко, как и когда вставал в неё. Поблизости расположились ребята и девчата в спецовках с надписью «Студотряд». Весело хохоча, они обсуждали какие-то свои дела, периодически меняя своего товарища в очереди. Невольно подумалось: «Хорошо, что они не передо мной стоят. А то, пока бы им оформили все билеты, вообще ночь наступила бы!».

Прошло ещё полчаса, очередь уныло молчала, молчал и я. Лишь молодёжи было всё до лампочки: они пели!

— Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно,

Струна осколком эха пронзит тугую высь…

И тут перед самым моим носом касса закрылась!

— Качнется купол неба, большой и звездно-снежный... — донеслись до меня слова.

Кассирша, равнодушно выставив в окошко табличку «Перерыв», просто встала и ушла, махнув нам всем на прощание своей мятой форменной юбкой. Я растерянно оглянулся и случайно наткнулся взглядом на какую-то девчонку из студенческой компании. Она подмигнула и пропела вместе с остальными:

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Да уж, здорово! Народ начал потихоньку роптать, возмущаясь, а я, усмехнувшись словам: «Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись!», отправился искать вывеску с надписью «Начальник вокзала». Найдя, рванул на себя дверь, где скрывался этот самый начальник. Не успел я открыть дверь, как мне навстречу, едва не сбив меня с ног, выбежала деловая мадам, оставив наедине с начальником.

Начальник, зрелого возраста мужчина, одетый в железнодорожную форму, был весь красный и какой-то всклокоченный. Он как раз потянулся за своей форменной фуражкой, когда увидел меня — юного, тьфу, достаточно зрелого эфиопа. От удивления предводитель всего этого бедлама плюхнулся обратно в своё кресло.

— Вы ко мне? — спросил он крайне обескураженным голосом.

Нет, блин, к себе.

— Да! Здравствуйте, меня зовут Бинго, и я еду в Москву, поступать в военное училище по приказу правительства социалистической Эфиопии, но купить билет не могу.

— А… А почему?

Начальник упорно не догонял, чего я от него хочу.

— Да потому, — сказал я на совершенно чистом русском языке, — что касса прекратила работу прямо передо мной! Я уже простоял в очереди два часа, стоять ещё столько же в другие кассы мне некогда. У меня остался всего один день, а ещё нужно завершить все свои дела в Ленинграде. Как же так? Вы же страна победившего социализма? Неужели можно так к людям относиться? У нас, в Сомали совсем не так.

— А как у вас? — опешил начальник вокзала.

— Там всё сразу по нечестному, потому как у нас ещё капитализм, а социализм никак не победит, а у вас победил.

— Так, ладно, — произнёс он, причёсывая рукой ералаш на своей голове. — Я разберусь. Ещё раз: в чём проблема?

— Мне нужно купить билет в Москву. Я отстоял очередь, но касса закрылась. И теперь я очень сильно подозреваю, что билеты могут закончиться.

— Может, такое случается иногда.

Начальник уже явно пришёл в себя, судя по его признаниям. Конечно, столько лет проработать на железной дороге. Стрессоустойчивость на высоте!

— В Африке негров притесняют, в Америке притесняют, я думал, что в Советском Союзе по-другому относятся, но нет: прямо передо мной захлопнули кассу! Это же дискриминация! Я так мечтал попасть в вашу страну победившего коммунизма, но вместо того, чтобы знакомиться с великим историческим прошлым СССР, я вынужден постоянно стоять в очередях. И ладно бы за бесплатными благами, но ведь за всё приходится платить деньги, а иногда и здорово переплачивать. Как же так?

Мужчина выслушал мою тираду, поморщился и, схватив трубку телефона, набрал короткий номер.

— Валентина, зайди, проблема есть. Присаживайтесь, — указал он мне на соседний стул, — сейчас всё решим.

Через пять минут вошла довольно интересная молодая женщина и недоумённо посмотрела на меня.

— Валентина, смотри, тут у нас гость. Ему надо уехать завтра в Москву, а он никак билет купить не может. Разберись, помоги и доложи.

Женщина развернулась и с откровенным любопытством посмотрела на меня.

— Ну, пойдёмте. Билет стоит двенадцать рублей пятьдесят пять копеек.

— Без проблем, — ответил я, вызвав у женщины ещё большее удивление чистотой своей речи.

— Ладно. Давайте свой загранпаспорт и деньги.

Я полез в карман куртки за документами, вынул их и протянул женщине. Она махнула мне рукой, и я вышел вслед за ней из кабинета начальника. Подойдя к кассам, Валентина нырнула в служебную дверь, а я остался ждать её снаружи. Минут через десять она вышла и вручила мне мои документы и билет на завтрашний рейс. Поезд отправлялся в десять часов утра.

— А вы откуда, товарищ? — решилась она на вопрос.

— Из Эфиопии.

— Ааа, — протянула Валентина, — а я из Кирова.

— Тоже неплохо.

— А у вас там жарко?

— Очень.

— А у нас всё время холодно: и зимой, и даже летом.

— Зато у вас кожа белая, а у меня почти чёрная.

— Ммм, — растерянно промычала женщина, не зная, что сказать. Да и надо ли говорить?

— Спасибо вам и до свидания!

— До свидания! — отозвалась она, и я ушёл.

Выйдя с вокзала, направился сразу в магазин. Время уже близилось к вечеру, и я боялся, вдруг тётки решат, что я не приду, и прикарманят себе деньги? Нет, конечно, это не Африка, но всё равно, мало ли. Однако на вокзальной площади моё внимание привлекла небольшая кучка людей.

— Кручу, верчу, запутать хочу!

О, напёрсточники. Мной овладело любопытство, и я подошёл ближе.

— Кручу, верчу, ставки делать хочу! — зазывал народ усатый «джентльмен» в огромной кепке, ловко гоняя маленький шарик меж трёх бумажных стаканчиков. — Первый проигрыш не считается, второй тоже, а выигрыш всегда пожалуйста.

К нему подходили, делали ставки и уходили чаще всего уже без денег. Поодаль, дымя сигаретами «Родопи» или «Опал», не знаю, стояли два крепких парня. Невольно вспомнилась надпись на заборе: «Кури опал, чтоб хрен опал»…

— Подходи, подходи! Не боись и не журись, за халяву поборись! — с сильным акцентом вещал шулер явно заученные наизусть фразы.

Постепенно вокруг него образовалось довольно плотное людское кольцо. Многие стояли и просто смотрели, пытаясь понять, куда исчезает шарик. Кто-то рисковал и через несколько партий расставался со своими деньгами. Но были и актёры, что подыгрывали шулеру. Впрочем, о наличии целой «труппы» подставных игроков никто из окружающих напёрсточника простофиль даже не догадывался. Всё как обычно.

— О, негр! Сыграешь?

— Ноу андестэнд.

— Так мы научим! Вот смотри, — и шулер быстро заюзал стаканчиками по деревянной доске.

Я кивнул, а потом, ткнув в него двумя растопыренными пальцами и переведя их на свои глаза, жестами изобразил, чтобы при этом он смотрел в мои глаза.

— Типа думаешь, что пересмотришь меня и помешаешь? Да, давай.

Трёшка перекочевала в руки шулера, и он, не отрывая от меня взора, приступил к своим простым движениям. Присев напротив него, я буквально впился в его хитрые глаза своими чёрными глазами. Пару секунд он воспринимал наше противоборство взглядами спокойно, однако вскоре занервничал.

— Всё, смотри и угадывай! — проговорил он и попытался оторвать свой взор, но тот не отрывался.

Мне было дико интересно: какие эмоции он сейчас испытывает? И я чуть ли не сверлил его глазами, словно желая дотянуться до головного мозга. Наши взгляды плотно переплелись, сцепились и, как он ни старался, отвести свои глаза от моих у него не получалось.

— Прекрати, сука! — шулер сел на жопу, невольно вырвавшись из-под моих «чар». — Ты что сделал? — проорал он, сидя на заднице.

— Ноу андестэнд, — пожал я плечами и, пользуясь тем, что он перемешал стаканчики, быстро перевернул все три.

Ожидаемо там ничего не оказалось. Толпа возмущенно загудела, а курившие в сторонке парни напряглись и подошли поближе.

Щёлкнув пальцами и потерев их друг об друга, я показал, чтобы мне отдали деньги.

— На, подавись! — выкрикнул шулер и швырнул мне смятую трёшку.

Подхватив купюру, я вновь потёр пальцами: мало, мол.

— Пошёл на… — мило ответил грузин. Или кто он там был?

— Полис?

— Какая на хрен полиция, у нас милиция, — пояснили двое угрюмых парней из охраны шулера.

— Иес, мильиция.

— Да по хрен нам твоя милиция, негр. Вали отсюда, пока мы у тебя деньги не отобрали и не накостыляли тебе.

— Иес, ноу полис, иес КГБ.

— …ять! Он иностранец, да ещё и негр. Это нам накостыляют за него, и никакие связи не помогут, — спрогнозировал ближайшие события один из артистов, до этого момента молча наблюдавший за развитием событий. — На, держи ещё трёшку и вали отсюда. Все расходимся: цирк уехал!

Кивнув, я забрал три рубля и свалил.

— Гад африканский, — проорал мне вслед шулер.

Чуть позже он делился своими впечатлениями с подельниками:

— Смотрел на меня, как удав на кролика, аж голова разболелась! А его шрам вдруг стал раскрываться, а оттуда кровь как хлынет чёрная… — шулера передёрнуло, — и зубы торчат белые, как снег.

— Не трепись, — лениво сплюнул в сторону охранник, с ухмылкой глядя на испуганного сообщника.

— Вот те крест! Я с таким вообще никогда не встречался.

— Негры они ведь с духами якшаются, вот тебе и не повезло. Это у нас религия, а у них непонятно что, — подтвердил «актёр». — Ну его на хрен, не связывайся больше с иностранцами, себе дороже.

Всего этого я, разумеется, не слышал, направляясь в магазин. А там меня уже ждали.

— Чавой-то ты долго билеты покупаешь?

— Так очередь, еле купил. У вас тут всегда так?

— А то! В очереди не постоишь, значит, день прошёл даром! Учись, негритёнок, — и обе тётки оглушительно расхохотались. Типа очень смешно, хотя и очень грустно: сколько времени впустую пропадает.

— Ладно, держи свою авоську с продуктами. Мы всё в бумагу завернули, чтобы не увидели, что несёшь. А то народ у нас ушлый, увидят, начнут расспрашивать: где, мол, взял? А ты и расскажешь, чёрная твоя душа, у кого купил. Они к нам, а у нас-то и нету ничего! Люди жаловаться пойдут, к нам ОБХСС нагрянет с проверкой, да выметут всё подчистую. Стало быть: бери и молчи. Ясно?

— Понял, спасибо. А где у вас тут фарцовщики обычно обитают?

— А что, у тебя есть что?

— Сигареты, жвачки, колготки.

— Да?! — глаза обеих тёток вспыхнули ярче прожекторов.

Но тут внезапно отворилась дверь, и в магазин ввалились двое подвыпивших мужиков, проорав с порога:

— Водка есть?

— Есть, — недовольно ответила продавщица. — Какую вам: «Русскую» или «Пшеничную»?

— «Русскую» давай, она дешевле, — проорал один из них. — Четыре сорок или пять двадцать, есть же разница? Русское всегда дешевле, — изрёк он неочевидную мудрость.

— Да, — поддакнул ему товарищ, — понимание надо иметь.

— Что ж вы делать-то будете, если она подорожает? — поинтересовалась у забулдыг продавщица.

— Пить! — пьяно улыбнулся ответственный за финансы, скрупулёзно подсчитывая деньги, и пропел на манер частушки:

Если водка будет пять,

Мы её все будем брать.

Если водка станет восемь,

Всё равно мы пить не бросим.

Передайте Ильичу –

Нам и десять по плечу!

Если цены станут больше,

То мы сделаем как в Польше.

Если будет двадцать пять -

Будем Зимний брать опять!

— А если водка станет триста? — спросил я, усмехнувшись.

— Петька, глянь-ка на туриста! — тут же выдал рифму пьяница, перевёл на меня внезапно умный взгляд светло-голубых глаз и добавил тихо: — Если водка станет триста, значит, свергли коммунистов.

— Дайте им «Пшеничную», я добавлю, — сказал я.

— О! Вот она дружба народов! Суууществует, — еле ворочая языком, проговорил второй. — Спасибо!

Я пожал плечами, сунул рубль и добавил ещё мелочи к тем деньгам, которые положили пьяные мужики. Сграбастав бутылку водки, они ретировались, довольно галдя и обсуждая подвернувшуюся удачу в моём лице.

— Ну, бывай, негр. Может, ещё свидимся, — бросил голубоглазый, и дверь за ними тут же захлопнулась.

— Пошли в подсобку, — позвала меня за собой Маня, — там поговорим. А то проходу не дадут, так и будут туда-сюда шастать.

И она, не дожидаясь моего ответа, подхватила табличку с надписью «Перерыв» и навесила на дверь, предварительно закрыв её на ключ. Причём дверь гастронома закрылась точь-в-точь, как недавно закрылось окошко кассы на вокзале: прямо перед очередным посетителем. Тот, не веря своим глазам, дёрнул ручку, затем постучал, требуя, чтобы ему открыли, потом громко выругался, плюнул и направился к другому магазину.

— Идём, — Маня приглашающе показала на вход во внутренние помещения магазина.

Придётся идти: никто меня за язык не тянул, сам про вещи сказал.

Зайдя в небольшую комнатку, мы продолжили наш содержательный разговор.

— Так… Ну, выкладывай давай, что у тебя есть? А то эти ироды не дали мне расслышать.

— Да, — согласилась другая, — не дали.

— Сигареты, жвачка, колготки.

— Всё импортное?

— Естественно, — ухмыльнулся я.

— И много?

— Сигарет блоков пять могу продать, жвачек несколько упаковок и колготок тоже не меньше двадцати пар.

— Так, а подешевле отдашь?

— Отдам, только разницу в цене вы продуктами отдадите.

— Ага, — удовлетворённо согласилась Маня, потирая свои пухленькие ручки. — Правда, денег сегодня мы уже собрать не успеем.

— Тогда завтра, в восемь, — прикинул я время, чтобы не опоздать на поезд.

— Ладно, но и ты, смотри, не обмани!

— Моё слово, как африканский алмаз! Это вы не обмани́те. Я, конечно, и без вас найду куда продать, да возиться неохота.

— Да ты что, за дур нас держишь?

— Пардон, нет, конечно, уважаемые женщины.

— Ммм, ну, тогда ладно, ща тебя выведем.

Меня вывели из магазина, и я, держа в руках авоську, поехал к себе.

Оказавшись в гостинице, я поднялся на этаж и только направился к своему номеру, как меня окликнула администратор этажа.

— Молодой человек, насколько я поняла, вы русский язык знаете?

— Да, знаю. А вот откуда вы это знаете?

— Так мы тут всё и обо всех знаем. Девушка ваша вчерашняя через меня обычно… общалась, вот и знаю я. Да и в ресторан вы ходили.

— Гм.

— А на сегодня вам девушка нужна? Вы не стесняйтесь, я вам подберу. Вы же завтра уезжаете?

— Да.

— В Москву?

— В Москву.

— Вот, и вы вряд ли знаете: в Москве всех проституток вывезли за сто километров, чтобы они не мешали иностранцам смотреть Олимпийские игры. Так что пользуйтесь возможностью здесь.

— Спасибо, обойдусь! Я не люблю любовь за деньги.

— Как хотите... — явно расстроилась администратор. — Тогда, может, у вас есть что-то на продажу? Я имею в виду импортные вещи: джинсы там, кофточки разные или ещё что.

— Есть! А вы готовы купить?

— Конечно!

— Жвачки, колготки, сигареты.

— А джинсов нет или одежды?

— Нет, я же не ишак, чтобы это всё тащить. Брал только лёгкое.

— Хорошо, давайте посмотрим.

И администратор, зрелого возраста женщина, решительно направилась вслед за мной в комнату. Зайдя, она с интересом проинспектировала содержимое трёх моих чемоданов и спортивной сумки с вещами на продажу.

— Сумку тоже заберу, — вконец обнаглев, заявила она.

— Нет, не отдам, самому нужна.

Женщина с сожалением посмотрела на спортивную сумку с фирменным лейблом, вздохнула и начала торговаться. В итоге у меня забрали один чемодан, набив его разномастным содержимым. Осталось ещё два: один завтра всучу продавщицам, а другой — мой НЗ, там в основном сигареты и жвачка. В военном училище самое то, ходовой товар, окромя еды.

Отдав колготки и жвачки с сигаретами, я получил через полчаса деньги и, закрывшись в номере, заснул. Меня ждал город-герой Москва.

C утра, сдав номер и забрав сумку с чемоданами, я спустился в холл, оформил все документы и вышел. Сев в такси, доехал до знакомого магазина. Меня с нетерпением ждали. Обе тётки, завидя меня, сразу же закрыли магазин и, отведя в подсобку, обменяли деньги на товар. Деньги-товар-деньги, ну, и продукты, разумеется. А то на одном кефире с хлебом далеко не уедешь.

Расставшись со вторым чемоданом, я вышел из магазина и направился на вокзал. Идти было недалеко, так что около девяти с четвертью я уже был на месте. От нечего делать вынул билет и стал его рассматривать. Ехать мне предстояло в купейном вагоне, но на двенадцать часов пути и плацкарт подошёл бы. Поезд приходил поздно вечером, и следовало ещё найти гостиницу в Москве… Ну, не найду, так на вокзале переночую.

В это время включился громкоговоритель, и странный женский голос возвестил о прибытии к третьему пути моего поезда. Глянув в свой билет и удостоверившись по номеру, что не ошибся, я направился на перрон.

Появление негра явно смутило проводницу. Никак не ожидавшая такого пассажира женщина испуганно взглянула на меня и даже как-то подрастерялась.

Я улыбнулся. Проводница схватила в руки мой билет и уставилась в него растерянным взглядом, надеясь увидеть там что-то сверхъестественное. Однако никакой мистики в билете не обнаружилось: обычная розово-серая бумажка.

— Двенадцатое место, проходите.

Подхватив чемодан и сумку, я прошёл в вагон.

— Мама, смотри, негр!

Блин, опять эти дети… Вот неужели они негра никогда не видели? Так и захотелось спеть:

— Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец! — и «ласково» так улыбнуться.

Но, какой бы я ни был мерзавец, делать детей заиками не сто́ит. Да и песенка эта лишь через четверть века появится.

Я прошёл на свое место и уселся, молясь всем богам, чтобы этот ребёнок не зашёл в моё купе! Вагон быстро заполнялся, и чем дальше, тем больше. Вскоре и всё наше купе оказалось заполненным. На противоположное от меня сидение, тесно прижавшись друг к другу, уселись все остальные пассажиры нашего купе: пожилая пара и мужчина, по виду преподаватель какого-то ВУЗа. Они с удивлением рассматривали меня, но так и не решались заговорить. Я в ответ хмуро смотрел на них, молча сидя в гордом одиночестве на другой нижней полке и ожидая проводницу.

Прошло ещё немного времени, и поезд, наконец, тронулся. Я встал и вышел в коридор, рассеянно глядя в окно. Мимо пролетали полустанки, дома, хозяйственные постройки, машины и люди, столбы и деревья. Мерно постукивали колёса.

— Вы бельё будете брать?

— А? — я непонимающе уставился на женщину.

— ВЫ_БЕЛЬЁ_БУДЕТЕ_БРАТЬ? — раздельно и чуть громче повторила проводница, для наглядности покачав стопкой тряпок в своей руке.

— Да.

— С вас рубль.

Я молча полез в карман и, отсчитав деньги, отдал ей.

— А чаю с сахаром принести?

— Да.

Скрывать своё знание русского я не стал, но старался отделаться короткими фразами.

— А вы в Москву едете? — спросила меня женщина, когда я вошёл обратно в купе.

— Да.

— Вы участник соревнований?

— Нет.

— А вы откуда?

— Африка.

— Ммм, а вы к нам с турпоездкой?

— Нет.

— А…

А вот от дальнейших расспросов меня спасла проводница, резко войдя в купе и грохнув на стол стакан чая в жестяном подстаканнике. Звякнула ложечка об граненый стакан, плеснула вода на стол, чертыхнулся мужчина, а я придвинул чай к себе.

— Маша, ну перестань задавать вопросы гостю нашей страны. Пейте чай, уважаемый негр, — сказал её супруг, дородный дядечка с пышными усами.

— Будете ещё чай заказывать? — тут же бойко протараторила проводница, которая, казалось, сейчас лопнет от любопытства.

— Да. Два.

— Два раза? — переспросила она.

— Да.

— С вас восемьдесят копеек.

Вздохнув, я протянул ей рубль. Достали они тут со своей мелочью! Мне что, полные карманы этих копеек таскать? После чая захотелось спать и, застелив матрас чуть влажной простынью, я полез наверх и под мерный перестук колёс заснул. Разбудил меня запах жареной курицы, солёных огурцов и варёных яиц.

Чихнув, я проснулся.

— Будьте здоровы! — послышался дружный возглас.

— Да, — не стал спорить я.

— Так вы слезайте, пообедайте с нами, а то приедем только вечером. Да и поздно уже. Вы, небось, в гостиницу поедете? Так там не покормят, всё будет закрыто. Слезайте, кушайте.

Ломаться было неудобно, и я спрыгнул с верхней полки.

— А вы по-русски понимаете?

— Да.

— Хорошо, понимаете?

— Нет.

— Ммм, — судя по лицу словоохотливой тётки, она в отношении меня сделала свой вывод: я, как та собака, всё понимаю, но говорю мало и неохотно, — присаживайтесь к столу. Вот огурчики, вот яйца берите, курочку жареную, хлеб тоже. А у вас в Африке есть хлеб?

— Да, — ответил я и полез в свою сумку. Достал оттуда банку шпрот и кусок копченой колбасы, выложив их на маленький столик.

— О, как хорошо в Африке живут! — не сдержал своих эмоций «профессор».

— Да.

Консервы вскрыли, колбасу нарезали, хлеб разобрали и уже было перешли к трапезе, когда муж любопытной тётки решил скрепить знакомство.

— Ну, под такую закуску не грех и выпить! Да и когда ещё с негром пить доведётся? — он лукаво подмигнул мне. — У меня и фуфырик по случаю найдётся, вздрогнем?

Я вздрогнул. Все рассмеялись. Через пару мгновений и небольшой суеты, на столе оказалась поллитровка «Пшеничной».

— Ну, что? За знакомство?

— Да.

— Тебе сколько наливать?

— Нет.

— Нисколько? — удивлённо переспросил меня этот товарищ.

— Нельзя, — разнообразил я свой убогий лексикон.

— Ну, нельзя, так нельзя, — согласился со мной он. — Остальные будут?

— Будут, — ответил «профессор» и подставил свою кружку.

Женщина тоже не стала отказываться. Разлив водку, они выпили и закусили, я просто закусил, они повторили, потом ещё и водка закончилась.

— Эх. Хорошо посидели, душевно.

— Да, — подтвердил я, и все снова засмеялись.

Сходив в туалет, я снова завалился спать и проспал до самой Москвы. Мы, негры, любим проводить так время. Спать да жрать, что может быть лучше? Только женщины.

— А вот и Москва-матушка, — проговорил «профессор». — А вам куда товарищ, в гостиницу?

— Да.

— На такси поедете?

— Да.

— А деньги на такси у вас есть?

— Да.

Уже в полной темноте поезд подошёл к перрону и, постепенно замедляясь, остановился у третьего пути. Все засуетились и, мешая друг другу своими пожитками, заторопились на выход. Я же не спешил. Сейчас все толпятся, а минут через пять-семь можно будет спокойно выйти, чтобы не толкаться чемоданами. Так оно и произошло.

Поток людей схлынул, и я спокойно вышел из вагона, мило попрощавшись с проводницей.

— Спасибо! — сказал я и, одарив женщину белозубой улыбкой, направился в сторону вокзала.

Подобно гигантскому киту, засасывающему планктон, громадное здание вокзала всасывало в своё чрево поток маленьких, куда-то спешащих человечков. Поэтому я туда не стремился. Честно говоря, в Москве я был всего пару раз, знал её плохо, да и не нравилась она мне никогда: какая-то огромная, много людей, машин, все куда-то бегут, снуют, и всё дорого, дорого, дорого. Нет, не люблю я Москву, лучше Питер, желательно дореволюционный.

Дойдя до вокзала и пройдя сквозь него до противоположного выхода, я очутился на привокзальной площади. Немного в стороне виднелись огоньки такси, стоявших в ожидании клиентов. К ним я и направился.

— Вот те раз! — присвистнул в удивлении первый попавшийся таксист, одетый в кожаную тужурку и фирменную кепку.

— Вот те два, — не остался в долгу я.

— Чего два? — не понял меня он. Но, видимо, решив не связываться с негром, тут же перешёл к делу: — Куда везти? По-русски хорошо говоришь?

— В гостиницу.

— О, это хорошо, что говоришь. В гостиницу, значит. А в какую?

— Где места есть.

— Так, — задумался таксист. — Тогда тебе надо в Абвгдейку.

— Куда?! — теперь уже я не понял шутки юмора.

— Это такой новый гостиничный комплекс к Олимпиаде построили, «Измайлово» называется. У него целых пять корпусов: А, Б, В, Г, и Д. Так что там много мест. Ну, а мы называем её Абвгдейкой. Повезу тебя туда, согласен?

— Да.

— Тогда садись. Чемоданы свои давай. Только смотри: время уже позднее, придётся платить по двойному счётчику. Да и подсказал я тебе, куда можно устроиться, — таксист отнюдь непрозрачными намёками наводил на мысль о повышенном тарифе.

— Хорошо.

— А ты надолго?

— Нет.

— Ну, нет так нет!

Таксист крутанул счётчик, и тот тут же затикал, преобразовывая минуты поездки в рубли. Газанув, машина рванула по направлению к Измайлово. Как говорится: привет, Москва!

Машин на ночных улицах почти не было, лишь иногда мимо пролетали такси, да изредка попадались «жигули» и «москвичи» частных владельцев. Через некоторое время, мы оказались возле огромного гостиничного комплекса. Такси подъехало к главному входу и остановилось.

— Всё, прибыли. С вас, — таксист взглянул на счётчик, — пять рублей.

Я пожал плечами: пять так пять! И вынул синенькую купюру.

— Благодарю!

Забрав вещи, я направился к входу. Таксист же, посмотрев мне вслед, хмыкнул:

— О, как! Негр, а понимание имеет... — и, прикурив сигарету, уселся в машине в ожидании очередного клиента.

— Давайте сюда ваш пропуск, — проговорил капитан госбезопасности Владимир Небачу, выбирая, какую тактику избрать при общении с этой девицей: мягкого и улыбчивого ловеласа, который повёлся на её прелести, или строгого отца, недовольного поведением дочери? Остановился на последнем варианте — Присаживайтесь.

Девушка осторожно опустилась на краешек предложенного стула и испуганно уставилась на капитана.

— Итак, Алла Сергеевна Соловьёва, — капитан смерил девушку суровым взглядом, но от комментариев пока воздержался. — Я задам вам пару вопросов, и только от вашей честности будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Возможно, что на первый раз ваше поведение обойдётся без особых последствий… Но ответы должны быть максимально честными, — капитан вперил в Аллу жёсткий взгляд и многозначительно повторил: — Максимально! Мы же их всё равно проверим.

— Я понимаю… — в уголках глаз девушки блеснули слёзы, и она буквально выдавила из себя: — Я готова…

— Ну, тогда приступим. Сколько вам лет?

— Двадцать три года.

— Где живёте?

— Улица Ленина 455, кв.155.

— Где учитесь или работаете?

— Я, отучилась в кулинарном технике и пока не работаю нигде.

— Понятно, значит, занимаетесь тунеядством?

— Нет, я устраиваюсь кондитером в кафе «Улыбка», но, женщина которая там работает, ещё не ушла в декрет. Я жду.

— Угу, и поэтому занимаетесь проституцией?

— У меня мама больная, а на работе платят копейки, нам не хватает, — залилась слезами Алла.

— Ну-ну, успокойтесь. Всё понятно, если вы всё расскажите начистоту, то вас никто не будет привлекать к ответственности за проституцию. Вы, главное, не молчите, рассказывайте. Вот выпейте воды, — капитан, взял гранённый стакан и плеснул туда из графина.

Дождавшись, когда девушка напьётся, офицер продолжил беседу.

— Вчера у вас был половой контакт с неким эфиопом, по имени, — капитан заглянул в свой блокнот, — по имени Дед Бинго.

— Он мне не называл своего имени, тем более такого странного.

— Так, ладно, это не важно… Не называл и не называл. Дед Бинго — это тот эфиоп с рваным шрамом на левой щеке, как от пули, который вас вчера ужинал...

— Я поняла о ком речь.

— И что вы можете о нём сказать?

Девушка задумалась. Вряд ли капитана интересуют подробности секса как такового… А ведь ничего подобного Алла в своей жизни пока не испытывала! Поэтому в ответ на его вопрос она лишь тихо буркнула:

— Он ничего о себе не рассказал.

— Но тем не менее. Он заступился за вас перед дружинниками.

— Я сама удивилась. Быть может, я ему понравилась?

Капитан хмыкнул, девушка отвернулась.

— Значит, он ничего вам о себе не рассказывал? — капитан Небачу задумчиво постукивал карандашом по столу, а сердце Аллы, будто под гипнозом, мерно стучало в такт. — Скажите, у него на теле было что-нибудь примечательное?

Алла подняла на него удивлённый взгляд: было! Ещё какое «было»! Но потом до неё дошёл смысл сказанного.

— А! У него есть шрам на левом плече, вернее два: с двух сторон руки. Тоже от пули, наверное.

— Так, уже интереснее! А ещё?

— Больше ничего, только шрамы на лице и на плече.

— И всё-таки вспомните, может, он что-то о себе рассказывал?

— Лишь то, что он эфиоп. И всё.

— А где он так хорошо научился говорить по-русски?

— Я не спрашивала, да он бы мне всё равно не ответил.

— Он немногословен?

— Да.

— А может ли он быть непростым негром? Агентом, например:

— Я не знаю, но у него вроде бы не было ничего такого. В сумке вещи, в чемоданах барахло всякое, сигареты и жвачки разные.

— То есть проверили?

Аллочка замялась, но если сказала «а», то говори и «б».

— Ну-у, я взяла у него одну упаковку колготок… он не заметил.

— То есть своровали? — больше утвердительно, чем вопросительно спросил капитан и укоризненно покачал головой из серии: «Ай-яй-яй!». Разве что пальцем не погрозил и уточнил: — То есть он обычный негр-барыга?

— Наверное, ничего такого я за ним не заметила.

— Эх, Алла, Аллочка, — с некой жалостью произнёс капитан, решивший отыграть свою роль до конца. — Вот есть у меня одна знакомая Алла. И она сказала, что имя это означает «всё умеющая» или «мастерица на все руки». А вы, выходит, не только на все руки мастерица, но и на прочие части тела.

Девушка покраснела. Удовлетворившись её реакцией, капитан Небачу ещё какое-то время посверлил жрицу меркантильной любви взглядом и, поняв, что ничего она не знает, решил отпустить.

— Ну, хорошо, можете быть свободны, — расписавшись на бумажке, капитан вручил девушке пропуск на выход из здания городского отдела КГБ СССР и добавил: — ПОКА свободны.

Едва она вышла, он поднялся и, взяв протокол опроса и закрыв ключом дверь, направился в другой кабинет.

— Ну, что, Володя, опросил проститутку?

— Да, Александр Вольфович, допросил, — ответил капитан сухощавому подполковнику с тёмной шевелюрой и карими глазами.

— Давай протокол.

Забрав бумаги, подполковник быстро пробежался глазами по тексту и вернул их обратно.

— Ну, и что ты думаешь, об этом эфиопе?

— Во-первых, он не эфиоп. Во-вторых, он действительно воевал и был ранен. А вот, в-третьих, он отлично владеет русским языком. И это самая большая загадка! В остальном самый обычный негр.

— Как это «не эфиоп»?

— Он сомалиец из клана исса.

— Да один чёрт! А что думаешь про его знание русского?

— Я навёл справки через посольство и поднял протоколы донесений военного советника. Кроме того, что он хорошо обучаем, больше ничего нет. Жил далеко от городов, ничем не выделялся. Ни с американцами, ни с нашими контактировать до начала конфликта между Сомали и Эфиопией возможности не имел.

— Ясно, закрывай сигнал и отправляй в архив. Ещё с неграми нам тут не хватало возиться! Если и всплывёт чего, или он сам себя сдаст, тогда и станем дальше копать.

— Есть!

Гостиничный комплекс «Измайлово» действительно оказался огромным, и мне без труда подобрали отличный одноместный номер. В Африке таких не было. Разместившись, я отложил все проблемы до утра и завалился спать.

Проснувшись, выяснил у портье, что позавтракать можно в специальном недорогом ресторане при гостинице. Там и перекусил, но близилось время посещения консула, и мне снова пришлось брать такси.

В посольстве меня, разумеется, никто не ждал, хоть и знали о моём визите. Приняли меня неласково, и я долго объяснял: кто я, и зачем я здесь. Африканский бардак — он во всём бардак: и в голове, и в делах, и в другой стране. Пришлось долго ждать: пока позвонили; пока узнали, кто этими вопросами занимается; пока узнали, кому нужно звонить и, наконец, дозвонились куда следует. Подумали, решили, сказали, послали. В общем, всё как и всегда в таких делах. Главное — это терпение! Но терпение есть, оно не может не есть.

Наконец, во всём разобравшись, меня послали в ГУК МО СССР, то есть в главное управление кадров при министерстве обороны. Сообщили адрес и сказали, в какой отдел мне следует обратиться. Так как у меня денег хватало, то я поехал на такси. Потому как «не наши» люди ездят везде на такси.

Такси довезло меня до монументального здания министерства обороны СССР, что на Знаменке. На проходной сидел дежурный офицер с двумя сержантами.

— Вы к кому? — с некоторым удивлением посмотрел он на меня.

Впрочем, я уже привык, что здесь все на меня смотрят как на макаку с паспортом.

— Я в иностранный отдел главного управления кадров на поступление в военное училище, — доложил я чисто по-русски, чтобы не тратить время на поиск всяких там переводчиков.

— Документы, — кратко скомандовал он и протянул руку.

Я отдал пачку сопроводиловок.

— Понятно. Ждите.

Офицер набрал какой-то номер, сообщил о моём прибытии и положил трубку.Через несколько минут раздался обратный звонок, и офицеру разрешили меня пропустить.

— Проходите, вот вам пропуск, сержант вас сопроводит.

Взяв пропуск, я пошёл вслед за сержантом. Поднявшись на четвёртый этаж, мы остановились возле двери с табличкой ГУК ИО. Распахнув дверь приёмной, сержант приветственно кому-то кивнул, мы вошли и оказались в приёмной, в центре которой стоял стол. За ним сидела молодая девушка в форме и печатала что-то на печатной машинке. Слева и справа от неё находились двери. Сержант постучался в ту дверь, которая находилась справа и, после разрешения, я туда вошёл, но уже без него. Взгляду открылось большое помещение с шестью столами, за каждым из которых кто-то сидел.

— Сюда, пожалуйста, — махнул мне рукой полный майор с артиллерийскими петлицами. — Нам звонили из посольства, давайте все ваши документы, и мы оформим вас курсантом артиллерийского ВВУЗа.

— Хорошо, — не споря, я отдал свои немногочисленные документы.

Майор ознакомился с ними, потом сказал:

— Мы распределили вас в Сумско́е высшее артиллерийское командное дважды Краснознамённое училище имени М. В. Фрунзе. Вам повезло.

— Я как-то хотел в танковое…

— Ничего страшного, в Сумском вы будете изучать самоходно-артиллерийские установки. Например, «Гвоздику» или «Акацию», а может, «Тюльпан» или «Гиацинт-С». Это те же танки, только артиллерийские. Увидите — поймёте.

Я пожал плечами: ну, увижу и хорошо, пусть будет так.

— Сегодня я оформлю на вас все документы. Придёте завтра, полу́чите проездные до Сумы, на которые возьмёте бесплатный билет до города. Также, вы получите предписание и небольшую сумму денег на питание. Жду вас завтра к одиннадцати часам. Думаю, что всё уже будет готово.

— Хорошо.

Забрав обратно свой паспорт (без него в гостиницу не попасть!), я вышел из кабинета. В приёмной давешний сержант точил лясы с барышней-секретарём, заливая её мозг кипятком своего вожделения. Жертва с погонами ефрейтора вяло трепыхалась, отбиваясь лишь для вида. Моё столь скорое появление разрушило эту идиллию, оба смутились. Девушка быстро заклацала по клавишам печатной машинки, а сержант, одёрнув на себе китель, спросил:

— Вы всё, кончили?

— Да, кончили, — хмыкнул я и участливо так спросил: — А вы? Мне бы выйти теперь...

— Сейчас я вас выведу, — сержант криво ухмыльнулся и взялся за ручку двери, я тоже в свою очередь ухмыльнулся.

Сдав пропуск дежурному офицеру, решил пройтись по городу и прокатиться на метро. Схема его у меня была, так что доберусь.

— А я иду, шагаю по Москве, и ничего не узнаю и не хочу! — на ходу пересочиняя песенку, бубнил я себе под нос, рассматривая всё вокруг.

По широким улицам мчались автобусы и редкие машины, деревья зеленели свежестью, все люди одеты, словно под копирку: одинаково и тускло. Редко где мелькнёт стройная девушка в джинсах или сшитом на заказ платье. А все, кто постарше, будто одеты в спецодежду: как один в сером или чёрном фабричного производства. С обувью тоже не всё так хорошо, особенно у тех, кто явно не при деньгах. Но это касалось в основном рабочих окраин.

Идя по улице, я увидел впереди киоск с мороженым. Первые числа июня… не так, чтоб уж очень жарко, но тепло. Решил побаловать себя советским пломбиром. У киоска столпилась очередь. Тут по ходу ничего без очереди купить нельзя! Тенденция, однако.

Продавщица — немолодая уже женщина в белом фартуке — безразлично глянула на меня, когда подошла моя очередь. Удивительно, но мой вид её совсем не тронул.

— Что будете брать? Или вы по-русски говорить не умеете?

— Умею, а что у вас есть?

— Щербет — семь копеек, пломбир — двадцать копеек и эскимо за двадцать две копейки.

— Давайте эскимо.

Продавщица приняла деньги и полезла в морозильный ларь, чтобы достать оттуда эскимо в бумажной обёртке. Достав, вручила его мне.

И вот опять.

«А я иду, шагаю по Москве, и эскимо в моей руке! Но как-то бесит втихаря, что смотрят как на дикаря». Почему-то люди не сильно улыбаются. Может быть, настроение плохое, или ещё что… Вроде уже и олимпиада на носу. А может, это я предвзято смотрю? Ну и ладно.

Мороженое оказалось так себе, не знаю, почему его так хвалят? У себя в Пятигорске я любил покупать вафельный рожок с пломбиром и начинкой из варенья. Очень рекомендую! Особенно фисташковое. Дороговато оно, правда, по 45 рубчиков, но в пересчёте на копейки советские, не дороже эскимо, но намного вкуснее.

Да и вообще, когда я бывал в Москве, то хорошего мороженого не видел, только ширпотреб с привкусом пальмового масла. А то же нижегородское марки по названию одного городка области, очень вкусное и натуральное. Доев мороженое, я спустился в метро и, ориентируясь по схеме, доехал до станции Измайлово.

Гостиница встретила меня чистым и уютным номером. Вежливая коридорная подсказала, что помимо ресторана, есть ещё и столовая, которая приятно удивила меня разнообразием блюд. Тут были и каши, и картофельное пюре, и вездесущая гречка, и даже гороховая каша! Представленное в меню мясо тоже не подкачало: котлеты, гуляш, азу, ну и прочее. Особенно мне понравилась политая вишнёвым вареньем творожная запеканка. Не знаю почему, но она мне зашла буквально «на ура!».

Взяв себе компот из сухофруктов и пару кусков настоящего ржаного хлеба, я отправился искать свободный столик.

Поставив поднос, я принялся за еду, аккуратно работая ложкой. Вилку брать не стал: с армии не люблю. Ложкой можно есть всё, а вот вилкой нет. И вдруг завис: в столовую вошла шикарная чернокожая девушка! В отличие от меня, она действительно была очень чёрной. Черты её лица свидетельствовали, что она скорее всего… Да хрен её знает, кто она такая, но хотя б не страшная, да и волосы длинные, явно мулатка.

Набрав себе еды, она оглянулась вокруг и уверенно направилась к моему столику.

–Você não se importa? — Ты не против?

Вот причём тут импорт? С трудом я догадался, что она спрашивает у меня разрешения присесть. Я кивнул, она села и принялась болтать.

— Бразил? — перебил я её, вытянув вперёд голову и никак не врубаясь в то, что она верещит.

— Сим!

Какая «сим»? Но судя по радостному выражению её лица, это означало «да».

— Инглиш? Арабс?

— То фора, португэйс. ( Нет, только по-португальски).

Говорила она исключительно по-португальски и, как оказалось, никаких других языков не знала. Ну и ладно, пусть болтает. Я только кивал, а она щебетала, буквально обливая меня своими словами, как водой. Но глаз радовала: прежде я бразильянок как-то не встречал.

Под конец совместной трапезы мы уже довольно неплохо объяснялись при помощи жестов. Выйдя из столовой, прогулялись вокруг гостиницы, я угостил девушку мороженым. Ну, а чтобы она не сочла меня скупердяем, купил сразу три пачки пломбира. Эскимо покупать не ста: она и так чёрная без всякого шоколада.

Зайдя в продуктовый магазин, купил бутылку «Советского шампанского». Глянув на портвейн, именуемый в народе «три топора», подумал, что поить бормотухой как-то моветон. Ну, а русская водка убьёт её сразу. Может, она и пила свой местный ром, однако нашу водку может и не осилить. Ром пожёстче будет, а водка мягче.

В ресторане я купил банку чёрной икры. Хлеб, колбаса, шпроты и пара коробок конфет у меня уже были. Да и в ресторане, как и в буфете при нём продавалось много чего, были бы деньги. Особенно мне понравились конфеты.

Нагрузившись продуктами, мы ввалились в её двухместный номер. Соседка Витории (а именно так звали мою новую знакомую) ещё не прилетела. По какой причине это произошло, я не понял, но номер был забронирован на двоих. Так что мы вдвоём провели там не только вечер, но и ночь, плавно перешедшую в любовную. Вот тут уж мне пришлось труднее, чем с Аллой. А если ей ещё афродизиак подлить? Пожалуй, не стоит экспериментировать! Если только себе, чтобы выдержать этот марафон… Ночевал я тоже у Витории. Коридорная же сделала вид, что ей всё по фиг. Ну, подумаешь, визжат как стая обезьян. Негры, что с них взять? Пусть живут, как хотят!

Проснувшись, пришлось снова вступить в единоборство с жаркой подругой. Насилу от неё ушёл: ведь надо торопиться в министерство обороны. Наскоро одевшись, я поспешил в метро и на Знаменку попал только в полдвенадцатого. Но мне простительно: у меня причина уважительная!

Всё повторилось в точности, как и вчера. Новый офицер снова отправил меня с сержантом к тому же майору. Зайдя в общий кабинет, я получил от него все нужные документы: предписание, продовольственный и вещевой аттестаты, воинские перевозочные документы в одну сторону.

— Вам предлагается прибыть в военное училище в течение десяти суток, иначе вы будете считаться не поступившим.

— Ммм, понятно, спасибо.

Майор кивнул, я ушел. Приехав в гостиницу и пользуясь случаем, что бразильянки нет, я по-быстрому свалил в город прогуляться. Ехать куда-то в центр не хотелось. Чего я там не видел, мавзолея? Брежнева всё равно не покажут, он в Кремле сидит, не вытащишь, а остальное всё то же.

Уйдя из гостиницы, я пошёл, куда глаза глядят. Просто гулял и неожиданно для себя вышел к какому-то магазинчику со стеклянной витриной во всю стену. Огромная очередь впечатлила: начиная от входа, она змеиным хвостом ползла дальше, становясь длиннее самого магазина.

Люди, выходя с покупками, выглядели очень довольными. «Неужели блин колбасу дают или шпроты? Надо бы купить, — поддавшись ажиотажу, подумал я. — Заодно и в очереди поскучаю». Но при виде меня люди в очереди загалдели, а какой-то крепко поддатый мужичок выразил всеобщее мнение:

— Во блин, негр! А мы-то думаем: чего это бананы «выбросили» в овощной? А тут вона! Негр! Эй, там, пропустите негра, он за бананами пришёл! Мы и на морковке с капустой проживём, а он ненароком и скопытиться может! Евойная чёрная душа бананов требует!

Услышав такой поклеп, я только сплюнул и пошёл дальше. Вот же чёрт! Бананов, оказывается, мне не хватает! Ладно, бананов, а кому и мозгов. Через пять минут я забыл и о бананах, и о пьяных мужиках. Всё ж я уже отвык бродить по крупному городу, а тут, понимаешь, такая оказия случилась.

Город усиленно готовили к Олимпиаде: подремонтировали фасады зданий, улучшили дороги, понастроили новых спортивных комплексов, появились моющие дороги машины, да и озеленители постарались на славу. Кроме этого, по Москве-реке пустили новые «Ракеты» и речные трамвайчики. Наверное, стоит эту бразильянку привести покататься, вот восторга-то будет! Ну, а потом ещё и награда ночью… Впрочем, я и так весь уже увешан от неё медалями, дальше некуда. Так и до ордена Сутулого недалеко.

Вернувшись в гостиницу, я был почти тут же отловлен знойной женщиной по имени Витория. Опять будут виторить ё-моё, а я уже совсем немолод, в душе…

Сценарий повторился: роскошный ужин, постель и глубокий сон. Утром я всё же пригласил девушку покататься на «Ракете», и бразильянка оказалась в таком восторге, что я стал опасаться за своё физическое здоровье, а мне ведь ещё предстояло ехать в военное училище... учиться!

Третий вечер прошёл, как и первые два, только ужинали в ресторане и… В общем, пора уже сматываться, а то я похудею сильно, и сердце уже «слабое» и «больное» с этими женщинами. Общались мы с ней отдельными словами и жестами, и языком тела. "Билет на поезд я купил. При покупке билета кассир с удивлением посмотрела на мои воинские перевозочные документы, но вопросов задавать не стала, приняв их. Ну, а получив десятку сверху, выдала мне билет в полукупе. Поезд отправлялся утром, и я от всей души оттянулся с Виторией напоследок."Витория хотела бы продолжить наше общение и дальше, но мне пришла пора уезжать. Билет на поезд я купил, уходил он от вокзала вечером, и мне пришлось отдуваться с ней ещё и днём. Хорошо, хоть эликсиры с собой были. Бешеная девушка.

Наконец, я съехал из гостиницы, горячо попрощавшись с Виторией, и отправился на метро в сторону Киевского вокзала. Поезд опоздал на двадцать минут, ну да это нормально. Что тут поделаешь, нам, советским, не привыкать. Не простим, что ли?

Поезд Москва-Сумы ехал часов двенадцать, но путешествовать я собирался с комфортом. Даром, что ли, доплатил кассиру и получил место в в полукупе. Не всё ж гэбэшникам и блатным этими привилегиями пользоваться, иногда можно и неграм в мягком вагоне на чистых простынях поспать.

Молоденькая и симпатичная проводница встречала пассажиров возле вагона и приветливо им улыбалась. Мне она тоже вежливо улыбнулась, однако вздрогнула, когда в ответ получила мой лучезарный оскал. Вот всё время забываю, что улыбка из-за шрама выглядит несколько хищно.

Пройдя в своё купе, я уселся на нижнюю полку в ожидании попутчика или попутчицы, но не случилось. Народ всё больше экономил и ездил в плацкартных, а если недалеко, то и в общих вагонах. В тесноте, да не в обиде. Я же ехал в унылом одиночестве.

Купе оказалось довольно узким, но функциональным. Две полки: нижняя и верхняя, окно чуть поменьше прочих купейных, и столик, под которым находился умывальник. Заказав чаю, я коротал день, поедая консервы и бутерброды с колбасой. Ну, и отсыпался.

Правда, выйти всё же пришлось, когда выпитый в огромных количествах чай попросился наружу. Дёрнув ручку туалета, я убедился, что там занято, и отвернулся к окну, лениво скользя взглядом по бесконечным, проплывающим мимо пейзажам Родины. Услышав характерный щелчок, повернулся и застал удивительный процесс вылезания глаз из орбит. Передо мной, держа в руках рулон серой бумаги, стоял типичный ботаник. И линзы его очков стремительно увеличивали и так огромные глаза до просто противоестественного размера.

— Ой! — пискнул очкарик и судорожно зашарил рукой по дверце за своей спиной.

Дверь распахнулась, и он, едва не поскользнувшись, ввалился обратно, с громким хлопком закрывшись в туалете.

«Нормально! — подумал я. — Да я ж тебе даже улыбнуться не успел! Неужели испугался?».

Ответ раздался незамедлительно и так громко, что был отчётливо слышен даже через закрытую дверь! Да-а, такого я как-то не ожидал… Зато помог человеку. Может, он запором маялся? Так, тихо подхихикивая над ситуацией, я направился в другой конец вагона: идти в эту кабинку не было никакого желания.

В двадцать три часа десять минут поезд прибыл на конечную станцию в город Сумы. Хреново, но опять вечером.

Что за прикол такой, всё время приезжать в ночи? Ну да ладно, пойду пешком. «Негр я здоровый, вещей мало, прогуляюсь», — подумал я сначала, но вовремя передумал. Нужно в гостиницу ехать. Идти пешком, не зная местности и не имея под рукой навигатора, как-то неправильно.

Возле здания вокзала приветливо светили зелёными огоньками несколько машин такси. Таксисты стояли неподалёку, сгрудившись в небольшую группу и что-то обсуждали, энергично размахивая руками. Вдруг, откуда ни возьмись, ко мне буквально подлетело только что прибывшее такси.

— Эй, Данила! Совсем совесть потерял? Мы здесь что, просто так стоим? — недовольно раздалось со стороны таксистов.

Один из них наклонился к сидению машины, вытаскивая то ли палку, то ли монтировку, и они дружной толпой двинулись в нашу сторону. Тут они заметили меня и аж остановились, растерявшись.

— О! Негритёнок! Ты бач, Микола, негритёнок к нам приихав! — прокомментировал кто-то моё появление.

— What? — огрызнулся я.

— Шо «вот»? Куда тоби?

Мне такое начало не понравилось, но шустрый Данила не желал упускать добычу.

— Сидай прытче! Недорого возьму! — чуть ли не скомандовал он, нервно поглядывая в зеркало заднего вида на очухавшихся таксистов.

Те его услышали и прибавили ходу.

— Э, ты там совсем оборзел, Данила? Забыл, как по мордасам получил неделю назад?

— Ну, чого ви? — поняв, что рискует огрести по полной, пошёл на попятную этот проныра. — Тибе зараз все одно наймуть, а я негритенка хочу довезти. Коли ще побачу чорне диво?

— А кто тебе мешает? Выходи в свою смену и, как все, жди клиента! — заметил кто-то из таксистов.

— А то, ишь ты, повадился на лёту подхватывать! — поддержал его другой и демонстративно покачал перед фарами монтировкой. — Побьём ведь.

И не ясно было: фары побьют или самого наглеца.

— Мине гроши треба… — жалобно проныл проныра.

— Ха! А кому они не треба? — тут же подхватили водилы. — Мы, что ли, при коммунизме живём?

— Может, хватит языками молоть? — мне надоело слушать это базар, и я влез в их разборки. — Или вы думаете, что мне это интересно?

Толпа ошалело притихла, вылупившись на меня как на говорящую обезьяну. Впрочем, Данила не растерялся и тут.

— О, гляди-ка! По-русски разумеет, от это да! — восторженно выдохнул он и воскликнул: — Мой клиент! Так, звиняйте, не знал, что понимаете! Гроши-то есть наши, советские?

— Есть.

— Тогда сидайте в мою машину, вмиг довезу.

— С чего бы это мне к вам садиться? Я и так дойду или уеду с другим таксистом, а не с вашим навязчивым сервисом.

— Сервисом? Шо за дивное слово?

— Неважно.

Пока он меня выспрашивал, таксисты как-то незаметно рассосались, и все жёлтые машины с шашечками на борту уже разобрали. «Вот же непруха!» — подумал я, глядя, как последняя машина издевательски подмигнула мне поворотником, выруливая с привокзальной площади. Время позднее, куда идти — не знаю. Вышел с вокзала первым, а уезжать буду последним!

— Мне в гостиницу, — устало согласился я. Придётся воспользоваться услугами этого Данилы. — Какая у вас тут лучшая?

— Та все они тута одинаковые! Тока номера у их разные: есть для обычных людей, и есть для уважаемых. Вот тебя, даже и не знаю, к каким причислят… Вроде бы и не обычный, но и до уважаемого далеко. Ты же не секретарь обкома африканского?

— Нет, — хмыкнул я, с интересом смотря на этого товарища.

— Ну, значить, попадаешь в категорию обычных! — умозаключил этот болтун и выскочил из машины, уже не опасаясь огрести люлей от своих коллег по цеху. — Тоби без разницы в какую. А зачем приихав?

— В военное училище поступать.

— А, це дило! Тады я тоби скажу так, едем в гостиницу «Колосок», оттуда ближе до училища идти. Переночуешь и пойдёшь, — тараторил водила, открывая багажник. — Кидай свои вещи!

Я пожал плечами: «Колосок», так «Колосок». Поставив чемодан с сумкой, я влез в салон и плюхнулся на сиденье. Водитель тут же уселся рядом и, пахнув на меня чесночным перегаром, завёл двигатель.

— Ну, поихали, шо ли.

— Погнали…

Мотор фыркнул, и такси покатило. Дороги оказались освещены исключительно в центре. Стоило посмотреть чуть левее или правее, и взгляд выхватывал лишь одинокий фонарь, высвечивающий прилегающие дома и кусок улицы.

До гостиницы мы добирались минут двадцать. За это время я наслушался массу всяких историй из жизни города, проехал мимо артиллерийского военного училища, выслушал лекцию о бессовестных женщинах и пожелание остерегаться их, как огня. Потому как негра может обмануть любой, особенно негра с деньгами.

Подрулив к гостинице, таксист содрал с меня тры рубля и был таков, оставив меня в одиночестве перед входом. Время близилось к полуночи, когда я постучал в негостеприимно запертые двери.

Мне долго не открывали. Наконец, створка отворилась, явив моим глазам крайне недовольное лицо дебелой тётки.

— Кто тут по ночам шастает? — увидев меня, она буквально молниеносно для своей комплекции отпрянула назад и, мгновенно проснувшись, прошептала: — Ох, свят, свят, свят!

Быстро перекрестившись, тётка едва не захлопнула дверь перед самым моим носом. Но не преуспела: носок моего ботинка уже прочно стоял в образовавшейся щели.

— Я эфиоп, завтра буду в военное училище поступать, а сейчас мне нужно где-то переночевать. Понятно? Не надо меня бояться.

— Понятно, — отмерла женщина, — проходите.

Я прошёл сразу к стойке администратора.

— А паспорт у вас есть?

— Есть.

— Давайте, я вас оформлю, — тётка очень рисковала заработать косоглазие, так как пыталась одновременно и заполнять какой-то бланк, и пялиться на меня. — Но у нас остались лишь двухместные номера… Будете брать? Они дороже! Я слышала, что в Африке очень бедные люди.

— Буду, — буркнул я. — Да, так и есть, но ваше исключительно щедрое правительство выдало мне деньги на проживание.

— Угу, вот и ладненько. Вода в номере есть только холодная, горячую отключили на профилактику. Бельё влажное, но вам неграм, думаю, не привыкать. Утюг сломался, вот и не погладили, — посетовала она.

— А одноразовое мыло или шампунь?

— Какое ещё одноразовое мыло? А шампунь иди и в магазине себе купи, ишь чего ещё! — возмутилась служащая. — Им, понимаешь, помогают, а они так и норовят тебе на голову сесть, да ещё и насрать на неё. Прыткий какой, а ещё негр…

Я немного прифигел. А это точно СССР, о котором мне рассказывали родители, правда, очень скупо и словно нехотя? Видимо, да. Женщина меж тем взяла ключ и, тихо ворча, поднялась вместе со мной на второй этаж, где открыла тонкую фанерную дверь. Щёлкнув выключателем, она завела меня в комнату с двумя отдельными кроватями, тумбочкой посередине, шкафом и двумя стульями. Сквозь приоткрытую в стене напротив шкафа дверь виднелась ванная комната, очень маленькая и совмещённая с туалетом. Оттуда отчётливо несло хлоркой.

— Когда съезжать будете?

— Завтра в двенадцать.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Заскочив с дороги под холодный душ, я быстро ополоснулся и бросился в объятия кровати. Поёрзав на неприятно влажном белье, вскоре заснул. Ведь тому, кто привык спать на кошме в саванне, такие неудобства не страшны.

Проснувшись с утра, я уставился на потрескавшийся (местами до межпанельных стыков) потолок. Луч солнца высветил жёлтые, сильно обшарпанные, а кое-где почему-то промасленные обои. Фыркая под ледяной водой, я умылся и глянул на себя в зеркало с потемневшей по краям амальгамой. Интересно, что ждало меня в училище? Впрочем, поживём — увидим.

Давешней тётки-администратора за стойкой не наблюдалось. Видимо, она сменилась, и вместо неё за столом сидела худощавая женщина с тонкими губами и неприятным взглядом.

— Съезжаете?

— Да.

— Вы зачем приехали?

— В военное училище я приехал, — нехотя ответил я.

Меня уже изрядно подбешивало это чрезмерное любопытство советских людей. Особенно любопытничали люди, облечённые мелкой никчёмной властью. Породу, что ли, тут такую вывели?

— Понятно. Дорогу знаете?

— Знаю, спасибо.

— Тогда счастливо вам поступить и отучиться.

— Гм, спасибо.

Забрав вещи, я вышел из гостиницы и потопал в сторону военного училища. Здесь оказалось намного теплее, чем в Москве. Да оно и понятно: это же юг России, тьфу ты, СССР. Здесь и теплее, и веселее, и женщины чаще попадались. Да и дорогу больше затеняли акации и каштаны, а не берёзы с ёлками.

Идти до училища оказалось совсем немного. Но, сначала, следовало положить деньги в сбербанк, то бишь в сберкассу. «Храните деньги в сберегательной кассе!» — как кричал комедийный герой в исполнении Леонида Куровлёва. Вот туда я и направился, заприметив её по пути в военное училище. Сберкасса находилась на первом этаже стандартной кирпичной пятиэтажки, так называемой «хрущёвке», о чём свидетельствовала небольшая, скромная вывеска.

Толкнув дверь, я оказался в почти пустом помещении, где стояло всего пара человек. В сберкассе находилась стеклянная, доходившая до самого потолка стена с надписью «Касса», за которой скучала импозантная мадам. Слева от кассы, комната оказалась перегорожена обычной, в пол человеческого роста перегородкой, за которой сидели две женщины.

Моё появление, вызвало среди всех присутствующих настоящий фурор. Как же! Негр пожаловал, из самой Африки! Сильно скучавшая в кассе мадам, буквально подскочила на своём стуле и стала усиленно тереть глаза, временами проверяя, не исчезну ли я. Я, по понятным причинам, не исчез. Одна из работниц, перед которой никого не было, приподнялась и спросила:

— А вы к нам?

— К вам, — кивнул я.

— А зачем?

— Деньги положить.

— Аааа, — протянула она. А мне хотелось в ответ ей сказать: — БББББ, но не сказал. Сдержался.

— Вы, свободны?

— Да, пожалуйста.

Вынув пачки купюр, я положил их на прилавок.

— Вам нужно сберкнижку оформить.

— Оформляйте, — пожал я плечами.

— А, паспорт?

Я вынул свой заграничный паспорт, а также выданный мне здесь документ, удостоверяющий мою личность. Женщина долго разбиралась, но всё же оформила на меня книжку и взяла деньги. Напоследок, она предупредила, что когда я захочу их снимать, я должен им сказать об этом за два-три дня, если буду снимать всю сумму, а если понемногу, то проблем со снятием не будет.

— Хорошо, — ответил я, и улыбнувшись во весь свой зубастый рот, вынул из сумки несколько пачек жвачек и одарил ими женщин. Пускай порадуют своих детей и знакомых. Не слушая от них радостные восклицания, спрятал сберкнижку в карман и ушёл.

Минут через десять я стоял возле больших железных ворот воинской части. На прутья из арматуры была приварена огромная красная звезда. Слева от ворот притулилась небольшая пристройка, на которой висела табличка с надписью «КПП».

«Значит, нам туда дорога! Значит, нам туда дорога!», — как в той песне про пехоту и родную роту.

Отворив массивную деревянную дверь, я оказался возле своеобразного КПП. На вахте стоял дневальный из числа курсантов, о чём свидетельствовали его погоны и нашивка в виде двух жёлтых полосок на левом рукаве, как раз под шевроном. Чёрные петлички артиллериста на воротнике добавляли антуража. В общем, я попал туда, куда и шёл.

Сообщив о себе удивлённому прапорщику — дежурному по КПП, я стал ожидать, когда обо мне доложат командованию училища. Прошло минут десять-пятнадцать, и ко мне вышел лейтенант. Забрав документы и удостоверившись, что я — это я, он провёл меня внутрь.

Через пару минут, я стоял перед красивым, явно дореволюционной постройки трёхэтажным зданием с колоннами, фронтоном и расходящимися в обе стороны крыльями учебных аудиторий. На огромной территории училища ранее располагался царский кадетский корпус. Потом его расширили, добавили территории, современных зданий и автомобильных боксов. Однако главный корпус сохранился, как и плац перед ним. Две стоящие у входа пушки чётко указывали на род войсковой принадлежности.

Мы вошли в старое здание, прошлись по длинному коридору и не остановились перед дверью с надписью «Отдел кадров». Дальше всё, как обычно: многочисленные вопросы, краткие ответы. Взяв время на оформление документов, меня отправили в «Срочное фото» за фотокарточкой.

А вот там не обошлось без очередного курьёза. Старенький фотограф долго не мог приноровиться к столь колоритному клиенту. При вспышке на фото вместо лица получалось чёрное пятно на ярко-белом фоне. Ускакав куда-то в подсобку, дедок принёс серую холстину и навесил её на задний план. Однако теперь моё изображение сливалось с серым фоном. Остановившись на каком-то промежуточном варианте, фотограф лишь пожал плечами и выдал мне карточку.

Вернувшись, я вручил фотку кадровику, который тут же вклеил её в уже готовый военный билет, шлёпнув поверх печатью.

Лейтенант повёл меня в казарму. Это оказалось небольшое отдельное стоящее здание, где, как вскоре выяснилось, уже жили десятка три негров со всей Африки. Главным образом, из подконтрольных Советскому Союзу стран. Впрочем, там же размещались ещё два отдельных взвода: один взвод, состоящий из арабов, и второй из азиатов.

В казарме нас встретил местный старшина с фамилией Загинайко.

— О! Ещё один негритёнок, — обрадовался он, — жаль не тринадцатый, а двадцать восьмой! Этот последний, значится. Так, взвод мы сформировали. Это хорошо. Арабы тоже все, да и китайцы полностью. Ну, пошли, обмундирование тебе выдам. Каптёрщика у меня нет, поэтому всё сам, всё сам. По нашему-то, разумеешь? Или как все: с горем пополам?

— Да, — опять максимально кратко ответил я.

— Вот и хорошо, пошли ко мне в каптёрку. У меня там уже давно всё со склада принесено. Для таких вот как ты, опоздунов…

Каптёрка находилась в конце казармы и представляла собой большое помещение с рядами шкафов, установленных в два яруса.

— Так, какой у тебя размер головы, или ты не знаешь?

Я пожал плечами: я и вправду не знал свои размеры, обычно на глазок всё покупал.

— Ну, держи тогда пилотки, меряй, выбирай. Теперь китель, брюки и обувку.

Старшина лазил по шкафам, отбирая необходимое, и вскоре весь его стол покрылся одеждой. В конце концов, я подобрал себе всё, включая и сапоги. Вручив мне ремень с бляхой и погоны с петлицами, Загинайко отправил меня их пришивать.

Схватив всё в охапку, я вышел в располагу. Тут старшина вспомнил, что не выдал мне постельное бельё и не обозначил кровать, и бросился вслед за мною.

— Вот, значится, твоя кровать, — ткнул он на спальное место с не заправленной в наволочку подушкой. — Вот подушка, одеяло и матрас. Всё, как есть. Вот бельё, кровать показать, как правильно заправлять?

Сначала я хотел отказаться, но прожитые годы иногда пробивались сквозь глупость молодости.

— Не знаю, покажите.

— Щас!

Старшина ловко содрал с матраса одеяло, бросил на новенький… матрас простыню и ловко подогнул её со всех сторон, буквально упаковав в неё матрас. Вторая простыня, сложенная вчетверо по длине, разместилась сверху, а накинутое одеяло завершило картину.

— И смотри: полоски должны быть в ногах! И чтоб с другими как по линеечке! Понял?

— Канешно…

— Ну, наволочку сам заправишь, а мне недосуг.

Я кивнул и стал запихивать подушку в наволочку. Вокруг меня потихоньку собиралась небольшая толпа.

— Эй, ты откуда? — отважился, наконец, кто-то задать вопрос.

— Из Эфиопии.

— Да?! — искренне удивился он. — Ваших же всех два года назад отчислили, когда война началась вместе с сомалийцами.

— Ну, а сейчас снова прислали, потому как война закончилась.

— Почти закончилась.

— Почти, — согласился я.

— А мы тут отовсюду. Из Анголы, Южной Родезии, ЮАР, Конго, Заира, Судана, Мозамбика, Кении, почти отовсюду. Будем бороться с мировым капитализмом.

— Понятно, а меня сюда учиться прислали, техникой овладевать. Пушками да танками.

— Ммм, ясно. А откуда у тебя шрам?

— Воевал в Сомали.

— Понятно, — и негр свалил от меня шушукаться с остальными.

Я же принялся пришивать петлицы и погоны, подгоняя под себя форму. Пришил на левый рукав и так называемый «минус» — жёлтую полоску первого года обучения.

Подошло время обеда и нас всех выгнали из казармы, я встал в середине строя, согласно своему росту. Командовали нами советские офицеры. Все негры, арабы и азиаты знали русский, говорили на нём плохо, но понимать — понимали, а большего и не требовалось. К тому же в училище ежедневно проходили занятия по языку, и все старательно записывали в тетрадки новые слова и словосочетания.

В столовой все иностранцы питались отдельно. И кормили их однозначно лучше, чем советских курсантов, да и готовили отдельно. Подкармливали, короче. В самой казарме койки стояли в один ряд, и места между ними оставалось ещё много.

Первый день прошёл спокойно, все держались настороженно и в друзья ко мне не набивались. Однако, наблюдая за взаимоотношениями курсантов, я вскоре понял, что арабы презирали негров и азиатов, азиаты чурались и негров, и арабов, а негры… Негры жили, как обычно, то есть по заветам трайбализма: каждый сам по себе. И если арабы и азиаты держались вместе, то негры вроде бы и не сорились, но и слаженно не действовали. Короче: кто в лес, кто по дрова.

Меня же всё устраивало, и я стал понемногу прощупывать каждого, беседуя на мои любимые темы: про духов, снадобья и прочую, чисто африканскую ерунду. Знал я много, рассказывал хорошо, и негры потянулись ко мне. Арабы и азиаты — нет. В этом же училище учились и старшекурсники, которых оказалось намного меньше. Кого-то отчислили, кто сам уехал, а может, их изначально мало было.

Весь июнь мы проходили курс молодого бойца, и большинство негров уже жутко жалело, что согласилось на эту пытку.

День начинался с громогласного вопля:

— Рота, подъём!

И каким бы ни был сладким, сон мгновенно улетучивался. Я вскакивал со своей койки, как тот чёртик из табакерки. Однако кое-кто из негров, вероятно, воспринимал этот вопль продолжением кошмарного сна, делая вид, что не слышит. И тогда над его ухом звучало персональное:

— Подъём, я сказал!!!

Африканец нервно подпрыгивал от грозного рыка и, тараща огромные глазища, начинал судорожно шарить вокруг себя в поисках одежды.

— Р-р-равняйсь!

И вот уже полсотни чёрных, жёлтых и коричневых потных лошадей несётся по тропе вдоль забора. Разумеется, чтобы не глотать пыль вперемешку с выхлопными газами и вонючим потом, нестись лучше всего впереди. Так я и делал. Всё это было мне хорошо знакомо. Как и то, что помыться в горячей воде мне светит ещё не скоро. Впрочем, вкусно пожрать тоже. Остальные же, быстро заскакивая под струи арктического гейзера, с диким ором выпрыгивали обратно, толком не успев смыть с себя мыло. На весь аттракцион, именуемый в этом аду душем, выделялось ровно пять минут.

Я лишь тихо посмеивался в сторонке, шустро напяливая форму на ещё влажное тело. Зато с какой скоростью эти троглодиты поедали вроде бы совершенно невкусную кашу! Хотя вряд ли кто-нибудь из них вообще ощущал её вкус, просто закидывая кашу внутрь. Как в топку, которая перемелет всё без разбору. Но вот уже очередная команда не заставила себя ждать:

— На плац! А-а-агом арш!

Толпа, дожёвывая на ходу, мчится на площадь перед главным корпусом и выстраивается.

— Делай... Р-раз! Делай... Два! Носок тянуть! — по-садистски ухмыляясь, но при этом внимательно присматриваясь к правильному выполнению команды, орал комвзвода. — Дружненько! Слаженно! А то после отбоя ходить будем!

И мы ходили: начала не шатко, не валко, толкая друг друга локтями и наступая на пятки. Потом получаться стало лучше.

— На стрельбище, бегом, марш!

И вновь разноцветная орда куда-то понеслась, упала в пыль и по команде поползла.

— Ты ж не гусеница! — гаркнул на кого-то комвзвода. — Не оттопыривай задницу!

И чью-то откляченную попу вжали в землю сапогом.

Обед. А был ли он? Изучение устава. Вот на фига оно нам? Наверное, в качестве дополнительных занятий по русскому. Вечерний кросс. Та же толпа с завистью смотрит на бегущего впереди негра-старшекурсника, исполняющего роль замкомвзвода.

Эх, не стать нам олимпийцами!

— Отделение: отбой! Сорок пять секунд!

Одной рукой расстёгивая пуговицы и махая второй как лопастью ветряной мельницы в попытке выбраться из застёгнутой пока гимнастёрки, по казарме чёрными болванчиками запрыгали негры. Где-то треснула, не выдержав нетерпеливого рывка, ткань. По полу заскакала оторванная пуговица, звякнула об пол бляха, упавшая вместе со штанами. Пошвыряв ворох одежды на табуреты, чёрные тела занырнули в свои постели, засыпая уже в полёте, то есть до того, как голова коснулась подушки.

— Подъём! Заправить обмундирование!

И всем по тамтаму, что мои вещи лежали, как положено! Я вскакивал вместе с остальными и, переминаясь босыми ногами по полу, смотрел на нерадивых соплеменников, пока они укладывали форму по уставу.

Вскоре мои успехи заметили и поставили меня сначала командиром отделения, а потом и замкомвзвода. В связи с этим сначала «мамлея» получил, а как стал замковмвзвода, то и сержанта присвоили. И поехало, и полетело. Закончился курс молодого бойца, но начались занятия по общим дисциплинам: физике, химии, математике.

И тут вся страна Советов буквально прилипла к телевизорам: началась Олимпиада!

Вероятно, с разрешения начальства кто-то притащил в нашу столовку старый чёрно-белый ящик. И отныне многие проводили своё свободное время там, пялясь на изображение, периодически уезжающее куда-то в сторону.

— Эй, Дед, тут твои эфиопы золото по бегу взяли! — радостно сообщили негры мне, точно так же, как они, сидящему у телевизора.

Действительно, эфиоп забрал золото в беге на пять и десять километров, ещё парочка завоевала бронзу. Вот только погрустневший танзаниец, соотечественники которого пришли в гонке на три и пять километров лишь вторыми, не знал истинного положения вещей. «Мои», то есть советские, в беге оказались не очень, хотя обе эстафеты и выиграли. В футбол тоже продули немцам из тогда ещё ГДР.

А вот в гимнастике, плавании не подкачали, как не подвели в стрельбах и метании копья. Прям как в том анекдоте:

«— А почему на олимпийских играх негры всегда лидируют в беге, а белые в стрельбе?

— Ну, исторически так сложилось!»

Закончилась Олимпиада-80. Под мелодию «На трибунах становится тише…» талисман Олимпиады со слезинкой на глазах улетел на воздушных шарах со стадиона, и на следующий день телек из столовой убрали.

Женщины вольнослужащие, утирая платочками красные глаза, с жалостью сокрушались о том, что всё хорошее рано или поздно заканчивается. Народ бурно обсуждал победы и неудачи, делился своими впечатлениями и пересказывал рассказы счастливчиков, побывавших во время олимпиады в Москве.

Потихоньку подтягивались советские курсанты, возвращаясь, кто с каникул, а кто и из олимпийской командировки. На последних обрушился буквально шквал вопросов: что да как? Те гордо рассказывали про фанту и кока-колу, показывали значки с улыбающимся мишкой и фантики от жвачки. Кто-то сообщил, что умер Высоцкий…

Короче, жизнь шла своим чередом. Я полностью втянулся в учёбу. А вот среди негров двое не выдержали и попросили отпустить их домой. И никакие посылы про блестящую военную карьеру их не удержали. Как, впрочем, и одного араба. Китайцы оказались более стойкие: ни один не свалил.

Начались уроки баллистики, но многого нам не показывали: всё же это был всего лишь первый курс. В наряды мы не ходили, за нас отдувались советские товарищи, а вот в увольнения по выходным дням ходили все. Казарму нам убирали уборщицы, потому как арабы, сразу заявили, что полы мыть не будут. Да и многие негры тоже, на что вьетнамцы решительно заявили, что они хоть и жёлтые, но не рабы у негров и арабов. Так что, убирали казарму женщины по найму, а мы только ходили в наряд по роте, да и то, только ради охраны оружия.

Сумы — город провинциальный, и девушки тут тоже попроще. Проблем с их любовью не возникало, тем более при наличии возможности посетить с нею местный кафе. Постепенно весь запас женских колготок перекочевал в их руки, тех, с кем я спал, можно было узнавать по колготкам, в которых они форсили по городу.

Со второй половины года у нас начались занятия по технике, и вот тут-то весьма пригодились мои сигареты. Хранил я их у старшины в его сейфе, иногда его угощая ими. Воровать он остерегался — это сразу уголовка. Вручая сигареты инструкторам и прочим, я добился того, что мне рассказывали всё, что знали.

Вкратце занятия приходили так. Сначала нам показывали различные схемы и рассказывали о техническом устройстве орудий. Потом мы шли знакомиться с ними, так сказать вживую. На территории военного училища находился автопарк с техникой. Кроме этого часть техники стояла под открытым небом и внутри большого ангара, позволяя заниматься на ней круглогодично. Взвод приходил туда, и инструктор воочию показывал, что да как есть на самом деле. Потом все делились на равные группы и лазали по технике, крутя и вертя там всё, что можно.

— Сегодня мы изучаем артиллерийскую установку… — громко вещал старший инструктор. И все дружно шли к этой установке, чтобы изучить её.

Стрелять, конечно, не стреляли, но крутили штурвалы настройки, поднимали и опускали ствол орудия, изучали снаряды и даже ездили на САУ. Ездить я теоретически умел, но одно дело ездить на МТ-ЛБ, другое на САУ.

В один из дней мы выехали на полигон, учиться водить САУ и «Тюльпан». Сначала с каждым проехался инструктор, потом дали погонять самостоятельно. Как лучший во взводе курсант, я первым уселся за рычаги и, нажав кнопку запуска, завёл двигатель, выжал сцепление и включил первую передачу.

САУ вздрогнула, тронулась с места и, взрывая грязь своими траками, покатилась вперёд. Поочерёдно зажимая левый и правый фрикцион, я гонял её по полигону, пока не заметил отмашку инструктора: мол, хватит!

Ну, хватит, так хватит. Заглушив двигатель, я вылез из бронированной машины и вернулся к своему взводу. После меня попробовали управлять самоходкой остальные, но у них машина то глохла, то капризничала, не желая заводиться. А то и вовсе останавливалась, как вкопанная, выделывала зигзаги и рывки. В общем, получалось мало у кого.

И не то, чтобы я был лучше всех! Просто у меня уже имелся опыт: я умел водить, да и управлять бронемашиной приводилось. Ну и, в отличие от детей саванны и африканских джунглей, технически лучше подкован. Поэтому у меня всё легко получалось, а у них как-то через одно место.

Вот в САУ полез очередной негр из моего взвода. Звали его Газини, но про себя я называл его Ганс. Он прибыл в Союз из Зимбабве, бывшей Южной Родезии. Ну да, там тоже осталось пепелище после войны между повстанцами и белым населением. Вот его и привезли сюда по заданию советского правительства или ЦК, не знаю, кто и чем тут у них занимается.

Парень оказался туповат, его бы в пехотное, ведь там попроще. Разве что захотелось кого-то научить и артиллерии, и танкам. Два в одном, так сказать, как и у меня. Однако выбор оказался откровенно поганым! Неужели, остальные ещё хуже?

Когда этот затупок полез в люк, я счёл нужным предупредить инструктора:

— Товарищ прапорщик, смотрите внимательно за Газини, он может преподнести вам неприятные сюрпризы. Его лучше вообще до рычагов не допускать.

— Ты ещё меня поучи! Я сам знаю, что мне делать, как и почему. Стой и жди, — непонятно почему взбесился тот. Видимо советы от негров принимать он не хотел, расист!

— Моё дело предупредить, — усмехнулся я и отошёл к остальным.

Прапор залез в люк. Довольно долго ничего не происходило, наконец, САУ завелась и, злобно рыкнув, рванула вперёд. Проехав метров сто, она стала рыскать из стороны в сторону, потом заглохла. Вновь завелась и опять задёргалась, словно в лихорадке. Заглохла, завелась и вдруг стремительно рванула в нашу сторону! Затем взяла левее, потом неожиданно развернулась вправо и, резко увеличив скорость, понеслась прямо на нас.

Глядя на неё, я не сомневался, что она доедет до нас, и на десяток не самых глупых негров станет меньше. Разглядывать их кишки на гусеничных траках мне совсем не хотелось, тем более я у них был за начальника. Ответственность, сэр…

— Тревога!!! Живо в стороны! Бегом! Кто не побежит, тому лично отрежу яйца! Бегом, скоты, бегом!

Толпа, увидев мои налившиеся кровью глаза и услышав яростные вопли, бросилась в разные стороны. Дождавшись окончательного манёвра бронированной машины, я тоже побежал. Недалеко находилась траншея и отдельные окопы.

Однако добежать до траншеи я не успевал, поэтому спрыгнул в окоп. САУ, как я и предполагал, не остановилась и, прогрохотав гусеницами буквально над моей головой, завалила меня землёй, зажав в окопе.

Порезвившись ещё метров пятьдесят и подпрыгнув неуклюжим рывком, машина наконец-то остановилась. Надеюсь, бестолковый прапор от души приложился там обо что-нибудь, и его мозги встали на место! Меня же завалило так, что выбраться я смог лишь при помощи других. Пока они меня откапывали, из САУ вылезли оба: и негр, и прапорщик. Прапор практически ничего не говорил, а только матерился.

— Сука, ..ять! Чтоб тебя чёрные черти в ж… насиловали всей своей адской кодлой!! Чтоб тебе вечно гореть в твоём африканском аду, обезьяна безмозглая!!! Чтоб тебя…, чтоб…!

Посылая всевозможные проклятия, он пёр на Газини, но бить чёрного курсанта не стал, похоже, побоялся. Однако всё же не удержался и толкнул этого идиота. Тот упал на землю и что-то по-своему заверещал. Подошли остальные, матеря дурака на всех африканских наречиях и порой весьма оригинально перемежая свои ругательства с великим и могучим русским. Но Газини своей ошибки не понял и вины за собой не чувствовал!

На этом занятия оказались сорваны. Прапор отказывался нас учить дальше, беспрестанно ругаясь и обзывая последними словами, а я медленно отходил от шока. Вот же блин, здесь никакой Змееголовый не поможет, потому как тут вотчина деревянных идолов.

Потирая ушибленные бока, я направился к этому чуду. Тот стоял, как ни в чём не бывало. Ярость с новой силой ударила в голову, глаза моментально налились кровью, и я внезапно прыгнул вперёд, нанося удар головой в лицо этого ублюдка. Хоть я и не змея, но головой работать всё же умею.

Удар оказался сильным. И большой, приплюснутый нос тупицы хрустнул, брызнув ошмётками крови и соплей. От удара Газини завалился назад и, не сумев удержаться, рухнул на землю навзничь.

— В казарме с тобой разберёмся, Газини, готовься, — плюнул я в него и отошёл.

Дальше, по прибытию в казарму, слетелось всё командование училища, стремясь разобраться, что произошло. Всех опросили, порадовались, что все остались живы, ну и похвалили некоего Деда Бинго, за грамотные и хладнокровные действия по спасению своего товарища. Обещали за это, наградить почётной грамотой, а то и вымпелом с дедушкой Лениным, на память, так сказать.

Дурака надо учить уму-разуму, иначе так дураком и останется. Хотя есть пословица: дурака учить — только калечить. С Газини всё именно так и обстояло. Но мне нужны исполнители на будущее. Так, на всякий случай.

Не знаю, от природной ли тупости или от безнаказанности, но бестолковый негр не воспринял мою угрозу всерьёз. Был он довольно крепким, да и ростом выше среднего. Вероятно, невзирая на разбитый нос, надеялся доказать мне свою правоту.

С полигона мы вернулись ближе к вечеру. В казарме, я построил взвод и вывел из строя Газини.

— Взвод, слушай мою команду!

Все подтянулись.

— Взять Газини.

На секунду моя команда повисла в воздухе.

— Взять! — вне себя заорал я так, что эхо метнулось по всей казарме, и вздрогнули курсанты в расположенных рядом взводах.

Взвод дрогнул и распался, бросившись на Газини, облепив его живой массой. Против лома нет приёма, окромя другого лома! И у Газини, как бы ни был он силён, его тоже не оказалось. Свалив это чудо на пол, его быстро скрутили.

— Берите его и на турник вниз головой вешайте.

Его поволокли, а я взял поясные ремни и лично привязал его ноги к турнику. На всякий случай связал и руки, чтобы он не соскочил сам. Зафиксировав идиота, построил взвод и толкнул речь.

— Сегодня Газини мог убить любого из нас. И если бы не моя команда, кто-то из вас уже лежал бы на чужой земле в виде фарша. Газини оказался не только глупым, он оказался преступно глупым! К сожалению, он так и не осознал своей вины. Плохо, когда ты дурак, и вдвойне плохо, когда даже не осознаёшь этого. Я мог бы убить этого болвана ещё на полигоне, но что бы это дало? Да ничего! Он нужен Африке, Африка послала его сюда учиться. Африка кормит и одевает его, чтобы он вернулся и помог Африке! Но по своему слабоумию он не понял того, что совершил. Видимо, посчитав всё произошедшее обычной ошибкой, которую может сделать любой. И, похоже, Газини решил, что ему всё простят. Но он ошибается… И поплатится за собственную глупость, пока не поймёт, что у каждого поступка есть последствия.

Я буравил взглядом строй, выдерживая красноречивую паузу. Все молчали, к спортивному уголку подошли арабы и вьетнамцы, или китайцы, с корейцами, с интересом ожидая, чем это всё закончится. Оглядев взвод, я продолжил воспитательную беседу.

— Сейчас он получает дополнительную дозу крови. Говорят, от её прилива мозги работают лучше. Я надеюсь на это. А вы?

Строй одобрительно загудел, поддерживая мои действия.

— Сегодня я спас десяток человек, надеюсь, вы это оценили. Но что мы будем делать с этим идиотом? Кровь к его головному мозгу прилила. Но как прилила, так и отхлынет. Боюсь, что это не поможет. Газини должен либо поумнеть, либо духи Африки заберут его к себе. Я умею разговаривать с духами, и они услышат мои молитвы.

— Но в СССР же нет духов Африки? — возразил мне командир отделения.

— Для него они прилетят специально. Или кто-то в этом сомневается? — я вновь обвёл всех недвусмысленным взглядом и добавил: — Духи Африки там, где люди Африки.

Все молчали.

— Духи Африки прогневались на него! И он, начиная с завтрашнего дня, будет страдать поносом, — громко провозгласил я. — Или я не Дед Бинго! Снимите его.

Газини сняли и поставили на обескровленные ноги.

— Это было первое и единственное предупреждение. Не поймёшь — умрёшь, это я тебе гарантирую. Больше я с тобой разговаривать не намерен.

Газини казался испуганным, но не сломленным. Ну и ладно, я ведь очень добрый на самом деле. Просто понимаю, что быть добрым, значит, в представлении любого негра быть слабым. Пошатываясь, он встал в строй, но умудрился буркнуть что-то оттуда. Не хотелось заниматься дедовщиной! Но, судя по всему, некоторые не умеют понимать слова. Сильный удар ногой вынес его из строя вместе с тем, кто стоял сзади него. Встать я ему не дал, а опустил ногу ему на грудь.

— Вижу, ты так ничего и не понял. А ведь я честно предупредил, что тебя ждёт. Ну, ничего: не доходит по-хорошему, дойдёт по-плохому! Вставай! — и я убрал ногу с его груди.

Взвод отправлялся на ужин. Кинув в карман обыкновенный пурген (фенолфталеиновую кислоту), который просто ради прикола прикупил в аптеке, положил туда ещё и пузырёк с собственноручно приготовленным слабительным. Много — не мало! Ну, держись, Ганс, обосрёшься у меня, скотина.

Подсыпать в компот Газини порошок оказалось сложнее, чем я думал. Пришлось отвлекать его внимание. За две сигареты «парашютист» из наряда по кухне согласился прийти и подлить компотика этому товарищу. “Парашютист” — это тот, кто выносит парашу из столовой, то есть объедки, а не говно.

Газини не отказался от добавки: пить ему хотелось, остальные тоже были не прочь — курсант промычал, что сейчас принесет, и был таков. Газини выпил, а я окончательно успокоился, искоса смотря за каждым из моего взвода. Негры, блин.

Вскоре прозвучала команда «Отбой!», и я, усевшись на кровати, принялся травить африканские байки. Начал с женщин, для затравки, так сказать, потом перешел на сражения, затем перескочил на духов Африки — и вот уже здесь развернулся по полной программе. Красок, особенно черных, не жалел, нагнетая мрак и ужас. За приоткрытыми окнами застыла украинская ночь. И хотя все происходило в СССР, все равно всем стало страшно: как говорится, тиха украинская ночь, но демоны прячутся в ней.

— А если произнести нужное заклинание, то явится демон ночи и заберет душу любого, посмевшего его разбудить. Богов много, и они постоянно дерутся между соперничают друг с другом, поэтому в Африке до сих пор нет порядка и мира.

Все сидящие со мной согласились. Среди общего гула я услышал отдельные фразы:

— Да, каждое племя норовит выжить другое!

— Как только в племени остается мало мужчин, так сразу прибегают из другого и убивают оставшихся.

— Молодых женщин и девушек уводят с собой, а остальных бросают умирать, — добавил кто-то еще.

— Ну, вот видите, и я о том же говорю. Но я поклоняюсь Змееголовому, он берет свой род от питона. Это древний, как сам мир, бог, и он очень сильный. Я служу ему, и мне везде сопутствует успех и удача. С его помощью я заработал много денег! Змееголовый помогает мне во всем, вот и сегодня помог. Да и не только мне, но и вам, заставив бежать сломя голову. А ведь вы все храбры, как львы!

Польстив, я решил передохнуть, потянувшись за целой пачкой сигарет, чтобы раздать их. О том, что у меня целый чемодан сигарет и жвачек, знали многие. Чтобы не украли, я их прятал в каптерке у старшины, отстегивая тому за охрану. Жвачки отлично расходились среди курсантов. Да и для местных они оказались на удивление востребованным товаром, поэтому в увольнении мне всегда было чем заняться, но это пришло месяца через три, когда я уже здесь обвыкся.

В это самое время пресловутый Газини лежал на койке и с трудом сдерживал позывы кишечника. Все внутри него просилось наружу. Он не хотел признаться, что Мамба оказался прав. Сила воли у него была, да и позывы показались пока не очень сильными, и он заснул.

Мои рассказы о духах затянулись до полуночи, и когда все уже стали расходиться, Газини вдруг встал и бегом бросился к туалету. Кажется, он не успел донести свое негодование до нужного места. Один из негров проследил за ним и услышал, как тот заскочил в одну из кабинок и буквально взорвался от возмущения. Точнее, взорвался не он, а его задница.

— Газини…! — на всю казарму заорал соглядатай, которого я, собственно, и не посылал.

Те, кто еще не спал, рванули в туалет, чтобы лично убедиться в силе духов Африки. Я только вздохнул. Что там смотреть? Ну, подумаешь, какает человек, что ж теперь. Понос — это такое дело, с каждым может произойти, особенно, когда прогневил духов Африки и своего командира.

— Духи, духи пришли к Газини ночью. Бинго не врет, Бинго умеет разговаривать с духами!

«Конечно, умеет, — усмехнулся я про себя. — А вы что думали: шучу с вами?». Снова усмехнувшись, я лег, повернулся на бок и спокойно заснул. Вставать мне раньше всех, потому как я командир и встаю не по подъему, а чуть раньше, чтобы разбудить остальных.

Проснувшись утром и увидев, что Газини спит, я пошел в туалет, чтобы слить ночные эмоции. И тут мне открылась вся неприглядная картина произошедшего с Газини. Хорошая это все–таки штука— пурген. Вот сегодня будет работы уборщице, что каждый день приходила вычищать за нами!

Виноват в этом я, так что надо ей сигареты и жвачки подогнать за санитарный труд. Пока я так размышлял, зашел помощник дежурного по училищу и проревел команду «Подъем». Казарма вяло зашевелилась: кто-то поднимался, кто-то нехотя спускал ноги с койки. Со всех сторон послышалось кряхтение, сопение, мольбы на родном языке о дополнительной минутке сна.

Но безжалостные командиры отделений начали с особым удовольствием тормошить подчиненных, заставляя просыпаться и слезать с коек. Все стали медленно подниматься, отходя от сна. Проснувшийся Газини первым делом побежал в туалет, хотя вроде и ходить ему уже стало нечем. Над ним больше никто не смеялся, кроме арабов и азиатов, потому как это гнев богов, а не что-то другое. Нужно и им что-нибудь интересное придумать, чтобы не глумились.

Взвод построился и вместе с остальными взводами побежал на зарядку, похрустеть свежим снежком. После этого пошли на завтрак. Газини немного отпустило, и он поел, но, вернувшись в казарму, первым делом снова побежал в туалет. Заболел человек, что с него взять? Пришлось нам отправиться на занятия без него. Старшина Загинайко, придя утром в казарму, отправил Газини в санчасть на лечение. Пусть теперь там гадит…

Так прошел день, за ним второй — о Газини не было ни слуху, ни зловонного духу. На третий день ко мне явился санинструктор и позвал в санчасть. А мне и самому было интересно проведать «танкиста». Санчасть оказалась небольшой: несколько рабочих кабинетов, кухня и четыре палаты разных размеров. В кабинете ожидала женщина-врач. Достаточно молодая, она с сомнением посмотрела на мою коричневую рожу, изуродованную шрамом.

— Вы заместитель командира взвода, в котором находится курсант Газини Вайту?

— Я.

— А что вы можете рассказать о возможных причинах болезни, поразившей его кишечник?

— Не знаю, наверное, что-то съел.

— Он отказывается от госпитализации, ссылаясь на то, что эта болезнь поразила только его. И действительно, больше в вашей казарме не заболел никто, как никто не заболел и на других курсах. Болезнь коснулась только его, и это очень странно. Тем более, что он утверждает, якобы она вызвана гневом африканских богов, которых наслали вы, и только вы можете избавить его от этой напасти. Это правда?

— Возможно, — пожал я плечами, — а от меня вы что хотите?

— Он ссылается на вас, что вы сможете снять с него проклятие духов Африки.

— Так, и что?

— И ничего. Я не знаю, что и как, тем более, что я не верю ни в призраков, ни в привидений, ни в духов Азии, ни в духов Африки, вообще ни в каких духов. Я атеистка. У нас в СССР все ваши духи неизвестны и не могут существовать.

— Да? А я вот мусульманин, что не мешает мне верить в духов. Не собираюсь с вами спорить, но когда твоя жизнь зависит от множества факторов и живешь ты на природе, а не в городе, поверишь во все, что угодно. Тем более в Африке.

— Хорошо, вы можете верить во все, что угодно, но я даю вам возможность вылечить своего товарища. Если к обеду не полегчает, то вечером мы его заберем принудительно и отвезем в госпиталь.

— Ладно. К нему можно пройти?

— Да, но в сопровождении санинструктора.

— Без проблем.

Врачиха опешила, но не успела ничего ответить. В сопровождении санинструктора я зашел в палату, где увидел изрядно похудевшего Газини Вайту. В небольшой палате он был один. Увидев меня, Вайту откровенно обрадовался и неожиданно бодро подскочил с койки.

— Бинго, спаси! Духи Африки прокляли меня, как ты и говорил, но я готов искупить вину, если ты поможешь.

— То есть ты хочешь, чтобы я вылечил тебя?

— Да.

— А как ты намерен искупить вину?

— Я буду подчиняться тебе во всем и всегда помогать!

— Нет, ты поклянешься сейчас мне служить!

Мы разговаривали с Газини с помощью слов из разных африканских языков, и поэтому медбрат не понимал, о чем у нас шла речь, но, возможно, догадывался. Возникла пауза, хоть Вайту и был глуп, но тут даже он сообразил, что все серьезно и второй раз он так легко не отделается.

— Я готов служить тебе, Бинго.

— Меня зовут Мамба, и служить ты должен Мамбе.

Вайту передернуло, и он уже с откровенным страхом посмотрел на меня. Видимо, сообразил, и его пробрало до дрожи.

— Я согласен служить тебе, Мамба!

— Ну, вот и хорошо! Мне нужен стакан воды, — обратился я к санинструктору. Тот заколебался.

— Куришь?

— Да.

— Держи сигареты! — и, покопавшись в кармане и достав оттуда непочатую пачку «Мальборо», я вручил ему.

Обалдевший от счастья парень стал крутить ее в руках, чтобы лучше рассмотреть полученное сокровище. Выждав, я снова попросил:

— Мне нужен всего лишь стакан воды, и чтобы мне никто не мешал.

— Ага! — выдал санинструктор и тут же вышел. Быстро вернувшись, передал мне стакан с водой и сел на соседнюю койку. Ну что же, можно без помех приступить и к лечению. Я достал из кармана небольшой пузырек и капнул содержимое в стакан. Жидкость сразу окрасилась в темный цвет. Санинструктор мне не препятствовал. Получив мзду, он только смотрел со стороны.

— Вот, возьми, выпей, к вечеру тебе полегчает. Завтра, скорее всего, тебя выпишут, а в казарме я дам тебе еще лекарства, чтобы с тобою не случилось то, что случилось. И сегодня ночью я буду говорить с духами, чтобы они смилостивились над тобой.

— Я буду служить тебе, Мамба.

— Я услышал тебя, Газини, выздоравливай! — и вместе с санинструктором я вышел из палаты.

Не успел я покинуть санчасть, как санинструктор зашел к врачу и отчитался о моем посещении.

— Ну, и что он там делал?

— Поговорил, пошептал, дал выпить воды.

— Воду ты принес?

— Да.

— Он ничего не клал в воду?

Медбрат предполагал подобный вопрос и поэтому решил, что не стоит об этом говорить, а то вопросы возникнут и к нему.

— Нет, пошептал что-то над ним, и все. Потом дал ему выпить заговоренную воду.

— И что?

— Ничего. Вайту обрадовался и стал благодарить, потом выпил воду и снова лег.

— Понятно, ну, будем ждать последствий влияния духов, — едко усмехнулась в ответ врачиха. — Надеюсь, что до вечера Вайту протянет, а там отвезем его в госпиталь.

На том и порешили.

Уже гораздо позже, когда понос у Вайту прекратился, и его выписали, врач принялась расспрашивать негра, что с ним случилось, и как он выздоровел. Но Газини только говорил, что это помогли духи, они же его вылечили. Врач лишь пожала на это плечами и выкинула из головы. Просто подействовали принятые лекарства и все, решила она.

Выйдя из санчасти, я поспешил в казарму. Экстракт корня солодки, да еще смешанный с другими экстрактами, привезенными из Африки, однозначно должен дать укрепляющий эффект.

Но сейчас уже пора думать, что делать дальше. Времени до конца года еще оставалось много, и дни пролетят очень быстро, а там и окончание первого года учебы. Учиться нужно четыре года, но… оно мне надо?

За такое длительное время все пройдет, как пыль, и обо мне забудут. С другой стороны, все конфликты будут усугубляться, но тут уж куй железо, пока горячо, а то не получишь ничего. А еще и Аиша. С ней надо что-то решать, но что можно сейчас решать? Сейчас я абсолютно никто: авантюрист и грабитель с большой дороги. Девушка мне нравилась, но что я ей сейчас мог дать? То ли дело в прошлой жизни, но не будем о грустном.

По мере возможности я посылал телеграммы в Аддис-Абебу, в ответ получал чаще всего однотипные.

«Все хорошо тчк дело развивается тчк ждем тебя тчк Аиша передает привет тчк».

Мои поинформативнее будут, да и деньги пока есть. Олимпиада, кстати, прошла мимо меня, я сидел в казарме и смотрел ее по телевизору. Да и не интересовался особенно олимпийскими играми. Понравился только огромный Олимпийский Мишка, что взлетал к небу вместе с разноцветными шарами. Надеюсь, его потом, смогли поймать и засунуть снова в берлогу. (шутка)

На следующий день Газини выписали. Явившись в казарму, он стал взахлеб рассказывать о чудесном спасении и благодарить меня. Вот что творит сила духа или сила олухов. В общем, перевоспитал я негодяя и склонил на свою сторону. Теперь необходимый авторитет завоеван, и весь взвод слушал меня, как родового старейшину. И снова потекли рекой времени дни и часы.

Давно наступила зима, всем выдали шапки-ушанки и теплое белье. Вид у негров в нем казался очень комичным, но лучшим, чем у вьетнамцев: эти в зимней форме вообще отстой. Мелкие, как дети, зато с гонором, они влезали всюду, куда только можно. По-русски говорили, как и по-вьетнамски: сяся-мася, мася-сяся. Масяни, короче, а не вьетнамцы и лаосцы.

С арабами все сложно, потому как они просто презирали негров и всячески это показывали. Но драки обычно пресекал советский офицер, что дежурил у нас в казарме каждый день. Так и жили.

На занятия после утреннего развода и постановки задач водили замкомвзводов, и я в том числе. Время шло, и мне все больше надоедало находиться в военном училище. Еще три года жить так ради звания? Нет уж, увольте. Тут надо бы вопрос решать быстрее, и я начал подбирать каналы к кадрам.

Сначала нужно придумать, через кого это сделать: через офицера, что командовал взводом, или обратиться напрямую. А может, через какого-нибудь инструктора? Нет, в армии все просто. Особенно в советской. Все шкурники решали прапорщики, так следовало это делать и сейчас.

В один из весенних дней я подошел к старшине Загинайко для серьезного разговора.

— Товарищ старшина, — обратился я к нему, — нужно поговорить.

— Так говори, — хохотнул этот толстый весельчак, только казавшийся добродушным, но на самом деле хитрый и изворотливый.О других его качествах оставалось только догадываться, но интуиция мне подсказывала, что лучше их не проверять.

— У меня серьезный разговор, денежный, вдруг кто услышит.

— А, — сразу посерьезнел Загинайко, — тогда пошли в каптерку.

— Ну, говори, что хотел? — сказал он, как только мы с ним оказались вдали от посторонних глаз и ушей.

— Не знаю с чего начать, вот решил обратиться к вам.

— Ага, ну давай, раз тебе что найти надо или еще что, так мы живо достанем.

— Тут непростое дело, и я могу заплатить за него очень хорошо.

— Ммм, говори, говори скорей, что яйца мнешь, уже моя душа вся истомилась, — не скрывая эмоций, затараторил Загинайко.

— Скоро конец этого учебного года, и я поеду снова в Африку.

— Да, ну и что?

— Я уже здесь всему научился.

— Ну, не всему, но ты самый способный среди других.

— Вот я и говорю, что я многое узнал, и мне надо домой. Там все плохо, война идет. Возможно, мой клан уже уничтожен, а я все так и буду учиться здесь. А когда закончу учебу, то все мои родственники могут быть убиты.

— Так, и что ты предлагаешь? — напрягся Загинайко.

— Мне просто необходимо закончить учебу раньше.

— Так не получится, да и ты тогда не получишь диплома об окончании военного училища.

— Вот… Я и думаю, как мне получить диплом и уехать с ним в Африку после первого года обучения.

— После первого? А почему не после второго или третьего?

— А какая разница, после первого, второго или третьего курса? Все равно училище-то не будет считаться законченным.

— Да, логично, но все же?..

— Потому что два или три года — это очень долго! У меня на родине война, и я нужен своей стране. Мы строим социализм, и вклад каждого человека может стать решающим. Вы можете в этом помочь?

Загинайко явно задумался.

— Это очень сложно, я никогда подобным не занимался. А у тебя сколько денег есть?

— Предлагаю вам лично пятьсот рублей, а дальше как получится. В целом не больше двух тысяч, — сразу обозначил я рамки. — Да, и еще могу добавить два блока сигарет и пять упаковок жвачек.

Загинайко наживку заглотил и даже, кажется, проглотил. Пятьсот рублей — большие деньги, да еще и на халяву. Но и вопрос стоял очень серьезный. Подделка документов — это настоящее мошенничество. А у меня осталось еще почти пять тысяч рублей, очень большая сумма, машину можно купить. Запорожец…

— Мне надо провентилировать эту тему, не готов сразу пообещать, но буду думать.

— Ничего, — кажется, я даже улыбнулся. — Время еще есть, я подожду.

Прапорщик Загинайко после того, как сержант Бинго покинул его каптёрку, пребывал в искренней растерянности. Ему только что предложили крупную сумму денег за ничего. Точнее за то, что можно списать на ошибку или вообще не признавать факта подделки, если этот хитрый негр уедет и растворится на просторах Африки. А в том, что он там растворится, прапорщик Загинайко был уверен на сто пятьдесят процентов.

Что же, за такие деньги можно и постараться, а ещё есть жвачки и сигареты. Вот приедет он в своё село, достанет «Мальборо», закурит, и все соседи сразу сдохнут от зависти. Начнут упрашивать его, чтобы угостил сигареткой или жвачкой, предлагать разные услуги за пачку сигарет. А он ещё подумает: угощать или нет.

Да ещё в соседнее село к другим родственникам сгоняет и там жвачками племянников одарит, чтобы те могли похвастаться пронырливостью дядьки. Хоть за границей ни разу и не был, а «бублигум» им привёз, да не польский или чешский, вроде жвачки «Педро», а настоящий американский! Вот он какой!

Это видение крутой жизни прямо всплыло у прапорщика перед глазами и заиграло радужными красками. Вот он идёт с презрительной улыбкой на лице, вот — насмешливо отвечает сельчанам. Вот купается в лучах славы и завистливых взглядах. А может, и Олеся к себе пригласит на рюмочку, кхм, чая. Ммм…

С трудом служивый отвлёкся от фантазий. Крепкий ум украинского селянина не мог долго витать в облаках. А природная хватка не давала ему расслабиться. Деньги-то нужно ещё заработать, но он уже знал, как и к кому подойти.

В отделе кадров служил неприметный майор, и Загинайко точно знал, что у того вечная нужда в деньгах. Ну, а если нужны деньги, особенно на многодетную семью, то, значит, клиент дозрел. Ещё раз всё обдумав, Загинайко решил не терять время и сразу двинуться к нему. Куй железо, пока горячо! Кадры занимали одно из помещений в главном здании, именно туда прапорщик и пошёл.

Майор Сидоров Иван Иваныч занимался своими обычными бумажными делами: оформлял личные дела, подшивал документы, а мысли его были заняты размышлениями о том, как бы протянуть до следующей зарплаты. Но ничего придумать не получалось, а деньги нужны. Работая в кадрах, денежное довольствие он получал небольшое, числясь на сетке, не соответствующей воинскому званию, добавки никакие к окладу не полагались: ни за секретность, ни полевые, а детей дома было трое, да неработающая жена, в общем, плохо всё.

Сослали его сюда из группировки советских войск в Германии с понижением, и теперь он думал, как выкручиваться из этой ситуации. Ведь жить приходилось от зарплаты до зарплаты, а то и в долг. Будучи родом из Чебаркуля, майор не надеялся на помощь родителей, которые и сами жили небогато, да и далеко очень.

Это вон, местным хорошо, всё растёт, тепло и комаров почти нет, в отличие от Челябинской области. Так он думал, когда в кабинет постучались, и через мгновение из-за двери показалась наглая морда прапорщика Загинайко.

«Этого ещё скупердяя хрен принёс! — с досадой подумал Иван Иваныч, — лёгок на помине».

— Чего грустим? — влез в его мысли Загинайко, — а я вот к тебе пришёл.

— Я вижу. И что хотел?

— Так разговор есть, пойдём, покурим.

— Ну, пойдём, если у тебя есть что.

— А у меня завсегда есть, в отличие от тебя. А всё говорят: прапорщики, прапорщики, а прапорщики — самые главные в армии.

Сидоров поморщился и не стал говорить банальную фразу, что осёл — не лошадь, а прапорщик — не офицер. Всё равно не поймёт. Да и глупо. Загинайко правильно понял, что Сидоров не хочет с ним ссориться, и повторил.

— Пошли, покурим.

В это время зашёл офицер, что работал вместе с Сидоровым в одном кабинете, и Иван Иваныч встал из-за стола.

— Ну, пойдём, покурим.

Они вышли и, пройдя в конец коридора, спустились вниз, в курилку. Та оказалась пуста, и они зашли в неё, уже никого не смущаясь.

— Ну, доставай сигареты.

Загинайко жестом фокусника достал почти пустую пачку «Кемэла», в которой сиротливо лежали всего две сигареты, остальные хитрюга предусмотрительно вынул.

— Видал?!

— Нет, не видал, — ответил удивлённый майор, — где взял?

— У негров.

— А… ну да, что-то я не догадался.

— Держи! — протянул одну сигарету Загинайко.

— Давай, — майор сунул в рот сигарету, потом достал из кармана форменных брюк коробок со спичками, чиркнул одной и прикурил сначала Загинайко, а потом себе.

Затянувшись, оба поддержали во рту дым и с шумом выпустили его.

— Хорошие сигареты, — задумчиво произнёс майор, — я в Германии такие в нашем военторге и не покупал, больно дорогие, подешевле брал, болгарские или местные немецкие, да только дрянь они.

— Дрянь, — согласился Загинайко и добавил, — а я ещё достать смогу, нужно?

Сидоров насторожился, уж если Загинайко такой добрый, значит, опять задумал какую-то аферу.

— А то, но ты ведь не так просто просишь? А денег у меня нет. Нужна бумага фиктивная, о льготах твоей родне или ещё что?

— Почти угадал. Тут вот какое дело, — и Загинайко как бы невзначай оглянулся. — Есть дело очень денежное, но и сложное, возьмёшься?

— Ты вокруг да около не ходи, а сразу говори, что хочешь, а я тебе скажу, смогу или нет. Денежное дело… — передразнил он Загинайко.

— Короче, тут вот какая штука, — и Загинайко снова обернулся. — Негр один есть, шибко умный, но надёжный, — увидев поднятые брови Сидорова, уточнил прапорщик. — Короче, нужен ему диплом об окончании нашего военного училища.

— Ммм, а в чём проблема доучиться и получить диплом?

— Так в том-то и дело, что он доучиваться не хочет, а хочет после первого года учёбы свалить в свою Африку и забыть о нас, как о страшном сне.

— Ну, это ты загнул, наоборот, он должен держаться за СССР, здесь же хорошо.

Загинайко только развёл в ответ руками, мол, я и сам не знаю, вот такая прихоть у странного негра.

— Война, говорит, идёт, родственники могут погибнуть за это время.

— А-а-а, ну тогда, конечно. В общем, ему нужен диплом?

— Да, и к этому лету, чтобы он уехал в отпуск и больше не вернулся.

— Ничего себе! Нужно подумать.

Докуривая ароматную сигарету, майор размышлял. Поначалу фантастическая идея при ближайшем рассмотрении уже не казалась столь уж невозможной. Дело в том, что два года назад отчислили всех выходцев из стран Африканского рога. Взяли и отчислили, а их заранее выписанные дипломы остались.

Их почти заполнили, но так и не вручили, и вот теперь они где-то валялись в шкафу, на самой дальней полке. Осталось только уничтожить бланки по описи, но всё никак руки не доходили. Следует поискать, кажется, там были даже вообще никак не заполненные, то есть, сделать то, что просит хитрый прапорщик, вполне возможно.

А вот если обнаружат пропажу? Да, фигня, всегда можно «уничтожить» по описи, вписав лишний номер. А, может, на бумаге их и уничтожить, а сами дипломы припрятать, вдруг пригодятся. Точно, так и сделаю. Негр уедет, и все забудут. Но надо и цену взять хорошую. Всё-таки, риск есть.

— Могу, но это трудно: бланк сначала надо найти, потом подписать, печать поставить, подмазать, подарки. Ну, ты понимаешь…

Конечно, Загинайко понимал. Ещё бы!

— А ты сам всё сделаешь или ещё кого привлечёшь?

— Сам, но сколько он платит?

Жадность боролись в душе Загинайко со здравомыслием, поэтому он отвечать не торопился. Тут треба пораскинуть умишком, провентилировать, да и вообще понять, как лучше поступить. Да будь это ещё обычный негр, а то умный и ушлый, да ещё и сержант-замкомвзвода, а ну пойдёт проверять, да и всё равно его придётся к майору вести. И мутный он какой-то, даже страшный бывает, особенно ночью. Самого не видно, лишь глаза зыркают, белками светятся, брр, неприятный негр. Но пора бы уже и цену обозначить. Подумав ещё немного, Загинайко ответил:

— Две тысячи он предложил. Тысяча тебе, тысяча рублей мне. А ещё блок сигарет и две пачки жвачек, устраивает?

Ещё бы! На многое Сидоров не рассчитывал, а тут такие деньжищи! Но, зная Загинайко, он подозревал, что тот положит себе в карман больше, и обязательно нае…, обманет, в общем.

— Что-то мало для такого расклада, ты наверняка обманываешь меня?

— Ммм, — Загинайко замялся, не ожидая такого поворота. — Ладно, тогда я в ущерб себе добавлю ещё двести. Тебе тысяча двести, а мне восемьсот, идёт?

Майор подумал, что Загинайко слишком легко уступил, наверняка, ещё может. Но и давить на него не стоит, а то пойдёт всё насмарку.

— Накинь ещё двести, и я согласен.

— Даю ещё стольник, — до последнего заторговался Загинайко, — и всё, а то и мне в убыток будет.

— Ладно, по рукам.

Они схватились за руки, потискав друг друга в жесте мнимой дружбы.

— Когда его приведёшь?

— Давай послезавтра, а ты пока подготовься.

— Хорошо, — и они, выйдя из курилки, направились каждый в свою сторону.

Вечером уже почти перед уходом домой ко мне подошёл прапорщик Загинайко.

— По поводу твоего вопроса, будем решать, результат скажу послезавтра и поведу тебя к человеку, который сможет всё сделать.

— Отлично! Тогда вот аванс, сто рублей вам и сто рублей тому человеку, который делать будет. И ещё просьба одна у меня есть.

— Угу, слушаю, — загорелись любопытством глаза прапорщика.

— Вы когда будете аванс отдавать человеку, не забудьте это сделать вовремя, и, пожалуйста, обязательно сто рублей, а не пятьдесят или двадцать пять, хорошо?

— Хорошо, — недовольным голосом ответил прапорщик и, взяв деньги, быстро спрятал их карман. На том и расстались.

«Вот же, ушлый негр, — думал про себя Загинайко, — всё продумал, эфиоп грёбанный, а может, он просто еврей чёрный? Бывают такие, евреи везде есть: и среди белых, и среди чёрных, и среди жёлтых. Такие они вот евреи вездесущие. Ну, и хрен с ним, хорошо, что уже договорился с майором, а то проблемы могли возникнуть неожиданные».

Ждал я буквально, одни сутки, и вот прапорщик подошёл ко мне.

— Пойдём, я познакомлю тебя с офицером, что будет делать тебе документы, заодно все свои данные ему расскажешь.

Кивнув, я последовал за ним. Долго идти не пришлось, и вскоре, войдя в главный корпус, мы уже стояли перед дверью в отдел кадров. Постучавшись, вошли. Нас ждали. За одним из столов сидел уже немолодой офицер с усталым лицом. Большая одинокая звезда на его погоне указывала на звание майора. В комнате больше никого не было, хотя столов стояло аж три штуки.

— Это вам нужен документ? — посмотрев на меня, задал вопрос кадровик.

— Да.

— Ваше имя, взвод, курс.

— Дед Бинго, третий взвод первого курса.

— Так, старшина мне передал, что вам нужен диплом об окончании нашего училища. Ваши обстоятельства он рассказал, мне они понятны, но есть большие сложности.

— Не сомневаюсь, поэтому я и плачу вам приличные деньги.

— Да, я посмотрел документы, пожалуй, мы сможем вам помочь, но при условии, что вы не будете нигде в СССР пользоваться этим дипломом, и вообще не афишировать ни его, ни обстоятельства, при которых он вами получен. Мы, в свою очередь, укажем, что вы проходили обучение у нас два года назад.

— Конечно, я так и предполагал поступить. В Африке у нас всё намного проще, поверьте.

— Верю. Диплом я вам подготовлю в течение месяца, устроит?

Я прикинул: уже конец апреля, так что, подойдёт. Как раз через месяц диплом мне и нужен будет.

— Да, спасибо.

— Хорошо, тогда я передам вам его через старшину после получения денег.

— Нет, деньги и сразу же диплом, это в ваших же интересах.

Майор пожал плечами.

— Хорошо.

Я взглянул майору в глаза, тот понял и кивнул, что всё сделает как надо, можно даже не сомневаться. Успокоенный этим взглядом я развернулся и мы ушли.

В воскресенье я решил пойти на местный базар, чтобы прикупить что-то повкуснее столовской еды, сало, например, да и вообще, хотелось развеяться и прогуляться.

Небольшой толпой все, отпущенные в увольнение, вышли за ворота КПП и разбрелись кто куда, а я побрёл на рынок. Идя по улицам, я с интересом рассматривал жизнь советских граждан, так сказать, почти изнутри. Пользуясь тёплой погодой, во все дворы высыпала ребятня. Кто-то играл в вышибалы, дубася друг друга старым баскетбольным мячом. Носились туда-сюда казаки-разбойники, чертя на асфальте стрелочки белым камнем. Группа пацанов сгрудилась вокруг чего-то и оживлённо давала советы чуть ли не ползущему по земле товарищу.

Я остановился, с любопытством глядя на то, как стоя на одной ноге, мальчик всё же дотянулся до края нарисованного на земле круга и провёл линию ножом, отсекая достаточно большой кусок. Лет ему было максимум семь-восемь.— Следующий круг кидаем, держа за лезвие, — скомандовал предводитель и показал как именно, ловко метнув перочинный нож в землю.

Оружие прочно засело, а главарь отчекрыжил у мелкого почти половину «надела». Когда очередь метать вновь подошла к семилетке, тот снова оказался на одной ноге на небольшом куске земли.

— Давай, Вовка, верни себе отнятое! — болели за него выбывшие из игры.

Тот очень умело кинул нож и, приноровившись, едва ли не в полёте, уже почти провёл черту, как откуда-то сверху раздался женский голос:

— Володя, мультики!Нож дрогнул в маленькой руке и плашмя лёг на землю, лишь чудом не задев запястье ребёнка.— Блин, — горестно выдохнул пацан, понимая, что миссия провалена.— Не ругайся! — тут же влезла с нравоучениями какая-то бабка.

Вот на нож в руках детей ей по барабану, а ругаться — не смей! И в вышибалы играйте где-нибудь подальше от полощущихся как знамёна на ветру огромных панталон. Да хоть у соседской машины! Чё с ей станется-то? А панталоны перестирывать придётся!

Я хмыкнул: кто из них вырастет? Десантники, бандиты? Или те, кто массово скупал ваучеры после приватизации? А может, вполне обычные люди…

Я незаметно отошёл, купил себе газировки с сиропом и принялся пялиться на девушек. Те не остались в долгу и, хихикая, тоже уставились на меня. Подмигнув сразу всем, неспеша пошёл на остановку. Доехав до рынка на троллейбусе, я спрыгнул на остановке и вскоре вошёл под обширные навесы, где растянулись крытые прилавки, а за ними виднелось здание наподобие ангара, в котором торговали мясом и молочной продукцией.

На прилавках лежала свежая зелень, но выбор был очень скудный. Лук да чеснок, да у кого теплицы есть, тот мог кинуть на прилавок ещё и петрушку с укропом, на этом всё. Не видно кинзы или базилика, а уж о тархуне и кресс-салате и речи не могло идти. Скудно, но народ не жалуется, а если не жалуется, то, значит, живёт хорошо.

Ну, если им хорошо, то мне с деньгами и подавно хорошо. Равнодушно пройдя мимо торговцев картошкой, свёклой, морковкой и квашеной прошлогодней капустой, я двинулся дальше. Впереди показались прилавки с домашними колбасами и салом.

Рядом торговали свежей и копчёной рыбой.

— Эй, давай, налетай, колбаса копчёная, колбаса дарёная, колбаса кровяная, колбаса гречишная с мясом, — надрывался мужик, косивший под запорожского казака. Оселедца на голове у него не было, а вот висячие, как у сома, усы имелись.

Недалеко от него стояла бойкая женщина, торговавшая салом.

— Берите, берите! Сало надо потопить, кому смалец, кому нутряное, кому солёное, кому варёное, кому копчённое, — но её голос тонул в общем шуме.

Рынок гудел на разные голоса, торговцы нахваливали свой товар, кто тихо и вполголоса, а кто, горланя во всю мощь своих лёгких. Покупатели вились между ними, как мухи …

Кто-то ругался, кто-то торговался, а кто просто проходил мимо, выбирая себе подходящий товар, или просто смотрел, если не мог купить. К сожалению, фруктов на рынке не оказалось, не сезон. До появления клубники ещё далеко, яблоки только прошлогодние, сморщенные, как щёки древней старухи, а апельсинами или лимонами даже не пахло. А так захотелось вкусить бананов, таких светло-зелёных, не до конца дозревших, но из фруктов в достатке на рынке присутствовали только сухофрукты. Сухая и мелкая жердёвка, яблоки, да груши, порезанные дольками.

Остановившись примерно посередине череды длинных прилавков, я в задумчивости огляделся, стараясь окинуть взглядом весь рынок. Слева тянулись прилавки с молочной продукцией: творог, домашняя сметана, молоко, сливки, да хреновый домашний сыр. Вот и всё, собственно. А ещё хлеб свежий продавался, «колхозным» назывался. Здоровая такая булка, на весь клан хватит. Совсем вдалеке располагались торговцы с яйцами.

Покрутив головой, я направился к торгующим колбасой и салом. На меня сразу же обратили внимание.

— Ох, свят, свят, первый раз негра вблизи вижу, — перекрестилась в притворном испуге женщина. Судя по её озорно блестевшим глазам, испугалась она только на словах, не более.

— Почём колбаса? — обратился я к «запорожцу».

— А какую желаешь, товарищ негр?

— Вот эту, поменьше.

— А, так эта самая лучшая, но она дорогая. А деньги-то у тебя есть?

Хмыкнув, я полез в карман и выгреб оттуда пару пятёрок, трёшку и несколько мятых рублей, вперемешку с мелочью.

— А, тады забирай за трёшку. У меня цены самые дешёвые.

— Это у тебя-то? — усмехнулся я. — Точно? — и мою рожу внезапно перекосило, а глаза вспыхнули мрачным огнём. Только пару минут назад я слышал, что эта колбаса предлагалась горожанину за полтора рубля, а вот негр подошёл, и она сразу резко подорожала. И это называется помощь Африке!

Торговец опешил, а я, недобро усмехнувшись, потянулся к здоровенному тесаку, что лежал перед ним возле колбас.

— Эй, ты что, ты что?! Забирай за рубль, что же, я не понимаю, что ли? Советский Союз Африке помогает, и мы поможем. Бери, бери, она вкусная.

— Не человечина?

— Нет, ты что? — охренел от такой подачи торговец, — свинина, свинина это.

— Да кто вас тут, селян, знает. Ну, ладно, вот тубе деньги, заверни. Только смотри, если обманешь, сразу сообщу, куда следует, я вкус человечины знаю.

— Так ты это, не покупай тогда.

— Аааа, ты, значит, действительно из человечины колбасу делаешь?! — громко сказал я, гнусно усмехнувшись.

Люди, толпившиеся вокруг, стали прислушиваться и останавливаться.

— Бери, бери, нет, ты не понял, ошибся ты, бери, конечно, забирай, можешь ещё одну взять. Всё по рублю, всё по рублю.

— В смысле, порублю? Кого ты хочешь порубить?

— А! О! — торговец замолчал, а только принялся быстро заворачивать трясущимися руками в бумагу свои колбаски.

— Что, Опанас, получил за свою жадность? — усмехнулась торговка салом.

Опанас хмуро посмотрел на неё и ничего не ответил. Завернув колбасу, он, жалко улыбаясь, протянул её мне. Свёрток полетел в авоську, которую я предусмотрительно взял с собой.

— Почём сало? — повернулся я к торговке.

— Сало свиное, сразу предупреждаю, цена честная. Смотря какое и какой кусок. Всё перед тобой, чёрный человек, выбирай, — и она с улыбкой посмотрела на меня.

— Кусок копчёного, кусок варёного, кусок обычного солёного.

— Вот, с тебя три рубля, чёрный товарищ.

Трёшка перекочевала в руки торговки, и в этот момент я вспомнил, что вроде как мусульманин, и мне нельзя есть сало и свинину. Но тут же пришла успокаивающая мысль, что я в армии, и можно есть ночью, ночью Аллах вроде как не увидит. Сало перекочевало с прилавка в мою авоську. Завёрнутое в кусок газеты «Правда», оно сразу оставило жирный отпечаток на лице Генсека.

Поблагодарив, я ещё немного походил по рынку, отбиваясь от настойчивых продавцов, пытающихся мне впарить ещё молоко, да сметану. Эх, если бы я от них смог побелеть…

— Да что же ты сметану не покупаешь? Смотри, какая она вкусная, да жирная. Покупай, ешь, а то поедешь в свою Африку, вмиг оголодаешь.

— А дайте бесплатно с собой попробовать, если вкусно будет, то я куплю у вас в следующий раз.

— Ишь ты, какой хитрый. Попробовать можно и здесь. Я капну тебе с ложки на палец, ты и попробуешь. А бесплатно будет при коммунизме, а сейчас только за деньги.

— А мне говорили, что коммунизм у вас уже наступил.

— Это тебе где говорили?

— В военном училище.

— А, ну там, может, и наступил, а у нас нет. Будешь брать сметану или нет?

Сметану я взял и тут же ушёл с рынка.

Так и проходили дни в ожидании диплома и первого отпуска, который должен оказаться и последним. Но приключения не желали оставлять меня без присмотра. В военном училище мало развлечений, в его стенах грезишь только о девушках и иногда о выпивке. Да и просто развеяться и посмотреть на нормальных людей, постоянно находясь в закрытом учреждении, очень хочется. Поэтому список развлечений курсанта военного училища довольно скуден.

Редкие гуляние по городу, знакомства с девушками, по мере возможности, ну и походы в городской парк на аттракционы с покупкой мороженого. Иногда все ходили на танцы в Дом офицеров. Делали это по разным дням, иностранцы, как правило, отдельно, чтобы мероприятия обходились без драк между курсантами из-за девушек, да и вообще...

Когда танцы посещали иностранцы, девушек в Доме офицеров было в разы меньше, и с теми, что приходили, мы и знакомились с понятным результатом. Вот как-то попали мы туда в очередной раз.

Недолго бодро подвигались в такт громкой музыки, настало время медленного танца, и ко мне подскочила среднего роста худощавая брюнетка.

— Привет, танцуешь?

— Танцую.

— Пошли?

— Пошли.

Девушка танцевать особо не умела, да и я, собственно. Но тут танцы имели второстепенное значение. Главное — это ощущение в руках гибкого женского тела. А вот, что получала от меня девушка, оставалось загадкой. Наверное, экзотику…

После танцев я пошёл её провожать.

— А тебя как зовут?

— Дед Бинго.

— Дед Бинго?!

— Да, Дед Бинго.

Девушка расхохоталась.

— Дед… Бинго… А меня Оксаной зовут, Оксаной Тимошенко. — Ммм, что-то эта мне фамилия напоминала, но не вспомнил. Мало ли этих Тимошенко в мире. — Пойдём, погуляем. Проводишь меня до дома?

— Провожу.

Мы немного погуляли, зашли «ненароком» в кафе, посидели. Дошли до её дома, где-то на окраине города, окруженного грязью по колено. Через несколько дней ещё раз встретились и снова пошли в кафе. А в следующий раз я повел девушку уже в ресторан, и оттуда мы не сразу отправились домой, а завернули в кусты сирени. Стояла теплая майская погода, и сирень успела покрыться плотными листьями, которые отлично прикрывали любовные ласки.

Охи-ахи, тибидохи. После окончания, у Оксаны вдруг возник вопрос.

— У тебя деньги есть, а то у меня закончились? А у меня учёба. Поможешь?!

— Да, без проблем. А сколько надо?

— Пять рублей.

— Вот, держи.

Девушка взяла деньги, улыбнулась с благодарностью и спрятала их. Снова провожание до дома, и снова с нетерпением ожидаемые встречи. Только теперь она ещё и выпрашивала деньги на такси, на учёбу. Зато всеми силами помогала поддерживать мне физическую форму, но аппетит приходит во время еды, и девушка продолжила просить. То нужны деньги на новые духи, то на кофточку, то на платье. Рублей двести, наверное, ушло на поддержание к себе лояльности Оксаны Тимошенко.

Ну да, для хорошей девушки денег не жалко. А девушка оказалась не так и проста. Почуяв запах наживы, да и так живя в пересудах, на которые плевать хотела, она решила провести денежную операцию.

— А пойдём, Бинго, на квартиру, отдохнём, а то всё в кустах, да в кустах. Мне вечно за шиворот листья сыплются, и комары кусают. А на кровати всё поприятнее будет, на свежих простынях.

— Хорошая идея, но у тебя же мать дома, да и соседи всё увидят, сразу поймут, пойдут разговоры. Мы хоть и предохраняемся, но все будут кричать, что сейчас от негра понесёшь, так ведь?

— Так мы не ко мне домой пойдём, а к подруге на квартиру.

— Ясно, а когда?

— Вот в следующий раз и пойдём, а я с подругой договорюсь, у неё родители на севере работают, а сама она хотела к родственникам в деревню съездить. Так что, хата будет совершенно свободна. Вот порезвимся…

— Тогда отлично!

Наступили тёплые майские дни, запахло гиацинтами и сиренью. Особенно хорошо пахла так называемая «персидская» сирень. Её дурманящий аромат плавал во влажном воздухе, словно медовая сладость, разлитая по бокалам. Хотелось жить, хотелось петь, хотелось встречаться с девушками. Много чего хотелось.

Одно из самых ярких воспоминаний детства — это поиск и поедание цветков сирени с пятью лепестками. И никакие увещевания взрослых о том, что не надо жрать пыльное растение на нас не действовали! Мы, как дорвавшиеся до свежей зелени бараны, поедали пятилистники, загадывая всевозможные желания! Воспоминания детства всегда самые лучшие и крепкие, вот и я припоминал события, что случились ещё в советском детстве.

Помню походы к бабушке, беготню на пустыре по дикой конопле два метра ростом, прополку грядок, тяжёлый ранец за моими плечами первоклашки. Помню, как бегали по стройкам и искали строительные патрончики. Самостоятельное изготовление взрывпакетов, безбоязненные походы в город, и когда можно было уехать на рыбалку за пять остановок на электричке и полчаса хода пешком. Много осталось детских воспоминаний и хороших и не очень. Однако не стоит о грустном.

Весна цвела буйным цветом, а мы сидели в стенах училища на занятиях. Жизнь в казарме пресна и скучна из-за своего однообразия. Ты смотришь на мир сквозь решётку ограды военного учебного заведения. Одно утешение — увольнительные. Но и они не могут компенсировать жизнь на гражданке, а значит, нужны развлечения. Но какие могут быть развлечения в казарме? Да всякие, и в подавляющем своём большинстве довольно жёсткие, так как коллектив-то мужской, а не женский.

Не считать же за развлечение тот день, когда Оксана и Сима пришли отрабатывать честно у меня отжатое? Хотя… неплохо получилось! Встретились мы не на следующий день, как договаривались, а лишь когда мне удалось удрать в самоволку. За пару копеек я позвонил Оксане из раздолбанной телефонной будки, и она, захватив подругу, пришла в парк.

— Привет, ударницы!

Те недоуменно уставились на меня.

— Я вообще-то троечницей в школе была, — мрачно сообщила мне Сима.

— А сейчас ударницей станешь! — хохотнул я. — Ну что, встретим новую пятилетку ударным трудом? Преумножим могущество Родины?

«Не накаркать бы, — мелькнула запоздалая мысль. — А то, как преумножу сейчас…». И подхватив обеих подружек под руки, я повёл их в удалённый уголок парка, густо заросший какими-то кустами. Одинокий низко висящий фонарь освещал небольшой запертый на ночь киоск «Союзпечать» и кусочек дорожки, но шагах в десяти было темно так, что ног собственных не видно.

— Раздевайсь! — скомандовал я, и Сима шустро, по-военному начала разоблачаться прямо там, где стояла.

— Ага, бегу и падаю, — буркнула Оксана, ухватив подругу за расстёгнутую юбку в последний момент. — А если менты? Так и побежим, задницами сверкая?

— Тоже верно, — согласился я с её логикой. — Тогда: оголяйсь!

Сима затеребила в руках уже снятую блузку, не зная, как с ней поступить: надевать или уже не стоит? Оксана же просто подняла юбочку. А под ней… под ней ничего не было! Подготовилась девочка.

— Гандон надень, — произнесла она и протянула мне резиновое изделие номер два.

— У меня свой есть, — ухмыльнулся я, доставая фирменный презерватив. — А твой только для водяных бомбочек годится.

Начать решил с хорошо знакомого блюда, оставив незнакомое на десерт. Прислонившись к какому-то дереву, Оксана честно отрабатывала должок, когда я прошипел Симе, смотревшей на нас широко раскрытыми и блестящими от охватившего её возбуждения глазами:

— А ты чего стоишь? Работай, давай!

— Как? — растерялась девушка.

— Каком кверху, — рассмеялась Оксана, но тут же застонала, словив оргазм, и расслабилась в моих руках.

Сделав пару поступательных движений, я опустил девушку на траву и развернулся к Симе:

— Обопрись о спинку скамейки.

Та сделала, как ей велели. В темноте сверкнула белая оголённая попа.

«Бе-лу-ю бе-рёз-ку

Чёр-ный гре-на-дил

Ря-дыш-ком с кио-ском

К лав-ке при-гвоз-дил!» — било в моём мозгу в такт подхваченному ритму.

Сима, будучи чуть полнее Оксаны, давала совсем другие ощущения. Разогревшись от созерцания, деваха активно подмахивала и вообще подошла к процессу, как говорится, с огоньком: постанывала, тискала свою (надо упомянуть немаленькую) грудь и сжимала мышцы. Так что скоро и я достиг наивысшей точки, получив разрядку.

— Ну, что насытился?! — усмехнулась Оксана.

— Не-а, — расплылся я в улыбке. — Вставай рядышком.

Бе-лых двух бе-рё-зок

Чёр-ный гре-на-дил

Ря-дыш-ком с кио-ском

На лав-ке раз-ло-жил!» — стишок чуть-чуть изменился.

Увлёкшись, я, наверное, и не заметил бы прохожего, если б он не зашипел, обо что-то споткнувшись в темноте.

— Ааа! — пискнула Сима.

Я зажал ей рот ладонью, но было уже поздно: нас заметили! Поддатый мужичок направился прямиком к зависшим над скамейкой девушкам. Подойдя ближе и увидев, что одна светит вывалившимися из лифчика сиськами, он поинтересовался:

— А что это вы тут делаете?

— Гуляем, — ответил я.

Мужик поднял глаза и уставился на меня. Вернее на блестевшие в темноте белки глаз. Меня самого он, судя по всему, так и не увидел.

— Свят! Свят! Свят! — пробормотал пьянчужка, резко трезвея. Потом попятился и, развернувшись, ломанулся прочь, вопя: — Бабы чёрту отдались!

— Не прерываемся! — нагнул я обеих должниц к лавке и продолжил…

Кончив в Оксане, я присунул Симе, и та выдоила меня без остатка.

— Всё! — выдохнул. — Можете идти.

— Ты, ты, ты! — Оксана не могла произнести фразу дальше, лишь тыкала в мой член пальцем и наливалась гневом. — Козёл!

Опустив взор, я понял, почему она пришла в ярость: от презика остались жалкие лохмотья!

— Бывает… — пробормотал я, натягивая штаны и готовясь к низкому старту.

— Дети от этого бывают! — рявкнула Оксана, но я уже мчался в училище.

В казарме как-то было уж слишком скучно, и я решил подколоть своих сокурсников. От каждого взвода у нас назначался один человек на день в качестве дневального на телефоне. Так он ничего особо не делал, просто должен был подходить в случае звонка и брать трубку внутреннего телефона.

Выйдя из казармы, я зашёл в учебный корпус, где стоял в коридоре внутренний телефон, такой же, как и у нас. Взял трубку и набрал номер собственной казармы.

— Алё! Кто у аппарата? Курсант Ахмед Хуссейн? Это помощник дежурного по управлению Егор Крид. Срочно передайте своему замкомвзвода, чтобы принесли гири из спорт уголка! А замковзводу вьетнамцев велите принести штангу к дежурному по училищу. Он хочет спортом заняться, просил очень.

Дневальный по телефону кликнул обоих, и я изменившимся голосом повторил им то же самое. Они поверили, и скоро всё училище с интересом наблюдало за тем, как арабы через весь плац тащили гири, а вьетнамцы — штангу. Зайдя в казарму, я тоже типа с удивлением посмотрел на это и, пожав плечами, пошёл к себе в расположение.

Изумлению дежурного по управлению не было предела, когда иностранцы притащили спортивные снаряды к нему. Арабы, пыхтя и потея, занесли гири и поставили их около комнаты дежурного по училищу. Седой уже полковник, начальник кафедры баллистики, вышел из комнаты дежурного по училищу и с недоумением взглянул на гири.

— Это что ещё такое? — топорща густые усы, проревел он.

— Позвонили, сказали, вам! — бодро отрапортовали два араба.

И тут под массовое пыхтение низкорослые вьетнамцы в количестве восьми особей втянули штангу.

— Это как понимать? — уже вне себя от гнева заорал полковник. — Кто приказал?

Вьетнамцы тут же от страха забыли русский язык и, перебивая друг друга, замяукали на своём. Полковник только ещё больше свирепел, ничего не понимая и выкрикивая одну и ту же фразу: «Это кто приказал?».

Помощником у полковника оказался молодой капитан, ещё не забывший курсантские приколы. Он первым и догадался, что произошло, пояснив:

— Товарищ полковник, это кто-то из старшекурсников позвонил им в казарму и, представившись вами или мной, приказал принести сюда снаряжение.

— Да, вот же скоты. Немедленно разобраться и доложить мне, кто это сделал!

— Есть! — ответил капитан и стал всё приводить в исходное состояние.

Весь вечер он потратил на разбирательство, но так никого и не нашёл, а арабы с вьетнамцами потянули снаряды обратно в казарму.

Всё училище уржалось, глядя на это действо из окон и на улице. Мои сначала не поняли, а потом тоже стали ржать, ну и ладно. Но всё равно скучно.

Как-то на территории училища прорвало водовод, его раскопали и починили, но по обыденному разгильдяйству не закопали, забыли. В яму постепенно набралась дождевая вода, чему несказанно обрадовались местные лягушки. Собравшись возле нового водоёма, они наметали туда икры, решив, видимо, вывести здесь новый вид лягушек — артиллерийских. Маленькие головастики быстро дозрели до уровня маленьких лягушат, чем привлекли моё внимание.

Посмотрев, как они весело прыгают возле ямы, я взял банку, наловил их и забрал с собой в казарму. Вечером, когда уже прозвучала команда «Отбой!», и все стали ложиться спать, я подсунул земноводных в верхнюю часть тумбочки Газини. Ничего не подозревая, тот уже перед самым сном полез в неё и, наткнувшись на что-то маленькое, скользкое и противное, завопил от испуга.

— Что случилось? — подорвался весь взвод, заорав каждый на своём языке.

— Там это!

— Что?

— Н-н-не зн-наю.

Включили свет и обнаружили мелких лягушат. Вьетнамцы сразу же проявили к ним интерес, но их отогнали, а лягушат выкинули. Так и дурачились: то мокрое мыло спящему в руки положат, то простынь над головой натянут, будят и кричат: «Потолок падает!».

После вождения стандартный ночью вопрос:

— Дай ключ от САУ.

Сонный негр, судорожно начинал шарить рукой по своему телу, лезть в тумбочку, пока до него не доходило, что он спит, и над ним смеются…

Всем хотелось развлекаться и, подговорив вьетнамцев, я их руками пришил арабов к матрасам. Несколько стежков к трусам и майкам назначенной жертвы, и по команде «Подъём!» он вставал уже вместе с матрасом. Очень, кстати, смешно со стороны смотреть.

Вообще, много всяких приколов можно придумать, и без издевательств вроде сушёного крокодила или чего-нибудь похожего. Ведь если палку перегнуть, то могло дойти до мордобоя, а там и до поножовщины недалеко: все парни горячие, шутки плохо понимают. К тому же некоторые войну прошли, эти вообще жестокие. И негры, и арабы, и вьетнамцы совсем разные по менталитету и интеллекту, да и расовая неприязнь тоже имела место.

Учебный год постепенно подходил к концу, впереди ожидалась сессия и сразу же за ней отпуск. И хорошо, хватит уже тут болтаться, как непонятно что в проруби.

В конце мая начались экзамены и зачёты по общеобразовательным предметам и узкоспециальным. Проблем со сдачей ни у кого не возникло, получив честно заслуженные четвёрки или зачёт, я стал собирать свои вещи, намереваясь уехать отсюда навсегда.

В один из дней негр из моего взвода по имени Гану накосячил на занятиях и решил взбрыкнуть, не признавая своей вины.

— Сегодня будешь спать в туалете, — пригрозил ему я.

— Ты, Бинго, нам временный командир и никогда не заставишь меня спать там! И вообще, тебя скоро снимут. И я тебе отказываюсь подчиняться.

Гану был из Северного Судана и очень многое о себе воображал. Пожав плечами, я отошёл от него, бросив напоследок:

— Вот посмотришь!

Все в казарме притихли в ожидании действа. Час шёл за часом, вот уже прозвучала команда «отбой», и все потеряли интерес к событию, думая, что я передумал. Даже Гану расслабился и лёг спать. Какое-то время он дремал вполглаза, пока окончательно не заснул и не захрапел.

Я тоже спал, но биологические часы, которые всегда у меня присутствовали, внезапно зазвенели в моей голове. Вскинув руку, я глянул на свои новые электронные часы «Электроника 5» и нажал кнопку подсветки: 02.45. Пора!

Встав с кровати, я толкнул спавшего в соседнем ряду Газини.

— А?

— Вставай! — шёпотом велел ему я.

— Зачем?

— Вставай, узнаешь.

Уже вышколенный Газини тихо поднялся с кровати.

— Идём.

Мы подошли к кровати, на которой спал Гану.

— Бери аккуратно за задние ножки кровать. Только смотри: уронишь, сам спать пойдёшь в туалет!

Газини, уже догадавшись о моей затее, лишь хмыкнул. Бережно приподняв кровать, мы медленно и осторожно, чтобы не разбудить Гану, потащили её в сторону умывальников и туалета. Открыли дверь и внесли койку в туалетную комнату, где и оставили.

— Приятных сновидений! — ухмыльнулся Газини, на что получил угрожающий жест кулаком.

— Тихо! — прошипел я. — Пошли спать. Завтра никому ни слова!

— Ага!

Гану снился его дом, редкая растительность вокруг его города, небольшие поля в пойме Нила, окружающие пески, которые он знал, как свои пять пальцев, и прочее. Тихо журчала вода в огромной реке, плескались крокодилы, играл фрамугой ветер. Гану вздрогнул: он ни разу не слышал, как в Ниле журчала вода! Река всегда тихо текла мимо плоских берегов. Гану хлопнул глазами и проснулся.

Тихо журчал неисправный сливной бачок и, словно аккомпанируя ему, капал неисправный кран в умывальнике. От порывов ветра хлопала незапертая фрамуга.

Гану вскочил и голыми ногами встал на уже изрядно загаженный за ночь пол туалета.

— Ааа, Бинго! — проорал он раненным гиппопотамом на всю казарму. — Как ты это сделал?! Убью, гада!

И Гану стремительно бросился вон. Лишь только одна мысль билась у него в мозгу: найти и наказать своего обидчика. В это самое время прозвучала команда «Подъём!».

Пришедший на побудку дежурный офицер с удивлением посмотрел на выскочившего из туалета босого Гану. А тот, не обращая на него никакого внимания, как угорелый помчался в комнату, где и спал наш «чёрный» взвод. Вслед ему раздавались смешки проснувшихся от его рёва негров. Ну, от тех, кто понял почему.

— Бинго! Ты!

Но дальше всё пошло не по сценарию Ганы. Мощный удар в челюсть заткнул ему рот. Вообще, бить негров нехорошо, но другому негру можно. Наткнувшись на резкий удар, Гану грохнулся на задницу и затряс головой. В ней шумело, как… В общем, громко шумело, судя по его реакции.

Я почесал костяшки правого кулака. Ну, а что мне с ним, разговаривать, что ли? О чём? Я уже всё сказал.

— Я же предупреждал тебя, что ты будешь ночевать в туалете? Вот ты сам туда и пошёл.

— Нет!

Гану с яростью бросился на меня и получил бы второй удар, но уже в живот, как краем глаза я заметил капитана. «Ммм, отлично!» — мелькнула в моей голове мысль, и я дал возможность Гану напасть на меня.

Закрывшись от беспорядочных ударов руками, я выждал, пока капитан бросится разнимать нас, и удачным хуком снизу вырубил наглого Гану. Но Гану успел мне слегка разбить нос. Впрочем, так даже лучше! Я обильно размазал по своему тёмно-коричневому лицу красную кровь.

— Товарищ капитан, нападение на замкомвзвода, — хрюкая кровью, уведомил я капитана.

— Так, Бинго, я это вижу, но что случилось? Почему вы стали драться, кто зачинщик?

— Не знаю, я проснулся, начал заправлять кровать, а тут этот… прибежал из туалета и налетел на меня. Это все видели, товарищ капитан.

— Да? Тогда пиши заявление, будем разбираться. А ты, Гану, готовься, будем тебя отчислять за нападение на своего командира. Сегодня ты с кулаками на своего начальника, а завтра — Родину продашь!

Высказавшись, капитан пошёл докладывать о происшествии дежурному по училищу, а мы оказались предоставлены сами себе. Гану ещё долго кипятился, когда очнулся от нокдауна, но потом и до его мозга дошло, в какую передрягу он попал по собственной глупости. Однако было уже поздно. Писать я ничего не писал, но через два часа нас обоих вызвали к заместителю начальника училища по политической части, то бишь к замполиту.

Это был пухлый чернявый полковник по фамилии Масильчук выпускник Львовского военного политического училища.

— Так, юноши горячие, рассказывайте: что произошло?

Первому слово предоставили Гану, и тот в красках описал, как ему сначала угрожали тем, что он будет спать в туалете, а потом так унизили, так унизили! Он проснулся в туалете! И это сделал Бинго. Бинго и никто другой! Правда, доказательств никаких он представить не смог. А все мои подчинённые из вверенного мне взвода дружно отрапортовали: ничего не видели, ничего не знаем, оставив все обвинения Гану голословными.

Масильчук это понимал и поэтому задумал всё решить полюбовно, без ненужных изысков в виде отчисления и депеши наверх о происшествии. А происшествие-то достаточно серьёзное, да ещё и с иностранцами. Замполит, наконец, прервал словесный поток Гану и обратился ко мне:

— Так, а что теперь Дед Бинго на это скажет?

— Дед Бинго скажет, что Гану пытался подорвать мой командирский авторитет во время занятий, и на мои замечания об этом, начал грубить! Я говорил: подобные глупцы могут заснуть в туалете по собственной глупости. Так оно и случилось! Сам не знаю как, но случилось. Жаль, что Гану не увидел, как это произошло, очень жаль. А то бы мы виновных наказали! Если это, конечно, не духи Африки... Гану не поверил, почему-то решил проучить меня за предупреждение и набросился с кулаками. Пришлось его успокаивать. Я всего лишь защищался. Вот, собственно, и всё.

— Даааа, — протянул замполит, — задача. Что будем теперь делать, товарищи негры? Отчислять за это Гану Махади надо. За такое у нас сразу под суд отдают, военный... суд. Чтобы вы оба понимали: налицо нападение на непосредственного командира и всё этому сопутствующее.

— Ну, раз надо, так отдавайте, — усмехнулся я и спокойно посмотрел на своего подчинённого. — Да, Гана?

— Нет, не надо! Я хочу учиться, мне надо доучиться! Если я вернусь без диплома, то меня проклянут и отправят воевать простым солдатом, — взбесился тот.

— Ты сам выбрал свою судьбу! — вспыхнули презрением мои глаза. — Разве я тебя не предупреждал об этом?

— Предупреждал, — с неохотой признал Гану, — но всё равно, я ни в чём не виноват. Это ты всё подстроил!

— Я чего-то не знаю? — спросил полковник.

— Нет, — усмехнулся я, — вы знаете всё, благодаря словам Гану, он всё вам рассказал, поэтому пусть теперь отвечает по всей строгости СОВЕТСКИХ законов, — подчеркнул я.

— Понятно! Но может быть, вы сможете договориться?

— Может, — пожал я плечами, — если он захочет.

— Курсант Гану Махади, вы готовы примириться со своим командиром?

— Вы неправильно ставите вопрос, товарищ полковник. Готов ли я примириться с курсантом Гану, а не он со мною, — поправил я полковника.

— Ну, хорошо, вы правы, тут всё понятно, конечно. Вы готовы?

— Пока нет.

— То есть нам придётся выносить сор из избы и оповещать об этом наши надзорные органы? Так, Бинго?

— Если он принесёт мне клятву крови, то я соглашусь забыть о его нападении.

Избитый мною Гану вздрогнул.

— Я не хочу клясться тебе на крови, Бинго, ты продашь мою душу богам Африки! Все знают, что ты шаман и продал им свою душу!

— Так, ну хватит нести бред! — прервал наш диалог замполит. — Я понял, вам обоим нужно освежить голову, то есть, охладить. Дать, так сказать, время подумать.

Масильчук встал, одёрнул китель. Мы, стоя, тоже расправили складки на своей курсантской форме.

— Данной мне властью и в связи с воинским дисциплинарным поступком, выразившимся в виде драки между начальником и подчинённым, объявляю вам арест с содержанием на воинской гауптвахте. Вам, Бинго, трое суток за не предотвращение драки. А вам, Махади, объявляю десять суток ареста за нападение на своего непосредственного начальника.

Хрена се! Столь неожиданное решение шокировало нас обоих. Ну и ладно, посмотрим, что это за зверь такой — советская гауптвахта! О чём подумал Гану, осталось для меня загадкой, но вряд ли о чём-то хорошем.

— Доложите об этом своему старшине, пусть он оформит документы на арест и соберёт вас на гауптвахту. Вы свободны.

Развернувшись, мы отчалили в казарму. Старшина Загинайко находился у себя в каптёрке.

— Товарищ старшина, нам назначили наказание в виде ареста. Мне трое суток, а Гану десять.

— Оба? Это кто же вам объявил?

— Лично замполит.

— А, ну тогда собирайте бельё, оформлю на вас продаттестат сегодня, мыльно-рыльные с собой берите. Тебе, Бинго недолго сидеть, а вот Махади придётся бельё сменное брать, ему ещё в баню с гауптвахты идти. Завтра с утра отправимся. Ну, вы, блин, даёте, горячие чёрные парни, — ухмыльнулся прапор

Пожав плечами, я ушёл, а за мной и Гану. С ним я больше не разговаривал, пусть почувствует глубину той задницы, в которую угодил. Ему полезно, а мне по тамтаму: я же ему её и создал, хоть и не испытывал к нему ничего личного. Дурачок, он и в Африке дурачок. Но, возможно, его получится использовать в будущем, если повезёт. А если нет, то и ладно. Лучше делать, чем ничего не делать.

Остаток дня Гану мучил меня попытками завязать разговор на тему его прощения, на что получал неизменную фразу: клятва крови или ничего. Но он почему-то боялся её мне давать. Не знаю почему. Может, считал себя выше меня? Сам он происходил из знатной семьи, да и денежки у него водились. А тут какому-то непонятному шаману присягу верности давать. Да ещё на крови! Такую потом не отменишь…

А ведь, окончив военное училище, он мог при случае дослужиться и до министра обороны своего сраного Судана. И клятва крови непонятному эфиопу, (точнее, сомалийцу: это все уже давно раскусили) могла сыграть с ним злую шутку. А ещё Гану мнил себя настоящим стратегом: он ведь не пехотное училище заканчивал, а артиллерийское, да ещё с обучением на САУ! Ну-ну…

Начальник Сумского артиллерийского военного училища генерал-лейтенант Морозов Алексей Павлович заслушивал своего зама по политчасти полковника Масильчука Петра Григорьевича у себя в кабинете.

— Ну, давай, докладывай, Пётр Григорьевич: что там с неграми приключилось?

— Подрались они.

— Это я знаю, ты подробности рассказывай, а не очевидные факты. А то вы — замполиты — только лозунгами и можете говорить. А тут дело серьёзное: негры, етить их мать! Ещё наверх докладывать об этих чёрных дураках. Что они там не поделили?

— Конфликт возник на почве неподчинения одного из курсантов замкомвзводу. Тот выразил недовольство неумелыми действиями подчинённого, но курсант проигнорировал его команды. Соответственно сержант пообещал его наказать и заставить спать в туалете в качестве наказания.

— Ну, это уже неуставщина, уважаемый Пётр Григорьевич! И как? Заставил?

— Нет, не заставлял. Но утром кровать вместе с отбившимся от рук подчинённым оказалась в туалете. После побудки пострадавший по имени Гану Махади выбежал из туалета и устроил разборки с сержантом. Набросился на него с кулаками, возникла потасовка, которую разнял ответственный по казарме. В итоге: ушибленная челюсть у Гану и разбитый нос у Бинго.

— Опять этот Бинго! То у него курсант обсирается, то другой в туалете просыпается… Всё у него вокруг туалетного юмора крутится! Что за индивидуум?

— Жёсткий человек, держит всех в железных рукавицах. Воевал в Сомали. Его боятся, а в соседних взводах уважают и стараются не связываться, но контингент его взвода самый разнообразный и плохо приучен к дисциплине, вот и возникают такие казусы. Не всем нравится его жёсткость и принципиальность в командовании.

— Понятно. Ну, и кто виноват?

— Бинго, конечно! Очевидно, что это именно он всё подстроил и подговорил других. Но его не «сдадут», уже проверили. Да и никто не видел: как, с кем и когда он оттащил койку Махади в туалет. Причём тот до подъема так и не проснулся.

— Ясно. Ты про их возможное примирение-то спрашивал?

— Спрашивал. Сначала Дед согласился, а потом потребовал какую-то клятву крови, но тут уж Махади отказался.

— Ерунда какая-то: злые духи, Кощей Бессмертный, клятва на крови, клятвопреступник. Дикарские обычаи до сих пор в них живы.

— Да, дикари, поэтому я дал время им подумать о примирении и отправил обоих на гауптвахту. А то, действительно, развели тут сказки про Чахлика Неумирущего.

— А???

— Это по-нашему, по-украински.

— А, по-вашему, значит, — хмыкнул генерал, — ну, ладно. Правильно сделал, что отправил.

— Бинго получил от меня трое суток, а Махади все десять.

— Хорошо, пусть так и будет. Ну и имечко у этого Бинго! Дед, понимаешь! Усраться и не жить. Негры, блин.

— Наши имена на их языке тоже могут звучать не очень красиво.

— Может быть, может быть... Но по их возвращении ты вопрос-то закрой, не к чему наверх докладывать. Потянем пока, пусть горячие негры немного поостынут в камерах.

— Я так и сделаю.

— Ну и хорошо, а теперь расскажи-ка мне, что там произошло в семье капитана Пупкина?

Наступил день отправки на гауптвахту. С утра явился старшина и, вызвав нас, повёл за собой.

— Так, всё с собою взяли? — на всякий случай уточнил он.

— Взяли.

— Хорошо. Пошли тогда, записку об аресте заберём, да продовольственный аттестат выпишем и, как говорится: вперёд и с песней в Харьков!

— А почему в Харьков? — спросил я.

— В Сумах гарнизонной гауптвахты нет, гарнизон слишком маленький, а в Харькове есть. Вот туда и поедем. Понятно?

— Понятно.

— Это хорошо, что понятно. Сидеть, вероятнее всего, будете в одиночке. Но если там ещё разноцветные будут, тогда вместе вам сидеть, в одной камере. Ну, там видно будет.

Так, балаболя обо всём подряд, он повёл нас в автопарк. Вскоре мы с вещами уселись в кунг Газ-66. Рыкнув мотором, небольшой грузовик медленно покатился в сторону ворот.

Из кабины слышался довольный смех старшины, что с комфортом расположился на пассажирском месте. Для него это была бесплатная поездка в областной центр за покупками.

Водила подъехал к выезду из училища и бибикнул, чтобы дневальный по КПП открыл ворота. Услышав сигнал, тот выбежал и, повозившись с замком, распахнул их настежь.

Газон тут же выехал и, набирая скорость, повернул за угол, помчавшись по городским улицам. Путь «шишига» держала в сторону трассы Сумы-Харьков. До самого Харькова ехать нужно было часа три, может, чуть больше.

Трясясь в кузове, прикрытом брезентом, мы смотрели на улицу. Я с чувством обычной неизвестности, а Гану с откровенным страхом. Ну, бойся, бойся, обезьяний хвост.

Ехать в шишиге — ещё то удовольствие! Через час твоя задница становится такой же деревянной, как и скамейка, на которой ты сидишь. А ещё эти бесконечные подпрыгивания на ухабах и просто немилосердная тряска на любой неровности.

В Харьков мы заехали уже в подходящем настроении и с нежеланием сидеть на «губе» (так называется гауптвахта на армейском сленге, если кто не знает).

Здание гауптвахты оказалось приземистым двухэтажным строением, с обширным подвалом, в котором скрывались ряды разных по объёму камер. Позади здания гауптвахты размещался обширный двор и крытая площадка для прогулок, забранная сеткой-рабицей и закрытая на замок. Антураж этого воспитательного заведения впечатлял сразу и бесповоротно. Едва наша машина въехала на территорию гарнизонной губы, ворота тут же закрылись, беспощадно отрезав нас от внешнего мира.

— Ну, пошли, арест-команда, оформляться к дежурному, — махнул рукой старшина.

Войдя в здание дисциплинарной тюрьмы, мы почти сразу попали в комнату дежурного по гауптвахте. Старый, обветренный, как скалы, вечный старлей мельком взглянул на нас.

— Это ты откуда негров привёз? А, понятно, — протянул он, прочитав наши сопроводительные документы. — Сумы! Чёрные артиллеристы, да? А? А-ха-ха-ха!

— Точно, товарищ капитан, — подтвердил Загинайко, — они самые. Драчуны!

— Дрочили, что ли? — заржал старлей. — В туалете? Их увидели и показательно посадили, чтобы больше не теребили свои шланги, да?

— В смысле драку организовали.

— Ну, это банальщина. И кто организовал драку?

— Кто-то из них.

— Это как-то само собой разумеется. Но кто именно, сержант или курсант? — ткнул в нас авторучкой старлей.

Мы молчали. Старшина оглядел нас с ног до головы, на секунду задумался и выдал свою версию:

— Сто пудово затеял сержант. Ну, а виноват, как и всегда, рядовой.

— А, ну это понятно. Сержанту трое дали, а рядовому десять. Сержанту вообще можно было ничего не давать, но замполиту виднее. Похоже, он тоже понял, что дело тут не чисто.

— Не чисто, но Дед Бинго выкрутится везде, он словно уж!

— Словно Мамба, чёрная Мамба, — вклинился я в их разговор.

— А? — не понял старлей.

— Не лезь, Бинго, — одёрнул меня старшина.

— Так его Дед зовут, по фамилии Бинго? Точно! — ещё раз взглянув на записку об аресте, чуть ли не восхитился старлей. — Вот это да! Ну, слушай тогда меня, Дед… Посадим тебя в одиночную камеру, потому как фрукт ты тёмный, да к тому же сержант, а значит, будешь сидеть в одиночке. А то подговорит твой африканский кореш кого, и устроят они тебе тёмную, а нам потом проблемы.

— Не устроит.

— Я с тобой спорить, сержант, не собираюсь! Понял?! — вдруг заорал старлей, судорожно одёргивая китель, на котором блестели петлички со звездой в венке.

— Понял!

— Сдавайте документы, вынимайте всё из карманов и снимайте ремни.

Мы зашуршали формой, вынимая из карманов всё, что там было. Старлей рассортировал наши вещи, побросав их в разные конверты, и положил в сейф. Единственная заминка у него случилась, когда он увидел початую пачку сигарет «Кэмел». Будь я обычным курсантом, меня бы никто ни о чём и не спросил, забрали бы и всё. В фонд помощи голодающим неграм, ага! А тут какой-никакой пиетет перед иностранцем нужно держать, пусть и перед негром. Ну, вы поняли…

Это у себя в Африке я никто, а здесь я — ИНОСТРАНЕЦ!

— Угостишь? — кивнул он на пачку.

— Угощайтесь, — разрешил я и милостиво добавил: — берите уж две.

— Ага, а если ещё начальнику караула?

— Берите тогда полпачки, а вторую оставьте мне.

— Спасибочки!

— Караульный! — заорал он, — уведите арестованных. Сержанта в одиночку, а курсанта в общую камеру номер три.

— Сейчас сделаем, — послышался через решётку голос часового.

Старлей нажал на кнопку ГГС на своём пульте с надписью «начкар» и проговорил в трубку громкоговорителя:

— Эй, караульная, выводных ко мне. Двоих сажаем: сержанта и рядового, курсантов.

Противный писк от микрофона резанул по ушам, потом динамик хрюкнул, и оттуда послышался искажённый голос того самого начкара.

— Сейчас пришлём.

— Отлично, — произнёс старлей и нажал на тумблер отключения громкоговорящей связи.

— Сейчас вас заберут.

Позади комнаты дежурного находилась обычная дверь, за ней виднелась ещё одна, уже решётчатая, которая выводила в, так сказать, предбанник. Арестованного вводили туда через комнату дежурного, оставляли, закрывали дверь, а потом принимали через вторую дверь, что вела в коридор с камерами. Всё просто и давным-давно продумано.

Нас ввели в помещение с камерами. Выводной, из числа прикомандированных к комендатуре солдат сразу повёл меня в конец коридора, где стоял помощник начальника караула с ключами от двери. Лязгнул замок, открылась дверь, и взгляду представилась небольшая камера. Грубо оштукатуренные стены, топчан, одиноко стоящая табуретка, пристёгнутый цепью к стене откидной столик, наверху тускло светила одинокая лампочка. Вот, собственно, и всё убранство.

В общем, тоска, ночь, пора в аптеку.

— Заходи, располагайся. По-русски понимаешь?

— Говорить и понимать могу.

— Отлично! За что посадили, за драку?

— Да.

— Ясно, будешь спокойно себя вести, проблем не будет ни в туалет сходить, ни спокойно поесть, а не за три минуты, как обычно. Усёк?

— Йес, — съехидничал я.

— Ну, тогда в камеру, арестованный. И предупреждаю: на гауптвахте все команды выполняются бегом. Бежать по-настоящему тут особо негде, поэтому имитируем бег на месте. В случае проверки ты должен встать, отойти к стене, принять строевую стойку и чётко и быстро отрапортовать. В твоём случае так: сержант... эм-мм, — заглянув в записку об аресте, помначкара расхохотался, — вот же, блин! Ну, ладно: сержант Дед Бинго, курсант Сумского артиллерийского военного училища, осуждён на трое суток за драку. Жалоб и заявлений не имею! Понял?

— Понял.

— Ну, и хорошо, — громко лязгнула дверь и… снова открылась. — Да, совсем забыл тебе рассказать о правилах сидения на гауптвахте. Объясняю: арестованному запрещается: есть, пить, курить, петь и спать в неположенное время, разговаривать с караульным без приказа, нарушать правила отсидки и буянить. Ясно?

— Ясно, а прогулки будут, или мне тут весь день сидеть без свежего воздуха? И как в туалет ходить?

— Будут, раз в день, вечером, в порядке живой очереди, тут ты не один сидишь. Рядом убийца, что ждёт суда. Зарубил топором сослуживца, не поделили чего-то, или неуставняк какой, мы не спрашиваем. Всё, я заболтался уже с тобой. Захочешь в туалет, скажешь часовому, а тот передаст в караулку, за тобой придёт выводной и отведет в туалет. Всё! Отдыхай.

Грохнула железом дверь, и я остался в одиночестве. Через минут пять всё успокоилось. Гану за это время тоже определили в камеру, но в общую, и находилась та в противоположном конце коридора.

Время текло. Караульный неспешно бродил туда-сюда мимо камер, бубня себе под нос какую-то чушь. Вскоре принесли ужин. Пока мы ехали, пришло время обеда. Ну, а пока нас оформляли на гауптвахту, оно уже закончилось, плюс ещё продовольственный аттестат не сразу оформили для постановки на довольствие. Пока его приняли, пока отнесли в продовольственную службу части, пока дали команду в столовую. Бюрократы, блин! Пока то, пока сё, в общем, мы попали только на ужин.

Еду арестантам привозили в баках из какой-то учебки, и она была не ахти, честно говоря. Лязгнула железным засовом дверь и, распахнувшись, явила мне начальника караула в звании целого лейтенанта. Я тут же подорвался и вытянувшись во фрунт, застыл возле стены. А как застыл, так сразу и отрапортовал:

— Курсант Сумского артиллерийского училища Дед Бинго, осуждён на трое суток за драку. Жалоб и заявлений не имею.

— Понятненько. Молодец, быстро научился. Сидел уже, небось?

Я мотнул в отрицании головой.

— Еду тебе принесли, Бинго, — с трудом сдержав смешок, просветил меня лейтёха. — Откидывай свой столик и принимай пищу.

Повозившись, я отстегнул от стены столик, получил железную миску с перловкой и куском скумбрии в собственном соку, а также кусок хлеба и железную эмалированную кружку с едва сладким чаем, в котором плавали… Нет, не чаинки, а целые куски чайных стеблей. Скорее всего, здесь заваривали плиточный грузинский чай, в который чего только не клали. Да всё подряд туда клали! И не только чайные листья, а и другие, ореховые, например. Варенье же из орехов бывает, редкостная дрянь, но бывает же?! Ещё на ужин выдали маленький кругляш сливочного масла. Нужная прибавка к еде, особенно к такой скудной и невкусной, как эта. Соли не полагалось, перца тем более.

Есть оказалось особо нечего и, запив перловку чаем, я вполне уложился в отпущенные мне три минуты. О чём и известил выводного. Открылась дверь, я отступил к стене, вошёл выводной и, собрав посуду, быстро вышел. Дверь захлопнулась, и в маленьком оконце тут же оказался любопытный глаз караульного, заступившего на дежурство.

Покормили остальных, и всё на время успокоилось. А перед самым отбоем нас всех неожиданно погнали из камер. Первыми выгнали арестованных из одиночек. Поочерёдно, конечно, а не всех сразу.

Лязгнул замок, и я построился у стены.

— Курсант…

— Понятно, — прервал меня разводящий сержант-сверхсрочник, — раздеться до трусов. На пол портянки стели свои. У нас тут ковриков для вас не предусмотрено.

Я кивнул, снял кирзовые сапоги, смотал и растянул свои пока ещё не сильно грязные портянки на полу. Встав на них, быстро разделся, оставшись только в одних трусах.

— Готов!

— Осмотреть! — скомандовал разводящий выводному, и тот быстро осмотрел мою одежду на наличие припрятанных вещей, в частности, спичек или заныканных бычков.

— Камеру осмотри!

Выводной кивнул и, достав шомпол, зашёл в камеру. Тыкая металлическим прутом в щели, он выковыривал весь мусор, что мог забиться туда за сутки.

— Чисто! — доложил выводной, выйдя из моей камеры.

— Откуда шрамы? — разводящий ткнул в меня пальцем.

— Воевал.

— Где?

— В Сомали.

— Ммм. Серьёзно тебя зацепили.

Я промолчал.

— Одевайся.

Я быстро оделся и, не оборачивая вокруг ноги портянки, сложил их сверху для быстроты и сунул ноги в сапоги.

— В камеру! Достать матрас, постелить.

Не споря (так как бесполезно), я забежал в другую камеру, где были сложены матрасы, взял один из них и вернулся обратно. Застелил матрас выданной простынёй и бросил в изголовье топчана плоскую ватную подушку. Встал и взглянул в сторону двери, оттуда на меня смотрели три пары любопытных глаз: разводящего, выводного и караульного с автоматом.

— Всё, по команде «Отбой!» можно будет ложиться спать, — буркнул разводящий, и дверь захлопнулась.

После меня вся эта шобла пошла шмонать общие камеры, действуя по уже отработанному сценарию и точно также выгнав оттуда всех арестованных. Подойдя к окошку, я наблюдал, как арестанты камеры, в которой очутился Гану, выстроились вдоль стены, раздевшись до трусов. Пока шмонали вещи сидельцев, в их камеру для досмотра нырнул выводной, и вскоре коридор огласился его радостным криком:

— Нашёл, нашёл!

Эта новость вызвала радость у одних и явное огорчение у других. К тому же, к этому времени подоспел начальник караула, ответственный за проведение отбоя.

— Что нашёл? — спросил небольшого роста старлей.

— Спичку привязали за нитку и подвесили к лампочке! Думали, что я не найду, а я нашёл, — гордо произнёс выводной.

— Молодец, — похвалил ретивого старлей. — Ищи теперь и чиркаш. Где-то они ещё сигареты прячут.

Выводной снова нырнул внутрь камеры и стал её обшаривать с особым усердием, что вскоре вознаградилось.

— Нашёл, товарищ старший лейтенант, — сунул он под нос офицеру кусок спичечного коробка, об который зажигают спички сидельцы.

— Молодец, пойдёшь в увольнение на сутки, — поощрил его старлей и сразу же обернулся к арестованным с вопросом: — Кто курил?

Все молчали, сдавать никто никого не собирался, так как потом можно и по морде получить от сокамерников.

— Значит, никто? А для чего тогда спичка и чиркаш?

Опять молчание. Зачем отвечать на заведомо провокационный и в то же время весьма риторический вопрос.

— Ну, ладно. Ищите бычки в камере, — обратился начкар теперь уже к двум выводным.

Кивнув, оба бросились выполнять приказ. Но в камере было пусто. Потратив ещё минут пять на поиски, они отступили, сообщив об этом начкару:

— Похоже, прячут где-то на улице. Или когда идут забирать бачки из столовой. Нужно ещё шишигу обыскать, на которой ездим за получением пищи. Может, они там где заныкали свои окурки?

— У кого есть жалобы или заявления? — обратился начкар к арестованным.

Старший камеры еле слышно скомандовал:

— Раз, два, три!

— Никак нет! — слитно выдохнули арестованные.

— В камеру!

Подхватив свои пожитки, арестанты метнулись в общую камеру и принялись там быстро одеваться. Получив разрешение, застелили койки, для начала помчавшись в ту камеру, где хранились постельные принадлежности. Там же лежали и топчаны в виде деревянных нар. Схватив сначала одно, а по второму разу другое, они занесли всё к себе и приготовились к отбою.

Убедившись, что всё нормально, начкар ушёл.

— Отбой! — громогласно гаркнул выводной.

— Спасибо, родной, — дружно ответили общие камеры.

Щёлкнули выключатели, выводные проверили ещё раз все камеры, и ушли. Оставшийся один часовой стал мерно прохаживаться по коридору, временами заглядывая в окошки камер. Тусклый свет одинокой лампочки Ильича мне не мешал. Я закрыл глаза и заснул.

С утра прозвучала очередная команда «Подъём!», и вся гауптвахта ожила. Захлопали открываемые двери, загрохотали дробным эхом сапоги надзирателей, застонали проснувшиеся арестованные. Проснулся и я. На подъеме всё происходило в обратном порядке, и первыми проверили тех, кто находился в общих камерах, и уже потом остальных, прозябающих в одиночестве.

Дверь в мою камеру распахнулась, и разводящий скомандовал, чтобы я вынес матрас. После этого арестантов повели умываться, дали завтрак. Позавтракали, а потом… Потом сидельцев общих камер поделили на две части: несколько человек под руководством выводного убирали внутреннюю территорию гауптвахты, а для остальных началась строевая подготовка. Меня же просто вывели в закрытый дворик на прогулку.

Чувствуя себя довольно вольготно, я под охраной другого выводного прогуливался в небольшом, полностью закрытом сеткой дворе и смотрел, как в соседнем загоне маршируют рядовые арестованные. Их построили в шеренгу и заставили ходить по кругу, высоко поднимая ноги.

Недовольное лицо Гану выделялось среди марширующих как чёрная головешка на снегу. Хотелось крикнуть ему приветствие, но недоброжелательный взгляд выводного сдержал страстные порывы моей души. Ну и ладно, не захотел по-хорошему, пусть познаёт азы дисциплины по-советски.

Впрочем, определённые поблажки на губе я получил исключительно благодаря сигаретам «Кэмел». Эти послабления, конечно, никто не афишировал, но они всё равно чувствовались.

Со стороны дворика было прекрасно видно, как Гану пытается тянуть носок, напуганный суровостью выводного. А тот, не стесняясь, орал во всю глотку, обещая за непослушание продление ареста. Получалось у Гану плохо, а услышав о себе парочку нелицеприятных замечаний типа:

— Держи строй, Буратино горелый! — он сбивался ещё больше.

Ну да, методы здесь суровые, миндальничать не принято! Пусть учится. Ученье — белый свет, а не ученье — негритянская тьма.

В это время внезапно засуетился выводной, ещё строже придираясь к арестантам. Тот, который выгуливал меня, тоже взглянул в сторону запасного выхода с гауптвахты и также засуетился.

— Масенко!

— Что, Масенко? — не понял я.

— Начальник гауптвахты идёт сюда, может меня посадить за нарушение обязанностей выводного, а тебе суток добавить. Он такой, эх, ну его нах… короче.

И действительно, возле шагающих по кругу арестованных неожиданно нарисовался высокого роста офицер в звании капитана с грубым, словно вырубленным топором лицом.

— Это что за богадельня тут шагает, а, товарищ выводной?

— Арестованные, товарищ капитан, — дрожащий голосом проговорил тот.

— Плохо они у вас шагают, товарищ ефрейтор, хотите с ними вместе пошагать?

— Никак нет, товарищ капитан.

— Тогда командуйте лучше, — угрожающе проговорил Масенко, горой нависнув над выводным.

Тот судорожно сглотнул и, как только начальник гауптвахты отошёл, принялся муштровать арестованных с удвоенным рвением. Однако Масенко на этом не успокоился: выделив взглядом одного из марширующих, он выдернул его из строя.

— Это почему это у вас, товарищ рядовой, подворотничок грязный?

— Я вчера вечером его подшил, — промямлил тот.

— И что, вы разве спали в одежде?

— Нет, у меня просто шея грязная.

— Так вас разве в баню не возили?

— Нет, меня вчера посадили, ещё не успели.

— То есть вы не готовились к гауптвахте, думая, что здесь курорт? А здесь не курорт! — заорал Масенко. — Сколько суток вам объявили?

— Трое.

— Тогда объявляю вам ещё двое, чтобы вы успели здесь и помыться, и чистые подворотнички подшить. Есть запас подворотничков, выводной?

— Так точно, есть, товарищ капитан.

— Хорошо, занимайтесь арестованными, товарищ ефрейтор, а я пока проверю сержанта-негра, а то он уж больно долго гуляет.

Масенко, бросив последний пристальный взгляд на арестованных, направился было в мою сторону, однако что-то ему вновь не понравилось, он остановился, оглянулся и проорал:

— Вон тому долговязому сутки ареста добавить за неумение ходить строем, — и снова, отвернувшись, направился ко мне.

— Это ты, что ль, за драку сидишь? — по-панибратски поинтересовался капитан, вероятно, рассчитывая на такой же неуставной ответ.

— Сержант Дед Бинго, курсант Сумского артиллерийского военного училища. Жалоб и заявлений не имею, — отрапортовал я, вытянувшись по стойке смирно.

— А ты точно негр? — удивился Масенко.

— Точно.

— А почему так хорошо по-русски чешешь?

— Потому что умный.

— Ага, и выправка у тебя есть, а всего лишь первый курс, — Масенко бросил взгляд на мою нашивку.

— Стараюсь.

— Угу. Молодец. Хотел тебе ещё суток добавить, для профилактики, но вижу, что ты правильный негр, не стоит. А с кем дрался?

— Не дрался, защищал себя от нападения Гану Махади. Данный курсант проигнорировал мои требования и получил за это заслуженное наказание. Однако он решил, что я применил взыскание к нему несправедливо, и напал. За это мы оба попали сюда.

— Ага, слышал я эту историю. Интересно. Ну, да ладно. Как тебе тут?

— Жалоб и заявлений не имею, — снова бойко отрапортовал я.

— Понятно. Правильно отвечаешь, правильно. Я курить люблю, а в последнее время военторг только дрянью всякой торгует… Вот и перебиваюсь с «Астры» на «Опал». А у тебя, я слышал, импортные сигареты есть?

— Так точно, товарищ капитан. Прошу вас угоститься ими. Мне всё равно нельзя курить на гауптвахте. Как только освобожусь, тогда и накурюсь.

— Ммм, спасибо. Думаю, тебе тут делать нечего. Это пусть другие сидят подольше, кто о субординации ничего не слышал. Пожалуй, я добавлю твоему подчинённому ещё трое суток. Пусть походит тут, подумает. Как говорится, если не доходит через голову, то дойдёт через ноги.

— На ваше усмотрение, товарищ капитан.

— Разумеется, на моё! Выводной, разрешаю ещё тут чуток погулять, потом в камеру арестованного и книжку ему какую-нибудь принесите. Пусть читает, я разрешаю, — великодушно произнёс начальник гауптвахты.

Капитан удалился и, судя по всему, направился прямиком в комнату дежурного, где в заветном сейфе оставалась половина пачки сигарет.

Мы походили ещё с полчаса, после чего меня загнали в камеру и немного позже в довесок ко вчерашнему Уставу вручили книжку. Книжка называлась «Сердце Бонивура» и оказалась довольно потрёпанной. Просвещайся, мол, негр, умнее станешь. Особенно про Бонивура читай, проникнись жертвенностью советских людей. Ну, это лучше, чем ничего.

От нечего делать я читал. Вскоре подошло время обеда. Всё прошло так же, как и вчера, ничего интересного. Ужин и отбой по той же схеме, но с одним исключением. Помощнику начальника караула, который проводил отбой, не понравилось, как «отбивалась» общая камера номер два. И он решил их немного потренировать.

— Камерааа, — протянул он слово, а потом резко оборвал его вторым: — отбой!

Двенадцать человек сломя голову бросились в камеру, последний громко хлопнул дверью.

— Пятьдесят пять секунд. Плохо! — констатировал помначкара. — Стройсь!

Все снова выбежали обратно и выстроились вдоль стены.

— Камерааатбой!

И опять толпа арестованных, пихаясь и мешая друг другу, помчалась вперёд.

— Пятьдесят секунд. Уже лучше.

— Камера, отбой!

— Сорок семь секунд. Ну, и ещё разок, для закрепления успеха. Если вы сейчас уложитесь меньше, чем за сорок пять секунд, то больше тренироваться не будем. А если не уложитесь, то у меня времени много. Я спать не хочу.

— Камера, отбой!

Толкая друг друга в спину и лишь чудом не падая, все двенадцать человек вновь хлынули в камеру. Последний буквально на лету захлопнул за собою дверь. Кто-то из них упал, но уже в камере.

— Сорок три секунды. Вот умеете же, когда захотите. Всё, отбой.

После команды я отлип от окошка в двери и лёг на топчан. Хорошо в одиночке, хоть выспаться можно по-человечески.

Третьи сутки прошли точно так же, как и вторые. Утром следующего дня за мной приехал старшина.

— Ну, что, Бинго, как тебе гауптвахта?

— Ничего, жить можно.

— Ну да, если ты в Африке выжил, то тут и подавно. А о тебе все хорошо отзываются. Говорят, всё знаешь, всё умеешь, всё выполняешь… Ты действительно так быстро учишься?

Я пожал плечами, на риторический вопрос отвечать не обязательно.

— Ладно, забираю пока тебя, а Гану ещё недельку тут побудет.

— Хорошо.

Дальше всё произошло в обратном порядке, и вот я снова сижу в кунге «шишиги» и трясусь уже на дороге обратно. Моё появление в казарме было встречено бурно. Как будто я вернулся из тюрьмы! Но тюрьма и гауптвахта — это совершенно разные вещи.

А ведь ещё существуют и дисциплинарные батальоны. В них все учат уставы, непрерывно занимаются строевой подготовкой, а о работах по территории мечтают, словно об отдыхе. Слышал, да и пацаны рассказывали, так что, знаю. Но приятно, когда тебя ждут.

Гану Махади никак не мог дождаться, когда же закончатся эти десять суток ареста. Наконец, они подошли к концу, и наступило утро одиннадцатого дня. Его вывели в комнату дежурного по гауптвахте, где курсанта ожидал старшина.

— О! Ещё один чёрный хлопчик. Ну, как тебе тут, хорошо было?

Гану скривился, какое ещё «хорошо»?! Чуть не помер, а всё из-за Бинго! Тот давно вышел, а вот ему пришлось отсидеть тут все десять суток. Но и они уже закончились. Дежурный достал документы, оформляя их на выдачу, и поставил печать. В самом конце, уже выдав вещи и документы, он взял телефон и набрал номер начальника гауптвахты, отчитываясь об убытии арестованного.

— Да, выписываем. Что? Да. Хорошо. Подождём.

Старшина с Гану успели только выйти из помещения гауптвахты, как вслед за ними вылетел капитан Масенко.

— Стоять!

Загинайко и Гану встали, как вкопанные, и удивлённо переглянулись. Это им?

— Почему вы, товарищ курсант, нарушаете форму одежды?

— Я не нарушаю!

— Ещё и пререкаетесь! Вот это вот что? Что это за подворотничок, почему грязный? Почему не глажен? Трое суток ареста!

Гану и слова сказать не дали, как назначили крайним и продлили арест.

— Ну, как же так? — в недоумении спросил Загинайко у Масенко.

— А нечего на командира руку поднимать. Каждый сверчок — знай свой шесток!

Загинайко хмыкнул: вот ведь, Бинго пострел! Везде поспел! Он и здесь всех к себе расположил. Правда, обрадовался этому обстоятельству старшина не очень: опять в Харьков за двести вёрст мотаться. Ну, ничего. Гану же откровенно скис и едва не плакал! Вот что ему стоило дать эту шайтанову клятву? Вдруг Бинго сдохнет раньше, чем потребует от него выполнения клятвы крови? Всё ведь может быть. Мучайся теперь из-за собственного упрямства!

В итоге, пришлось старшине возвращать обратно своего чёрного курсанта, что он и сделал. Гану в камере встретили со смешками и удивлением. Пришлось ему ещё трое суток сидеть, со страхом ожидая утра четвёртого дня, а то вдруг Масенко ещё добавит? Но всё обошлось и, запрыгнув в кунг, Гану потрясся обратно в училище, решив больше с Бинго не связываться и принести ему клятву. И первым, кого он встретил по приезду, оказался Бинго.

— Ну, что?

— Я согласен, — буркнул Гану.

— Вот и молодец!

Ничего интересного больше не происходило, лишних связей я заводить тут не стал. Персонажей будущего здесь не обнаружил, так что… Один лишь Газини был мне дорог, так сказать, как продукт моего морального творчества, а теперь ещё и Гану добавился. Эликсиры я не продавал, да и не брал их с собою, оставив до следующего года, а сейчас уже и вовсе не планировал торговать ими здесь.

Наконец, все экзамены сданы, нас построили на плацу и торжественно поздравили, вручив зачётные книжки. Раскрыв свою, полюбовался на красивые тройки, никогда не был отличником и сейчас не буду. Твёрдый троечник, он твёрдый во всём. А отличник ни в чём.

После построения все разбрелись по училищу. Пить здесь запрещено, торжественный банкет никто нам, разумеется, не заказывал. Да и смысл? Правда, арабы по всегдашней своей привычке любили всё отпраздновать, ну да это их дело.

— Ну что, парни, успехов вам в учёбе, — сказал я, построив свой взвод перед отъездом.

— И тебе Бинго.

— Гордитесь, что с вами учился скромный чёрный парень по прозвищу Мамба! Думаю, вы ещё не раз услышите обо мне. Всем пока!

Похлопав по ладоням всех из своего взвода, я собрал вещи и пошёл на выход. Но там меня отловил старшина.

— Так это, наш договор в силе?

— Мамба слов на ветер не бросает.

— Ты же вроде Бинго?! — удивился Загинайко.

— Бинго, по прозвищу Мамба.

— Ааа, а сигарет у тебя не осталось?

— Нет, — усмехнулся я, — всё продал или отдал, как и жвачки.

— Жаль, что ты больше не приедешь, а то я нашёл, куда их сбывать.

— Так просись в Африку и купишь там всё.

— Не, мы тутошние, в Африку не поеду.

— Ну и хорошо, тогда прощайте.

— Угу.

Схватив свою наполовину пустую сумку, я отчалил с этого корабля на бурные просторы своего мира. По ту сторону КПП и дышалось намного легче, и смотрелось веселее. Поправив сумку, пошёл на остановку, ждать троллейбус, идущий до железнодорожного вокзала.

С транспортом мне «повезло»: он оказался набит так плотно, что пришлось потолкаться, залезая. Ехать предстояло довольно далеко, а народу в троллейбусе с каждой остановкой всё прибывало и прибывало. И всем приходилось тесно прижиматься друг к другу. Ко мне, как они ни старались держать дистанцию, тоже прижалось несколько пассажиров. Благо моя военная форма примиряла большинство присутствующих.

Зажатый между какой-то толстой тёткой и дедком, я не мог и пошевелиться.

— Да, что же это такое деется, почему так долго троллейбуса не было? — не выдержала какая-то женщина.

— Сломавси, — нехотя ответил водитель троллейбуса.

— А почему другой не пустили? — возмутился уже мужик.

— Сломавси тоже, — флегматично ответил водитель.

— А почему не ремонтируете?

— А слесарь забухал.

— У вас что, один слесарь на всё депо?

— Нет.

— А почему тогда другие не починили?

— А тоже забухали.

Мужик выматерился, его поддержали, а троллейбус на следующей остановке просто не остановился. Проехав чуть дальше, водитель притормозил и выпустил из троллейбуса всех желающих. Затем, не дожидаясь, пока до него добегут от остановки, закрыл двери и поехал дальше.

Так как троллейбус был переполнен, то выходили из всех дверей, в том числе и из узкой передней двери. Там стояла бабка с корзинкой, что практически ввалилась в кабинку водителя.

Ворча и бубня, пассажиры протискивались мимо раскорячившейся на весь проход бабки. Пока, наконец, один мужик не выдержал:

— Да что ты, старая дура, стала на проходе, выйти не даёшь?!

Бабка тут же вспылила в ответ:

— Не могу я выйти! Я яйца у водителя держу, а то побьются.

На секунду в салоне повисла тягучая пауза… а потом троллейбус буквально взорвался смехом. Смеялись все: и старые, и молодые, и водитель! Даже ничего не понявшие дети хихикали, поддавшись всеобщей атмосфере веселья. Хохочущие люди вываливались из троллейбуса, корчась в приступах смеха.

— Что? Что такого смешного? — спрашивали те, кто стоял на остановке. Но никто из пассажиров им ничего не отвечал, только сдавлено сипели, не в силах проговорить и слова.

Пассажиры ещё долго не могли успокоиться. Для начала историю рассказали вновь прибывшим, да и потом то один, то другой вспоминал об этом случае, поднимая очередную волну смеха. Едва все более или менее успокоились, как зашёл какой-мужик, высоко держа авоську с… яйцами! И тут же кто-то громко спросил:

— Вам яйца не подержать?

И троллейбус вновь забило в конвульсиях. Мужик обвёл всех недоумённым взглядом и буркнул;

— Сам справлюсь.

Так с хохотом и прибаутками мы и ехали. Мне даже как-то стало легче дышать, хоть я по-прежнему со всех сторон оставался зажат людьми.

На вокзале выходили почти все. Подхваченный людским потоком, я вылетел из троллейбуса, как пробка из бутылки. Ошарашенно посмотрев по сторонам, двинулся к зданию вокзала. Билет заранее я не покупал, но поезда до Москвы шли каждый день, и дефицита билетов на них не было. К тому же, мне выдали воинские перевозочные документы, и я особо не напрягался.

Денег вот мало оставалось. Ну, как мало? Предстояло ещё затариться продуктами, чтобы сдать их потом в рестораны за границей. Той же чёрной икрой, например. Отстояв очередную очередь, купил билет и, так как до поезда ещё оставалось пару часов, решил зайти в продуктовый магазин.

Магазин оказался стандартной «стекляшкой». Толстые стёкла во всю стену и тяжёлые стеклянные двери, что впускали в святая святых советской торговли. Правда, она обычно начиналась с чёрного входа, а не с парадного, но не суть.

Оттянув дверь, я вошёл в обитель очередного советского продуктового рая. Рай больше походил на ад, но я-то уже знал, что все его сокровища хранятся в неприметных кладовых внутри магазина. Та же колбаса, например.

В магазине всё как обычно: хлеб да молоко, консервы с морской капустой, килька в томатном соусе, «хрюкадельки» в том же томате. А вот шпрот не было. В чём прикол того, что одна и та же рыба в томатном соусе была, а чуть подкопчённая и в масле напрочь отсутствовала, для меня являлось тайной, покрытой мраком!

— Колбаса есть? — спросил я у продавщицы.

— Докторскую подвезли, вон лежит, не видно, что ли?

— Не заметил, да, теперь вижу.

— Оно и видно, что слепой, хоть и негр. Ходют тут всякие, еду скупают.

Видимо, у продавщицы оказалось на редкость плохое настроение, или она со всеми так себя вела. Я решил не обращать на это внимания.

— Хорошо, отрежьте мне колбасы.

— Сколько отрезать?

— Ну, примерно, — задумался я, прикидывая, сколько мне надо.

— Что нукаешь? Не запряг! Сколько вешать граммов?

— Женщина, вы не в настроении?

— В настроении я! Вот как увидела тебя, сразу настроение испортилось. Сколько тебе вешать граммов? — и она схватила длинный нож и выволокла из витрины батон колбасы.

Последняя фраза меня откровенно взбесила.

— Да вы успокойтесь! — с интонацией из «Наша раша» ответил я ей. — Режь, давай, половину, а там посмотрим. И вообще, вам, женщина, лучше молчать, а то нарвётесь на неприятности.

— Это какие же? — усмехнулась продавщица. — В жалобную книгу напишешь? — она кивнула на серую книжицу, висящую на веревочке. — Ну, пиши, писака.

Стало ясно, что тётка вошла в неадекват, и надо либо уходить, либо ставить её на место. Первое мне претило, а во втором главное чувство меры. Бросив сумку на пол и не слова ни говоря, я зарылся в ней в поисках нужного мне бумажного пакета. Полиэтилена здесь ещё практически не встречалось, всё по старинке заворачивали в бумагу, и пакеты такие же были.

Я как-то по весне сходил на местное озеро и наловил там ужей и гадюк, обезглавил их и высушил черепа на память. Потом в казарме показывал своим, сделав из них ожерелье, чтобы не держали меня за балабола. Вот за этим ожерельем я и полез! И вскоре вынул на свет божий змеиные, оскалившиеся в последней смертельной улыбке, черепа. Быстро распрямившись, я тут же сунул жуткое ожерелье под нос продавщице. Та взглянула и разразилась таким визгом, что будь она на дороге, пожарные машины ей бы уступили!

Наконец, воздух у неё в лёгких закончился, и я, приблизившись к ней чуть ли не вплотную, произнёс:

— Ну, как, нравится ожерелье? Вижу, что нравится. Так вот, или я сейчас получу уважение и колбасу, и не только варёную, но и заныканную у вас в подсобке копчёную, либо, — тут я сделал многообещающую паузу, — прокляну вас силой своих богов! И никакая местная ведьма не снимет моё проклятие! Поняла?

Последнее слово я не прокричал, а угрожающе прошипел прямо в лицо хамке. Глядя широко распахнутыми от ужаса глазами на изуродованную шрамом и перекошённую от гнева чёрную рожу прямо перед собой, продавщица не выдержала и с громкими криками умчалась внутрь магазина. Я остался ждать.

Довольно долго ничего не происходило, кроме приглушённых вскриков спасавшейся от меня женщины. Но в магазине она оказалась не одна, и вскоре в торговый зал влетел товаровед. На этот раз им оказался плюгавенький мужчина с явно семитскими чертами лица.

— Вы зачем так? Вы кто? Почему? — раскудахтался он.

— За хамство! Я эфиоп. Мне не продают товар.

— Ииии, а что случилось? — резко осадил он назад, не заметив змеиное ожерелье, которое я опустил вниз, за прилавок.

— Да ничего, собственно. Я пытаюсь купить себе еду, а женщина хамит. Меня вот и перекосило от этого немного, а она испугалась. Бывает.

Мужчина глянул на моё лицо и не стал дальше спорить.

— Ну, есть у Варвары такое, — нехотя согласился он. — Что хотели купить-то?

— Полкило варёной колбасы и палку копчёной в качестве компенсации.

— Ладно, сейчас сделаю.

Отчекрыжив внушительную шайбу от варёной, мужчина ловко её завернул, взвесил, посчитал, затем полез под прилавок и, выудив оттуда палку сыровяленой, также взвесил, завернул и посчитал.

Заплатив за колбасу и за свежую булку хлеба, я вышел из негостеприимного магазина. Придя на вокзал, встал возле стены, ожидая своего поезда.

Спустя какое-то время из громкоговорителя раздался оглушительно громкий женский голос и предупредил о десятиминутном опоздании поезда «Симферополь — Ленинград». Ну и ладно, подожду. Минут через двадцать тот же голос лениво объявил, что поезд задерживается ещё на полчаса. Это уже напрягало, но выбора нет: не по шпалам же идти!

Примерно через час громкоговоритель ненавязчиво известил, что поезд задерживается ещё на два часа. И я (злой донельзя!) направился в местное кафе. Бестолковое ожидание стоило заесть, а то и запить. Хотя пить — это не моё, я больше по «поесть» специалист.

Выбор в привокзальном кафе оказался не богат, но я проголодался, поэтому холодная жареная курица, варёные яйца и солёные огурцы — всё пошло в дело. Запив это изобилие сладким чаем, я приготовился ждать, уже не теша себя иллюзиями.

Поезд в итоге опоздал на четыре часа. Войдя в плацкартный вагон, я прошёл сквозь строй удивлённых взглядов. Какой-то малыш испугался и громко заплакал, его мать тут же бросилась к нему и оттащила в сторону, чтобы не привлекать внимания. Малыш успел только раззявить рот, из которого на пол упало не дожёванное печенье, и исчез за спиной матери. Я ощутил невыразимое облегчение. А так как успел плотно перекусить на вокзале, сразу залез на верхнюю полку, скомандовав самому себе «Отбой!». Уже засыпая, я услышал, как заработала радиоточка, транслируя какую-то народную песню. С мыслью: «О, музыка!» я заснул. Спал и не слышал, как меня вовсю обсуждали другие пассажиры.

— Вы видали? — обратилась одна женщина к другой. — Негр!

— А я-то сразу и не поняла: шо тута не так-то? Вроде охвицер, в форме, а коричневый, как нерусь какая.

— Так он и есть нерусь, негр.

— А почему тогда в нашей форме?

— Так учился, небось, в нашем военном училище, — недовольно пояснил мужик из соседнего отсека, ставший невольным слушателем этого разговора.

— А, понятно, устал, наверное, у нас служить. Это ж тебе не Африка: холодно, да и бананов немае.

— От то-то ж и я гутарю. Я ентих бананов ни разу не едала, только в картинках и видала. Где ж ему их тута найти? У нас только сало е, да хлеб с молоком. Ну да, отвыкнет от бананов, сало станет трескать. Вон, Пушкин научился от деда сваво, и ентот научится.

— И то правда, — зевнула её собеседница и, натянув на себя простыню, тут же уснула.

Проснулся я оттого, что поезд стоял. Вскинув руку к глазам, увидел время: 05.30. Поднявшись, взглянул в окно. Однако никакой станции поблизости не наблюдалось, вокруг простиралось лишь чистое поле. Сосед по верхней койке вдруг громко всхрапнул, чем привлёк моё внимание. Он безмятежно спал, свесив одну ногу в проход, и вонючий смрад его носка обогащал и без того спёртый воздух вагона. Молодая женщина на нижней полке тоже проснулась, недовольно поморщилась, брезгливо посмотрев на волосатую ногу в носке, но промолчала. А что тут скажешь?

Хлопнула дверь тамбура, и вместе с ввалившимися оттуда курильщиками в вагон хлынули клубы табачного дыма. Видимо, бухавшие в соседнем купе мужики выходили покурить в полном составе. Да и вряд ли по одной сигаретке… Впрочем, тамбур в принципе не успевал проветриваться. Поезд стоял, и по какой причине мы остановились — неизвестно. Я ещё немного полежал, потом поднялся и решил прогуляться до туалета. Тот, вполне ожидаемо, оказался закрыт, хоть мы и стояли не в городе, а в пустом поле.

Я вернулся, улёгся на свою полку и попробовал снова уснуть. Однако не спалось. Может быть, из-за отсутствия успокоительного перестука колёс, а может, просто привык за год в училище подниматься приблизительно в это время. Мерзкий запах потных ног, беспрерывный храп (причём некоторые женщины храпели сильнее мужчин) и общая скученность тоже как-то мало способствовали спокойному сну.

Поезд тронулся примерно через час. Прошлёпала мимо сонная проводница, открыла ключом дверь туалета и вернулась к себе. Пора уже и мне сходить. По глупости ли или по забывчивости, но туалетную бумагу я с собой не захватил. Вот как в стране, повально занимающейся лесозаготовками, обычная туалетная бумага стала страшнейшим дефицитом?! Ну, как говорится, сапожник да без сапог.

Зайдя в туалет, я оказался перед прблемой. В нём не нашлось ни мыла, чтобы умыться, ни туалетной бумаги, чтобы подтереться. И как быть? Пришлось топать обратно. Мыло-то я в дорогу взял, а вот о бумаге как-то не подумал. Прихватив брошенную на стол в качестве скатерки газету «Гудок» с сальными пятнами, оставшимися от продуктов, вернулся в уборную.

С горем пополам я умылся и сделал остальные дела. Придя в купе, залез на полку и уставился в окно. Народ постепенно просыпался. Заголосили дети, потянулись в тамбур мужики с папиросками.

Спустя некоторое время показался крупный город, поезд сбросил скорость и вскоре остановился. Не успела проводница спустить лесенку и покинуть вагон, как на перрон ломанулись все. Кто вышел на воздух покурить, кто просто размяться, а кто прикупить себе что. Дети, пользуясь возможностью, носились как угорелые, их мамаши тщетно пытались поймать своих неугомонных чад, но те не давались и, весело хохоча, удирали. Я тоже, одёрнув на себе курсантскую форму, вышел на свежий воздух и сразу же вызвал к себе повышенный интерес местных торговцев. Зазывалы на мгновение притихли, вытаращив на меня удивленные глаза, но быстро вспомнили: зачем они тут и заголосили с удвоенным энтузиазмом:

— Пирожки, пирожки, домашние пирожки! С луком, рисом, яйцами! С рыбой и мясом! Налетай, разбирай!

«Только детям не давай или водкой запивай», — мысленно продолжил я в рифму. Кто знает: чьё там мясо внутри?

— Рыба, рыба, копчёная рыба.

— Картошечка домашняя, с маслицем! Картошечка! Молодая, да с укропчиком!

— Раки, сраки, тьфу, раки! Покупайте! Раки!

Станция находилась не так далеко от реки, поэтому тут и торговали рыбой. И копчёной, и сушёной, и жареной.

— Пирожки! Рыба! Раки! Картошечка! — неслось со всех сторон.

Глянув на средней плотности и возраста женщину, торговавшую варёной картошкой, я махнул ей рукой. Та тут же подбежала.

— Ой, божечки, а я грешным делом подумала: парень так сильно загорел, что аж на негра стал похож!

— Так я и загорел, только в Африке.

— Ага! Картошечки захотел?

— Да.

— Вот, смотри, есть картошка, а вот рыба к ней жареная. Всё вместе стоит полтора рубля. Я ещё и хлебушка дам, свежего, колхозного.

— Ну, давайте.

Тётка щедро сгрузила довольно большую порцию в картонную тарелку, завернула в пакет, взяла деньги и была такова. А я, пока все гуляли по перрону, вернулся в вагон, разложил свою нехитрую снедь на столике, подрезал для сытости колбасы и принялся за еду. Раздался сигнал локомотива, и проводница быстренько загнала внутрь всех пассажиров. Многие вернулись с пакетами, похожими на мои, присовокупив к вагонным «ароматам» новые запахи привокзальной еды.

— Мама, а это кто? — тыкая в меня маленьким пальчиком, спросила беловолосая девочка с бокового места напротив.

— Это дяденька негр.

— А почему он в военной форме?

— Учится у нас на офицера.

— А он за нас будет воевать?

Этот вопрос поставил в тупик её маму, и она замолчала.

— Буду, — помог я ей. — А что-то у вас девочка мало ест? — кивнул я на очень скудный стол.

Женщина посмотрела на меня грустными, чуть виноватыми глазами. Была она не очень красива и излишне худощава, но в целом, ничего. Обычная женщина. А девочка — мелкая и суетливая почемучка, так и норовила озадачить вопросами всех окружающих. Дёргая тонкими белыми косичками, она у всех допытывалось: что, как да почему.

— Мы из отпуска возвращаемся, поиздержались. И ехать ещё долго, с пересадками: сначала на этом поезде, потом на другом придётся.

— А мне только до Ленинграда, продукты могут пропасть, — и я полез в свою сумку, чтобы выудить оттуда палку копченой колбасы. — Берите, пусть девочка кушает.

— Я не возьму, — решительно отвергла колбасу женщина.

Но мне на помощь пришла сама девочка:

— А ты с чистым сердцем предлагаешь?

— Да, — растерянно произнёс я. — А как иначе?

— Тогда, давай, — решительно махнула она рукой.

— Маша?! — ошеломлённо воскликнула её мама. — Нельзя же так!

Но девчушка явно проголодалась и с детской непосредственностью смотрела на меня.

Я достал угрожающего вида нож и очистил колбасу от оболочки. Подстелив газету, нарезал её на тонкие ломтики, складывая на услужливо протянутую женщиной салфетку. Сам же вернулся к забытой на время картошке с рыбой. Девочка, поев, тут же решила перебраться ко мне.

— А ты из Африки, да? — кивнула она своей головёнкой, и косички смешно подпрыгнули в такт.

— Да.

— А расскажи!

— Про что?

— Про Африку.

— А про что именно?

Девочка задумалась.

— Ну, расскажи сказки, знаешь?

— Знаю. Слушай.

Уж сказочником-то я был отменным (многие девушки это подтвердят!), а тут всего лишь мелкая, наивная девчушка! Неужели я сказок ей не напридумываю? И я начал.

Минут через десять я заметил, что меня слушает всё моё купе, через двадцать к нему присоединилось соседние, а спустя полчаса люди (в основном дети) стояли уже в проходах. Девочка же примостилась у меня на коленях и методично жевала, уже даже не знаю какой, кусочек колбасы.

— Ох, как интересно, — не выдержала какая-то женщина.

— Да, — подтвердила Маша, — рассказывай ещё!

А у меня уже голос охрип и в горле пересохло. На помощь мне пришла мама девочки.

— Маша, тебе уже спать пора, а дяде отдохнуть от тебя.

— Да? — искренне удивился ребёнок, однако она тут же слезла с моих колен.

Я с облегчением вздохнул. Народ тоже разошёлся по своим делам, тем более, что время уже подошло к ужину. Я решил немного полежать, а потом сходить в вагон-ресторан.

Где-то часов в восемь я сполз со своей полки и, поулыбавшись всем в купе, направил свои стопы в сторону вагона-ресторана. Он находился в середине поезда, ближе к его началу. Проходя по вагонам, я ловил удивлённые взгляды пассажиров, впрочем, уже не обращал на них особого внимания, потому как надоело.

Пробираясь сквозь густую дымовую завесу в тамбурах, я вдыхал воздух в вагонах, но и там воняло не намного лучше. В нос шибали ароматы копчёной рыбы, в каком-то вагоне пассажиры отважились на покупку раков, и теперь там тоже стоял невыносимый запах рыбы, вот только тухлой. А что они хотели? Лето на дворе! Сладковатый душок сутки немытых тел смешивался с резким запашком мужских ног. Из туалетов тянуло хлоркой, но порой не справлялась и она.

Но вот, наконец, и вагон-ресторан. Хлопнув дверью, я вошёл и огляделся. Ресторан оказался заполнен лишь наполовину и, заприметив свободный столик, я направился к нему. Меня заметили, и ко мне сразу подошла девушка в переднике, на её голове было надето какое-то подобие кокошника из накрахмаленной кружевной тряпочки.

— Здравствуйте, что желаете?

— Поужинать.

— Пожалуйста, вот меню.

Взяв картонку с меню в руки, я бегло просмотрел его. Особых изысков в меню не наблюдалось, и выбор мучительным не оказался.

— Пожалуйста, рагу с овощами, салат «оливье», салат овощной, компот и три куска хлеба.

— Хорошо, — девушка мило улыбнулась, забрала меню и ушла.

А я стал подсчитывать в уме стоимость ужина. Получалось около четырёх с половиной рублей. Дороговато.

Через десять минут мне принесли заказ. Официантка быстро расставила тарелки, положила пару салфеток и упорхнула. Пока ел, я незаметно рассматривал посетителей. Человек шесть пришли сюда, чтобы в спокойной обстановке отведать водочки, остальные — кто зачем. Присутствовали две парочки, явно не из простых. Ну, и «золотая» молодёжь. Никто из присутствующих скромностью не выделялся и явно не бедствовал. Это было заметно как по одежде, так и по поведению.

Я же здесь выглядел как белая ворона, вернее, как баклан среди чаек. На меня поглядывали с любопытством, однако подсесть ко мне так никто и не решился. И слава Змееголовому. Я уже натрепался за сегодня с три короба, пора и честь знать, негритянскую... В общем, ужин прошёл спокойно.

— Выпить не желаете? Есть пиво! — предложила мне официантка, забирая посуду.

— Нет, мне ваше пиво не нравится, разбавляют водой. Не карашо.

Девушка заливисто рассмеялась.

— А у нас в бутылках. Есть очень приличное «Жигулёвское», и его не разбавляют.

Я на секунду задумался, но вспомнил туалет и передумал.

— Нет, спасибо.

— Ну, как хотите. С вас четыре пятьдесят.

Сунув девушке пятёрку, я встал со словами:

— Без сдачи. Спасибо за сервис.

И направился на выход. Но спокойно уйти мне не дали.

— Смотри-ка, негр?! — воскликнул один из командированных, уже успевший изрядно поднабраться. — А ну, стой!

— Стою! — спокойно ответил я и наклонился прямо к лицу этого алкаша.

Не хотелось никаких разборок, драк и прочего. Хотелось, чтобы меня просто никто не трогал. Имею я на это право? Имею. Я же не просто негр, я советский курсант-негр. Надо соответствовать.

Вперив свой взгляд в глаза задиры, я вспомнил Змееголового и все сцены кровавых побоищ со своим участием. Голубые, мутные и бессмысленные от алкоголя глаза командировочного сначала с вызовом смотрели в мои, потом стали постепенно проясняться, стремительно трезвея. Дождавшись полного протрезвления, оторвал от него взгляд и пошёл дальше без всяких последующих окриков.

— Ты чего? — спросил у внезапно протрезвевшего товарища его собутыльник. — Ты ж это, хотел его остановить?

— Хотел, да перехотел!

— А что так?

— Взгляд у него очень неприятный, словно в глаза змее посмотрел, аж протрезвел. Брррр.

— Так давай выпьем?

— Хватит уже, не хочу. Пошли уже спать.

Недовольно ворча, его напарник согласился, и они, расплатившись, вышли из вагона-ресторана.

Вернувшись в своё купе, я вновь попал в плен: теперь Маша попросила рассказать ей сказку на ночь. Вот тут сложности и возникли! Среди огромного количества известных мне историй и сказок добрых как-то не нашлось. Как оказалось, я больше страшные знаю, но на ночь их лучше детям не рассказывать. Начал вспоминать, и рассказал про Синдбада-морехода и его путешествие в страну добрых обезьян. Вроде зашло, и девочка заснула. Заснул и я, устроившись на своей полке.

Утром, хоть и с большим опозданием, поезд прибыл в Ленинград. «А с платформы говорят: — Это город Ленинград». Все засуетились, собирая вещи и сдавая проводнице бельё. Женщина с ребёнком тоже. Взяв сумку, я вынул из кармана двадцати пяти рублёвку и быстро сунул её в ладошку ребёнка.

— Маме потом отдашь, это тебе подарок от чёрного медвежонка.

— А разве в Африке медведи живут? — спросил не в меру начитанный ребёнок.

— В Африке нет, они живут в душе. Привет тебе от одного из них, — я отвернулся, скрывая неизвестно откуда взявшиеся слёзы, и быстро пошёл на выход, не оглядываясь.

— Постойте! — спохватилась Машина мама, всё-таки заметив зажатую в руке дочери купюру. — Не надо, у нас есть деньги!

Но я уже вышел на перрон и растворился в толпе спешащих к вокзалу людей.

— Ну, что же ты так, доча? Зачем ты взяла у негра деньги?

— Он не негр, он русский, — неожиданно выдала девочка.

— Какой же он русский, когда он негр, Маша?

— У него глаза русские, а глаза — зеркало души, — наставительно объяснила девочка и тут же побежала вперёд.

— Эх, — вздохнула её мама и засеменила вслед за дочкой, таща два тяжёлых чемодана.

А я спешил уйти с перрона. Проскочив здание вокзала, нанял таксиста и поехал в гостиницу, но выбрал уже не «Интурист», а другую, попроще. Оплатив номер на двое суток и заселившись, я отбил телеграмму Фараху, указав адрес своей гостиницы, чтобы он мог прислать мне ответ. И, разделавшись с делами, отправился в город, осматривать достопримечательности. К вечеру, вдоволь нагулявшись, вернулся. Консульства Эфиопии в Ленинграде не было, да и толку в нём отмечаться? Виза у меня имелась, остальные документы тоже.

В гостинице меня неизвестно почему стала опрашивать коридорная.

— В первый отпуск едете? — осведомилась она у меня, внимательно рассматривая сквозь стёкла очков.

— Да, год окончен, еду домой.

— Я смотрю: форма на вас какая красивая. На офицера учитесь?

— Да.

— И хорошо учитесь?

— Нет. Но ничего, наверстаю в будущем году, пока тяжело очень учиться.

— Понятно. Ну, зато вы отлично выучились говорить по-русски.

— Что есть, то есть. С кем поведёшься, того и наберёшься.

— О! Вы и пословицы наши знаете!

— Да.

— А почему не хотите здесь остаться? Тут гораздо интереснее, чем в Эфиопии. Взять тех же девушек, они все белые, а не чёрные, да ещё и неглупые, и образованные. А вы хотите ехать в отпуск снова в Африку... Успеете там ещё навидаться всего. Оставайтесь.

— Нет, спасибо. Хочу повидать свою девушку, пока родители её замуж не выдали. Попытки уже были. У нас любовь на всю жизнь!

— А, ну тогда, конечно. А куда полетите?

— Нет, я поплыву, а не полечу. В Аддис-Абебу, там у меня дом.

— Хорошо. Счастливого вам пути тогда.

Я пожал плечами, что тут сказать? Только спасибо за добрые пожелания. И с чего бы такая заботливость? Поднявшись в свой номер, я всё обдумал и ещё раз проверил документы. Нужно тут затариться чёрной икрой, чтобы деньги какие отложить. Жаль, невозможно продать свои эликсиры, просто не через кого.

В Сумах мелковат уровень местных чиновников от коммунизма, тут тоже ни с кем напрямую не связаться. А без блата выход на партократию просто невозможен. Однако его нет, я только военных знаю, и всё. Не генералу же предлагать? «Ладно, в следующий раз», — подумал я и лёг спать.

Мне снился странный сон. Будто я снова оказался в военном училище, но уже почему-то среди советских парней. Группа курсантов в грязной подменке сидела вокруг огромной кастрюли, в которую они кидали очищенную картошку.

Серые стены давили своей унылостью, добавляя в настроение какой-то непроходимой безнадёги. Влажность, грязь и смрадный дым со стороны кухни, где варились не очень вкусные блюда, лишь усиливали тоску. Хотелось есть. И парни с голодухи перебрали со свежей капустой, которая теперь бурлила в их животах, отчаянно просясь наружу.

— Что ж так хреново-то? — задал риторический вопрос один из чистивших картошку.

— Так всегда, Миха, в большом наряде по столовой, — всё же ответил ему другой курсант. — Жаль, выпить нечего. Да, а сколько ещё осталось чистить, Серёга?

Старший по наряду заглянул в кастрюлю и изрёк:

— До хрена ещё.

— Блин, а почему мы чистим на иностранцев, пусть они тоже ходят в наряды и чистят картошку, — возмутился Миха.

— Так они же у нас гости, а не мы у них. И мы за дружбу народов. Это тебе не халам-балам. Социализм строим в Африке с человеческим лицом.

— Нормальное у него лицо получается: белые неграм картошку чистят, а те только жрут! Хорошо хоть туалет за ними не моем! То есть дружим мы вместе, а картошку чистим за них и за себя!

— Как-то так получается. А ты чего взъелся-то на них?

— Да мудаки все эти арабы и негры! Только и делают, что к нашим девкам пристают. Мы же к их девкам не пристаём?!

— Ну, найди, да и пристань.

— Я в Африку не могу поехать.

— Так чего говоришь тогда? Зря только воздух сотрясаешь.

— Да задолбала уже эта дружба народов! Видел, какие они сигареты курят? А у меня уже всё горло ободрано от этой гадской «Астры». Особенно Усманьской, вот это жесть вообще. Затянешься, словно листья дубовые или хвою куришь. Мне тут как-то удалось выпросить одну сигаретку у негра их главного, у Деда со шрамом. Так до чего приятно курить! Вот и почему, спрашивается, наши сигареты — дерьмо, а у них приятные?

— Не знаю, — пожал плечами старший, — капиталисты, как говорит наш замполит, что с них взять. Зато у нас танки лучше и САУ много. Мы их враз разобьём и всех победим.

— Да, победим, но почему мы жвачки эти клянчим у арабов и негров, а сами купить не можем?

— Слушай, хорош уже, Миха! И без тебя тошно, — прервал его другой курсант. — Мне тоже многое не понятно. Но что ты сделаешь? Выгонишь их из училища? Пойдёшь к начальнику и спросишь: почему так, а не этак? И в ответ услышишь: «Товарищ курсант, вы много себе позволяете! Ещё одно слово, и вы будете отчислены за дискредитацию высокого звания советского человека и настоящего интернационалиста. Вы же будущий офицер, чему вы будете учить своих солдат?!» — передразнил голосом генерала курсант. — Вот и всё, что он тебе скажет.

— Да, знаю я. Просто обидно: мы картошку чистим, а они дурака валяют. Мы в наряды ходим и в караулы, а они в потолок плюют. Мы картошку да капусту разгружаем, а эти сачки пальцем не пошевелят. Интернационализм, блин! Видал я его в ж... Насрать мне на них! Да я даже бананов никогда в жизни не пробовал! Что, трудно их привезти сюда? Мы всем помогаем, а почему они нам не помогают?

— Всё, хватит стонать! — обрезал старший. — Чисть картошку, к трём ночи успеем и спать пойдём.

Все замолчали и вернулись к прерванному занятию, обрезая плохо заточенными ножами кожуру с многострадальных прошлогодних овощей.

— Гля, — Серёга вынул из мешка очередную картофелину. Та оказалась с круглым наростом, что придавало ей некое сходство с человеческим лицом. — Прям старшина Загинайко!

— В натуре! — парни заулыбались, а один, отобрав овощ у старшего, вырезал маленькие, похожие на щели глазки и рот. — Вот так!

— У меня лучше, — Миха тоже улыбнулся и показал друзьям продолговатую, треснувшую вдоль ещё при росте розовую картошину, очищенную везде, кроме самой трещины. — На что похоже?

Не дожидаясь ответа, парень швырнул неочищенную до конца картошку в огромную кастрюлю:

— Пусть хоть такая кому достанется!

— Ой, удивил, — не остался в долгу Серёга. — Щас, я ей пару сделаю. Он схватил огромную продолговатую картофелину и, как опытный резчик по картофелю, живо снял с неё шкурку, а в конце нарезал два круглых объекта прямо переходящих в основную часть. Полюбовавшись мужским детородным органом, сделал финальный штрих, сковырнув ему дырочку на конце, и швырнул в кастрюлю.

— Вот повезёт кому-то! — выдал ещё один курсант. — Прямо вакханалия продуктов получается.

— Не вакханалия, — отмёл его слова Миха, -а прелюбодеяние!

— Да, по хрен, главное, чтобы поварихи не спалили, а то заберут себе ещё…

А-ха-ха, — стали ржать все курсанты, а вместе со смехом уходила и усталость от монотонной и неблагодарной работы, и безрадостность учёбы, и весь остальной негатив. Смех продлевает жизнь, а вовремя появившийся смех её спасает.

Картошку курсанты чистили абы как, игнорируя все жалобы и сетования поварих. Потому как чистить приходилось много, но спать хотелось ещё больше. Да и желания чистить её из-под палки не имелось. Закончив в полвторого ночи, курсанты засобирались в казарму, чтобы уже по подъёму прийти сюда снова.

«Из рапорта заместителю по политической части полковнику Масильчуку от секретаря комсомольской ячейки третьего курса первого факультета А. Цыпы.

Настоящим докладываю, что курсант Михаил Антонов в ходе несения службы в большом наряде по столовой вёл антисоветские речи, прославляя капитализм и ругая наше советское руководство за отсутствие в СССР бананов, жвачек и дорогих сигарет. А также настойчиво дискредитировал идею интернационализма и деморализовывал личный состав. Прошу вас обратить на данного курсанта самое пристальное внимание. Со своей стороны я приму все меры, чтобы воспитать данного курсанта. А.Цыпа»

Переночевав в гостинице, я двинулся в знакомый мне магазин недалеко от вокзала.

— Маня, Маня. Глянь-ка, кто к нам снова пожаловал!

— Хто? — высунулась из подсобки Маня.

— Так негр наш любимый! Да какой красивенький, прямо с картинки про Мойдодыра.

— О то ж! Ненаглядный-то ты наш. Принёс чего или так, повидаться зашёл, да колбаски прикупить?

— И я рад вас видеть, дамы…

— О, как, Маня! Мы теперь уже и дамы у негров. Дожили до кавалеров чёрных.

— А чем я плох? Вот, настоящий военный, сильно загорелый, здоровенный, и во всём остальном, хоть кого и хоть зачем.

— Зачем пришёл, чёрный насильник, — отмахнулась Маня. — Говори, зачем пожаловал, а то знаем мы вас, негров.

— Так вы только меня знаете и, хочу заметить, с самой лучшей стороны.

— Тебя знаем, а вдруг ты в армии испортился? А то был у меня дружок один, в армию уходил, просил, чтобы дождалась. Я ж ему свою любовь и подарила. Два года ждала подлеца. А он пришёл и свинтил от меня к другой, паскуда…

— Я не такой, — еле отбивался я от перевозбуждённых тёток.

— Все вы не такие. Как получите своё, так сразу не причём. Вынимай, что принёс, и идём в подсобку.

Я малость прихренел от такого жёсткого посыла. Ну, да чего уже теперь.

— Да, я собственно, чего зашёл, икры хочу купить, чёрной, маме-папе привезти попробовать.

— Она дорогая и у нас нет, надо со склада просить.

— Даю хорошую цену.

— А сколько надо?

— Два десятка банок.

— А не обожрутся твои маманька с папанькой?

— Так у меня семья-то большая, — не смутился я, — надо всех угостить.

— Ну-ну. То-то я передачу по телевизору смотрела, как негры плодятся в Африке. Жрать нечего, а размножаться, так как с добрым утром. А всё потому, что женщины у вас бесправны. Наплодили там гаремов и оприходуете почём зря всех подряд. Ладно, давай деньги, будет тебе икра. Двадцать банок, говоришь?

— Да.

— Каждая банка по двадцатке, да ещё красненькую сверху за каждую, за хлопоты, да за риск, а ещё и с начальником склада нужно делиться.

Я вздохнул. Делиться, так делиться. А то в проклятом капитализме надо всё покупать, а тут всего лишь делиться, как завещал нам Великий Ленин! А не поделишься, так и не получишь ничего.

— Без проблем! — и я стал отсчитывать деньги.

— Всё, тогда до завтра. Сегодня позвоним, а с утра заберём. Приходи перед обедом, усё будет, как в лучших магазинах Ландона и Парижу.

— Главное, чтобы не как в Найроби, — ввернул я.

— Не знаем мы твои Найроби, что наробим, то наробим. А будешь над нами изгаляться, бессовестный, то хрен получишь свои консервы.

— Так я молчу уже.

— Вот и молчи, а то живёте лучше, чем мы, и ещё наживаетесь. Икру ему чёрную подавай, ой, не могу…, — и обе тётки громогласно рассмеялись. Вот же…

Хмыкнув, я повернулся и ушёл. Водку я тут тоже куплю. Тётки хоть и хамовитые, и подчас неадекватные, но зато пробивные.

На следующий день я прошёлся по местным магазинам и купил хороший и сильный бинокль. Пригодится мне обязательно, а также с десяток командирских часов в качестве подарков моим будущим чёрным друзьям. Советская экзотика! Ну, ещё и кучу всяких значков и разной блестящей мелочи. Даже золота прикупил в антикварном магазине, ещё времён царских мастеров, но непритязательного вида, а то запретят к вывозу, да и немного купил.

Проходя мимо киоска «Союзпечать», я внезапно заинтересовался лотерейными билетами. Но времени уже на них не хватало.

— А есть что другое, быстрое, — спросил я у киоскёрши.

— Есть. Вот, пожалуйста, «Спринт». Берёте, отрываете по надрезу, разворачиваете, и на бумажке будет написан ваш выигрыш. Если ничего нет, то вы проиграли, будете брать?

— А сколько стоит?

— Пятьдесят копеек.

— Дайте десять.

— Пожалуйста, выбирайте.

И киоскерша разложила передо мной целую пачку запечатанных прямоугольных бумажек. Впившись взглядом, я повёл над ними ладонью, и стал медленно выбирать нужные. Набрав десять штук, я стал срывать им «головы». В первой оказался выигрыш в те же пятьдесят копеек. Во второй тоже, и в третьей. Четвертая принесла целый рубль, пятая снова пятьдесят копеек, шестая пятёрку, седьмая десятку, восьмая четвертак, девятая пятьдесят рублей, и десятая… барабанная дробь. Нет, не тысячу, а всего лишь сотню, но тоже хорошо.

У обескураженной женщины в киоске столько денег не нашлось, и мне пришлось идти сначала в контору «Союзпечати», выписывать квитанцию и уже потом топать за деньгами в кассу. А говорят, что Змееголовый не помогает. Помогает, друзья, помогает...

Конечно, денег у меня оставалось немного, но спрятанная в сумке валюта ещё имелась. Да и рубли тут стоит все потратить. На блина они мне в Аддис-Абебе нужны?

Билет на теплоход я тоже купил (кстати, за рубли, потому как валюту надо беречь!) и на следующий день мог отчаливать из СССР. Но мне вдруг подумалось: «А может, остаться ненадолго? Денег ещё около пятисот рублей. Можно всю страну объехать на поезде или облететь на самолёте. Билеты дешёвые, особенно на самолёт». Но на стойке администратора меня ждал сюрприз — ответная телеграмма от Фараха: «Срочно возвращайся зпт, нужна твоя помощь».

Коротко, тревожно и не очень ясно.

Что там случилось — непонятно. Срочно приехать я не смогу, что бы там ни произошло, даже если Аиша замуж выскочила. Тут при всём желании не успеешь. Лететь с пересадками не комфортно и не очень быстро, где-нибудь могут возникнуть проблемы, да и денег у меня на это не осталось. Так что: будь, как будет! Хотя… Нет, всё же, придётся лететь, и я пошёл сдавать билеты на теплоход и покупать на самолёт.

Утром переоделся в гражданский костюм, заботливо уложив форму в сумку, и в таком виде взошёл на борт воздушного лайнера, что летел с пересадками в Аддис-Абебу. Аэропорт Пулково встретил меня многоголосицей многочисленных пассажиров и привычным дискомфортом раннего приезда и регистрации на рейс. Вещи мои особо не досматривали и диплом не обнаружили. Да и в Африке всё равно доказывать придётся, если кто спросит. Главное не диплом, а знания. Знания я получил, а диплом так, скорее, для подстраховки.

Но вот я уже и на борту самолёта, и об СССР пока можно забыть. Первое знакомство с ним состоялось, но отсутствие времени не позволило мне обрасти связями (половые не в счёт!). Да и из казармы не сильно-то новые знакомства заведёшь. Красивая стюардесса улыбнулась, объявив о необходимость пристегнуть ремни, и мы стали взлетать. Набрав высоту, самолёт стал потихоньку увеличивать скорость и направился в сторону Африки.

Гадкого негра уже и след простыл, когда Сима внезапно почувствовала в себе зарождение новой жизни, и побежала с этой новостью к Оксане, рассказать, что кроме, как с негром, она вроде ни с кем и не спала.

— Делай аборт, дура! — заявила ей Оксана, у меня тоже будет ребёнок, и чувствую, что от него же. Приедет со своего отпуска, предъявлю ему свой живот, пусть признаёт ребёнка своим. Он богатый, возьмёт меня в свою Африку. Буду бананы есть, да за павлинами присматривать.

— В Африке нет павлинов, — поправила подругу Сима, — они в Индии водятся.

— Ну и что? Тогда страусов. Всё подруга, иди, делай аборт.

Но Сима, хоть и была дурой, но делать аборт побоялась. Рассказав всё маме, она получила кучу отрицательных эмоций, но всё равно твёрдо решила рожать. А вдруг у Оксаны ничего не получится, и тогда уж она сможет захомутать этого странного негра. Но они так и не дождались своего ухажёра, он больше не вернулся в военное училище, чем немало огорчил обеих девушек.

Оксана родила раньше, и на свет появилась девочка с белой кожей и голубыми глазами, ничем не похожая на эфиопку.

«Вот же, Митька подлюка, опередил негра!» — негодовала Оксана и, выйдя из роддома, направилась предъявлять претензии к другому ухажёру.

Сима родила позже на две недели, и на свет появилась хорошенькая девочка с нежной кожей цвета какао с молоком и красивыми тёмно-карими глазами. Прижав к своей груди кудрявую головку смуглокожего ребёнка, Сима плакала, но не от горя, а от радости, что она родила на свет такое чудо. Крошка вырастет настоящей красавицей и когда-нибудь сможет найти своего отца, если это не сможет сделать сама мать. А назвать малютку решила — Азалия.

Путь до столицы Эфиопии оказался не простым. Приехав на центральный аэровокзал, что находился у метро Аэропорт, я прошёл регистрацию и таможню. Собственно, как такового досмотра в привычном для меня понимании не было. Как не было и рамок металлоискателей, никто не разувался и не раздевался, да и «зоной таможни» пару пограничников и тётку в форме можно назвать весьма условно.

— Предметы старины, оружие, семена полыни? — равнодушно спросили у меня, кинув понимающий взгляд на банки с икрой и водку.

— Нет, — ответил я на автомате, задумавшись: «А что не так с полынью? С каких пор её запретили к вывозу?», но задавать эти вопросы вслух не стал. Ещё начнут семена искать! С них станется!

Багаж забрали, и красно-белый Икарус с ветерком помчал меня в аэропорт Внуково, доставив прямо к трапу самолёта! Вот никак не ожидал я подобного сервиса за полтора рубля.

Полёт осуществлял новенький, ещё пахнущий краской Ту-154. На длительные рейсы эти самолёты не рассчитаны, поэтому летели с посадками на дозаправку в Симферополе и Каире. Самолёт не меняли, но во время дозаправки пассажиров, следующих до Эфиопии, везли в местный аэропорт и кормили в кафешках. Перерывы между рейсами составляли не более двух часов, поэтому в дороге в общей сложности я провёл около двенадцати часов.

Аэропорт в Аддис-Абебе не особо удивил. Негры из СССР, впрочем, как и не негры, мало интересовали сотрудников эфиопской таможни. Что с нас брать-то? Денег у меня осталось довольно прилично и, взяв такси, я поехал к Фараху.

После красивых старых зданий Ленинграда и Москвы трудно заново привыкать к убогим малоэтажным зданиям местных столиц, но человек я мало восприимчивый, поэтому освоился быстро. Честно говоря, я уже почти забыл Аишу, ведь и вспоминать-то, как оказалось, особо нечего. События, произошедшие со мной, её касались мало, а вот Фарах занимал в них много места. Тем не менее, я желал её увидеть и даже рассчитывал на кое-что.

Вскоре я добрался до своей квартиры, где временно жили Фарах с сестрой, и постучался. Однако мне никто не открыл. Аиши дома не оказалось, и за дверью царила тишина. Придётся идти в аптеку. Не торчать же мне весь день перед дверью? Ключей у меня с собой не имелось, поэтому я отправился к Фараху на работу.

До аптеки, в которой работал Фарах, идти оказалось недалеко, и вот уже минут через тридцать, слегка пнув закрытую дверь, я оказался в сердце фармацевтической промышленности Африки. Моей промышленности.

В небольшом помещении толпился народ, страждущий лекарств. На самом деле их имелось немного, просто стоявший за прилавком Фарах очень медленно отпускал товар. Встав чуть в стороне, я какое-то время наблюдал за тем, как он торгует. Но тот всецело отдался работе и не замечал меня, пока я сам не подошёл к стойке почти вплотную.

— Мамба! — вспыхнули радостью его глаза за стёклами очков.

— Бинго!

— Мамба, я так тебя заждался!

— Хорошо, тогда впусти меня к себе.

Проникнув за прилавок и бросив тут же вещи, я тоже подключился к работе, помогая другу торговать. Дело пошло намного быстрее и веселее. Доработав до вечера, мы закрыли аптеку и по совету Фараха пошли ужинать в кафешку. Правда, сначала мы заглянули в квартиру, где я принял душ и оставил вещи. Не успев толком зайти, я понял: Аиша здесь больше не живёт.

— А где твоя сестра?

Фарах тяжело вздохнул:

— Пойдём в кафе, я тебе всё расскажу.

— Ну, пошли, расскажешь. Чувствую, будет интересно.

— Да, — вздохнул ещё раз Фарах, закрывая дверь ключом.

Устроившись в достаточно уютном кафе, мы заказали себе жареного мяса, тушёных овощей, лепёшек, кофе и я повторил свой вопрос:

— Так что с Аишей?

— Её забрали родители, Мамба.

— Как так «забрали родители»?

— Вот так, она их дочь, а не моя. Приехал папа и забрал с собой Аишу, она сначала сопротивлялась, хотела тебя дождаться. Но ты далеко, да и учиться тебе ещё долго, и она сдалась.

— Так. И что дальше? Она может вернуться? И я бы хотел поговорить с твоим отцом.

— Поздно, — вздохнул Фарах. — Я же телеграфировал, что тебе нужно поторопиться с приездом.

— Да я и так прилетел через пару суток после твоей телеграммы! — возмутился я таким несправедливым претензиям.

— Да даже если бы ты прилетел сразу, это ничего бы не решило. Её уже давно сватали за одного очень важного и богатого человека. Аиша сначала сопротивлялась этому, но потом показали его фотографию, он написал ей письмо, и она согласилась. Короче, уже назначен день свадьбы.

— И когда?

— Вчера, — виновато признался Фарах и взглянул мне в глаза.

Я спокойно выдержал его взгляд и лишь пожал плечами. Ничего, мол, не попишешь, осталось только смириться.

— Ты не расстроен, Мамба? — удивился Фарах.

— Нет. Какой смысл расстраиваться? Девушка нашла себе достойную пару и будет счастлива.

— Но мне казалось, она тебе нравится, — несколько разочарованно произнёс друг.

— Нравилась, но нет ничего крепче настоящей мужской дружбы! Да, Фарах? — и я положил свою руку на руку Фараха.

— Ты о чём, Мамба? — испугался Фарах и тут же отдёрнул свою руку. — Что с тобой делали в Советском Союзе? Ты какой-то другой, совсем не похож на себя прежнего!

Я расхохотался:

— Да, в Советском Союзе многое делают не так и через жопу, но не в буквальном смысле этого слова, успокойся. Можешь не волноваться за себя! Я такой же, каким и был, просто расстроился из-за твоей сестры. Но, в конце концов, между нами всё равно не успело возникнуть чувство. Поэтому я не переживаю и прежде всего желаю им с мужем счастья. Будешь ей звонить, передавай мои самые лучшие пожелания.

— Да? Тогда хорошо, а то я переживал, что ты поедешь за ней и можешь её украсть, и мы ещё больше всё осложним.

— Мелькнула такая мысль, — кивнул я, соглашаясь. — Но я подумал и решил отказаться от этой глупой и безнадёжной затеи. Лучше скажи, как обстоят дела с продажей лекарств? Много денег удалось выручить за время моего отсутствия? Я уже почти всё истратил.

— Деньги есть, но не так много, как бы мне хотелось. Самые дорогие и сильные эликсиры я не продавал, ждал тебя.

— Почему?

— Испугался, честно говоря. Если бы у меня спросили: откуда они, и кто их делал, что бы я ответил? Могли возникнуть проблемы, да и не только у меня, но и у Аиши. Я побоялся впутывать сестру в это дело. Как только все узнают о столь сильных снадобьях, возникнет ажиотаж. Пациенты, конечно же, не пожалеют никаких денег, мечтая избавиться от недуга! Однако вопросы могут возникнуть не у них. И без тебя ответить на эти вопросы я бы не смог.

— Действительно, я как-то об этом не подумал, — кивнул я своим мыслям. — Ты правильно поступил, когда вернул Аишу родителями. Через неё можно будет организовать фирму по продаже лекарств дальше, в Европу.

— Вне всякого сомнения! Она очень удачно вышла замуж. И та семья, в которую она вошла, крайне заинтересована в увеличении своего благосостояния.

— Ну-ну, я бы не стал сейчас делать такие далеко идущие выводы о семье, про которую ты ещё слишком мало знаешь, Фарах…

— Может быть, но у меня самого пока вообще ничего не получается.

— Я это уже понял. Ну, что ж, месяца три я готов потратить на изучение местного фармацевтического рынка. Да и тебя следовало подучить в изготовлении простейших и популярных зелий, хотя ты и так уже много знаешь.

— Я буду только рад этому, Мамба! У меня многое не получилось.

— Будем выходить на рынок через местных богатеев, — продолжил я строить планы, — нужно заручаться поддержкой чиновников местного здравоохранения и рекламировать свой товар. Сегодня я увидел: определённая база людей у тебя уже сформировалась. Это очень хорошо, они-то и станут нашими первыми негласными промоутерами.

— Кроме клиентов у меня ещё появились кое-какие связи, просто я не решался ими воспользоваться в твоё отсутствие, — попытался оправдаться Фарах.

— И ты, имея их, бездарно профукал целый год?! Это слишком много, — я многозначительно замолчал, и Фарах виновато потупил взор. — Ладно, всё решим! — успокоил его я. — Много или мало, но денег ты заработал. У меня тут тоже немного заныкано вместе с оружием. Сегодня же расскажешь мне обо всех связях, которые у тебя есть. И познакомь хоть с кем-то, кто сможет вывести на министра здравоохранения. А дальше я разберусь.

— Конечно, Мамба.

— Пошли тогда домой, я устал, да и настроение так себе…

— Это я тебя расстроил?

— Больше, наверное, Аиша.

— Я ничего не смог сделать, — скис Фарах.

— Да ладно тебе: ты лучше, чем она! — и я снова расхохотался, видя реакцию своего друга и подчинённого. — Шучу, шучу.

— Я никогда не поеду в Советский Союз! — неожиданно выдал Фарах.

— И правильно, нечего там делать, всё серое и безликое. Женщины там хорошие, но не все, — хмыкнул я, вспомнив прошедшие события. — Жить надо здесь, а там будет только хуже. СССР обречён, но нам до этого нет никакого дела. Пока, по крайней мере. Думай о хорошем, желай хорошее, надейся на хорошее. Сам-то как, Фарах? Присмотрел себе девушку, а?

— Ммм, — Фарах невольно отвёл взгляд, — почти.

— То есть? Тебя тоже родители просватали за кого-то?

— Нет, но я видел одну посетительницу. Она очень красива, и понравилась мне.

— Ну-ну, если понравилась, то надо брать.

— Я хотел бы, но пока не могу дать за неё достойный выкуп.

— Так работай лучше! И сможешь жениться на той, о ком мечтаешь.

— Я знаю. Теперь, когда ты приехал, я на это надеюсь. Но ты так и не сказал: насколько приехал?

— Навсегда, думаю.

— Тебе разве не надо возвращаться, чтобы продолжить учёбу?

— Нет, хорош. Я всему научился и ко всему готов.

— Но ведь у тебя нет диплома?

— Почему нет? Есть! Вот он, — и я показал Фараху свой диплом.

Тот озадаченно поглядел на синюю книжицу.

— Но ты ведь всего год учился! Тебе не поверят.

— Когда он мне понадобится, мне поверят. Вернее, им будет выгодно поверить! Да и документ этот нужен больше не здесь, а в любой другой стране. Он скорее нужен мне, как память, а не как бумага, с помощью которой я получу офицерское звание. Плевать я хотел на эти звания от местных диктаторов.

— Но…

— Никаких но. Я сказал, что сказал, и буду сам себе присваивать звания, которых достоин. Понятно тебе, Фарах?

— Да мне-то понятно… Но зачем это тебе?

— Нужно, — резюмировал я. — И на этом давай разговор окончим, а то мне спать охота. Завтра с утра мы с тобой начинаем усиленно работать.

— Хорошо, Мамба.

Разместился я в комнате Аиши, собственно, теперь уже в своей. В помещении до сих пор витал запах, присущий только комнатам девушек. Нечто неповторимо приятное и воздушное, плюс устойчивый аромат разных духов, пудр и прочих женских примочек. Улёгшись, я некоторое время размышлял, строя планы на будущее и просчитывая дальнейшие шаги, пока не заснул.

Аиша ехала вместе со своим отцом и плакала, но её слёзы не были настоящими. Ей не нравилось жить с братом и ожидать как манны небесной возвращения Мамбы. Да, поначалу она думала, что встретила свою любовь. Но он уехал, и чувства её поблекли, так и не успев разгореться до настоящего огня.

Она, конечно, пользовалась свободой, которую ей предоставляла жизнь, не подконтрольная родителям. Но, как каждой мусульманской девушке, ей хотелось, чтобы кто-то всё решал за неё, а брат этого делать не мог. Мамба уехал, и существовала большая вероятность, не на один год. Поэтому она подчинилась отцу без особого активного сопротивления и согласилась с его решением. Аиша всегда знала, что обладает приятной и красивой внешностью, а на такой товар быстро найдётся богатый купец. Нашёлся и на неё.

В мусульманских странах не принято знакомить заранее жениха с невестой, но позволено обменяться фотографиями. Жених, разумеется, сразу оценил её по достоинству, а она особо не напрягалась. Не урод и ладно: наоборот, весьма интересный мужчина, хоть и старше её лет на десять. Зато не надо будет ублажать его каждый день, уже поостыл, наверное.

— Жених богат, работает в морском министерстве Джибути не на последней должности, — успокаивал её отец. — Это выгодная партия, поверь, дочка. Я тебя всё равно выдам за него, но хотелось бы, чтобы ты поняла и приняла мой выбор. Жена, выданная против воли, плохая жена. У тебя тоже будут дети, и однажды вы с мужем также сделаете выбор за них. Таковы традиции, и они не так уж плохи.

— Хорошо, папа, я согласна, — буркнула Аиша, проявляя дочернюю покорность.

— Отлично, — немного успокоился отец, но всё же уточнил: — Твой брат говорил, у тебя возник интерес к его лучшему другу, что спас ему жизнь. Это так?

— Нет, это не так. Между нами, кроме пары разговоров в присутствии брата, ничего не было.

— Ну, и слава Аллаху! Я так рад, дочка, что ты согласилась со мной.

— Да, папа.

Утро вечера мудренее и, проснувшись, я уже располагал планом действий на сегодняшний день. Фарах поделился со мной всей имеющейся у него информацией, отдал деньги и показал, куда мне идти. Ну, не туда, куда вы сразу подумали, а в нужную сторону. Недолго думая, я направил свои стопы в сторону министерства здравоохранения.

В трёхэтажном здании колониального стиля мне предстояло найти мужчину, которого спасло одно из моих зелий. О нём мне рассказал Фарах. Звали спасённого Мара Тан, и встретил он меня очень доброжелательно. Этот высокий и очень худой человек занимал в министерстве небольшую должность.

— Так это вы делаете эти чудодейственные зелья?

— Да, именно я.

— Я и моя семья благодарим вас от всего сердца, — мужчина приложил к сердцу правую руку и даже поклонился. — Моё чудесное исцеление поставило в тупик всех докторов, лечивших меня прежде.

— Мой долг помочь каждому страждущему, — смиренно произнёс я. — Однако теперь и мне понадобилась помощь. Редкие лекарства требуют редких трав и частей животных. Я много путешествую, но одному тяжело и собирать нужные ингредиенты, и готовить из них снадобья. Учитывая это, в настоящее время мои средства очень дорогие. И продать их в Эфиопии я могу лишь единицам, способным потратить огромные деньги на своё лечение.

Мара Тан покивал головой: уж кому-кому, а ему об этом хорошо известно. Прикрываясь благой целью (ну, и чтобы не рассказывать мелкому клерку всю подноготную), я вещал:

— Я мог бы помочь огромному числу больных, но понадобится много сырья и целая команда помощников, которая освободит меня от траты времени на поиск трав. Ведь чем больше я буду делать лекарств, тем более дешёвыми они станут. Для оплаты помощников мне необходимо финансирование, и только министр сможет мне помочь.

— Я помогу вам, но на самого министра очень трудно выйти, а вот на его заместителей можно. Мой родственник работает одним из его помощников, и я сведу вас с ним. Надеюсь на вашу благодарность лекарствами.

— Конечно! Вы получите её, как только у меня всё сложится, как надо. Мамба всегда помнит добро и никогда не забывает зла.

Мара Тан кивнул, не акцентируя внимание на пафосе фразы, и повёл меня за собой. Пройдя по коридору, мы зашли в одну из дверей. За дверью оказалась большая комната, в которой сидели трое мужчин и пожилая мадам, укутанная в цветастую одежду вольного покроя без традиционного платка на голове. Видимо она исповедовала коптское православие.

В другом конце помещения виднелась ещё одна дверь. Туда мы и направились, поздоровавшись со всеми. На этот раз мой проводник постучался и, получив разрешение войти, мы вошли.

Комната оказалась совсем небольшой, в ней располагался один крепкий стол посередине и большой шкаф позади него. За столом сидел коренастый эфиоп, кожа которого казалась даже светлее, чем у меня. Он что-то сосредоточенно писал в большую тетрадь амбарного вида. Едва мы вошли, мужчина поднял на нас глаза.

— Господин Кофи Негаш, я привёл человека, о котором вам рассказывал.

— Да? Спасибо. Мы с ним поговорим, можешь идти, Мара. Спасибо.

Мара Тан поклонился и тут же вышел, аккуратно прикрыв за собою дверь.

— Мне родственник рассказывал о вашей аптеке. Но он говорил, она принадлежит некоему Фараху Рабле.

— Официально — да, но фактически аптека принадлежит мне. Кроме того, я автор всех производимых ею эликсиров, снадобий и микстур. Рецепты этих лекарств я храню у себя в голове и постоянно придумываю новые. У меня к вам предложение, подкупающее своей новизной.

Кофи Негаш заинтересованно посмотрел на меня, удивившись такой витиеватой фразе, а я продолжил:

— Я хотел бы расширить производство, но для этого необходимо финансирование. И его можно получить совсем не от правительства или министерства, а если продавать мои лекарства среди местной элиты или за рубеж. Однако у меня вряд ли получится самому, без помощи министра выйти на мировой фармацевтический рынок. А к министру я не попаду без вашей помощи. Однако я готов прилично заплатить, причём за ваше посредничество — сразу, — и в доказательство своих слов я вынул и положил на стол хрусткую пачку новеньких быров, которая сразу же приковала к себе взгляд моего собеседника. — Разумеется, вам будет выплачиваться некий процент с будущей прибыли, если всё пройдёт гладко. Вам остаётся только прорекламировать мои снадобья заместителю министра или даже самому министру. Уверяю вас, вы не пожалеете и будете не только здоровым, но и богатым.

Слова всегда надо подтверждать делами, а намеренья — действиями. Свой шаг я сделал, теперь посмотрим, какой шаг сделает данный товарищ. Живописно разбросанные по большому столу банкноты словно гипнотизировали помощника заместителя министра. Чиновник с трудом оторвал от них взгляд, посмотрел на меня и спросил, одновременно протягивая руку и сгребая деньги в ящик стола.

— Откуда у вас ранение на лице?

— У меня не одно ранение. Откуда? Я воевал с сомалийцами в повстанческих отрядах. Там и получил очередь из автомата. Выжил, вылечился и вот сижу теперь перед вами. А вылечился я при помощи своих лекарств.

— Да, я наслышан об аптеке Фараха. Не думал, что не он является её хозяином, но, поговорив с вами, я понял, это действительно так. То есть, вы предлагаете мне взятку за сотрудничество?

— Нет, я не предлагаю взятку. Я предлагаю вам стать посредником. И если вы сможете добиться большего, то я могу помочь вам стать одним из самых богатых людей Эфиопии, а впоследствии, возможно, и министром здравоохранения. С помощью заработанных в сотрудничестве с вами денег, разумеется…

— Да? Интересно. Я принимаю ваше предложение, но мне нужны большие деньги. Мне предстоит разговор с заместителем министра, и его нужно кровно заинтересовать в этом. Кстати, с кем мне поддерживать связь на этот случай?

— Связь будете поддерживать сначала со мной, а потом с Фарахом. Деньги замминистру вот, — и я выложил ещё бо́льшую пачку купюр из бумажного пакета, с которым пришёл сюда.

— А с вами приятно сотрудничать, — едва ли не замурлыкал чиновник.

— Да, я всегда отвечаю за свои дела и поступки, но и вы должны приложить все усилия, чтобы мы смогли выйти на зарубежный рынок.

— Можете не сомневаться, — сгребая и эту пачку в стол, заверил меня Кофи Негаш, — это теперь в наших общих интересах.

Прошла неделя, в ходе которой я активно налаживал связи и увеличивал товарооборот аптеки. Отправил чиновникам пару пробников мужской и женской силы (как наиболее востребованных), а также пробники тонизирующих лекарств и средств, поддерживающих сердечную деятельность. В общем, суетился, вспоминая свой прошлый опыт.

И вот, наконец, ржавые шестерёнки аппарата местного минздрава, скрипя и кряхтя, сдвинулись с места. Денежное масло прекрасно смазало все детали капризного механизма. Ну, а людская молва довершила начатое, сработав по принципу сарафанного радио! И чёрный поезд выгоды и дармовщины, дав первый гудок, пока медленно, но зато верно устремился в нужном мне направлении.

Ещё неделя ушла на раздачу взяток разным полезным людям, оплату курьеров и походы по посольствам с предложениями халявных пробников, аналогичных тем, которые я раздавал в Джибути и чиновникам. И уже через неделю после начала активных продаж все потраченные на взятки средства окупились. Локомотив наживы быстро набирал ход! Начали поступать первые серьёзные заказы. Пришлось даже нанять несколько работников в помощь к Фараху: как в лабораторию, так и в аптеку. Теперь я мог переложить всё на него и заняться своими делами.

Однако мою душу грызли сомнения: я слишком много знал, но чувствовал себя так, словно не знал ничего. Этот мир оказался для меня чужим, я только слышал о нём в общих чертах, но не понимал. Прошлый мир был моим миром, а это прошлое моего первого времени. В общем, прошлое, но другое. Поэтому стоило всё детально обмозговать и уже после этого решить, как быть дальше.

Усевшись в ближайшей кофейне, я размышлял о планах на будущее. В том,что фармацевтический бизнес будет развиваться, я не сомневался. В поддержке и честности Фараха тоже была какая-никакая уверенность, я доверял этому парню. Все сомнения в отношении наёмных работников легко мог решить любой яд, который в одночасье поразит всех причастных к изготовлению моих фирменных лекарств. После этого никто ничего не возродит. Да и все лекарства готовят по частям, а их доводит до целого только Фарах. Конечно, и он может предать, но самые ценные составы он не знает, а те, что знает, часто не может определить, из чего они сделаны. Что за растение или кора какого дерева. Я ведь приносил ему уже готовый порошок из них.

Ещё и ситуация в самой Эфиопии крайне непроста: страной правит просоветский военный диктатор Менгисту Хайле Мириам. И правит железной рукой. Могут вообще взять за горло и заставить работать из-под палки, пока не сбегу.

Благодаря поддержке Советского Союза, Эфиопия одержала победу над Сиадом Барре. И это несмотря на отчаянное сопротивление сомалийских повстанцев в провинции Огаден. Но везде поспеть невозможно, и вот девяносто процентов территории Эритреи уже находится под контролем Народного фронта освобождения Эритреи.

Партизанское движение в Эритрее набирает силу, и конца и краю этому не видно. То же самое происходило и на границе с Сомали. Пора собирать отряд и брать власть в свои руки. Вот только где? Глаза прямо разбегаются. И здесь, и тут, и там — всё в конфликтах.

Ну, а дальше-то что? Ну, предположим, наберу я отряд. Дадим мы пару боёв. И? Становиться командиром полка, бригады, дивизии, свергать правительство? Интересно, какое? Эфиопии? И кто за меня встанет?

Или Сомали?! А там кто меня будет поддерживать?

Может, тогда Эритрея? И стать президентом мелкой страны, которая не потянет ни одну войну не с каким из своих соседей? Смешно.

Возможно, Джибути? А потяну ли я против французской базы и возможности обстрела любым флотом со стороны моря единственного крупного города?

Конечно, можно стать халифом на час, поиметь всех в прямом и фигуральном смысле, а потом бежать сломя голову в саванну. В голове промелькнули сцены различного насилия. Я невесело хмыкнул и плеснул в чашку с остывшим кофе из бутылки с колой. Зачем кола в кофе? «А вот зачем!» — ответил я сам себе, булькнув ещё немного чёрной жидкости в чёрную жидкость.

Кола была не простая, а с коньяком! Кола-арманьяк, так сказать, или коньяк-кола. Арманьяк дешёвый, конечно, но бодрил хорошо, навевая планы на новые дела. Мысли почти сразу встрепенулись и резво поскакали в нужную сторону. В голове сама собой всплыла карта Африки, на которой горели разными цветами цифры, застывшие рядом с названиями столиц каждого государства.

При концентрации на какой-либо из них, всплывала вся интересующая меня информация: количество городского и сельского населения и его вероисповедание. Число и разнообразие племён, градация их на скотоводов и оседлых, наиболее многочисленные из племён и их особенности. Кто сейчас стоит во главе государства и оказывается ли стране поддержка извне. Вооружение, многочисленность армии и прочие подробности типа рельефа местности тоже фигурировали.

Всё это промелькнуло у меня в голове, оставив взамен лёгкую боль и никак не разрешив дилемму. Допив кофе, я встал и ушёл из кафе, напоследок отхлебнув неразбавленного ничем коньячного напитка.

— Слушай, Фарах, — начал я очередной разговор, придя домой. — Я советую тебе собраться и заняться лекарствами всерьёз. Мне нужно снова ехать воевать, я решил вступить в славные ряды местных вооружённых сил. За три недели я создал тебе запас лекарств и научил делать новые. Дерзай, мой друг! От тебя многое зависит, Фарах. Едва появятся свободные деньги, найми себе вооружённую охрану. Лучше, если это будут твои земляки из Джибути. Понял?

— Да, Мамба, я всё сделаю.

— Ты, не только всё сделаешь, ты сделаешь лучше! Иначе просто не оправдаешь моего доверия и… Не хочу тебя пугать, но мне надоело с тобой возиться словно с младшим братом, пора бы повзрослеть. Ты сильный человек, хотя порой и кажешься слабым. И ты мужчина! Вон, о жене подумываешь. Женщины уважают силу и любят деньги! Я иду воевать на стороне армии Эфиопии в Эритрее, и должен быть уверен, что ты оправдаешь моё доверие, если же нет, то…

Повисла тягостная пауза, Фарах молча ждал.

— То я тебя вышвырну и из моей аптеки, и из моей квартиры! — не стал разводить политесы я. — Надеюсь, ты меня понимаешь? Пришла пора и тебе приносить большие деньги в общий котёл.

— Я понимаю, Мамба. А если ты погибнешь?

— Не дождёшься! А если такое случится, то я буду приходить к тебе по ночам и мучить, мучить, мучить. Ладно, — увидев испуг в его глазах, оборвал я сам себя. — Достаточно разговоров. Сестра уехала, ты остался. Наводи мосты с Джибути, поддерживай связи здесь. В Эфиопии идёт война, лекарства нужны всем! На всякий случай я тебе оставляю парочку редких эликсиров. Но будь осторожен: нынешний диктатор, если узнает про них, вряд ли станет что-то у тебя покупать. Ему проще будет их отобрать. Как наладишь связи в Джибути, постепенно переводи туда наш бизнес, но и здесь не забывай работать. В общем, думай, а мне пора.

Фарах тяжело вздохнул, согласившись со мной во всём.

Это был отнюдь не первый наш с ним разговор, и переливать из пустого в порожнее больше не имело смысла. Я собрал свои немногочисленные вещи и направился в местное подобие военкомата, изъявлять желание поучаствовать в войне.

Самое странное, увидев мой диплом и пояснение, что по моей просьбе провели ускоренную подготовку, мне реально поверили. Армия Эфиопии понесла довольно большие потери как в войне с сомалийцами, так и в войне с Эритреей, а на дворе стоял 1981 год, точнее заканчивался. Кубинцы потихоньку покидали Эфиопию, да и число советских советников заметно уменьшилось. Людей катастрофически не хватало, тем более офицеров. Поэтому никто не бросился проверять, действителен ли мой диплом на самом деле или нет, особенно убедившись в наличии у меня нужных знаний.

Мне как-то сразу присвоили звание младшего лейтенанта, зачислив в артиллерийский полк. Вскоре я прибыл на место и встал на довольствие. САУ в полку, к сожалению, не оказалось, зато имелись РСЗО БМ-21 «Град». И, даже не дав возможности толком познакомиться со своим личным составом, меня сразу же отправили в бой.

Почти в полном составе полк погрузился на технику и, войдя в состав большой колонны, тронулся в далёкий путь, останавливаясь, чтобы лишь дозаправиться и поесть.

Через сутки наша колонна подтянулась к ущелью, планируя на выходе из него развернуться и, проехав ещё километров десять, нанести удар по неизвестному мне городку. Согласно полученным сведениям именно там скопились эритрейские повстанцы. Под моим командованием оказались две машины системы «Град». Командиром артполка являлся подполковник эфиопской армии Сахид Барраш. Приняв меня в качестве офицера, он кратко проверил мои знания и больше со мной не общался, передавая все свои указания через посыльных. И меня это вполне устраивало.

«Уралы», подвывая моторами, тянули вверх по ущелью. Позади них по бездорожью тряслись машины с боекомплектом и бензовозы. Возглавляли и замыкали колонну БТРы боевого охранения. В колонне, кроме нас, шли и танки, и грузовики других подразделений. А по бокам… по бокам не оказалось никого!

Весь мой опыт (как прошлой жизни, так и этой) буквально вопил: мы сейчас представляем собой великолепную мишень, и в любой момент на нас могут напасть. Необходима хоть какая-то разведка ущелья, но никто не обеспокоился этим вопросом. Хотя можно было пустить мотоциклистов или пешие дозоры, чтобы взять под огневой контроль склоны. Они не так тут были высоки. Повлиять ни на что я пока никак не мог, поэтому собрался, ожидая чего угодно.

Грузовик швыряло из стороны в сторону на ухабах горной дороги, и я болтался в кабине, тщетно пытаясь удержаться за поручень над дверцей. Запыленное лобовое стекло сужало и так плохой обзор, заставляя крепче сжимать автомат. Как офицер я имел разрешение на ношение и пистолета, и автомата. АКМ надёжно грел ладони, а «Гадюка» пряталась в кобуре на моём правом боку, напоминая о себе небольшим неудобством и приятной тяжестью. Впереди идущая машина замедлила ход, и тут я скорее почувствовал, чем услышал, выстрелы.

— Тормози! — крикнул я оторопевшему от неожиданности водителю, худому черноглазому Маве. — Из машины, быстро!

Сжимая в левой руке автомат, толкнул дверцу правой и выпрыгнул из кабины практически на ходу, сразу откатившись в сторону. И вовремя! С противоположного склона бахнул гранатометный выстрел, отправляя гранату в сторону одного из перевозивших боеприпасы грузовиков.

На фоне последующих взрывов грохот от разрыва гранаты показался обычным хлопком! Когда сдетонировали боеприпасы в грузовике, в синее африканское небо взлетел ярко-оранжевый клуб огня, тут же заволакивая и небо, и солнце пеленой чёрного дыма. Над землёй прокатилась мощная воздушная волна, вызывая камнепад и сдвигая с мест грузовики. Меня приподняло и швырнуло в сторону. Удар о землю пришёлся в том числе и на лицо, разодрав лоб и стесав кожу на правой щеке. Для симметрии, очевидно.

Град больших и мелких осколков вперемешку с камнями обрушился на отряд. Кабина за считанные секунды превратилась в решето, водителя ранило, а я на несколько минут совершенно оглох. Взорвавшаяся машина шла всего через две от той, в которой ехал я, и от взрыва вторую РСЗО подкинуло вперёд, столкнув с впереди идущим грузовиком. Колонна встала, и начался ад.

Впереди и позади нас раздавались взрывы, но все они явно уступали по мощности первому. Громкий треск крупнокалиберных пулемётов добавился к общей какофонии. Пулемётные очереди прошили колонну смертоносным огнём. Наши пулемёты застучали в ответ, а несколько танков, развернув свои стволы на склоны ущелья, открыли огонь по атакующим.

Смахнув с лица выступившую кровь, я передёрнул затвор автомата и залёг на краю дороги. Слух постепенно возвращался, тут же забиваясь новыми оглушающими звуками. Ещё пара гранатометных выстрелов, и один из танков полыхнул огнём.

Спасаясь, танкисты выскакивали из объятой пламенем машины и отбегали в сторону. Последнему выпрыгнувшему не повезло: огонь успел лизнуть его. Танкист катался по дороге, пытаясь сбить пламя, но его комбинезон оказался настолько пропитан соляркой, что полыхал со страшной силой. Мучительный крик горящего заживо человека резанул по ушам, проник куда-то глубоко внутрь и заставил передёрнуться. Но на помощь этому несчастному так никто и не пришёл. Хотелось облегчить его мучения и пристрелить, но танкист оказался слишком далеко от меня.

Порыв ветра понёс гарь пожара на склон атакующих, и один из танков, пользуясь случаем, сдвинул остов горящей машины в сторону и устремился вперёд. Однако замыкающий колонну БТР, наоборот, развернулся и рванул в обратном направлении. Оказавшиеся на концах колонны бойцы, увидев такой расклад, тоже ломанулись прочь. Те же, кому не повезло ехать в середине колонны, угодили в ловушку, и нам не оставалось ничего другого как обороняться.

Заметив суету и огоньки выстрелов вражеских стрелков, я прицелился и дал три короткие очереди. Высунувшийся из укрытия солдат противника, получив пулю, выпал на склон и покатился вниз. Змееголовый, прими чёрную душу!

Сейчас бы дать залп из «Града» и разнести здесь всё к чертям с шайтанами! Машина с пусковой установкой стояла на ручнике не так далеко и всё ещё тарахтела не заглушенным двигателем. Ракет на ней не торчали, а под чехлом распознать её не сумели. Рядом с машинами никого не было. Все, кто ехали в машинах, теперь лежали, где придётся. Одни мёртвые, другие раненые, и лишь немногие оказались ещё живыми. Некоторые стреляли, кто-то просто лежал, вжавшись в землю, а кто-то пытался и сбежать.

Устроившись как можно удобнее, я открыл огонь. Автомат исправно выдавал короткие очереди по три патрона, пока не закончился магазин. Сменив его, я вновь дал несколько коротких очередей по противоположному склону, кажется, зацепив ещё кого-то. А бой между тем завершался. Сбежавшие эфиопы и не думали возвращаться, бросив запертых в ловушке на произвол судьбы. Что-то нужно делать, а у меня только автомат.

Зарядить РСЗО под таким огнём немыслимо, а значит, и дёргаться бесполезно! Надо уходить, пока патроны не кончились. Поднявшись, я стремглав добежал до машины и залёг с другой стороны. Неподалёку лежал водитель, и из-под его головы разливалась, смешиваясь с пылью и грязью, красная кровь. Рядом с невезучим Маве валялся его автомат. Пришлось ползти к телу водителя, чтобы сорвать с его пояса подсумок с магазинами.

И снова: череда коротких очередей, охлаждающая пыл некоторых повстанцев, рывок, перебежка. А в голове меж тем набатом бьётся одна мысль: «Что же делать? Что мне делать?». Глаза внимательно шарили по склонам, ища пути выхода из создавшегося положения. У нападавших снизился темп стрельбы, но наши в ответ стреляли ещё реже. Сдаётся мне, у эритрейцев не так много боеприпасов, и они явно рассчитывали на трофеи. «А вот хер вам!» — вдруг разозлился я. Всё-таки, проигрывать — это не моё! А про плен так вообще и речи идти не может!

К тому же эритрейцы неохотно брали эфиопов в плен. Как, впрочем, и наоборот. Однако офицеру может и «повезти». А мне это надо? Местные пытки никакие боги не помогут пережить, хоть я и сопровождал своеобразной молитвой души всех своих поверженных врагов. Надо линять, и как можно быстрее.

Позади моей машины стоял грузовик, который подпирала вторая БМП. Чуть дальше полыхал бензовоз, исторгая клубы густого смрада, и догорала машина со снарядами. Замыкал строй подбитой и не очень техники брошенный танк, открытые люки которого явно свидетельствовали о бесславном бегстве экипажа. Впереди всё оказалось намного хуже: моему взору открылось буквально месиво из грузовых машин и бронетехники, некоторые из них тоже чадили удушливым чёрным дымом.

Пока народ на автомате отстреливался, не понимая, что делать дальше, я решил действовать. Заметив невдалеке людей из моей артиллерийской роты, громко рыкнул:

— За мной! Быстро! — и рванул в сторону танка.

Моему примеру последовали несколько человек. Добежав до танка, залёг возле его гусениц и открыл огонь из автомата по противнику. Ко мне подбежали человек пять бойцов, присоединившись к обстрелу.

— Так, — обратился я к ним, — собирайте остальных, будем прорываться отсюда на танке.

— Но среди нас нет никого, кто умеет его водить!

— А где танкисты?

— Вон они прячутся, их мехвода убили, — сказал кто-то.

— По хрен, я умею водить! Сам сяду за рычаги. Вы, главное, людей к танку соберите! А там дадим им прикурить! Или вы хотите украсить своими отрезанными головами местный пейзаж?

Желающих остаться в этом ущелье навсегда как-то не нашлось. Однако и я, подхватившись, помчался вдоль колонны с непростреливаемой стороны, находя и ободряя людей, порой угрожая, уговаривая, заставляя… Люди оживали буквально на глазах и осторожно выдвигались в сторону танка, попутно прикрывая друг друга огнём.

Добежав до БТР-152, я влез в его открытый кузов и сразу бросился к бесхозному «Утёсу». Хм, а с бесхозностью-то я ошибся. Возле пулемёта, скрючившись в гнезде и боясь высунуть свой нос за пределы брони, сидел пулемётчик.

— Какого хера ты здесь разлёгся?

Автоматная очередь со стороны противника заставила меня пригнуться, защёлкали пули по борту, но не пробили его, уйдя в сторону.

— Вставай, ..ять! Готовь ленты! Ща мы устроим им взбучку, твою мать. Дадим просраться этим повстанцам. А ну, вставай!

Я что было сил ударил его прикладом и (для окончательной убедительности) добавил ботинком под рёбра. Боль вывела бойца из шокового состояния, а я, бросив автомат, встал к крупнокалиберному пулемёту. Мощный ствол качнулся, управляемый моими руками, приклад упёрся в плечо.

«Курсант Мамба к стрельбе готов!» — подумалось по привычке.

Прицелился, нажал на гашетку, и пулемёт выдал длинную очередь. Крупные гильзы пустились вскачь по полу, сваливаясь за борт. На стороне противника вспылили фонтанчики земли, разлетались осколками камни, послышались крики.

Повстанцы тут же залегли, спрятавшись кто куда. Наиболее смелый, вооружённый гранатомётом эритреец встал, намереваясь выстрелить, однако длинная прицельная очередь расшвыряла куски его тела в разные стороны. Гранатомёт свалился наземь, но никто так и не рискнул его подхватить.

— Коробку с патронами, быстро! — орал я, сотрясаясь вместе с пулемётом.

— Да! — откликнулся незнакомый мне эфиоп и, схватив коробку, приготовился пристроить её взамен стремительно пустеющей.

Пулемёт выдал последнюю длинную очередь и замолчал, дымя раскалённым стволом. Боец скинул старую коробку, присоединяя новую, а я, схватив свой автомат, заполнял возникшую паузу хаотичной пальбой. Пусть боятся даже нос высунуть из укрытия! Щёлкнул механизм, коробка встала на место. Вставив патронную ленту в пулемёт, я дослал снаряд в патронник и вновь нажал на гашетку.

Чуть остывший пулемёт снова послушно застрочил, прошивая склон противника смертельными снарядами. Я же невольно отметил, что третьей коробки с патронами он уже не выдержит, и придётся менять ствол. Но времени для этого совсем нет. Повстанцев ощутимо больше, вон сколько голов выглядывает со стороны их склона.

— Бери пулемёт и стреляй! — крикнул я своему невольному второму номеру и, отстранившись, подхватил автомат и спрыгнул с БТРа.

— Все, кто хочет жить, живо лезьте в танк и на танк! Остальные в БТР, и бежим.

Орал я изо всех сил и многие меня услышали, а кто не услышал, догадался чуть позже. Пули засвистели со всех сторон, заставив меня рухнуть на землю и дальше двинуться ползком. Извиваясь, словно змей, я шустро добрался до танка и, дав на всякий случай очередь из автомата, нырнул в люк.

В полутьме танка громко сопели до смерти напуганные люди. Паника, страх и отчаянье попытались обхватить своими липкими противными объятиями и меня, Да только я знавал моменты и похуже! Возможно, именно поэтому меня охватило отчаянное веселье. Чувствуя весь ужас находящихся поблизости солдат, я вдруг ощутил запредельный кураж.

— Ну, пацаны, погоняем?!

Стукнув ладонью по кнопке запуска двигателя, я заставил его довольно заурчать.

— Из пушки стреляйте! Из пушки, идиоты! Стрелок где, ять?

Кривая ручка коробки передач встала в паз первой передачи, нога надавила на педаль, танк вздрогнул и поехал. Потянув на себя левый фрикцион, я объехал горящую машину и погнал вперёд. Со всех сторон поднимались солдаты и на ходу запрыгивали на броню.

Танк, сначала медленно, потом всё быстрее двигался вперёд. Последние, кто умудрился на него запрыгнуть, уже показывали чудеса эквилибристики. Ну да, негры — раса сильная и выносливая, всегда первые места на олимпиадах берут по прыжкам и бегу! А коль жить захочешь, не только на танке, прицепившись, повиснешь!

Чудо, но за мной увязался тот БТР, с крыши которого я стрелял из пулемёта. Правда, пулемёт этот, постреляв ещё немного, всё же замолк, а в открытый всем ветрам кузов БТРа плотно набились бойцы, лежа друг на друге чуть ли не вповалку.

Гулко бухнула танковая пушка. Наводчик нашёлся, очнулся или нашли, кем заменить, я не знаю. Переключив на третью передачу, я лихо рысачил по горам. Гулко взорвался впереди бензовоз, брызнув во все стороны жидким огнём, от которого полыхнула, казалась, сама грязь. Досталось и тем, кто сидел на броне, но не так сильно, как могло бы быть.

Танк нёсся вперёд. Дёргая фрикционы, я лавировал, направляя тяжёлую и неповоротливую машину на более удобный маршрут, когда по нам выстрелили из гранатомёта. Граната пролетела немного выше, лишь чудом не попав в танк. Слава Змееголовому.

— Вы там стреляете или прячетесь? — крикнул я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Сейчас, сейчас.

Команду по цепочке передали тем, кто находился на броне, и бойцы наконец-то начали активно отстреливаться от нападавших. Прошло ещё несколько минут, и мы вырвались из западни. Радостные крики оповестили меня об этом. Надавив на газ, я проехал ещё минуты две и, убедившись, что мы спасены, остановился. Заглушив двигатель, подтянулся и вылез через открытый люк.

Спрыгнув на землю, я огляделся. Рядом остановился бежавший с поля боя вслед за моим танком БТР. Неплохо, значит, и этим повезло вырваться. Замечательно!

Все сидевшие на броне солдаты слезли с танка. С БТР тоже посыпал народ, до того чуть ли не гроздьями висевший на машине.

— Есть офицеры? — перекрикивая радостный гомон, проорал я.

— Есть! — откликнулся высокий худой негр с нашивками лейтенанта. — Лейтенант Сахам.

Бросив беглый взгляд на его петлички, я определил пехотную принадлежность лейтенанта. Однако, судя по его закопчённой одежде и пустой кобуре, он не сильно геройствовал в бою. Хотя автомат (вероятнее всего чужой) при себе имел.

— Младший лейтенант Бинго, — представился я. — Прошу вас принять руководство над спасшимися солдатами. Танк пойдёт назад, выручать выживших... Я возглавлю группу, но мне нужно десять человек: три в экипаж танка и семь человек пехоты. Необходимо спасти остальных солдат и вывезти из-под огня уцелевшую технику.

Лейтенант Сахам думал не долго.

— Мы не сможем им ничем помочь, наш долг спасти тех, кто вырвался из засады, — и он обвёл глазами окружающих нас бойцов.

Вокруг навскидку стояло человек пятьдесят, не больше. Первоначально же колонна насчитывала около трёхсот пятидесяти военных. Итак: пятьдесят вышло из засады вместе с нами, человек сто сбежали в числе первых, значит, остальные на поле боя. Живы они или мертвы, можно было только догадываться, как и о количестве раненых. Очевидно, что их будет очень много, и если ничего не делать, все они в скором времени присоединятся к мёртвым. Потому как это война! И про африканский красный крест я как-то не слышал до сих пор.

— Нам нужно догонять ушедших вперёд, и дать бой повстанцам там, где планировалось! Я, как старший по званию, не разрешаю вам возвращаться в ущелье. Вот победим, вернёмся сюда и отомстим.

— Там погибают люди, лейтенант! Наши товарищи, наши солдаты. Мы — офицеры! У каждого офицера есть долг перед своими солдатами. Бросить их умирать — это потеря чести и шаг навстречу поражению. Да и чем нам воевать, когда вся артиллерия бригады осталась в ущелье?! — махнул я в сторону засады.

— Там нет живых, а раненым мы не поможем, их участь предрешена. И вообще, я приказываю вам выполнять мои распоряжения, а не вступать в пререкания! — упёрся рогом лейтенант Сахам, включив командира.

Солдаты одобрительно помалкивали: никому не хотелось снова лезть в пекло. А придётся!

— На месте боя остались мои ракетные установки, — гнул я свою линию, пытаясь убедить лейтенанта с помощью аргументов. — В нашей армии их очень мало! Да и другую технику желательно вытащить. Без топлива мы до своих не доберёмся.

— Закончится топливо, пойдём пешком. Технику потеряли не мы, а наше командование. Многих из них ты видишь рядом с собой?

— Не вижу. Ну, и что? Я и в бою не видел, кто и где находился, — глухо произнёс я, намекая на самого Сахама. — Возможно, командира полка убили, а его замы ранены или уехали в голове колонны, которая смогла выйти из-под огня противника.

Язык так и чесался сказать «трусливо драпали», но я тактично ушёл от обвинений.

— Неважно, что с ними. Если мы пойдём в атаку, то все поляжем в бою, — стоял на своём Сахам. По его глазам было видно: для себя он всё уже решил.

— У повстанцев мало боеприпасов, для этого они и напали на нас! Забрав наше вооружение, они станут сильнее. Мы не должны дать им такой шанс.

— Нет, это приказ!

— Хорошо, — я развернулся к бойцам. — Кто со мной? Нужны добровольцы, чтобы спасти своих товарищей!

— Я запрещаю! — едва ли не взвизгнул лейтенант.

— Идти спасать своих солдат, — бросил я, вполоборота обернувшись на него, — не может запретить мне ни один командир! Я иду на смерть ради других. Что тебе не понятно, Сахам?! Никто и никогда меня за это не осудит.

Я усмехнулся. Вышло несколько пренебрежительно, хоть и старался говорить спокойно. Левую щеку подёргивало. Похоже, на разодранном в кровь лице это выглядело зловеще, что значительно усиливало эффект от произнесённых слов. Мой спокойный тон резко контрастировал с выражением моего же лица.

Из окружавшей нас толпы вышли всего трое бойцов, все прочие остались стоять. Оглянувшись на этих храбрецов, я хмыкнул, а потом, запрокинув голову к небу, расхохотался как сумасшедший.

— Змееголовый, услышь меня! Ты видишь, как измельчали солдаты в Африке?! Они растеряли отвагу и мужество и уже не способны идти на выручку своим товарищам и братьям! А когда-то чёрные воины шли в атаку против винтовок с копьями и мечами! Шли на смерть и умирали молча без всякого страха. Как изменился мир, как он изменился…

Правая рука опустилась к кобуре, расстегнув её одним ловким движением.

— Лейтенант, ты предатель. Ты предаёшь не только свою честь, если она у тебя есть, но и своих солдат. Такие как ты недостойны жить.

Лейтенант не сразу уловил мои намерения, а когда до него дошло, оказалось слишком поздно. Правая рука скользнула в кобуру, молниеносно выхватив оттуда «Мамбу». Лёгкий щелчок снятого предохранителя, нажатие на спусковой курок… Безотказный пистолет выстрелил, и тело эфиопского офицера рухнуло.

Сделав шаг вперёд, я прицелился и пальнул прямо в голову, добив труса и предателя. Красноречиво повёл пистолетом в сторону толпы, но никто даже не дёрнулся прийти на помощь мёртвому или как-то опротестовать это убийство. Наклонившись к телу, я провёл рукой по голове трупа и, собрав с него кровь, поднял окровавленную руку вверх.

— Его кровь на мне. А моя — во мне! Тебе, Змееголовый, посвящаю его душу.

Будто в ответ на мой призыв, большая серая туча на миг заслонила солнце, наводя тень на растерявшуюся толпу и словно отвечая: «Тебя услышали!». Этот момент не укрылся и от солдат, многие из которых невольно возвели глаза к небу.

— Лейтенант Сахам — предатель и трус, проклятый всеми богами Африки! Больше офицеров не осталось, поэтому... — сделал я небольшую паузу, а потом громогласно заорал: — Слушай мою команду: разобраться, кто пехота, кто артиллерист, кто танкист! Строиться, вашу мать, по категориям!

Бойцы зашевелились, собираясь по родам войск. Теперь указания можно раздавать адресно:

— Ты и ты, — я ткнул пальцем в стрелков, — проверить пулемёт на броне! Вам, — указал рукой на солдат в танковой форме, — привести в боевую готовность орудие и пулемёт на танке! Всем проверить оружие! Раненых в броневик! Возвращаемся назад и снова вступаем в бой. Танк и броня останутся на входе в ущелье, бойцы пойдут в атаку во главе со мной. Кому что не понятно?

Возражений ни от кого не последовало. Дождавшись выполнения своих команд, я снова заорал:

— К бою!

Среди спасшихся мехвода танка не наблюдалось, зато нашлось несколько моих артиллеристов, да и не моих тоже. Раненых, вернее легкораненых было всего пятеро. Остальные, видимо, просто не смогли залезть на несущиеся боевые машины.

Я влез в танк и, развернув громоздкую машину, направил его в сторону ущелья. За мной, правда не сразу, двинулся и БТР. Раненые, получив помощь, тоже изъявили желание спасать своих товарищей. Тормознув там, где засада точно заканчивалась, я высунулся из люка и приложил к глазам найденный в танке бинокль.

Оптика услужливо приблизила картину медленно затихающего боя. Кое-где ещё стреляли, но сопротивление было практически подавлено. Повстанцы, сознавая себя победителями, постепенно стекались со склонов к дороге, время от времени постреливая.

Как я и предполагал, оказалось их не так и много. Вооружены все автоматами, винтовками и гранатомётами. Последних, кстати, наблюдалось неприлично много. И для нас это обстоятельство было весьма некстати.

Увлечённые предстоящим грабежом, напавшие на колонну эритрейцы заметили нас не сразу. Воспользовавшись этим, мы смогли приблизиться чуть ближе.

— Осколочным, огонь! — скомандовал я.

Наведённое заранее орудие громыхнуло выстрелом. Снаряд просвистел над головами повстанцев и взорвался позади них, осыпав всё вокруг осколками и камнями.

— Перелёт! — констатировал я. — Почему пулемёты молчат? Открыть огонь! Пехоте приготовиться, рассыпаться цепью и по моей команде: вперёд! Цельсь! Огонь!

Второй выстрел оказался намного удачнее, положив несколько солдат противника. Вскоре к нам присоединился танковый пулемёт, нанося ощутимый урон повстанцам. Однако и те, оправившись от удивления, развернулись в нашем направлении и теперь огрызались яростным огнём, уже не рассчитывая на лёгкую добычу.

Долго так продолжаться не могло, всё же перевес сил был явно на стороне повстанцев, да и крупнокалиберные пулемёты у них также имелись. Сбив с пятого выстрела один из них, я соскочил с танка и повёл людей в атаку.

— Всем стрелять по правому склону! Вперёд! Хурра!

Весь мой небольшой отряд поднялся с земли и помчался в атаку. Дорога шла под уклон, и бежалось вроде бы легко, но лишь поначалу. Правый фланг, откуда сошли уже почти все повстанцы, находился чуть выше по склону горы.

Солдаты, стреляя на ходу, бежали наравне со мной. Я не особо рвался вперёд, рискуя попасть под прицельный огонь, но и плестись в хвосте тоже не мог себе позволить. Командир — всему пример! Поэтому я мчался среди прочих, надеясь только на себя и удачу от Змееголового. Другого выхода я не видел.

Повстанцы активно отстреливались. Жаркая атака разбудила старые воспоминания, словно всколыхнула заросшее тиной и ряской болото. Ненависть к врагам и жажда убийства накрыли меня с головой, прокатившись электрическим разрядом от головы к сердцу. Затем, будто хлебнув озверина, заряженная яростью кровь пошла вверх, ударив теперь в голову. Глаза тут же налились кровью, а мир поменял цвета, став багрово-чёрным.

Автомат затрясся в моих руках, злобно выплёвывая из себя пули. Две из них отшвырнули с моего пути одного из повстанцев, и тот полетел на землю. Другой едва вскинул автомат, как упал следом с пробитым черепом.

Опустевший магазин полетел прочь, взамен с почти неслышным в канонаде боя щелчком встал полный. И снова: крик, очередь, бульканье пробитых лёгких врага, кровь на лице другого. Успеваю заметить, как глаза застреленного в упор эритрейца (буквально мгновение назад такие живые, горящие праведным гневом!) медленно тускнеют, навсегда прощаясь с этим миром.

— Тебе, Змееголовый!

Рядом со мной бежали, стреляли, убивали, а порой и замертво падали мои солдаты. Но всё это проходило мимо моего сознания. Опустел второй магазин, за ним третий. Пули рвали мою одежду и свистели над головой, но я ощущал только жажду победы. Мир сузился, словно превратился в окуляр прицела, показывая лишь то, на что я бросал свой взгляд. Наконец, повстанцы дрогнули. Это заметили и оказавшиеся в западне эфиопы. Солдаты, казалось бы, уже потерявшие волю к сопротивлению, ударили по эритрейцам сзади.

Бросая оружие, повстанцы с правого склона бросились бежать. Их догоняли, добивая в спину. Не помню, как в моей руке оказался здоровенный кинжал, но именно с ним я вступил в рукопашный бой с мятежниками, устремившимися на помощь своим товарищам с противоположного склона.

Выглядел я зловеще: в правой руке зажат кинжал, в левой пистолет. Выстрел, удар кинжалом, выстрел, выстрел, выстрел. Выскочивший из-за машины повстанец вскинул автомат и дал очередь в упор. Словно предчувствуя, что произойдёт, я заранее кинулся стрелявшему в ноги и, уже лёжа, направил пистолет ему на живот.

Пропахав пах, три пули выпростали наружу человеческие кишки и ярко-алую кровь. С громким криком эритреец упал на землю. Привстав, я ударил его кинжалом, даря быструю смерть.

— Тебе, Змееголовый!

— Принимаю, Мамба! — мелькнул в воспалённом мозгу отголосок бесплотного голоса.

И я побежал дальше.

Очнулся не скоро и то только после того, как понял: бой окончен. Передо мной лежал испуганный эфиоп и орал мне в лицо:

— Я свой, свой я! Солдат, эфиоп…

На этом его аргументы иссякли, а у меня в мозгу словно щёлкнул невидимый тумблер, переключая сознание с режима реального боя на режим мирного времени и выкидывая меня из багрового мрака, в котором до этого находился.

— Вижу, — убрав руку с кинжалом, сказал я. — Живи, солдат!

Я будто увидел себя со стороны: в левой руке зажат полностью разряженный пистолет, а правая сжимает окровавленный кинжал, с лезвия которого медленно скатывается красная, как закат, человеческая кровь. М-да. Заглянув в заднее зеркало подвернувшегося грузовика, едва не отшатнулся от собственного отражения! Это ж надо такую зверскую рожу иметь?! Шрам исказил обычно спокойные и относительно приятные черты моего лица. Мышцы одеревенели, превращая лицо в маску ярости и ненависти.

С ног до головы покрытый кровью, слюной, пеной бешенства и розоватыми от крови мозгами своих врагов я производил очень мрачное впечатление. Зато все слушались, боясь слова поперёк сказать. Щёлкнул предохранитель, возвращая затворную раму пистолета на место.

Отшвырнув прочь кинжал, перезарядил пистолет и принялся осматривать поле боя. Все из повстанцев, кто мог бежать, бежали. Те, кто не успел, бегать уже не мог. Рассвирепевшие эфиопские солдаты резали эритрейцев и добивали их штыками.

— Прекратить! Всех раненых повстанцев отнести в сторону. Это приказ!

С большой неохотой, но меня послушались, и выжившие пленные получили ещё один шанс на жизнь, расценив его не иначе как дар богов! Переходя от одной машины к другой, я отслеживал выполнение своего приказа, заодно командуя и осматривая тех, кто получил ранения. Наших раненых сносили в один из грузовиков или укладывали рядом, потому что места в кузове закончились.

Не откладывая дело на потом, я отыскал свои вещи. Благо машина, в которой я ехал, не сгорела, хоть и изрядно пострадала. Омыв руки и раны первого раненого спиртом, я приступил к лечению. И началось! Поток раненых не оскудевал, мне приходилось их сортировать, на глаз определяя наиболее тяжёлых. Им я оказывал помощь сразу, оставляя легкораненых на потом.

Вытащив практически в последний момент одного с того света, понял, что двоих парней мне уже не спасти. Уцелевшие будут жить, если выполнят все мои рекомендации. Опустошение и навалившаяся после боя усталость отошли на второй план, уступая последние силы заботе о раненых. Но долго без отдыха мне не продержаться, поэтому в ход пошёл один из моих эликсиров. Через несколько минут от сонливости и усталости не осталось и следа.

Толком не смыв с себя ни свою, ни чужую кровь, отправился к раненым повстанцам. И, отдав команду на погрузку раненых и подготовку колонны к маршу, я приступил к лечению повстанцев. Сказать, что они меня опасались, значит, ничего не сказать. Каждый из них имел возможность наблюдать меня в бою, и сейчас я вновь шёл к ним с ножом в руке.

Ну, а что поделать? Скальпеля тут как-то не обнаружилось!

— Не убивай нас, не убивай! — взмолился один из эритрейцев, порождая волну паники и ужаса.

Видимо, считая меня палачом, все раненые пленные поддержали его, умоляя меня о пощаде. Лишь парочка молчала: одному уже, похоже, всё равно, а другому видимо гордость не позволяла. Ну да, пытки многим развязывали язык. Это Африка…

— Хорошо. Меня зовут Мамба, и я поклоняюсь духам Африки. Их помощь вы сегодня видели своими глазами. Я спасу вас от смерти и от ранений, но взамен на обещание, что вы запомните меня навсегда! И когда я приду к любому из вас, выполните одно моё желание. В этом вы поклянётесь своей кровью.

В их черепные коробки я, конечно, залезть не мог, но было очевидно: каждый, кто дал такое обещание, искренне надеялся никогда больше не повстречать меня на своём жизненном пути.

Выслушав их положительные ответы, я приступил к короткому обряду. Как только зазвучали первые слова, произнесённые нараспев на незнакомом им языке, все сразу поняли, как крупно они влипли! Но было уже поздно. Кровь и так сочилась из ран, лишая бойцов свободы выбора и предоставляя мне возможность провести обряд клятвы на крови даже без их желания.

Завершив ритуал в полном молчании, я приступил к обработке их ран и даже поделился одним из целебных отваров. Закончил и, не оборачиваясь, ушёл, предоставив каждого своей судьбе. Если будет угодно духам Африки сохранить их жизни, то они выживут, если же нет, то всё в их руках. А мне пора заняться своими делами, я слишком устал.

После короткого совещания занялся отправкой раненых на двух грузовиках обратно в тыл. Их возглавил тоже получивший ранение майор Махамби, обнаруженный в одной из машин. Он же пообещал мне, что если они смогут добраться живыми, доложить руководству о произошедших здесь событиях во всех подробностях. Техника потихоньку выруливала с места боя, стремясь уехать куда подальше. А нам предстояло ещё захоронить трупы, ведь погибших оказалось очень много.

Солдаты вырыли огромную яму и, стащив тела своих товарищей, скинули их в братскую могилу. Повстанцев оставили как есть, лишь собрали в одно место и забрали оружие. Всё, что могло ездить и ходить, снова отправилось в путь. Выбравшись с места боя, отряд возобновил свой маршрут, направляясь к первоначальной точке, где ждали нашего подкрепления. До конечной цели было не близко и, отъехав совсем немного, я решил заночевать.

Вечерело, все устали, вымотались и явно проголодались. Нужно разбивать бивуак. Разожгли костры, по моему приказу выставили охранение со сменой через каждые три часа и стали укладываться спать. Вскоре всё затихло, лишь вскрики спящих солдат изредка нарушали тоскливую ночную тишину, да издалека доносился хохот гиен, пирующих в ущелье останками повстанцев.

Сидя у костра, я щурился на яркий огонь. Временами отводил от него взгляд и смотрел в тёмное небо, на котором сияли бесчисленные искорки разноцветных звёзд. Я всё же умылся и оттёр кровь с лица и одежды. Кобура вновь оттягивала пояс, а под рукой лежал очередной автомат.

Благодаря нашей безумной атаке мы смогли спасти ещё семьдесят жизней. Правда, человек сорок были ранены. В общей сложности сейчас я командовал отрядом из почти восьмидесяти человек. Жалкие остатки от артполка. Да и полк сам, честно говоря, не был укомплектован согласно штату: не хватало орудий. О том, сколько выжило беглецов, я тоже не знал. Но всё равно, потери вышли очень большими.

Прикрыв глаза, я провалился в тяжёлый сон.

«Души солдат, хороводом кружась,

В чёрную бездну летят в этот час!

Искорки эти, тихонечко тая,

Гаснут навеки, ко мне попадаяяя...».

— Ну как, Мамба, понравилась тебе моя песня?

Даже во сне я не хотел открывать глаза, настолько вымотался за день.

— Мамба, не притворяйся, что не слышишь меня, а то я отлучу тебя от своей сущности!

— Тыыы? А-ха-ха! Тыыы? Это после всего того, что мы друг для друга сделали? — очнулся я в сумрачном потустороннем мире.

— Тогда почему не отвечаешь мне? Я тут, понимаешь, рифмую благость свою, а ты делаешь вид, будто спишь.

— Так я и на самом деле сплю.

— Да если бы не я, ты бы сейчас спал вечным сном! Я несколько раз спасал тебя от пуль.

— Да ладно! — не согласился я с ним.— Как-то не почувствовал я твоего присутствия.

— А зачем? Я обращался к Мойрам, и они сказали, что нить твоей жизни ещё длинна. Мне это стоило десяток присланных тобою душ. Цени!

— Я не заставляю тебя никого за меня просить, тем более обращаться к богиням Судьбы. И уж точно не хотел, чтобы ты торговал душами. Или ты решил превратиться в Дьявола?

— Фу, что за гнусные подозрения? Жертва религиозной пропаганды! Или ты действительно считаешь его самым страшным из всех? Нет, он просто отщепенец, предал всех нас и вовремя переметнулся на другую сторону. Тьфу на него, тьфу, тьфу.

— Ну, как бы…

— Чем ты намереваешься заняться дальше, — оборвал меня Ящер. — Я уже заждался почестей и награды за твоё воскрешение. А ты всё мнёшь… Как это у вас говорят? А, вспомнил: свои причиндалы и даже не чешешься. Жаль, я не мог дотянуться до тебя на другом континенте. Не за что зацепиться в чуждой мне мифологии. У вас там не поймёшь: кто за кого, почему и зачем! Всё перемешалось: люди одновременно верят в разных богов! Праздники одних приурочили к прославлению других.

— Как это? — не удержался я от вопроса.

— Да та же Масленица! Славит Ярило и меж тем является последним днём, когда христианам дозволено есть мясо, — блеснул эрудицией он и вернулся к наболевшему: — Когда ты, наконец, станешь правителем одной из этих жалких стран?

— Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. Условия изменились, и я не могу применить свои знания и умения должным образом. Видишь, что вокруг творится? Наука и техника ушли далеко вперёд, а негров расплодилось в разы больше, чем при мне. К тому же все они друг друга ненавидят. Трайбализм, твою мать.

— Согласен, народ Африки никогда не славился терпимостью к себе подобным. Тут даже я бессилен, тебе придётся справляться самому.

— Придётся, — согласился я. — Однако не хватает людей, преданных лично мне. Да и предложить им я ничего особенного не могу. Нет у меня ни денег, ни того, от чего они не в силах отказаться.

— Деньги, деньги, всё бы вам людям деньги, — недовольно проворчал Змееголовый. — Я же тебя научил многому, продавай лекарства.

— Не получается так быстро, как хотелось бы. Связи только создаются, цепочки не отработаны, люди ненадёжны. По всему континенту много всяких царьков и президентов развелось, а где и военная хунта появилась! Вмешивается во всё подряд, разброд и шатание вносит! Так и отобрать могут всё, если слишком ретиво вперёд полезть.

— Ха, прям всё как у нас! — хохотнул Ящер.

— Так по подобию же лепили, — буркнул я.

— Что-то не вижу я среди вас никого на себя внешне похожего! — веселился мой собеседник. — Ладно, надо тебе помочь. Ты в своё время много драгоценностей припрятал. Правда, реальность сейчас несколько иная, потому не найти их на прежнем месте. Нет их в этом мире, но взамен могу, так сказать, организовать месторождение драгоценных камней. Назовём его условно «Копи чёрного короля». Где бы ты хотел найти его?

— То есть, оно появится, где я пожелаю?

— Разумеется, нет! Для всего нужны определённые условия. Месторождение появится лишь там, где для этого есть возможность. Что ты думаешь о похожих на белое золото металлах?

— Платина?

— Наверное. Месторождение расположено в местности, которую я тебе покажу. Металла будет много, очень много. Но отыскать его придётся самому. Это чуть дальше твоей бывшей вотчины, откуда ты начинал. Да и в ней ты найдёшь множество драгоценных каменьев, главное, знать, где искать. Достаточно?

— Пока да.

— Не забывай про души, Мамба! Чтобы привязать к себе людей, используй культ силы. На том острове, где тебя любят, есть древнее капище. Найди его и построй на месте святилища храм, и будет тебе культ змеи и человека. Прощай!

Инфернальный образ стал медленно блекнуть, превратившись сначала в чернильное пятно, а потом и вовсе исчез, растворившись во тьме моего сна.

Как бы мы ни спешили, но бежать с орудиями оказалось довольно проблематично. Дорога грунтовая, да ещё и разбита танками и прочими тяжелогружеными машинами. Набрать приличную скорость это не позволяло. Впрочем, на местные дороги грех жаловаться! Они здесь хотя бы каменистые. На российском же чернозёме, особенно после затяжного дождя, вообще пришлось бы всё бросать.

Высунувшись из люка, я заметил остановку грузовика и вереницу объезжающих его машин. Вся колонна встала. Нет, без моего приказа «Стоять!» они бы так и ехали вперёд, спасаясь! Так что приходилось всё самому отслеживать. Мой танк развернулся и поехал к вставшему поперёк дороги Уралу. Как вскоре выяснилось, сломался перевозивший солярку бензовоз.

— Что случилось? — спросил я у чумазого водителя.

Вернее, спросил у его задницы, так как он целиком скрылся под капотом, ковыряясь в двигатель. Шофёр высунулся наружу и с отчаяньем произнёс:

— Масло вытекло! И ремень генератора порвался.

— Запасной есть?

— Нет.

— Плохо.

Я огляделся по сторонам, посмотрел назад. Вероятнее всего бензовоз придётся бросать, но сначала нужно перелить топливо. Свистнув к себе старших машин и водителей, приказал им заполнять бензобаки под завязку. Поднялась суета, эфиопы забегали с вёдрами туда-сюда. Посмотрев на них, я отдал приказ заправиться и тем, у кого бензиновый двигатель.

— Быстрее-быстрее, — орал я, стоя на башне танка и временами напряженно посматривая в бинокль, словно чуя неладное.

Мои опасения не были беспочвенны. Вдали я заметил несколько чёрных пятен вражеской бронетехники и тут же отдал команду развернуть в ту сторону два орудия. Изготовившись, пушка нашего единственного танка отработала пять выстрелов, и чёрные точки замедлили свой бег. А после пары выстрелов из орудий и вовсе повернули назад. И правильно!

Солдаты суетились, разливая топливо на землю, порой сталкиваясь друг с другом, отчего бегали все мокрые. Ветер, обдувая их, разносил острый запах бензина, вызывая головокружение и тошноту.

Минут через сорок колонна снова тронулась в путь, бросив одиноко застывший Урал с нелепо откинутым капотом. Нас по-прежнему преследовали, но держались на расстоянии, словно шакалы, издалека высматривающие себе лёгкую добычу. Тем временем впереди показалось знакомое ущелье.

Остановившись в самом начале, я задумчиво смотрел на открывшуюся мне панораму. Казалось бы, только вчера мы вступили тут в сражение, а уже к вечеру второго дня снова оказались на том же самом месте. Техника стояла на своих местах, чернели остовы сгоревших машин, лежали погрызенные шакалами незахороненные трупы. Быстро темнело, и бинокль мало чем мог помочь мне. Вполне допускаю, что повстанцы возвращались сюда, чтобы забрать оружие, но мало чем поживились: уезжая, мы забрали всё, что нашли. Так что вернулись они к своим ни с чем.

— Открыть огонь из пулемётов по обоим склонам ущелья, — на всякий случай скомандовал я.

Пулемёты БТРов и танка с готовностью дали залп, не вызвав ни одного ответного выстрела, и колонна пошла вниз. За рычаги танка я вновь уселся сам и, разогнавшись, спешил как можно быстрее преодолеть ущелье. Выскочив с противоположной стороны, развернул машину и, дождавшись первого грузовика, рванул обратно, прикрывая колонну.

Не знаю, что чувствовали мои солдаты, глядя на эти манёвры, но вряд ли они думали обо мне плохо. Скорее наоборот. Мой танк, пугая одним только своим видом, стоял в самом конце колонны и словно сторожевой пёс ждал, пока вся вереница не скроется в ущелье. Пропустив тыловой бронетранспортёр, танк замкнул колонну и поехал следом.

Тьма африканской ночи опустилась на землю, и все включили фары, демаскируя наше передвижение. Ну, и плевать: с приходом темноты преследователи всё равно отстали от нас. Мы ехали ещё какое-то время, пока я не обогнал колонну и не дал отмашку на отдых.

Ночь прошла спокойно. И рано утром со свежими силами мы снова тронулись в путь, к обеду добравшись до передовых отрядов нашей революционной армии.

Дальше началась суета: проверки, расспросы, допросы, освидетельствования, очные ставки с офицерами революционной безопасности. Пока в итоге все не убедились, что я — это действительно я. И не выяснили, что благодаря именно моим усилиям многие из солдат смогли выжить, не говоря уже о спасённых в самом начале сражения раненых.

Когда всё, наконец, закончилось, меня вызвали в походную палатку, где обитал командир нашего корпуса генерал Абера Абебе. Это оказался крепкий на вид амхарец выше среднего роста с пронзительными чёрными глазами, густой шевелюрой и курчавой бородой.

— Младший лейтенант Дед Бинго?

— Так точно!

— А почему представлялся лейтенантом? Сам себе звание присвоил, да?

— Для краткости, товарищ генерал.

— Хм, — усмехнулся генерал. — Действительно находчивый! Прямо скажу: удивлён! И твоей храбростью, и проявленной сноровкой. Отдельное спасибо за вовремя эвакуированных раненых. Ты же в Союзе учился?

— Да, только приехал.

— Сразу видна советская выучка. Так что звание лейтенанта ты заслужил по праву. А за храбрость и спасение остатков своего полка тебе моей властью и по согласованию со штабом присваивается внеочередное звание старший лейтенант.

— Служу революции и социалистической Эфиопии! — с готовностью принял я новое внеочередное звание.

— У нас большая нехватка подготовленных офицеров, — продолжил он прерванную речь, — да ещё и огромные потери. Но это ещё не всё, я представил тебя к награде «За храбрость», и командовать ты теперь будешь артиллерийской группой численностью до батальона, а это верное внеочередное звание. Дерзай, юноша.

— Служу революции и социалистической Эфиопии! — вновь бодро выкрикнул я.

— Молодец! — генерал одобрительно похлопал меня по плечу. — Иди, принимай личный состав, знакомься с ним и с техникой. Впрочем, техника точно такая же. А вот танк тебе больше не положен, хватит уже! Загонял его так, что в ремонт пришлось увозить. Советские ремонтники никак не могут починить, чуть ли не полностью машину перебрали. Где ты только так гонять на нём научился?

— В военном училище в СССР. Нас там учили самоходно-артиллерийскими установками управлять, а это почти тот же танк.

— Да, у нас таких нет. Ну, иди, принимай командование.

Выполнив воинское приветствие, я пригнулся и вышел из палатки прямо под лучи яркого солнца. Отлично, первый шаг к военной «карьере» сделан! Теперь нужно развивать и углублять, обрастая нужными связями и преимуществами перед другими. Я уже во многом разобрался, но не стоит останавливаться на достигнутом. Африка большая, есть и где развернуться, и с кем повоевать, а воевать я люблю. Это не я такой, это жизнь такая…

О том, что я пристрелил лейтенанта Сахама, никто не узнал. Ну, или сделали вид. Наверняка кто-то проболтался. Однако руководство, соотнеся эту информацию с рассказами обречённых лейтенантом на явную смерть солдат, просто решило не раздувать. Да и те, кто рассказал о казни, вряд ли говорили с осуждением. Вместе в бой шли, вместе выжили, и не в последнюю очередь благодаря мне же. Перебрав это в памяти, я пошёл знакомиться со своим новым личным составом. Меня коротко представили, я тоже рассказал о себе немного, и понеслись военные будни.

Как мы ни старались, операция «Красная звезда» всё же потерпела поражение и, потеряв двадцать тысяч человек только убитыми, мы отступили. Пока я воевал, наступил 1983 год, и через пару месяцев мне присвоили внеочередное звание капитана. А войне не видно было ни конца, ни края. Требовалось завязывать с этим делом… Но грянул очередной бой.

— Капитан Бинго, ваш дивизион прикомандировывается к пехотной бригаде полковника Абама Нору, — известил меня мой начальник подполковник Абрахам Неру.

— Есть! — откликнулся я. — Какова цель присоединения?

— Повстанцы снова наступают, и командование решило собрать силы для контратаки. Твой дивизион поможет атаковать бригаде. Тебя ценят, зная, что твой дивизион не подведёт. Со времён неудачного отступления о тебе ходят легенды. Ходят слухи, ты даже умеешь общаться с духами Африки?!

— Могу, — на полном серьёзе ответил я.

— И почему я не удивлён? А ещё говорят, ты умеешь делать какие-то чудодейственные зелья, от которых раненые солдаты и офицеры буквально возвращаются из страны мёртвых.

Я промолчал. Действительно пару раз такое имело место, и я как-то даже делился ими с врачами походного госпиталя. Не одних ведь солдат убивают, подчас и большим начальникам прилетает. Так что число побратимов у меня резко увеличилось, но об этом мало кто знал.

Всё, в общем-то, шло своим чередом. Жаль, общаться с Фарахом выходило лишь через почтовых курьеров. У него дела шли всё лучше и лучше, да и я, бывало, меж делом собирал травы по округе, словно какая-то бабка.

Не дождавшись моего ответа, Неру продолжил.

— Если будут успехи, то готовься командовать артиллерийским полком. Вон у тебя даже награда имеется «За храбрость», а можешь получить ещё и медаль «За выдающуюся храбрость».

Я кивнул и изобразил восторг на своём лице. Правда, на фоне сопроводившей его слова мысли: «Служи, дурачок, получишь значок!» как-то кривенько получилось. Да и награды здесь, в Африке (пусть и заслуженные), всего лишь побрякушки, ценности не имеющие. Да и вообще, награды — очень условное понятие. Сегодня ты ими гордишься, а завтра твои внуки продадут их какому-нибудь барыге за пять рублей.

— Всегда готов! Постараюсь оправдать ваше доверие.

Вернувшись к дивизиону, я построил его и кратко изложил суть полученной задачи. Затем сходил в штаб бригады, порешал все вопросы взаимодействия и вернулся к своим солдатам. Через два дня, подцепив орудия к тягачам, мой дивизион поехал в составе боевых порядков пехотной бригады.

И вновь: эх, дороги… пыль да туман; холода… Нет, не соответствует: жара тут в основном, хотя по ночам и прохладно бывает. Короче: снова тряская железная кабина, раскалённая от солнца, плоские шутки языкастого амхарца-водителя, и чёткое понимание того, что в эфиопской армии мне уже больше делать нечего.

Африка вся пылала и просто требовала моего вмешательства, и не в качестве статиста, а гораздо серьёзнее. Ну, а пока… пока мы добрались до места назначения.

Войска разворачивались на позициях, усиливая расположение на передовой тех, кто стоял здесь до нас. Дивизион, состоящий из двух батарей, зарывался в землю. Обычно эфиопы этим пренебрегали, но у меня это не прокатывало. Сначала окоп, и лишь затем умываться, жрать и спать.

Рано утром, спозаранку

Мы огонь вели по танкам.

Дал им прикурить огня!

Больше нет их не х…, — мысленно пропел я на мотив русской частушки, наблюдая за тем, как готовятся к атаке эфиопские войска. Получив целеуказания от офицера связи, я приготовился стрелять.

— Огонь! — дал я отмашку. — Огонь!

— Огонь! — подхватили на позициях.

Громыхнуло, и раскалённые болванки снарядов помчались к своей цели. Обе батареи окутались дымом выстрелов, остро запахло пироксилином и ещё какой-то не известной мне химической дрянью.

Приложив к глазам бинокль, я отслеживал попадания в цель. Битва разгоралась, и уж не знаю по какой причине, но повстанцы сражались намного лучше, чем эфиопы. Вскоре нас обнаружили, и вражеская батарея решила накрыть мои позиции своим огнём. Мы, собственно, тоже. Пришлось ввязаться в контрбатарейную борьбу, спеша уничтожить противника раньше, чем он нас.

— Огонь! Огонь! Огонь!

Выстрелы, грохот разрывов, недалёкие прилёты, постоянное отслеживание противника по вспышкам выстрелов. Кажется, мы накрыли одну из батарей, однако через мгновение накрыло и нас. Земля вздыбилась под ногами, меня приподняло и отшвырнуло воздушной волной в сторону.

— Хех, — вырвалось из лёгких от удара о землю, в глазах помутилось, и я вырубился.

«Мамба! Сколько можно тебя выручать? Тебя чуть не убило сейчас. Ты давай там поаккуратнее! А то мало ли, я не поспею. Мы в ответе за тех, кого приручили», — образ Ящера поблек, а я очнулся.

Бой продолжался. Мой командный пункт и первую батарею тоже накрыло. Зато вторая, не переставая, палила по врагу, войдя в раж от ярости и злости. Из носа обильно текла кровь, я почти ничего не слышал, в глазах двоилось и троилось. Приподнявшись, сделал шаг, чтобы запутаться в собственных ногах и рухнуть без сил на землю.

— Бинго убило! — пронеслось в воздухе.

Однако я этого не услышал, тряся в замешательстве головой. Первый раз так сильно контузило. Подняв налитые кровью глаза, потянулся за советским биноклем. Пошатываясь, поднялся на ноги. Ко мне сразу же подбежал один из моих солдат.

— Командир, ты ранен? — услышал я как сквозь слой ваты.

— Ранен, но живой. Объяви командирам орудий готовность стрелять по новым целям.

Бинокль приблизил вражеские артиллерийские позиции, откуда по нам вёлся огонь.

— Координаты ***, ***. По готовности: залпом… огонь!

Я вновь приложил к глазам бинокль, чтобы через несколько секунд заметить султаны разрывов. Хорошо, но недолёт.

— Координаты ***, ***. Огонь!

Перелёт.

— Координаты ***, ***. Огонь!

Шапки разрывов практически полностью накрыли местность, где раньше сверкали ответные вспышки. Вот, наконец, заткнулась вторая батарея противника, однако оставалось ещё как минимум две. При этом у меня самого от первой батареи осталось только одно орудие. Ну и что? Если биться, то до конца!

— Координаты, координаты, координаты. Огонь, огонь, огонь.

Нас тоже накрывало. А тут ещё и ход боя сложился не в нашу пользу, к сожалению, бегство предотвратить мы были не в состоянии.

Наша бригада принялась отступать, бросая технику и тяжёлое вооружение. Суки трусливые! Дезертировали многие, и ничего удивительного в том не было. Поняв, что ничего больше тут не сделать, я тоже, не рискуя попасть в окружение, приказал сворачиваться и увозить орудия. В голове шумело, ноги подкашивались, жутко тошнило. Добравшись до кабины, я рухнул на сиденье и приложился к одному из своих пузырьков с лекарствами. Немного полегчало.

Машины взревели моторами и, поднимая пыль, рванули назад, попутно собирая удирающих с поля боя эфиопов. Бегунки, как попугаи, расселись на станинах и лафетах. Кажется, даже на стволе орудия кто-то сидел, держась руками, ногами и едва ли не зубами. Каждый хочет жить, а не умирать. Инстинкт самосохранения — совершенно объяснимая вещь.

От жуткой тряски мне становилось всё хуже, и временами я терял сознание. Если бы не мои лекарства, давно бы уже в обмороке валялся. А если бы валялся, то в плен попал бы или просто пристрелили. Тут и Змееголовый бы не помог. Это война, батенька! Война техники, а не людей. Впрочем, без людей техника — это ничто. Парадокс, однако!

Мысли путались, бодались, стремились подраться друг с другом, вырваться из черепной коробки наружу, словно им не сиделось спокойно внутри. Рыча и пофыркивая моторами, грузовики мчались на высокой скорости, в очередной раз спасаясь бегством. Но я хотя бы спас и орудия, и солдат, а вот остальные…

До лагеря мы добрались, лишь чудом не растеряв ни технику, ни людей. Вместе с другими ранеными я оказался в полевом медпункте.

— А вас, капитан, надо отправлять в госпиталь, — оказав мне первую медицинскую помощь, заявил врач — невысокого роста эфиоп в очках. — У вас тяжёлая контузия.

Судьба предоставила мне шанс спокойно удалиться из действующей армии, сохранив и звание, и связи. И я с нарочито тяжёлым вздохом согласился. Можно и в госпитале полежать, чтобы затем демобилизоваться по ранению. А дабы никому в голову потом не пришла крамольная мысль снова отправить меня воевать за идеалы социалистической революции эфиопского народа, можно и симптомов добавить. И желательно посерьёзнее, так сказать, для закрепления причины демобилизации.

В полевой медпункт продолжали прибывать раненые. Мне передали вещи, и со второй машиной увезли в госпиталь, в Аддис-Абебу. Госпиталь оказался небольшим, а потому койки стояли даже в коридорах, и медперсонал вынужден был проходить мимо них бочком. Впрочем, это никого не смущало, и никто не возмущался. Несколько солдат вообще в кладовую засунули, потому как больше мест не осталось. Благо, что не на улицу.

Контузия, конечно, неприятная штука, но зато не смертельная. Помаявшись от редкой заботы пару недель, я быстро шёл на поправку. Ещё бы, мои зелья и не от такого лечили! Однако и улучшение своего состояния, и свои лекарства я тщательно скрывал.

В один из дней ко мне пожаловала высокая комиссия. Точнее не ко мне лично, в принципе в госпиталь. Целью пришедших гостей стало вручение правительственных наград и поощрение солдат на свершение новых подвигов.

Ходячие пациенты выстроились во дворе перед генералом и двумя полковниками, и те начали раздавать награды. Я стоял почти в самом начале.

— Капитан Дед Бинго?!

— Так точно, товарищ генерал.

— Отлично, хорошо воюешь! — похвалил он меня. — Когда снова в строй?

— А? — повёл я головой, поворачивая её к нему одним ухом.

— Когда снова в строй? — проорал генерал.

— У капитана Бинго тяжёлая контузия, — шепнул начальник госпиталя высокому гостю.

— Да, у меня тяжёлая контузия, почти ничего не слышу, — подтвердил я, вытягивая вперёд голову, прищурив глаза и тщательно изображая, будто сосредоточенно читаю по губам.

— Жаль. Такого многообещающего офицера потеряли, — огорчился генерал. — Да, война не щадит никого. Но мы постараемся пристроить грамотного офицера ещё куда-нибудь. А сейчас я от имени революционного совета награждаю вас медалью «За выдающуюся храбрость».

— Служу революционному народу! — бодро отчеканил я слегка задрожавшим голосом.

— Так-то! — усмехнулся генерал и обратился к начальнику госпиталя. — Капитан будет комиссован?

— Вне всяких сомнений.

— Тогда, полковник Адри, пометьте себе: по увольнению в запас присвоить капитану Бинго звание «майор» и обязательно вручить медаль за ранение.

— Есть, записал, — отрапортовал полковник, и генерал пошёл дальше, тут же позабыв обо мне.

Провалявшись в госпитале ещё месяц, я выписался на домашнее лечение. А ещё через месяц пришёл забирать свои документы и становиться на учёт в местном военкомате. Обо мне действительно не забыли и присвоили звание «майор», заодно выдав и медаль за ранение. И отныне на моём военном кителе красовались уже две медали за храбрость и одна за ранение.

Никакой глухоты у меня, разумеется, на самом деле не было. Появившись в самом начале, она быстро сошла на нет, благодаря самолечению и крепкому организму, что достался мне от прежнего владельца. В военкомате мне предложили пойти преподавателем на курсы подготовки новых солдат. Пришлось согласиться, но чисто лекции читать по техническим дисциплинам. Меня приняли, и я свалил к себе в аптеку, в которой Фарах уже неплохо развернулся и создал прекрасную лабораторию.

— Фарах, сколько ты ещё будешь топтаться на месте? — бесился я, читая отчёты по продажам.

— Мамба, ты несправедлив! Продажи растут и очень сильно.

— Мало, мало.

— Но, Мамба, ты и так уже богаче многих! К тому же совсем скоро заработает ещё одна лаборатория в Джибути.

— Не спорю. Молодец! Только большую лабораторию не делай, пока не стоит сильно туда вкладываться. И ответь мне: ты связи налаживаешь самостоятельно или через сестру и родителей?

— Да, через сестру. А как же иначе? Без денег ничего бы не получилось. Не пойму я тебя: контужен, а всё строишь непонятные планы…. — ворчливо буркнул он в конце.

— Слушай, Фарах, — прищурился я, пропустив мимо ушей последние слова, — а почему ты не женишься? У тебя же тоже деньги теперь есть и немалые?

— А почему ты спрашиваешь? — напрягся Фарах, ожидая подвоха.

— Просто надеюсь, что когда ты женишься, «делать мозги» будешь своей жене, а не мне!

— Понятно, — обиделся Фарах.

— А вообще это мысль! — озарило меня. — Надо найти тебе жену! Лучше из местной элиты, а не из новой, революционной. Эти — халифы на час, и довольно быстро их скинут. Поэтому лучше жениться на той, семья которой была приближена к негусу. Хорошо, если бы девушка принадлежала старинному роду: тут тебе и связи, и уважение. Пусть не сразу, но всё равно будут.

— На девушке из старинного рода надо жениться тебе, Мамба, а мне вполне подойдёт какая-нибудь дочь генерала или местного богача.

— Ну, как знаешь. Ищи, — я ободряюще хлопнул друга по плечу, — тебе давно пора жениться. Но семью надо искать влиятельную. Не богатую, Фарах, а именно влиятельную! Помочь, или сам справишься?

— Сам.

— Ну, вот и хорошо. А мне пришла пора культ старых богов возрождать.

— Зачем?

— Затем, что это единственное, что связывает всех африканцев. Люди вспомнят язычество, свои корни, а я помогу им в этом. Крест на шее, Бог в душе, а кровь на рукаве.

— А крест-то тогда при чём?

— Ну, это так, чисто для рифмы. Духи вокруг, боги в душе, Африка на рукаве. Так лучше?

— Лучше!

— Вот что сникерс животворящий с людьми делает!

— Сникерс?! — не понял Фарах.

— Это я так, не бери в голову, бери в руки. Круглое катать, квадратное носить. В общем, нужно создавать африканское братство.

— Братство?

— Меньше знаешь, крепче спишь! Это не твои проблемы, а мои. Ты занимайся лучше лекарствами. И да, предупреди свою шоблу лабораторную: если будут воровать лекарства или переписывать рецепты, долго не проживут. Я их хоть в недрах земли найду и ещё глубже закопаю. А души продам духам Африки или ещё кому. Кто больше предложит, тому и продам.

— Они в курсе, — кивнул Фарах. — Тебя все видели, и все вопросы отпали сами собой. Никто не будет связываться с таким, как ты. Они могут быть глупцами, но точно не врагами самим себе. Все всё понимают, я рассказал им, что ты спец по ядам и однажды кто-то излишне шустрый может не проснуться. И ему очень повезёт, если перед этим не придётся сильно мучиться.

— Предупреди ещё раз, лишним не будет. Могу, кстати, и без яда обойтись, — и я передёрнул затвор пистолета.

Фарах недоумённо посмотрел на меня. Щёлкнув спусковым крючком, я произвёл холостой выстрел и вернул затворную раму пистолета на место. Защёлкнул полный магазин, дослал патрон в патронник и поставил на предохранитель.

— Проверяю свою готовность к неожиданностям, — пояснил я манипуляции с оружием. — Но мы отвлеклись. Ты как-нибудь негласно начинай оповещать своих клиентов, что появился небольшой храм духам Африки. Хотя нет, коптская церковь придёт и прищучит. Здесь, пожалуй, не прокатит. Ладно, буду думать.

На том разговор и закончился, а я продолжал анализировать обстановку. Вместе со мной в госпитале лежало много солдат, большинство из которых не надеялось на пенсию от государства после увольнения в запас. Да и те, кто не подлежал комиссованию, на войну возвращаться не хотели. Вот из таких я и решил сформировать костяк своей армии.

Да, сначала это будет вольный отряд с неясными целями, но впоследствии я надеялся его развить до полноценной частной военной компании. Недаром ЧВК (именно в современном виде) начали свою деятельность в Африке. Наибольшую известность среди ЧВК заслужил иностранный легион Франции. Вёл он свою деятельность как здесь, так и в Юго-Восточной Азии. Впрочем, даже в Южной Америке «засветился». Со временем ЧВК перестали представлять интересы какой-либо конкретной страны, превращаясь всё больше в какие-то мутные структуры или обычные наёмнические отряды.

Однако набирать в свой легион только негров я не хотел. Насмотрелся, как они воюют: это что-то с чем-то! Если под лозунгом: «Защити свою страну от других негров!» ещё куда ни шло, то во всех остальных случаях — полный провал. И как им технику доверить, те же танки и самолёты? Тут вообще всё очень сложно, не один месяц понадобится на обучение. Впрочем, допускаю, что и за год из них ничего путного не получится. Из местных можно набрать солдат и более-менее подготовить их к боевым действиям. Худо-бедно из автомата или пулемёта научить стрелять — месяца хватит, а вот с танком обращаться… Ну, вы поняли.

А вот командование точно следовало из белых офицеров комплектовать, как наиболее подготовленных и грамотных. И теперь мне предстояло найти выходы на белых наёмников. К сожалению, на советских советников я рассчитывать не мог. Вот лет через десять их сюда можно будет сотнями завозить, но не сейчас.

К кому же обратиться? К американцам? Можно, но проблематично. К тем же французам? Нет, этих фруктов точно не стоит привлекать. Мало того, что у них здесь свои интересы, ещё и ушлые, порой почище евреев будут! Советских я уже упомянул: время не пришло.

Остаются англичане, итальянцы и испанцы со всеми остальными европейскими народами. Всё мимо! Пожалуй, можно перетянуть кого-то из бундесвера, что в ФРГ. Ещё, как вариант, привлечь сербов или хорватов, но тоже не айс. К тому же лучше всего набирать легион из тех, кто не понаслышке знаком с местными традициями и населением, то есть из ассимилировавшихся белых. Так и кто это? Буры или потомки англичан из Южной Родезии.

Я читал газеты, им в последнее время здорово досталось! Они фактически потеряли власть. Да и в будущем их участь незавидна, большинство сбежит на исторические родины. Вот с этими товарищами ещё можно попробовать договориться. Однозначно… Нужно наладить дела здесь (в Аддис-Абебе и Джибути) и ехать туда, а по пути завернуть на остров Пемба. Там меня явно заждались.

Но сначала… сначала я арендовал небольшое помещение на первом этаже старой двухэтажки и повесил табличку: «Фонд помощи ветеранам войн». Ещё зарегистрировал организацию «Эфиопское братство военнослужащих запаса и инвалидов войны». Весьма красноречивые и благородные названия.

Деньги на развитие у меня, конечно же, были. Подготовка новобранцев и обучение на военном полигоне других инструкторов тоже приносили пусть и небольшой, но доход. Так что за три месяца я смог наладить работу и оброс связями. Хорошо, когда у тебя есть деньги, ты реально воевал, да ещё и знаком с несколькими генералами, способными за небольшую мзду решить многие, порой весьма сложные вопросы и проблемы.

1983 год постепенно подходил к концу, когда я смог, наконец, сформировать основной костяк своего пока небольшого подразделения. Купленное, вернее щедро проплаченное похищенное со складов или вывезенное с мест боевых действий оружие аккуратно складировалось в горной местности. В организации уже состояло много инвалидов. Тут уж специфика такая: нужно начинать с наименее защищённых и в то же время имеющих боевой опыт.

Работы в Эфиопии мало, экономика подорвана войной, плюс потеря выхода к морю из-за утраты Эритреи. И ещё многочисленные беженцы-переселенцы в результате войны, как с Эритреей, так и с Сомали. Народ прибывал, но всех прокормить я не мог. Я же не Советский Союз, чтобы негров кормить! Пришла пора выходить на рынок войны и предлагать свои услуги в качестве наёмников. Деньги у меня есть, но немного, и на всех их, конечно же, не хватит. Пора в дорогу!

Да и культ Змееголового приходилось воссоздавать практически с нуля. До посвящения в жрецы бога допускались только избранные, зато в последующем им полагались всевозможные преференции и всяческие поощрения. Словно все входящие в этот круг стали африканскими масонами.

Чёрные масоны! А почему бы и нет? Нужно ещё базу организовать где-то на стыке Джибути и Сомали. Желательно там, где вообще нет никаких правил и законов и мало населения. Точнее, не базу, а скорее тренировочный лагерь, но для этого нужен соответствующий исполнитель.

Перебрав в уме множество людей из местных ветеранов, я остановился на капитане Абале Негаш. Негаш — высокий худой эфиоп племени афар, с резкими чертами лица, небольшой бородкой и еле пробивающимися усами — оказался искренне рад этому предложению. Профессиональный военный, получив ранение в руку, оказался не у дел: руку, хоть и левую, ему ампутировали. Хороших протезов тут не достать, да и не было их ещё в это время. Вырастить новую руку я ему, разумеется, не мог. Впрочем, этого и не требовалось: ведь главное — это понимание целей и задач.

Абале Негаш по прозвищу «однорукий», поправив пустой рукав на обрубке левой руки, вошёл в здание Фонда помощи ветеранам. Он только что закончил разговор с майором запаса Дедом Бинго. И этот разговор выбил его из привычной колеи безрадостного доселе существования. Казалось, вместе с рукой он потерял смысл своего существования. Нет, он бы так и жил дальше, пытаясь найти своё место под солнцем, но то, что сейчас предложили, ему даже не снилось.

Бинго, который просил называть его необычным прозвищем Мамба, действительно казался змеем-искусителем. Негуш сразу понял, почему Бинго получил это прозвище. Понял и ничуть не удивился.

Зайдя в помещение конторы, которая временно перешла в его пользование, капитан кивнул своим соратникам в полувоенной форме и уселся прямо под обдувающий ветерок потолочного вентилятора. Большие пластиковые лопасти медленно вертелись, отгоняя от потолка лениво жужжащих мух. Попутно они создавали небольшой поток более-менее прохладного воздуха, что так приятно чувствовать на разгоряченном лице. Хорошо!

Негаш вынул из-за пояса пистолет и задумчиво отщёлкнул магазин. Подумал, открыл ящик стола и сгрузил туда и пистолет, и магазин. А вместо оружия вынул лист бумаги и карандаш. Карандаш коснулся ещё чистого листа бумаги, когда мысли Абале перескочили на недавние воспоминания.

Его батальон собрали из наспех мобилизованного со всех концов Эфиопии молодняка. И почти сразу слабо обученных и плохо вооружённых солдат бросили в бой. То, что это неправильный шаг, Негаш знал, но ничего не мог с этим поделать. Ему оставалось лишь надеяться, что противостоящие им эритрейские повстанцы окажутся ещё хуже вооружены и менее обучены, чем они. Но всё вышло ровно наоборот.

Не выдержав отчаянного натиска повстанцев, бойцы вверенного Негашу батальона стали разбегаться кто куда. Ни окрики, ни стрельба в воздух нисколько на них не повлияли. Едва бацилла страха и паники коснулась их сердец, они бросили всё и пустились наутёк. Пришлось бежать и капитану, а ведь он происходил из рода потомственных воинов. Его отец, будучи эфиопским дворянином, дал ему отличное домашнее образование, обучив всему, что знал сам. Современную же науку побеждать Негаш осваивал в полевом военном лагере, где преподавали советники из СССР.

Благодаря этому он прошёл ускоренные офицерские курсы и теперь с горем пополам знал русский язык. Все эти знания не раз пригодились ему в боях, но всё равно не уберегли от ранения в последнем. Уже при отступлении ему в руку прилетела пуля, раздробила кость, впоследствии вызвав нагноение. Несвоевременное лечение привело к заражению крови, и в результате руку капитану ампутировали.

Затем комиссация, безработица, жалкая полунищенская жизнь в сотрясаемой от войн стране и полное разочарование в этой самой жизни. Возможно, Абале и оправился бы, занялся чем-нибудь полезным, например, выращиванием тех же бананов на плантации. Или пошёл мелким чиновником в администрацию своего небольшого городка. Хотя это вряд ли: отец после прихода к власти путчистов и возникновения социалистической Эфиопии растерял все свои возможности и былое влияние. Помочь сыну устроиться в жизни он бы не сумел. Так что, вероятнее всего, Негаш постепенно опустился бы на самое дно, сознавая всю безысходность своего существования. Кому нужен калека?

Но тут на горизонте его жизни появился майор Бинго, помог выкарабкаться из долгов, дал цель и придал смысл его существованию. Негаш получил работу и вот уже, в отсутствие Бинго, оставался за старшего. Абале не знал, кто такой Бинго на самом деле. Как не догадывался и о том, откуда у того деньги. Да и вообще не представлял: почему отставной майор возится с калеками и ветеранами?

Общие цели он постепенно уяснил, но зачем Бинго подбирал хорошо владеющих оружием людей, не совсем понимал. В одном он точно был уверен: Мамбу совершенно не интересовала Эфиопия. К местным властям он не проявлял никакого интереса, да и сам лагерь приказал перенести на территорию Джибути, недалеко от границы с Сомали. Точнее, практически на её условной границе. Отсюда и вывод, который Негаш сделал: сфера интересов бывшего майора лежала за пределами Эфиопии.

Очнувшись от своих мыслей, Абале Негаш набросал список бойцов первой роты. Желающих служить у товарища Бинго набралось достаточно. Ещё часть людей они наберут за пределами Эфиопии. Новобранцев станет ещё больше. А денег меньше.

Негаш тяжело вздохнул, воровать не получится. Да и не стоит морить голодом верблюда, на котором сидишь, ведь впереди находится райский оазис. Да и новая религия, адептом которой стал Абале, не позволит ему предпринять хоть что-то в ущерб Мамбе. Давая клятву верности на собственной крови, Негаш об этом знал…

— Фарах, я тебе уже всё сказал. Поэтому нет смысла повторять ещё раз. Действуй, мне пора! — и, хлопнув своего соратника по плечу, я ушёл.

Путь предстоял не близкий, но хорошо знакомый. Правда, в этот раз я отправлялся в дорогу не в качестве охотника за змеями и уж тем более не в качестве майора эфиопских войск Деда Бинго, а совсем другим человеком.

Имя я себе выбрал достойное — Хвала Небу! Добрые люди из числа прикормленных чиновников и их родных поделились нужными документами, и я стал беженцем из Эритреи. Человеком из племени тыграи, мужчиной в самом расцвете сил по имени Хвала Небу.

Легенда проста: дом мой якобы попал под обстрелы противоборствующих сторон, а его остатки сгорели под ковровыми бомбардировками эфиопской авиации. Вот я и бежал в Аддис-Абебу. Там меня, разумеется, никто не ждал, и теперь я еду искать счастья, но уже в другие страны.

Привычно усевшись в знакомом поезде, я спрятал поглубже в сумку пистолет, с которым не расставался, и прикинулся самым обычным негром. Приехав в Джибути, я направился прямиком к своей лаборатории, присматривать за которой в своё время поручил одному пожилому негру, жившему неподалёку.

Ну, как присматривать? Старик иногда как-то обозначал, что помещение не бесхозное, отгоняя от нечистых на руку негров желание поддаться соблазну и вскрыть его, чтобы посмотреть содержимое. Ничего особо ценного там не оставалось, но всё равно. Подойдя к лаборатории, я увидел на её двери свежие царапины. Понятненько, опять влезть пытались, но взломать хитрый замок тупые негритянские мозги и кривые руки так и не смогли. Есть всё же очевидные плюсы в их недалекости.

Зло сплюнув, пошёл искать смотрителя. Старик оказался ещё жив, но немного не в себе. Требовать, бить или угрожать выжившему из ума негру было глупо, и я оставил его в покое. Ничего не попишешь, нужно принимать более серьёзные меры к охране. Вскрыв лабораторию, я включил свет. Лампочка, долго висевшая без дела, брызнула искрами лопнувшего стекла, и всё вновь погрузилось во тьму. Чертыхаясь, я полез за запасной лампой и, вкрутив её, принялся откапывать оружие.

Здесь хранилась парочка автоматов и немного лекарств. Я забрал один из двух МАТов и почти все лекарства, настоявшиеся до превосходного качества от столь долгой выдержки. Попутно набодяжил парочку контактных ядов и, уходя, обильно обмазал ядом ручку двери. Пусть только поранятся, идиоты. Жёстко, но не хрен лезть в закрытое помещение. Второй яд я предварительно нанёс на несколько мелких купюр, оставив их внутри на видном месте. Стоит воришкам открыть дверь, они обязательно бросятся искать деньги. Мне же для них ничего не жалко, пусть берут, я добрый!

Разобравшись с лабораторией, заночевал в гостинице и с утра пошёл в порт, искать оказию до Могадишо. Туда шло какое-то местное каботажное судно, на нём и устроился, заплатив за проезд. Мне даже выделили каюту. Правда, попытались ко мне сунуться за доплатой, но понюхав ствол моего пистолета, решили оставить всё как есть.

Добравшись до Могадишо, я сошёл с корабля, наслаждаясь красивым и светлым городом. Во что он превратится в скором времени, не хотелось и думать. Пока же везде чувствовалась рука итальянских колонизаторов, и по улицам ходили вполне европейского вида девушки, с распущенными волосами и смуглой кожей.

Сразу захотелось стать главой всего Сомали и завести себе гарем, да побольше, побольше. Правда, всплеск гормонов оказался быстро локализован старческим опытом прошлой жизни и соответствующими воспоминаниями. Все мысли о гареме быстро улетучились из моей пустой от гормонов башки, а потом и вовсе переключились на более сложные задачи, чем рассматривание сомалийских красоток. Ведь есть дела и поважнее.

Как пели в незабвенном Советском Союзе: «Первым делом, первым делом самолёты! Ну, а девушки? А девушки потом…» или с потом, или с понтом, или вообще кому-то не нужны. Коммунизм, одним словом! Жаль, не получилось. А то бы, наверное: «Эх!» и «Ух!». И все погибли бы, сражаясь за него…

«Эх!» — усмехнулся я своим мыслям и пошёл обратно в порт, чтобы добраться до города Марка и снять свои денюшки.

Как в той песне: «Деньги-деньги, дребеденьги, позабыв покой и лень, делай деньги, делай деньги, остальное дребедень!».

До города Марка я добрался на рейсовом автобусе и сразу направился в банк. Сумма на счёте лежала крупная, и я справедливо опасался подставы при снятии денег. Хотя, может, и зря опасался.

Добравшись до банка, сделал заказ на получение всего депозита. Однако в ответ услышал, что данную сумму они смогут выдать только завтра и то ближе к вечеру.

— Хорошо, — вынужденно согласился я.

Подумал: «И всё-таки подстраховаться не мешает. Так, на всякий случай» и направился прямиком в порт покупать себе моторную лодку. Купив не сильно новую, но и не совсем убогую посудину и проверив работу двигателя, отправился искать себе место для ночлега.

Выбор пал на небольшую гостиницу в пригороде. Сняв комнатку чисто на ночь, я поужинал в кафешке и улёгся спать. Утро началось как в армии: с разборки-сборки автомата и пистолета. «Словно банк грабить иду», — усмехнулся я своим мыслям и сунул оружие в сумку. Громко взвизгнула молния, надёжно пряча моё добро. А я пошёл трапезничать в местный ресторан.

Ресторанчик оказался весьма колоритный. Официанты в белых рубашках и белых же шортах шустро принимали заказы и быстро обслуживали немногочисленных гостей, среди которых я оказался единственным негром. На меня оглядывались, рассматривали исподтишка. Однако вёл я себя скромно: не чавкал и не прихлёбывал, как они, возможно, ожидали, а аккуратно ел и пил. В общем, вполне соответствовал эталону ресторанного посетителя, несмотря на свою украшенную шрамом физиономию. Ну, что поделать, это не я, это меня так…

Перекусив, неспешно отправился на пляж… «позагорать». Искупался, попутно разглядывая загорающих белых женщин, оделся и пошёл ва-банк. Нет, не клеиться к почти обнажённым девушкам, а в банк.

В руках сумка, в сумке пистолет «Мамба» и автомат МАТ.

Мамба с «Мамбой», в сумке МАТ,

Мой французский автомат.

Мамба в банк сейчас пойдёт,

Денежки свои возьмёт.

На подходе к нужному мне финансовому учреждению я заметил парочку скучающих негров. Ладно, стоят и стоят, и хрен бы с ними. Но сердце при их виде невольно ёкнуло. Слишком они показались подозрительными. Зайдя внутрь, подошёл к стойке и обратился к сидящему за пуленепробиваемым стеклом дежурному клерку:

— Мне назначено на 16.00, я хотел бы получить свои деньги.

Клерк мельком глянул на меня, посмотрел мой паспорт на имя Деда Бинго, сверился со своими данными и произнёс:

— Всё уже готово, вы можете идти в кассу, — при этом его глаза странно блеснули, и он, бросив на кого-то косой взгляд, непроизвольно моргнул, словно что-то подтверждая.

Кивнув, я зашёл в кассу. Денег, в принципе, было не так уж и много, но по местным меркам сумма выходила всё равно довольно крупная и вполне могла соблазнить сомалийских любителей разбоя. Или кто тут у них на грабежах специализируется? Хотя город курортный, иностранцев много, гражданская война ещё впереди. Поэтому всё пока прилично, и вряд ли кто-то из служащих захочет рисковать своим положением. Но это сладкое слово «халява»! Оно готово толкнуть на грабёж практически любого негра.

Стоя возле окошка выдачи, я спокойно наблюдал за длинными пальцами девушки-кассира. Те ловко перебирали купюры, перечитывая и складывая в аккуратные стопочки, как иностранную валюту, так и местные деньги. Приняв беззаботный вид, я всей спиной ощущал прожигающий взгляд одного из посетителей банка.

«Како-ое небо голубо-ое!

Я не отдам своё без боя!

И мне не нужен даже нож:

Достану МАТ, сам удерёшь

Иначе смерть свою найдёшь…» — не оглядываясь, чтобы ненароком не выдать свои подозрения, промурлыкал я себе под нос по-русски.

Всё-таки правильно я поступил, взяв с собой оружие и заранее продумав пути отхода. Когда живёшь в постоянном цейтноте и в состоянии войны со всем окружающим миром, глупо оставаться благодушным и доверчивым.

Наконец, подсчёт денег закончился. Мило улыбнувшись девушке и сгрузив в сумку пачки денег, я нащупал там рукоять пистолета и мягко снял его с предохранителя. Поблагодарив кассиршу и держа сумку так, чтобы она не выпала из моих рук вместе с пистолетом, направился к дверям. Вслед за мной из банка вышел и один из посетителей, высокий и худой сомалиец.

На улице ярко светило солнце, но день уже клонился к вечеру, и я принялся искать такси, намереваясь уехать отсюда поскорее. Вышедший вслед за мной сделал знак резко переставшей скучать парочке, и они направились за мной уже втроём, очень неумело скрываясь. Чудики.

Заметив припаркованное на другой стороне улице такси, я заскочил в машину и коротко бросил:

— В порт.

— Сделаем! — кивнул водитель и дал газу.

Троица, что бы я о них ни думал, тут же окончательно выдала свои намерения. Увидев, как их добыча ускользает прямо из-под носа, парни стремительно бросились к двум припаркованным неподалёку мотоциклам. Надрывно подвывая моторами, мотоциклисты помчались вдогонку за такси. Вот же, суки! А я-то размечтался: оторвусь от них красиво! Видно, не впервой им грабить.

Таксист между тем довёз меня до территории порта, высадил, получил деньги и, развернувшись, быстро слинял. Я остался один на один со своими проблемами. Оглянувшись на быстро приближающихся ко мне преследователей, поспешил к причалам, стремясь смешаться с толпой. Но сделать этого не успел.

— Эй, а ну-ка, стой! — заорал тот, что был в банке.

Мотоцикл резко затормозил прямо передо мной, встав на пути. Злорадно ухмыляясь, бандит вынул из-за пояса большой револьвер. А вот взвести курок он не успел. Моя сумка свалилась на землю, оставив в руках лишь пистолет. Вскинув его на уровень головы сомалийца, я нажал на спуск. Грохнул выстрел, негра откинуло назад, и вместе с мотоциклом он свалился на землю. Револьвер вывалился из его рук.

Ждать развития дальнейших событий я не стал. Развернувшись, открыл беглый огонь, скинув со второго мотоцикла оставшихся бандитов. Один дико заорал, получив пулю, и куда-то пополз, испуганно оглядываясь на меня, но добивать его мне было некогда. Подобрав валяющийся револьвер, я швырнул оружие в сумку и рванул к заветному причалу.

Возможно, кто-то услышал выстрелы или увидел, что произошло, и к тому времени, когда я добрался до своей лодки, портовая полиция уже знала о происшествии. Быстро отчалить мне не удалось. Нужно отвязать лодку, завести двигатель, оттолкнуться от берега и уж тогда включать двигатель и уходить из бухты. Отплыть я не успел, возле причала появились полицейские.

Громко выкрикивая ругательства и держа наготове дробовики, они толпой в пять человек помчались в мою сторону. Дёргая за шнур зажигания, я молился, чтобы двигатель завёлся. Но, как обычно бывает в таких случаях, он решил покапризничать и завёлся только с третьего раза, никак уже не спасая моего положения. Делать нечего, придётся отбиваться.

Вынув автомат из сумки, валяющейся на дне лодки, я передёрнул затвор и дал предупредительную очередь в воздух. Полицейских словно кто-то ударил под коленки: не переставая кричать, они дружно попадали на бетон, подарив мне несколько драгоценных секунд на то, чтобы отдать швартовые. В смысле, стартануть.

Мотор затарахтел, и лодка, постепенно набирая скорость, пошла на выход из гавани. Вслед мне понеслись выстрелы. Пришлось залечь на дне лодки и вслепую ответить, высунув наружу лишь руку с оружием. Это несколько поубавило пыл блюстителей порядка, и через пару минут всё осталось позади. Направляя лодку вдоль берега, я подставил лицо свежему морскому ветру и, добавив скорости, помчался в сторону острова Пемба.

Табачный магнат республики Родезия Питер ван дер Бил принимал у себя дома мистера Оушена — посланца своего друга маркиза Солсбери Роберта Майкла Джеймса Гаскойн-Сесил. Ждал он его долго, и вот, наконец, визитёр прибыл.

— Я приветствую вас, сэр Коллинз. Как поживает маркиз?

— Превосходно, — сощурив льдисто-голубые глаза, отозвался гость, худощавый англичанин среднего роста. — Как у вас дела, негры не донимают?

— Негры, меня? Они отныне Яна Смита донимают. Он (глупец!) до сих пор пытается спасти наше дело. Я же давно понял, что это утопия, и потихоньку перевожу свою наличность и производство в ЮАР.

— Да, вы хорошо выступили на переговорах в Женеве в 1977 году и отклонили практически все предложения британских и американских посредников. Ваша бескомпромиссная позиция и полное отрицание планов урегулирования, выдвинутых американской администрацией Джимми Картера, помогли привести Родезию к краху.

— Ну, я бы так не сказал, вы утрируете и результат трудно было предсказать. Просто, Ян Смит зарвался в своих требованиях независимости от старой доброй Англии. Конечно, я поддерживал его первое время, но потом наши взгляды разошлись. Он вёл страну в пропасть. Так пусть падает туда вместе с ней, он этого заслужил.

— Да, ваш вклад в это дело оказался очень весомым! Вы всё сделали, чтобы воплотить в жизнь согласованный план, который мы разработали, когда узнали о желании Родезии отделиться от Англии. Поэтому в конце декабря 1979 г. по итогам переговоров в Лондоне власть в Родезии-Зимбабве временно перешла в Великобритании. Это поистине эпохальное событие весьма высоко оценила королева. Ведь впервые в истории освободившаяся колония на какое-то время добровольно вернулась к колониальному статусу. Королева аплодировала вам сидя. Что же, за любое предательство надо платить. Англии не нужны непокорные и независимые колонии. К тому же Смит зарвался, прося помощи у американцев. Хотел переметнуться. Такое прощать нельзя.

Питер ван дер Билл только пожал плечами, соглашаясь с этими словами.

— Не будем о грустном, сэр. Я сделал всё, что мог для своих старых друзей по Кембриджу. Кстати, вы захватили с собой мой любимый виски?

— Разумеется! Но почему вы любите именно ирландский?

— У него фруктовый аромат, не люблю дымный вкус или хересную сухость некоторых других видов виски.

— Ну, на вкус и цвет, сэр Питер, ничего другого нет. Скажите своему слуге, пусть принесёт из моей комнаты ваш подарок. Он стоит на столе.

— Джимми! — громко заорал хозяин усадьбы.

Через минуту появился небольшого роста негр, услышавший хозяйский окрик.

— Джимми! Принеси виски, что привёз мне мистер Оуэшен. Он стоит на столе в его комнате.

— Да, сэр.

Спустя некоторое время искомая бутылка ирландского виски оказалась водружена на стол, а вместе с ней ещё куча разных закусок. Громко чпокнула тугая пробка, и выдержанный больше двадцати лет виски, захлестнул два бокала, тяжело стекая по их стенкам. Оба собеседника, отдали должное благородному напитку, разговаривая ни о чём. Когда бутылка наполовину опустела, беседа перешла на более интересные темы.

— Само собой я привёз не одну бутылку, мистер Билл. В ваши погреба доставлен целый ящик вашего любимого напитка.

— Благодарю Вас, мистер Оушен.

— Не стоит. Это в моём лице вас благодарит вся Англия. Кстати, затребованные вами деньги переведены на счёт.

— Да, мне об этом уже доложил мой банковский агент. Здесь становится несколько жарковато. В скором времени покупателя на ферму будет не найти. И мне видимо снова придётся перебираться на родину в ЮАР. Наши чёрные братья излишне эмоциональны, возбуждены трайбализмом и готовы растерзать друг друга буквально на пустом месте. Вот она — их сущность. Нам до такой горячности далеко.

— Вы в этом сомневались?

— Я? Безусловно, нет. Это был риторический вопрос от вас. Но почему вы стали реализовывать такую сильную многоходовочку?

— А вы не догадываетесь, мистер Билл? Впрочем, сейчас об этом догадываются все, кто имел к этому отношение.

Оушен снова откупорил бутылку виски и плеснул напиток в два бокала, принесённых слугой.

— Сигары?! — предложил ван дер Билл.

— С удовольствием.

— Ну, что же, давайте поговорим об этом, чтобы у вас в голове сложилась ясная и чёткая картина, — Оушен неторопливо отхлебнул из бокала. Однако сигару не тронул, отложив её в сторону. — Вы вместе с Яном Смитом голосовали за выход из Британского Содружества.

— Да, я пытался отговорить Яна Смита и его сторонников от этого безрассудного шага. Предупреждал: он не даст нам ничего! Но они упёрлись на своём, и мне пришлось уступить. Хоть я и был с ними согласен, что отдавать власть чернокожему большинству глупо.

— И, тем не менее, вы всё же это сделали ? — уточнил Оушен.

— А что мне оставалось?! — вопросительно приподнял бровь ван дер Билл. — Я не предатель, и не собирался жить ради независимости Родезии от Англии. Это в высшей степени бессмысленно.

— Ну, почему же?! Во всём есть смысл, даже если он не виден с первого взгляда. Шпион не должен выглядеть как шпион, иначе это не шпион. Вы сделали правильный выбор, сэр Питер. Очень правильный. И королева оценила его по достоинству.

Питер ван дер Билл склонил голову в знак признательности.

— С 1946 года у нашей элиты возникло понимание того, что мы не можем удержать огромные территории силой оружия и одним лишь своим военным присутствием. Нас слишком мало для этого. Да и зачем? Если есть прекрасная возможность управлять государствами с помощью местной элиты, крепко связанной с нами. Они продадут ресурсы своих стран гораздо дешевле, чем если бы ими управляли мы. Существующие распри между местными лидерами в любой стране, будь это Индия или Мьянма, всегда легко решить в пользу наиболее благодарных и преданных. Небольшие денежные вливания, отряд спецназа, поддержанный с моря королевским флотом и… — тут Оушен сделал многозначительную паузу, — нужный кандидат на кончиках наших штыков приходит к власти. — Да, я об этом знаю.

— Ну, так вот, — глотнув ещё раз виски, Оушен взял в руки толстую сигару и задумчиво покрутил в своих пальцах, ласково гладя крепко скрученный дорогой табак.

— Мы, англичане, отлично разбираемся в любых национальных нюансах и всякому найдём достойное применение. Дуболомы-немцы везде пытаются сделать орднунг, не понимая, что природу туземца не переделать в одночасье, её нужно подстраивать постепенно, исподволь. Французы лишь тратят время, пытаясь выращивать и воспитывать аборигенов под себя. Испанцы ограничиваются внедрением своего языка и религией. Их глупый опыт повторяют русские. И везде, куда приходят, они создают Россию, ассимилируя население в ущерб самим себе.

— Справедливости ради стоит заметить, что русские не теряют свои земли, — вклинился в монолог Питер.

— Зато они рискуют потерять себя! — тут же парировал Оушен. — Хапнули столько, что унести уже не в состоянии! И всё равно лезут со своими идеями, куда не просят!

— И в чём же наше преимущество? — Питер поспешил вернуть разговор в прежнее русло.

— Мы просто показываем туземцу планку, до которой ему нужно расти. И с каждым разом её отодвигаем, не позволяя достичь цели. Мы оказались так хитры, что сделали свою валюту общемировой и рулим всеми процессами с помощью финансов, указывая: по какой цене продавать зерно и нефть, кому объявить эмбарго, а кому оказать помощь. Конечно, огромную роль играет и военная мощь! Ну, и отнюдь не последнюю методы достижения целей. С помощью дипломатии и спецслужб мы в течение столетий производим госперевороты, революции и прочие смены власти в неугодных странах, развязывая войны между конкурентами и гражданские войны внутри тех стран, которые хотим разрушить.

Для развязывания войн и революций мы не жалеем денег на подкуп элит в странах-конкурентах и на формирование пятой колонны. Мы умеем разбираться в людях и ищем среди них самых активных, самых подлых, чтобы использовать их в своих целях. В этом секрет нашего доминирования в этом мире.

— С неграми так не получится, — угрюмо буркнул ван дер Билл.

Англичанин рассмеялся.

— А кто сказал, что сценарий неизменен? Каждому народу своя планка, каждому по способностям взамен на ресурсы. И не важно: трудовые или природные. Когда здесь, в Родезии решили поиграть в суверенитет, нам пришлось принять меры. И вы прекрасно знаете почему! — прервал он Питера, вновь готового возразить. — Местная элита решила, будто она справится и без метрополии. И к тому же не стала допускать негров к власти, создав им противовес в виде белого населения. На сегодня в Зимбабве обнаружены огромные запасы редкоземельных элементов, в частности ванадия и платиноидов. Эти запасы огромны! И за этими металлами будущее… Кроме этого есть и золото, и драгоценные камни. Ваши соратники могли допустить сюда американский капитал и окончательно порвать со своей альма-матер. Хватит того, что мы потеряли Америку и все свои южноамериканские колонии, получив враждебное нам население.

— Но Джимми Картер поддержал международное эмбарго республики Родезия!

— Два джентльмена всегда смогут договориться по любому вопросу. Мы уступили им в одном, они уступили нам в другом. Ничего личного, только политика. У Англии, как вам известно, нет постоянных союзников. Однако есть насущные потребности и интересы, которым свойственно меняться. И порой они меняются на нечто диаметрально противоположное предыдущим целям. Пожалуй, на этом я закончу.

— Да, а то у меня уже кругом голова идёт! — сказал Питер ван дер Билл, допивая виски и снова подливая себе и партнёру. — И меня сейчас больше интересует ближайшее будущее.

— О! Тут как раз всё просто! — подхватил новую тему Оушен. — Придя к власти, негры первым делом бросятся воевать друг с другом и разваливать всё, до чего смогут дотянуться их руки. Но иногда это нам выгодно. Когда они обрушат всю экономику Зимбабве и выгонят из страны белых фермеров, здесь наступит голод и запредельная нищета. Впрочем, как и в других странах Африки, добившихся вожделенной независимости. А дальше дело техники. На разработку новых и старых месторождений уйдут буквально центы. Раздавая направо и налево взятки, подкупая местных обормотов, предприниматели из Туманного Альбиона начнут осваивать месторождения природных ресурсов. Концессии на разработку будут куплены подставными фирмами с английским капиталом. Назначат зиц-председателей из числа местных и пришлых. И Англия вновь обретёт полный контроль над этой страной, только уже выключив из этого процесса посредников в виде белых поселенцев. Зачем платить дважды, когда можно платить столько, сколько считает нужным хозяин?

— Откровенно! — хмыкнул один из так называемых «белых поселенцев». — Что же будет с нашими табачными и банановыми плантациями?

— Ничего. Нас не интересует ни то, ни другое. Смогут белые фермеры защитить свою собственность, будут и дальше жить, как жили. Не смогут, значит, так тому и быть. Англия вмешается лишь при угрозе их физического уничтожения. Но, думаю, до этого дело не дойдёт. Сначала начнут поступать угрозы, потом примут закон об ущемлении прав белых фермеров, затем отнимут их имущество и земли и, наконец, выгонят из страны. Большинство, спасая свои семьи, уедет в самом начале этого процесса, а наиболее упрямых сметёт чёрная волна. Миссия Красного креста вывезет последних беженцев, и страна превратится в обычную африканскую страну с горными заводами и шахтами, на которых работают иностранные рабочие и малочисленные счастливчики из местных. Всех же остальных ждёт нищенское существование. Таким образом, мы накажем сразу обе стороны. Белых поселенцев, возомнивших себя слишком самостоятельными, за их желание выйти из Британского Содружества. И чёрных аборигенов, за нежелание поддержать белых в этом. Они будут квиты. А? Каково?!

— Превосходно! Признаюсь, в начале нашего разговора я о многом задумался. Однако в конце вы развеяли все мои сомнения относительно будущего. Да, вы, безусловно, правы. Всё в наших руках. Но уже без меня! В ближайшее время я продам свои плантации и перееду в ЮАР.

— Да, это будет правильным решением. Мы вам поможем. Ни вы, ни ваша семья не будут ни в чём нуждаться.

— Отлично! — Питер отсалютовал Оушену стаканом. — Однако вряд ли вы приехали в Зимбабве лишь ради беседы со мной? Можно полюбопытствовать: что в действительности привело вас сюда?

— Я вам уже рассказал, зачем я здесь. Концессии — вот главная причина моего визита. И да, чуть не забыл сказать. Вам повышен статус в Ложе Соломона. И именно поэтому я рассказал вам обо всём. Отныне вы имеете доступ к новым знаниям и информации, сможете влиять на события, а также непосредственно участвовать в переделке мира. Да, и я вас поздравляю с наградой от магистра ложи.

Сунув руку во внутренний карман лёгкого пиджака, Оушен достал небольшую картонную коробочку синего цвета. Открыл её и показал Биллу масонский знак, что представлял собой серебряную стилизацию символов масонов (циркуль и угольник) и надписью по кругу «Ложа Соломона».

Лицо Питера ван дер Билла озарила торжествующая улыбка, он взял бутылку и щедро налил в оба стакана янтарного напитка.

— Выпьем за будущее!

— Выпьем за Англию!

— Да здравствует Англия!

— Да здравствует королева!

— Да здравствует!

Чуть позже событий, описанных в предыдущей главе, бывший глава Родезии Ян Смит сидел в собственном доме вместе с Кеном Флауэром — бывшим главой разведки этой же республики.

Оба собеседника выглядели расстроенными и мрачно сосредоточенными. И по вполне понятным причинам: бывшие руководители страны, большие в прошлом люди, сейчас и они, и их влиятельный статус находились в подвешенном состоянии. Колонизаторы столкнулись с тем, что у них могут отнять самое дорогое, то, на чём, собственно, и строилась их жизнь — землю.

Ян Смит — весьма импозантный седовласый мужчина англосаксонского типа — рассеянно перебирал лежащие перед ним на столе бумаги. Его собеседник, Кен Флауэр, бородатый голубоглазый мужчина худощавого телосложения, но при этом плотно сбитый, испытующе смотрел на Смита. И тот, наконец, отложил терзаемые им листы и взял чашечку с крепко заваренным кофе.

— Что ты думаешь делать дальше, Кен?

— Что я думаю? Да уже не важно. Игра проиграна, мы ничего не добьёмся. Нас в Лондоне переиграли по всем пунктам! С самого начала вся эта затея была обречена на провал. Мы тешились надеждой, что всё получится, и нам дадут самостоятельность, однако жестоко просчитались.

— Почему ты так думаешь? У нас всё ещё остаются шансы на победу, или хотя бы на то, чтобы сохранить свои права на землю.

— Остаются, согласен. Как нам и обещала метрополия. Нам дадут целых десять лет гарантий в этом… Ну, а потом?

— Мы будем бороться, я всё ещё член правительства. Поеду в Лондон, попытаюсь убедить их пересмотреть своё решение и предоставить нам гарантии.

— Ян, хватит летать в облаках. Я знаю, ты был отличным и храбрым лётчиком, но пора уже вернуться с небес на землю. Очнись! Мы проиграли! А если будем упорствовать, то всё закончится гораздо быстрее, чем нам бы хотелось. Мы в меньшинстве, нас всего двести тысяч, а негров почти десяток миллионов. Силы неравны. Да Бог с их количеством! Помнишь операцию «Эланд»?

— Помню. Это когда в 1976 году скауты Селуса совершили налет на крупную военную базу чернокожих?

— Разумеется. Однако я позволю себе напомнить предысторию. Началось всё так: шестьдесят бойцов освободительного движения ЗАНЛА совершили налет на военную базу Родезии и убили четырёх солдат. В ответ базу ЗАНЛА атаковал отряд из восьмидесяти четырёх спецназовцев Родезии. Скауты, переодевшись в форму террористов и замазав черным камуфляжным кремом неприкрытые одеждой части тела у белых, проникли в лагерь противника. Помог им и перевербованный командир африканцев Моррисон Ньяти. Попав на базу, скауты вступили в бой и перебили до трёх тысяч солдат противника. Еще тысяча солдат ЗАНЛА бежали. Их база была уничтожена. Напоминаю: всё это проделало всего восемьдесят четыре человека!

— Да, я помню, Кен. Они отняли будущее у наших детей.

— Но если мы снова соберём все силы в кулак и привлечём добровольцев со всего мира, то уничтожим террористов! Хотя вряд ли верхушка этих чернокожих идиотов успокоится. И негров снова начнут накачивать оружием со всех сторон, если не Китай, то СССР с молчаливого одобрения матушки Англии. И что мы можем противопоставить всему миру, если международное общественное мнение уже сформировалось? Да ничего! ООН официально объявило нас едва ли не расистами. Будто именно мы геноцидим негров, хотя это наглая ложь. Нас уже сбросили со счетов и похоронили. Осталось хотя бы достойно проиграть и спасти людей.

Ян Смит откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок, перебирая в голове невесёлые мысли. Потом ответил:

— Да, Англия смогла договориться с Америкой, а Советы и китайцы со своими идеями свободы, равенства наций и пресловутым миром во всём мире подлили масла в огонь этой войны, и нет ей конца.

— И странно вообще развязывать войны в других странах, пропагандируя при этом политику мирного сосуществования. По мутной логике коммунистов получается, что поддерживая тех, кто организует военный переворот или революцию, они помогут им построить лучшее общество. Однако подобными словами прикрываются абсолютно все, кто насильственно свергает предыдущую власть. Революций вообще не бывает бескровных и быстрых, все они рано или поздно перерастают в Гражданскую войну. А Гражданская война — это в любом случае тоже война! И не важно: кто и чью кровь проливает. Вся разница лишь в степени ненависти и дикости народов, погрязших в её пучине. Отец Йооп Бек, что натворил дел в Индонезии, не даст соврать.

— Нашёл, кого вспомнить, Кен! Помнишь, в телевыступлении в 1976 году я сказал: «Я не верю в правление большинства в Родезии даже через тысячу лет. Повторю: я верю в совместную работу чёрных и белых. Но если сегодня правят белые, а завтра — чёрные, это станет катастрофой Родезии. Будущее Родезии — страна белых и чёрных, а не белых или чёрных». А что написали во всех газетах мира?! Они процитировали всего одну фразу: «Я не верю в правление большинства в Родезии даже через тысячу лет», выдернув её из контекста и придав моей речи совершенно другой смысл.

— Да, наверное, всё бесполезно, — с горечью проговорил Кен.

— Нет. Пока я жив, буду бороться! Ты ведь знаешь, что я воевал пилотом истребителя и один раз даже потерпел серьёзное крушение. Но я нашёл в себе силы, восстановился после травмы и продолжил летать и сражаться с немцами. Я не брошу однажды начатого дела.

— Я знаю, но это бесполезно. Нам не на кого опереться, нас обложили со всех сторон, как волков.

— Нельзя сдаваться, нужно искать выходы.

— Единственный выход, это найти негров, которых можно контролировать. Пусть они сражаются за наши интересы, не выпячивая при этом связь с нами.

— Где же таких найдёшь?

— Надо искать. Если не найдём, то можно паковать вещи и уезжать. Это страна обречена. Чёрные дикари всё разворуют, уничтожат экономику в угоду своим дилетантским представлениям о «лучшей жизни», и начнут резню друг с другом и с соседними странами. Не мы первые, не мы последние. Такова жизнь…

Флауэр замолчал и уткнулся в чашку с кофе, то же самое сделал и Смит. Говорить больше было не о чем. Всё, что они хотели сказать друг другу, уже сказали.

Моторная лодка весело скакала по морским волнам, и я скакал вместе с ней, как неумелый форейтор. Чудом вырвавшись из чёрных лап сомалийских полицейских, я мчался по просторам Индийского океана. Однако, несмотря на заполненный до отказа бак двигателя, далеко от берега не уходил. Спешно удирая из города Марка, я не взял ни воды, ни еды, ни запаса топлива. Поэтому, причалив в ближайшем порту, первым делом прикупил бочку с бензином и продукты. Отчалив из этого порта, я продолжил дальше скакать по волнам на своей моторке.

Подливая время от времени бензин из бочки в бензобак, я продвигался вдоль побережья всё ближе и ближе к острову Пемба. Останавливаться в Момбасе не захотел. Да этого пока и не требовалось. Мне сейчас нужны преданные люди и всеобщее обожание. А то куда не приплывёшь, везде норовят либо ограбить, либо убить. Вот же незадача, и это самого доброго и справедливого Мамбу на свете. Непорядок!

Так, разговаривая сам с собой, я и плыл, временами приставая к берегу, чтобы спокойно перекусить и проверить двигатель. Наконец, впереди показались очертания острова Пемба. Моему прибытию сначала даже не поверили, но дальше всё пошло по накатанному.

Встретившись с Обонато, мы почти целый день потратили на поиски затерявшегося в джунглях старого капища. Обнаружили его в самом центре острова и в весьма удалённом от берега месте. И уже на следующий день мы, собрав людей, направились туда возрождать культ Змееголового.

Глухая ночь накрыла нас своим чёрным покрывалом. Толпа чуть больше тысячи человек выла и плясала, подражая моим выкрутасам. Разгоревшийся костёр вдруг полыхнул ярким пламенем, стремясь к бесчисленным звёздам, загадочно подмигивающим нам из космоса. И огонь, приняв приготовленное заранее зелье, недовольно зашипел, выбрасывая в ночной воздух густые клубы белого пара, щедро насыщенного наркотическими веществами.

Придав своим пляскам значительное ускорение, чтобы как можно большее количество людей прошло в хороводе мимо пышущего дурманом костра, я по итогу завопил:

— О, Змееголовый! Приди же к нам, вдохни в нас веру в тебя, одари каждого змеиным умом и мудростью!

— Приди! — вторила мне толпа.

Вдохнувшие наркотический дым будущие адепты новой религии вскоре переставали дрыгаться и застывали в оцепенении, глядя застывшими глазами в никуда. Мрачная тень с узкими вертикальными зрачками в горящих на вытянутой змеиной морде жёлтых глазах медленно проявлялась в воображении людей, становясь для них центром вселенной.

— Дай нам храбрость, верность и смысл жизни! Даруй нам удачу, чтобы всегда у нас был богатый улов, достаток в семье и мужество в сердцах воинов, что уйдут со мной воевать во славу тебя! О! Великий! — воскликнул я.

Разномастная толпа уже перестала быть простым скопищем людей, превратившись в единую, целостную общность, подчинённую и живущую лишь одной целью. Каждый повиновался одному лидеру и думал о самом важном в их жизни ритуале. А главным среди них был я. Я! ЯЯЯЯЯ!

Не отрываясь ни на миг от явившегося к ним лика Змееголового, люди, как загипнотизированные, выдохнули в едином порыве:

— Даруй!

Полураздетый, залитый жертвенной кровью какого-то барана (в прямом смысле этого слова) я представлял собой поистине эпическую картину. Кровь стекала по моим рукам и лицу, искажённому гримасой истинной веры. Тот же фанатичный блеск горел и в глазах всех остальных. Точнее, отражаясь в их глазах, огонь полыхал в душах новых последователей Змееголового. Поистине неистово полыхал! Намного сильнее, чем у меня…

— Подойдите ко мне, о, будущие воины! Ближе! Ближе! Ещё ближе! — вскричал я, чуть не добавив при этом «бандерлоги», но чудом сдержался. — Подойдите ближе, мои соратники! Преклоним же колени перед живым воплощением духов Африки, которые говорят моими устами. Мамба знает о вас, Мамба помнит о вас, Мамба заботится о вас, о, жестокие духи Африки! Каждый, кто поймает луч моей веры, вступит обеими ногами на твёрдую дорогу познания жизни, вкусит её благ, насладится её дарами и обретёт бессмертие. И когда его земной путь прервётся, он получит разрешение на проход в долину Радости, которую охраняют слуги Змееголового. Каждый из вас, абсолютно каждый! Змееголовый и все остальные духи Африки будут приветствовать вас в ней, и станут слугами вашими, стремясь выполнить любое ваше желание! Вы будете повелевать ими! Будете наслаждаться всеми немыслимыми удовольствиями! Все земные воплощения женского тела будут доступны вам! Проникнитесь этим! Проникнитесь этим! Проникнитесь! О, Боги! Услышьте нас! Направьте нас! Явитесь нам! — и я выплеснул остаток наркотического зелья из ковша в огонь.

Взвившееся до небес пламя жадно сожрало горючую воду, испустив из себя очередную порцию густого тумана. Заклубившись плотной завесой, дурман проник в ноздри присутствующих. И словно повинуясь моим словам, череда Богов величественно прошествовала перед глазами каждого, кто явился сюда на церемонию возрождения древнего культа.

Древние боги с головами орла и шакала, крокодила и льва, лягушки, барана, кошки и других, порой совершенно неизвестных мне животных непрерывной шли перед глазами новых адептов. Медленно проявляясь во мраке ночи, вереница Богов бесследно в ней же и растворялись. А я продолжал кружиться в безумном танце. И вместе со мной вновь закружились и остальные.

Однако постепенно силы стали покидать новоявленных посвящённых. Негры сбивались с ритма и медленно оседали там, где их заставала внезапная усталость. Наркотическое опьянение коварно, с одной стороны оно дарит незабываемые впечатления, с другой же забирает последние силы, ничего не оставляя взамен кроме иллюзорных видений, пусть и подкрепленных чем-то большим, чем страшные байки.

Один за другим люди выбывали из безумного танца, а я всё кружился и кружился, подкреплённый сильными стимуляторами и предохраняющими от остановки сердца зельями. Иначе мой мотор не смог бы выдержать такой запредельной нагрузки и остановился бы навсегда.

Время стремительно уходило и вот уже на песке лежали почти все, кто участвовал в безумном хороводе. С десяток самых выносливых ещё держались на ногах, шатаясь от усталости. Но в итоге и их сила духа сдалась перед психическим и физическим истощением, и они попадали на землю. Ещё целую минуту я медленно кружился в танце перед их глазами и, наконец, прокричал:

— Боги Африки услышали нас, вы все достойны их внимания! Отныне и навеки вы — помощники Змееголового! Радуйтесь люди! РАДУЙТЕСЬ!

Мой крик взлетел в небеса и разнёсся во все стороны острова, стремясь к морю, где и затих, развеянный морским ветром. Прокричав нужные слова, я опустился на землю и тут же впал в глубокий спасительный сон.

Словно повинуясь неслышному сигналу, из темноты тут же выступили небольшие группки женщин. Быстро распределившись, они стали заботиться о спящих, охраняя их сон.

Пробуждение оказалось тяжёлым, но чувство полностью выполненного долга облегчило мои муки и усталость от проделанной работы. Очнувшись или, вернее, проснувшись, я тут же занялся зельем восстановления и по готовности одаривал им всех страждущих.

Женщины не участвовали в церемонии, но помогали: носили воду и плавник для розжига костра. Мне оставалось лишь подкидывать в котел смеси трав и прочих ингредиентов, чтобы варить всё новые и новые порции зелья восстановления и бодрости. Потихоньку просыпались и приходили в себя те, кто отдал все силы в борьбе за счастье стать слугой богов.

Наиболее ослабевших неофитов я лично поил питьём, восстанавливающим силы, дабы они раньше времени не отдали свою душу Змееголовому. Мне ведь пока их тела нужны! Так что: всем встать и выйти из сумрака! Вам пока туда рано!

Люди вставали, благодарили богов и меня за то, что выжили и получили просто массу незабываемых эмоций. Я только величественно кивал, соглашаясь с ними. Трудно не согласиться, когда ты и организовал, и провёл весь этот безумный церемониал. К обеду практически все пришли в себя, однако с десятком самых слабых я продолжал возиться, не собираясь отдавать их духам Африки. К вечеру все уже полностью пришли в себя, и я смог вздохнуть с облегчением и вернуться к обычным делам.

Весь остров знал о произошедшем, и ко мне потянулись вереницы страждущих излечения, утешения и просто желающие получить удачу на всю оставшуюся жизнь. Но боги Африки жестоки и не обязаны помогать абсолютно всем. Поэтому и я кому-то помог, а чьи-то мольбы пришлось оставить без внимания.

Это сумасшествие продолжалось около двух недель, потом постепенно сошло на нет. Взамен я получил пятьсот очень хорошо мотивированных юношей, что должны в будущем стать моей гвардией. И на восточном берегу острова организовал военно-полевой лагерь, где негры, вооружённые кто охотничьим, а кто и старым огнестрельным оружием тренировались стрелять и воевать.

Естественно, не всё радовало, но время у меня имелось. Просто нужны деньги, очень много денег, а ещё хорошее оружие и инструкторы. Вот с инструкторами не повезло. Кроме меня — никого! Благо я и сам многое знал. Но не может же всё теперь на мне держаться? А ещё неплохо бы иметь и технику. Впрочем, завозить её на остров всё равно бессмысленно. Нужно перебираться на континент и решать проблему там.

Тем временем хлопот мне добавили женщины, образовав на острове некое подобие фан-клуба из жаждущих стать подругой всесильного Мамбы! Нет уж, не хватало ещё наплодить тут мелких мамбиков, и без них проблем выше крыши. Пришлось ограничиться разовыми половыми акциями, по максимуму избегая внезапных проблем в будущем…

Завершив здесь дела и оставив всё на Обонато, я решил ехать в Родезию. Деньги у моего ставленника на острове благодаря мне имелись, пусть только тратит разумно, а мне пора. Попрощавшись с Обонато, я вновь отчалил с острова.

Старая лодка, натужно воя мотором, несла меня в сторону Дар-эс-Салама. В порту всё было, как и всегда, обычная суета сует. Вонючие негры-грузчики делали вид, что они с энтузиазмом разгружают суда, рыбаки сгружали не менее вонючую рыбу, стараясь побыстрее сдать её жадным до дешевизны торговцам. Ну, и белые матросы с иностранных кораблей, поплёвывая в воду, с интересом наблюдали за всем происходящим.

Отогнав от лодки любопытных попрошаек, я пошёл искать, где можно купить бензин для мотора. Найдя заправку, заправился, наполнил канистры бензином и сразу же отчалил. Путь мой снова лежал вдоль побережья Африки в сторону порта города Бейра. Плыть далеко и тяжело, да и лодка всё же не так быстра, как мне казалось.

Промучившись в прибрежных водах, ночуя часто просто на берегу или в рыбачьих деревушках, я медленно приближался к своей цели. Ну, как медленно? Если плыть весь день, то довольно быстро. Правда, сидеть весь день у руля лодки — так себе удовольствие, это же не катер.

Наконец, на горизонте показалась Бейра, не самый большой, и не самый приятный порт. В порту у меня с радостью купили мою порядком изношенную лодку, которую пришлось уступить за весьма небольшую сумму. Денег от её продажи хватило только на поезд. Я купил билет и помчался с ветерком в бывшую столицу Родезии, город Солсбери, то бишь по-новому — Хараре.

Поезд попался на редкость приличный, с чистыми вагонами, как бы ни казалось это странным для Африки. Прибыв в Хараре (буквально пару лет назад называвшийся Солсбери), я оказался приятно удивлён, попав в красивый, необыкновенно зелёный и современный город. По улицам ходили хорошо одетые люди, и даже чернокожие казались более воспитанными, чем в других странах Африки. Однако…

Начало грядущего беспредела уже прорывалось сквозь остаточное благополучие и всё явственнее становилось заметно невооружённым глазом. Безнаказанность, свобода (причём мнимая), отсутствие моральных ограничений, бешеная пропаганда против белых — всё это уже имело место. Впрочем, я-то чёрный, мне по тамтаму. А вообще, развращение свободой и безнаказанностью — самое страшное развращение в обществе.

Спокойно доехав до гостиницы, я вышел из такси и направился внутрь. Одет я вполне прилично: кипенно-белая рубашка, резко контрастирующая с тёмной кожей, брюки, белое кепи с длинным пластмассовым козырьком. Шика добавляли разве что командирские часы на запястье. Ну, а моё приятно-неприятное выражение немного побитого жизнью лица демонстрировало полную готовность к восприятию любой информации.

За стойкой ресепшена стояла молодая негритянка. Завидев меня, она напряглась дежурной, но при этом немного удивлённой улыбкой. Правда, с ходу определила, что я не местный.

— Желаете остановиться у нас? — по-английски спросила она.

— Да, — не стал я отрицать очевидное и улыбнулся, — именно у вас!

Английский я знал ещё из прошлой жизни.

— Какой номер вы хотели бы занять и на сколько суток?

— Одноместный и недорогой, но и не совсем уж дешёвый, желательно.

— Я вас поняла, — девушка кивнула. — Могу предложить вам номер на втором этаже, он угловой, но в то же время весьма приличный.

— Хорошо. А где здесь можно поменять валюту на местные деньги?

— Напротив гостиницы здание банка, там меняют любую валюту. Но мы принимаем и доллары, и фунты, и вообще любую европейскую валюту.

— Отлично. Я остановлюсь у вас на трое суток.

— Ваш номер 35-й, вот ваш ключ.

— Спасибо.

Расплатился я долларами. Въехав в номер и бросив там свои вещи, сразу же направился в банк. Молодая негритянка, одетая строго по дресс-коду, вежливо поинтересовалась, что мне угодно, и без лишних взглядов и вопросов поменяла предъявленную сумму по фиксированному курсу, весьма приемлемому. Сунув в бумажник пачку купюр, я поинтересовался у девушки:

— Как же зовут такую красавицу?

— Дора, — отозвалась она, не без скепсиса взглянув на моё лицо. Затем, видимо мысленно пересчитав купюры, что выдала мне чуть раньше, приняла для себя какое-то решение: — Но у меня нет времени, извините.

Я хмыкнул и, развернувшись, ушёл. Найти административное здание парламента, где заседали местные депутаты и прочие слуги народа, не составило большого труда. Словоохотливый таксист из местных негров всё рассказал и показал, а за отдельную плату сразу же свёл с теми, кто мог провести меня в приёмную лидера Республиканского фронта Яна Смита.

Секрета тут никакого не было: Ян Смит интересовался текущим положением дел, общаясь, в том числе, и с представителями коренного населения. А так как я оказался чёрным, то смог без труда записаться к нему на приём.

Получив официальное уведомление о том, что встреча назначена на завтра, я свалил в закат, решив пройтись по вечернему Хараре. Хотелось посетить местные злачные места, ночные клубы и рестораны, но в последний момент я передумал и в гордом одиночестве отправился в свою гостиницу.

На следующий день я прибыл к назначенному времени в здание парламента. Секретарь фракции партии Яна Смита уже ожидал меня.

— Мистер Хва́ла Небу?

— Да, это я.

— Прекрасно, мистер Хва́ла Небу. Мистер Смит вас ожидает. Сейчас я доложу ему о вашем приходе.

— Хорошо.

Через пару минут меня позвали. Пройдя несколько помещений, я остановился перед очередной дверью и после предупредительного стука секретаря вошёл в кабинет.

— Здравствуйте.

Ян Смит даже встал из-за стола, чтобы пожать мне руку, чего я никак не ожидал и на мгновение растерялся: как-то не походил он на расиста. А тот продолжил, пытаясь при этом изобразить любезность:

— Судя по вашему лицу, вы явно не из местных. Откуда вы? — поинтересовался опальный политик.

— Из Сомали.

— Издалека… Вы хорошо говорите по-английски?

— Нет, лучше понимаю, чем говорю.

— Тогда я постараюсь говорить ясно и кратко. Слушаю вас. По какому вопросу вы здесь?

— Не по вопросу. У меня к вам есть предложение, о котором вы не сможете догадаться.

— Я деловой человек и политик, а не гадалка. Догадываться не имею права. Изложите суть вашего предложения.

— Я бы хотел предложить небольшое участие людей, готовых поддержать вашу партию на будущих выборах. Да и вообще помочь выправить ситуацию в новоявленном Зимбабве.

— Ммм, что-то я вас не совсем понял. Какого рода помощь вы предлагаете?

— Мы можем поговорить в более неформальной обстановке?

— Можем, но сначала мне хотелось бы понять: есть ли смысл разговаривать с вами? Пока вы говорите одними загадками.

— Хорошо. Тогда скажу буквально двумя словами. Мне нужны военные инструкторы для обучения моего отряда. Взамен я окажу вам любую помощь здесь. Я воевал в Сомали и в Эфиопии. Многое видел, многое знаю и, к сожалению, понимаю, к чему приведёт власть чёрного большинства. Вы помогаете мне, я помогаю вам. Мне нужны белые офицеры, желательно из скаутов Силуса.

Ян Смит откинулся на стуле, с подозрением рассматривая меня. Пожав плечами, я положил ему на стол свой паспорт для подтверждения, что я — это я, а не какой-нибудь там Дед или Иван, а самый настоящий Хва́ла. Смит взял документ, посмотрел его и вернул обратно.

— Значит, вы хотите, чтобы я с вами провёл определённые переговоры?

— Да. Не обязательно вы. Мне подойдёт любой человек из вашего окружения с должными полномочиями.

— Нет, я не собираюсь ни с кем договариваться и вообще не понимаю, что вы от меня хотите.

Я поморщился. Не этих слов я ожидал от него, не этих… Однако, глянув ему в глаза, лишь усмехнулся и произнёс:

— Жаль, я надеялся нанять себе здесь офицеров. Что же, не стану вас больше отвлекать и… желаю вам успехов в вашей деятельности.

— И вам удачи!

— Спасибо.

Говорить больше не имело смысла, я попрощался и вышел из кабинета, а потом и из самого здания. Первый блин вышел комом!

Далеко от здания местного парламента я не ушёл, а устроился в одной из уличных кафешек. Сидя в тени пальм, я смаковал местный кофе и наслаждался хорошим днём и культурным обслуживанием, наблюдая за «окультуренными» собратьями по цвету кожи. Белых в этом кафе почему-то не было.

Съев пирожное и запив его чашечкой вкусного кофе, я как истинный турист направился осматривать местные достопримечательности. Утром таксист по дороге в парламент расхваливал местный парк, туда я и направился. Сады Хараре действительно впечатляли! Нащипав незаметно для окружающих несколько полезных травок, я пополнил свой арсенал редкими ингредиентами и, вдоволь находившись, вернулся к отелю.

— Хва́ла Небу? — перехватил меня в фойе белый мужчина.

— Да.

— Я от мистера Смита… по поводу сегодняшнего разговора.

Я взглянул на бородатого мужчину, машинально тронул рукой место, где у меня всегда находился пистолет, и снова посмотрел на посланника Смита. Тот понял и усмехнулся.

— Пойдёмте, я отвезу вас туда, где можно будет спокойно поговорить.

Рефлексировать уже поздно. Да и что я мог сделать один, пусть и с оружием, но в совершенно чужой стране? Но… кто не рискует, тот редко торжествует! В общем, я улыбнулся и кивнул. Незнакомец подвёл меня к припаркованному у обочины японскому внедорожнику.

— Прошу! — махнул он рукой в сторону пассажирского места, и я, открыв дверцу «Сузуки», устроился на сиденье.

— Куда едем?

— За город, на мою ферму.

— Долго?

— За час доберёмся.

— Я остановился в гостинице... — начал я.

Но меня перебили:

— Не беспокойтесь, если ваше предложение нас заинтересует, и вы появились здесь с действительно серьёзными намерениями, то вам всё компенсируют.

Я хмыкнул и посмотрел на проносящиеся мимо кукурузные поля. Вспомнился Хрущёв с его кукурузой и сразу же забылся.

— Вы можете изложить мне всё, что сказали или хотели сказать Смиту.

— Угу. С кем имею честь говорить?

Бородатый с удивлением посмотрел на меня.

— Зовите меня Кен.

— Кто вас уполномочил со мной разговаривать?

— Смит, он позвонил мне и сообщил о вашем визите.

— Значит, он в общих чертах обрисовал вам моё предложение?

— Да.

— Хорошо. Начну с того, что мне известно, какого рода проблемы возникли у вас с неграми. И, хоть я и сам негр, точнее сомалиец, я могу помочь вам их решить.

— Каким образом?

Я усмехнулся.

— У меня богатый боевой опыт, очень богатый! Кроме этого я окончил военное училище в СССР.

Кен вздрогнул и чуть дёрнул руль.

— Да, так оно и есть, — продолжил я. — Учился на артиллериста. Служил в эфиопской армии, комиссован по ранению. У меня есть много преданных лично мне сторонников, которым глубоко насрать на местные племена. И вы сможете нанять нас, чтобы решить свои проблемы.

— Вы обратились не по адресу. Мы уже проиграли свою войну.

— По адресу, — спокойно возразил я. — Больше вам обратиться не к кому. И вы не проиграли, вас вынудили сложить оружие! Но вы всё равно останетесь в проигрыше, потому как вы — белые. А я — чёрный. Какие ко мне могут возникнуть претензии? Я не расист, меня даже националистом не назовёшь, потому как нет такой нации, как эфиоп или сомалиец. Все мы разобщены по кланам, народностям, племенам и союзам племён. Выходит, только я в силах вам помочь.

— И взамен?... — вклинился в мой монолог Кен.

— Вы поможете мне оружием, техникой и инструкторами. Есть у меня небольшая проблемка: мои солдаты плохо обучены. Именно поэтому я к вам и обратился: мне нужны белые офицеры. Именно офицеры, и именно белые. Не буду скрывать от вас, но я весьма низкого мнения о способностях чернокожих. Особенно в плане ведения войны с помощью современного оружия. Да, в Африке тысячелетиями ведутся войны, но воевать исподтишка — это одно, а воевать в составе армии — совсем другое. Я учился в СССР и видел, что представляют собой русские бойцы. Но у меня нет возможности нанять их советников, поэтому мне нужны именно вы.

— Всё упирается в деньги?

— Нет, не в них дело.

— Странно… Любой чернокожий, да и белый тоже, первым делом ставит вопрос о деньгах.

— На первое время они у меня есть. Если вы поможете выйти с моими лекарствами на международный рынок, вопрос о деньгах в принципе отпадёт.

— С какими ещё лекарствами? — мой собеседник оторвался от созерцания дороги и коротко взглянул на меня.

— Дело в том, что я знаю много древних рецептов целебных зелий. Думаю, они вас заинтересуют, да и не только вас. Мне самому трудно выйти с ними на рынок. Как видите, я с вами очень откровенен.

— Возможно, но в любом случае пока я не могу проверить ваши слова. Вы появились из ниоткуда и также исчезнете.

— Допустим, но я же не прошу у вас денег. Мне нужны лишь ваши люди.

— Вы просите оружие и технику. Что вы вообще задумали?

— Я планирую собрать отряд наёмников и продавать свои услуги всем страждущим. Такой вот способ заработать деньги.

— Хотите забрать себе лавры Иностранного легиона или авантюристов?

— Нет, я буду работать на себя и не отдельными мелкими группами, а большими отрядами и наниматься к правителям Африки, другое меня не интересует.

— Да. Мне надо подумать. Я не склонен доверять вашим словам, но раз уж мы начали разговор, то всё же продолжим его. Тем более мы почти приехали на ферму.

И действительно: необозримые поля с кукурузой и табаком словно разошлись в стороны, и впереди показались большие постройки. Внедорожник посигналил у закрытых ворот поместья. Из какого-то шалаша выскочил вооружённый винтовкой подросток и тут же их распахнул. Мы заехали.

Захлопали дверцы нашего авто, и «радушный» хозяин повёл меня в дом. Там уже находился ещё один человек, некто Дуглас Лилфорд, но об этом я узнал намного позже. Мне же он представился как Босс.

Мы зашли в дом и расположились в одной из комнат, где было относительно прохладно от работающего кондиционера. Мне предложили стул из красного дерева, а сами хозяева расположились в мягких креслах напротив меня.

— Ну, что же, — обратился ко мне Кен, — мне надо посвятить в наш разговор моего друга и ввести его в курс дела. Вы можете пока побыть тут и отдохнуть с дороги. Вот минеральная вода, сок, кола. Угощайтесь! Если хотите, могу предложить вам красного вина с плантаций ЮАР.

— Нет, спасибо, я обойдусь соком и водой.

— Хорошо, тогда мы вас на время оставим.

Они встали и, закрыв за собой дверь, ушли в другую комнату, оставив меня в одиночестве.

— Рассказывай, Кен, с какого перепугу ты приехал ко мне на ферму, да ещё так срочно?

— Мне позвонил Смит, я перезвонил тебе, и вот я здесь. Так нужно было. От этого то ли сомалийца, то ли эфиопа поступило крайне занятное предложение.

— Да? Ты шутишь? Я ничего не понял. Какого кактуса ты привёз этого негра с собой?

— Ну, ты же видишь, он ближе к арабам, чем к неграм! И, несмотря на его плохой английский, уверяю тебя, он достаточно умён и вполне грамотно строит свою речь. Порой даже очень грамотно. Кроме того, он заявил, будто прошёл обучение в военном училище в СССР.

— О! Чем больше ты изрыгаешь из себя слов, Кен, тем удивительнее тебя слушать. Так что ему надо?

— В общих чертах, он хочет организовать отряд чернокожих наёмников, но стеснён в средствах и инструкторах.

— И что ему мешает попросить помощи у Советов? Они с радостью предоставят и то, и другое!

— Мне показалось, он не сильно им доверяет или просто не хочет с ними связываться по каким-то своим причинам.

— А какие у нас есть основания полагать, что он не агент Китая или Советов? Откуда он вообще свалился?

— Приехал с побережья и сам явился к Смиту.

— Откуда знаешь, будто он приехал с побережья?

— Ты забываешь, какую должность я занимал, да и сейчас занимаю, хоть и не штатно.

— Действительно… А это точно?

— Да, мы проверили его по билетам, опросили персонал станции и проводника вагона, в котором он ехал. Это нетрудно, у него слишком запоминающаяся внешность. К тому же она нетипична для нашего региона.

— Я заметил. И как поступим?

— Пообщаемся с ним, расспросим подробнее. Он же не совсем дурак, ехать сюда просто так?! Понимал, на что шёл. И кроме этого я вижу и чувствую в нём просто какую-то железобетонную уверенность в себе и желание воплотить свои намерения в жизнь. Очень цельная личность. Минимум слов и жестов, максимум информации. По крайней мере, именно такое впечатление о нём у меня сложилось, пока мы ехали сюда.

— Да, на работу наших соотечественников из Лондона не похоже. Слишком грубо и примитивно, даже больше скажу: нагло. Джентльмены так не работают. Возможно, это Советы подсуетились… Но тогда вряд ли бы он так прямо заявил, что учился там. Смысла в этом нет. Китайцы? Короче, идём с ним разговаривать.

В это самое время я пил сок с минералкой. Брал стакан, булькал туда сок, потом разбавлял его газированной минералкой и: вуаля! Вкусовые сосочки на языке (самому тошно так говорить) сразу же поразились столь интересному вкусу, но мне понравилось. Правда, я вскоре проголодался, потому как нервы у меня хоть и змеиные, но энергия им всё равно нужна, а сок только разбудил аппетит. Снобы английские даже бутерброд зажали!

На третьем стакане дверь открылась, и моё пребывание в гордом одиночестве прервали. Обсудив меня в своём тесном кругу, оба англичанина явились в гостиную и внимательно уставились на меня, словно пытаясь понять: кто же сидит перед ними? Естественно, ничего они не поняли.

— А когда у вас здесь ужинают? — спросил я, озвучив недовольство громко булькнувшего желудка: сколько можно воду лить? — Чувствую, разговор затянется до утра, и мне придётся либо заночевать у вас, либо ехать в ночь. Думаю, вряд ли вы соизволите подвезти меня до гостиницы, а идти пешком да голодным как-то не хочется.

— Интересная мысль, — хмыкнул незнакомец и представился: — Меня зовут сэр Дуглас. С Кеном вы уже познакомились. Разумеется, вас накормят, но после разговора. И отвезут, когда мы закончим. Будь то ночью, утром или днём. Я хочу, чтобы вы, Хвала, повторили всё то, что говорили Кену в машине и объяснили, почему решили обратиться именно к нам.

— Хорошо, — пожал я плечами и отхлебнул из стакана. Сглотнув манговый сок, стал вводить в курс дела нового слушателя, периодически прихлёбывая вкусный сок. Впрочем, рассказывал я не долго, закончив фразой: — Задавайте вопросы, я готов на них ответить.

— Ммм, забавно. То есть вы утверждаете, будто учились в военном училище в СССР?

— Да, я учился в СССР и учился довольно не плохо. К сожалению, диплом показать не могу: не знал, что вы его потребуете, — сказал я по-русски.

Мою речь оба слушали в полном недоумении, не прерывая. Закончив, я повторил её по-английски.

— Это русский язык?

— Да.

— Убедительно. Но мы хотели бы знать: кого конкретно вы представляете?

— Конкретно я представляю самого себя. Я командир небольшого отряда человек в пятьсот. Надо, наберу в три раза больше. Но это будут не солдаты, а бандиты. Я не зря прошу себе инструкторов. Мне нужна армия, а не шайка.

— Ну, хорошо. Предположим, мы дадим вам своих людей. Вы не боитесь, что в один прекрасный момент они вас убьют?

— А зачем им это делать? Я никому не угрожаю. Это целиком в ваших интересах.

— И какова ваша конечная цель?

— Заработать денег и обрести власть. Дружа с вами и опираясь на ваши связи и деньги, я смогу контролировать и управлять многими местными царьками и князьками. В том числе и в ваших интересах. Разве это не прекрасно, когда за ваши интересы воюют негры? Зимбабве, Мозамбик, Замбия — ваша страна и ваши соседи будут бояться Чёрного отряда Чёрного полковника.

— Вы полковник? — вскинулись англичане.

— Нет, пока майор. Но, думаю, вам не составит труда досрочно и за особые заслуги перед республикой Зимбабве или Родезией присвоить мне звание полковника.

— Гм. В принципе это не существенно. Однако полутора тысяч солдат не достаточно для того, чтобы произвести военный переворот. К тому же в этом вновь обвинят нас. И кто встанет во главе правительства? У нас нет подходящего кандидата. А если таковой и найдётся, то он всегда сможет переметнуться на сторону наших врагов. Это очевидно.

— Да, очевидно, но у меня есть небольшой козырь в рукаве для того, чтобы обуздать любого негра и привязать к себе.

— Какой?

— Когда мы заключим соглашение, тогда вы и узнаете.

— Темните?

Я рассмеялся.

— А как можно мне не темнить, я же негр?

— Послушайте, Хва́ла, вы не просите денег, приезжаете один, практически требуете себе инструкторов и говорите, что за вами никто не стоит. Нам трудно в это поверить. У вас нет репутации. Вы никто! Обычный чернокожий, выдающий желаемое за действительное, неизвестно на кого работающий. Мы не дадим вам ни оружия, ни инструкторов. Просто не хотим попасть в ещё одну неприятную ситуацию. Да, нам не нравится то положение вещей, что складывается в нашей стране. Но ни вы, ни кто-либо другой не в силах её изменить. Поэтому наш ответ на ваше предложение — нет!

— Суки! — вырвалось у меня по-русски. «Не получилось!» — пришла следом в голову мысль.

— Ну, что же. Значит, вам нужна репутация и подтверждение моих сил и умений для реализации любых задач?

— Да, почти так. Мы не готовы в очередной раз идти на авантюру и не верим ни вам, ни тем, кто за вами стоит. Будут аргументы, будет и соглашение. Пока вам нечем порадовать нас, пустые слова и обещания никому не известного негра.

— Хорошо. Я вас услышал, надеюсь, в скором времени вы услышите обо мне. Всего доброго! Я могу рассчитывать, что меня отвезут обратно в город?

— Довезём, но ровно до того отрезка дороги, откуда вы сможете добраться до города самостоятельно. До свидания.

На этом наша встреча завершилась. Ужином покормить меня, конечно, забыли, а я и не стал напоминать. С фермы меня вывезла другая машина, старый американский автомобиль, марку которого я не рассмотрел. Да и не силён я в этих машинах, особенно в американских. Меня довезли до перекрёстка. Белый, сидевший за рулём, лишь махнул в нужную сторону, указав мне путь, и, развернувшись, уехал восвояси. Мотнув головой, я усмехнулся и спокойно пошёл по ночной дороге, направляясь к светящемуся огнями ночному городу. Ни животных, ни людей я не боялся. Впрочем, ни тех, ни других рядом и не было, я это чувствовал.

Дошёл я до гостиницы только к утру, выспался и уже вечером выехал обратно. Информацию к размышлению я получил. Необходимо поменять все планы, иначе не видеть мне собственной ЧВК, как своих ушей. А я уже и название ей придумал: «Фаланга» (сольпега) или Скорпионы ветра. Ну что же…

— Может, зря мы отказались? — озвучил свои сомнения Кен. — Можно было попробовать вложиться. Прелюбопытнейший субъект!

— Нет, мы дали ему от ворот поворот. И если он не дурак, то сумеет нам доказать, что мы оказались в корне неправы. Либо навсегда исчезнет с линии нашего горизонта. Да и не верю я в такие совпадения. Нам нужно биться за судьбу страны, и вдруг приходит некто и предлагает некую мифическую помощь. А есть ли у него за душой хоть что-то в реальности? Вероятнее всего, всё это лишь пустопорожние разговоры. Пойдём, пропустим по кружечке пива и ляжем отдыхать.

Кен Флауэр хмыкнул, закурил сигарету и, задумчиво выпустив кольцо дыма, кивнул:

— Пойдём.