Оба мои деда воевали. И оба вернулись с той Войны. Дед Степан начал воевать с сентября 42-го, попал в самое пекло — под Сталинград. В первые же дни получил осколочное ранение в ногу, лёгкое. Через пару дней был снова в строю. Потом было ещё одно, лёгкое осколочное в голову. Дед Павел воевал с первого дня войны, плюс ещё и финскую, 1939-40 годов, захватил. Про его ранения не знаю, но скорее всего, если и были, то ничего серьёзного — войну он закончил в Берлине, на рейхстаге есть и его подпись.

Складывается впечатление, что все эти годы их обоих кто-то очень сильно хранил, оберегал от смерти. Видать, сильные Ангелы-Хранители у них были.

Отсюда и родилась идея: написать книгу о том, как человек и его Ангел-Хранитель живут и воюют в одной связке, как единый организм.

Деда Павла (Павел Иванович Махалов) я не помню вообще — мне было 4 года, когда его не стало. О деде Павле, увы, я могу судить только лишь по рассказам отца. Дед Стёпа (Степан Михайлович Дунько) прожил дольше: мне было 26, когда его он ушёл из жизни. Но и он тоже не рассказывал про ту Войну ничего особого… К счастью, остались воспоминания деда Степана, откуда можно кое-что узнать. Поэтому, взявшись писать эту книгу о той Войне, я решил не делать их главными героями повествования — про их боевой путь у меня есть только отрывочные сведения, поэтому они, оба моих деда, в книге появляются эпизодически, в нескольких главах.

Почему решил написать книгу именно про лётчиков? А не о танкистах, разведчиках, моряках? Очень просто: мне так легче писать: эту тему я знаю гораздо лучше остальных. Как мог, я постарался сделать книгу интересной и правдивой хотя бы в этом аспекте. Гораздо труднее мне давались сюжеты с наземными боями — там у меня знания, увы, пожиже, чем в авиации. Ну, что получилось, то и получилось…

П.С. Неоценимую помощь в написании книги оказали исследовательские работы Олега Растренина по тематике Ил-2, и воспоминания лётчиков-штурмовиков на сайте Артёма Драбкина «Я помню».

Глава 1. Водочный форсаж.

В санчасти Андрей пробыл недолго, всего пару дней: усилиями доктора Запольского, а в основном, благодаря усилиям Агнии, он быстро поднялся на ноги. До лётной работы, понятное дело, его ещё несколько дней не допускали, но, тем не менее, настрой у него был боевой: во-первых, было послано представление на награждение его и Агнии, во-вторых, он был повышен в звании аж до целого старшего лейтенанта. В третьих, к ним в полк на войсковые испытания прибыли несколько новых Ил-2 с теми самыми 37-мм пушками НС-371, которые, как две оглобли выступали вперёд из крыла. Андрей слышал об этой новой модификации ещё в запасном полку и теперь имел возможность познакомиться с новинкой поближе.

Новенькие «крупнокалиберные» Илы были тут же переданы в руки наиболее опытным лётчикам. Второй эскадрилье досталось четыре штуки. Три новых самолёта забрали себе комэск Миронов и командиры звеньев Илья Кутеев и Алексей Авдеев, четвёртого же отдали Андрею Чудилину (к его великому восторгу).

Андрей, не скрывая распиравшего его восхищения, всё ходил и ходил, нарезая круг за кругом, вокруг своей новой машины, цокал языком, и всё похлопывал по длинным стволам, далеко выступающим вперёд из крыла.

***

— А я тебе говорю — на водке он летает, на водке! — крики Коли Никишина были слышны за полста метров. Он размахивал руками и что-то в крайней степени горячности доказывал своим оппонентам. Недалеко от сарайчика, в котором техники хранили свой инструмент и запчасти, собралась небольшая группа лётчиков и стрелков второй эскадрильи, и с увлечением слушали спор сержанта Никишина и старшего лейтенанта Кутеева.

— Да какая водка, Колян? Тебя, видать ещё в детстве пыльным мешком по башке стукнули, вон, до сих пор пыль из неё не выветрилась! Он же ясно сказал: водно-спиртовая смесь!

— А водно-спиртовая смесь, это что — не водка?! — ярился в споре сержант, — Она самая и есть! Ну, может, пропорции там другие, или ещё чего… градус иной там, может, покрепче! Но ведь водка же?!

— Да водно-метаноловая смесь, дурила ты! Метанол, понимаешь?! Ты этой «водки» хлебанёшь, и с копыт долой!

— Ну не знаю…. — в голосе Кольки прозвучали нотки сомнения, — у нас в столярке, ну, ещё до войны, Филимон Маркович был, так тот денатурат пил, «денашкой» его ещё называл, и ничего! Да он всё, что горит, пил — морилку, политуру. Помер, правда, в 39-ом.

— Вот-вот! — хмыкнул Илья Кутеев, — что лишний раз подтверждает, что такую гадость пить нельзя.

— Много ты понимаешь! — не сдавался сержант, — люди ещё и не такое пьют!

Увлечённые спором, они не заметили, как подошли Андрей с Агнией…

— Что за крик, а драки нет? — обозначил своё присутствие Андрей.

— О! Явился не запылился! Ну, как поправили тебе твои шасси? — Колька указал пальцем на ногу Андрея, недавно получившую ранение.

— Да ничего, ходить уже можно… — улыбнулся он в ответ.

— Так у тебя там что, что-то навроде царапины, что так быстро заживает?

— Да так, ерунда, — пренебрежительно махнул рукой лейтенант, — ещё пару деньков, и к полётам допустят. О чём разговор-то?

— А! Так ты же не знаешь! — хлопнул себя по лбу сержант Никишин, — вы же с Огоньком у фрицев секретный мессер угнали!! На водке летает!!!

— Да ну-у?! — Андрей искренне поразился такому повороту событий.

— Вот тебе и ну! Баранки гну! — и, обернувшись к Кутееву, Колька заполошно замахал руками: — молчи, Ильюха, молчи! Я сам всё расскажу!

Лейтенант Кутеев еле сдерживаясь от смеха, замолчал, и на лице его застыло выражение: «ну что возьмёшь с этого придурка?»

Колька, косясь на Илью, продолжил:

— Так вот, Андрюха! Пока там, в санчасти, тебе твою царапину йодом мазали, я тут с техниками поговорил, ну с теми, что с Москвы за этим самым мессером прилетели. Так вот… — лицо его приняло крайне таинственное выражение, — мессер-то тот секретным оказался! Вот вам с Огоньком свезло, так свезло! Вот точно вам обоим ордена за это дадут! Оказывается, он на водно-спиртовой смеси летает! Во немчура придумала, представляешь?! — он замолчал, оценивая произведённое впечатление, — Считай, на водке летает! Слышишь, Андрюха, что говорю-то? На ВОДКЕ!

— Да не… какая водка, Колян, ты что, сдурел? — засомневался Андрей, — он него же бензином пахло…

— Да слушай ты этого балабона! — не выдержал Илья, и вступил в полемику, — ты же Кольку знаешь! Слышал звон, да не знает, где он! Ну конечно, на бензине, да только не на 87-м, как обычно, а на 96-м. Там какая-то особая модификация двигателя стоит, — он наморщил лоб, припоминая слова, услышанные им от инженеров из НИИ ВВС, осматривавших трофей, — ДБ-605, АэС, что-ли… Плюс к этому система форсирования — вот она-то как раз на водно-метанольной смеси и работает. Там ещё за спинкой сиденья, эти техники говорили, специально для неё 115 литровый бачок смонтирован. Так вот, самое-то главное! — Илья замолк, и обвёл всех глазами, чтобы убедиться, что все его внимательно слушают, — Так вот: если эту хреновину включить, то мощность мотора сразу увеличивается: с 1475 аж до 2000л. с! Представляете?!

— Это что, тоже техники тебе об этом сказали? Они-то откуда эти цифры знают? — скептически спросил старший лейтенант Авдеев.

— Мне-то они об этом ничего не говорили, это я случайно услышал, как они промеж себя эти цифры обсуждали. Шелестов-то, особист, фрица этого, ну, которого Андрюха с Огоньком в мессере привезли, допросил. А немец-то техник, он мно-о-ого чего про этот мессер рассказал. Вот отчётик-то видать, этим спецам из Москвы и пригодился!

— Так вот почему они меня догоняли, — Андрей задумчиво почесал кончик своего носа, повернулся к своему стрелку: — Агнюша, уловила?

Она кивнула:

— Ага! У них, видать тоже этой штукой самолёты были оборудованы, и они её включили, а мы-то с тобой не знали, где это форсирование включается. Мы даже о его наличии и не подозревали!

— Вот-вот! А я-то голову тогда ломал: вроде и газ уже на максимум втопил, и со снижением иду, а они гады, догоняют и догоняют, и главное, так быстро!

— Они ещё сказали, что эту систему форсирования нельзя дольше, чем на 10 минут включать, а потом требуется 5-минутный перерыв: движок, видать, перегревается! — добавил Илья.

— Так они примерно столько нас и гнали, минут 10, так, Агнюша?

Она согласно кивнула.

— Это что ж получается? — опять подал голос Николай, — этой тварь за 10 минут 115 литров спиртяги выжирает?

Все заржали.

— Ну, почему за 10? Сказано же 10 минут работы, 5 минут перерыв. А потом, опять можно, ещё 10 минут, — подал голос молчавший до сих пор сержант Веселовский.

— Ну, за 20 минут! Велика разница! — Коля поднял глаза к небу, и стал шевелить губами, что-то подсчитывая в уме, — это выходит…. Это выходит… почти по 6 литров в минуту! Или так: литр за 10 секунд! Во жрёт тварь, а?!

Все опять весело зареготали. Когда проржались, старший лейтенант Авдеев подытожил:

— Да, ребята, смех смехом, а представьте, если эти форсированные мессеры в массовую серию пойдут? Тяжелёхонько нашим истребителям придётся… Да и нам тоже.

— Да мне вообще пох, какая там у него скорость! — засунув руки в глубокие карманы своих галифе, спокойно ответствовал старший сержант Никишин, — мне главное, чтобы он у меня на мушке оказался, а уж там… Правильно я говорю, Огонёк?

Агния, улыбаясь, молча кивнула.

***

Благодаря усилиям Агнии его рана на ноге заживала удивительно быстро — он уже вовсю ходил по аэродрому, часами пропадал у своего нового самолёта, изучая новую матчасть, внимательно прислушиваясь к словам сослуживцев: капитан Миронов и старший лейтенант Кутеев уже успели облетать новинку, и делились впечатлениями:

— Ну, что сказать? — неразговорчивый Слава Миронов скупыми, точными фразами обрисовывал ситуацию: — мощь огня, конечно, большая, это факт. Но темп стрельбы гораздо меньше. И отдача во время стрельбы такая, что кажется, будто самолёт в воздухе останавливается. И отказы случаются.

— Во-во! — подхватил Илья, — у меня после десятка выстрелов сегодня левую пушку заклинило, осталась только правая. Пробовал стрелять, куда там! — он безнадежно махнул рукой, — отдачей разворачивает так, что как будто за правое плечо кто-то рывками дёргает! Прицельно стрелять из одной пушки вообще невозможно! В белый свет, как в копеечку! Ну, а так вообще: сила, мощь!

Наслушавшись товарищей, насмотревшись на свою новую машину, поприставав к оружейникам с техническими вопросами касательно новых пушек, Андрей, наконец, утомился, и они пошли с Агнией на очередную перевязку в медчасть.

Какая-то неоформившаяся мысль назойливо стучалась у него в голове. И он никак не мог её сформировать. Что-то надо было спросить у Агнии, но… чёрт, забыл! Но ведь что-то хотел… вот, вспомнил!

— Слушай, он повернулся к ней, — а ведь, когда мы угнали этот мессер, ведь тебя же не тошнило! Помнишь?! И даже, когда в конце, когда с этими двумя пришлось схлестнуться, я на нём петли крутил, даже тогда тебя не тошнило, ведь так?

— Так, — она согласно кивнула.

— Так значит, всё у тебя прошло? Тренировки, значит помогли?

(Андрей каждый день минут по 15 мучал девушку, заставляя её тренировать вестибулярный аппарат; она эти занятия не любила, не видя в них особого толка).

— Да нет, Андрюш, тут немного другое. В общем… — она запнулась, и выдала на этот раз нечто совсем «новенькое»: — я стала смотреть вперёд твоими глазами.

— Э-э-э… чего-чего? — от неожиданности Андрей аж остановился.

— Я… понимаешь, я долго думала над этой проблемой, и уж извини меня, долго копалась в твоей голове, пока ты спал, в поисках ответа. И я нашла его, и я попробовала, и у меня всё получилось, представляешь?!

— Да что ты сделала-то? — Андрей, глядя ей в глаза, мягко взял ладонями её за плечи.

— Я привязалась к твоим мыслям и к твоим глазам.

— Час от часу не легче, — Андрей выдохнул и помотал головой, — объясни по-человечески, ради Бога!

— Помнишь, как ты в апреле 41-го встретил своего одноклассника, у него ещё фамилия такая смешная была — Ветрогонов?

— А, да, помню! Петька! Он тогда на «Эмке» ехал! Он же на шофера выучился и кто-то из родственников его личным водителем какой-то шишки устроил. Он ещё хвастался, как много у него свободного времени теперь, и как он лихо шоферить умеет.

— Вот, вот! А помнишь, как вы поехали кататься, и он тебе порулить дал? А потом ещё долго тебя возил на машине?

Андрей кивнул.

— Так вот, может ты и забыл, но когда он тебя катал, то тогда тебя очень здорово тошнило. Правда, ты виду не показал. А вот когда ты сам за баранку сел, то всё у тебя прошло.

Андрей нахмурился, силясь припомнить обстоятельства тех давних уже событий, потом посветлел лицом:

— Да, верно, так и было! И что из этого?

— А вот что: водителя, то есть того, кто управляет машиной, укачивает всегда в разы меньше, чем того, кто сидит за пассажира, и не принимает участие в управлении. В самолёте тоже самое.

— И что?

— Всё дело в голове. За долю секунды у тебя вот здесь, — она прикоснулась своим пальчиком к его лбу, — рождается твоё действие, а уж потом тело это действие совершает. И за эти доли секунды мозг успевает послать в третье ухо соответствующий сигнал, и который и компенсирует там последующие угловые ускорения, и помогает, таким образом, справляться с тошнотой. А вот у того, кого везут, то есть у пассажира, эти сигналы от мозга не приходят, и любые угловые ускорения он воспринимает гораздо хуже, его вестибулярный аппарат с ними не справляется.

— А ведь точно! Помню, Толян рассказывал про кого-то из лётчиков из третьей эскадрильи, как его после пустякового ранения, он с ним госпитале меньше месяца провалялся, на спарке их комэск повёз, ну, вывозной полёт, ну ты знаешь, для чего…

— Да знаю я, Андрюша: для подтверждения лётных навыков.

— Точно, для этого! Так вот! Он, пока рулил комэск, там чуть всю кабину не облевал! Его ещё от полётов хотели отстранить, мол, последствия контузии и всё такое!

— То-то и оно! Вот я и подумала, что если бы самолётом управляла я, то меня бы и не тошнило.

— Так ты, выходит…

— Да, уж прости меня, но я, сидя тогда у тебя на коленях, привязалась к твоим мыслям и к твоим глазам.

— То, что ты можешь читать мысли, это не новость, а вот как можно привязаться к глазам?

— Да очень просто, — она пожала плечами, — просто привязалась, и всё…

— Неужели ты видела всё, что видел я?

— Да, — просто ответила ему девушка и смущённо улыбнулась.

— А как же… Как же… Вот ты сидишь сзади, тебе надо назад смотреть, фрицев в пулемёт выцеливать, а как же при этом возможно ещё и вперёд моими глазами смотреть? Разве возможно делать это одновременно?

Она беспечно пожала плечами:

— Не знаю, как-то получается… — потом согнала улыбку с лица и серьёзно пояснила, положив ладошку себе на лоб: — вот здесь я вижу две картинки: одна из моих глаз, вторая — из твоих, понимаешь?

Он обнял её, закружил, поцеловал. Поставил на землю.

— Ты…ты… прямо как этот… чёрт, как его… в этих… в мифах был, э-э, у древних греков такой был… В книжке читал.

— Аргус? — подсказал ему ангел.

— Вот! Точно! Аргус! — Андрей хлопнул себя по лбу, — был такой мифологический персонаж: у него было четыре глаза, он видел всё вокруг себя и никогда не спал!

— Ладно, уговорил, — заливисто расхохоталась Агния, — пусть я буду твоим Аргусом.

Глава 2. В особом отделе.

— Слышь, Андрюха! — комэск сделал последнюю затяжку от папиросы, и выбросил её в ведро с водой, — я вот чего хочу у тебя спросить: ты как, готов принять ведомого из молодых? Вроде как уже положено: воюешь справно, в воздухе осмотрителен, командирская жилка у тебя есть.

— А как же ты, командир?

— А что я? Подберу кого-нибудь из желторотых…

— Ну, а сам-то как хочешь?

Слава Миронов вздохнул, поднял брови, в задумчивости почесал переносицу:

— Привык я к тебе, когда ты рядом, то мне как-то спокойнее…

— Ну, так в чём же дело, командир? Полетаем ещё!

— Что, действительно, хочешь остаться у меня ведомым?

— А то!

Они ударили по рукам. Слава Миронов крепко пожал Андрею руку:

— В общем-то, я ничего другого от тебя и не ждал, спасибо!

К этому моменту угнанный немецкий мессершмитт уже улетел с аэродрома — через несколько дней после его появления на аэродроме, на транспортном самолёте Ще-22 прилетели несколько специалистов из НИИ ВВС: инженеры, техники, и один лётчик, знакомый с немецкой техникой. Они долго осматривали трофей, лазили во все лючки и отсеки. В конце концов лётчик из НИИ ВВС сделал на нём пробный подлёт, и почти сразу после этого, мессершмитт в сопровождении двух Яков с соседнего аэродрома (во избежание всяких неприятностей) стартовал в направлении тыла. Через пять минут за ним, стрекоча хиленькими 115-сильными моторчиками, протарахтел и Ще-2, в который были погружены некоторые агрегаты, снятые спецами из НИИ ВВС со второго мессера, который так удачно плюхнулся к ним на аэродром.

— Отгадай загадку, — Коля Никишин повернулся к аэродромному люду, наблюдавшему за неспешным взлётом двухмоторного транспортника, — моторы, как у У-2, нос, как у Ли-2, хвост, как у Пе-2, а летит едва-едва? Ну, чего, нет отгадчиков? — подначивал он окружающих.

— Ще-2? — прикинувшись дурочкой, подала голос Агния. Народ вразнобой засмеялся.

Коля, немного расстроенный стремительной отгадкой такого, как ему казалось заковыристого ребуса, картинно взмахнул руками:

— Ну прямо энциклопедия ходячая, я посмотрю, всё-то она знает!

— А ты балабол и трепло, — махнул в его сторону Алексей Макарыч, — тоже мне, х-фокусник! Цирк уехал, клоуны остались, и главный среди них — ты!

Коля подошёл к Андрею, и косясь на стоявшую тут же Агнию, взял его под локоть и жарко дохнув ему в ухо, спросил вполголоса полушутливо-полусерьёзно:

— Андрюха! Я давно подозреваю, что она читает мои мысли. Я же вот только-только про себя подумал: «Ще-2», а она такая: бац! Ще-2! Ну скажи, разве такое возможно?

— Конечно, — Андрей кивнул с самым серьёзным видом, чем окончательно сбил с толку старшего сержанта. Опасливо косясь на предмет своих подозрений, стоявший тут же, рядышком с ними, он, глубоко задумавшись, бочком-бочком, да и скрылся за ближайшим штабелем ящиков.

Агния, пряча шкодливую улыбку, смотрела ему вслед…

— Старший лейтенант Чудилин, и эта… вы, барышня… к капитану Шелестову… вызывают! — посыльный, запыхавшись, материализовался перед ними.

Андрей давно ждал этого разговора, и тщательно готовился к нему, также давал подробные наставления Агнии, как себя вести с особистом. Вышло однако, совсем не так, как он предполагал. Вернее, сначала всё пошло, как по маслу, как и планировалось, но развязка, которая последовала в конце этой беседы, стала для него полной неожиданностью…

***

Первым капитан Шелестов допросил Андрея. Помучив его вопросами минут десять, и предложив ему всё сказанное им изложить на бумаге, он его отпустил, и пригласил для беседы Агнию. Андрей, излагая своё видение случившегося в письменном виде, беспокоился о том, что как бы Агния не наговорила лишнего, и о том, чтобы её рассказ повторял слово в слово то, что он поведал капитану. Беспокоился зря — хоть она и находилась на улице под присмотром сержанта-НКВДешника, она прекрасно слышала все его мысли, и следила за ходом разговора, не упуская ни малейших подробностей.

Когда пришла очередь Агнии, она смело вошла в избу, в которой вершил свои дела начальник особого отдела и доложила:

— Сержант Чудилина по вашему приказанию прибыла.

— Садись, Чудилина. — капитан Шелестов указал глазами на стоявший у стола табурет.

Девушка села, глядя спокойными глазами на капитана.

Капитан сидел, задумчиво постукивая карандашом по столу. Агния терпеливо и бесхитростно смотрела то на него, то по сторонам, спокойно осматривая обстановку. У любого стороннего наблюдателя создалось бы стойкое убеждение, что окружающая ситуация её ни капельки не напрягает, и капитана она не боится. Так ведут себя люди, которые на 100 % считают себя ни в чём не виноватыми. В принципе, так оно и было — она действительно не боялась, и виноватой себя ни в чём не считала. Но на капитана это произвело совершенно иное действие — понаблюдав некоторое время за её реакцией, он внутренне утвердился в возникших у него ранее подозрениях: «хм… хорошо держится…. Совсем не нервничает. Отчего бы это? А не потому ли….», и он приступил к разговору:

— Ну, расскажи, как вы с лейтенантом угнали мессершмитт.

— А чего рассказывать? Вам же Андрей всё и так рассказал. — улыбка её была доброй и бесхитростной.

— Рассказал, рассказал. Ну а вдруг упустил чего? А ты дополнишь. Я же для пользы дела, а не просто так спрашиваю, верно?

Агния коротко, слово в слово, поведала капитану то, что четверть часа назад он уже слышал от лейтенанта. Тютелька-в-тютельку, во всех мельчайших подробностях.

«Сговорились» — в голове капитана пробежала логичная мысль, «…и ведь как версию проработали, а? во всех тонкостях!». Но виду он не подал.

— Ну, хорошо. Вот ты утверждаешь, что вы вдвоём уложили около десятка фрицев из личного оружия, сели в немецкий самолёт и полетели. Так?

— Так.

— И стреляли оба, так?

— А как же ещё! У нас же у каждого был пистолет.

— И много патронов расстреляли?

— Да почти всё, по две обоймы, да ещё у Андрея в кармане было много россыпью.

— И фрицев было около десятка?

— Нет, было больше, убили не всех — они попрятались: за штабелями там, за деревьями….

— Они были вооружены?

— Нет…. Вернее да, но только некоторые, — она поправилась. — Было несколько солдат с винтовками, и лётчики были вооружены. А вот остальные — техники, вооруженцы, они были без оружия. Как и у нас…

— Ага, так. А вот что же такое получается — ваш самолёт, значится сел, и фашисты не предприняли никакой попытки вас захватить?

Девушка пожала плечами.

Капитан продолжил:

— Не может быть, чтобы такое случилось. Вот вы сели на мессершмитте на наш аэродром, к вам вон какая толпа ринулась, думая, что это немец прилетел. Все рванули его в плен захватывать. А вы, значит, сели на вражеский аэродром, и в вашу сторону, получается, никто не побежал, никакая машина не поехала? Даже мотоцикла не отправили?

— Нет, может, конечно, и отправили, — девушка смутилась, — а может, и нет — у них же там всё горело после удара наших штурмовиков. Может, им и не до нас было…. Да и нам тоже особо некогда было по сторонам смотреть — счёт шёл на секунды.

— Ага, а вы, значит, прорываясь к самолёту, расстреливали солдат с винтовками, тех, что самолёты охраняли, и безоружных техников? Так, что ли?

— Ну, вроде того….

— Ага, — кивнул как будто сам себе капитан Шелестов. «Врёт. И лейтенант тоже. Зачем? Что хотят скрыть? Всё это не просто так…». Он кашлянул и продолжил:

— А вот пленный техник, которого вы в кабине привезли — он пододвинул к себе бумагу, лежащую на столе, заглянул в неё, наклонив голову, — утверждает, что группа захвата была, и подъехала она на грузовике и двух мотоциклах. Было? — он испытующе посмотрел на сидящую перед ним девушку.

— И далее, — выдержав 5-и секундную паузу, сверля её взглядом, продолжал он, — пленный утверждает, что стрелял только один русский пилот, — он посмотрел в показания немца, — вот, записан перевод допроса, — и он процитировал: — «стреляла русская женщина-пилот, а мужчина только заряжал ей оружие». Было, нет?

Агния молча кивнула.

«Так, уже хорошо, очевидных фактов не отрицает, процесс пошёл…» — капитан, прищурившись, посмотрел на неё. Капитан перевёл взгляд на лист бумаги и продолжил читать перевод показаний пленного немца:

— «При этом русская женщина расстреляла всех», — Шелестов поднял глаза на девушку, — подчёркиваю — всех! «…всех, кто приехал на грузовике и мотоциклах. И все её выстрелы попали в цель — она не потратила ни одного лишнего патрона. А приехало их там почти два десятка». Было? — он опять сверлил её взглядом.

— Ну, было, — она пожала плечами.

— Далее, — он скосил глаза вниз, — «Расстреляв всех, кто приехал на машине и мотоциклах, русская женщина-пилот направилась к стоянкам самолётов и опять стала беспощадно расстреливать всех, кто там был. Выжить не удалось никому, даже тем, кто спрятался — русская ведьма…», — о, как! Фриц-то о тебе отзывается! — капитан поднял брови, — «…русская ведьма как будто угадывала, где за ящиком или самолётом спрятался человек, и безошибочно стреляла именно в то место, и убивала его одним выстрелом сквозь преграду. Таким образом она расстреляла ещё около десяти человек, главным образом тех, кто был с оружием, в основном солдат из охранения, а также двух пилотов, затеявших перестрелку с русской ведьмой.»

Он отодвинул бумагу и вперился в неё взглядом:

— И что? Что ты на это скажешь? Скажешь, врёт немец?

Агния опять пожала плечами.

— А вот зачем ему врать, а? Скажи-ка мне пожалуйста! — капитан раскурил новую папиросу.

Девушка упорно молчала.

— Да у него, когда всё это здесь рассказывал, у него руки от страха тряслись, — капитан затянулся, — он, как тебя вспомнил, лужу под своим стулом напрудил. Всё про русскую ведьму что-то бормотал.

Агния по-прежнему невинными глазами смотрела на капитана и смущённо улыбалась.

Капитан решил, что пришло время задать ей в лоб вопрос, который всё это время вертелся у него на языке:

— Ты где так стрелять научилась? Тебя где готовили?

— Коля Никишин учил, и Андрей тоже…. — она доверчиво хлопнула ресницами, — мы же в лес ходим, по банкам стреляем….

Капитан Шелестов улыбнулся уголком рта:

— А вот тут я тебе не верю! Твой Чудилин в корыто с двадцати метров не попадёт! Тоже мне, нашёлся Ворошиловский стрелок!

— А Коля…

— Сержант Никишин, конечно получше, но тоже, далеко не снайпер! — он вынул из кобуры свой ТТ и положил на стол, справа от себя — на всякий случай: хоть пистолет Агнии и покоился в застёгнутой кобуре у неё на боку, но почему-то показаниям немца про феноменальные возможности этой странной девушки капитан безоговорочно верил, и потому решил принять меры предосторожности.

Он снова затянулся, выпустил дым ей в лицо, она от этого закашлялась.

— Скажешь, немецкий техник умом тронулся? Может быть, может быть. Да вот только выживший фашистский пилот показал тоже самое. Тот, что плюхнулся на аэродром. Да, да! После такой посадки он всё-таки выжил, хоть и шею себе сломал. Да и ранен был… Сейчас, правда, всё, кранты ему пришли — кровью истёк, не успели спасти. Но вот кое-что я у него всё-таки успел разузнать… До того, как…

Девушка молча рассматривала носки своих сапог.

— Вот что, сержант Чудилина, или как там тебя…. Не верю я, что стреляя по банкам в лесу, можно получить такие навыки, — он постучал карандашом по столу, — Давай-ка начистоту: выкладывай, кто ты, кем завербована, где тебя обучали, и какое задание ты здесь выполняешь.

— Я школу воздушных стрелков окончила, в Троицке…

Капитан посмотрел на неё долгим изучающим взглядом, и, как бы между прочим, спокойно произнёс:

— Да давал я туда запрос. Знаешь, что ответили? Ага, зна-а-аешь…. — он насмешливо смотрел на неё.

Она подняла глаза на особиста:

— Что я там не училась?

— Вот-вот! Не было, говорят, у нас такого курсанта…. — он вынул из-под бумаг её документы, откинулся на стуле, придвинул к себе поближе лежащий на столе ТТ. Взял в руку её лётную книжку, внимательно осмотрел:

— Мм, качественно подделано, не подкопаешься! И печать настоящая… Почти.

Агния упорно молчала, опять уткнувшись глазами в свои сапоги. По всем признакам капитану Шелестову стало понятно: наступил «момент истины». Он подался вперёд:

— Так, а теперь только правду! Всё, что знаешь…. Поняла?! Рассказывай. Я жду.

Она подняла на него глаза, решительно вздохнула:

— Хорошо. Я всё вам расскажу. Я — не человек. И никакая я не жена Андрею, я — его ангел-хранитель в человеческом теле, отсюда и такие возможности. Просто я о них порой и не догадываюсь даже, но достаточно мне один раз показать, и у меня….. у меня всё как-то очень хорошо получается. Вот. Мне показали, я научилась стрелять, мне документы показали — я сотворила точно такие же. Сама сотворила.

— Ого! Ангел! Это уже что-то новенькое! Такого мне ещё не говорили! — капитан прищурился, — сотворила, говоришь? Это как же? Ну-ка, ну-ка! — Шелестов скептически улыбнулся, ещё сильнее подавшись вперёд.

— Вот так.

Она подняла ладошку на уровень глаз и через секунду на её ладошке появилась ещё одна, точно такая же, как у капитана на столе, лётная книжка. Она перегнулась через стол, и подала её капитану.

Капитан хмыкнул, наклонился вперёд, взял книжку в руку, повертел её, разглядывая и так и эдак, полистал страницы, и зловеще усмехнувшись, выдал:

— Ну-ну… я в 35-м году в Москве был, так вот там один магистр чёрной магии, забыл, как его, чёрт! Вэ…Во… да хрен с ним, не помню! Так вот он публике фокусы показывал: колода карт сначала у него в руках появилась, потом они у него по залу летать стали, деньги вдруг в толпу с потолка посыпались…. Правда потом, какая жалость! Деньги те бумагой оказались, — капитан, как будто вспоминая что-то очень весёлое, радостно улыбнулся, — его, кстати, потом так и не поймали, — он упёрся в девушку взглядом, — Ты, случаем, не из того самого шапито? Уж больно интересно ты рассказываешь. Да и фокусы у тебя забавные. Сколько там у тебя этих бумажек заготовлено, а?

Улыбка сошла с его лица:

— Да вот только не подумала о том, что я таких историй наслушался. И весь этот твой иллюзион…. — он потряс её лётной книжкой, — короче…

Он придвинул к ней бумагу:

— Пиши.

Девушка в этот момент как будто к чему-то прислушивалась — взгляд её уперся в одну точку, брови нахмурились. Она вздрогнула, как будто очнулась ото сна:

— А? Что? Что писать?

— Правду пиши, всё, как есть. Давай!

Он придвинул к ней чернильницу и перо. Она опять прислушалась, сосредоточенно глядя в окно, перевела взгляд на Шелестова:

— Товарищ капитан, отпустите меня, — она жалобно посмотрела на него, — Андрею грозит опасность, я должна его спасти.

Капитан усмехаясь, смотрел на неё и молчал. «Всё, поплыла, сейчас колоться будет».

— Он может погибнуть, — она приложила руки к груди, с мольбой глядя на капитана, — Правда, я нужна ему, иначе он погибнет. И вы тоже!

— Хорош комедию ломать! Пиши давай! — Шелестов посмотрел на часы, — уже полчаса с тобой тут….

Договорить он не успел: Агния, за пару секунд до этого взявшая чернильницу в левую руку, чтобы как-бы придвинуть её к себе, улучшив момент, когда капитан на секунду отвёл от неё глаза, совершила неуловимое движение рукой, посылая чернильницу в лицо капитану.

Тяжёлая стеклянная чернильница, вращаясь в полёте, и разбрызгивая во все стороны чернильные брызги, менее, чем за четверть секунды преодолела пару метров и впечаталась капитану прямо в переносицу, ломая хрящ носовой перегородки. От неожиданной боли и потока чернил, брызнувших ему в глаза, он резко качнулся назад, ножка стула, на котором он сидел, подломилась и с дикими матюгами он рухнул на пол. Агния метнулась к двери.

— Куда, сука?! Стоять!!! — капитан пытался подняться с пола и вслепую шарил рукой по столешнице, пытаясь нащупать лежащий там пистолет.

***

Солнышко тусклым оранжевым шариком катилось к лесу.

Старшина НКВД Кирилл Кузьмин расслаблено стоял у крыльца дома, наблюдал боковым зрением за сидевшим недалеко от него на лавочке лейтенантом Чудилиным, и занимался архиважным делом: делал самокрутку. Лейтенант Чудилин по мнению старшины никакой опасности не представлял — он был свой, из родного полка. Лётчик, как лётчик, не хуже других, даже герой — немецкий самолёт угнал из-под носа у фашистов. Да и стрелок у него — девка боевая, хотя и немного странноватая. А то, что Шелестов их обоих к себе для разговора вызвал, так то, по всему видать, дело необходимое. Одним словом — начальству виднее. Поэтому старшина стоял совершенно расслабленно, и не ожидая никаких подвохов.

Андрей же сидел спокойно на лавочке, спиной к дому, поджидая своего стрелка. Лавочка стояла на краю канавы — она начиналась в метре за лавочкой. Андрей задумчиво смотрел на сухие дубовые листья, вмерзшие в тонкий ледок, который покрывал поверхность тёмной воды, скопившейся на дне канавы.

Старшина почти не обращал на него внимания, он был весь поглощён неспешным и увлекательным процессом — сворачиванием самокрутки. Бумажка нужных размеров была уже оторвана и в её центр из красивого, расшитого кисета была отмерена добрая жменька махры. В данный же отрезок времени старшина НКВД был занят самым что ни на есть тонким и щепетильным делом: теперь он точно рассчитанными движениями скручивал бумажку с насыпанным в неё табачком в аккуратную и ровную трубочку, следя, чтобы душистый самосад не просыпался с обоих краёв. Оставив короткий кончик незавёрнутой бумажки, он осторожно провёл по нему языком, и…

В следующий момент почти одновременно произошли сразу несколько событий: сначала со стороны поля стал быстро нарастать звук приближающегося самолёта, затем с интервалом в секунду-полторы из избы раздался приглушённый грохот и мат начальника. Тут же кто-то совсем недалеко истошно заорал: «Воздух!». Раздалась стрельба. Старшина от неожиданности вздрогнул, просыпав табак и уронив под ноги эмбрион самокрутки. Чисто на автомате нагнулся за нею, и тут с треском распахнулась дверь и из неё ракетой вылетела Агния с безумными глазами. Налетев с разбега на старшину, она толкнула его, опрокидывая в снег, и стремительной птицей метнулась к Андрею.

— Ты чего… — только и успел произнести он, вставая и разворачиваясь лицом к ней. Она налетела на него с разбега, больно боднула головой в грудь и опрокинула навзничь. Андрей не удержался и полетел, раскинув руки, грохнулся спиной в канаву. Падение было жёстким — он пребольно ударился спиной о лёд, проломил его своим весом, выбив из-подо льда фонтаны грязи и тёмной стоялой воды.

— Стоять, сука!!! — капитан Шелестов распахнул окно с пистолетом в руке. В следующее мгновение очередь разрывов пронеслась, взметая фонтаны снега и земли, пересекая наискосок полянку, на которой стоял дом. Во все стороны полетели щепки, битые стёкла, веером взметнулась дранка с крыши. Над избой, оглушительно ревя моторами, пронеслась пара мессершмиттов, и стремительно скрылась за деревьями, оставив после себя сплошную полосу разрушения. Крупнокалиберные, 30-мм снаряды изрешетили избу, разворотили крышу.

Андрей лежал на спине, на самом дне канавы, по самые ноздри в ледяной грязи, а на его груди, прикрывая его тело, распластался маленький ангел с широко распахнутыми испуганными глазами.

— Я думала, что не успею…. — только и смогла хрипло произнести она. Она оттолкнулась руками от его груди, приподнялась:

— Вставай! Надо жить дальше.

Она свела брови к переносице, нахмурилась, что-то подсчитывая в уме, и выдала не совсем понятную фразу:

— Вот и восьмой раз.

— А? Что… кто восьмой, где? — не понял Андрей, ошалело оглядываясь по сторонам.

Агния тяжко-тяжко вздохнула, и очень грустно посмотрела на своего подопечного:

— Восьмой раз я тебя от смерти спасла. Вставай.

Она встала, отвернулась от Андрея, как будто больше он её не интересовал, и устремив взгляд вдаль, тихо и молча заплакала. Андрей, пытаясь выбраться из глубокой канавы с грязной и стылой водой, тяжело ворочался у неё за спиной, сопел, негромко матюгался, а она, не обращая внимания ни на него, ни на медленно разгоравшуюся избу, и на окружавшие её разрушения, просто стояла, и слёзы катились и катились по её щекам…

Ощущая ломающую боль в спине, Андрей молча сел, ошарашенно озираясь по сторонам: буквально за секунды окружающая действительность изменилась почти до неузнаваемости. Вся земля была взрыта небольшими воронками от 30-мм авиационных снарядов, в доме разгоралось пламя — один из бронебойно-зажигательных снарядов угодил в стол, разбив керосинку и вызвав пожар. Капитан Шелестов лежал, свесившись с подоконника на улицу. Половина головы у него отсутствовала, вся стена дома под подоконником и снег внизу были забрызганы его кровью. Лавочка, на которой сидел Андрей, была взрывом выворочена из земли, и разнесена в мелкие щепки, разбросанные в радиусе нескольких метров…

Контуженый старшина Кузьмин с расшитым кисетом в руках сидел в снегу, среди воронок от снарядов, глупо улыбался и, как заведённый повторял:

— Всё в труху, а у меня ни царапины… Всё в труху, а у меня ни царапины…

Андрей, чувствуя сильную боль в спине, с трудом поднялся, вылез из глубокой канавы. Пожар в избе разгорался, уничтожая документы на столе начальника особого отдела. Со всех сторон бежали люди. Как сквозь вату, совершенно отвлечённо Андрей слышал гвалт их голосов:

— Давай, давай, туши… а на стоянке-то двоих ранило…. Один самолёт в клочья!….. Глянь-ка, как особиста-то шарахнуло… Налетели, как снег на голову! …… Из-за леса, на бреющем! …Никто ничего не успел!

Кто-то тушил пожар, двое вытащили тело особиста и положили на снег. Ещё двое подняли под руки контуженого старшину и повели в сан. часть.

Андрей ничего этого не видел — он стоял и смотрел на своего Ангела-хранителя и не мог вымолвить ни слова. Смерть снова, в очередной раз, проскочила мимо, только стылым, замогильным, ветерком обдало…

Глава 3. Песня про лётчиков.

Группка лётчиков и стрелков топталась у «курилки». Холодный ноябрьский ветер так и стремился пролезть под тёплые меховые комбезы. Вечерние сумерки сгущались с каждой минутой, окутывая землю тьмой.

— А ведь по всему выходит, мужики, что мессеры-то, те, что сегодня, ну пара охотников, на наш аэродром не просто так наведывались… — Толик Веселовский сплюнул в сторону, — я так думаю: там, откуда Андрюха с Агнией мессера угнали, хорошо знали, что лучше бы его у нас в руках не оставлять. Военная тайна, и всё такое… Вот они и прилетели, чтобы разъе… расху… — он покосился на стоявшую рядом Агнию, и продолжил: — раз… э-э…разнести, короче, его к едреням собачьим, со всеми его секретными штучками. Да вот беда: не успели! А может, просто отомстить прилетели!

— А чего раньше не прилетели? — с сомнением покосился на него Лёха Авдеев, — на фига пять дней-то надо было ждать?

— А раны зализывали! Неразбериха у них, опять же, вышла. Да и раздолбали мы их там на аэродроме тогда знатно!

— Ага, ага! — закивали все присутствовавшие, — здорово мы их тогда умыли!

— Умыли, умыли, — подтвердил сержант Анатолий Веселовский, и продолжил: — пока то, пока сё, пока ту кашу расхлёбывали, что мы им заварили, пока до командования дошло, что птичка то их секретная из клетки выпорхнула, пока ответ прислали, ну, вы же штабных знаете? Вот пять дней и получилось. Да только птичка-то тю-тю! Улетела ещё за день до этого!

— Эгеж… — согласился молчавший до этого Леха Зыкин, стрелок Жорика Горидзе, — птичка улетела, а двоих техников на поле ранили, да и особиста… Шелестова… полголовы снарядом снесло.

Помолчали. Колька сопел-сопел, да и выдал:

— Бог шельму метит.

— Что, не жалко, что ли? Человек всё же… — сержант Зыкин с осуждением посмотрел на Колю.

— Жалко, не жалко, а вот ты, Лёха, в полку у нас недавно, и многого не знаешь… — Николай посерьёзнел, и обведя взглядом собравшихся, пояснил свою позицию: — а вот те, кто подольше твоего в полку служит, помнят, как он Серёгу Берестовского под трибунал подвёл. Ага.

— Как подвёл-то?

— А так: взлетаем, а он сначала летит вместе со всеми в строю, потом раз: «у меня мотор!» Разворачивается, и на посадку. Садится, техник лезет в мотор, докладывает: «всё в норме!» Раз так у него случилось, второй… А на третий раз Шелестов на него дело — хлоп! И завёл. И в трибунал. Там ему три месяца штафбата и присудили за трусость. А только потом оказалось, что техник у него мудак: там постоянно прокладка в топливной магистрали поперёк потока вставала, и движок начинал сбоить. Причём не на постоянку вставала, а телепалась туда-сюда, туда-сюда! Сбросит газ — она обратно встанет. Вот у него движок-то и сбоил постоянно! А ему штрафбат! — Коля в сердцах плюнул.

— А что дальше было?

— Что, что… Погиб Берестовский. Недели не провоевал в этом штрафбате… — он махнул рукой, и надолго замолчал, затягиваясь очередной папиросой. Кончики его пальцев еле заметно дрожали…

Все присутствовавшие угрюмо замолчали, и только огоньки докуриваемых папирос, скудно освещавшие лица курящих, обозначали стоявших на ветру в темноте людей. Разговор дальше уже не клеился. Не выдержав, некоторые пошли в сторону землянки. За ними потянулись и остальные, спешно дотягивая последние затяжки из папирос, и бросая окурки в ведро с водой.

До ужина оставалось полчаса, и землю надёжно укрыли вечерние сумерки. Лётный состав маялся бездельем — на сегодня уже отлетали, и каждый занимался своим делом.

Толик вытащил гитару:

— Ну что, может, сбацать?

И не дожидаясь одобрения, он брякнул пальцами по струнам, извлекая нехитрый ритм, и заголосил:

— «Раз пошли на дело, выпить захотелось. Мы зашли в шикарный…»

— Да убери ты балалайку свою! Это ты вчера уже бацал! Мы весь твой репертуар уже наизусть знаем — «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный!» Три аккорда, четыре песни! — несколько человек протестующе заголосили и дружно замахали на него руками.

— Вот ещё! Ну, и не надо! — обиделся Толик Веселовский, и сунул он гитару в руки сержанту Коле Никишину, — на! Держи! Громче всех орёшь. Вот сам и сыграй тогда, может твой репертуарчик народу больше понравится!

— Да я бы и сыграл, дак я этих, как их… нот не знаю! — попытался соскочить с темы Коля.

— Ну так и помалкивай в тряпочку, а то ишь, критик музыкальный нашёлся!

Дружеская перепалка продолжалась бы ещё долго, если бы старший лейтенант Горидзе не встрял между спорщиками:

— Слущай! Ты так громко крычиш, — он повернулся к Толику, — ти хочеш нас всэх перекричат? — и обернувшись к Агнии: — ты гаварыла, что на аккардэоне играла, и ноты знаешь?

— Ну, играла… — растерявшись, произнесла она.

— Так играй жэ! — он вытащил гитару из Колиных лап и сунул её девушке.

— Так как же… Я же не умею на гитаре-то! — она виновато улыбнулась.

— Как нэ умеешь?! Ты же гаварыла, чито пробовала пару раз! — не унимался неугомонный Георгий.

Толик был рад, как паровоз, что внимание переключилось с него на Агнию, Коля тоже был не против, что и о нём временно позабыли.

— Так я же пару раз всего-то пробовала! И ведь гитара — это не аккордеон… — Агния, вяло защищаясь, пыталась отпихнуть гитару подальше от себя.

Жорик мягко, но настойчиво совал гитару ей в руки, терпеливо уговаривая:

— Слущай, красавица! Там ноты и здэс ноты! Какая разныца?

Андрей знал, что поёт она очень хорошо — каждый вечер, когда они приходили к себе в дом после ужина, она радовала его своим пением. У неё был действительно чудный голос, слушать его можно было часами. Но пела она только под хорошее настроение. Надо было как-то разрешить ситуацию…

Он решительно отодвинул от неё и придержал рукой гитару, которую ей настойчиво пихал в руки Георгий, давая ему понять, чтобы он не очень-то усердствовал, и повернулся к ней лицом:

— Агнюш, может действительно, споёшь, а?

Она вздохнула, взяла, наконец, в руки гитару, прошлась пальцами по струнам…

— Ну, если вам так хочется, я вам спою. Правда, играть я на гитаре толком так и не научилась, — уж извините, если плохо получится.

— А у нас никто не умеет, даже Толик, — подмигнув, тут же схохмил Коля.

— Я… — протестуя, приподнялся со своего места оскорблённый Веселовский.

— Я! Я! Головка ты… от… от… цилиндра! Сиди уже! — дёрнул его за рукав Коля, посмотрел на нахмурившегося Веселовского, и прибавил громким шёпотом: — шутка! — что, впрочем, не уберегло его от короткого, но болезненного тычка локтем под рёбра.

На них зашикали со всех сторон. Мелодично перебирая струны, Агния запела тихим и спокойным голосом:

— «Не уходи, побудь со мною,

здесь так отрадно, так светло.

Я поцелуями покрою уста, и очи и чело.

Побудь со мной, побудь со мной!

Не уходи, побудь со мною,

я так давно тебя люблю.

Тебя я лаской огневою и обожгу, и утомлю…»

Пальцы её спокойно перебирали струны, тихий голос задушевно пел. Огонь в печке весело потрескивал, аккомпанируя исполнительнице.

— «…Пылает страсть в моей груди,

восторг любви нас ждёт с тобою,

не уходи, не уходи!»

Агния закончила петь, и прижала струны рукой. Обвела взором притихших и задумчивых слушателей.

— Всё это конечно, хорошо: любовь там, и всё такое прочее… — поднялся Коля, — но вот как-то за душу не берёт!

Сидящие вокруг шумно запротестовали:

— Огонёк, не слушай ты этого крокодила сиамского! Хорошо ты поёшь!

Андрей же, нахмурив брови, решительно лапнул Кольку за ремень и рывком подтянул к себе.

— Да не, мужики! Я не об этом, — силясь перекричать остальных, объяснял свою позицию Колька, и одновременно пытаясь отпихнуться от Андрея, — я ж не об этом!! — для убедительности он взялся рукой за ворот своей гимнастёрки, — я о том, что песня женская… ну, про поцелуи там, про страдания девичьи.

— Да пошёл ты к чёртовой бабушке, знаток! — заголосили все хором, но вразнобой.

— Я о чём? — не унимался старший сержант Никишин, — песня-то хорошая, слов нет, но! — он поднял палец, — дореволюционная. И не отвечающая нынешним запросам обчества.

— Да заткнись ты, искусствовед! — его сзади дёрнули за ремень, насильно усаживая на скамью.

— Огонёк! — перекрикивая поднявшийся гвалт, он обратился к сидящей с гитарой в руках Агнии, — ты не обижайся, а лучше исполни-ка нам что-нибудь этакое, — он пошевелил пальцами, — вот чтобы душа сначала развернулась, — он развёл широко руки, — а потом свернулась.

И он свёл свои волосатые ручищи обратно, обхватив себя руками, натурно показывая, как, по его мнению, должна свёртываться душа.

— Вот скажи, Огонёк, ты не про этих там девиц старорежимных, а про лётчиков песню знаешь?

— Ну, может, и знаю… — усмехнувшись, дёрнула Агния плечиком.

— Во-о-от! Про это и спой! Короче, про нас, про лётунов! Ну, в смысле, не только про лётчиков, — он обвёл взглядом всю компанию, — а вообще про всех летунов — поправился Колька, — и про бортстрелков тоже. Ну так сможешь? Но только чтоб вот за душу, вот так вот, — он стиснул у горла кулак, — чтоб взяло? Спой, Огонёк, а?

— Песню про лётчиков… — в раздумье спросила Агния. Некоторое время она, как будто в нерешительности, кусала уголок нижней губы, и перебирала пальцами струны. Все терпеливо ждали, сзади кто-то потихоньку шушукался.

— Ну, хорошо! — было видно, что она, наконец, приняла какое-то трудное для неё решение, — спою песню. Про всех нас. Про лётчиков. И про бортстрелков тоже. Куда же нас девать, горемычных?

— Во-о-от! Так держать! Давай начинай! — со всех сторон посыпались ободряющие возгласы.

Она обвела всех взглядом, внимательно вглядываясь в лица присутствующих. Кашлянула, настраиваясь на нужную волну.

— Эту песню я слышала в одном месте… её пел один человек. И пел очень хорошо, под гитару пел. Не знаю, получится ли у меня так же, как у него: я-то на гитаре не очень… Да и в женском исполнении эта песня, думаю, будет хуже звучать. Голос у меня не тот. Там… по-другому надо петь.

— Да о чём ты говоришь?! Ты же бортстрелок, летаешь и воюешь, как все! Значит, споёшь, как надо! — зашумели хором, — И голос у тебя подходящий! Да давай уже, пой, не томи!

Она поставила правую ногу на перекладину рядом стоящей скамейки, глубоко вздохнула, закрыла глаза и пальцы её вдруг резко ударили по струнам…

Зазвучал непривычный, как призывный набат, ритм первых аккордов, заставивший замолчать самых шумных и неугомонных. Агния закрыла глаза, и видимо, кому-то подражая, запела:

— «Их восемь, нас двое.

Расклад перед боем не наш, но мы будем играть!

Серёжа держись, нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину -

Мне цифры сейчас не важны.

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит — и шансы равны.»

Лица окружающих друг как-то сразу посерьёзнели, улыбки с лиц как будто ветром сдуло. Все стали жадно прислушиваться к словам песни. Агния всё больше и больше входила в роль, голос её окреп, обрёл силу:

— «Мне в хвост вышел мессер,

Но вот задымил он, надсадно завыли винты.

Им даже не надо крестов на могилы,

Сойдут и на крыльях кресты-ы.

Я первый! Я первый! Они под тобою!

Я вышел им наперерез

Сбей пламя, уйди в облака,

Я прикрою — в бою не бывает чудес!»

С горящими глазами сидели вокруг неё молодые, крепкие мужики, не раз смотревшие в лицо смерти. Кто-то внимал с приоткрытым ртом, кто-то наоборот, плотно стиснул зубы, играя желваками. Сжимались и разжимались кулаки, гуляли кадыки по шеям, когда кто-то, сопереживая, судорожно сглатывал. Было видно — зацепило всех, по серьёзному. До упора, «до кости». Это была пронзительная правда про них, про то, как они живут и умирают. Там, в небесах.

— «Сергей, ты горишь!

Уповай, человече, теперь на надёжность строп!

Нет поздно! И мне вышел мессер навстречу.

Прощай — я приму его в лоб!

Я знаю! Другие сведут с ними счёты,

Но по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолёта,

Ведь им друг без друга нельзя.»

Её ладонь резко прижала струны. Пару секунд она сидела молча, грудь её часто вздымалась, со лба капнула капелька пота. Она как будто на мгновение задумалась: замолчать на этом месте, или же всё-таки допеть песню до конца?

Никто не издавал ни звука — все, затаив дыхание, буквально пожирали её глазами, ожидая продолжения. Она стрельнула глазами на Андрея, коротко вздохнула, пальцы её снова ударили по струнам, и продолжила:

— «Архангел нам скажет — в раю будет туго,

Но только ворота — щёлк!

Мы Бога попросим: впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!

И я попрошу Бога, Духа и Сына,

Пусть выполнят волю мою-ю:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою!»

Девичий голос, как нерв, бился под сводами землянки. Андрей сидел позади неё, лоб его покрыла испарина, во рту совершенно пересохло. В голове билась мысль: «Откуда?! Откуда такая песня?! Она же как будто про себя поёт!»

А Агния тем временем с напором продолжала:

— «Мы крылья и стрелы попросим у Бога -

Ведь нужен им ангел-ас!

А если у них истребителей много,

Пусть пишут в хранители нас!

Храни-и-ить — это дело почётное тоже,

Удачу нести на крыле.

Таким, как при жизни, мы были с Серёжей

И в воздухе и на земле!

Таким, как при жизни, мы были с Серёжей

И в воздухе и на земле!» 3

Она прижала струны ладонью, и замолчала, часто дыша и смотря в точку перед собой. Первые 10 секунд стояла гробовая тишина — было слышно, как потрескивают в печке дрова. Все ошарашенно молчали — по всему было видно, что слова песни тронули самые затаённые уголки души. У всех присутствующих. Затем все как-то разом задвигались, шумно задышали, поднялся восторженно-одобрительный гул.

— Как Христос по душе босиком прошёлся! — шумно, с чувством, и незаметно смахивая кулаком навернувшуюся слезу, выдохнул Колька Никишин.

— Вот это да! — кто-то вторил ему из одного угла.

— Молодчина! — кто-то выкрикнул из другого.

— Маладэц! Вах! — громоподобно вторил ему Жорик.

— Ну и ну! Это кто ж такую песню сочинил?

— Не иначе, как лётчик!

— Кто сам не летает, тот так не сочинит! — посыпалось со всех сторон.

— Где же ты её услышала то?

— И ведь запомнила! Умница ты наша! — неслось вдогонку.

Лоб её был покрыт бисеринками пота, она, смущённо улыбаясь, отдала гитару:

— Неужто понравилось?

— Она ещё спрашивает?! Скромница!

— А спой нам ещё, а?

— Нет, нет, мужчины! Извините, — она опустила глаза, — что-то я устала… Можно я пойду?

Она застегнула комбез, нахлобучила на голову шлемофон, и стала пробираться к выходу. Пошатнулась, чуть не ударившись плечом об косяк. Андрей, вскочив и идя рядом, мгновенно среагировал, подхватив её под руку, и бережно вывел на улицу.

Оказавшись на улице, она подставила лицо ветру. Он тут же раскидал её волосы, выбившиеся из-под края шлемофона. Андрея переполняли чувства, ему сразу хотелось многого: обнять её, поцеловать, подхватить на руки, закружить, расспросить её, что это за песня, и не сама ли она её сочинила, а если не сама, то где и от кого слышала, хотелось попросить её спеть ещё что-нибудь.

Мысли тужились в мозгу, рот уже сам собой открылся, осталось только набрать воздуха в грудь, но она приложила пальчик к его губам, и сказала коротко:

— Подожди, я всё тебе расскажу. Чуть позже.

Она отвела его подальше в поле, чтобы никто, даже случайно, не мог бы слышать их разговора.

— Это не моя песня. Я её не сочиняла, я её всего лишь спела. Её напишет другой… человек, — она запнулась, помолчала, и подняв на Андрея глаза, промолвила: — его зовут Владимир Высоцкий.

— Напишет? Ещё не написал?! И кто это такой, этот Высоцкий?

— Да, напишет, через несколько десятков лет.

В голове у Андрея начался форменный ералаш: он уже почти привык к тому, что бок о бок, рядом с ним, живёт прекрасная фея, называющая себя его Ангелом-хранителем. Он уже почти привык к её неожиданным фокусам, вроде заживления ран, чтению его мыслей и появлению прямо из воздуха конфеток на её ладошке. Но, чёрт возьми! Как можно спеть песню, которая ещё не написана?

— Но объясни мне: КАК? — воскликнул он, потрясённый до крайней степени.

— Это так, — коротко ответила она, — напишет, и всё. Когда станет взрослым. А сейчас ему всего лишь четыре годика.

Андрей взял её за плечи, притянул к себе, нашёл в темноте её глаза, заглянул в них:

— Скажи мне, как это возможно. Пожалуйста!

— Андрюш, ты же знаешь — я Ангел. Я много чего могу.

— Я знаю. Но я хочу понять — как это возможно технически? Объясни!

— Объяснить, как такое возможно технически…. — она задумалась, вздохнула, подняла на него глаза, — техника здесь не причём. Как бы тебе объяснить? Понимаешь, в человеческом языке порой нет нужных эквивалентов, чтобы объяснить некоторые явления нематериального характера. Ну, скажем так, — она пошевелила в воздухе пальчиками, — есть некое энерго-информационное поле…

— Какое-какое? — не понял Андрей.

— Ну, вот видишь, я же говорила, — Ангел скептически посмотрел на человека, — ну, хорошо. Что такое энергия и информация, я надеюсь, ты знаешь?

Андрей кивнул.

— Вот. А теперь соедини эти два понятия, и представь, что они образуют некое поле, несущее в себе информацию.

Андрей наморщил лоб, собирая свои знания по электротехнике:

— Это вроде как радиоволны?

— Соображаешь. Но есть разница. В масштабах явления. Конкретная радиоволна несёт в себе ограниченный объём информации. А энерго-информационное поле — бесконечно, и объём информации в нём неограничен.

Видя, что собеседник её не совсем понимает, она пояснила:

— Вот по геометрии у тебя в школе пятёрка была. И по тригонометрии тоже. Чем отличается линия от точки? А сколько точек можно разместить на линии?

— Э-э… бесконечное множество…

— Правильно, — Ангел удовлетворённо кивнул, — а теперь вспомни такие определения, как плоскость, объём. Чем они отличаются от линии. Сколько точек можно разместить на плоскости, в объёме?

Мозг у Андрея начал вскипать….

— Ощутил, ну хотя бы примерно, разницу масштабов?

— Ты хочешь сказать, что в этом твоём э-э-э…. поле есть любая информация про всё, про всё?!

— Да, именно так. И даже про то, что ещё пока не произошло.

— А-ахххренеть! И вы, ангелы, стало быть, туда, как в библиотеку, иногда заглядываете?

Она засмеялась:

— Не совсем так, конечно, но, в общем, нашёл довольно верное объяснение.

— То есть, ты можешь наведаться туда, и заглянуть на несколько лет или там, десятков лет, вперёд? Узнать всё про какого-либо человека? Ну, там, кем станет, чего в жизни достигнет? Как с этим, как его, э-э… с Высоцким?

— Если очень захочу, то да.

— А… про… меня? — запинаясь, спросил Андрей, заглянув ей в глаза.

Ангел понурился, и надолго замолчал. Потом поднял к нему своё лицо: оно едва светилось в темноте и по щекам её бежали две мокрые дорожки. Она разлепила губы:

— Нет… про тебя не могу… — она уронила голову, и ткнулась носом ему в грудь, долго молчала, потом отвернула своё лицо в сторону, глубоко вздохнула и продолжила: — не пускают меня туда. Для меня эта информация закрыта. Нет доступа.

Долго-долго молчали, слушая шум ветра в темноте. Кое-где на стоянках, скрытые от наблюдения сверху, теплились под нависающими тентами неяркие фонари-переноски, запитанные от аккумуляторов. Слышался звон инструмента, негромкий матерок техников и мотористов, копавшихся в своём железе. Из недалёкой землянки, откуда они вышли несколько минут назад, раздавались приглушённый смех и весёлые восклицания пилотов и стрелков, давно закончивших свою боевую работу и теперь ожидающих предстоящий ужин.

Агния положила Андрею ладони на грудь, долго-долго собиралась с духом, как будто борясь с чем-то внутри себя, и наконец, произнесла:

— Может так случиться, что… что… я исчезну из твоей жизни. Навсегда. И это… это может случиться очень скоро. Может быть, даже сегодня. Или завтра.

Андрей аж задохнулся от бури чувств, охвативших всё его существо:

— Как, почему?! Ты же говорила…

Она кивнула:

— Да, месяц. Мне дан месяц.

— Ну ведь прошло-то… ещё и трёх недель не прошло! Почему сейчас?! — сердце его бешено колотилось в груди.

Агния досадливо поморщилась и виновато вздохнув, промолвила:

— Прости меня дуру, надо было тебе это раньше сказать…

Она подняла к нему своё лицо, оно само по себе слегка светилось в темноте:

— Прости, я тебе тогда, когда мы в первый раз встретились, в тот самый первый день, помнишь? Я сказала, что мне назначен срок — месяц. И что я должна восемь раз спасти тебя от смерти. Но умолчала ещё об одном условии…

— Каком?! — задыхаясь от отчаяния, спросил срывающимся голосом Андрей.

— Когда меня сюда отправляли, мне было сказано буквально следующее: ты должна отбыть свой срок «от звонка до звонка», то есть ровно месяц, и спасти его от смерти восемь раз. Но ещё добавили: если так сложится, что все эти восемь смертей свалятся на тебя уплотнённым пакетом, менее, чем за месяц, и я всё же ухитрюсь отвести их все от тебя, то срок моего пребывания здесь сократится. Вот об этом я и умолчала! Прости…

Она в отчаянии повесила голову:

— В тот момент мне представлялось совершенно невероятным, что я сумею спасти тебя целых восемь раз быстрее, чем за месяц! Поэтому я и сказала, что срок — месяц. А оно случилось! Восьмой раз я тебя спасла от смерти три дня назад, когда меня особист допрашивал. Помнишь?

Она заплакала, уткнувшись носом ему в грудь. Ком стоял в горле, сердце разрывалось от обуревавших его чувств — он так привязался к этой нескладной девчушке, так прикипел к ней, что уже не мыслил свою жизнь без неё, а тут вдруг… И так внезапно!

Он сглотнул, и хрипло спросил:

— Когда и как это может произойти?

— Когда? Может, сегодня, может, завтра. Не знаю. А как… — она вздохнула, — просто исчезну, растворюсь в воздухе, как будто и не было меня.

Внезапное и безумное решение пришло Андрею в голову — он крепко схватил её за руку:

— Не пущу!! Вот так всё время буду тебя за руку держать, ни на секунду не отпуская!!

Она покачала головой:

— Ничего не получится, меня по любому отсюда ЗАБЕРУТ.

Сердце ударило один раз… второй… и ухнуло куда-то вниз:

— Что же делать?! — выдавил Андрей из себя.

— Жить, воевать и… ждать.

Глава 4. Остановить танки!

«…Русские стремительно развивали достигнутый успех. 7 ноября их передовые части достигли Фастова, расположенного в 65 км юго-западнее Киева, 11 ноября они были под Радомышлем, в 90 км западнее Днепра, а ещё через два дня их танки ворвались в предместья крупного города Житомир. Широкий и глубокий клин, вбитый русскими в немецкую оборону, грозил отсечь группу армий «Юг» от группы армий «Центр», поэтому необходимо было принимать срочные контрмеры» — Фридрих Вильгельм фон Меллентин, начальник штаба 48-го танкового корпуса.

Гитлеровскому командованию удалось сосредоточить на житомирско-киевском направлении 15 дивизий, в том числе 7 танковых и моторизованную. 15 ноября немецко-фашистские войска перешли в контрнаступление. Однако попытки разгромить советские войска, отбросить их за Днепр и вновь захватить Киев окончились провалом. Лишь ценой больших потерь врагу удалось 20 ноября вновь овладеть Житомиром и к 25 ноября продвинуться до 40 км…

История Второй Мировой войны 1939–1945, том седьмой, стр.262

***

— Вот в этом квадрате, — палец командира полка ткнул в точку на карте, — немцам удалось сконцентрировать значительные силы и отбросить наши войска на несколько километров. Положение усугубляется тем, что противник ввел в бой танковые резервы.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— По последним данным, основное направление атаки вот здесь, — он поставил кончиком карандаша жирную точку. — Их пытаются тормознуть, но насколько это хорошо получится, пока никто не знает.

Не проронив ни слова, все сосредоточенно молчали, слушая командира полка.

— По свежим данным воздушной разведки, вот здесь, — карандаш переместился на несколько сантиметров, — движется колонна немецкой бронетехники. Это было, — он посмотрел на наручные часы, — полчаса назад. Сейчас, вероятнее всего, они уже успели развернуться в боевой порядок и находятся на исходной позиции для атаки. Это — второй эшелон. Ваша задача — найти их и сравнять с землёй. Или, как минимум, сорвать их атаку.

— Истребительное сопровождение будет? — подал голос капитан Тихомиров, комэск первой эскадрильи.

— Да, обещали, — майор выпрямился, покосился на начальника штаба, — зенитки в районе цели, если и будут, то мало: вряд ли они успели их подтянуть в достаточном количестве. А вот истребителей противника, думаю, будет в достатке. Так что аккуратнее там, смотреть в оба — донесите до стрелков. При обнаружении противодействующей зенитной артиллерии поражать её пушечно-пулемётным огнём.

Он ещё раз обвёл взглядом троих комэсков:

— Ваша задача — остановить танки.

Боевая загрузка: ПТАБы. Летят первая и вторая эскадрильи. Двумя восьмёрками. Третья — на подхвате, в готовности номер один. На подготовку -15 минут. Выполнять.

***

Проложив на картах маршрут предстоящего вылета, пилоты разбежались по своим самолётам.

Андрей обошёл свой новый самолёт по кругу, проверил, сняты ли струбцины с рулей, провёл ладонью по створкам крыльевых бомбоотсеков, похлопал по длинным стволам 37-мм пушек, торчащих как оглобли из небольших подкрыльевых обтекателей.

— Ну, наконец-то! — выразил он своё неподдельное восхищение своему новому самолёту, — щас как вдарим!

— Не говори гоп, пока не перескочишь! — хмыкнула, пожав плечами Агния. Она восторгов Андрея по поводу новых крупнокалиберных пушек на самолёте совсем не разделяла, — говорят же тебе, что стрелять из них гораздо труднее!

— Да ладно! — отмахнулся он, — мы же тоже не пальцем деланные!

— Ага, ага… — насмешливо косясь на него карим глазом, произнёс его Ангел, — ишь ты, непалец какой выискался!

— Чего-о? — не понял шутку своего ангела Андрей.

Ангел смешно наморщил носик, и передразнивая лейтенанта, ехидно продекламировал:

— Жителем Непала является любой человек, зачатый не пальцем и не палкой!

Андрей шутку оценил, громко рассмеявшись:

— Ладно, залезай! — и подсадил его под попу, легко закинув на крыло самолёта, — согласен быть кем угодно, и даже непальцем. С тобой — хоть куда!

***

Лететь было недалеко, минут 20. К линии фронта подошли на высоте 1200 метров, и пересекли её с потерей высоты, маневрируя высотой, скоростью и курсом. Группа танков, которую предстояло атаковать, находилась в нескольких километрах к западу от места ожесточённого встречного танкового боя, над которым стояла сплошная стена дыма. Поэтому, чтобы дым не затруднял ориентировку и отыскание цели, комэск повёл ударную восьмёрку по ломаному маршруту, чтобы атаковать танки противника с тыла, то есть с территории противника с выходом после удара в свою сторону.

— Цель слева по курсу, — услышали все лётчики эскадрильи голос комэска, — атакуем с круга, дистанция — 500 метров. В первом заходе бомбим ПТАБами.

Андрей до боли в глазах вглядываясь в проплывающий под крылом зимний пейзаж, увидел наконец, танки противника. По полю, разрезанному на несколько неравных кусков оврагами и небольшими перелесками, двигалась чуть ли не сотня танков и бронетранспортёров. В одном месте, зажатые с одной стороны замёрзшей рекой, а с другой стороны глубоким оврагом, немецкие танки сбились в этой теснине в довольно плотную кучу. Вот её то командир эскадрильи, мгновенно оценив текущую обстановку на поле боя, и выбрал целью первого захода. Замысел его был понятен всем пилотам эскадрильи — в первом заходе сброс бомбовой нагрузки, и чем плотнее и компактнее сгруппированы цели, тем выше эффективность атаки.

— Работаем! — услышали по радиосвязи все пилоты эскадрильи голос комэска.

Ведущий восьмёрку штурмовик плавно опустил нос, и разгоняясь на пологом пикировании, пошёл в атаку. Идущие за ним семь самолётов в точности повторили его маневр.

Увидев, что из бомболюков самолёта комэска посыпались, как горох, ПТАБы, Андрей, выждав пару секунд, нажал на сброс. Самолёт едва заметно тряхнуло, когда из двух крыльевых кассет 96 маленьких 1,5-килограммовых бомбочек рванулись в свой короткий последний полёт.

Ручка на себя, вывод, пологий левый вираж, замыкающий круг. Хвост ведущего, тоже стоящего в пологом левом вираже, маячит где-то впереди-слева, в пятистах метрах. Все самолёты эскадрильи чётко, как на полигоне, отрабатывают по цели. Стоя в вираже, Андрей бросает взгляд в левое окно — на том месте, где полминуты назад было два десятка коробочек немецких танков, вспучилось сплошное облако разрывов. Удачно накрыли!

Самолёт командира эскадрильи замыкает круг. В наушниках все слышат очередной приказ:

— Второй заход. Бьём пушками и ЭРЭСами. Цели атакуем индивидуально, но круг не разрываем!

И здесь всё понятно. И Андрею, и всем остальным лётчикам восьмёрки. Работа с широкого, растянутого круга допускает индивидуальный маневр для поиска цели. Но круг разрывать нельзя — он основа боевого порядка, и спасение в случае атаки истребителей противника.

Половина самолётов в ударной восьмёрке с крупнокалиберными пушками НС-37. У этих — ЭРЭСов нет. У остальных — пушки ВЯ-23, и у них подвешены ещё и бронебойные ЭРЭСы.

«Так, главное — короткими очередями, 2…3 выстрела. И только не в лоб, а в борт, или в корму!» — как мантру, повторял про себя Андрей. Это был его первый вылет на новой модификации Ил-2 с двумя 37мм пушками НС-37, и он немного волновался: как покажет себя новое вооружение, не сплохует ли он сам, неумело его применив? Эх, жалко, ЭРЭСов под крыльями нет, хорошая штука, полезная!

— Не отвлекайся! — чётко, прямо в голове, минуя СПУ4, прозвучал голос Ангела, — работа пошла!

И точно — самолёт командира эскадрильи нырнул вниз, разгоняясь в пологом пике, и нацеливаясь на один из танков. Андрей выждал пару секунд и тоже плавно отдал ручку от себя. Самолёт с небольшим замедлением, как бы нехотя, опустил нос, и тоже сорвался, наращивая скорость, в пологое пике. Левая рука заученным движением тянет ручку газа на минимум — движок послушно сбрасывает обороты.

«Так… так… спокойно… я это делал много раз» — Андрей мысленно успокаивал себя, на автомате совершая заученные до автоматизма движения: выбрал цель, плавными, несуетливыми движениями ручки довернул нос самолёта на неё, короткими, чёткими движениями ручки успокоил лёгкие колебания самолёта… Секунда… вторая… как удары сердца! Корма приземистой, плоской, как распластанная жаба, немецкой самоходки «Штурмгешютц»5, выросла в сетке прицела. — ОГОНЬ!

Палец втопил гашетку до упора…

Ду! Ду! Ду! Ду! Дух!

Грохнуло и тряхнуло так, что показалось, будто в самолёт попали несколько осколочно-фугасных снарядов! Мощные языки пламени, вырвавшись из длинных стволов, на мгновение ослепили Андрея. Палец автоматом отпустил утопленную гашетку. Пять длинных, дымных струй, с навершием из тускло красных трассеров, рванулись к цели… Ручку на себя!

Но ещё до того, как тяжёлый самолёт успел среагировать на движение ручки, и поднял нос, Андрей увидел, что попал!

Как минимум, два снаряда впились в грязно-белую корму немецкой самоходки! Остальные три, подняв высокие снежно-грязевые фонтаны, взрыхлили землю вокруг неё.

Вывод! Газ на максимум! Левый вираж. Поворот головы налево, быстрый взгляд назад в левое окно — хорошо видно, как не разрывая общего круга, самолёты эскадрильи маневрируют, каждый выбирая себе цель, и долбят её реактивными снарядами или пушками. Основное направление атаки командир эскадрильи капитан Миронов выбрал с запада, чётко в корму наступающим танкам Панцерваффе. И теперь те вынуждены разворачиваться, подставляя атакующим штурмовикам свои хорошо бронированные лбы, и приостанавливая тем самым своё движение. Не всем это удаётся — тут и там чадят погребальные костры от подожжённых в корму танков.

Всё смешалось на поле боя — после форменного избиения в первом и втором заходах эскадрильи оставшаяся часть немецкой бронетехники, наращивая скорость, стала спешно рассредоточиваться, расползаясь в стороны. Те, кто не успел или вовремя не сообразил — горят кострами, чадя грязными, дымными столбами. После второго захода становится понятно — всё, что с мощной лобовой бронёй — танки, самоходы, уже подбить не удастся. Вся бронетехника дружно развернулась лбами к атакующим самолётам.

Сквозь шумы эфира в наушники всех пилотов опять прорывается голос комэска:

— Танки и самоходы не бить! Бьём по бронетранспортёрам!

Третий заход, пологое пикирование, газ на минимум, мотор, остывая, негромко урчит, как сытый кот. Так, спокойно… Андрей загоняет в сетку прицела спешащий на всех парах к опушке леса полугусеничный «Ганомаг» с небольшой пушкой за высоким щитком. Куда ты денешься?! Пехота уже давным-давно, во время первого захода штурмовиков, как тетёрки попрыгала с бронетранспортёров в снег, но нам и такой сойдёт!

Цель растёт в прицеле — водитель бронетранспортёра отчаянно пытается вывести свою машину из-под атаки, уже хорошо видны снежные вихри, вздымающиеся за кормой «Ганомага» от его гусениц. Палец Андрея замер на гашетке… и…

Звонкий от возбуждения голос Агнии:

— Сзади! Два мессера!

И одновременно с ним — рёв кого-то из пилотов в наушниках:

— Истребители противника!

Палец жмёт гашетку. Ду! Ду! Дух! — с двухста метров промазать сложно: все три крупнокалиберных снаряда спарывают корпус БТРа, как жестянку, в его нутре что-то тут же детонирует, взметая вверх яркий огненный факел. Летят в разные стороны какие-то тёмные ошмётки…

Ручку на себя, газ — на максимум. Сзади дробно, длинной очередью, отчаянно и как-то обречённо застучал УБТ.

И резко захлебнулся…

Самолёт вздрогнул от внезапного двойного удара, сильно тряхнуло, и сразу же истошно и жалобно засбоил движок. Из-под капота выбило струю масла, которое тут же забрызгало лобовое бронестекло. Над головой, справа налево на бешеной скорости с глубоким левым креном проскочила пара атаковавших его мессеров. Совсем рядом, буквально в 15…20 метрах над головой, Андрей разглядел мелькнувшие жёлтые законцовки на крыльях и жёлтый же низ капота. А на борту, поверх белого зимнего камуфляжа, прямо под кабиной — нарисованное красное сердце, пронзённое стрелой и непонятная надпись — Karaya.

Самолёт тут же стало валить на правое крыло — быстрый взгляд в правое окошко: на задней кромке центроплана разрывом снаряда вырвало кусок обшивки. Ручку влево, крен начал выправляться, теперь понесло влево. Что за чёрт! Помахивая крыльями, и оставляя за собой шлейф жирного дыма, самолёт упорно продолжал тянуть на восток. Резко обрубило мотор, похоронив этим все надежды на хороший исход. Ушел под крыло небольшой перелесок. Впереди по курсу было большое поле, перерезаемое местами зарослями кустарника и небольших деревьев, в изобилии усеянное небольшими овражками. На этом поле, похоже и пытались тормознуть немцев встречной танковой атакой — тут и там на поле виднелись подбитые танки, и именно сюда выдвигался второй эшелон немецкой бронетехники, чтобы сломить остатки обороны.

От некоторых подбитых танков поднимались тёмные столбы дыма, которые тут же подхватывал ветер и относил в сторону. И на поле ещё продолжался бой: то там, то здесь двигались, маневрируя по полю, и укрываясь за жиденькими перелесками и ныряя в овраги, маленькие коробочки танков и самоходок. Время от времени вспыхивали язычки пламени из маленьких тростинок стволов и через доли секунды вспухали облачка разрывов снарядов. Так это виделось с высоты полёта.

Кое-как удерживая самолёт, и ориентируясь по виду из боковых окошек, Андрей притёр самолёт к земле. Удар, фонтаны снега и грязи, короткий пробег, вернее, скольжение на брюхе. Не теряя времени, отстегнулся, рывком открыл бронеколпак фонаря, перевалился на левое крыло. В уши ворвались звуки наземного боя: выстрелы орудий, рёв танковых моторов, газующих на бездорожье, лязг гусениц. И треск горящей неподалёку нашей подбитой тридцатьчетвёрки. Матюкаясь, и скользя унтами по крылу, скользкому от налипшего на него при посадке мокрого снега, Андрей добрался до кабины стрелка. Через остекление фонаря было видно, что девушки на месте стрелка нет.

Откинул вбок фонарь стрелка, он, замирая сердцем, заглянул вниз — она, скрючившись, уронив голову на бок, сидела на полу кабины и держалась за живот. Вся правая стенка кабины стрелка была дырявой, как решето: 30мм фугасный снаряд, разорвавшись на правом зализе, там, где стык крыла и фюзеляжа, вырвал здоровенный кусок обшивки, изуродовал набор крыла, и нашпиговал осколками всё в радиусе двух метров. Андрей перевалился верхней половиной корпуса в нутро кабины, и подхватив её под мышки, стал бережно поднимать вверх.

— Потерпи, милая, я сейчас…. Я сейчас… — осторожно перехватывая её, и пачкаясь в её крови, он как можно осторожнее вытаскивал девушку из кабины, не обращая внимания на то, что вокруг них идёт танковый бой: стреляли орудия, рычали танковые двигатели.

Как будто включившись, она распахнула глаза и что-то прошептала.

— А? Что? — он наклонился к ней, чтобы лучше расслышать.

— Сзади. Андрюша, сзади! Танк, — с трудом шевеля губами, еле слышно произнесла она.

Андрей резко обернулся: в полусотне метров от них, натужно ревя мотором, из-за перелеска выполз немецкий танк, весь увешанный дополнительными бортовыми экранами, с хищно ощетинившимися зубами запасных гусеничных траков на бронированном лбу. Длинная пушка, выраставшая из массивной маски, и увенчанная набалдашником дульного тормоза, завершала образ этого воплощения бронированной смерти.

«Т-4! Экранированный!» — быстро определил Андрей, вспомнив картинки на плакатах в их большой землянке при КП; «пушка 75мм, броня 50мм, лоб — 80мм!» — сами собой всплыли ненужные в данный момент знания.

Обогнув большую свежую воронку от разрыва снаряда, танк довернул на них с очевидным намерением раздавить гусеницами. Желание немецких танкистов было простым и естественным: они видели, как только что спланировал и сел на вынужденную ненавистный русский штурмовик, и теперь он лежал, беспомощно распластавшись на снегу, а его экипаж пытался спастись от неминуемого возмездия. Командир танка, Курт Гептнер, дал команду механику, и тот, злорадно ухмыльнувшись, довернул танк на беспомощно распластавшийся на земле русский самолёт, в кабине которого копошились два русских пилота.

— Чёрт! Чёрт! — лейтенант прикинул расстояние до танка. «Так, метров 50… Нет, уже меньше…». Он рывком дёрнул тело стрелка через борт. Она вскрикнула от боли и опять потеряла сознание. Откинув голову назад, она безвольно повисла у него на руках. Перетащил её через борт, потащил от самолёта и… упёрся. Дальше никак! Обернулся: чёрт, как он мог забыть о привязном тросике, «обезьянке»?! Она до сих пор была пристёгнута им к борту самолёта. Трясущимися руками он отстегнул карабин, бросил быстрый взгляд на приближающийся танк: расстояние сократилось уже вдвое.

Схватив её бесчувственное тело в охапку, и скользя по крылу, он рванулся в сторону. Поскользнулся, упал в снег, тут же обернулся на быстро приближающийся рёв немецкого мотора: танк с разгону налетел на их самолёт, с хрустом подмял под себя киль и стабилизатор, и размолол в мелкую деревянную труху всю заднюю часть фюзеляжа. Проскочив по инерции ещё метров десять, секунд пять постоял — видать, командир танка в триплексы на командирской башенке оценивал работу своего мехвода, затем танк развернулся и лязгая гусеницами, снова полез на самолёт — добить то, что осталось, и потом разделаться с этими русскими пилотами, которые так судорожно цеплялись за жизнь.

***

Командир тридцатьчетверки под номером «14» младший лейтенант Сухомлинов, приказав механику остановиться, приоткрыл свой люк и осторожно выглянул наружу — приборы наблюдения в Т-34 до сих пор были ни к чёрту, и увидеть через них можно было не так много, как хотелось бы.

— Вон они! — он, наконец, увидел то, что искал: минуту назад, волоча за собой густой дымный хвост, на поле боя сел на вынужденную наш, советский, самолёт. Потом он пропал за дымами от подбитой бронетехники. Теперь же, с этой позиции, был виден и севший самолёт, и лётчик, который тащил своего товарища, и фашистский танк, который устремился к нашему самолёту, чтобы его раздавить. Командир захлопнул люк, упал на своё место, и закричал механику-водителю:

— Пашка! Влево на 30 градусов! Как только выскочишь из дыма — короткая остановка! Ходу! — и дублируя свой приказ он ткнул мехвода сапогом в левое плечо. Взрыкнув полутысячей лошадей, и выбивая из патрубков чёрный выхлоп соляра, тридцатьчетвёрка рванулась вперёд.

— Бронебойный подкалиберный! — это он крикнул уже заряжающему, и подтверждая свою команду, показал ему сжатый кулак. Клацнул затвор, вгоняя в ствол остроголовый катушечный снаряд.

***

Положение было безвыходным: прятаться было некуда, вокруг было чистое поле, сзади — немецкий танк, на руках — собственный ангел-хранитель в бесчувственном состоянии. Андрей в отчаянии обернулся — фашистский танк надрывно урча мотором, деловито наехал на то, что осталось от их самолёта. Бронекорпус, собранный из листов тонкой (по танковым меркам) брони, хрупнул, как яичная скорлупа, под весом навалившегося на него танка. Следующие были они…

И тут, в нескольких десятках метров от них, из-за стелющегося прямо по земле жирного столба дыма, вылетела наша тридцатьчетвёрка, резко тормознула, по инерции качнувшись стволом вниз, и через секунду, показавшейся вечностью, выстрелила. И тут же снова рванула вперёд.

Снаряд с нашего танка, с гулом толкнув воздух, промчался над головой, прошёл в десятке сантиметров над башней немца, попутно срезав ему антенну, и улетел дальше. Андрей обернулся назад: фашистский танк, только что переехавший раздавленный бронекорпус штурмовика, и обнаружив вынырнувшего из дыма противника, резко затормозил и тут же завыл приводом башни, разгоняя её по горизонту, доворачивая её на противника.

***

— С-сука! Почему он не горит? Мимо! Бронебойным, заряжай! — проорал младший лейтенант Сухомлинов.

Заряжающий, держа очередной снаряд, не удержавшись на ногах от рывка танка, завалился назад, скользя ногами по катающимся по полу дымящимся пустым гильзам.

— Командир, он пушку разворачивает! — заорал механик-водитель, шуруя рычагами, ведя тридцатьчетвёрку ломаным зигзагом, стремясь сбить прицел немцу.

— Не успеем! Пашка, тарань его! Держитесь, мужики! — это было последнее, что успел произнести младший лейтенант Сухомлинов.

Немец выстрелил, снаряд попал чётко в башенный погон. В следующее мгновение все, кто был в башне, были насмерть посечены осколками, отколовшимися от брони при пробитии её немецким снарядом. Влетевшая внутрь болванка довершила погром, разнеся внутри всё, до чего смогла дотянуться, рикошетя внутри боевого отделения. Т-34 вздрогнул, но продолжил своё движение, налетел на немецкий танк, с бешеной силой ударив того в правую скулу, отбросил его на пару метров, и остановился сам, с заглохшим от удара двигателем.

В переднем листе тридцатьчетвёрки откинулся люк и оттуда, как мешок с мукой, кувырком вывалился на землю механик-водитель. Комбез его обильно дымил, клубы едкого дыма вырвались вслед за ним из открытого люка. Кроме него из тридцатьчетвёрки больше никто не вылез…

Секунды через три из люков немецкого танка, как тараканы, полезли оглушённые ударом танкисты. Андрей, опустив раненого Ангела на снег, и действуя механически, как автомат, заученным движением выхватил пистолет и стал методично отстреливать немцев, уже успевших вылезти из танка.

Расстреляв в быстром темпе весь магазин, он смог завалить троих. Затвор остался в заднем положении — пистолет встал на задержку. Он нажал кнопку выброса магазина, и он, выпав, легко скользнул к его ногам. Пока он лихорадочно вставлял в окно свежий магазин, у его ног прозвучали ещё два выстрела. Оба оставшихся немца завалились на броню с пробитыми головами. У его ног сидела очнувшаяся Агния и держала обеими руками свой ТТ:

— Я подумала…. — ей было очень трудно говорить, — что ты не справишься… — она вымученно, через силу, улыбнулась. И опять бессильно уронила голову на грудь.

— Милая, держись! Агнюшенька! — он подхватил её и потащил назад, к танкам…

Глава 5. Осколки.

Два танка: немецкий экранированный Т-4, и наша тридцатьчетвёрка, замерев в своём последнем движении, так и остались стоять, представляя теперь собой неплохое укрытие на поле боя. Контуженный мех. вод тридцатьчетвёрки, тем временем поднялся с земли, тряся головой, и полез через свой люк обратно в нутро танка. Через полминуты он вылез, прислонился спиной к борту, и глядя перед собой невидящим взором, горестно сказал:

— Всех в винегрет… один я остался… — и сфокусировав взгляд на подбегавшем к нему лётчике, тащившего под мышки раненого товарища, добавил: — а ведь мы этим экипажем от самого Курска шли, и хоть бы хны! А тут…. — он повесил голову.

Андрей положил Агнию на землю, прислонив головой к гусенице нашего танка. Наконец-то осмотрел. Вся нижняя часть лётного комбинезона была пропитана кровью.

— Солнышко, потерпи, мы сейчас, я сейчас. Я…. — он расстегнул лётный шлем, сдвинул его на затылок — лоб буквально струился потом, — я… сейчас мы сядем в танк, и поедем… — он обернулся на танкиста, потом снова обратился к девушке: — ведь ты потерпишь ещё немного?

Девушка открыла глаза:

— Осколки надо вытащить прямо сейчас…. Андрюша… это должен сделать ты. Сейчас, понимаешь? — она тяжело дышала. Было видно, что она с огромным трудом превозмогает боль.

— А может…. — Андрея пугала перспектива ковыряться в её теле, вытаскивая из него рваное железо. Перед глазами стояла та самая пуля в её груди, которую ему пришлось тогда вытаскивать зубами.

— Ты…. их вытащишь сейчас… они глубоко… один из них… — она сглотнула, закрыла глаза, — нужен инструмент… попроси у Паши, — она показала глазами на механика водителя. Танкист сидел с потерянным видом на корточках, привалившись спиной к опорному катку своего танка. Руки его опирались на колени, большие и сильные кисти рук расслабленно свисали вниз. Ростом он был чуть ниже Андрея, но широк в кости и широкоплеч. Лицо его было почти чёрным от копоти.

Андрей бросил дикий взгляд на чумазого танкиста. Его вид никак не увязывался с представлениями Андрея о хирургических инструментах.

— Да какие ж у него инструменты? — в отчаянии воскликнул он, — у него же… они только для танка… они же у него грязные!

— Пойдут любые….. грязные, ржавые…. Лишь бы… ухватить осколок и вытащить…. — она задыхалась, теряя силы.

И глядя в широко раскрытые глаза Андрея добавила:

— От заражения крови я не умру…. Вытащишь осколки — всё сразу заживёт…. Не вытащишь — я потеряю сознание окончательно… и… не смогу тебя… защитить. Тогда тебе… точно… конец…

Эта длинное объяснение окончательно подорвало её силы, и она опять провалилась в бессознательное состояние. Андрей заполошно обернулся к танкисту:

— Слышь, броня, у тебя инструменты есть? — и получив флегматичный, но утвердительный кивок в ответ, добавил: — давай скорее!

Механик молча полез в нутро танка и пошуровав там, минуту спустя вылез оттуда с деревянным ящичком крайней замызганности.

Поставил его на землю, открыл:

— Вот.

Внутри ящичка в живописном беспорядке лежали навалом различные отвёртки, несколько ржавых напильников, куски проволоки, кусачки, молоток, и здоровенные плоскогубцы.

Ничего подходящего не было…. Андрей посмотрел на механика-водителя:

— Слышь, бронЯ! Тебя как звать?

— Пашкой кличут…

— А меня Андрей. Слушай, Паш, у тебя пинцета какого-нибудь нету?

— Чего-о? — танкист с удивлением раскрыл глаза, — пинцет?! Да откуда? Я же не дохтур!

— Ну, а узкогубцы какие-нибудь?

— Узкогубцы… Утконосы, что ли?

— Ну да, они самые! Пускай будут утконосы! Есть?!

— На, держи, — танкист Паша запустил руку в бездонный карман своего замызганного комбеза и выудил оттуда небольшие, и чрезвычайно ржавые узкогубцы, — пойдёт?

Андрей схватил инструмент и с сомнением показал их Агнии:

— Это пойдёт?

Он легонько потряс её за плечо. Она с трудом открыла глаза и сквозь зубы:

— Да давай уже! Конечно, пойдёт.

Андрей заполошно обернулся:

— Слышь, Паша! У тебя какой ни то брезент есть в танке? Ну или тряпка там… только чтоб не грязная!

— Х-хы… не грязную ему подавай… скажешь тоже! — Пашка полез на моторно-трансмиссионное отделение танка и стащил оттуда свёрнутый в скатку кусок брезента. Он развернул его — брезент был изрядно порван осколками и запачкан грязью и маслом.

— Да не разворачивай ты его весь! Просто сверни вчетверо — надо под неё подложить! Не в грязь же мне её голой спиной укладывать!

— Да ты чё делать-то собрался? Кончается твоя девчонка, не видишь, что ли?

Механик-водитель много повидал на этой войне, и то, что сейчас видели его глаза, однозначно говорило ему, что жить девушке оставалось совсем чуть-чуть: она лежала, согнув ноги и прижимая руки к животу, пальцы её были окровавлены — весь лётный комбинезон на животе был буквально пропитан кровью. Было очевидно, что ранение у неё крайне тяжёлое: она была в полуобморочном состоянии, губы дрожали, дыхание было прерывистым, её всю била крупная дрожь.

Андрей бережно приподнял её за плечи, и поднял лицо к танкисту:

— Давай, подкладывай быстрее свой брезент!

Андрей уложил её, повернул на спину, с трудом распрямил ей согнутые ноги, отвёл её руки от места ранения, и стал расстёгивать и стягивать с неё лётный комбез…. Поднял вверх свитер, гимнастёрку…

Страшно запершило в горле, захолонуло сердце: вид, открывшийся его взору, привёл его в полное душевное изнеможение. Красивое, обнажённое тело, показавшееся ему ослепительно белым на этом грязном куске брезента, было буквально искромсано: весь живот и всё, что ниже, было буквально залито кровью.

Закружилась голова, появилось ощущение, что отнимаются ноги…

«Андрей! Ты должен это сделать! Делай же! Не тяни!» — настойчиво долбилась в голове одна-единственная мысль.

— Ч-чёрт! Чёрт! Мать твою… твою мать… как же…

Дрожащими руками он начал зачерпывать снег с ближайшего небольшого сугробчика и стал смывать снегом кровь с её живота. Открылись два входных отверстия: одно чуть повыше пупка, второе немного сбоку от него.

Танкист упёршись руками к колени, наклонился, чтобы посмотреть, и изрёк авторитетно:

— Амба, лейтенант. Не жилец. Не мучай девчонку, дай умереть спокойно.

— Да не умрёт она, — Андрей продолжал зачерпывать рукой снег и смывать кровь у неё с живота, — она выживет.

— С такими ранениями не выживают, — танкист сопел ему плечо.

Андрей досадливо отмахнулся от него:

— Слушай, не мешай, а?

— Скажи ему… пусть меня подержит за плечи, — она опять пришла в сознание, — чтобы я не дёргалась. Когда ты будешь тащить.

— Слышал?! — Андрей обернулся на мех. вода.

— Ну, девка у тебя! Железная! — Паша обошёл её, встал на колени и взял покрепче её за плечи:

— Зря это всё-таки…

— Учи учёного, — и внешне храбрясь, Андрей решительно полез инструментом в верхнюю рану…

Стиснув зубы, она запрокинула голову, и тихонько мычала. Как во сне, держа в мгновенно вспотевших руках ржавый инструмент, Андрей осторожно пытался нащупать в обильно кровоточащей ране осколок.

— Левее, ещё левее…. Вот… — сквозь стиснутые зубы она давала ему указания. Первый осколок сидел неглубоко, углубившись в её тело на пару сантиметров.

Узкие концы инструмента заскрежетали по металлу… Захватил, потащил…. С лёгким клацаньем концы узкогубцев сорвались с осколка. Она дёрнулась, мучительно застонав.

— Покрепче ухвати, — она почти кричала сквозь слёзы, — крепче! И тяни! Дурак!

Собрав волю в кулак, опять сунул в кровоточащую рану узкогубцы и осторожно шуруя там справа-налево, наконец-то вновь нащупал сидящий в её теле осколок. Ухватил покрепче. Сжал рукоятки, и осторожно и медленно потянул наружу…

— А-а-а!!! — она судорожно забилась в Пашиных руках. Не дыша, весь трясясь от нервного напряжения, Андрей всё-таки вытащил этот злополучный осколок. Всего его била нервная дрожь, он весь покрылся липким потом.

— Вот! — победно прохрипел он, подняв осколок повыше, и показал ей, держа перед её лицом, — один есть!

Агния часто и глубоко дышала, открыла глаза, сфокусировала взгляд на Андрее, и хрипло:

— Тащи второй… Он глубже…. Буду орать — всё равно тащи. Понял?

— Понял, — сглотнул, кивнул, бросил осколок, полез снова в рану. Уже в другую…

Танкист Паша, не в силах выдержать такое зрелище, отвернулся, и для верности зажмурил глаза. Жалея, что не может наглухо заткнуть себе уши.

Ржавые концы узкогубцев углубились в рану…

Сердце бешено колотилось в груди, кровь стучала в висках. Андрей пытался абстрагироваться от текущей ситуации, и не мог. Осознание того, что ты ковыряешься в ране на теле любимой девушки, причиняя ей адские мучения, иссушала мозг, обессиливала тело.

— Выше! Глубже! — её ноги била крупная дрожь, тело ходило ходуном, но она находила в себе силы руководить его действиями, — Ещё… ещё… вот! — рука Андрея, держащая инструмент, почувствовала скрежет металла по металлу, — цепляй!

Сдвинув концы узкогубцев, захватил ими очередной осколок, и потащил наружу.

Она забилась в конвульсиях от страшной боли…

— Держи её!! — это уже в сторону Паши.

— Да держу же! — ответил тот чуть не плача, отвернувшись в сторону и зажмурив глаза.

Выдернул, выдохнул. Из раны толчками шла кровь. Но с каждым ударом её сердца струйки крови становились всё тоньше и тоньше, и наконец, совсем иссякли. Раны на животе стали медленно затягиваться.

— У тебя есть, чем её перевязать-то? — всё ещё отвернувшись, прохрипел Паша-танкист.

— Не надо меня перевязывать! — она, вся побледневшая, в упор посмотрела на Андрея, — остался ещё один осколок. Ты должен его вытащить!

Пот из под шлемофона буквально лился водопадом. Весь комбез пропитался им насквозь. Андрей вытер пот, застилавший глаза:

— Вытащу. Где он?

— Он там, ниже — она показала глазами вниз.

— Где там? — переспросил он, посмотрев вниз, на её окровавленный низ живота, и холодея от страшной догадки.

— Да, там, внутри, — она закрыла глаза, — спускай ниже комбез и вынимай осколок.

Трясущимися руками он спустил ей комбез ниже бёдер. На ней остались только кальсоны, насквозь пропитанные кровью. Её кровью.

— Снимай, чего застыл? — глаза её бешено смотрели на него в упор.

Как в дурном сне, ощущая, что руки действуют помимо его сознания, он стянул с неё и исподнее. От непривычного и фантасмагорического зрелища невольно зажмурился: её красивые, голые бёдра так неестественно смотрелись на этой грязном брезенте, положенном на землю, перемешанную со снегом.

— Так хватит? — он не узнал свой голос.

Она с трудом подняла голову:

— Хватит… У меня осколок там… справа… внизу… сбоку.

— Господи, да где же?! — он в панике уставился на небольшой тёмный треугольник внизу её живота, весь покрытый сгустками начавшей сворачиваться крови.

— Там, где находится аппендикс… — тяжело дыша, она приподняла голову, — справа, в самом низу… Что, анатомию в школе… не учил? Лезь туда… и нащупай там… осколок.

Андрей стиснул зубы, кивнул и молча стал отмывать снегом с этого места сгустки крови. Он увидел входное отверстие — оно было с рваными краями, и очень большим, как приоткрытый рот. Только что отмытая кожа вокруг отверстия снова обагрилась кровью, толчками выходящей из страшной раны…

Собравшись с духом, лейтенант решительно сунул в неё концы узкогубцев… Он держал инструмент осторожно, самыми кончиками пальцев, целиком полагаясь на тактильные ощущения: вытащив из её тела уже два осколка, он понял, как чувствуется момент касания об осколок кончиками инструмента.

Осторожно задвинул их прямо, на пару сантиметров, чуть-чуть пошуровал ими вправо и влево… сделал пару движений вверх и вниз… Ничего!

— Дак это… я инструментом-то… ничего не чувствую… — Андрей совсем растерялся, — нет там ничего…

— Да там он! Там!! Просто очень глубоко! — она в исступлении почти орала на него, — да не нащупаешь ты его своей этой железкой! Короткая она! — она расширила глаза и с надрывом крикнула: — пальцами лезь!! Нащупаешь его, поймёшь, где он сидит, тогда железякой этой его и подцепляй! Понял?!

Подавляя накатывающие на него приступы дурноты, и с трудом удерживая себя от потери сознания, он трясущимися пальцами полез в скользкую от горячей крови живую плоть.

— Глубже… ещё глубже… — как сквозь вату он слышал её указания, и когда пальцы до самых костяшек погрузились в мягкую, тёплую, располосованную осколком глубину, кончик осколка царапнул по ногтю.

Осколок оказался совсем не там, где ему положено было быть, а гораздо выше и правее. И он был большой, очень большой — раневой канал был очень широким. От мысли, что такого размера осколок просто перемешивает внутренности человека в кровавый фарш, у Андрея помутилось в голове, и он чуть не потерял сознание.

Но он отдышался, взял себя в руки, и старательно выгнав из головы все эти мысли, Андрей снова взялся за ржавый инструмент…

— Ну что, начинаем… — он выдохнул, посмотрел ей в глаза: — будет больно, скажешь…

— Твою маковку, Андрей! Мне БУДЕТ больно! Я буду орать, я буду ругаться, а ты, подлец, всё равно тащи, понял?!

Андрей, в очередной раз смахнул струящийся со лба пот, молча кивнул, и решительно ввёл в раневой канал узкогубцы. Агния, зарычав как рысь, дёрнулась в Пашкиных руках.

— Скажи Пашке, чтобы не смотрел! — напрочь срывая голос, она буквально рычала на Андрея, — скажи, что бы держал меня крепче!

— Да не смотрит он!! И держит!!

— Тащи! С-с-сука!! Ненавижу!!! — завыла она.

Узкогубцы почти полностью погрузились в рану, костяшки пальцев, коснулись её тела. Стиснув зубы, Андрей повёл ими немного вверх и вправо, и вот… Долгожданный лёгкий скрежет от касания металла по металлу!

Так… так…

Теперь приоткрыть инструмент….

Так… ухватить…

Есть!

Он наконец-то почувствовал, что крепко ухватил осколок. Пот капал с его лба, тряслись руки.

— Тащу… — он не узнал свой голос, таким он стал хриплым.

— А-а-а!!! В креста… в душу… в гробину мать… в печёнку… да в яйца!!! — она зашлась истошным криком, рыча сквозь зубы и извиваясь от боли…

То, что было потом, выпало из памяти Андрея, потому что, очнулся он только через пару минут, от того, что Пашка испуганно хлопал его по щекам. Сел, очумело осмотрелся: Агния уже села, и натянув кальсоны, пыталась натянуть на себя лётный комбинезон. Андрей поднял правую руку, чтобы вытереть пот, и увидел, что вся кисть его правой руки окровавлена и судорожно зажатые в ней узкогубцы до сих пор сжимают большой окровавленный осколок с рваными краями.

— Ну, д-девка у т-тебя ж-ж-железная! — нижняя челюсть танкиста Паши заметно дрожала, — я и мужиков-то таких не видал! А тут б…б…баба! — ошарашенно произнёс танкист и добавил, — И вообще чудеса какие-то! Тут любой другой человек трижды бы уже п…помер! — руки у него ходили ходуном, он сдёрнул с головы танкошлем, и вытер им обильно бежавший с лица пот, — а твоя — как огурец! Она у тебя что, из закалённой стали?

Андрей, сглотнув, кивнул и хрипло ответил, не узнавая собственный голос:

— Ага, из неё, родимой… Особой закалки.

Паша полез в танк:

— У нас там где-то аптечка была, сейчас я попробую найти, надо ж перевязать!

— Да не надо меня перевязывать! — всё ещё слабая, она обратилась к Андрею: — да брось ты этот осколок, лучше помоги мне, пожалуйста!

Он с остервенением бросил осколок на землю, поднялся, и трясущимися руками стал помогать ей застегивать комбез.

— Я сильно ругалась, да? Словами всякими нехорошими вас поносила? — она виновато посмотрела исподлобья.

Андрей смахнул пот, глубоко выдохнул, почесал кончик носа:

— Да, если честно… хм… даже не предполагал, что ты ТАК умеешь. Ты ж вроде и слов-то таких не знаешь?

Она пожала плечами:

— Да я и не знала… просто эти слова вот тут, — она покрутила пальцем у своей макушки, — у Пашки вокруг головы, в тот момент вихрем крутились, ну… я и озвучила. Вырвалось. Прости. Больше не буду.

Андрей выдохнул, молча притянул её к себе, и поцеловал.

Через пару минут она стояла одетая, хотя всё ещё очень слабая от полученных ранений. Но, тем не менее, готовая к дальнейшим действиям.

Глава 6. В танке главное — не бздеть.

Бой сдвинулся на несколько километров от места их нахождения.

Укрытые между коробками стоявших рядом двух танков, они оставались незамеченными все эти долгие четверть часа, что длилась операция по извлечению осколков из её тела. Мимо них, меся грязь и снег, лязгая гусеницами и натужно рыча моторами, прошли на восток остатки того второго эшелона немецкой бронетехники, которые не были добиты нашей штурмовой авиацией. И теперь эти несколько десятков танков шли на прорыв, расширяя захваченный плацдарм.

Механик-водитель, всё ещё косясь на так чудесно выжившую лётчицу, полез в свой танк, и стал вытаскивать оттуда тела членов экипажа. Андрей ему молча помогал. Вытащили, сложили у гусеницы танка. Андрей посмотрел на Агнию. Она уже чуток отошла, и чувствовала себя получше. Она наклонилась, внимательно посмотрела на них всех по очереди, покачала головой, посмотрела на Андрея с Пашей:

— Ауры потухли. Ничего не могу.

— Кто потухли? — не понял Пашка.

— Всё, Павел Иванович, нету их больше. Умерли, — грустно добавила она.

— Умерли…. — как эхо повторил он за нею, вопросительно посмотрел на неё: — А откуда ты знаешь, что я Павел Иванович?

— Я… я много чего знаю, Паша. Давай об этом чуть позже? Ты лучше скажи, как выбираться будем? А то мы всё на самолёте….

— Как выбираться…. — он сдвинул шлемофон на лоб, и почесал в задумчивости затылок. Полез в свой люк, сел на своё место мехвода, долго возился там, пытаясь запустить двигатель. Безрезультатно. Вылез, спрыгнул на землю:

— Кабздец движку.

— Может, вдвоём посмотрим? — со слабой надеждой предложил Андрей.

— Да чего там смотреть? Там, похоже, все магистрали порвало… швах, короче.

— Может, этого заведём? — Андрей махнул рукой в сторону немецкого танка.

— Не-е-е! — мотнул головой мех. вод, — я на фашистском танке не поеду. Да и не сумею.

Он перевёл взгляд на свой погибший экипаж, потом тоскливо взглянул на Андрея: — похоронить бы….

— У тебя лопата есть?

— Нету, — оглянувшись на свой танк, сокрушённо развёл руками несчастный танкист. Андрей промолчал, тоже посмотрел в ту сторону — весь сапёрный инструмент с нашего танка был сорван. Андрей обошёл по кругу немецкий танк — лопата отсутствовала и на нём…

Пашка молча стал перетаскивать тела погибших под танк, потом с помощью Андрея накрыл их рваным куском брезента.

— Хоть так…. Потом вернёмся, и…. — он помолчал, — если вернёмся.

Полез снова в люк, пошарил там руками и вытащил ППШ. Выглянул из-за танка, внимательно осмотрелся вокруг.

— Пойдём, — и, не дожидаясь ответа, пошёл в сторону стоявшей в сотне метров от них тридцатьчетвёрке. Агния и Андрей, не сговариваясь, молча потопали за ним.

Тридцатьчетвёрка с виду была совсем целой и поначалу непонятно было, почему она здесь стоит. Но подойдя ближе, они увидели причину: правая гусеница была порвана, а экипаж, видимо, пытался под огнём её натянуть. Тут они все и остались, раскиданные в стороны близким разрывом немецкого осколочно-фугасного снаряда.

Паша обошёл танк со всех сторон, заглянул внутрь через люк механика-водителя. Молча влез туда, недолго повозился. Засвистел стартёр, натужно проворачивая без малого 39-литровый двигатель. Движок гулко ухнул, выбрасывая первую порцию чёрной копоти из выхлопных труб, и нехотя завёлся. Погазовав с полминуты, Пашка заглушил двигатель, вылез из люка:

— Порядок! Щас гусеницу натянем и поедем.

Он прошёлся вдоль соскочившей гусеницы, посчитал траки:

— Ага, 37 с зубом и 37 пустых…. Всё в ажуре. Они уже успели битые заменить. Осталось только замкнуть, и натянуть. Хотя вдвоём, такие вещи обычно не делаются. Для натяжки гусеницы требуется минимум три человека.

— А я? — Агния обиделась, — а меня уже не считаете?

— А вам барышня, в сторонке бы постоять, тем более, что…. — он махнул рукой, — ладно, будет и для тебя дело. Будешь инструмент нам подавать! Это когда замыкать будем, — он почесал лоб, и добавил: — а вот когда натягивать будем, то тут и твои руки понадобятся.

Замкнули они её быстро, а вот с натяжкой пришлось изрядно помучиться. Через полчаса они, вдвоём с Андреем, искровянив себе все пальцы, и трижды обложив эту проклятущую гусеницу всеми матюками, которые они только знали, всё-таки её натянули. Девушка, как могла, несмотря на недавно перенесённые ранения, и весьма скромные физические возможности, изо всех сил им помогала.

— Ах ты, япона мать! — Пашка с остервенением размахивал руками, стряхивая с кончиков пальцев на землю капельки крови. — Как же я танк-то теперь поведу?!

— Да не маши ты руками! — отшатнувшись, осадил его Андрей, — ты мне своими граблями чуть по носу не попал!

— А мне можно! Даже положено! — с весёлой злостью отпарировал танкист, — у меня и фамилия подходящая — Махалов!

— Иди сюда, Махалов! Давай сюда твои руки, — Агния улыбаясь, подошла к нему, и мягко взяла его израненные руки в свои ладошки. Посмотрела на них, что-то пошептала, подула… Подняла глаза на танкиста:

— Всё, Павел Иванович. Починила я твои руки. Теперь сможешь танк вести? — в глазах её бегали смешинки.

Пашка в крайнем изумлении смотрел на свои руки, крутил их со всех сторон.

— Японский городовой! Это ж как ты смогла-то? Волшебство какое? Или как?

Она рассмеялась:

— Да ангел я, Паша! Ангел! Ты что, не понял?

— Я…. Не-е-ет… это как?

— Это так, — она повернулась к Андрею, — Андрюша, давай теперь твои.

Он молча сунул ей свои разбитые и саднящие от боли руки. Фокус повторился: подержала, пошептала, подула. Боль отступила.

Пашка-танкист с нескрываемым изумлением смотрел и не верил своим глазам.

Поймав его взгляд, Агния коротко пояснила:

— Да, я самый настоящий ангел. И не умираю ни от смертельных ранений, ни от заражения крови. И раны на мне заживают очень быстро. Вот только, — она посмотрела на Андрея, — если ранит, то пулю или осколок надо обязательно вынуть, иначе рана не заживёт, — она горько вздохнула, — и боль я чувствую, так же, как и все люди.

— А что ты здесь-то делаешь, а?

— Да вот его, — она показала глазами на Андрея, — защищаю.

— Хм, нормально! — хмыкнул Пашка, — а вот меня никто не защищает.

— Тебя, дуралей, тоже ангел защищает. Твой ангел-хранитель тебя защищает, понял, дурья башка? — она смотрела на него в упор и Пашке было непонятно: шутит она или говорит правду.

— И где он, ангел-то этот?

— Где, где, в Караганде! — она ткнула пальцем в небо, — он там, а я здесь. Думаешь, легко?

— А почему ты здесь, а не там?

— Про штрафбат слышал?

Танкист кивнул.

— Ну, так вот, у нас он тоже есть. Вину свою искупаю, понял? Нет? — она подтолкнула его к люку: — Ладно, потом поймёшь! Давай, заводи, поехали уже!

Бормоча себе под нос что-то про невразумительное, он полез в люк механика-водителя. Агния обернулась к Андрею:

— Подсадишь меня?

Он с готовностью подхватил её под попу и одним толчком закинул на броню.

— Как вы здесь воюете?! Ведь узко-то как! — Андрей с трудом разместился на месте заряжающего.

— А у вас в самолёте, что, шире что ли? — с обидой в голосе вопросом на вопрос ответил Паша. Андрей промолчал.

— Значит так! — в голосе танкиста прозвучали железные нотки, — ты, лейтенант, конечно, извини, но покуда мы в танке, командир — я. Вопросы есть?

— Нормально, Паша. Командуй.

— Далее. Твой ангел, то бишь стрелок, как, стреляет нормально?

— Со ста метров в пятак попадёт. Ты главное, объясни, как тут из этой дуры стрелять, — Андрей хлопнул ладонью по казённику пушки.

— Вон там маховичок, видишь? — Павел Иванович со своего места ткнул пальцем себе за левое плечо, — это горизонтальная наводка. А вот этот, — он развернулся в другую сторону, — вертикальная. Покрути. Усекла?

Агния покрутила маховички, кивнула головой:

— Ага, усекла.

— А вот здесь, — он опять повернулся через левое плечо, — на маховичке горизонтальной наводки ручку вот так откидываешь назад, видишь? И теперь ты этой же рукояткой управляешь электромотором быстрого поворота башни. Жмёшь её вверх — башню крутит вправо. Перекидываешь вниз и жмёшь — башню крутит влево. Но это не для наводки орудия. А просто чтобы быстро развернуть ствол в сторону цели. Развернула, а потом — ручку обратно откидываешь, и уже вручную осуществляешь точную наводку на цель. Пробуй!

— Ага! Здорово! — ей явно нравилась её новая роль.

— А вот это панорама….

— Слушай, командир танка! — прервал его Андрей — а я-то что должен делать?

— Как что? — Пашка округлил глаза, — заряжающим будешь! Или ты хочешь, чтобы твоя пичуга снаряды ворочала? Попробуй, подыми!

— Ну-ка! — Андрей взялся за снаряд, — ого!

— Да не ого, а ого-го! — довольно улыбнулся Паша, — тут вам не там! Это — вещь! Не то, что у вас, в авиации, ваши пукалки 20-и миллиметровые!

— Где 20, а где и 37мм, — отрезал лейтенант, — нам хватает!

— И что, по танкам тоже шмаляете? — ехидно искривив бровь, решил уточнить танкист.

— Из пушек по танкам шмалять смысла нет, других целей навалом.

— А чего так? Что, броня толстая? Али снарядики ваши хиловаты?

— У нас для танков особый рецепт есть — ПТАБы. Загрузил в бомболюки пару сотен, прошёлся над колонной, сыпанул, как горохом, и всё!

— И чё??

— А ничё! В каждой такой сикарахе кумулятивная боевая часть, 70 мм брони прожигает, понятно? Если хотя бы по одной такой штучке каждый танк словит себе на крышу, то всё — нет колонны!

— А-а-а… — почесал себе затылок Паша-танкист, — так это те самые… которые бронепрожигающие… Слышал, что и для нас такие снаряды вроде разработали! Скорей бы уже! У немчуры такие уже есть. А у нас пока просто бронебойные. И ещё эти… катушечные. Подкалиберные.

— Что за зверь?

— А вон, — танкист кивнул на единственный снаряд в боеукладке, со странным острым носом, — тоже, видишь, неплохая штука… получше обычных бронебойных. Да вот только мало их пока, не наладили производство как следует. Перед боем по три штуки выдают на танк. Под расписку.

— И как оно работает? — Андрей с интересом рассматривал снаряд.

— А так: в этом снаряде самая заглавная часть — сердечник. Он маленький, но дурь в нём заключена невозможная, он с этого… как его… карбида… что ли сделан…

— Карбид вольфрама? — подсказал лейтенант.

— Вот ты у нас профессор, всё знаешь! Точно, из его самого! А вокруг него эта галиматья накручена, из мягкой, низкосортной стали. И когда он в броню вонзается, вся эта шелуха с него сползает, а внутрь только он и протискивается. А так как он легче обычного, то и скорость вылета у него выше. Жалко только, что у нас только один такой в боеукладке есть, остальные — осколочно-фугасные.

***

Следующие несколько минут ушли на то, чтобы объяснить новому экипажу работу с прицелом, с орудием и пулемётами: спаренным и курсовым.

Поражённый таким обилием знаний у механика-водителя, Андрей поинтересовался у него:

— Слушай, Паш! А откуда ты всё это знаешь? Ты же просто сержант, механик!

Пашка довольно осклабился:

— Так я же ещё в финскую начал воевать! Было время научиться!

— Хм, молоток! Время, значит, даром не терял! — Андрей выглянул из башенного люка, покрутил головой, осматривая окрестности, сунулся обратно в башню:

— И как, думаешь, доедем до своих-то?

Пашка обернулся через правой плечо, и ухмыляясь, спросил, как бы между прочим:

— Знаешь, что в танке главное?

— Ну, и?

— В танке главное — не бздеть! — и завёл двигатель.

Глава 7. Дед Спиридон.

— Дедушка, а как ты думаешь, немцев-то скоро прогонят? — наливая деду щи в тарелку, как бы между прочим, спросила Антонина.

Дед аж вскинулся:

— А то как же? Само собой! Погонют, и ишшо как! Так помчатся в свою Германию, что пятки сверкать будут! Я вот … — дед попробовал щи, — внучка, дай-кось соли, — посолив щи, дед продолжал, — так вот, ночью-то грохотало на западе. Мне то не спалось, я до ветру на двор вышел… — дед несколько раз степенно зачерпнул деревянной ложкой щи, — неужто не слыхала? — дед оторвался от щей и поднял на Антонину свои старческие подслеповатые глаза.

— Так спала, я дедунюшка! — улыбнулась Антонина, — ты же знаешь, я крепко сплю.

— То-то и оно! Спала! А я вот слышал! — дед повысил голос, — вот попомни моё слово! Скоро ужо! Я вот намедни в село ходил… К этой, к Каляпихе. Ну, ты знаешь её, Каляпина Нюра. Так вот, — продолжал дед, — немчура, говорит, какая-то нервная стала. Бегают, кричат. Туды-сюды на машинах ездют. Думаю так: наши-то им перцу под хвост насыпали. Да хорошо так насыпали!

Дед Спиридон сегодня был в ударе. Потребовал стакан. Антонина молча подошла к буфету, вынула оттуда гранёный стакан и поллитровку самогона. Протёрла полотенцем стакан, поставила перед дедом, откупорила бутылку, налила полстакана.

— А что, полный-то набулькать никак нельзя? — дед вопросительно посмотрел снизу вверх на внучку.

— Хватит! Я твою норму знаю! — отрезала Антонина, и решительно поставила бутылку обратно в буфет.

Дед хмыкнул, поднял стакан к губам, выдохнул и молча замахнул. Крякнул, вытер усы:

— Эх, крепка Советская власть!

Посидел немного, подперев щёку левой рукой, и любуясь на внучку.

Антонина споро и ловко прибиралась в горнице. Внучку свою он любил, уважал и немного боялся, уж очень она напоминала ему Серафиму, его покойную жену. Такая же красивая, статная, большеглазая, грудь вперёд, брови вразлёт! Даром, что всего семнадцать ей этой весной стукнуло! Девка выросла — на загляденье! Кровь с молоком! Крепко сбитая, сильная, а уж на язык какая острая! А ещё умная, аж страсть! Дед безмерно гордился своей внучкой. И 10-и летку-то ужо окончила, аккурат в этом годе. И в первых числах июня к деду на хутор приехала. Даже в колхозе успела поработать, а потом началася война…

Первые-то недели всё было, как прежде, всё ждали, когда же, наконец, немца обратно отбросят. Жадно слушали по радио сводки Информбюро. Дед слабо заикался о том, что, мол, тебе бы внученька, обратно в Харьков бы поехать, пока не поздно, но Антонина и слушать не хотела. А потом стало уже поздно…. 19 сентября немцы взяли Киев, а их село Алексеевка оказалось под немцами ещё раньше, в первых числах сентября. Так и осталась Антонина у деда на хуторе. Ещё до того, как в село вошли немцы, дед строго настрого наказал ей в село больше не казать и носа: «сиди здеся, а в селе скажу — уехала ты. И точка».

Богатый жизненный опыт деда спас Антонину: немцы, придя в село, сначала переловили всех курей, потом взялись за поросят. Ну, а уж потом дошла очередь и до женского полу. Кто-то соглашался по доброй воле, кого-то брали силой. С последними особо не церемонились — дед, иногда наведывался в село, и возвращаясь на хутор, нет-нет да и рассказывал Антонине об очередном случае. Без подробностей, понятное дело. А больше для острастки, чтоб даже не думала…

Вот и сегодня — дед поутру успел сходить в село и к обеду обернулся.

— Ты, деда, лучше в село бы не ходил.

— Не ходил, не ходил… А как же не ходить-то? — вскинулся дед, — что ж нам, теперя, одной рыбой питаться? Эвон, я ведро щук Каляпихе снёс, а она мне за это — и картошечки полведёрка, и мучицы малехо. Соли там… Сама ж знаешь — картоха у нас нынче не уродилась. Да и жучок энот, ети его в кочерыжку, остатнее пожрал! Хорошо, хоть речка под боком — рыба всегда есть. И то ладно.

— Так Каляпиха-то твоя аккурат напротив старосты живёт! Сам же говорил! — Антонина споро убирала со стола, — вот увидит тебя староста, и вспомнит о тебе, или сама Каляпиха брякнет ему сдуру! И всё!

— И что?

— А то! Приедут сюда и… — она в сердцах махнула на деда полотенцем и вышла из горницы. Дед посидел ещё немного, чутко прислушиваясь к её удаляющимся шагам, потом резво вскочил, мелко семеня старческими шагами, подбежал к буфету, откупорил пузырь и налил себе ещё полстакана. Пару секунд подумал, и долил ещё немного. Быстро опрокинул и сел обратно, как ни в чём ни бывало…

У деда Спиридона в голове тихонько загудели гудки. Когда через пять минут Антонина вернулась в горницу, деду уже здорово похорошело: он сидел с покрасневшим лицом, пел песню и для верности отстукивал такт ногой по полу и жилистым кулаком по столешнице.

— «Но разведка доложила точно. И пошёл, командою взметён

По родной земле дальневосточной броневой ударный батальон!»

Антонина всё поняла: подошла к буфету, открыла дверцу и забрала оттуда почти пустую бутылку.

Бросила на деда взгляд, полный укоризны:

— Всё ж жахнул втихаря! Ишь, как уже разлимонило-то тебя, деда!

— Дык я ж это… хучь и выпил маленько, но в плепорцию, ты, внучка, не подумай чего… — стал оправдываться дед.

Рассерженная Антонина развернулась на каблуках, и унося с собой почти пустую бутылку, в сердцах хлопнула дверью, и шумно идя по коридору, слышала из горницы приглушённый голос поддатого деда, предавшегося воспоминаниям из боевой молодости:

— Вот помню, в двадцатом годе было… Семён Михайлович, Будённый, сталбыть, мне говорит…. А я ему… А ещё в девятьсот четвёртом, в Порт-Артуре… я-то молодой ишшо, а уж пулемётчиком назначили… стало быть… вторым номером… да-а…

Антонина спрятала бутылку в сарае, под стрехой, и возвращаясь в дом, внезапно услышала со стороны дороги треск мотоциклетного мотора. Осторожно выглянула из-за угла сарая — в стороны села к их хутору ехали два мотоцикла с колясками.

На колясках, задрав стволы в небо, стояли пулемёты. Девушка со всех ног бросилась в дом.

Дед стоял у окна, откинув занавесочку. Обернулся от окна и тараща на Антонину совершенно круглые глаза на мгновенно побелевшем лице, сдавленно просипел внезапно охрипшим голосом:

— Внучка, немцы!

Дикий, безумный страх охватил Антонину: то, чем все эти годы стращал её дед, вдруг материализовалось в виде этих четырёх немцев, приехавших к ним на хутор. Округлив глаза, она стояла, как прибитая, не в силах сдвинуться с места, и не дыша смотрела на дедушку.

Дед, дыша ей в лицо самогонным духом, стал спешно выталкивать Антонину из избы.

— Давай, внученька, скорее! Беги ужо!

— Да куда бежать-то, дедунюшка?! — вскрикнула в отчаянии девушка.

— Да в лес тикай, дурёха! В лес!! Да тикай же!! — понукал её дед.

Буквально волоком протащил её на задний двор:

— Давай, огородами, огородами! Авось не заметят!

Немцы не спеша слезли со своих мотоциклов, и уже деловито, как у себя дома, прохаживались по двору.

Антонина побежала было, но остановилась в растерянности:

— Дедунюшка, а как же ты?

— Да тикай уже! Я сейчас…. — дед отчаяннно замахал на неё руками, — мне-то они што сделают? Я старый. Сейчас их вот только успокою, скажу, что брать им тут нечего, они и уедут восвояси. Тады и вернёшься. Чуешь? Беги ужо!

Антонина со всех ног помчалась к лесу. Большой сарай закрывал её от немцев.

— ….я с немчурой знаю, как обращаться. Ещё в империалистическую я с ними… Немец мужчина сурьёзный, порядок любит…. — бормоча себе под нос, дед вышел во двор, и обомлев, остановился.

Немцы, а их было четверо, вовсю бесчинствовали во дворе: один из них с видом победителя держал за свёрнутые шеи двух куриц, его товарищ с весёлым гоготом гонялся за следующей, третьей по счёту, курицей. Третий и четвёртый, расстегнув штаны, и непринуждённо беседуя на какие-то простые житейские темы, дружно, в две мощные струи, отливали в колодец.

— Эт… вы што ж, творите то, а? Колотить вас, горбатить! — дед Спиридон аж поперхнулся. Не помня себя, размахивая руками, и выкрикивая ругательства, посеменил к немцам, стоявшим подле колодца.

Они разом, лениво и не спеша, обернулись, один вопросительно посмотрел на своего камерада, и насмешливо спросил, подняв брови:

— Русиш юде?

Тот расхохотался, скинул с плеча автомат:

— Найн, русиш партизанен. И добавил на ломанном русском: — старий пирдун!

Как бы нехотя, от бедра, немец довернул ствол своего МР-40. Короткая очередь, и дед, взмахнув руками, осел на землю. Оба весело заржали, застегнули штаны, и не спеша пошли к дому. Проходя мимо умирающего деда, который, покачиваясь, стоял на коленях, и всё никак не хотел падать, один из немцев с размаху пнул кованным сапогом его в лицо. Дед Спиридон упал навзничь, раскинув руки, да так и остался лежать — с широко открытыми глазами, в которых отражалось пасмурное ноябрьское небо…

Антонина, прячась в полусотне метров в кустах, молча глотала слёзы и беззвучно рыдая, до крови кусала кулаки, потом вдруг сорвалась и, давясь рыданиями, что есть духу помчалась в лес, к заветному дереву. Вспомнила, что в том дереве, что у развилки двух тропинок, дедушка в дупле сховал револьвер, оставшийся у него ещё с Гражданской войны. Наган лежал в глубоком, сухом дупле, завёрнутый в промасленную тряпку. Там же лежала горсть патронов. Дед ещё в начале июля, когда немцы приближались к Киеву, показал внучке свой схрон, но строго-настрого наказывая ей не говорить об этом никому, и не лазить туда.

За пару минут домчавшись до дерева, она сунула трясущуюся, как в лихорадке, руку в дупло, дрожащими пальцами нащупала там тяжёлый свёрток. Вытащила, развернула. Трясущимися руками ссыпала патроны в карман телогрейки… И не жалея ног, спотыкаясь от быстрого бега, стиснув зубы, и мыча от горя, страха и ненависти, помчалась обратно.

Когда, задыхаясь от бега, спустя несколько минут, она добежала до хутора, всё было уже кончено: постройки полыхали огнём, а вдали раздавался удалявшийся треск мотоциклетных двигателей…

Глава 8. Антонина.

Даже похоронить деда не получилось: все лопаты и прочий инструмент сгорели в сарае. Единственное, что она смогла сделать — надрываясь от рыданий, она оттащила мёртвого дедушку к погребу, расположенному в отдалении от дома, и спрятала его там, положив на широкую полку, где в лучшие времена стояли банки с соленьями и вареньями. Сейчас полка была пуста…

Ревя в голос, и глотая слёзы, она в растерянности бродила по двору, пытаясь разыскать хоть что-то уцелевшее от огня. Подойти близко к гудящему пламени, быстро пожирающему дом и дворовые постройки, она не могла — не подпускал жар пламени. А на земле практически ничего не было…

Попрощавшись с дедушкой, и бросив последний взгляд на то, как догорал их хутор, она повернулась и решительно пошла в ту сторону, откуда приехали немцы на мотоциклах.

Никакой теплой одежды на ней не было — только та телогрейка, которую успел накинуть на неё дедушка, перед тем, как вытолкнуть её на огород полчаса назад. Антонина быстро шла, не замечая, как ветер треплет волосы на её непокрытой голове. Зубы её были сжаты, взгляд устремлён вперёд, и про себя она постоянно повторяла одну и ту же фразу:

«Сколь раз увижу — столь раз убью. Сколь раз увижу — столь раз убью!».

Мир для неё перевернулся — она никак не могла понять, за что убили её дедушку. Её дедушку, который был таким добрым, который так её любил, который знал неисчислимое количество всяких разных пословиц, прибауток и анекдотов. Который рассказывал ей на ночь сказки… А эти… эти… нелюди его просто пристрелили. Походя, как бы между прочим, без всякой необходимости. Просто ради забавы. Вот эти самые, на мотоциклах которые. Фашисты.

Антонина шла, не замечая холода, и сжимая в кармане телогрейки правой рукой дедов револьвер…

***

Своих немцев Антонина увидела на окраине села, правда, всего двоих: один мотоцикл стоял у крайних плетней и оба фашиста, нагнувшись, озабоченно ковырялись в его двигателе. Длинный ствол пулемёта МГ-34 был задран в небо, автоматы обоих фашистов лежали на коляске. Третий немец с металлическим чемоданчиком неспешно шёл к ним от крайнего дома. До мотоцикла с фашистами оставалось ещё около сотни шагов…

У неё не было никакого особого плана. Просто подойти и расстрелять. Сколько сможет. Этих, а потом, если получится, ещё и тех, кто успеет прибежать на выстрелы. Ничего дальше этого она не планировала — ей было всё равно.

Подойдя ближе, она убедилась: да, это были действительно те самые немцы, что приезжали час назад к ним на хутор. Этого, худого, с лошадиной мордой, застрелившего её дедушку, и этого, мордатого, который добил деда сапогом в лицо, она хорошо запомнила. Вспотели руки, всё тело била нервная дрожь. Она никогда не убивала людей. И вообще никого не убивала. Даже муравьёв. А этих сейчас надо — не люди они, мрази. Нелюди. «Главное — подойти поближе! Чтобы наверняка!» — билась жилкой в голове единственная мысль.

Дорога на въезде в село была разбита и размешана в грязь проходившей здесь недавно немецкой техникой. Немцы, не желая топтаться в этом месиве, откатили свой «Цундап» на обочину, поближе к забору, и негромко переговариваясь, совместными усилиями откручивали гаечным ключом какую-то промасленную железяку. Ключ то и дело срывался, они ругались, и целиком поглощённые своим делом, совсем не замечали подходившую к ним русскую простоволосую девушку в телогрейке и с горящими глазами. Чтобы не утонуть в грязи, она тоже свернула с дороги, и шла вдоль забора, с каждым шагом неумолимо сокращая расстояние. Осталось не более пяти метров. «Пора!» — сказала она сама себе и потянула револьвер из кармана…

***

Расстрелять немцев не получилось…. Сначала, когда выхватывала наган из телогрейки, он зацепился мушкой за рваный край кармана, и она потратила драгоценные две секунды, чтобы отцепить его и направить в цель. Немцы же, видать, что-то почуяли, один из них (тот, что мордатый) обернулся, что-то прокричал, и бросился к автоматам, лежавшим на коляске мотоцикла. Антонина выстрелила — пуля пробила немцу руку, которой он тянулся к автомату, и отбросила его на землю. В следующее мгновение второй фашист, с лошадиной мордой, распрямился и с силой толкнул её к забору, не удержался, и упал на неё, прижав её своим телом к накренившемуся от удара забору.

Прямо перед собой Антонина увидела его безумные, на выкате, глаза. Фашист схватился за её револьвер и стал выкручивать его из руки Антонины. Спасая пальцы от переломов, пришлось отпустить наган, но она тут же угостила его коленом между ног. Захрипев и согнувшись пополам, фашист завалился набок. Правая рука Антонины сбоку схватилась за что-то холодное, шершавое и ухватистое. Инстинктивно дёрнула на себя — в руке оказался толстый, полутораметровый дрын из забора. Не раздумывая, она с размаху треснула им по спине раненого жирного немца, который снова тянулся к автоматам в коляске. Тут же, с пол-оборота, вмазала колом по голове худому фашисту, только что получившему коленом по промежности, а теперь вставшему на четвереньки и пытавшемуся дотянуться до валявшегося на земле её револьвера. Тут же выхватил по голове и тот, что принёс инструменты в железном ящичке.

Она билась зло, молча, стиснув зубы, не жалея ни фашистов, ни себя. Всё было кончено за два десятка секунд: трое фашистов, мыча от боли, корчились в грязи, перемешанной со снегом, а Антонина стояла, тяжело дыша и сжимая руках тяжёлый дрын, выдернутый ею из забора. От ближайших домов к ней уже бежали фашисты: её единственный выстрел поднял на ноги всех немцев. Она стояла, и понимала, что всё кончено — ей не уйти. Револьвер её оказался затоптанным в грязь, и исчез из поля зрения, как стрелять из автомата, она не знала, поэтому, перехватив поудобнее в руках увесистый и шершавый дрын, она, стиснув зубы, решительно шагнула навстречу бежавшим к ней фашистам.

Подбежавшие первыми фашисты, не добегая до неё десятка шагов, остановились и взяли её на прицел. Подошедший офицер что-то им крикнул, и они нехотя опустили стволы. Антонина поняла, что её хотят взять живьём, и перехватив кол поудобнее, набычившись, и хрипло дыша, молча пошла на офицера. Он снова что-то крикнул по-немецки и махнул рукой. Вперёд вышли четверо фашистов с карабинами и пристёгнутыми к ним штыками. Взяли в кольцо. Потом ещё секунд десять она, как раненый зверь, крутилась волчком, в остервенении бросалась на них, пытаясь достать хоть кого-то из них своей дубиной. До тех пор, пока не пропустила удар сзади по спине прикладом.

А потом…

Потом они, повалив её на землю, молча и тщательно добивали её прикладами.

Глава 9. А я попаду!

Гарью запахло ещё издали, когда они подъезжали к деревне. Танк мягко шлёпал траками по раскисшей дороге. Не успевшие растаять остатки снега лежали по обочинам. Остановились у крайних хат, Паша обернулся к Андрею:

— Слышь, Андрюх! Выгляни из люка — осмотрись. Только осторожно.

Андрей открыл башенный люк и аккуратно, прикрываясь крышкой люка, как щитом, внимательно осмотрелся вокруг.

— Никого, даже вороны не каркают, — это уже вниз, в нутро танка, Паше.

— А чего гарью-то так пахнет? Вроде всё целое. И люди куда подевались? — сам себе задал вопрос Паша.

— А хрен его знает, Паша. Поехали уже.

— Поехали, — и танк, мягко качнувшись, неспешно двинулся вперёд.

Через минуту стало понятно, откуда тянуло гарью — посреди деревни было свежее пепелище. Что-то большое и деревянное, может сарай или рига, сгорело дотла.

Внимательно осмотревшись, и прихватив ППШ, Андрей вылез из башни, и спрыгнул на землю. Вслед за ним, из своего люка, ловко вылез Пашка, тоже с автоматом в руке.

Вдвоём они прошлись вдоль пожарища. Было видно, что горело совсем недавно — кое-где угли были ещё красные. Не заметили, как на землю спрыгнула Агния.

— И куда они все подева…. — Андрей не успел договорить: обернувшись к Агнии, он буквально остолбенел от её вида. Она стояла, прижав сжатые кулачки к груди и не мигая, смотрела поверх пожарища — лицо её выражало крайнюю степень страдания, глаза были широко открыты, по щекам текли слёзы, оставляя светлые полоски на её чумазых щеках. Губы её дрожали.

— Агнюш, ты чего?! — подбежал к ней Андрей, — что случилось?!

— Они все здесь… — прошептала она, — 38 душ…

— Кто, они? Где?

— Здесь, — она показала на струйки дыма, вьющиеся над пожарищем, — я их вижу.

Она подняла на него полные слёз глаза:

— Их сожгли, здесь. Живьём, всех. И детей тоже….

Андрей молча, теряясь в страшных догадках, перевёл взгляд на пожарище. Потом обратно, на Агнию.

— Андрей! — вдруг страшным голосом заорал от пожарища Паша, — иди сюда!!!

И добавил замогильным голосом:

— Один иди. Она пусть там останется. Не надо ей смотреть на это…

Андрей подбежал к тому месту, где, понурив голову, стоял танкист. Посмотрел вниз, туда, куда смотрел Пашка. Ноги подкосились и потемнело в глазах: в двух метрах от края пожарища, среди тлеющих головёшек лежало маленькое, скрюченное и обгорелое тельце ребёнка. А рядом ещё, и ещё. Много тел — взрослые, дети. Приторно и тошнотворно пахло горелым мясом. Андрей почувствовал страшный позыв тошноты, обернулся на Ангела. Она стояла там же, и в той позе, в которой он оставил её минуту назад.

Паша повернул к нему своё лицо, хотел что-то вымолвить, и не смог: губы у него самопроизвольно кривились, прыгали. Наконец, совладав с собой, он решительно шагнул к танку. Ни говоря ни слова, Андрей пошёл следом.

— Их загнали сюда, — дрожащим голосом сказала Агния, глядя сквозь Пашу с Андреем, — заперли. И подожгли сарай со всех сторон. 38 человек, из них 7 детей. Их души ещё здесь. Вот они, я их вижу. Она показала пальцем в сторону пожарища.

Андрей и Паша уставились в то место, куда она указывала пальцем. Ничего не увидели, только лёгкие струйки дыма от догорающих головёшек поднимались в тусклое ноябрьское небо.

— Это их фашисты, да? — Агния смотрела на Андрея мокрыми от слёз глазами.

— Больше некому, кто же ещё? — Андрей не узнал свой голос.

Постояли, помолчали, потом Паша хлопнул Андрея по плечу:

— Поехали, лейтенант. Тут мы уже ничего не можем сделать. Поехали дальше. Если наткнёмся на фашистов, — он смачно сплюнул в сторону, — вот тогда и посчитаемся.

— Я тоже, — девушка повернула к ним своё заплаканное лицо, — я тоже. Буду.

Губы её были сжаты, глаза смотрели решительно:

— Паша! Про пушку ты нам уже всё объяснил, теперь про пулемёт расскажи, что и как.

Паша оценивающе посмотрел на неё, потом на Андрея. Тот кивнул, мол, всё нормально, эта — справится. Паша хмыкнул, и молча полез в люк механика водителя. Вслед за ним, но через башню, залезли в танк и Андрей с Агнией.

Девушка села рядом с Пашей, на место стрелка-радиста:

— Давай показывай. Всё: как стрелять, как перезаряжать.

— Слушай, может всё-таки будет попроще вам обоим в башне? Ты наводишь, Андрюха заряжает, а? И пулемёт там, с пушкой спаренный, есть, если что…

— Паш, ты же сам сказал, что пулемёт тот отдельно от пушки наводить нельзя, что он к ней жёстко прикреплён! Как его наводить-то, через эти крутилки?! И как из него стрелять-то? Да и снарядов к пушке там восемь штук всего осталось! Андрей там и без меня управится! — она обернулась через левое плечо, — Андрюш, ведь справишься?

— А то! — Андрей крутнул маховичок механизма горизонтальной наводки, повёл стволом в сторону.

— А мне нужен пулемёт! — она упёрлась взглядом в танкиста, — мой собственный. Я из него буду фашистов бить.

— Ну, коль так нужен, то вот тебе пулемёт, — он махнул рукой, — только вот целиться из него уж очень неудобно: дырочка вон какая махонькая, — он ткнул пальцем в амбразуру на маске курсового пулемёта. Агния прищурившись, оценивающе посмотрела в действительно очень маленькую амбразуру, поводила стволом пулемёта из стороны в сторону, определяя углы обстрела.

— Ничего, нормально. Уж как-нибудь справлюсь.

Тронулись, проехали километра полтора по разъезженной дороге. Заморосил противный дождик. Внезапно дорога раздвоилась: налево уходила основная, разъезженная, размолотая в грязь, основная дорога, а направо ответвлялась какая-то второстепенная, явно давно неезженная дорожка, почти тропка, едва намеченная между кустов. Качнувшись, танк затормозил на развилке.

— Ну, и куда? — крикнул, обернувшись, Паша.

— А хрен его знает… — почесал в затылке Андрей.

— Эта вроде как хоть куда-то ведёт, — ткнул пальцем в левую дорогу Пашка, — хотя и вероятность на немцев наткнуться гораздо выше.

— Так вроде же решили посчитаться? — Андрей посмотрел в упор на танкиста.

— Ты, вот что, лейтенант, ты у себя в самолёте командуй. Тут дело другое: можно и посчитаться, а можно и… — механик-водитель сдвинув шлемофон, вытер пот со лба, — а можно и самим не за понюх табаку голову сложить. Тут же ведь какой коленкор? У нас один бронебойный остался, забыл? Остальные-то — осколочные. А ну, как впереди танки? Ну, засандалишь ты в них этот единственный снаряд, а дальше? Что, мокрыми подштанниками потом будем отбиваться?

— Тихо, мужчины! Тихо! — вдруг закричала Агния. Она высунулась из люка, прислушиваясь.

— Чего там?

— Да тише вы! — она послушала ещё пару секунд и скатилась вниз, — Паша, быстрее, сюда, сюда! Направо! Там немцы! Много, на танках! Едут по дороге!

Упрашивать Пашку долго не пришлось — танк, низко рыкнув дизелем, резво рванул направо, по едва намеченной тропе. Промчались метров 100, заехали в густой кустарник, скрывший машину от основной дороги.

— Глуши мотор! — Агния толкнула танкиста в плечо. Он, как ни странно, тут же послушался её и заглушил мотор. Теперь, в наступившей тишине, отчётливо был слышен рёв множества танковых моторов, смешанный с металлическим лязгом гусениц. Через минуту, сквозь стволы деревьев, показались первые танки колонны.

— Пантеры…. Одна… две… три…четыре… — считал Пашка. ….одиннадцать… двенадцать… чёрт! Сколько же их там?! Вот попали бы сейчас!

За танками ехали грузовики и бензовозы. Колонну замыкали несколько ганомагов с мотопехотой.

— Бля-я-я…. — Пашка повернулся к девушке, — как ты услышала-то их? Ведь мотор работал!

— Я тоже не слышала. Я почувствовала. Поехали по этой дороге — здесь фашистов точно нет.

Паша беспрекословно ей повиновался и запустил двигатель.

— Да-а-а… видать, здорово им всыпали, коль так спешно они танки перебрасывают, — высказал своё мнение Андрей.

— Ну да, — подтвердил Паша. И танк мягко и осторожно тронулся по едва обозначенной между деревьев тропе…

***

Буквально через полкилометра тропка вынырнула на большую поляну, и откуда-то опять потянуло дымом и гарью. Все вопросы развеялись через несколько секунд, когда они увидели одиноко стоявший забор, а за забором недавно догоревшие остатки дома и дворовых построек.

— Вроде как хутор был, что ли, — высказал мнение Паша, остановив танк рядом со сломанной калиткой, — тоже спалили, сволочи! И сюда, гады, добрались!

Вылезли с танка, прошли в бывший двор.

— Часа три назад сожгли, — определил по догорающим головёшкам Андрей. Обернулся к Агнии: — что скажешь?

Она молча обошла то, что осталось от дома, подошла к небольшому бугру, обернулась:

— Здесь.

— Здесь? А что здесь? — Андрей подошёл поближе. Перед ней был погреб.

— Там кто-то есть?

Агния кивнула:

— Есть. Но он уже мёртвый.

Андрей вынул пистолет и, поскальзываясь на обледеневших ступеньках, полез в погреб. Когда глаза привыкли к полутьме, он увидел тело, лежавшее на полке.

— Чего там? — подошедший танкист наклонился к тёмному зеву погреба.

— Пашка! Посвети!

Паша спустился в погреб, заслонив собой тот скудный свет, что шёл вниз от входа, зажёг спичку:

— Смотри-ка, дед старый…. Застрелили…. По лицу ударили… И зачем-то в погреб затащили…

— Может, это и не немцы затащили, а кто-то из своих?

— Может быть…

— Хоронить будем?

— Как хоронить-то? Лопаты у нас нету. Да и здесь, похоже, не найдём. Что было — сгорело.

Вылезли из погреба — Агния стояла, как будто к чему-то прислушиваясь.

— Приехали на мотоциклах, четверо…. Убили деда, всё сожгли и уехали… а девушка спряталась…. Они её не увидели…. Потом она пошла за ними….

Паша с удивлением воззрился на Агнию:

— И кто тебе всё это рассказал?

Она неопределённо махнула рукой:

— Остался отпечаток событий…. Я вижу… — потом подняла глаза на Пашку: — да вон, и всё и так видно: вот следы двух мотоциклов, вот здесь они его убили. А вот здесь, — она прошлась по двору, — девушка, после того, как фашисты уехали, тащила деда до погреба. Видите — множество маленьких следов от женских ног. А потом они уходят вон туда… — она показала в сторону дороги, откуда приехали мотоциклы, — теперь понятно?

— Понятно, когда ты всё по порядку объяснила — подал голос Андрей.

— А нога-то не такая и маленькая, у Агнии поменьше будет. — Паша вглядывался в следы, — а почему ты думаешь, что это девка? А не бабка, к примеру? А?

Агния ему не ответила — она стояла, уставившись в точку, смотря в сторону, куда уехали немцы на мотоциклах, и куда им предстояло ехать. Она как будто прислушивалась к чему-то, что слышать могла только она…

Вдруг резко обернулась:

— Живо! Быстрее. Быстрее! Поехали, поехали! Заводи! — и добежав до танка, ловко, словно куница, нырнула в люк мехвода.

Пашка с Андреем переглянулись, и припустили рысцой к танку.

— Слышь, лейтенант, она у тебя что, чертей, что ли, видит?

— Она ВСЁ видит, Паша, — Андрей нырнул в люк, — мы не видим, а она — видит.

— Куда? Дальше по этой дороге? — танкист повернулся к Агнии.

— Да, туда. Здесь недалеко, километра два. Село, там немцы. Она у них. Ей очень больно, они её избивали, а сейчас будут вешать, показательно, перед всеми — согнали народ на площадь…. — она упёрлась в него немигающим взглядом, — Паша, заводи, твою мать! Мы должны успеть.

— Два километра? Минуты три ходу, успеем…. — мотор, не успевший остыть, гулко харкнул чёрным выхлопом, и с хлопком завёлся.

Мягко шлёпая траками по раскисшей земле, танк рванулся по дороге…

Проскочили половину расстояния…

— Слышь, как въедем в село, я подъеду поближе и тормозну. Тогда и стреляй, поняла? — Пашке приходилось кричать Агнии чуть ли не в ухо — пятисотлошадиный дизель ревел душевыматывающе, а лязг гусениц был такой, что даже свой собственный голос слышался, как сквозь вату.

— Не надо останавливаться, жми на всю железку, — прокричала она в ответ, — пока не выскочим на площадь. Я попаду! — она решительно смотрела вперёд, через узкую амбразуру, и двумя руками держалась за курсовой пулемёт.

— Не попадёшь! Никто на ходу не попадает!

— А я попаду! — она повернулась к Пашке, и он поймал на мгновение её взгляд, и словно зябкий сквозняк дунул ему в душу — его обдало вдруг таким смертельно-холодным огнём из её глаз, что по спине суетливо побежали мурашки, заставив его невольно поёжиться, и он ещё крепче ухватился за рычаги…

Глава 10. Они приедут на танках, и убьют вас всех!

Допрашивали недолго, но били сильно. Недолго, потому что и сказать-то ей было особо нечего. Никаких сведений ни о каких партизанах выбить из неё не смогли, так как она ничего об этом не знала. А и знала бы — так всё равно не сказала бы, сколько ни бей.

Не плакала, не молила о пощаде — просто молча переносила побои, стиснув зубы и глядя ненавидящим и горящим взором на своих мучителей.

Допрашивал немецкий офицер, через переводчика. Бил толстый, мордатый фельдфебель с лицом патологического садиста. Бил со знанием дела: по лицу, под дых, по почкам, по печени. После каждого удара она падала, но сопя и сплёвывая сочащуюся из разбитых губ кровь на пол, усилием воли подавляя рыдания, рвущиеся из груди, опять молча и упорно вставала.

***

Наконец осознав, что от этой упорной русской девушки всё равно ничего не добиться, офицер махнул рукой, приказав отвести её в сарай. Насиловать не стали. Побрезговали, настолько сильно она была вымазана грязью и кровью от побоев. После схватки с фашистами у мотоцикла, они её, сбитую на землю ударом приклада, ещё долго месили ногами и добивали прикладами. Лишь только, когда она, потеряв сознание, затихла, офицер дал команду прекратить избиение. Потом её, бесчувственную, тащили за ноги, волоком, головой по грязи.

Сейчас же, после допроса, её просто бросили на холодный пол сарая, напоследок угостив пинком по копчику. Лёжа на холодном полу, вся покрытая грязью и запёкшейся кровью, она дала волю чувствам — согнув ноги в коленях, и поджав их к груди, она завыла в полный голос, громко, по-бабьи, от тоски и безысходности. Сотрясаясь от рыданий, она корчилась на полу, инстинктивно пыталась свернуться в комочек, поджимала под себя окоченевшие от холода босые ноги.

Пришли за ней через полчаса. Эти полчаса понадобились по двум причинам: надо было согнать народ на площадь в центре села к виселице, и нарисовать соответствующую табличку, чтобы повесить ей на шею. Теперь же, с табличкой на шее, босиком по мёрзлой земле, еле передвигая ноги, она медленно шла к месту казни….

***

Через три минуты ходу на максимальной скорости танк выскочил на окраину села, показались первые хаты. Центр села не был виден отсюда, потому что дорога сразу пошла вниз, но это даже давало некоторое преимущество — танк сначала нырнул в распадок, а потом, как чёртик из табакерки, выскочил на горку у крайних хат, и разбрызгивая потоки грязи, на бешеной скорости рванул по главной улице села к центральной площади, на которой уже толпился согнанный фашистами народ.

***

Виселица стояла на площади уже давно, с осени 41-го, и время от времени на ней кого-нибудь вешали. Не помня себя, со связанными сзади руками, ступая закоченевшими босыми ногами по мёрзлой грязи, Антонина подошла к виселице. На фанерной табличке, которую ей повесили на шею, было написано крупными чёрными буквами: «ПАРТИЗАН». И ещё, чуть помельче, строкой ниже: «она стреляла в немецких солдат». И ещё несколько строк по-немецки. Одеревеневшие ноги еле шли, в глазах мутилось; как во сне, она видела шеренгу немецких солдат и толпу местных жителей.

В глазах большинства немцев сквозило равнодушие, у некоторых — нездоровый интерес. Суетился фотограф с фотоаппаратом. Местные, согнанные насильно, в основном смотрели с сочувствием. Антонину поставили лицом к виселице, справа стоял солдат с карабином и примкнутым штыком. Немецкий офицер стал зачитывать приговор, его тут же переводил на русский язык стоявший рядом переводчик.

Толпа из местных жителей, насильно согнанных на площадь, и стиснутая цепочкой полицаев, плотно сгрудилась у виселицы, первые ряды стояли буквально за спиной у Антонины. Суетившийся под петлёй толстый палач-фельдфебель, всё никак не мог пристроить под ней большую, длинную скамейку. Он разворачивал её и так и сяк, толкая при этом конвоира с винтовкой то краем скамейки, то своим толстым, обтянутым шинелью задом. Конвоир ругнулся на него, и отойдя сам на пару шагов, оттащил назад и Антонину. Теперь она стояла практически вплотную к первому ряду местных жителей.

И вдруг…

Кто-то прикоснулся к её рукам, стянутым верёвкой за спиной!

И тут же она почувствовала, как этот кто-то, стоявший сзади, стал торопливо пилить ножом верёвку! Верёвка никак не поддавалась, видать, нож был тупой. Это продолжалось секунд пять. Между тем офицер замолчал, и она поняла, что приговор зачитан. Услышала сзади из-за спины сдавленный шёпот:

— Не сдавайся просто так! Убей хотя бы одного фашиста!!

Стоявший справа от неё конвоир, схватив её за плечо, грубо толкнул её к виселице, но она успела быстро обернуться назад, и скосив глаза влево, увидеть подростка, который поспешно прятал под полу кухонный нож. Глаза мальчишки горели огнём, он нервно кусал обветрившиеся губы. Верёвку он так и не перерезал, не успел.

Спотыкаясь, и едва не падая от тычков конвоира, она медленно пошла к виселице. На полпути остановилась, и гордо подняв голову, срывая голос, крикнула в толпу фашистов:

— Вешайте! Я не боюсь! И вам отомстят за меня! Сюда уже идёт Красная Армия! Они приедут на танках, и убьют вас всех!

Где-то слева, там, где стояли крайние хаты, и начинался лес, послышался приближающийся шум мотора вперемешку с каким-то металлическим лязгом, который нарастал с каждой секундой — некоторые из немцев, стоявших вокруг, стали поворачивать головы в ту сторону, вытягивая шеи, и тревожно вглядываться вдаль. Большинство же тупо и спокойно смотрели на приготовления к казни.

Её тычками подвели к виселице, и тот самый красномордый толстый фельдфебель, что избивал её на допросе, с гадкой улыбочкой надел ей на шею приготовленную петлю. Всё также гадко и плотоядно улыбаясь, фельдфебель помог ей забраться на принесённую скамейку. Офицер, видимо недовольный небрежностью, с которой его подручный выполнял обязанности палача, подошёл, влез рядом с ней на скамейку, и собственноручно тщательно проверил затяжку петли…

Офицер, стоя на скамейке рядом с Антониной, вытянув шею, несколько секунд напряжённо смотрел вдаль, затем спрыгнул на землю, тревожно прислушиваясь к всё нарастающему непонятному шуму с окраины села, и кося в ту сторону глазом, дал рукой отмашку.

Толстый, краснорожий палач-фельдфебель уже занёс ногу назад, чтобы выбить стоявшую под ней скамейку, как Антонина, напрягшись в последний раз, нечеловеческим усилием всего своего истерзанного тела разорвала надпиленные ножом путы и вцепилась освобождёнными руками в жирную красную шею палача!

Фашист захрипел, схватил её за руки, пытаясь их сбросить, но Антонина в своём последнем, смертельном усилии сжимала его шею всё сильнее и сильнее. Он бешено дёргался из стороны в сторону, пытаясь освободиться. От его рывков петля на шее Антонины стягивалась всё сильнее и сильнее — в висках, как молот по наковальне, стучала кровь, темнело в глазах, а в мозгу билась, как приказ, фраза: «Убей хотя бы одного фашиста!».

Вокруг все вдруг заорали, забегали, почему-то застреляли, но Антонина ничего этого не видела и не слышала: перед её взором был только этот толстый фашист, который ещё совсем недавно издевался над нею на допросе, а сейчас он, выпучив глаза на красной, как буряк, роже, хрипел и трясся, не в силах освободиться от её смертельной хватки.

Вдруг он дёрнулся, и оседая всей тушей, повалился вниз, опрокинув своим телом и скамейку, на которой она стояла. На его спине была отчётливо видна прострочка из нескольких красных пулевых отверстий. Скамейка кувырнулась из-под ног и Антонина, выпустив горло фашиста, инстинктивно схватилась руками за петлю, на которой она повисла. Страшным напряжением рук она удерживала петлю, не давая ей окончательно затянуться на её шее. Ноги её бесцельно шарили в пустоте, иногда кончиками онемевших пальцев цепляясь за толстую тушу фашиста.

***

…Немецкий офицер махнул рукой, фельдфебель уже приготовился выбить скамейку из-под ног казнимой русской девушки, как она, каким-то невероятным образом разорвав верёвку, вцепилась своими руками фельдфебелю в горло! По толпе согнанных местных пронёсся вздох изумления, раздались крики немецких команд, строй солдат колыхнулся, трое или четверо бросились помогать палачу, но тут из низины, перед самым въездом в село, с рёвом и грохотом вынырнул танк, и рыча мотором и выбрасывая из-под лязгающих гусениц комья грязи, ринулся по дороге к площади. Первые несколько секунд его было плохо видно из-за стоявших на дороге грузовика с тентом и офицерского «опель-кадета», и находившимся на площади было непонятно: немецкий ли это танк со свихнувшимся экипажем, или же танк всё-таки русский. Но когда танк, словно взбесившийся носорог, ударом бронированного лба буквально подбросил вверх «опель-кадет», и небрежно, одним ударом, смахнул грузовик со своего пути, всем стало понятно — ЭТО РУССКИЕ!

Но было уже поздно — на верхнем лобовом бронелисте мчавшегося к площади русского танка зашёлся в истерике курсовой пулемёт, оглушительно бахнуло орудие в башне. Ближайший к танку сарай от разрыва его снаряда разлетелся вдребезги, подбросив высоко в небо обломки досок и брёвен. Все, кто был на площади, бросились врассыпную — и местные, и немцы, и полицаи. Первая очередь пулемёта нашпиговала свинцом жирного палача, вторая — перестрелила верёвку на виселице, в том месте, где она была привязана к перекладине! Выбитые пулями из перекладины, щепки веером брызнули во все стороны. Антонина, держась руками за внезапно ослабшую петлю на шее, рухнула на уже мёртвого палача. А пулемётчик в русском танке мгновенно перебросил огонь на охваченных паникой фашистов, выстригая голые проплешины в их рядах. Огонь танкового пулемёта был дьявольски точен: длинными и злыми, точно рассчитанными очередями, пулемётчик-снайпер буквально выпиливал фашистов и полицаев из толпы, чудесным образом не задевая своим метким и убийственным огнём никого из местных.

Если бы эту сцену мог лицезреть сторонний наблюдатель, то он с удивлением отметил бы поразительную согласованность действий пулемётчика и того, кто вёл танк: как только пулемёт, скашивая очередную группку разбегавшихся фашистов, упирался в крайнюю точку своего сектора обстрела, в то в тоже мгновение мехвод, не прекращая движения, тут же чуть-чуть притормаживал соответствующую гусеницу, подразворачивая танк в нужную сторону.

Не снижая скорости, полоща вправо и влево пулемётными трассами, и немного вихляясь при этом из стороны в сторону, танк с разгона вылетел на центральную площадь.

***

За полминуты до начала боя Агния вогнала себя в «боевое состояние», мир вокруг неё скачком расширился, и она в одно мгновение вдохнула в себя всю картину предстоящего боя. И теперь всё делалось как бы само собой: никаких поправок на рывки танка — он сам доворачивал туда, куда ей было необходимо, никаких просчётов траектории движения разбегающихся фашистов — каждое последующее мгновение боя ствол пулемёта смотрел именно туда, куда его направляла её неумолимая воля. Ей даже не надо было смотреть в ту малюсенькую амбразуру на маске пулемёта — усилием воли она расширила диапазон своего зрения, и видела всё сейчас так же хорошо, как если бы броня перед ней стала прозрачной.

***

Танк, поднимая фонтаны грязи, и беспрерывно поливая огнём из пулемёта разбегавшихся фашистов, за восемь секунд проскочил отделявшую его от площади сотню метров, и лихо развернувшись, тормознул, загородив своим корпусом лежавшую с обрывком верёвки на шее девушку.

— Агния, Пашка! Прикройте меня! — Андрей схватил ППШ, и откинув люк на крыше башни, ужом выскользнул из танка. Агния тут же, бросив курсовой пулемёт, выхватила ТТ из кобуры, и быстро, как молния, метнулась ко второму башенному люку. Паша схватил лежащий под рукой автомат, приоткрыл люк мехвода и высунув в образовавшуюся щель тупое рыло своего ППШ, дал куда-то вперёд очередь для острастки, и захлопнув люк, опять положил руки на оба рычага.

***

Антонина с трудом открыла глаза и на фоне разбегающихся, плавающих красно-бордовых кругов увидела перед собой большой тёмно-зелёный в белых разводах танк. У танка на башне откинулся люк, и с брони на землю скатился человек в грязном комбинезоне и с автоматом в руке, а из открытого второго люка тут же высунулся…. Ангел!

Ангел был самым настоящим: с божественно красивым лицом, со светящимся нимбом над головой, и с большими белыми крыльями. Но почему-то тоже в грязном, окровавленном комбинезоне, да ещё и с большим чёрным пистолетом в руках. Он держал пистолет обеими руками и быстро стрелял куда-то в сторону кормы танка. Короткими и точными движениями рук перенося огонь с цели на цель, Ангел бегло высадил все патроны; выдернул пустой магазин, воткнул новый — и всё это единым, слитным движением. И снова открыл беглый огонь. Она видела ангела в мельчайших подробностях: губы его были плотно сжаты, широко открытые глаза горели огнём; она даже видела, как при каждом выстреле подрагивают кончики распушённых перьев на его белых крыльях. Видение было настолько нереальным, что Антонина замерла, не в силах совершить движение. Ей казалось, что она уже умерла, и ….

— Давай руку! — хрипло крикнул парень в грязном комбезе. И не дожидаясь её ответа, схватил её за руку и волоком, как мешок с картошкой, потащил к танку. Она наконец-то провалилась в пустоту…

***

— Андрей, быстрее! Они уже очухались!

— Тяжёлая! — он забросил свой ППШ за спину, ухватил бесчувственную девушку в охапку, и поднатужась, взгромоздил её, как кулёк, на броню. Вскочил сам, перехватил её ещё раз, просунул головой в люк, столкнул вниз, вслед за ней нырнул и сам, спинным мозгом ощущая, как барабанят пули по броне рядом с ним.

— Паша, ходу!! — но танк и так уже рванул с места, как застоявшийся конь.

Танк, натужно ревя мотором, рвал по главной улице села — позади осталась площадь, виселица и куча фашистов, которые, отойдя от первого шока, теперь поливали удалявшийся танк из всех стволов, имевшихся у них в наличии.

— Колонна! Грузовики! — заорал Пашка.

Впереди, действительно, показалась колонна немецких грузовиков, въезжавшая в село. До неё было метров сто. Впереди ехали три мотоцикла с колясками.

— Паша, дави их! — Агния ударила его по плечу. Пашка на мгновение повернул к ней своё лицо, и опять ощутил на себе тот самый смертельно-холодный огонь из её глаз: «Ведьма! — мелькнула молнией мысль, — натуральная ведьма!». По спине опять табуном промчалось стадо мурашек.

Разбросав со своего пути, как кегли, три мотоцикла, танк на полном ходу врубился в колонну грузовиков.

Удар!

Удар!

Опять удар!

Казалось, что весь бронекорпус танка, собранный из толстых, сорокапятимиллиметровых листов стали, жалобно стонал и жаловался на судьбу при каждом ударе. Грохот стоял такой, что уши отказывались что-либо слышать, а танк при ударах, следовавших один за другим, било и валяло так, что удержаться на своих местах было практически невозможно. Андрей повалился на пол при первых же ударах, Пашка же, согнувшись на своём сидении, и мёртвой хваткой держась за рычаги, каким-то чудом держался, да ещё и управлял машиной.

Внезапно тряска, рывки и удары кончились, и танк, плавно покачиваясь на подвеске, помчался дальше. Колонна из разбитых и раскиданных в стороны грузовиков осталась позади…

На выезде из деревни стояли ещё четыре мотоцикла и… тяжёлый танк «Тигр».

*** Тяжёлый немецкий танк стоял за крайней хатой, из-за которой высовывался только лишь набалдашник его дульного тормоза. Двигатель был заведён, экипаж был на своих местах. И они уже были предупреждены по рации о каком-то сумасшедшем русском танке, который несётся по центральной улице села в их сторону, разнося всё в мелкую труху. Из-за дома, закрывавшего вид на дорогу, командир танка не видел того, что происходило на дороге, но видя паническую реакцию стоявших на дороге мотоциклистов (они лихорадочно и почему-то все разом начали сруливать с дороги на обочину), он, правильно оценив сложившуюся ситуацию, дал команду механику-водителю. Тигр, с грохотом перданув облаком выхлопа синтетического бензина, и с натугой стряхнув с катков намёрзшую за ночь заледеневшую грязь, тронулся с места, и стал выползать из-за хаты на дорогу…

***

— Андрей, бронебойный! — как сквозь вату, он услышал голос своего Ангела.

С трудом ворочаясь на полу, натыкаясь коленями на что-то мягкое, он поднялся, и выдернул единственный остроносый бронебойный снаряд с укладки на правом борту…

***

Антонина корчилась от оглушительных ударов: к ней опять вернулась способность чувствовать боль. Её снова били: руками, ногами, прикладами. «Как так? Меня же повесили? Почему меня снова бьют? А может, ещё не повесили, и я ещё на допросе?» — в памяти всплыл образ толстого палача-эсесовца. Пространство вокруг неё кружилось, металось, грохотало, и что-то больно било её по голове и по всему телу. «Этот гад меня бьёт… по голове… потому всё так вокруг гремит и скачет… Но я же его душила…. Задушила, или нет?» она с трудом открыла глаза и в полутьме увидела прямо перед глазами ноги и спину лежащего эсесовца, и вцепилась зубами в его ногу. В рот полезла какая-то шерсть, фашист почему-то по-русски выматерился, и вскакивая на ноги, толкнул её коленом в живот.

Очередной рывок — и её отбросило в сторону, она разжала стиснутые челюсти и выплюнула комок грязной шерсти. Сознание мутилось — нестерпимо тошнило. «Это не фашист — это же чёрт! Только у чёрта может быть шерсть на ногах!». Где-то в закоулках её подсознания путались обрывки дедушкиных сказок про леших и чертей. Мысли в голове то лениво ворочались, то скакали галопом: «дедушку убили…. Гады».

Чёрт же тем временем в грохочущей полутьме что-то дёрнул, с лязгом открыл, схватил какую-то длинную блестящую жлыгу, со звоном воткнул её в открывшееся отверстие, опять закрыл… От бросков и ударов по телу и окружавшего её со всех сторон грохота Антонину страшно мутило, тошнота подкатывала к горлу.

И тут опять появился Ангел, а он никуда и не девался — он просто сидел, повернувшись спиной, а то белое, живое, колеблющееся облако тумана, которое она видела рядом с чёртом, оказалось ангельскими крыльями. Ангел повернулся, быстро, как шарик ртути, перетёк по пространству, и вскочил на маленькое железное сиденье прямо над головой Антонины.

И вдруг, рывком, к ней вернулись все чувства, во всей их остроте: скачком сократилось окружающее пространство, сузившись до тесной железной грохочущей коробки, она ощутила себя лежащей на жёстком полу, чёрт превратился в того самого здорового, широкоплечего парня в грязном комбезе и с унтами из собачьей шерсти на ногах. А самое главное, Ангел вдруг преобразился: у него исчезли крылья, и на месте чистого и прекрасного ангельского лика теперь была крайне чумазая девичья физиономия. Но остался тот самый бешеный и холодный огонь в глазах!

«Нет, всё-таки Ангел!» утвердилась в мысли Антонина.

— Пашка, стоп! — заорала чумазая девичья физиономия. И маленький, теперь уже бескрылый, Ангел с сумасшедшей скоростью закрутил какое-то колесо с рукояткой слева от себя. Танк, качнувшись на подвеске и клюнув носом, резко затормозил.

— Дура! Это же «Тигр»! — откуда-то спереди заорал танкист, сидевший за рычагами спиной к Антонине, — у него лоб 100 миллиметров! Да он ещё под углом стоит! Не прошибёшь!

Оглушительно грохнуло, затвор резко прыгнул назад, выдёргивая пустую дымящуюся гильзу. И Агния, и Андрей, и Паша отчётливо видели, как трассирующая бронебойная болванка, огненной точкой прочертив пространство, за краткие доли секунды преодолела полсотни метров до «Тигра», ударила ему чётко в лоб корпуса, чуть левее места механика-водителя, высекла сноп искр, но броню не пробила.

— Бля-а-а! Я же говорил! — обернувшись, плачущим голосом завопил Пашка, — если не под прямым углом, то его даже подкалиберным в лоб не пробить! Даже в упор! — он газанул, и танк, качнувшись, дёрнулся с места.

— Стоять! — с неожиданной силой и с железом в голосе рявкнул Ангел, и уже Андрею: — осколочным, заряжай!

— Валить надо! — простонал Паша, но подчинившись, всё же остановил танк, — дура! Какой, к едрене фене, осколочный?! Что ты делаешь?!

— Спокойно….. — даже не глядя в панораму, а уставившись остекленевшим взором в шершавую броню башни перед своим носом, маленький, чумазый Ангел короткими, точными движениями крутил маховичок горизонтальной наводки, направляя ствол в ему одному ведомую точку пространства.

— Быстрее!!! — взмолился Паша, — он же сейчас башню начнёт разворачивать! Ну чего же ты ждёшь?!

Руки Пашки нервно дрожали на рычагах.

— Ну, всё, кабздец…. — горестно прохрипел он.

— Пашка, паршивец, только дёрнись…. — Ангел смотрел куда-то в точку, правая рука ещё чуть-чуть подкрутила маховичок вертикальной наводки.

Андрей видел в свой прибор наблюдения, как дрогнул ствол «Тигра» и плавно поехал, лениво-хищно разворачиваясь в их сторону. Через две секунды, показавшиеся вечностью, «Тигр» уже почти довернул на них свой ствол. Казалось — зрачок немецкого орудия упёрся прямо в лоб. Что-то в груди оборвалось, захолонуло сердце, онемели кончики пальцев, нестерпимо захотелось зажмуриться…

Выстрел!!!

Тридцатьчетвёрка дернулась на отдаче, затвор с лязгом отскочил назад, выплёвывая на пол воняющую пироксилином гильзу. Гильза со звоном упала под ноги, и за секунду до этого Андрей увидел, как немецкий танк скрылся в облаке разрыва.

— Паша, ходу! — и толчок маленькой ноги ему в спину. Тридцатьчетвёрка, жалобно и зло рыча, как раненый зверь, рванула вперёд по дороге, прямо на немецкого «Тигра». «Вот, вот, вот, сейчас.. — всё существо Андрея ждало удара, — сейчас он шарахнет…»

Но своего выстрела в этой дуэли немецкий танк почему-то так и не сделал.

И только проскакивая мимо подбитого Тигра, Андрей в наблюдательную щель заряжающего краем глаза увидел причину: у Тигра напрочь отсутствовала кончик ствола! Вместе с набалдашником дульного тормоза!

«У него, что, ствол разорвало?!» — мелькнула мысль.

Победно ревя дизелем, тридцатьчетвёрка наконец-то вырвалась из села, и помчалась дальше по дороге.

Глава 11. Холодуха.

Гнали минут пять, не жалея движка. На одном дыхании, прыгая на ухабах, проскочили километра четыре, потом на развилке свернули на узкую тропинку, петлявшую между сосен. Проехали ещё с километр, потом Пашка ещё раз свернул, уже с тропинки, и танк, подминая под себя чахлый кустарник с засохшей листвой, забрался в густые заросли. Грузно поворочавшись там, как бегемот в болоте, он, наконец, остановился. Паша заглушил двигатель.

— Чудом ушли, — он повернулся ко всем своим чумазым улыбающимся лицом, — ещё бы чуть-чуть и швах!

— Чуть-чуть не считается, — Андрей отвёл глаза от Паши, посмотрел на Агнию, поймал её понимающий и ободряющий взгляд. Она показала ему глазами на спасённую девушку.

Антонина сидела на полу боевого отделения, поджав под себя вконец окоченевшие ноги, и натягивая оборванный подол на разбитые в кровь коленки, молчала. Андрей молча расстегнул комбез и стал стягивать с себя свитер, который был одет у него под комбезом.

***

Болело всё тело, любое движение отдавалось болью, любой толчок от движения танка отзывался, казалось, во всех внутренних органах. Но это было ничто, по сравнению с тем счастливым спасением, которым она была обязана вот этим двум, нашим, советским парням и этому…. Нет, этой…. Антонина никак не могла определиться, кто это сейчас сидит перед нею. Вроде девушка. Но откуда крылья? Она же их отчётливо видела! И этот огонь в глазах… Страшно болела голова, буквально раскалываясь на части.

— Ну всё, приехали… — прохладная ладошка легла ей на грязный, со следами запёкшейся крови, лоб. Совсем близко она увидела её глаза. Добрые, успокаивающие — совсем не такие, какими они были ещё несколько минут назад: страшные, с полыхающим в них огнём. В голове повеяло тёплым ветерком, запахло мятой и полынью. Где-то внутри, под макушкой, как будто прошёлся котёнок, приятно щекоча своими мягкими лапками.

— Давай-ка, Антонина, я эту проклятущую верёвку с тебя сниму, — и добрые, мягкие руки, уже быстро и ловко стягивают с шеи обрывок верёвки с петлёй, всё ещё обхватывающей шею. Голова уже почему-то не болит. Агния помогла ей надеть свитер, и принялась стаскивать с себя грязные унты. Под ними были унтята6, сняла и их:

— Это тебе на ноги. Андрюша, и ты тоже снимай свои унтята, Антонине поверх моих оденем! Её надо согреть!

— А ты… вы… вы… ангел? — вдруг неожиданно для самой себя хрипло выпалила Антонина.

— конечно, кто же ещё? Ангел, — мягко улыбаясь, ответила ей её собеседница, — откуда же, спрашивается, я знаю, как тебя зовут? Давай-ка я тебя немного полечу, моя хорошая! — при этих словах она взяла её за плечи, расправила их, принудив её распрямить спину.

— Ну-ка, руки дай сюда, так, сядь ровно, ноги вытяни, — она обернулась, — Пашка! Нечего глазеть, лезь наверх, к Андрею. Вон, сидит человек, занимается делом, — она ткнула пальцем на ноги Андрея, которые он спустил в люк, сидя на башне с ППШ в руках, — и ты займись! Мы от фашистов то не так далеко и ушли!

Пашка молча полез на броню, наверх к Андрею.

Вылез, спрыгнул с брони на землю, обошёл танк со всех сторон, стал осматривать ходовую.

Внезапно снизу послышались сначала его чертыханья, а потом и весёлый отборный мат.

— Чего там? — вытянул шею Андрей, пытаясь заглянуть сверху с башни вниз, туда, куда смотрел Пашка.

— Да тут… фриц… на гусеницу намотало… вернее, уже не фриц, а то, что от него осталось.

Андрей спрыгнул в неглубокий мокрый снег, наклонился в ту сторону, куда указывал пальцем механик-водитель.

Сначала он ничего не понял, а когда разглядел в подробностях, то едва справился в приступом тошноты: на одном из катков была намотана синюшно-красная кишка вперемешку с дерьмом и грязью. Танкист пошёл вдоль танка, деловито осматривая ходовую часть.

— О, гляди-кась! Ещё гансик! От этого чуть поболе осталось!

Андрей, подавляя в себе приступы дурноты, перевёл взгляд дальше к корме танка и увидел застрявший между гусеницей и надгусеничной полкой обрывок немецкой шинели и окровавленную кисть руки. Раздробленные белые кости торчали из разорванной плоти.

— Тьфу ты, бля! Натуралист хренов! — Андрей разразился ругательствами в адрес танкиста.

— Что, не нравится? — отреагировал механик-водитель, — а ты думаешь, что когда ты со своего аэроплана на фрицев бомбы кидаешь, от них что-то другое остаётся?

Андрей сразу не нашёлся, что ответить, и отвернулся, справляясь с тошнотой.

— Да хер его знает… — ответил он чуть погодя, — думаю, что то же самое. Просто сверху не видно.

— То-то и оно! — Пашка назидательно поднял указательный палец, — ничего, повоюешь на земле, и ты пообвыкнешься! — он сковырнул носком сапога фашистский ливер с гусеницы, — а вот мне эту сволоту ничуточки не жалко — я их сюда не звал! — он смачно сплюнул в сторону, и добавил: — давил, и давить буду! Пока руки рычаги держат!

Полез на броню, обернулся:

— Можно сказать, что рассчитались! За тех, которых фашисты в сарае сожгли! И за деда!

Взгромоздившись на броню, Пашка протянул Андрею руку:

— Давай, забирайся, чего там снег-то месить? Садись, покурим…

Молча посидели, прислушиваясь к малейшим шумам. Тишина была почти полная — только изредка её прерывало карканье вороны. Да пару раз простучал, как пулемёт, дятел по стволу.

Откуда-то с юга, далеко-далеко, слышался гул канонады.

Пашка вынул с кармана смятую пачку папирос. Горестно заглянул туда, выудил пару ещё пригодных к употреблению, сунул одну Андрею.

— Держи! — полез в карман за зажигалкой.

— Да не курю я… — Андрей отвёл его руку.

Пашка ни чуточки не расстроился, и филосовски изрёк:

— Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт, — и вытянул из кармана самодёльную зажигалку, сделанную из гильзы немецкого 20мм эрликона,

— Ты бы ещё с 37-мм гильзы сделал! — хмыкнул Андрей.

Пашка высек искру, не спеша закурил, со смаком сделал пару затяжек:

— А что? И сделал бы! Я видел такую у одного! Зато знаешь, как надолго хватает?

От процесса курения он явно получал большое удовольствие.

— Ага, тогда уж лучше сразу из этих, — Андрей кивнул вниз, отмахиваясь от клубов дыма.

— Из каких? — не понял Пашка, весь поглощённый своим занятием.

— Да из этих, что у нас в боеукладке лежат, те, что 76 мм!

— Гы-гы-гы! — оценил шутку Паша, — слушай! — он вдруг посерьёзнел, да так, что аж вынул папиросу изо рта, — слушай, а я вот чёт никак в толк не возьму, что с «Тигром»-то с тем случилось? Чего он по нам не долбанул-то?

— Так подбили мы «Тигра», вот и не долбанул.

— Чем?! Осколочно-фугасным, что-ли?! — хохотнул Паша, — да он же ему, как слону дробина! Так, ежели только пощекотать! Его ж даже бронебойный подкалиберный не взял! Ха, осколочный! — Пашка покрутил головой, — скажешь тоже!

— А я тебе говорю, что именно осколочно-фугасным его Агния и угомонила, — и это было сказано таким спокойным тоном, что Пашка перестал смеяться и молча уставился на Андрея. Рот его приоткрылся, и папироса, тихонько дымя, прилипла к нижней губе.

— Ну и как?

— А так. Ты, когда мы мимо него пронеслись, ствол его видел?

— Нет. Да я на дорогу смотрел.

— Вот. А я по сторонам смотрел, и увидел.

— Да чё увидел-то?! — Пашка окончательно потерял терпение.

— Чё-чё! — передразнил его лейтенант, — да в ствол она ему попала! Прямо в дырку зафинтилила. Треть ствола вместе с дульным тормозом взрывом на хер снесло!

— Японский городовой…. — папироса отпала от нижней Пашкиной губы, упав ему прямо на штаны, а он этого даже не заметил, — там же дырочка всего-то 88мм! Да как в такую-то попасть?! Он же ещё и башню в тот момент крутил!

— Сам видел. Отвечаю, — и столько было у Андрея уверенности в голосе, что Паша ему безоговорочно поверил.

Паша молча подобрал со штанов папиросу, сунул её в уголок рта, сдвинул шлемофон за лоб, почесал в задумчивости затылок:

— Етит твою за ногу! Это ж надо! Кому расскажешь — не поверят!

***

Агния нежными, едва ощутимыми, прикосновениями гладила её руки, её ноги, что-то едва слышно шептала. Мягкие волны живительного тепла разливались по телу Антонины, забирая боль. Она как будто плыла в тёплой-тёплой воде. Почти не ощущая веса своего тела. Было так хорошо и спокойно, что совсем не хотелось возвращаться обратно.

— Ну что, полегче? — вопрос Ангела вернул её к действительности. То, что перед ней Ангел, Антонина к этому моменту верила уже безоговорочно. И пусть она была комсомолкой, пусть была комсоргом класса, и даже читала в клубе лекции по атеизму, — ничто это сейчас не смогло бы её разубедить.

Она открыла глаза, подвигала руками, ногами. Болеть стало гораздо меньше! Конечно, боль не ушла окончательно, но и без того было ясно — ей стало гораздо легче. Опять внутри головы прошёлся мягкими лапками котёнок. Она подняла глаза, и встретилась взглядом с парой добрых, карих глаз. В которых был одновременно и вопрос, и ответ на него, и удовлетворённость этим ответом.

— Ты…вы… вы читаете мои мысли?

— Да. Только не читаю — я их вижу.

— Это когда вот так? — Антонина подняла руку к голове и поводила ладошкой около уха, — как киска лапой шчекотит, да?

Агния кивнула:

— Да, большинство ощущает это именно так.

— А у тебя… у вас и крылья есть? — расширила глаза Антонина.

Агния хитро прищурилась:

— А что, увидела?

— Да-а-а, — Антонина мигнула, сглотнула, и поправилась: — сначала да, а потом нет. Куда-то пропали. Потом.

Агния улыбалась. Антонина пытливо смотрела на неё:

— А что, действительно есть? Или мне привиделось?

— Не привиделось. Есть, но их никто не видит.

— А как же я?

— М-м-м… Видят лишь немногие, и то — только в особых обстоятельствах, — улыбнулся Ангел.

***

Паша доверительно наклонился к Андрею, и горячо дыша табачным дымом ему в ухо, негромко спросил:

— Андрюх, слышь… Я чё спросить-то хотел у тебя… — он вынул ноги из люка, захлопнул его, видимо не желая, чтобы их разговор был услышан в танке, — это… в общем… у неё, ну, в смысле, у ангела… у ангелицы этой… твоей… там, — он приблизил своё лицо вплотную и уже еле слышно: — у неё там — он показал глазами вниз, — ну… ты понимаешь где… всё, как у обычной девки?… или?

Андрей немного отстранился от не в меру любопытного танкиста:

— Паш, ты мне хоть и друг, но по соплям ты от меня когда-нибудь обязательно получишь!

Люк, скрежетнув, открылся вверх, из него высунулась Агния:

— Паша! Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!

— Да я что? Да я же только в плане самообразования! — защищался танкист.

— Нормально у меня всё там! Как у всех, понял?! Дай руку!

— Чего-о-о? — не понял Пашка.

— Дай руку, дурила! Потрогать хочу, тёплые они у тебя, или нет?

— Ну на, трогай! А нафига?

— Так, тёплые! А ты? — она сунулась к Андрею, потрогала руки и у него — а у тебя холодные! Тогда ты сиди здесь, сторожи. А ты Паша, айда вниз, будешь сейчас ей ноги растирать. Я её немного подлечила, но ноги у неё как были холодными, так и остались. Ледышки, одни словом — как бы не отморозила. А у меня самой руки холодные, и маленькие они, у меня не получиться. А у тебя здоровые и тёплые.

Паша обиженно засопел и со словами:

— Как у всех, как у всех… Даже через броню слышит! — он полез вниз, в люк, и наполовину спустившись, приостановился и назидательно постучал пальцем по коленке Андрея:

— А я же тебе предлагал покурить!

— И что?

— Пихто! Я вот курил, и руки согрел. А сейчас пойду девку за ляжки трогать. А ты сиди здеся, и завидуй!

— Да пошёл ты… — беззлобно ругнулся Андрей и сплюнул в сторону.

Из нутра башни послышался приглушённый голос неунывающего механика-водителя:

— Анекдот: приходит украинская дивчина к дохтуру. К женскому. На осмотр, стало быть. Ну, дохтур её осмотрел, и в справку ей пишет: «здорова». А она в справку смотрит, и обиженно так дохтуру: зачем вы так обидно тут написали: «здорова»! А что люди подумают? Написали бы: «як у всих!» И Пашка, не дожидаясь реакции слушательниц, сам заразительно засмеялся своей шутке…

Агния сдержанно улыбнулась, Андрей перевесился вниз в люк и молча погрозил Паше кулаком.

Агния мягкими, осторожными движениями сняла унтята с ног Антонины.

— Ладно, давай сюда твои ноги! Щас вмиг согрею! — Пашка решительно схватился за промёрзшие, как ледышки, ноги спасённой девушки.

— Ай! — Тоня инстинктивно дёрнулась от боли, отдёргивая пораненную ногу.

— Да осторожнее ты, хрен собачий! — в сердцах накинулась на него Агния, — это ж тебе не танк! Привык к своим железякам! Осторожнее надо! Вот так… — она стала показывать танкисту, — берешь в руки, тихонько сжимаешь, и держишь… Греешь. Потом вторую.

Проникшись важностью возложенной на него миссии, Паша перестал дурачиться и осторожно сграбастал в свои промасленные и шершавые лапищи замёрзшие ноги спасённой девушки.

Хватило его ненадолго:

— Ты прям как та самая холодуха! С холодными лапами. И дрыгаешь ими также.

Антонина до сего момента больше молчавшая, спросила, с трудом шевеля разбитыми губами:

— Что за холодуха такая?

— А вот такая! Щас расскажу! — он оставил одну из её ног, и взялся за вторую, — освободили, мы значит, Харьков, в конце августа это было. И пошли мы впятером прогуляться. Ну, мой экипаж, со мной если считать, то четверо, да ещё за нами Петька Сутягин, из ремроты который, увязался прогуляться. А там на площади рыночек был. Вот, значит. И так нам чего-то пить захотелось! А тут глядь: несколько тёток местных стоят, молоко продают, в кувшинах. А жарища! Жуть! Ну, мы к ним, стало быть, подходим, спрашиваю: молочко-то холодное? А тётка мне: «А як же ж? С холодухой»! Ну, я хоть из-под Пскова, но по-украински вроде немного кумекаю, но не всё, конечно. Ну, тут-то дело понятное, какие сомнения? «С холодухой» — холодное, значит, молоко!

Антонина и Агния внимательно его слушали, Агния почему-то заранее улыбалась…

— Сторговались быстро, а мне пить больше всех схотелось, я кувшин-то хвать! И ну его дуть! Литра полтора там было, никак не меньше! Пью, пью — остановиться не могу: вот такая жажда меня зверская одолела! И уж почти до донышка дохлебал, чую… — Пашка остановился, и сделал страшное лицо, — чую… что-то в рот мне лезет! Большое, скользкое!

Андрей, увлёкшись рассказом танкиста, тоже свесился в люк, и жадно внимал рассказчику.

— Ну, думаю, пенка там скукожилась, или кусок масла там сбился, да на дно лёг… Глотаю… а оно… — Пашка широко раскрыл глаза, и продолжил страшным шёпотом: — а оно шевелится!!! Я кувшин-то от морды убрал, а у меня изо рта… лапы лягушачьи торчат!!! И лягуха тая проклятущая лапами этими дрыгает, что есть мочи!!! Холодная, скользкая, противная! Тьфу!! Зараза!!! Я как блеванул тут же, на прилавок всем этим молоком проглоченным! Всем, которое только что из этого треклятого кувшина выдул!!! Всё вышло!!!

Андрей от хохота чуть не свалился с башни. Хохотала Агния, хохотала, утирая слёзы, даже Антонина… Перекрывая хохот слушателей, сам хохоча, Пашка продолжил свой рассказ:

— И такая меня злость зверская взяла! Хряснул я этим кувшином треклятым со всей мочи по прилавку, хорошо хоть не по голове этой дуре! А то бы точно до трибунала дело дошло! Хряснул, значит, кувшин-то, а мне ж и этого мало! Как начал я крушить к ёб… к ё… к чёртовой матери все ихние бадьи с молоком! Набил им горшков! — Паша бросил ноги Антонины и схватился за свою голову, — мать моя, женщина! Не сосчитать! Меня мои парни, вчетвером, еле-еле скрутили, так я в бой рвался! А баба эта, как полоумная, давай на весь рынок голосить: «Убивают! Убивают! Солдатики-освободители жизни лишают!». Ну, тут на нас весь рынок накинулся! Ох, они нас… — рассказчик осёкся и мгновенно поправился: — то есть мы их… мы их тогда и метелили! Ох, и метелили!7

Хохотали девчонки в боевом отделении танка, Андрей, схватясь за живот и лёжа на башне, давился от смеха…

— В общем, — подытожил Паша, — нас было пятеро, их двадцатьпятеро. Мы бы им дали, если б они нас догнали!

— Ох, Павел Иваныч, — хохоча и утирая слёзы, проговорила Агния, — тебе в цирке работать!

— Да-а-а! — подтвердил лейтенант, — у нас в эскадрилье твой собрат есть, Колька Никишин — тоже любитель в подобные истории попадать. А уж как рассказывает-то! Так вот, вам в цирке надо на пару выступать — каждый раз будете аншлаги собирать!

Через несколько минут Антонина, согретая их общими стараниями, и взбодрённая Пашкиным рассказом, наконец-то пришла в более-менее адекватное состояние. Но Пашка же всё и испортил…

— Ты вот что скажи, — обратился он к Антонине, — тебя фашисты за что вешали-то? Ведь ты же не партизанка?

— Ни… — замотала та головой.

— Вот, — согласился Паша, — не партизанка. А почему же на той фанерке было написано: «партизан»? и ещё там было: «она стреляла в немецких солдат»? Так стреляла или нет?

— Стреляла… хотела… — насупилась Антонина, — да не смогла…

— А чего не смогла-то?

— Револьверт за карман зачепилси…

— А ты?

— А я их дрючком…

— Чем-чем? — Паша уже был готов снова рассмеяться.

— Дрючком. Ну, дрыном. Из забора вытягнула и им по спинякам. А ногами по… этим… по…

— По помидорам?! — живо подсказал Пашка.

— Точно, по им самым… — тут же покраснела от смущения Антонина.

— И что, всех фрицев побила? — не унимался механик-водитель: уж очень ему хотелось узнать все подробности такой интересной истории…

— Увсих… Так их там всего три штуки было, — Антонина для верности решила пояснить и показала три пальца.

— Всего три! — веселился сержант, — слушай, так они как, при оружии были, или так… безо всего?

— При оружии. Два автомата у них было.

— И что? Ты их так быстро дрючком била, что они даже до своих автоматов дотянуться не успели?

— Как же? Дотянулись… Так я им по рукам! И снова по спинякам… Чого баловать-то?

— Вот девка! Вот это да! — Паша аж весь светился от радости, — троих фрицев! Да с автоматами! Дрючком!

И не обращая внимания на знаки, которые Агния ему подавала из-за спины Антонины, снова полез в подробности:

— Ну, а дальше-то что было?

— Пашка! — уже в голос прикрикнула на него Агния, — хватит!

Но было уже поздно: Антонина вдруг как-то вся скукожилась, губы её задрожали, она отвернулась и зарыдала белугой на весь лес.

Агния обняла её, и шепча что-то на ухо, стала успокаивать.

Андрей вздохнул, и хлопнул Пашу по плечу:

— Поехали.

Глава 12. Комбат Дунько.

Двигатель утробно урчал, траки мягко шлёпали по дороге. День близился к концу, холодное осеннее солнышко село в тёмную тучу. Причудливые тени от деревьев стремглав набегали на танк и также быстро пробежав по броне, спрыгивали за корму. Молодые осины и белоснежные берёзки толпились по обочинам дороги.

— Ну, что? Споём? — весело спросила Агния, и звонким мелодичным голосом запела:

— Бьётся в тесной печурке огонь… На поленьях смола как слеза.

Андрей с Пашкой подхватили:

— И поёт мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза…

Спели «Землянку», потом «Катюшу».

— Андрюша, давай, теперь ты запевай! — Агния подбодрила лейтенанта.

Андрей прокашлялся, и стараясь перекрыть рык дизеля, громко запел:

— Вставайте товарищи все по местам! Последний парад наступа-ает!

Агния с Пашей, поддерживая, хором грянули:

— Врагу не сдаётся наш гордый Варяг

Пощады никто-о не жала-ает!

Спели «Варяг», «Эх дороги!». Антонина молчала, иногда, ловя чей-либо взгляд, виновато улыбалась…

— Паш, теперь твоя очередь, запевай! — Андрей хлопнул Павла по плечу.

— А что? Это можно! — весело осклабился мехвод и залихватски затянул:

— Гоп со смыком это буду я! Ха-ха! Воровать профессия моя… ха-ха!

— Паша, ну ты уже совсем… — укорила его Агния, — у тебя что, нормальных песен нету?

Паша прервал песню с сомнительным содержанием, и ничуточки не обидевшись, изрёк:

— Ну ладно, эту не будем… А я ещё вот какую знаю!

Потом обернулся на секундочку, как бы оценивая, стоит ли петь этой аудитории следующую песню, и запел:

— По военной дороге шёл петух кривоногий

А за ним восемнадцать цыплят

Он зашёл в ресторанчик, выпил водки стаканчик,

А цыплятам купил мармелад!

— Паша, хорош уже дурачиться, спой хорошую, чтобы всем понравилась! — засмеялась Агния, в шутку слегка хлопнув его рукой по шлемофону.

— Хорошую? — обернулся механик-водитель, — это можно.

Он некоторое время молчал, видимо собираясь с духом, потом набрал в грудь побольше воздуха, и зычно рявкнул, перекрывая шум мотора и лязг гусениц:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!

Андрей тут же подхватил:

— С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой!

И уже два сильных мужских голоса ревели в вечерних сумерках, чеканя глубоко засевшие в душу каждого советского человека слова:

— Пусть ярость благородная вскипает как волна!

идёт война народная, священная война!

Агния впервые слышала эту песню, но мгновенно прошвырнулась у Андрея в голове, и через несколько секунд уже знала весь текст. И с воодушевлением подхватила уже со второго куплета:

— Дадим отпор душителям всех пламенных идей, Насильникам, грабителям, мучителям людей!

Антонина сидела молча — она тоже не знала текста, но если бы и знала, то петь бы всё равно не смогла — в горле плотно встал комок, слёзы душили её, и единственное, что она могла — это просто сидеть, стиснув зубы и сжав кулаки, и слушать, слушать, слушать этот рвущий душу гимн. И сейчас не было для неё более близких людей, чем эти трое, что спасли её, вырвав из лап фашистов.

Агния, Андрей и Паша выводили в три голоса:

— Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб

Отребью человечества сколотим крепкий гроб!

Тут Антонину прорвало — она вскочила, и держась за казённик орудия, подавив рыдания и срывая голос, подхватила вместе со всеми припев:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!

с фашистской силой тёмною, с проклятою ордой!

Слёзы катились градом с её глаз, она уже была готова сражаться со всеми фашистами вместе взятыми, ей казалось в этот момент, что стоит сильно-пресильно захотеть, и они вчетвером на этом танке могут своротить горы, поубивать всех этих ненавистных, проклятых фашистов. Эти трое представлялись ей, как три былинных богатыря, вышедших на битву со вселенским злом.

Припев спели в конце дважды, но песня всё равно закончилась. Агния повернулась к Антонине:

— Ну вот, оживела, наконец-то!

Антонина, так же стоя и держась за казённик орудия, молча, расширенными глазами, как будто только сейчас их и смогла разглядеть, обводила взглядом Агнию, Андрея и Пашу. Долго молчала, и наконец, выдавила:

— Дедушку убили. Застрелили. Сегодня утром…

— Были мы сегодня утром на вашем хуторе, видели… — Андрей наклонился в люк, и посмотрел на Антонину, подумал, и веско добавил: — и посчитались мы за твоего деда. Ты-то может, и не видела, да только живых фашистов там, на площади, почитай, и не осталось — Агния их всех, кто там был, из пулемёта выкосила. Да Пашка гусеницами передавил. И за деда твоего посчитались, и за этих… которых фашисты в селе сожгли…

— Кого сожгли? — Антонина подняла на него свои красные, воспалённые глаза.

Андрей понял, что зря он ей об этом сказал — не стоило мучить девчонку ещё и этими страшными подробностями. За него ответил Паша:

— Мимо села проезжали, там фашисты в сарае людей заперли и сожгли. Нелюди. Вот за это я их гусеницами и давил.

И сквозь зубы, сжав кулаками рычаги, добавил глухо, с надрывом:

— И давить этих сволочей буду! Пока руки не отсохнут!

Все надолго замолчали. Песни петь уже как-то расхотелось, каждый думал о своём…

Уже почти стемнело, когда показались дома очередной деревни. Остановились, осторожно приоткрыли люки, огляделись. Затем Паша заглушил двигатель, и в наступившей тишине они долго прислушивались, и до рези в глазах вглядывались в темневшие на фоне пока ещё светлого неба силуэты крайних хат. Ни огонёчка, ни одного движения, ни единого звука.

— Странно, ведь отсюда же мы совсем недавно слышали пальбу. И нехилая такая была стрельба-то! — недоумевал Андрей. Он сунулся обратно в боевое отделение, — Паш, мы же слышали — шёл бой!

— Шёл… — тихо, как эхо, задумчиво ответил механик-водитель, — я так думаю, что уж коль стрельба закончилась, то кто-то кому-то хорошо насовал. Или наши немцам, или…. — он замолчал.

— Получается, в деревне или наши, или немцы, — Андрей почесал нос, — а может, и нет никого, а тот бой, что мы слышали, был не здесь, а где-то в стороне! Может так случиться, что деревня вообще пустая!

— Да не пустая она, — подала голос молчавшая до этого момента Агния, — там полно народа. Несколько сотен. И почти все вооружены. Много убитых, ещё больше раненых.

— Как так? — встрепенулся Паша, — откуда знаешь?

— Я их чувствую.

— Хм… чувствует она… — Паша недоверчиво покрутил головой, — что, и убитых чувствуешь?

— Да. Их души вьются над тем местом, где они приняли смерть.

— А как поняла, что раненых много?

— Я чувствую их боль.

— Так фрицы там или наши?! — взвился танкист.

— Да не знаю я! — вспыхнула Агния, — чего пристал? Я чувствую на расстоянии эмоции, боль людей, понимаешь? А немцы там или наши — мне неведомо!!

— Едрит твою налево! Ты же мысли можешь читать! Так прочитай, по-русски они там кумекают, или по-немецки!

— Я мысли читать могу, только если человек рядом, и если я к нему в башку залезу. Понял?

— Тьфу ты! — Паша сплюнул, — ну и что будем делать? Прорываться?

Вопрос был обращён к Андрею. Тот напряжённо посопел, и наконец, приняв решение, захлопнул люк:

— Заводи! Поехали.

Паша молча подчинился. Танк, набирая скорость, двинулся к тёмным силуэтам хат…

***

— Товарищ командир! Танки! Опять полезли!

Сержант Фролов тоже услышал рык двигателя и характерное лязганье гусениц. Пару секунд прислушивался, потом, убедившись, что это действительно танк, который быстро приближался к ним со стороны леса, подал команду:

— Бронебойщики! Первый, второй и третий расчёты, приготовиться! Огонь по моей команде! — обернулся: — Симоненко! Пулей к комбату! Доложи, что фрицы опять пошли в атаку.

***

Как только поравнялись с первыми хатами, темнота вокруг взорвалась огнём: лупили со всех сторон. Но за секунду до этого механика-водителя, даже через приборы наблюдения, ослепила яркая вспышка выстрела — было ощущение, что выстрел был сделан в лоб и прямо в упор. Танк тут же рвануло в сторону — Паша мгновенно сообразил, что перебита гусеница. Андрей повалился со своего сиденья, Агния упала на него. Тут же застучало по броне — сидящим внутри казалось, что снаружи замолотили сразу несколько молотков.

В следующее мгновение ярчайшая вспышка ослепила всех, кто был в боевом отделении: 64-граммовая бронебойно-зажигательная пуля с сердечником из карбида вольфрама, выпущенная в упор из ПТРСа8, разогнанная до скорости 1 километр в секунду, на пределе своих возможностей, потратив на это львиную долю заключённой в ней злости, всё же пробила 45 мм бортовой брони (да и не пробила бы, не попадись ей на пути глубокая отметина от немецкого 37-мм снаряда, ударившего, но так и не пробившего уральскую броню именно в этом месте). Но оставшейся после этого энергии ей хватило на то, чтобы пробить насквозь и маленькое тело, попавшееся ей на пути. Во все стороны с визгом рванулись горячие мелкие брызги отколовшейся брони, жестоко жаля всех в открытые части тела, и дымясь, застревая в их одежде.

Агния, дёрнувшись, безжизненным комочком повалилась на пол боевого отделения. Что-то обжигающе горячее, пробив навылет её тело, на излёте больно ударило Андрея в живот. Корчась от боли, и обжигая руки, он стряхнул с себя плюющийся огненными брызгами ослепительный шар. Комок огня упал на пол, под ноги Антонине, она в ужасе завизжала, и засучив ногами, дёрнувшись в сторону. Боевое отделение наполнилось удушливым дымом.9

— Горим! Покинуть машину! — не теряя самообладания, гаркнул Пашка и заглушив двигатель, распахнул люк мех. вода.

— А ну, сдавайтесь! Хенде хох, суки! — послышалось через открытый люк. Пашка задохнулся от радости:

— Да свои мы! Свои! Не стреляйте!

— А ты-то руки подними и вылазь, а мы потом посмотрим, свои вы или не свои! И давай без фокусов, а то стрелять будем!

— Я тебе, говнюк, щас стрельну! Я тебе, сукин ты кот, так стрельну, что…. — тут Паша разразился таким потоком злобных матюгов, что по тут сторону танковой брони уважительно замолчали и через некоторое время послышалось удивлённое:

— Кажись, действительно, свои….

Влетевшая внутрь зажигалка, упав на пол, уже давно потухла, и Андрей, стоя на карачках и прижимая руку к саднящему от боли животу, ослеплённый вспышкой, теперь слепо тыкался головой в борта танка. Рядом в темноте стонала Антонина. Хрипло позвал:

— Агнюша! Агнюша!

В ответ — тишина. Наконец, кое-как ориентируясь в полутьме задымлённого боевого отделения, он нащупал её безжизненное тело.

— Тоня, помоги! — с трудом поднялся на ноги, держа под мышки безжизненно обмягшее тело.

— Андрюха, вылазь! Тут наши! — радостно орал уже с улицы счастливый Пашка, — что там у вас?

— Агнию ранило, — сипло прохрипел Андрей, — Паш, помогай! Я её наверх сейчас просуну!

Механик, чуть не плача от досады и жалости, полез на броню.

Антонина быстро сообразив, полезла первой наверх. Андрей, стиснув зубы от боли в животе, приподнял потерявшую сознание Агнию. Подавая её вверх, в протянутые к нему руки Антонины и Паши, он, наконец, в свете тусклой лампочки, освещавшей верх боевого отделения, увидел, куда её ранило. И так уже рваный от трёх осколочных попаданий комбез на животе был в очередной раз разорван и обожжен, крупными, густыми струйками сочилась кровь, и стекала Андрею на руки. Захолонуло сердце, подкосились ноги. Не помня себя, вытолкнул тело своего ангела в руки сидящих на верху башни Антонины и Павла, кое-как вылез сам, вместе бережно спустили раненую девушку с танка.

— Что, что с ней? Неужто опять в живот?! Навылет?! — лицо механика-водителя выражало крайнюю степень беспокойства и жалости.

Андрей молча подхватил её на руки, обвёл взглядом окружавших их бойцов с оружием, потемнел лицом:

— Сссуки рваные! Глядите, что наделали!

Послышались шаги, и из темноты подошёл офицер, быстрым внимательным взглядом окинул вновь прибывших:

— Капитан Дунько. Представьтесь, и доложите по форме!

Паша бросил правую руку к виску:

— Сержант Махалов! 91-я отдельная танковая бригада 3-й гвардейской танковой армии, 1-й батальон, 2 рота. Механик-водитель и временно исполняющий обязанности командира этого, — он махнул головой назад, в сторону подбитой тридцатьчетвёрки, — танка! В результате контратаки фашистов оказались отрезаны от наших войск. Были подбиты, оказались в тылу вражеской группировки. Весь мой экипаж погиб. Это, — Паша показал назад, — наши лётчики, были подбиты над полем боя, когда они атаковали немецкие танки. Теперь они мой экипаж. Он ещё раз обернулся, — одного нашего… ваши…. муд… — он запнулся, задержав готовое слететь с губ ругательство, — ваши подчинённые ранили.

— Так, раненого — в дом, — распорядился офицер, — ты! — обратился он к танкисту, — можешь танк убрать с дороги?

— Могу. Только ваши архаровцы гусеницу перебили! Надо чинить.

— Сколько это займёт времени?

— А это зависит от того, сколько народу вы мне в помощь дадите. Чем больше дадите, тем быстрее справимся!

— Шестерых хватит?

— Хватит!

— Фролов! Распорядись! — офицер повернулся к Андрею: — пошли!

Дошли до ближайшей хаты, Андрей внёс в горницу так и не пришедшую в сознание Агнию, положил на лавку. Следом вошёл офицер с сопровождавшими его двумя бойцами. Ещё двое сидели в горнице, освещённой коптилкой, дававшей тусклый свет. Оба окна горницы были завешены какими-то тёмными тряпками.

— Товарищ капитан! — Андрей обернулся к офицеру, — распорядитесь, пожалуйста, что бы они вышли, — Андрей показал глазами на бойцов, — нам её надо раздеть, чтобы осмотреть рану.

Капитан подошёл, всмотрелся в лицо раненого лётчика:

— Дивчина, что ли?

— Да, это мой стрелок. Распорядитесь, пожалуйста! — твёрдо повторил свою просьбу Андрей.

— Так, все вышли! — капитан обернулся к бойцам. Неловко потоптавшись, они гурьбой вышли в дверь. Андрей стал расстёгивать на ней одежду, обернулся к капитану:

— Вода есть?

Капитан молча подошёл к печке, снял оттуда ведро с водой, поставил перед Андреем:

— Слышь, лейтенант! У нас в третьей роте медсестричка есть, давай-ка я за ней пошлю.

Андрей тем временем осторожно перевернул бесчувственное тело своего стрелка на бок, и все увидели на её спине выходное отверстие: края отверстия на комбезе были обожжены и вокруг него, на пол спины, растеклось огромное красное пятно.

— Слава Богу, сквозное! — с облегчением выдохнул Андрей, и поднял злые глаза на капитана: — это что же получается, ваши орлы нас с противотанковых ружей расстреляли?

— Да, — кивнул капитан, — там три расчёта бронебойщиков стояли, все разом по вам и отработали. Плюс там ещё и сорокапятка по вам жахнула, хорошо, хоть в гусеницу попала. Мы в течении дня с этого направления уже три танковые атаки фрицев отбили — лезут и лезут. Недавно вот откатились обратно, в лесок. А тут вы… Кто ж знал, что это наш танк едет? В темноте не видно.

Андрей трясущимися руками стал расстёгивать ворот комбинезона на Агнии, обернулся к Антонине:

— Антонина! Давай-ка водичкой ей в лицо побрызгай, а?

Капитан наклонился, положил руку на плечо Андрею:

— Лейтенант! Дай ей спокойно умереть! Прости, что так получилось, судьба. Её уже всё равно не вернёшь. Сквозное в живот, да ещё с противотанкового ружья, — с такими ранениями не выживают — там же в животе всё в месиво…

Андрей посмотрел в усталые глаза капитана, горячечно облизнул пересохшие губы:

— Она выживет. Должна выжить.

Антонина, зачерпнув полкружки холодной воды, с размаху плеснула её в мертвенно бледное лицо ангела. Агния резко вздрогнула, дёрнула ногами, и выгнулась дугой. Андрей еле-еле удержал её на лавке, она распахнула глаза, и сфокусировала на нём свой взгляд. Первые несколько секунд она, не мигая смотрела на него, потом вдруг закашлялась, застонала. Её руки мелко-мелко дрожали, наконец, она успокоилась, затихла, и еле слышно произнесла:

— Слава Богу, я успела… Ты — живой. Тебя не задело?

— Да так, фигня! Самую малость — на излёте, пузо только чутка обожгло, — губы его прыгали, он размазывал по щекам слёзы радости, — сильно больно, да? Не волнуйся, сейчас пройдёт! Сейчас ты поправишься!

Капитан тряхнул за плечо сидевшую на корточках у лавки Антонину:

— Слушай, лейтенант ваш тронулся умом, похоже…

Антонина повернула к нему своё заплаканное лицо и замотала головой:

— Не… дяденька! Не тронулся он умом, и она не помрёт! Она же — Ангел, она не может умереть.

«Ещё одна чеканутая» — подумал капитан, потом устало вздохнул, махнул рукой и отойдя в сторону, сел на лавку. Он со своим батальоном уже почти сутки оборонял этот населённый пункт. За это время почти две трети личного состава вышло из строя: из 627 человек в строю оставалось всего чуть более двухста. При двух с половиной сотнях раненых и полутора сотнях убитыми. Они заняли село с названием Городище сегодня рано утром, выбив оттуда фашистов, и закрепившись на отвоёванном рубеже, заняли оборону. За прошедший день они отбили четыре контратаки немцев. Две последние атаки были особенно ожесточёнными и кровавыми: немцы бросили в бой два взвода огнемётчиков при поддержке 15 танков.

Восемь из них так и остались стоять обгорелыми и мёртвыми тушами на поле перед деревней. Было ясно, что гитлеровцы не оставят попыток отбить село обратно. По всем расчётам, очередная атака ожидалась с наступлением темноты, или под утро. И, похоже, для батальона она окажется последней: под покровом темноты немецкие танки смогут беспрепятственно приблизиться к их позициям, а потом просто перелопатят их гусеницами. Так что одним убитым больше, одним меньше, какая разница? Плюс этот свихнувшийся от горя лётчик-лейтенант. Видать, здорово он прикипел к своей девчонке-стрелку, ишь как переживает! И умом, похоже, на этой почве тронулся…. Да и девка эта, видать, из местных, грязная, босая и оборванная — тоже с горя головой ослабела. Вся избитая, израненная, а держится молодцом. Прибилась она к ним, что ли?

Эти его мысли тупо ворочались в голове, смертельно хотелось спать. Он привалился к тёплому боку печки….

— Товарищ капитан! — вырвал его из небытия голос. Он широко открыл глаза, таращась спросонья на влетевшего в горницу ротного Фролова в сопровождении танкиста:

— А? Что? Я что, уснул?

— Товарищ капитан, вот привёл танкиста! — ротный вытолкнул вперёд механика-водителя.

Тот радостно отдал честь:

— Товарищ капитан! Танк отремонтирован и готов к бою! Вот только боекомплект у нас на исходе. Ваш ротный сказал, что здесь неподалёку пара наших подбитых танков стоит. Разрешите произвести разведку, насчёт того, чтобы пополнить наш боекомплект за их счёт! Может быть, у них что-то для нас и осталось?

— Ну хоть одна хорошая новость! — капитан провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать прилипчивую дрёму, — конечно разрешаю! Фролов! Дай ему этих же шестерых в помощники, пусть пошукают там, глядишь, чем-нибудь и разживутся… да, и это…. Распорядись девчонку эту в ту хату отнести, где всех убитых сложили….

— А этого лётчика…. — он повернулся в сторону лавки и обомлел: лейтенант сидел на лавке, расстегнувшись и задрав гимнастёрку, а его ещё совсем недавно смертельно раненая девчонка-бортстрелок, как ни в чём ни бывало, стояла перед ним на коленках и осматривала его обожжённую рану на животе.

Ротный и танкист шумно топая, вывалились из хаты исполнять приказ, а капитан, широко раскрыв глаза, уставился на спину бортстрелка. Да, всё было на месте: и дырка от крупнокалиберной бронебойно-зажигательной пули, и набухшая от крови ткань на краях обгорелого отверстия, и…. при этом она была живее всех живых. Вконец добивая его, она обернулась и весело и задорно спросила:

— Ну что, Степан Михайлович? Повоюем ещё?

— А… откуда… а… как ты… — ему казалось, что он ещё спит. Капитан зажмурился, помотал головой, снова открыл глаза. Всё было на месте: и лейтенант (по виду явно не сумасшедший), и девчонка-бортстрелок, вся в окровавленном лётном комбезе. Причём, были в наличии оба пулевых отверстия: и входное и выходное. Оба они, и лётчик, и девушка-бортстрелок, были буквально перемазаны её кровью. И, тем не менее, она была жива!!!

— Всё Андрюша, одевайся! — она легко встала и лёгкими шагами подошла к капитану:

— Времени у нас мало, поэтому буду говорить кратко. Я — ангел. Его, — она махнула гривой спутавшихся волос в сторону лётчика, — личный ангел-хранитель. Временно спущен на землю. Я могу лечить людей, и сама от смертельных ран не умираю, могу предугадывать будущее. Садись сюда, Степан, я тебе дам то, в чём ты сейчас так сильно нуждаешься.

Она мягко подтолкнула его к другой лавке, и лёгким движением рук принудила на неё сесть.

— А как ты…

— Тихо, сиди ровно, просто сиди. Ничего плохого я тебе не сделаю.

Ветер подул в его голове — тёплый, ласковый. В ушах зажурчали ручейки, зазвенели серебренные колокольчики. Он сидел и видел перед собой обстановку комнаты, сидящих напротив него на лавке лётчика и вторую девушку Антонину, и поверх этого наслаивались видения из детства, такие далёкие и такие приятные: вот он купается в речке с младшим братиком Витькой, вот они лезут на дерево, вот он, маленький пастушок, с хворостиной гонит гусей к пруду, вот он бежит босиком по мокрой росе, вот…

Видения плавно оборвались, он опять очутился в той самой хате, тускло освещённой коптилкой, сделанной из гильзы. Но теперь усталость как рукой сняло, тело налилось небывалой силой, в голове всё прояснилось — мысли работали чётко и быстро. Девушка сняла руки с его головы. Отошла на пару шагов, довольно улыбаясь достигнутым эффектом.

Капитан энергично встал, подвигал плечами — тело теперь чувствовалось, как мощная сжатая пружина, от смертельной усталости и ломоты в теле не осталось и следа, он изумлённо посмотрел на неё:

— Как ты это сделала? Кто ты? И как ты узнала, как меня зовут?

— Я же говорю — ангел я. Понятно? Я многое могу. Кроме того, о чём я тебе уже сказала, я умею и мысли людей читать. А тебе я сейчас просто сил прибавила. Ощущаешь?

— Да-а…. ощущаю… прибавилось! — капитан изумлённо осматривал себя, сжимая и разжимая кулаки, — ещё как!

— Отлично! Силы тебе сегодня, ох, как понадобятся. Сегодня ночью немцы попрут. Но не сейчас, а под утро, скорее всего. Поставьте наш танк на самое опасное направление, мы постараемся сделать всё от нас зависящее.

И такая сила чувствовалась в этой маленькой девчонке, такая уверенность от неё исходила, что у капитана даже не ворохнулась мысль что-то ей возразить. Он уже давно приготовился к смерти, он был готов лечь здесь вместе со всем своим батальоном. И надежды на победу практически не было — по всему было ясно, что помощи до утра они не дождутся. А до утра им не дожить: огромные потери в личном составе, смертельная усталость людей, нехватка боеприпасов — всё это вместе сыграет этой ночью роковую роль, когда немцы вновь пойдут в атаку на их позиции.

Но эта маленькая девчушка в звании сержанта вдруг как-то разом вселила в него уверенность в своих силах, вдохнула в него веру в победу. Буквально взорвала его изнутри, заставив почувствовать себя чудо-богатырём, способным свернуть горы.

— Пойдём, Степан Михайлович, выйдем на улицу, — и, не дожидаясь ответа, она решительно шагнула из горницы в сени. Как заговорённый, капитан молча шагнул вслед за ней. Андрей и Антонина, переглянувшись, остались сидеть на лавке.

Агния, выйдя на улицу, несколько раз втянула в себя морозный ночной воздух. Постояла с полминуты, как будто к чему-то прислушиваясь, капитан терпеливо и молча стоял рядом.

— Вон там, — она показала рукой, — за лесочком они и группируются. Много танков. Слышишь? — она обернулась к капитану.

Тот, повернувшись в указанном ею направлении, силился расслышать в звенящей ночной тишине хоть что-то, но увы, ничего так и не услышал.

— Нет, не слышу.

— А я слышу. И чувствую. Они там. Много их, — отрывисто произнесла она, — восемнадцать, — потом испытующе посмотрела на капитана:

— Ведь ты их не оттуда ждёшь, верно?

— В-верно… — он невольно запнулся, — я предполагаю… э-э, предполагал… что они всё-таки попрут не оттуда. Там болотина. Вроде… так по карте.

— Точно, болото там есть, да вот только подмёрзло оно, а для верности они там ещё и гати сейчас мостят. Да к тому же оно и не такое большое, как на твоей карте — там есть проходы. Так что попрут именно оттуда.

Она внимательно посмотрела на капитана. И ему, поймавшему её взгляд, вдруг на мгновение показалось, что на какую-то неуловимо краткую долю секунды её глаза пыхнули нечеловеческим огнём.

Стало немного жутковато, неприятный холодок пробежал по спине…

— Это не всё. Вот там, — она показала рукой, — как раз оттуда, откуда ты и ждёшь направление основного удара, пойдёт небольшая группа танков. Но их основная задача — отвлекающий манёвр. Не более того. И ещё — третье направление удара будет с северо-востока, там ещё одна дорога в село входит. Но там бронетехники мало, будут, в основном, грузовики с пехотой.

— Тогда получается, что основную часть имеющихся сил надо перебросить на направление главного удара, а здесь оставить только небольшой заслон? — голова работала чётко и быстро, как будто он отлично выспался.

— Степан Михайлович, здесь ты командир, тебе и решать. Я тебе только лишь обрисовала действующую обстановку. Но реальную обстановку, ту, что есть на самом деле. И наш танк обязательно учти. Используй его как сюрприз для фашистов. В самый ответственный момент.

И на его молчаливый вопрос, повисший в воздухе, она тут же ответила:

— Снаряды Паша уже нашёл, уже тащат, почти треть боекомплекта. И сейчас ещё пару раз сходят, за остатками. Там и бронебойные, и осколочно-фугасные.

И точно, из темноты послышалось хриплое дыхание множества глоток, тяжёлое шлёпанье ног по грязи, и через четверть минуты из-за угла хаты гуськом, покачиваясь, выплыли семь фигур, тяжело гружённых снарядами. Шедший впереди механик водитель поставил на крыльцо пару снарядов, которые он нёс в руках, и бросив правую руку к виску, доложил, едва переводя дух:

— Товарищ капитан! Возможность пополнить боекомплект танка имеется…. Доставили, сколько смогли унести…. И бронебойные есть, и осколочно-фугасные… короче, зададим перцу гансикам… — он перевёл дух, шумно выдохнул, — надо ещё пару раз сходить… там ещё много осталось…

— Обязательно сходите, — кивнул комбат, — может, ещё людей выделить?

— Да не-е… справимся, — танкист оглянулся на своих временных помощников: все они были нагружены втрое больше, чем он — все шестеро тащили в каждой руке по большому, трёхснарядному чемодану10. Все хрипло с надрывом дышали, глядя на комбата, — парни здоровые, сдюжат! Да, и ещё… это… пожрать бы….

— Я распоряжусь, вас накормят. Идите!

— Так! Взяли! — Пашка подхватил свою пару снарядов и потопал в сторону танка, — отделение, за мной!

Ему явно нравилось командовать…

— Вы бы, товарищ комбат, распорядились бы ещё насчёт нашей Антонины, — Агния подняла глаза на капитана, — она будет проситься к нам в танк — уж очень она хочет с фашистами поквитаться. А она там нам не очень нужна — мы втроём и без неё справимся.

— А куда ж её? Она ж вроде с вами…

— У вас всего две медсестры осталось, верно? Поставьте Тоню к ним в помощь. Там от неё больше пользы будет, да и девка она сильная — раненых таскать она сможет.

— Добре, так и сделаем. Пошли в хату…. Погутарим о делах наших предстоящих, на карту посмотрим. Прикинем, что и как, — он обернулся в темноту: — Сапар! Ротных ко мне!

А издалека, со стороны танка была слышна вялая перебранка танкиста с помощниками-пехотинцами:

— Быстрей, быстрей! Ты бы, бля, сам по шесть снарядов таскал, а то всем по шесть, а себе два! Где справедливость?!

— А это вам, говнюки, наказанье такое! Чтоб знали, в кого можно шмалять из противотанкового ружья, а в кого — категорически нельзя! Вот так-то! И к тому же я, да будет вам известно, механик-водитель этого героического экипажа, и переутомляться мне никак нельзя! Да я вообще заглавный в танке! — окончательно раздухарился Паша, — без меня танк никуды не поедет! А вдруг бой, а я устал?!

Глава 13. Фаустпатрон.

— Как насчёт того, чтобы пошамать? — танкист для наглядности похлопал себя по животу.

— Да, подзаправиться не помешало бы! — вторил ему Андрей. Последний раз они все ели рано утром, и у них у всех уже здорово подвело животы.

— Сейчас вас накормят, — кивнул комбат и крикнул назад: — СапАр!

Тут же, как чёртик из коробочки, появился солдат азиатской внешности. За узкими щёлками глаз просматривался недюжинный ум и особая, солдатская смекалка.

— Сапар, сообрази гостям поесть — люди с утра не ели.

Солдат молча кивнул, и бесшумно испарился.

— Лучший снайпер батальона, — отрекомендовал его капитан Дунько, — и разведчик хороший, без него я как без рук.

Через полминуты на грубо сколоченном столе появились четыре банки немецкой тушёнки и четыре ложки. Из вещмешка были высыпаны несколько сухарей.

— Чё, трофейная, что ли? — Пашка тут же вонзил нож в ближайшую к нему банку.

— Да, отбили у фрицев, — кивнул капитан.

— Ну что ж, отведаем фашистской отравищи! — усмехнулся Пашка, ловко двигая нож по кругу, вскрывая банку.

— Паша, имей совесть! — укорила его Агния. — Трофеи — дело святое! Скажи спасибо, что хоть это смогли у гансов отбить! Сейчас сидел бы, и с голодухи зубами щёлкал!

— Твоя правда, дивчина, другого-то ничего и нету уже… — кивнул капитан, — и хлеба тоже, звиняйтэ, нэма. Тока сухари остались.

— Ерунда! Пойдут и сухари! Мы — люди не гордые, все съедим и всё выкурим! А ну-ка пробуем трофейную тушёночку! — Пашка пододвинул к Антонине первую вскрытую банку.

Андрей молча сделал тоже самое, и придвинув открытую банку ближе к Агнии, взялся за вторую.

— Кипяток! Кушайте пожалста! — снайпер принёс плюющийся паром из носика чайник и четыре кружки.

— Спасибо! — Агния принялась разливать кипяток по кружкам.

— Вы рубайте, рубайте! — подбодрил их хлебосольный комбат. На вид ему было всего ничего — года 23, не более. Как и Пашке с Андреем.

Агния облизала ложку:

— Вы бы, Степан Михалыч, распорядились бы, чтобы нашей Антонине какую ни то одёжку бы принесли. А то, мы её как у фашистов из петли выдернули, так она в том и осталась…

Капитан внимательно посмотрел на Антонину, с аппетитом наворачивавшую трофейную тушёнку:

— Хм, неужто из петли? А я-то всё смотрю и понять не могу… — и остановил свой взгляд на лейтенанте, как на самом старшем по званию из всей этой четвёрки.

— Так точно! — кивнул Андрей, и кратко обрисовал ситуацию: — сегодня утром её деда фашисты застрелили, и она пошла им мстить. Троим дубиной руки-ноги переломала, — он вытер губы от тушёнки, прихлебнул кипятка из кружки, и продолжил: — они её поймали, и стали вешать. А тут мы мимо ехали. Ну, и отбили её у фашистов, и разнесли там всё к едрёной матери.

— Троих? Дубиной? — брови капитана поднялись домиком, — здоровá дивчина! — помолчал немного, посмотрел внимательно на багровый след от верёвки на её шее, и негромко добавил, глядя на её голые ноги, все в ссадинах и кровоподтёках: — С-сволочи.

Подумал немного, затем хлопнул себя по коленям, кивнул:

— С одёжкой что-нибудь придумаем… тут по домам много чего можно пошукать. Жителей почти не осталось, спрашивать не у кого.

— Да нет, товарищ капитан, её бы не в гражданское одеть, а военную форму бы ей найти, а?

Капитан смерил удивлённым взглядом сначала смущённую Антонину, затем перевёл взгляд на Агнию. Встретив её твёрдый взгляд, скептически спросил:

— Ну и зачем ей воинская справа? Она ж не военнослужащая?

Агния покосилась на притихшую Антонину, и выдала:

— Мы её к себе в полк возьмём.

Капитан хмыкнул, пожал плечами:

— Так она ж гражданская, что она в вашем деле понимает? А документы?

Притихшая Антонина переводила испуганный взгляд с командира батальона на Агнию и молчала. Агния оценивающе посмотрела на Антонину, кивнула каким-то своим мыслям и ответила:

— Девушка она сообразительная, поймёт. Мы её к оружейникам приставим, ленты снарядами набивать — дело нехитрое. А документы мы ей выправим, — она помолчала, — после боя. Тогда и форму подыщем. А пока и гражданская одёжка сойдёт.

— После боя… — хмыкнул комбат, — ещё дожить надо…

***

Наскоро поужинав трофейной тушёнкой, Паша, Андрей, Агния и Антонина, сопровождаемые комбатом, гуськом потянулись на улицу.

Пашка в тёмных сенях обо что-то споткнулся, больно ударился ногой и выругался:

— А, чтоб тебя дождь намочил! Понатыкали тут хрени всякой, что доброму человеку не пройти, ни проехать!

— Осторожнее, — предупредил комбат, — тут мои орлы трофеи сложили, те, что у гансов тут в окопах захватили.

— Что, всё тушёнка, что ли? Тогда жрать — не пережрать!

— Да не… не тушёнка, что-то непонятное: то ли гранаты какие-то новые, то ли дымовые шашки, то ли ещё что, не разобрали.

— Хм… — Пашка наклонился, пытаясь рассмотреть ящик, о который он споткнулся, — так может, оно для танков? Дай-кось посмотрю… Андрюх, подсоби! — и он потянул назад в горницу, к свету, тяжёлый деревянный ящик.

Андрей откинул крышку: внутри, на специальных деревянных ложементах лежали четыре тёмно-зелёных предмета, более всего похожие на немецкие ручные гранаты, но только с длинными-предлинными рукоятками.

— Это что ж это за колотушки11 такие?! — в задумчивости почесал себе нос Паша, — как её кидать-то, за такую оглоблю?

— Вот и я говорю, — махнул рукой капитан Дунько, — фиг поймёшь, что за зверь… Поэтому и задвинули подальше, от греха…

Пашка посмотрел на Андрея:

— Слышь, лейтенант, может, это для аэропланов?

— Да не-е… — покачал головой Андрей, — если бы это было что-то наподобие наших ЭРЭСов, то тогда где же стабилизаторы? — и скосил глаза на Агнию.

Она же, всё время разговора как будто куда-то провалившись, смотрела в одну точку. А теперь, поймав его взгляд, решительно шагнула к ящику, и смело взяла в руки один из предметов, и выдала ТАКОЕ, что даже у Андрея, привыкшего к её постоянным фокусам, отвисла челюсть.

— Это — динамо-реактивное противотанковое оружие. А проще говоря — гранатомёт. Немцы называют его «Панцерфауст». Или же «Фаустпатрон». Здесь, — её пальчик упёрся в массивный круглый набалдашник, — кумулятивный заряд. Бронепробиваемость — 140 мм. Здесь, — её пальчик пополз вниз по трубе — метательный заряд из дымного пороха и раскрывающийся в полёте стабилизатор. Здесь, — её палец упёрся в странную скобу на поверхности трубы, — спусковой механизм.

Все, кто был рядом, наклонившись к ней, не дыша, слушали её пояснения.

— Здесь — ударник с боевой пружиной, вот — спусковая кнопка. Для взведения спускового механизма вот этот стебель подаём вперёд, затем оттягиваем и поворачиваем, снимая механизм с предохранителя, спуск производится нажатием кнопки. Прицелом служит вот эта откидная планка с отверстием.

— А мушка где? — сглотнув, спросил командир батальона. От только что услышанных подробностей у него пересохло горло. Имея среднее специальное образование по специальности «горный техник», он неплохо разбирался в подобных вещах, и всё новое схватывал буквально на лету. Он сразу понял: то, что сейчас они держали в руках, может очень пригодится в предстоящем им тяжёлом бою.

— Мушки нету. Целишься вот так: — она зажала трубу себе под мышку, и приподняла колобаху кумулятивного набалдашника на уровень своих глаз, — прицел — эта откидная планка, а мушка — сама граната, её верхний ободок. Дистанция стрельбы небольшая, всего 30 метров.

— Ха, 30 метров! Так я рукой гранату дальше кину! — покрутил головой Пашка.

— Не все ж такими бугаями уродились, как ты, — сурово осадил его комбат, — дальше он кинет! Да ты ещё попади! А тут, всё ж таки, какой-никакой, а прицел есть, — он, забрав «Фаустпатрон» у Агнии, осторожно крутил его в руках, — да и 140 миллиметров — это тебе не фунт изюму! Это ж можно куда хочешь лупить: хоть в борт, хоть в лоб! А гранатой своей ты что танку сделаешь? Так… пощекочешь только! Так, что ещё? — он поднял глаза на девушку.

— Ещё, — она облизала пересохшие губы, — сзади этой трубы стоять нельзя. 10 метров — опасная зона. При выстреле отсюда вырывается факел огня, вон, — её палец упёрся в красную надпись по-немецки, — немцы так и пишут здесь, на самой трубе: «Ахтунг, фейерстрал!»

— Добре, — решительно сжал губы комбат, — они одноразовые?

— Да.

— Так, понятно. Отдадим во взвод истребителей танков. Сапар! — крикнул он в темноту. Тут же появился уже знакомый им узкоглазый снайпер, — лейтенанта Никольского и старшину Матвеева — ко мне. Живо.

Обернулся к Агнии:

— Сейчас сюда придут командир взвода истребителей танков и его заместитель. Всё, что ты сейчас сказала мне, слово в слово — расскажи и им. И так, чтобы поняли! Добро?

— Есть, товарищ капитан!

Комбат ушёл отдавать распоряжения насчёт построения противотанковой обороны.

Глава 14. К бою!

Через четверть часа Паша, Андрей и Агния сидели в танке. Антонину, как она ни сопротивлялась, отправили в санитарный взвод.

Тишина стояла такая, что казалось — пролетит муха, и то слышно будет. Но мухи не летали… Село как будто вымерло. Прошло ещё около четверти часа…

— А я вот никак в толк не возьму… — вполголоса начал Паша, — вот как ты умудрилась тому Тигру в дуло снаряд со 150 метров залепить?

— Залепила и залепила! Случайно.

— Случайно? А фрицев на площади тоже всех случайно выкосила? Я же собственными глазами видел: никого из местных ты даже не зацепила! Одни фрицы дохлые валялись!

— Паш, она же лучший стрелок эскадрильи, — подал голос Андрей.

— Ну не зна-а-аю… Вам там на своих аэропланах, небось, поудобнее стрелять — кабина большая, вся застеклённая, как веранда. Всё видать. А вот у нас в танке кругом — броня! — Паша повернулся вполоборота к Андрею, сидящему на месте заряжающего, — а вот ты мне объясни: как в эту махонькую дырдочку, — танкист ткнул пальцем в крохотную амбразуру курсового пулемёта, — она вообще смогла хоть что-то увидеть?! Да из этого пулемёта вообще нельзя прицельный огонь вести! Это ж просто пугач! Из него можно только стрелять в сторону противника, чтоб страху на него нагнать! А попасть из него невозможно! Не-воз-мож-но!

Агния, не желая, видимо, поддерживать разговор, молча пожала плечами.

— Да я же, хоть и танк вёл, краем глаза-то видел, что ты даже в амбразуру-то и не глядела! Ты что, сквозь железо видишь, что ли?!

Агния неопределённо хмыкнула, и опять промолчала…

— И ещё! — словоохотливому мехводу видать, очень хотелось почесать языком, да и делать было нечего, и он таким образом заполнял вынужденную паузу, — вот как так, поясни: у этого пулемёта сектор обстрела всего ничего, а ты выкосила всех, кто на площади был! — он помолчал, подумал, и добавил: — и вот ещё какая билиберда! Вспомнил! Я ж сам доворачивал то вправо, то влево! Точно! — он смачно хлопнул себя по лбу, — так и было: ты ствол влево, он в ограничитель упёрся, и я влево! Ты косишь гансов направо, он опять упёрся, и я вправо доворачиваю!

— Ну вот, видишь, а ты говоришь, загадка, — хмыкнул Андрей, — как выкосила? Как выкосила? Сектора обстрела мало ему! Сам же и доворачивал куда надо, и сам же об этом потом забыл!

— Да нет, Андрюха! — кипятился танкист, — я же об чём?! Я же не сам доворачивал, а меня как будто под руки кто-то толкал!

И он, обернувшись через правое плечо, прищурившись, с подозрением уставился на девушку, сидящую на сиденье командира танка. Повисла тягостная пауза…

— Да, Паша, прости. Это была я. Я тебя толкала, — она, наконец, разлепила губы и в упор смотрела на него.

— Ни фига не понял… ты стреляла из пулемёта, как ты меня могла толкать-то?

— Мысленно, Павел Иваныч, мысленно! Понял, нет? — и поймав его непонимающий взгляд, она постучала пальчиком себе по лбу, — вот здесь я думаю, а ты руками дёргаешь, и туда, куда мне надо! — и увидев отпавшую челюсть у механика-водителя, веско добавила: — или ты забыл, кто я?

Секунд пять Пашка набирал в лёгкие воздух, начиная вскипать, губы его кривились, перебирая все известные ему непечатные выражения.

— И к-какого ххррена?! — его, наконец-то, прорвало, — да я… ёб… да твою… да ты… да бля…

Внезапно, не дав ему докончить его непечатные мысли, она, как фурия бросилась на него в контратаку:

— Вот вы мужики, как дубовые! — сидя выше механика-водителя, для верности она ещё и пнула его в плечо ногой, — я что, для себя это делаю? Оно мне надо? Я это сделала, чтобы фрицев побольше выкосить, да нашим людям жизни сохранить! Этих, которых фашисты в сарае живьём вместе с детьми спалили, тебе мало?! Надо было ещё и мне их из пулемёта покрошить вперемешку с фрицами?! Что, мало тебе, что ты ошмётки перемолотых тобой фашистов сегодня из гусениц выковыривал? Тебе надо ещё было и наших на гусеницы намотать? За руки, его, видишь ли, не надо было мне дёргать! А как не дёргать-то?!

Пашка состроил свирепую рожу, но молчал, Агния же не на шутку разъярилась, и её было уже не остановить, её понесло:

— Это вы мужики, герои тупые, прёте напролом! А чтобы бестолковкой своей подумать, так на это ума у вас не хватает! Несколько дней назад я то же самое сделала, когда на нас в лоб восьмёрка Фоккеров вышла. Знаешь, о чём Андрей в тот момент думал? — она кивнула головой в его сторону, — сидит, балбес, глаза выпучил, — она, выпятив нижнюю губу и выпучив глаза, натурно изобразила, как выглядел лейтенант в тот момент, — в ручку, как клещ, вцепился, а в башке одно: «только не сворачивать, только не сворачивать…» Ну что? Пришлось дёрнуть! И дёрнула! В пяти метрах от нас обломки того Фоккера мимо просвистели! Андрей-то в него попал, и развалил на части! А не дерни я тогда его за руки, так и влетели бы в эти обломки! Что, не надо было?! Так и не сидел бы сейчас он тут рядом с тобой! Висел бы где-нибудь на сосне… отдельными частями… Как те фрицы, которых ты в том селе сегодня на гусеницы намотал.

Она перевела дыхание, и собравшись с мыслями, закончила:

— И сегодня мне тебя тоже дёргать пришлось. Так ведь для дела же дёргала, а не ради забавы!

Паша, обескураженный таким яростным натиском, как бы ища поддержки, обернулся к Андрею. Тот в ответ только молча кивнул головой, как бы соглашаясь с тем, что только что сказала девушка-ангел.

— И что теперь? И дальше будешь меня за руки дёргать? — играя желваками, грозно спросил Паша.

— Буду!!! — снова мгновенно вскипев, подалась к нему Агния, — буду!!! И плевать мне на твоё мнение! Будешь рулить туда, куда я тебе прикажу! Знаешь, сколько их там сейчас оттуда на нас выкатится? — она выбросила руку в сторону ближайшего леска, откуда ожидалось наступление немецких танков, — восемнадцать штук! К ним сегодня ночью подкрепление подошло, те самые двенадцать «Пантер», с которыми мы сегодня днём на дороге разминулись. Там двенадцать «Пантер», полтора десятка бронетранспортёров с мотопехотой, да ещё и «Тигр» в придачу! Могу тебя уверить — мало не покажется!

Паша молча сглотнул.

— А кроме нас, как ты мог заметить, больше ни одного нашего танка нет! И если мы их не остановим, то хана батальону! — для того, чтобы Паша осознал этот факт, она сделала трёхсекундную паузу, и продолжила: — прорвутся отсюда они в село, и перепахают позиции батальона гусеницами. И поэтому ты меня будешь слушаться, и слова поперёк не вякнешь! И рулить ты будешь туда, куда я тебе прикажу! Иначе все тут ляжем! И мы со своим танком, и весь батальон!

Она замолчала. И отвернулась к стенке, бурно дыша от только что произнесённой речи. Пашка несогласно дёрнул плечами, и молча отвернулся, бурча что-то невразумительное себе под нос.

В полной тишине прошло ещё несколько минут. Андрей откашлялся, собираясь с мыслями.

— Слышь, Паш! А ведь она дело говорит. Пусть командует, — сдержанно проговорил в тишине Андрей, и продолжил: — знаешь, из скольких передряг она меня вытаскивала? Не сосчитать! Она действительно может очень многое, — Андрей помолчал, посопел, посопел, и продолжил: — да что там говорить! На неё сейчас одна надежда!

— Да понял я, понял, — соглашаясь, танкист вздохнул, и махнул чумазой рукой, — ладно, пичуга, командуй!

Агния помолчала, потом вдруг нагнулась к Пашке, стянула с него танкошлем и молча чмокнула его в вихрастую макушку. И опять нахлобучила шлем ему на голову. Пашка расплылся в довольной улыбке.

Ангел улыбнулся ему в ответ. Мир в экипаже был восстановлен. Ещё четверть часа травили анекдоты. Вернее, травили парни, а девушка вежливо слушала, и смущённо улыбалась. Потом стали вспоминать всякие весёлые и смешные истории из жизни. У Паши их было особенно много, а может, он их просто придумывал для смеха. Так прошло ещё около часа. Потихоньку начало светать…

Постепенно разговоры сошли на нет, сказывались усталость и нервное напряжение ожидания боя.

— Вот что, — вдруг встрепенулся Ангел, — мужики, мы же за этими разговорами самое главное не сделали! А время идёт… Вот что, Павел Иванович, мне потребуется твоя помощь.

— Что ещё? — Паша подозрительно покосился на неё через плечо.

— Так, Паша, мне надо, чтобы ты мне рассказал всё, что ты знаешь о немецких танках и о борьбе с ними, — начал Ангел, и продолжил, загибая по очереди свои маленькие девичьи пальчики: — вооружение, бронирование, их подвижность и маневренность. Сильные и слабые стороны. Бронепробиваемость наших снарядов, оптимальные углы обстрела и дальность стрельбы. А также тактику применения. И всё то же самое про наш танк. Я должна знать всё, до мельчайших подробностей. Ты воюешь уже два с половиной года, плюс финская… У тебя опыта — выше крыши.

Паша с чувством покрутил пальцем у виска:

— Слушай, Пичуга, ты что, вообще ку-ку? Да как я тебе всё это тут расскажу-то? Да тут на полгода лекции читать… Язык отвалится — всё это рассказывать!

— Ничего у тебя не отвалится! И рассказывать ничего не надо, — отрезал Ангел, — я просто вытащу эти знания из твоей головы, — и видя, как настороженно нахохлился танкист, она поспешила его успокоить: — да не ерепенься ты! Это — не больно. Делается это так: я положу тебе руки на лоб, а ты просто думай про то, о чём я тебя сейчас попросила. И всё: я уловлю твои мысли и перетащу все твои знания в этой области вот сюда, — она с обезоруживающей улыбкой постучала пальчиком себе по лбу.

— А ничего другого ты у меня из головы к себе не перетащишь? — опасливо спросил Пашка.

— А ты думай только о том, о чём я тебя попросила, чтобы не пришлось копаться, отделяя зёрна от плевел.

Пашка зябко повёл плечами, покосился на лейтенанта:

— Слышь, Андрюх… чёт как-то стрёмно…

— Паш, ну ты прям как мумба-юмба! — Андрей решил подбодрить Пашку, и вступил в беседу.

— Чё-ё? Какая ещё тумба-мумба?

— Да читал я в каком-то журнальчике, до войны ещё, про дикарей, ну, негритосов в Африке. Племя там какое-то дикое, на белых людей как на диковинку пялятся, так вот: фотографировать себя не позволяют. Как увидят фотоаппарат, так сразу дёру, — стал охотно пояснять Андрей.

— И в чём фокус? — Паша недоверчиво нахмурился.

— А в том: вообразили себе, что если кто-то сделает их фото, то таким образом он унесёт и душу того, кто попал в кадр. Так и ты: боишься, сам не зная чего, — и, чтобы окончательно поставить точку, добавил: — да она уже много раз в моей голове копалась. И, как видишь, дураком не стал.

Паша в ответ только сосредоточенно сопел, переваривая новую информацию. Потом вздохнул, видимо, приняв решение, и махнул рукой:

— Эх, была ни была! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! Давай, Пичуга, говори, что делать надо!

— Вот так сядь, — она мягко взяла его сзади за плечи, — шлем сними, и голову немного откинь назад…

Паша сел, как она его попросила, снял танкошлем, и откинул голову назад. Прямо перед глазами увидел шершавую поверхность верхнего броневого листа, который был над его головой. Услышал сзади:

— Закрой глаза. И думай о том, о чём я тебя просила. Только об этом.

Он закрыл глаза. Мягкие прохладные ладошки легли на взмокший лоб. Как будто лёгкий ветерок прошелестел под черепушкой, запахло свежескошенным сеном, успокаивающе, где-то на грани слышимости зазвенели колокольчики. Как сквозь туман он услышал её голос:

— Думай.

Мысленным усилием она подключилась к его мыслесфере, и в её мозг с бешеным напором ворвался тугой жгут информации. Поток видеообразов кружил, захватывал, звук оглушал, в нос ударили запахи сгоревшего пороха и удушливая гарь пожара. Грохот, лязг гусениц, броски машины на ухабах, выстрелы танкового орудия, взрыв, пожар в танке, кровь на броне, оторванная нога в кирзовом сапоге, грязь под танком, опять грохот, опять кровь, взрывы…

В Пашину голову ворвался её умоляющий, просящий голос:

— Стой, стой! Паша, не так! Упорядоченно, спокойно! Не эмоции, не твои личные переживания! Конкретные сведения: тактика применения, бронирование, типы применяемых боеприпасов, дистанция стрельбы, параметры подвижности, углы обстрела! Паша, соберись, думай о том, что мне действительно требуется!

Поток информации немного успокоился, упорядочился, пошли таблицы, наставления командиров, схемы, конкретные цифры параметров…

Спустя десять минут она сняла свои мокрые от пота ладони с его лба, тыльной стороной ладони вытерла свой лоб. Шумно выдохнула:

— Фу-у-у! Всё, Паша, молодец!

Он похлопал глазами, как будто только что проснулся, поворочался на своём сиденье, разминая затёкшую спину, покрутил головой по сторонам:

— А… сколько я вот так… — он уставился на Андрея, — слышь Андрюх, сколько времени, говорю, прошло?

Андрей посмотрел на часы:

— Минут десять, не больше.

— И что? Всё, что ли?

— Всё, Павел Иванович, — Агния хлопнула его по плечу, — я всё поняла. Что и как надо делать…

— Неужто всё-всё-всё? — недоверчиво переспросил он.

— Да, — коротко кивнув, подтвердил Ангел.

Но Пашке никак не верилось, и он попытался устроить экзамен:

— Так, а ну-ка ответь мне: на большой дистанции у какого снаряда больше бронепробиваемость, у подкалиберного, или сплошного?

Агнел улыбнулся углом рта:

— У сплошного.

— А на малых? — продолжил экзаменовать танкист.

— У подкалиберного.

— А-а… А вот ещё что: по наклонной броне какой лучше работает? — не унимался мехвод.

— Сплошной.

— А как влияет на бронепробиваемость наличие на снаряде локализаторов12? — усилил нажим неугомонный экзаменатор.

— Паша, етить твою в кочерыжку! — фыркнула Агния, — у нас в боекомплекте нету снарядов с локализаторами!

— Ну я же чисто теоретически, проверяю качество усвоенного материала, так сказать, — явно веселился Пашка, — ну, а вот по бронетранспортёру, что, тоже бронебойным будешь лупить? Он же БРОНЕ-транспортёр всё же? Или как?

Паша ехидно сжал губы, и прищурившись, ждал ответа на свой подковыристый, как ему казалось, вопрос.

— Бронетранспортёру хватит и осколочно-фугасного, там броня с гулькин хрен, — решительно отрезала Агния.

— А вот при облическом движении… — набрал в лёгкие новую порцию воздуха танкист, в надежде продолжить экзамен. Ему явно нравился этот процесс. Как впрочем, и Андрею, молча и с улыбкой наблюдавшего их пикировку.

— Так, Павел Иваныч, угомонись уже! — решительно тряхнув головой, отрезал Ангел, — Я ВСЁ ПОНЯЛА.

И она надолго замолчала, задумчиво уставившись в казённик орудия. Пашка обескураженно засопел, но поняв, что дальнейшие вопросы будут уже лишними, отвернулся и молча уставился в приоткрытый люк мехвода, всматриваясь в белёсые полосы утреннего тумана, ползшие по низине поля.

Андрей исподтишка посмотрел на своего Ангела и вдруг похолодел: она сидела на сиденье командира танка, и упёршись лбом в холодную броню, что-то беззвучно шептала губами. Казалось, она молится. Видать, она вытащила из Пашкиной головы что-то такое, что заставило её усомниться в своих силах.

И вот тут Андрей со всей пронзительностью осознал, что бой-то этот для них может оказаться и последним, раз уж такой бесстрашный и несокрушимый ангел-хранитель, вытаскивавший его до сего момента из всяких дрянных ситуаций, сейчас почему-то не уверен в своих силах… А иначе, зачем молиться? Она почувствовала его взгляд, скосила глаза, оторвала лоб от брони башни.

Своей чуткой мыслесферой она поймала его немой вопрос, грустно улыбнулась, и негромко произнесла:

— Ты хочешь спросить меня, видела ли я Бога?

Андрей стушевался:

— Э-э-э… Д-да. Хотел…

— Нет, не видела, — буднично ответила она, — но ОН есть.

— А-а-а… — неопределённо протянул Андрей, и опять замолк. Его начала бить противная мелкая дрожь. Это не было страхом, скорее, это вырвалось накопленное за день нервное напряжение. Он посмотрел на Пашу — его спина тоже мелко подрагивала. Паша обернулся — в мёртвой тишине было отчётливо слышно, как у него мелко постукивают зубы. Поймав взгляд Андрея, он решительно стиснул челюсти. Андрей тяжело вздохнул, рассматривая свои грязные руки, и поднял глаза на Агнию.

Она улыбнулась, и махнула призывно рукой:

— Иди-ка сюда.

Андрей привстал со своей откидной сидушки, приблизился к ней. Она, положив ему левую руку на плечо, правой трижды его перекрестила, приговаривая:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, аминь. Всё, — она легонько хлопнула его по плечу: — ничего не бойся.

Андрей с душевным облегчением молча бухнулся на свою сидушку.

Паша, обернувшись, наблюдал сие действие, и вдруг порывисто сняв шлем, неуверенно спросил:

— А комсомольцам можно?

Агния рассмеялась:

— Конечно можно! Андрей же тоже комсомолец!

— Так я же ещё и неверующий! — виновато ответил Пашка и судорожно сглотнул.

— Иди сюда, неверующий! Все вы неверующие. До определённого момента…

Пашка посунулся к ней, как сумел, в тесноте боевого отделения.

Она и его трижды перекрестила:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, аминь. Всё, и ты ничего не бойся!

Пашка довольно улыбнулся, заметно успокоился, и развернувшись, поудобнее устроился на своём сиденье.

Агния довольно ухмыльнулась:

— Вот уж воистину сказано: «не бывает атеистов в окопах под огнём!»13

— Кем сказано? — Андрей поднял на неё глаза.

— Это неважно, — был её ответ.

В боевом отделении танка стало как-то спокойнее, ушло беспокойство. Медленно текли минуты…

Агния вдруг подняла руку, призывая к вниманию, на пару мгновений замерла, как будто к чему-то прислушиваясь, затем приподнялась, и откинув башенный люк, высунулась в морозный ночной воздух.

Некоторое время прислушивалась к мёртвой тишине, потом бухнулась обратно на сиденье, захлопнула люк.

— Так всё, мужики, понеслось… к бою!

Глава 15. Один против восемнадцати.

Командир танковой группы майор Клаус Шварц с довольным видом осматривал выдвинувшиеся на исходную позицию восемнадцать «панцеров». Во время двух дневных атак на позиции русских было потеряно более трети имевшихся в наличии боевых машин: восемь из имевшихся двадцати двух. Проклятые большевики довольно умело организовали противотанковую оборону захваченного ими села, хотя в их распоряжении было всего несколько противотанковых орудий небольшого калибра, скорее всего 45мм. Майор презрительно покривился. Но, видать, в боекомплекте у них были недавно появившиеся у русских новые бронебойные подкалиберные катушечные снаряды, а иначе как объяснить, что в результате двух неудавшихся дневных атак на поле боя замерли чадящими глыбами полдюжины «четвёрок»14 и два самоходных штурмовых орудия «Штурмгешютц».

Не помогли ни дополнительная разнесённая броня на башнях танков, ни бортовые экраны, закрывающие ходовую часть танков и самоходок.

И если бы не подошедшие сегодня вечером на подмогу двенадцать «Пантер», усиленные «Тигром» и ротой гренадёров на «Ганомагах», то ни о каком реванше не могло бы идти и речи.

А так… Что ж, посмотрим, господа большевики, что вы сможете предпринять в ответ, когда в предрассветных сумерках на вас двинется вся эта бронированная масса. По всем расчётам выходило, что силы красных на исходе — в ходе двух дневных атак села они понесли очень чувствительные потери. Их там не больше батальона. Было. А сейчас в лучшем случае половина — во время одной из атак три германских огнемётных танка ворвались в самую середину села, поливая огнём и выжигая в пепел всё вокруг себя. Майор Клаус Шварц самолично наблюдал в бинокль, как во всепожирающем огне метались десятки заживо сгорающих русских. Правда, потом всё испортили две русские «сорокапятки», которые большевики буквально на руках выкатили на прямую наводку. И в течении полуминуты эти две маленькие противотанковые пушки разделались с прорвавшимися на улицы села германскими танками. Теперь обгорелые и почерневшие туши этих танков стоят в центре села, навечно замерев посреди того опустошения, которое они успели устроить.

Что ж, пришло время для мести… Майор, восседая в башне «Тигра», ещё раз с удовлетворением осмотрел двенадцать новоприбывших «пантер». Ну-ну, давайте, попробуйте теперь пробить эту броню. Это вам не «четвёрки», пусть даже и экранированные и с усиленным лобовым бронированием. Сколько там? Ну да, 80мм, да вот только лобовая плита стоит вертикально. Для противотанкового снаряда — самый удобный вариант. Борт вообще, можно сказать, картонный — 30мм. А на «пантерах» лоб — мало того, что 85мм поверхностно-закалённой стали, так ещё и с оптимальными углами наклона. Русским пушкам не по зубам, уж тем более «сорокапяткам». Да, борт у них потоньше, чем лоб, всего — 40мм. Так ведь тоже под наклоном! А внизу борт экранируют большие, расположенные в шахматном порядке, и заходящие друг за друга опорные катки. Да и не будут они русским свои борта подставлять… Да и будет ли вообще на направлении атаки русская противотанковая артиллерия? Большевики, небось, всё, что у них осталось, стянули к западной окраине села, где вот-вот должна начаться отвлекающая атака.

А ему самому теперь и вообще бояться нечего — он, как командир, имеет право находиться в самом защищённом танке из всех имеющихся, броня которого русским не по зубам. «Самое главное — не подходить близко и не подставлять борт» — появилась логичная мысль. До него доходили сведения, что при выстреле в упор, с пистолетной дистанции, русская «сорокапятка» всё же способна продырявить даже 82мм борт «Тигра». Так то ж в упор, да в борт, да ещё под прямым углом… Кто же даст им такую возможность? Тем более, его командирский танк пойдёт в центре боевого построения, прикрытый со всех бортов «пантерами», а сзади — остатками «четвёрок» и самоходок. И что с того, что на его командирском «Тигре» только половина полагающегося боекомплекта? Того, что осталось, с лихвой хватит на тот короткий бой, что предстоит.

Ход его мыслей прервала начавшаяся в селе стрельба. Ага! Это значит, что посланные для отвлекающего маневра четыре из оставшихся восьми «четвёрок» при поддержке трёх самоходок начали своё движение к селу, имитируя главное направление атаки. Тут же заработала на его командирском танке рация, и радист, прослушав сообщение, посмотрел на майора и подтвердил: да, отвлекающая атака на западную окраину села началась.

Майор с удовлетворением кивнул, и поднёс к глазам бинокль. В цейссовскую оптику село было неплохо видно: дома стояли хоть и с затемнёнными окнами, но крыши домов хорошо выделялись на фоне немного посветлевшего неба. Выстрелы на западной окраине села стали интенсивнее, чётко выделялись вспышки противотанковых орудий. «Ага, похоже, всего два орудия и осталось…» отметил про себя майор. В бинокль было хорошо видно, как слабо различимые фигурки людей отдельными тонкими струйками потекли в сторону стрельбы. «Та-а-ак, запаниковали большевики, подтягивают скудные резервы. Ну, ничего, ничего, вчера великая германская армия обратно отбила у большевиков Житомир, сегодня ночью выбьем русских и из этого села на северо-востоке Житомира. Всё закономерно: побеждает тот, кто храбрее и дисциплинированнее, у кого больше порядка. А у Вермахта этого больше».

Выждав ещё несколько секунд, и убедившись, что всё идёт по намеченному плану, он дал команду на выдвижение бронегруппы. Команда была тут же продублирована радистом его танка, и взрыкивая двигателями, танки стали выползать из жидкого подлеска, росшего на краю болота. Всю ночь несколько десятков военнопленных и местные жители, согнанные из близлежащих сёл и деревень, под дулами автоматов мостили гати по замёрзшему болоту. Этот удар должен стать полной неожиданностью для русских. До села были какие-то паршивые 800…900 метров по полю. Две с половиной — три минуты ходу. А потом… А потом вся эта бронированная масса, смяв жидкие заслоны русских на этом направлении, ринется по улицам села, сметая и уничтожая всё вокруг. Передавить их всех гусеницами, выжечь всё это село дотла! Дело довершат высадившиеся из бронетранспортёров полторы сотни гренадёров — их задачей будет зачистить село от деморализованных остатков русских. Плюс те две роты, что выдвигаются к селу с северо-востока. Но это уже так, на всякий случай, для подстраховки, чтобы не оставить большевикам ни малейшего шанса удержать село.

Так думал майор Клаус Шварц, вдыхая морозный зимний воздух, высунувшись в открытый командирский люк «Тигра», и покачиваясь в такт движению танка. Двенадцать «Пантер» шли, выстроившись в виде клина, и взбаламучивали утренний туман, белёсыми полосами застилавший низину поля. В центре клина, на дистанции в сотню метров, шли полтора десятка «ганомагов», неся в своих чревах гренадёров, хоть и продрогших за ночь, но хорошо накачанных перед атакой ямайским ромом. Плюс хорошая порция кофе и лошадиная доза первитина15…

В центре клина, за грузно переваливающимися по русским колдобинам бронетранспортёрами, рыкая 700-лошадиным «Майбахом», уверенно полз его «Тигр». Сзади, в арьергарде, боевой порядок замыкали две «четвёрки» и три самоходки «Штурмгешютц».

Помимо этого, по дороге входящей в село с северо-востока, в полукилометре от направления удара основной группы, под покровом темноты двинулись ещё две штурмовые роты, посаженные на оставшиеся десять грузовиков. В качестве огневой поддержки во главе колонны шли два танка Т-4 и два «Ганомага». Их задачей было отвлечение сил русских на этом направлении, а при удачном развитии событий — прорыв к центру села и соединение там с основной атакующей группой, выдвигавшейся сейчас со стороны замёрзшего болота.

***

Пашка, полчаса назад загнавший танк в указанный Агнией большой сарай (танк просто въехал в него, проломив стену, и проткнув вторую, выставил ствол орудия на улицу), теперь пытался дать ей последние наставления перед боем.

— Я это… ограничитель оборотов снял…16 Так что машина будет летать, как ласточка!

Агния скосила на него озорной глаз, хмыкнула:

— Начальство тебя за это по головке не погладило бы… моторесурс двигателя снижаешь.

Пашка покрутил головой:

— Ну, чистая ведьма! И ЭТО знает! Ну да… движок после таких фокусов долго не живёт.

— Павел Иваныч, да мне до лампочки, сколько он там проживёт, главное — чтобы на ЭТОТ бой хватило. А там хоть трава не расти!

— Хм… наш человек, — констатировал механик-водитель, но не утерпел, и решил продолжить: — ты, это… когда начнётся, не очень-то увлекайся вот этой штукой, — его палец ткнул в сторону телескопического прицела ТМФД-7, — искать цели тебе гораздо удобнее через перископический прицел, там угол обзора 26 градусов и он…

— Паша, — Ангел усмехнулся уголком рта, — да мне все эти твои прицелы — как собаке пятая нога. Я их ВСЕХ и так вижу.

— Что, прям сквозь стены сарая, что ли?

— Сквозь броню, Паша, сквозь броню.

Мехвод сглотнул, недоверчиво покосился на неё через плечо, перевёл взгляд на Андрея, как бы прося у него поддержки. Андрей молча и невозмутимо пожал плечами, «обычное, мол, дело, чего удивляться-то?».

— К… к… как сквозь… броню?!

— Паша, отстань, — досадливо поморщилась Агния, — просто прими как факт: Я ИХ ВИЖУ. Вижу, как на ладони. Даже в темноте.

— Ох ты, ёлки палки… Так значит, и тогда, когда ты гансов из пулемёта косила, ты их не через амбразуру…. Ты их… сразу сквозь броню?!

— Молоток, Паша, соображаешь!

— Так это… ты их… мы их…

— Правильно мыслишь, Павел Иваныч, — она серьёзно посмотрела на него, — порвём. Без вариантов.

***

Двенадцать «Пантер», усиленные двумя оставшимися «четвёрками», тремя «Штурмгешютцами», и с весомым довеском в виде дюжины «Ганомагов» с гренадёрами, незамеченные русскими, уже преодолели половину дистанции. В первую минуту продвижение этой бронированной массы по болотистому полю шло успешно, русские, по всей видимости, были так увлечены отбитием ложной атаки на западную часть села, которую имитировали четыре танка и три самоходных штурмовых орудия лейтенанта Эрика Кохнера, что совсем не замечали продвижение немецких танков с основного направления атаки, ставшей, по всей видимости, для них полной неожиданностью.

На третьем направлении удара, по дороге, входящей в село с северо-востока, грузовики и «Ганомаги» с пехотой, и возглавлявшие колонну два танка уже втянулись в село, шутя смяв сопротивление жиденьких заслонов русских на этом направлении.

Но вдруг… выстрел!

Откуда-то из-за одного из домов, расположенных вдоль дороги, по которой продвигалась колонна из десятка грузовиков, возглавляемая танками и БТРами. И тут же — первая потеря: танк, шедший первым, получив снаряд в борт буквально в упор, встал как вкопанный. И сразу же, с минимальным интервалом, второй выстрел! Остановился и второй танк. Следовавший за ним бронетранспортёр чуть было не въехал в его корму, но вовремя остановился, и с него, как горох на землю, посыпались пехотинцы. С обоих «Ганомагов» куда-то в скопище русских домов и сараев длинными очередями заполошно ударили пулемёты. Их огненные трассы были хорошо видны — до них было, от силы, метров 400. Подожжённая зажигательными пулями, заполыхала соломенная крыша одной из хат…

Вперившись взглядом в бинокль, майор Клаус Шварц разглядел-таки смутный силуэт русского танка, прятавшегося внутри большого сарая. Вернее, он его заметил, когда русский танк, дёрнувшись вперёд, обрушил стену сарая, и выскочил наружу.

Но ещё до этого русские танкисты, пока танк ещё прятался в сарае, успели перенесли огонь на следовавшие за танком БТРы: выстрелы следовали один за другим с бешенным темпом: два выстрела, и два фугасных снаряда с четырёхсекундным интервалом вдрызг разнесли оба «Ганомага» — те пехотинцы, которые успели выпрыгнуть из бронированных коробов, далеко не ушли — русский наводчик, производя выстрел, и разворачивая башню на следующую цель, тут же щедро добавлял из курсового пулемёта, выкашивая успевших спешиться пехотинцев. Тех, кто уберёгся от взрывной волны и осколков, безжалостно добивал огонь пулемёта.

Майор Шварц отдал необходимую команду, и башни четырёх танков, завывая гидроприводами, стали разворачиваться влево, в сторону наглого русского танка. Но тот, как будто почуяв угрозу, вдруг со всей дури рванул с места, и понёсся вдоль дороги, скрываясь за домами и сараями, появляясь на короткие мгновения в просветах между ними, и через десяток секунд выскочил на дорогу. И прикрываясь дымом разгорающихся БТРов, перемахнул через бугор дороги. При этом он попутно снёс со своего пути мешавший ему немецкий грузовик, и на мгновение показав скошенную корму с двумя пердящими выхлопными патрубками, нырнул в какую-то яму по ту сторону дороги. И был таков! Четыре немецкие снаряда, выпущенные в его сторону, с гулом расталкивая воздух, ушли в молоко. Немецкая пехота с грузовиков, разбежавшаяся по ближайшим палисадам, обозначила себя беспорядочным, но бессильным стрекотом автоматов в сторону умчавшегося русского танка.

«Чёрт! Хорошенькое начало!» подумал майор Шварц. Внезапной атаки с этой оконечности села уже не получилось… Замысел был в том, чтобы используя два танка в голове колонны как таран, прорваться как можно ближе к центру села, закрепиться, а там… Как говорил Наполеон «главное ввязаться!», а потом его восемнадцать танков, пройдя за пару минут оставшуюся часть поля, сминают сопротивление русских, врываются в центр села и давят гусеницами направо и налево.

И вот сейчас из-за какого-то единственного, вшивого русского танка (откуда он взялся?!) этот блестящий план начал рушиться: две роты на грузовиках, при поддержке танков и БТРов хоть и смяли кордоны русских, но продвинуться дальше окраины села не смогли, и сейчас русские будут спешно перебрасывать резервы в этом направлении, пытаясь их притормозить. «Ну, ничего, ничего, пока ничего страшного не произошло, подумаешь, два танка и два бронетранспортёра, да два десятка гренадёров… по полю до села осталось пройти половину дистанции, и…»

С той стороны, где остался скрывшийся за бугром дороги русский танк, один за другим послышались два выстрела. Два грузовика разлетелись от попаданий фугасных снарядов. Майор Шварц, до рези в глазах всматривавшийся в ту сторону, успел подумать:

«Какого чёрта? Зачем он бьёт в грузовики? Вся пехота с них уже успела спешиться и разбежалась по огородам за русскими хатами. В чём смысл?» Додумать он не успел, так как тут же, как чёртик из табакерки, из тёмного нагромождения хат и сараев на той стороне дороги выскочил русский танк. Вылетел на дорогу, и маскируясь за остовом разбитого «ганомага», резко тормознул и тут же, почти без паузы, бухнул из орудия. Русский бронебойный снаряд, прочертя в темноте своим горящим трассером короткую линию, через полсекунды упёрся в борт одного из тёмных силуэтов слева. Одна из двенадцати «пантер», в сотне метров от командирского танка майора, красиво, с ослепительной вспышкой, скрылась в облаке взрыва, высоко подбросив башню в воздух.

«Детонация боекомплекта» — на автомате подумал майор Шварц, резво нырнул вниз и захлопнул над собой люк. Теперь возможность наблюдать за полем боя сузилась до триплексов в командирской башенке. Строй немецких танков тут же потерял стройность, все стали расползаться в стороны, маневрировать, разворачивать башни в сторону опять обозначившегося слева русского танка. Но как только хоботы их орудий нащупали русский танк, он резко газанул, выскочил из-за чадящего «ганомага», и опять рванул по дороге, прикрываясь шлейфом густого жирного дыма от разгоравшегося бронетранспортёра. Несколько «четвёрок» и «пантер», остановившись, открыли беглый огонь по русскому танку. Но русский танк, стремительно заскочив за подбитую им на дороге «четвёрку», резко тормознул, и прикрываясь ею, как щитом, вывесил свой ствол над моторным отделением подбитого немецкого танка. И снова выстрелил!

И опять попал! Русский бронебойный снаряд, прочертив огненным пунктиром темноту, снова нашёл свою цель.

***

Агния уже давно привыкла к тем метаморфозам, которые случались с ней всё чаще и чаще в боевой обстановке: прояснялась голова, тело наполнялось какой-то, казалось, бесконечной энергией. Воля многократно усиливалась железной несокрушимостью. И во время боя, из маленькой, слабой девчонки она вдруг превращалась в невиданной силы богатыря, которому всё нипочём, который всё знает наперёд: где, что и когда произойдёт. И как надо действовать в каждом конкретном случае.

Вот и сейчас: как только она скомандовала своему экипажу «к бою!», так сразу же, буквально через пару-тройку секунд, одновременно с участившимся пульсом и скачком кровяного давления, она привычно ощутила толчок расширения сферы восприятия. Мир, до сего ограниченный тесной башней тридцатьчетвёрки, вдруг скачком прыгнул в стороны, увеличилось количество диапазонов зрения — она стала видеть тепловое излучение и ультрафиолет. Она сразу увидела, прямо сквозь броню, как будто она вмиг стала прозрачной, ВСЮ тактическую обстановку в радиусе нескольких километров. Маленькими красными точками она видела наших пехотинцев, засевших в отрытых наспех траншеях и укрытиях, небольшими красными квадратиками разного размера выделялись замаскированные противотанковые орудия, противотанковые ружья и миномёты, опасно тлели малиновым цветом запасы снарядов у пушек, мин у миномётов, патронов у противотанковых ружей, ящики с гранатами и с бутылками зажигательной смеси и два ящика с трофейными «фаустпатронами». Это была концентрированная эссенция смерти. Для фашистов.

Точно так же, невзирая на молочный туман и предутреннюю темень, она прекрасно видела фиолетовые коробочки немецких панцеров: и ту основную группу, которая до недавнего времени скрывалась в подлеске на краю болота, а теперь начала своё движение по болотистой низине, и ту колонну, что вот-вот должна была въехать в село по северо-восточной дороге, и даже те семь танков и самоходов к западу от села, которые уже начали свою ложную отвлекающую атаку.

Время для неё замедлилось — включился режим гипер-действия. Движения танка и его экипажа теперь казались ей до неприличия медленными. Паша и Андрей двигались, как будто сонные мухи. А уже шла 49-я секунда боя…

Тем временем мозг на автомате определял приоритетность целей и мгновенно находил наиболее опасные из них. Разделавшись с головой колонны, въехавшей в село, она принялась планомерно и беспощадно уничтожать тот ударный клин из немецкой бронетехники, что продолжал медленно и упорно продвигаться к селу, прикрываясь предутренней мглой и туманом.

Она сейчас спасала всех: и Андрея с Пашкой, и комбата с остатками батальона, и три сотни раненых, которых фашисты неизбежно добили бы, одержи они победу, и тех мирных жителей, которые ещё уцелели и сейчас хоронились по погребам, надеясь пережить очередную атаку фашистов. Она понимала, что эти её действия выходят далеко за рамки разрешённого ей, как ангелу-хранителю, оперативного поля воздействия на ситуацию. И самым логичным выходом было бы просто уехать на танке из села, и прорываться дальше к своим, спасая жизнь её подопечного. Но сделать этого она не могла. Она прекрасно понимала, что этого ей не простят ни Андрей с Пашей, ни она сама себе — слишком ярки были воспоминания о заживо сожжённых фашистами мирных жителях, об виселице, на которой совсем недавно вешали Антонину.

***

«Однозначно профессионал» — подумал майор Шварц о командире русского танка. Вторая «Пантера», получив снаряд в борт, замерла на поле, не подавая больше никаких признаков жизни. Тут же последовали два выстрела со стороны немецких танков с поля, но опытный механик-водитель русского танка, каким-то своим звериным чутьём почуяв опасность, резко подал свою машину назад, пряча её за мёртвую глыбу подбитого немецкого танка. Два бронебойных снаряда с гулом взыкнули над моторным отделением «четвёрки», над которым ещё секунду назад торчала башня русской тридцатьчетвёрки.

«Да и русский мехвод — тоже не из простых…» отметил про себя майор Шварц. Ещё два немецких выстрела — теперь уже в саму подбитую «четвёрку». Мёртвый остов немецкого танка, вздрогнув, равнодушно принял в себя пару немецких же бронебойных болванок. За те секунды, что немецкие заряжающие вгоняли очередные 75-мм снаряды в свои орудия, русский механик-водитель буквально на пару секунд высунул нос своего танка сбоку от «четвёрки», за которой он успешно прятал свой танк, и мгновение спустя последовал ещё один выстрел русского танка — и ещё одна «Пантера» на поле остановилась, опустив ствол.

В ответ — ещё несколько выстрелов по русскому танку. И опять «в молоко»: проклятый русский Т-34 за секунду до серии выстрелов снова резко сдал назад, прикрываясь остовом подбитого немца.

***

Пашка сидел на своём сиденье, скрючившись, чтобы постоянно вращающаяся на погоне башня не цепляла его по танкошлему, и стиснув зубы, мёртвой хваткой держал рычаги. То, что вытворяла сейчас машина под его управлением, он, как опытный танкист, прекрасно понимал, но… У него самого никогда ТАК не получалось! Он всегда считал себя опытным мехводом, знал возможности своего танка «от и до», но никогда ещё он не ощущал такого восхитительного слияния себя и машины.

У него сейчас не было рук, не было ног, а были только мотор, трансмиссия и гусеницы — ему казалось, что они выросли у него прямо из тела. У него сейчас не было кожи — у него была броня. Он ощущал себя этой самой машиной, он жил этим. Он сейчас не был механиком-водителем танка, он сам был этим танком!!!

Где-то в самой-самой глубине самого себя, на самом донышке, он, конечно же, задним умом осознавал, что всё это не так, что он — по-прежнему Павел Иванович Махалов, механик-водитель, и управляет сейчас танком не он, а эта странное… Оно или Она? Нет, странная… маленькая… ведьма? Или как её? Ангел? Да хрен с ней, пусть будет ангел… А он при этом только лишь передаточный механизм, навроде зубчатого колеса из трансмиссии.

Но чёрт возьми! Как же это сладко! Быть таким быстрым, сильным и ловким, уворачиваться от фашистских снарядов, как хорошо ощущать себя таким бесстрашным и заговорённым танком!

***

«Чёрт возьми! За полминуты — три Пантеры!» — майор в башне командирского «Тигра» был готов рвать и метать. Но самое главное было не это. В конце концов, это — война, и потеря даже трёх танков из восемнадцати атакующих — разумная плата за достигнутый успех. Беда была в том (и майор это отчётливо осознавал), что умело действующий экипаж русской тридцатьчетвёрки сейчас своими действиями ставил под вопрос сам успех всей немецкой атаки. Тщательно разработанный план рушился на глазах — уже более минуты идёт отчаянная перестрелка его бронегруппы с неуловимой тридцатьчетвёркой, не услышать которую русские в селе просто не могли, и теперь наверняка в спешном порядке перебрасывают всё, что у них есть в наличии, на это направление… «Чёрт, только бы успеть, надо, во что бы то ни стало, уничтожить, или хотя бы отогнать этот проклятый русский танк!»

По его команде ещё два немецких танка, находящихся ближе всего к дороге, на которой, прикрываясь подбитой им немецкой техникой, так умело маневрировал русский танк, развернулись лбами в его сторону и открыли беглый огонь в сторону настырной тридцатьчетвёрки. Остальные продолжили движение в сторону села. Но русский танк не принял боя, отказавшись лупить «пантеры» в лоб, развернулся на месте, и прикрываясь остовом подбитого им немецкого танка, быстро и аккуратно съехал на дальнюю обочину дороги, и опять рванул вдоль неё, скрываясь за густым шлейфом дыма от подожжённых им минуту назад грузовиков («так вот зачем он их расстрелял!» мелькнула у майора запоздалая мысль).

В предрассветных сумерках видимость была и так очень плохая, а тут ещё и этот дым… Глаза майора опять потеряли русский танк. Через десяток секунд он, проскочив за застилавшим дорогу дымом под огнём четырёх немецких танков добрую сотню метров, и потерявшись среди тёмных силуэтов хат, опять напомнил о себе, обозначив себя вспышкой выстрела. И опять из-за какого-то сарая, почти не выделявшегося из тёмного нагромождения деревянных построек на дальней стороны улицы. Опять острая огненная стрелка, прочертив темноту, впивается в очередную жертву. И опять взрыв с выплеском горящего бензина — русский снаряд попал сзади в моторный отсек очередной «Пантеры». Причём из тех, которые продолжили движение к селу.

В бешенстве майор Шварц приказал радисту передать приказ уничтожить наглый русский танк как можно быстрее — он реально срывал весь план наступления. Шесть танковых орудий открыли беглый огонь в ту сторону, где только была замечена вспышка выстрела с русского танка. Но его там уже не было — за пару секунд до того, как немецкие снаряды стали рушить и ровнять с землёй всё, что было в том секторе, майор увидел, как смутный тёмный силуэт неуловимой тридцатьчетвёрки метнулся в сторону, опять скрываясь в каком-то овражке.

«не давайте ему высунуться, бейте хотя бы просто в ту сторону, если не можете в него попасть!» — отняв у радиста наушники и гарнитуру, зажав тангенту, проорал в микрофон майор Шварц.

***

В грохочущем, чадном угаре Андрей работал, как кочегар: в бешеном темпе он вырывал очередной снаряд из боеукладки и вгонял его в ствол. Где-то внутри головы, как светящийся транспарант, вспыхивала надпись: «бронебойный», или «осколочно-фугасный» — это его ангел-хранитель давал ему ментальную подсказку. Но не надеясь на неё стопроцентно, ещё и подавал Андрею знаки рукой: одновременно с этим перед его носом каждый раз мелькала её маленькая чумазая рука, то сжатая в плотный кулак, то с растопыренными пальцами. И Андрей шуровал снаряды, закидывая их в ствол, как кочегар кидает уголь в топку. Машина всё время дёргалась, передвигаясь резкими рывками — Андрей видел согнутую, напряжённую спину Пашки, который с бешеной одержимостью дёргал фрикционы, подчиняясь воле, которая сейчас управляла им, как куклой. Опять же, не надеясь полностью на свой контроль, Ангел и ему дублировал свои ментальные команды ногой, как принято у танкистов, пиная ею механика-водителя то в правое, то в левое плечо. И при этом ещё и умудряется почти мгновенно находить приоритетные цели, определять до них дальность, вводить необходимые поправки, наводить на них орудие и бить практически без промаха!

Танковое орудие бьёт на пределе скорострельности — одна за другой под ноги падают пустые гильзы, раскалённые до шипения. Андрей спотыкался и скользил на гильзах, которые, как большие блестящие карандаши, со звоном перекатывались под ногами, воняя пироксилином.

«Выстрел!» — в очередной раз, с полусекундным упреждением, резко вспыхивали перед его мысленным взором оранжевые буквы, и Андрей приседал или отклонялся в сторону, уворачиваясь от затвора, прыгающего назад одновременно с грохотом очередного выстрела. Если бы не эти ментальные подсказки Агнии, он бы, не будучи профессиональным танкистом, уже давно получил бы в голову или в плечо отскочившим при выстреле затвором. Очередной рывок машины, и он в который уже раз падает на пол боевого отделения. Опять бешено воет электромотор горизонтальной наводки, опять крутится башня, а вместе с ней и пушка с затвором. Где-то в голове всплывают наставления Пашки про осторожность в таких случаях: пол то в танке не вращается, и не обратившего на это внимание заряжающего запросто может покалечить отскочившим затвором.

Густой туман едкой пороховой гари заполняет боевое отделение танка. Лица и руки всех, кто находится в танке, быстро покрылись жирной сажей. Вытяжной вентилятор на потолке боевого отделения воет и захлёбывается, не в силах вытянуть дымовую завесу из пороховой мути, заполнившей танк. Пороховые газы разъедают глаза, забивают рот и нос… Андрей смотрит наверх, поднимается, и откидывает люк: дышать в танке уже невозможно — лёгкие всех, находящихся в танке, саднит от угара, всех душит кашель. Пользуясь короткой передышкой, он, хрипя от удушья, и обжигая руки, выбрасывает горячие стреляные гильзы через башенный люк, пытаясь хоть как-то расчистить пол боевого отделения, чтобы добраться до следующих снарядов, уложенных в ящики у него под ногами.

Опять рывок вперёд, короткая остановка, снова рывок, теперь уже назад, опять натужно воет мотор горизонтальной наводки орудия, опять грохочет орудие, отпрыгивает назад затвор, опять одна за другой под ноги валятся стрелянные гильзы, заполняя боевое отделение танка клубами удушливой пироксилиновой вони…

Казалось, время остановилось… или закольцевалось и идёт по замкнутому кругу…

Глава 16. Огненный мешок.

Командир батальона капитан Степан Дунько лежал, хоронясь за снежным бугром, и разглядывая в бинокль приближающиеся смутные силуэты фашистских танков. Они выплывали из утреннего тумана, как призраки, расталкивая белесую тьму, как кургузые корабли. Дрожала земля, слышался лязг тысяч стальных траков, гул множества моторов. Земля вибрировала неслышимой, но хорошо ощутимой дрожью…

Рядом с ним лежал командир батареи противотанковых «сорокапяток»17 ст. лейтенант Родион Звягинцев. У обоих коченели ноги, но они этого не замечали.

Над полем поднимались и относились лёгким ветерком три столба дыма от подожжённых нашей тридцатьчетвёркой немецких танков: один мощный, с оранжевыми проблесками языков пламени, и два пожиже. На дороге, которая проходила метрах в шестистах от них, поднимались и стелились по земле целых шесть столбов грязно-коричневого дыма от горящей на дороге техники фашистов. Языки яркого в сумерках пламени облизывали горящие бронетранспортёры и грузовики. Нехотя коптили два подбитых на дороге танка. Ещё минуту назад это было головой немецкой колонны, въехавшей в село по северо-западной дороге…

— Да-а, повеселились танкисты! От души… — подал голос старлей, — и этих тоже, — он кивнул головой в сторону столбов дыма на поле, — прошерстили неплохо!

— Угу… — согласился комбат, не отрываясь от бинокля, — девчонка у них непростая…

— Чего? — переспросил командир батареи.

— Экипаж, говорю, у них слаженный… Обещали подмогнуть.

— Это хорошо бы, чтоб подмогнули, силища прёт, — нервно облизнув губы, произнёс Звягинцев, — не оплошать бы…

— Делай, что должен, и не оплошаешь! — капитан Дунько зло зыркнул на подчинённого.

После того вечернего разговора с этой странной девчонкой (ангел?! Хм… как-то не верится, хотя, чем чёрт не шутит…), у него появилась твёрдая уверенность, что всё получится: танки немцев войдут в приготовленный для них мешок, и… Тут главное — не оплошать, а всё сделать, как надо. Правда, про потери она ничего не сказала. Да откуда она может знать?! Хм… действительно странная девка, как будто наперёд всё знает. Ни в Бога, ни в чёрта капитан Степан Дунько не верил, считал это пережитками старины, но… чёрт возьми! Её насквозь пробила 14,5мм пуля из противотанкового ружья, а она живёхонька! Может, и вправду, ангел?!

Остаток ночи все, кто мог стоять на ногах, были брошены на оборудование основных и запасных позиций для противотанковых орудий и расчётов ПТР18.

Копали все, несмотря на моросящий дождик, то и дело переходящий в мокрый снег. «Сдохни, но выкопай!» — был отдан однозначный приказ. В итоге, к утру были развёрнуты два ПТОПа19, с шестью оставшимися «сорокапятками», и с дюжиной противотанковых ружей.

Бойцы, еле живые, смертельно измотанные, сделали невозможное: помимо этого, на крайних огородах, прямо за хатами, были отрыты траншеи для двух взводов истребителей танков; в специально отрытых нишах лежали приготовленные противотанковые гранаты и бутылки с жидкостью КС20 в ящиках. Чуть подальше, в глубине села, затихарились две батареи ротных 82-мм миномётов. На флангах были оборудованы позиции для четырёх станковых пулемётов. На северо-западной оконечности села, на первом же перекрёстке, дополнительно были оборудованы две пулемётные позиции.

— Уже втягиваются… как бы не засекли нас, заметят — наваляют, мама не горюй! — кусая губы, нетерпеливо произнёс командир батареи, — не пропустить бы. Момент.

— Погоди, без нас свадьбы не будет. Ждём, — капитан помолчал, вслушиваясь в перестрелку с отвлекающей группой немецких танков на западной окраине села, и продолжил: — не засекут, у них сейчас есть занятие поважней…

И капитан кивнул в сторону наступавших фашистских танков, большая часть из которых уже никуда не наступали: шесть штук, остановившись, вели огонь куда-то в темноту, пытаясь достать надоевший им советский Т-34, а три замерли, уже похоже, навечно: один, с сорванной башней интенсивно полыхал, ещё двое медленно, но верно разгорались.

Уже больше минуты шла интенсивная перестрелка немцев с единственным советским танком, так удачно усилившим огневые возможности их батальона.

— Один…два… три…. восемь… тринадцать… четырнадцать… восемнадцать… — считал капитан Дунько, всматриваясь через бинокль в тусклую утреннюю мглу, — чёрт! Ровно столько, сколько она и говорила! Ага… три, нет, четыре они уже успокоили. Стоят, молчат… а эти… сколько их? Пять… шесть. Остановились и лупят в сторону тридцатьчетвёрки. Видишь?

С той стороны предутреннюю мглу и туман разрывали вспышки выстрелов из танковых орудий, и тонкие, как иголки, огненные стрелки трассеров мелькали то там, то тут.

— Ага… — старлей напряжённо всматривался в свой бинокль, — нет, уже только трое лупят, остальные тоже поехали… и ещё бронетранспортёры… с этими-то что делать?

— Разберёмся. Если прямо с пехотой сюда подойдут — будем дырявить ПТРами, как выскочат — причешем пулемётами.

Бронированный кулак из десяти немецких танков, подпёртый сзади пятнадцатью «ганомагами» с пехотой, плавно подползал к точке, когда надо открывать огонь…

— Так, внимание… — капитан Дунько поднял руку, выждал пару секунд и бросил её вниз — пора, старлей!

***

И всё-таки надо признать, что экипаж русского танка действовал поразительно слаженно — такого отработанного взаимодействия майор, служивший в панцерваффе21 аж с 1935 года, не наблюдал ни разу. «Вот бы мне такой экипаж!» мелькнула мысль. И оборвалась: заросли жиденького вереска справа от движущихся к селу «Пантер» друг взорвались огнём — тут же четыре коротких огненных стрелы бронебойно-трассирующих снарядов прочертили пространство и упёрлись в борта трёх немецких танков.

Эфир взорвался криками, один из подбитых танков красочно взорвался от детонации боекомплекта, второй просто остановился, один продолжил движение, но как-то мёртво, неуправляемо — было понятно, что как минимум, мехвод в нём точно убит. Строй «панцеров» опять стал разваливаться, одни нарастили скорость, пытаясь преодолеть последние полторы сотни метров до крайних домов села, за которыми можно было укрыться, другие, остановившись, стали разворачивать башни вправо, пытаясь нащупать узел противотанковой обороны русских. У кого-то из командиров машин не выдержали нервы и несколько германских танков стали разворачиваться в сторону противотанковой батареи русских, подставляя скошенные под 55 градусов хорошо бронированные лбы.

Ответный залп накрыл позиции сорокапяток, но за несколько секунд до этого три из четырёх орудий бойцы успели руками откатить на запасные позиции. Одно не успели: расчёт немного замешкался — колесо попало в яму, и немецкий осколочно-фугасный снаряд разнёс пушку прямым попаданием, раскидав вокруг части тел артиллеристов. Оставшиеся три пушки перекатили на запасную позицию, и урезанная на четверть батарея «сорокапяток» жахнула ещё раз, опять нанеся потери наступающим танкам: одна «Пантера» потеряла правую гусеницу, и дёрнувшись, остановилась.

Снаряды двух других сорокапяток тоже нашли свою цель, но танки уже стали маневрировать, разворачиваться, и снаряды, вонзившись в их броню уже под острыми углами, отрикошетили от неё с выбросом ослепительных искр.

— Scheisse! — выругался майор Шварц.

Было ясно, что русские оказались не так просты, и неплохо подготовились к немецкой атаке. Опять заговорили две оставшиеся сорокапятки, а через несколько секунд где-то среди домов, но теперь уже слева, ударили ещё две сорокапятки, буквально с сотни метров, в упор, вонзая злые катушечные снаряды в экранированные борта двух немецких «штурмгешютцев». И тут же, почти синхронно с противотанковыми орудиями русских, заговорили и противотанковые ружья русской пехоты: на снежных брустверах, еле различимых в утренней мгле, резко засверкали небольшие вспышки, и стали вспухать облачка дыма и поднятой вверх снежной пыли.

Сразу же остановились два бронетранспортёра, мотор одного из них тут же облизали языки пламени. Из него белыми шматками масхалатов стали вываливаться гренадёры. А из другого подбитого выпали только трое уцелевших — видимо, 14,5мм снарядик, проткнув тонкую, как картонку, броню, вволю повеселился, кувыркаясь в телах немецких солдат, плотно сидевших в нутре бронетранспортёра. Похоже, и водителя тоже зацепило… Ещё один залп ПТРов, и ещё два «ганомага» остановились, медленно разгораясь. Из остальных посыпались пехотинцы, и быстро рассыпавшись в цепь, сначала залегли, а потом короткими перебежками стали передвигаться в сторону русских позиций.

Майор колебался. Давать по рации команду на отход, или всё-таки пытаться прорваться в село? Ведь какая-то вшивая сотня метров осталась! Думал он недолго, секунд пять, потом всё-таки, взвесив все шансы, понял, что прорываться безопаснее, чем отступать — его бронегруппа попала в огненный мешок, и единственный шанс хоть что-то сохранить — прорываться на максимальной скорости в населённый пункт. Он быстро связался по рации с командирами остановившихся танков — оказалось, что как минимум, три из них всё же смогут вести огонь (одна «Пантера» стояла с заглохшим двигателем, в который прилетела русская болванка, во второй был убит мехвод и тяжело ранен радист-стрелок, третья — потеряла гусеницу и тоже не могла двигаться, но все три могли стрелять). И скомандовав экипажам трёх остановившихся «Пантер» сосредоточить свой огонь на противотанковых батареях русских, остальным он дал категорический приказ идти вперёд. Четыре оставшиеся «пантеры», две «четвёрки» и одна САУ, нарастив скорость, уверенно попёрли вперёд. Командирский «Тигр» остановился, и его орудие «восемь-восемь» с пятиста метров начало планомерно перепахивать своим огнём позиции русских противотанковых батарей…

***

Очередной немецкий осколочно-фугасный снаряд разорвался в пяти метрах от одной из «сорокапяток», опрокинул её, и покалечив станиной наводчика и заряжающего. Взыкнули во все стороны осколки, жестоко ранив ещё два номера из этого расчёта…

Резко и сухо, как колотушки, стучали выстрелы из ПТРСов22 — сделав два-три выстрела, расчёты тут же меняли позицию. На батарее осталось только две «сорокапятки», с ополовиненными расчётами — нескольких человек уже успело контузить и посечь осколками.

Будучи в должности связного, и находясь неотлучно при командире батальона, снайпер Сапар Мовленов не сидел без дела. Хоронясь за бруствером, своими маленькими, раскосыми глазами он напряжённо следил за приближающимися немецкими танками. Время от времени то на одном, то на другом немецком танке приоткрывался люк на командирской башенке, и оттуда осторожно, опасаясь шальной пули или случайного осколка, на короткое время высовывалась голова немецкого танкиста. Поле боя сплошь и рядом было затянуто дымами от горящей там и сям бронетехники, и видимость сквозь визирные щели в командирских башенках стала вообще отвратительной. И для того, чтобы хоть как-то сориентироваться в окружающей обстановке, невзирая на риск смертельной опасности, кто-нибудь из командиров немецких танков нет-нет, да и высовывал осторожно голову из люка, чтобы быстро осмотреться.

Вот этого-то момента и ждал снайпер! Время от времени он быстро прикладывался к винтовке, сажал очередную высунувшуюся голову на пенёк мушки, и плавно, не дыша, жал на спусковой крючок… После этого очередной фашист валился внутрь танка с простреленной головой. Сапар при этом что-то удовлетворённо бормотал себе под нос.

— Сапар! — крикнул ему капитан Дунько, — ты чего там бормочешь?

— Третий, говорю! — обернулся снайпер, и пояснил: — я охотник! Я его как белку, в глаз!

Очередной немецкий 88-мм осколочно-фугасный снаряд лопнул в пятнадцати метрах от них с оглушающим звоном.

— Сссука! — выругался командир батареи старший лейтенант Звягинцев, стряхивая с плеч кучу мёрзлой земли, — Это «Тигр» — гад! Вон, стоит, падла, и садит по нам! Сейчас он нас быстренько с землёй смешает. И не достать его, гниду! Слышь, Мовленов! — прокричал он снайперу, — следи за «Тигром»! Если только фриц оттуда свою башку высунет, влепи ему промеж глаз!

— Никак нельзя! — прокричал тот в ответ, — шибко хитрый там немец! Башка не высовывает — в узкий дырка смотрит! Шибко хитрый!

— Вот зараза! — сплюнул командир батареи.

— Не дрейфь… Отмахаемся! — комбат повернул к нему своё почерневшее от гари лицо, — вон, смотри, бронебойщики уже самоходку и несколько бронетранспортёров захерачили!

И точно — немецкая САУ остановилась, с продырявленными бортами.

— А с «Тигром» сейчас наши танкисты разберутся! — добавил капитан.

— Да скорей бы уж они его укантропупили! А то он нам сейчас всю свадьбу испортит!

Командир батальона повернулся к связисту:

— Третьего давай!

— Есть третий! — связист сунул трубку капитану.

Комбат схватил трубку полевого телефона:

— Третий! Сейчас они на вас выйдут! Пропусти их — и жги бутылками! Да, и это… — вспомнил комбат, — про трофейные «фаустпатроны» не забудь! С них и начинай!

И тут же:

— Четвёрку давай!…. Четвёртый! Вся пехота спешилась! Отсекай её от танков!

Заработали два «максима», жадно пожирая ленты из коробов. Тут же подключились ещё два, с другого фланга, прижимая немецкую пехоту к земле…

Тут же, по команде комбата, жутко завывая, к кровавому пиршеству подключились две миномётные батареи, спрятанные во дворах хат, в двухстах метрах за линией свежевырытых траншей.

Среди спешенной немецкой пехоты стали вырастать чёрные столбы разрывов. Гренадёры же, спешившись с бронетранспортёров, и попав под миномётный обстрел, снова залегли и тут же быстро развернули свои лёгкие ротные 50-мм миномёты, и не скупясь, стали посылать щедрую ответку, засыпая своими минами позиции «Максимов», и пытаясь нащупать наши миномётные батареи.

Уцелевшие «Ганомаги», сбивая прицел расчётам ПТР с опасным для них калибром «четырнадцать и пять», запетляли зигзагами по полю, прячась за клубами стелящегося по земле дыма и за остовами подбитой бронетехники, заполоскали в сумерках красными пулемётными трассами, прижимая к земле и расчёты ПТР, и пехоту в траншеях у крайних плетней. Три подбитые, но сохранившие боеспособность «Пантеры», и «Тигр» в придачу, продолжали методично посылать снаряд за снарядом, пытаясь подавить пулемётные гнёзда и перекапывая землю на позициях узлов противотанковой обороны и в районе траншей. Прорвавшиеся четыре «Пантеры» и две экранированные «четвёрки» уже почти подошли к траншеям, где засели два взвода истребителей танков с гранатами, бутылками с зажигательной жидкостью и с восемью трофейными «Фаустпатронами».

Чаша весов, качнувшаяся было в нашу сторону, опять зависла в неустойчивом, нейтральном положении. Бой вступил в свою решающую фазу…

Глава 17. Схватка с «Тигром»

— Паша, газу! — и ногой между лопаток. Обрушивая хилые плетни, и разбрасывая комья мёрзлой грязи из-под гусениц, тридцатьчетвёрка рванула прямиком через огороды, прицеливаясь подобраться как можно ближе к «Тигру». За полминуты до этого, танк Т-34, уйдя невредимым из-под обстрела, на максимальной скорости, прыгая по рытвинам, обошёл по дуге немецкую бронегруппу, прикрываясь утренними сумерками и дымом, и опять выскочил сбоку от неё.

Пашка обернулся и проорал, перекрикивая душевыматывающий рёв мотора:

— Пичуга! Дальше, чем с двухста метров, по нему не стреляй! А лучше вообще со ста! И только в борт, слышишь?!

— Да слышу я! — процедила сквозь зубы Агния, схватившись руками за маховички горизонтальной и вертикальной наводки орудия, и сосредоточенно глядя перед собой. И Андрею, бросив на него взгляд вправо, поверх замка орудия:

— Бронебойный подкалиберный!

Остроголовый, с коротким острым жалом, снаряд, чавкнув, воткнулся в горячий ствол, клацнул железом замок.

— Короткая! — это уже Пашке.

Танк, осев носом, резко затормозил, и остановился, раскачиваясь на подвеске.

Выстрел! Казённик пушки прыгнул назад, со звоном изрыгнув под ноги горячую дымную гильзу.

Не дожидаясь команды, Паша воткнул передачу и танк рывком заскочил за подбитую «Пантеру», укрываясь от огня «Тигра», который, получив в борт снаряд, почему-то не загорелся, а стал разворачивать свою 11-тонную башню.

***

Бабах по броне! «Тигр» ощутимо вздрогнул всеми своими 57 тоннами…

— Герр майор! Русский танк выстрелил по нам! Похоже, рикошет!

— Вижу, — майор Шварц, перебросив взгляд влево, сквозь дым, застилающий поле, увидел силуэт тридцатьчетвёрки, метнувшейся за подбитую «Пантеру», и приказал наводчику: — разворачивай башню в его сторону. Как только высунется — бей!

Длинный, как оглобля, без малого пятиметровый хобот пушки «восемь-восемь»23, медленно пополз в сторону горящей в двух сотнях метров от них «Пантеры».

И тут же по радиосвязи майор отдал приказ командиру ближайшей «Пантеры», стоявшей в полутора сотнях метров из-за сбитой гусеницы, прекратить на время обстреливать позиции русских, и перенести огонь на нахальную тридцатьчетвёрку, опять вынырнувшую совсем рядом с ними. Майор Шварц не видел русский танк, укрывшийся за остовом горящей «Пантеры», но его должен был видеть с другого ракурса командир «Пантеры» под номером «5», Михаэль Вайсманн. Лейтенант Вайсманн подтвердил по радиосвязи, что он видит русский танк, и хобот орудия его танка, пополз влево, нащупывая свою цель…

***

— Пичуга, вон та «Пантера», впереди нас, башню в нашу сторону крутит! — заорал, как оглашенный, Пашка — он успевал и танком управлять, и быстро оценивать складывающуюся обстановку, — врежь ей в жопу! А лучше прямо в башню! Пока она ствол не развернула!!

Быстрый переброс ручки горизонтальной наводки в положение включения электропривода разворота башни. Натужно воет электромотор, быстро разгоняя ствол по горизонту, доворачивая его на «Пантеру». Обратный переброс ручки на точную ручную наводку.

Одновременно с этим, в сторону Андрея:

— Бронебойный!

Андрей молча вгоняет очередной снаряд в орудие, клацает затвор.

Несколько быстрых, убийственно точных движений маленьких рук на маховичках наводки и…

Бубух!

Снаряд вонзается прямо в центр башни «Пантеры» — со 150 метров ангелы-хранители не мажут. И тут же снова, срывая голос:

— Бронебойный!

И с минимальным интервалом — Бубух! — ещё один снаряд чётко в корму, чтоб мало не показалось.

***

— Дьявол! — выругался в исступлении майор Шварц, увидев, как башня соседней «Пантеры», только что такая грозная и смертельно опасная, вдруг подпрыгнула на огненном цветке взрыва на пару метров, и упала на корму уже мёртвым, безжизненным железом. «Пантера» же, выхватив русский снаряд ещё и в корму, уже всерьёз заполыхала чёрно-буро-оранжевым дымным факелом. «Да, это уже серьёзно. Очень серьёзно. Исключительно умелый и опасный противник, действует дерзко и непредсказуемо. Следующими будут они», подумал майор. Надо было срочно принимать какие-нибудь меры для обеспечения собственной безопасности.

Он на пару секунд отвернулся от триплексов на визирных щелях в командирской башенке, и бросил механику-водителю:

— Разворачивайся к ним носом! Но не до конца, а встань под углом в 45 градусов! Положение «13.30»!

Мехвод «Тигра» давно ждал эту команду, и затормозив одну гусеницу, стал разворачивать машину на месте, ставя свой «Тигр» наискосок под огонь русского танка. Пушка немецкого танка при этом, естественно, поехала в сторону, отворачиваясь от линии огня, и этих мгновений хватило русскому мехводу, чтобы резко дёрнуть свой танк из-за «Пантеры», за которой он прятался, и проскочить два десятка метров до шлейфа дыма от только что подожжённой им ещё одной «Пантеры», которая стояла гораздо ближе к «Тигру». Шлейф дыма рваным, непроглядным одеялом стелился над землёй, и русский танк, нырнув в него, опять пропал с глаз. Каких-то нескольких секунд, пока пушка «Тигра» не смотрела в сторону тридцатьчетвёрки, экипажу русского танка хватило, чтобы быстро поменять свою позицию, ещё больше сократив дистанцию до противника!

— Вот дьявол! Он что, мои мысли читает?! — бесновался в башне «Тигра» майор, понимая, что командир русского танка переигрывает его, используя его любые, даже самые маленькие ошибки.

В визирную щель на командирской башенке майор увидел вспышку выстрела, которая на мгновение разорвала тьму и ослепила глаза, и тут же, через доли секунды…

Бамс! Безжалостно ударило теперь по башне, да так, что все оглохли.

— Герр майор! Он попал нам в башню! Пробития нет! — как сквозь вату, услышал майор в наушниках голос своего наводчика, хотя тот орал в полный голос.

От удара русского снаряда в башню звенело в ушах, в глазах двоилось, страшно разламывалась голова, но майор взял себя в руки и заставил себя снова прильнуть к триплексам визирных щелей. Дистанция была уже совсем ничего — метров 100, не больше. Видимость упала почти до нуля, единственное, что он ещё видел, был четко выделяющийся на фоне яркого пламени горящего бензина чёрный силуэт подбитой «Пантеры» лейтенанта Вайсманна. За ней-то, похоже…

Майор нажал тангенту на рации, и вызвал на связь командира второй «Пантеры»:

— Курт! Видишь только что подбитую «Пантеру»? Да, да, Вайсман, это был он… Видишь за её корпусом русский танк? Нет? Почему? Сплошной дым? Всё равно, вбей туда, прямо в дым, три снаряда! Три выстрела! Попади в него, Курт!

Ещё одна стоявшая, и обстреливающая русские позиции «Пантера» стала разворачивать башню, но не успела — как будто почуяв новую для себя угрозу, тридцатьчетвёрка мгновенно ответила: откуда-то из дыма, сверкнув алым трассером, прилетел русский снаряд, и заткнул её быстрее, чем она успела развернуть башню.

И в этот момент русский танк на мгновение открылся в разрывах клубов дыма: он дёрнулся вперёд, высовываясь на полкорпуса из-за кормы горящей «Пантеры».

— Огонь! — скомандовал майор. Ствол «Тигра» даже не надо было доворачивать — он смотрел как раз в ту самую точку. Бахнуло длинное, как оглобля, 88-мм орудие «Тигра».

***

Трахнуло так, что все послетали со своих сидений. Было ощущение, что по танку оглушительно ударил молот. Боевое отделение танка заполнилось вонью горелого металла. С истошным визгом, жадно ища человеческое мясо, рванулись осколки. Всё боевое отделение быстро наполнилось дымом. Резко запахло соляркой.

— Горим! — на автомате проорал Паша, почувствовав, как что-то острое жестоко ужалило его в правую руку.

— Сидеть! — грохочущий, прибивающий к сиденью, железный голос ворвался в его голову, распирая её изнутри, — сдавай назад! Живо!

Танк, качнувшись, дёрнулся назад, опять прячась за горящую тушу «Пантеры».

В лобовом 45-мм листе зияло сквозное, скошенное к борту, отверстие с раскалёнными до малинового свечения краями. Сиденье стрелка-радиста превратилось в кожанно-металлический хлам, из правого борта в боевое отделение мощной струёй из топливного бака хлестала солярка.

— Бля-а-а… — хрипло проорал танкист, — вот как чувствовал! Хорошо, что по самую пробку передние баки залил! А не то бы сейчас жахнуло!!24

Сплошной бронебойный снаряд «восемь-восемь», попав в лобовой лист под углом в 45 градусов, шутя пробил его, снёс по пути сиденье стрелка-радиста, пробил правый нижний топливный бак, ещё один слой бортовой брони, ополовинил один из опорных катков, и улетел куда-то дальше. Всё, что было в баке выше пробоины, в считанные секунды выплеснулось на пол боевого отделения.

Агния вскочила с залитого соляром пола, схватила Андрея за плечи, заполошно заглянула в глаза:

— Жив?!

— Да вроде живой… — прохрипел Андрей, и не услышал своего голоса.

Агния быстро развернулась, притянула Пашку к себе за плечо, он, закашлявшись от угара, натужно просипел:

— Рука…

— Сейчас, сейчас, потерпи… — она схватила его под локоть правой руки и приложила свою руку чуть пониже плеча, — терпи… терпи. Сейчас легче станет.

— А побыстрее нельзя? — Пашка сжимал от боли зубы и морщился, — у меня же терпелка не из железа выточена!

— Сейчас… — она полузакрыла глаза, сконцентрировавшись на его ране.

Бабах!! Танк опять дёрнулся от внезапного мощного удара в борт.

Андрей, оглушённый, опять упал на пол, в ушах у него стоял звон. Агния встрепенулась, вопросительно посмотрела на танкиста. Ситуация выходила за рамки того, что она скачала до боя у него из головы, но сообразила быстро:

— Паша, он что, бьёт по нам сквозь «Пантеру»?! Разве это возможно?!

— Ещё как! — поморщился механик-водитель, — у него подкалиберным пушка со ста метров 170 мм брони прошивает, а у «Пантеры» два борта по 40, что ж ты хочешь? Ему это — как семечки.

— Так почему же он тогда и наш борт заодно не пробил? Там же всего 45мм? В сумме получается меньше, чем стосемьдесят…

Очередной бронебойный снаряд «Тигра», снова прошив, как картон, два борта «Пантеры», оглушительно бухнул на остатках кинетической энергии по наклонному борту тридцатьчетвёрки. От внутренней поверхности брони откололись и отлетели несколько мелких осколков, да появилась небольшая выпученность, покрытая сеткой мелких трещин.

— Чёрт! Сссучара! Ещё бы чуть-чуть, и всё, кабздец! — горестно прокричал Паша, и явно не слыша своего голоса, заорал в самое ухо Агнии: — да потому и не пробил, что все три борта наклонные, да внутри у «Пантеры» тоже не пусто, полно всякого железа, к тому же снаряд, пробив два борта, уже летит не так, как надо, теряет устойчивость, вот поэтому и….

Бабах! Третий снаряд гулко шарахнул по борту. Андрей опять упал на пол и схватился за голову — один из отколовшихся от брони осколков, пробив шлем, попал ему в затылок. Агния бросила на него взгляд, быстро оценила его состояние, и опять упёрлась глазами в Пашку:

— Что делать?!! Паша, думай!!! Он же нас сейчас…

Паша выжал левый фрикцион и рывком развернул танк под углом к «Пантере», повернулся в пол оборота, и пояснил:

— Так меньше вероятность, что пробьёт!

Бабах! Четвёртый немецкий снаряд попал в башню. Лопнула и просыпалась стеклянным дождём одна из электрических лампочек, освещавших боевое отделение.

Пашка опять охнул, закашлялся, схватился за голову. Агния тряхнула его за плечо:

— Быстрее!!!

Он уставился на неё безумными глазами и прокашлявшись, быстро и торопливо заговорил:

— Он тоже встал под углом… Я видел… Теперь куда ему ни ударь, не пробьёшь… У тебя есть два варианта: или опять ему в дуло засади, или бей под башню! Точно в центр погона! Не пробьёшь погон, так хотя бы башню ему заклинишь. Главное — попади!

Она на лету схватила его мысль, за полсекунды прошвырнулась в его голове туда-сюда, ища варианты действия, нашла самый оптимальный, и струйкой воды скользнула на своё сиденье:

— Бронебойный подкалиберный! — и через пару секунд, услышав лязг затвора:

— Паша, давай!

Выждав несколько секунд очередной клуб дыма, который, разворачиваясь, покатился прочь от подбитой «Пантеры», механик-водитель резко подал машину вперёд, остановился, и замер, дрожа пальцами на рычагах…

***

Майор Клаус Шварц был опытным танкистом, и прекрасно знал все слабые и сильные стороны бронетехники Панцерваффе. А ещё он прекрасно умел считать — по алгебре и геометрии у него всегда были только «пятёрки». «Лоб у «Тигра» — 101мм, борт — 82, но если поставить танк под углом в 45 градусов, то фактическая толщина брони увеличивается в корень из двух, те есть в 1,41 раза, и русскому снаряду уже надо преодолеть не 101, а 142мм, а если в борт, то не 82, а 115мм, да ещё плюс к этому огромная вероятность рикошета под таким углом. Подкалиберный на таких углах малоэффективен, а обычному бронебойному калибра 76,2мм такая толщина вообще не по зубам». По его мнению, позиция, занятая его танком, была неуязвимой.

Даже в наставлении для экипажей «Тигров» чётко и недвусмысленно говорилось, что поставленный по отношению к противнику в положение «13.30», танк становится неуязвим для русской танковой пушки калибра 76,2мм. Тем более, что сменить свою позицию русский танк уже не сможет — он в ловушке: стоит ему только высунуться из-за подбитой «Пантеры» и всё: капут. Плюс к этому: зря экипаж русского танка понадеялся на защиту в виде подбитой горящей «Пантеры». С такой дистанции мощная 88-мм пушка «Тигра» запросто прошьёт оба её борта, и достанет-таки этот надоедливый русский танк, экипаж которого, спрятавшись за подбитым германским танком всего в сотне метров от его «Тигра», сам того не ведая, угодил в западню.

Майор отдал наводчику приказ долбить борт «Пантеры» бронебойными подкалиберными снарядами, надеясь, что на такой короткой дистанции немецким снарядам хватит остаточной энергии, чтобы пробив насквозь «Пантеру», пробить ещё и борт русской тридцатьчетвёрки.

Немного увлёкшись своими расчётами, майор чуть не пропустил очередной бросок русского танка, когда он, прикрываясь рваными лоскутами дыма, снова немного высунулся из-за скрывавшей его «Пантеры».

— Вот он! Огонь! — заорал он наводчику, который, как только сам увидел в свой прицел нос русского танка, и не дожидаясь команды майора, стал разворачивать ствол, доворачивая его на высунувшуюся тридцатьчетвёрку. Но гидравлика горизонтального привода башни «Тигра», такая удобная, и надёжная, в этот раз сыграла злую шутку с экипажем немецкого танка — русский наводчик опередил его на пару секунд. «Вот как ни крути, а русские инженеры — не дураки, на их танках электропривод крутит башню быстрее, чем это делает гидравлика на немецких…» — мелькнула запоздалая мысль у майора.

Бабах! Русский снаряд ударил прямо в маску орудия. Майор больно ударился лбом о броню командирской башенки.

Через пару секунд гахнуло ответно орудие Тигра. Но русский танк, как неуловимый дьявол, за полсекунды до этого дёрнул назад, опять уходя под прикрытие брони подбитого немецкого танка. Бронебойный снаряд «восемь-восемь» с гулом пронесся под самым носом у тридцатьчетвёрки, чуть не сорвав ей гусеницу с правого ленивца.

«чёрт, чёрт… с какого же бока он выскочит на этот раз? Справа или слева? — ломал себе голову майор Шварц, — сейчас он выскочил справа от Пантеры, значит, в следующий раз… слева? Развернуть ствол заранее влево, чтобы потом не тратить драгоценные секунды на разворот ствола? Хорошо, а если он опять выскочит справа?». Наводчик Альфред Остерманн, видимо, мыслил более прямолинейно, и не дожидаясь команды, развернул ствол влево, логично предположив, что на этот раз тридцатьчетвёрка высунется именно с этой стороны.

Проклятье! А она опять выскочила справа!!!

И опять вмазала бронебойным в район погона башни! Только на этот раз чуть ниже, всего-то сантиметров на пять! Русская снаряд, врезавшись под углом в 45 градусов в верхнюю часть вертикального лобового листа, аккурат между амбразурой пулемёта и прибором наблюдения мехвода, высек огромный сноп искр, и отрекошетил, оставив на броне «поцелуй ведьмы». На броне остался след, как будто палец ковырнул мягкий кусок сливочного масла. В «Тигре» все в очередной раз оглохли от удара.

Майора удивляла слаженность действий экипажа русского танка. Эти русские воевали грамотно, дерзко и непредсказуемо. Подтверждением этому служили несколько костров из подбитых «Пантер» на поле боя. Предугадать, с какой именно стороны горящей «Пантеры» высунется нос или корма русского Т-34 было невозможно, поэтому надо было срочно что-то придумать…

«так дальше нельзя, — как жилка, билась в голове у майора Клауса Шварца мысль, — надо во что бы то ни стало перехитрить этих русских!»

— Альфред! — спокойно приказал он наводчику, — выставь ствол чётко по центру. А ты, Вилли, — он обратился к механику-водителю, — как только увидишь, что русский высунулся из-за «Пантеры», так сразу подразворачивай в ту сторону наш танк. Но несильно, градусов на пять, не более! Так мы сократим время разворота ствола. Понял?

— Да, герр майор!

***

— Ничего не получается! — Агния в остервенении ударила кулаком по броне, — я не успеваю! Я не могу попасть ему в погон — времени не хватает!! — и поймав вопросительный взгляд Андрея, быстро пояснила: — после остановки идёт раскачка ствола, это несколько секунд, но так долго я ждать не могу — увидев нас, он начинает крутить башню, и мне приходится стрелять навскидку, пока ещё идут колебания ствола! И я мажу! То чуть выше, то чуть ниже!

— Ну, может, в третий раз получится? — Андрей с надеждой смотрел на своего ангела-хранителя.

— Чёрта с два! До сих пор я хотя бы видела, куда он развернул ствол в очередной раз, влево или вправо, и выскакивая с другой стороны, мы отыгрывали несколько секунд, пока они крутили свой ствол в другую сторону, а теперь он приказал поставить ствол чётко по центру, плюс к этому дал команду мехводу разворачивать весь танк, помогая наводчику… догадался, гад!

— Кто ОН? И как ты ЭТО увидела? — обернулся Паша. Его глаза были почти круглыми.

— Кто, кто? Командир «Тигра», вот кто! — прокричала Агния, — и я ВСЁ вижу, я же уже говорила! Но вот теперь нам точно задница, теперь у нас после остановки на выстрел не более одной секунды, а потом сразу назад надо сдавать, иначе…

Она на пару секунд замолчала, и упавшим голосом продолжила:

— Парни, я не знаю, что делать… Ну не попаду я! Только если по чистой случайности, выстрела с десятого. А у нас всего один подкалиберный снаряд остался! И больше нету!!! Да если бы и были, что толку? Они нам столько раз не дадут выстрелить, обязательно подловят, и тогда…

Очередной немецкий снаряд прошил оба борта подбитой «Пантеры», и угодил в верхний лобовой лист корпуса, чуть не сорвав люк механика-водителя. Танк, как живое существо, опять заметно вздрогнул от удара.

— Думай, Павел Иваныч, думай!!! — Агния схватила его за плечи обоими руками, и настойчиво встряхнула, — на тебя одна надежда!!!

Но Паша и так лихорадочно искал выход, перебирая в голове все возможные варианты. Вдруг он вскинул глаза на Агнию:

— А за одну секунду, на раскачке, в гусеницу попадёшь? Она же у «Тигра» во какая здоровая?! — с надеждой спросил Пашка, и тут же почувствовал шорох у себя под шлемофоном, да так, что нестерпимо зазудело где-то под черепушкой — это Агния тут же бросилась шуровать у него в голове, разгребая завалы его памяти, и пытаясь нащупать ответ.

— В гусеницу точно попаду! Даже на раскачке! — через пару секунд они услышали её решительный ответ, — дальше, Павел Иваныч, дальше! — нетерпеливо подстегнула она Пашу.

Не обращая внимания на неприятный, щекочущий зуд в голове, Паша лихорадочно продолжил:

— Они поставили танк, развернув его носом влево под 45 градусов. Мы делаем так: Андрюха заряжает обычный бронебойный, или даже лучше осколочно-фугасный. Для гусеницы этого — за глаза и за уши; я разворачиваю танк кормой в левую сторону, резко сдаю задом, торможу, увидев нас, «Тигр» начинает разворачиваться в эту сторону всем корпусом, одновременно доворачивая ствол. Ты с ходу стреляешь, сбиваешь ему гусеницу, я сразу же врубаю переднюю передачу, мы заскакиваем обратно за «Пантеру», и тут же, без остановки, вылетаем с другой стороны, и я гоню по кругу, уменьшая радиус, и мы заходим ему с борта! Поняла? Если всё получится, то он не успеет провернуть башню25 — мы по кругу будем перемещаться быстрее! И зайдём-таки ему в борт! И ты ему вхерачиваешь последний подкалиберный в борт! Тут самое главное — чтоб под прямым углом, чтоб наверняка, — Паша остановил на ней свой требовательный взгляд, — Ну… подсекаешь, или нет?!

— Да!!! Давай! — она мгновенно ухватила Пашкину идею.

— А у него вторая же гусеница останется! — подал голос Андрей, — он что, на одной-то развернуться не сможет?

Агния, закусив губу, бросила быстрый взгляд на Пашку — опять требовался его опыт.

— Да ни хрена! — запальчиво прокричал Паша, и начал торопливо объяснять: — это на ваших аэропланах сам чёрт не разберёт, как вы там рулите! А танку, чтобы развернуться, ему вторую гусеницу надо затормозить, а как он её затормозит, если она у него сорвана?!

Агния всё поняла, и быстро добавила:

— Всё! Поняла! Работаем! Павел Иваныч, родной, выжми из машины всё, что можешь, и что не можешь! Можешь сжечь движок, как свечку, наплевать! Лишь бы на этот бросок хватило! И… — она запнулась, — и это… я от тебя отключаюсь. Ты понял? Рулишь ты. И только ты! Я — не вмешиваюсь. Тут ты и сам знаешь, как лучше фрицев объегорить. Я же тебе только могу помешать.

Пашка озорно блеснул глазами, и повёл плечами, сжав кулаки на рычагах:

— Не ссы, летуны, держись крепче! Полетим, как на крыльях! Когда надо, то и танки летают!!!

И он, не включая передачу, азартно газанул, выжав до предела педаль газа. Танк, как ретивый конь, яростно и звонко рыкнул дизелем, выбросив с патрубков два чёрных столба дыма.

Агния перебросила взгляд с Пашки на Андрея:

— Осколочный! А потом сразу — бронебойный подкалиберный!

Звон затвора. Андрей вытер лоб, и положил правую руку на единственный оставшийся в боеукладке на борту башни подкалиберный снаряд:

— Готов! Последний.

— А больше и не понадобится, — и толчок ногой Пашке в спину: — Паша, давай!

***

— Сейчас…. Сейчас… — предвкушал майор, с напряжённым вниманием вглядываясь в визирную щель на командирской башенке, — иди ко мне, моя крошка… Вилли, приготовься! Сейчас они высунуться.

— Я готов, герр майор!

Все в танке напряглись, ожидая появления Т-34, которому сейчас точно придёт конец!

И Т-34 наконец-то высунулся из-за туши горящей «Пантеры»!

Быстро, очень быстро высунулся. Причём, почему-то вперёд кормой.

— Вот он! Вилли, справа! — закричал майор Шварц, но механик-водитель Вилли и сам увидел сквозь дым силуэт русского танка, и стал разворачивать корпус «Тигра» в эту сторону. Движимый гидромотором, одновременно пополз в ту же сторону и хобот орудия. На этот раз ствол убийственно быстро нащупал русский танк. Но командир русского танка, видимо почувствовав что-то неладное, тут же, почти мгновенно, как только его танк остановился, и не дожидаясь, пока успокоятся колебания его орудия, выстрелил!

Бабах! Удар не по корпусу, а куда-то вниз, и тут же ответный выстрел «Тигра». И опять мимо! За четверть секунды до этого, чуть не срывая гусеницы, танк русских буквально прыгнул назад, уворачиваясь от немецкого снаряда. Снаряд скользнул по наклонному кормовому листу, оставив на нём длинную и глубокую отметину, сорвал один из выхлопных патрубков, и улетел куда-то вдаль.

Буквально через пару секунд Т-34 выскочил по другую сторону корпуса подбитой «Пантеры», и лихо прыгая на ухабах, на совершенно немыслимой скорости бешено помчался по кругу, обходя «Тигр» сбоку.

— Вилли! Влево, разворачивай танк влево! — закричал командир «Тигра» в переговорное устройство, — он нас обходит!

Танк дёрнулся, замер, дёрнулся ещё раз, неуклюже повернулся влево градусов на десять, и замер, бессильно воя трансмиссией.

— Не могу, герр майор! Мы потеряли левую гусеницу!

— У тебя осталась вторая! Разворачивай, разворачивай!

— Ничего не получится, герр майор… — в отчаянии прокричал Вилли, но всё равно включил передачу.

И точно: правая, целая гусеница, потащила танк вперёд, а катки левого борта, освобождённые от гусеницы, просто покатились по ней, которая развалилась на земле, как трёхтонный26 обожравшийся металлический удав.

— Съезжай, съезжай с порванной гусеницы! — в исступлении орал на мехвода майор, — сейчас катки левого борта застрянут в грязи, и нас начнёт разворачивать влево!27

И точно! Как только катки скатились с гусеницы в грунт, они начали увязать в нём, подтормаживая танк с левого борта, но русская зима и тут помогала этим проклятым и хитрым русским: если бы грунт был мягким и вязким, то катки намертво зарылись бы в него, но по мёрзлой земле они просто катились, лишь немного увязая и чуть-чуть подтормаживая танк с левого борта. Поэтому он шёл вперёд, хоть и разворачиваясь влево, но медленно, очень медленно! Гораздо медленнее, чем если бы он смог тормозить левой гусеницей! А тридцатьчетвёрка, высоко взметая за кормой фонтан из земли и снега, уже проскочила влево четверть полного круга, настырно стремясь обойти Тигр слева…

— Альфред, разворачивай ствол! — в отчаянии орал майор Шварц, но гидравлика, натужно воя, и так уже разворачивала ствол в сторону русского танка, но опять же, — слишком, слишком медленно…

Механик-водитель тщетно пытался развернуть танк с одной целой гусеницей, но это тоже мало что давало: суммарной скорости разворота ствола всё равно не хватало.

Русский же танк, развил рекордную скорость, как спринтер, стремясь зайти Тигру в борт.

Наводчик, разворачивая башню влево, видел в свой прицел, как тридцатьчетвёрка, двигаясь по кругу, с каждой секундой уходит всё дальше и дальше от перекрестия прицела. Т-34, всё уменьшая и уменьшая радиус циркуляции, обходя Тигр с левого борта, описал большую дугу, и меньше чем через полминуты оказался в полусотне метров от левого борта Тигра. Его башня была развёрнута влево, постоянно держа Тигр на прицеле. Было ясно, что командир русского танка ловит подходящий момент для решающего удара. И он наступил!

Т-34 резко тормознул, качнувшись вперёд всем корпусом.

— Вилли, стоп! — заорал майор мехводу, облегчая работу наводчику. «Тигр» тоже встал, последними, судорожными усилиями доводя хобот орудия на Т-34. Но ствол полз влево медленно, слишком медленно… всего 6 градусов в секунду…

Вот…вот, ещё чуть-чуть! Вот… ещё… перекрестие прицела почти наползло на такой близкий корпус русского танка. Наводчик Альфред Остерманн нервно облизнул губы, прилепившись лицом к прицелу. Вот оно коснулось его кормы… вот в перекрестии оказалась корма… вот…

***

Но русский наводчик опередил Альфреда Остерманна на долю секунды: подкалиберный снаряд, выйдя из ствола Т-34 со скоростью 950 м/с, за одну двадцатую долю секунды преодолел полсотни метров до «Тигра», и попал почти под прямым углом чётко в середину борта. Первым при соприкосновении с бронёй разрушился баллистический наконечник, затем наступила очередь поддона из мягкой конструкционной стали, который в первые микросекунды контакта сплющился и развалился от удара по броне, но успел передать всю свою кинетическую энергию небольшому заострённому сердечнику, спрессованного из карбида вольфрама. Сердечник, проломив 82-мм броню, протиснулся в боевое отделение немецкого танка, вызвав своим появлением множественные вторичные осколки с внутренней поверхности брони, которые ринулись вслед за прорвавшимся внутрь сердечником, безжалостно нашпиговывая горячей острой сталью человеческие тела…

Сердечник, миновав пустую уже боеукладку левого борта, и влетев в боевое отделение, оторвал, даже не потеряв скорость, обе ноги майору Шварцу, отрикошетив от брони, развалился на две части, одной из них попутно снеся голову заряжающему, и, наконец, уткнувшись ещё пару раз в броню, успокоился, и упал на пол боевого отделения танка…

***

Пашка, дождавшись выстрела, рывком бросил танк дальше по кругу. И тут же услышал:

— Паша, стоп! Всё, Паша, приехали, стой.

Остановился, обернулся: Агния не спеша сняла танкошлем, вытерла струящийся по лбу пот:

— Всё получилось, Павел Ивыныч. Чётко по твоему плану, молодец. Готов «Тигр», капут Шварцу.

— Какому ещё Шварцу? — не понял Андрей.

— Так звали командира «Тигра», — устало произнёс маленький Ангел, — умер от болевого шока. Ему оторвало ноги. Заряжающий тоже убит.

— Неужто получилось? — ещё не веря в удачу, допытывался Паша.

— Сто пудов, без вариантов, — последовал лаконичный ответ, и добавила: — всё, готов «Тигр», отбегался… Трое из экипажа ещё живы, ранены. Сейчас полезут наружу. Добивать будем? Или в плен возьмём?

— Да на хера козе баян?! — взъярился мехвод, — они мне тут не пленные, они мне тут дохлые нужны!

И Пашка, развернув танк носом к подбитому «Тигру», решительно перескочил на то место, где раньше располагалось сиденье стрелка-радиста. И согнувшись, прильнул к маленькой амбразуре курсового пулемёта. Агния вздохнула, и повернулась к Андрею:

— Давай-ка, снимай шлем, подлечить тебя надо, а то совсем кровью изойдёшь…

Андрей молча снял свой шлем и покорно подставил ей голову с окровавленным затылком, где осколок брони, пробив танкошлем, сорвал ему кусок кожи с волосами. Кусочек кожи теперь болтался на соплях, и рана вяло кровоточила и заметно саднила.

Пашка упорол из курсового пулемёта длинную очередь, поведя стволом из стороны в сторону. Потом добавил ещё немного. Перепрыгнул обратно на место мехвода, осторожно приоткрыл свой люк, осмотрелся. Довольно хмыкнул, захлопнув люк, и обернулся назад, к Андрею и Агнии:

— Всё, капут гансам! — победно подытожил он, — отбегались, суки! Отвоевались, бля!

Глава 18. Спасённый батальон.

Поединок Т-34 с «Тигром» видели немногие: дальность расстояния, утренняя мгла и пелена дыма, который стелился по полю от подбитых немецких танков, не давали возможность разглядеть детали. Да и не до этого всем было: несколько немецких танков прорвалось к позициям взвода истребителей танков. Двое бойцов, рядовой Сашка Орлов и ефрейтор Пётр Скворцов, держа в руках трофейные «фаустпатроны», выглядывали из-за бруствера, пристально следя за движением быстро приближавшихся к ним немецких танков.

— Слышь, Петюня, как думаешь, сработает эта хреновина или нет?

— Спроси что полегче, — ефрейтор зажал, как учили, трубу «Фаустпатрона» подмышкой, и хоронясь за бруствером, навёл шишку гранаты в центр силуэта «Пантеры», прущей прямо на их позицию.

— Ну же! Давай! Шмаляй!

— Отзынь! — зло огрызнулся ефрейтор, и сжав зубы: — ротный же сказал — с тридцати метров…

— Ну же! Уже тридцать!

— Пошёл в жопу! Не мешай!

Пантера, оглушительно рыча 700-сильным «Майбахом», и лязгая траками, неотвратимо наползала на них. Гулко фукнуло ослепительное пламя из трубы, сизое облако дымного пороха вокруг стрелка на секунду закрыло немецкий танк. И из этого облака метнулось что-то небольшое, и полетело, как камень, с заметным снижением на траектории. Через секунду оно ткнулось в наклонную лобовую броню «Пантеры». Шваркнуло оранжевым всполохом, танк тут же остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. Из башенного люка, весь в дыму, полез один из танкистов, вылез наполовину, да так и остался висеть, объятый разгорающимся внутри танка пламенем.

— О-о! Бля-а-а! Смотри-ка, хорошая штука! — выдохнул ефрейтор Скворцов, и повернувшись к приятелю, протянул руку, — а ну ка, дай-ка мне твою хреновину, я щас ещё и вот того захерачу!

— Ага, щас! Разбежался! Я сам! — Сашка вскинул трубу в сторону вынырнувшей из клубов дыма второй «Пантеры», и прицеливаясь, высунулся по пояс из окопа.

— Да куда ты высунулся, мудак! — заорал ему напарник, — тебе мало одной дырки в жопе?! Щас тебе вторую сделают!!

— Не лезь! Щас шмальну!

Фффух! Вторая граната ушла вперёд, фукнув огненно-дымным хвостом. Мехвод «Пантеры», вовремя заметив высунувшегося из окопа по пояс русского пехотинца с трубой «Панцерфауста», резко тормознул, и граната ушла под нос «Пантеры», бессильно ткнувшись в грязь. Тут же ударил курсовой пулемёт на башне, мгновенно нашпиговав Сашку свинцом калибра 7,92мм… Как подкошенный, он сполз по брустверу, и осел на дно окопа. Мехвод «Пантеры» воткнул передачу, и она, рыча движком, рывком преодолела остаток расстояния, полезла на окоп, и принялась утюжить его, пытаясь обрушить стены, и закопать его со всем содержимым. Откуда-то сбоку прилетела бутылка с зажигательной жидкостью, хлопнула, разбиваясь, об броню, потом ещё одна… Через несколько секунд объятая пламенем «Пантера» наконец, остановилась, и замерла над перерытым ею окопом, где остались трое наших бойцов. Фашисты полезли из люков, как тараканы. Добили их быстро — очередями в упор из автоматов.

Бой разгорался… Три танка всё же прорвались через линию окопов, и заметались по улицам, круша всё вокруг себя. Ещё минут пять за ними охотились бойцы батальона, подбираясь к ним вплотную, и подкарауливая их за углами сараев и домов. Через пять минут всё было кончено: две лениво разгорающиеся шматками чёрно-коричневого дыма «Пантеры» остались стоять на центральной улице села, а третья, подожжённая сразу четырьмя бутылками, заехала в огород, проломила стену хаты, и обрушив на себя крытую соломой кровлю, заполыхала, как факел.

***

Остановив кровь Андрею, Агния снова взялась за Пашу: остановила кровь, уменьшила, насколько смогла, боль в руке. Всё это вместе заняло меньше минуты. Убедившись, что их раны не опасны, и экипаж готов к продолжению боя, она деловито вскочила на свою сидушку:

— Так всё, парни, погнали. Надо закончить дело. Осталась одна «Пантера» и «Ганомаги» с пехотой… Паша, вперёд!

И тридцатьчетвёрка, рыкнув дизелем, рывком снялась с места.

***

На располагавшейся неподалёку позиции расчёт единственного оставшегося на этом фланге «Максима» приканчивал третий короб с лентой. Истошный визг осколков от разорвавшейся совсем рядом немецкой 50-мм мины в очередной раз прошёлся над головами.

— Подпирают суки… — прокричал, обращаясь к комбату, командир батареи сорокапяток, старший лейтенант Звягинцев, — и «Пантера» эта грёбаная всё ещё вон оттуда херачит! Вроде всего одна живая осталась… Отсюда не подбить — уже пять снарядов ей в лоб вмазали, хоть бы хрен!

— Слушай мою команду, — капитан Дунько повернулся к нему, — берёшь оставшуюся пушку и катите её на руках, по огородам, прикрываясь плетнями. Вон там, — он показал рукой в сторону хат, — за дымом, скорее всего, проскочите. Врежьте ей в борт метров с трёхста. Угомоните её, наконец, к чёртовой…

Договорить он не успел — из сплошного тёмного чада подпирающих небо дымов на мгновение высверкнула чёрточка трассера бронебойного снаряда и упёрлась в борт «Пантеры»…

Ослепительно брызнули в разные стороны раскалённые искры, «Пантера» заметно вздрогнула, и через пару секунд из неё повалил дым, потом из люков фукнуло всполохом огня…

— О! Гляди-кась! Угомонили! — радостно воскликнул Звягинцев, — молодца, танкисты!

***

За несколько секунд до этого командир единственного оставшегося на поле боя немецкого танка, который с полукилометра продолжал поддерживать огнём свою попавшую в мешок пехоту, увидел, как из-за дымного вала на бешеной скорости вымахнула русская тридцатьчетвёрка.

По его команде наводчик тут же стал разворачивать башню в сторону появившейся угрозы, а заряжающий загнал в ствол бронебойный снаряд. Но шансов не было уже никаких: гидравлика слишком медленно разворачивала ствол пушки, а Т-34, не теряя драгоценные секунды, резко затормозил, качнувшись вперёд всем корпусом, и через полторы секунды выстрелил. Пробив борт, бронебойный снаряд влетел в боевое отделение, мгновенно убив всех находящихся в танке: разорвав тела двоих танкистов прямым попаданием, и нашпиговав тела остальных отколовшимися от брони раскалёнными осколками. Несколько раскалённых осколков продырявили гильзы у двух снарядов в боеукладке, вызвав их возгорание…

Объехав слева быстро разгорающуюся «Пантеру», от которой уже побежал, разворачиваясь, густой дымный вал, Т-34, набирая скорость, устремился к месту основной схватки… Эту короткую дуэль Т-34 с последней на поле боя живой «Пантерой» видели, опять же, немногие — напряжение боя к этому моменту достигло своего апогея — на двух участках рубились уже накоротке, стреляя друг в друга практически в упор.

Тридцатьчетвёрку опять закрыли рваные хлопья чёрно-коричневого дыма от подбитой бронетехники.

Оказавшиеся в огневом мешке гренадёры дорого продавали свои жизни — поддерживаемые огнём пулемётов с трёх уцелевших бронетранспортёров, они короткими перебежками упорно продвигались к нашим позициям, за которые с не меньшим упорством цеплялись остатки батальона. На правом фланге вспыхнули и быстро закончились две рукопашные схватки — немцы прорвались уже к самым траншеям. С обеих сторон полетели ручные гранаты. Как гиены, почувствовавшие свежую кровь, туда устремились, пытаясь прорваться на ослабленном участке, три оставшихся немецких «Ганомага».

Немецкие пулемётчики на бронетранспортёрах, не жалея уже раскалённых и расстрелянных стволов, длинными очередями полоскали по нашим траншеям, не давая поднять голову. Весы победы опять качнулись в сторону фашистов…

Полтора года назад, в мае 1942-го, капитан Степан Дунько, ещё будучи курсантом, окончил курс обучения в училище по специальности бронебойщик, потом был оставлен в училище ещё на три месяца, как отличник боевой подготовки в качестве инструктора. И только в сентябре 42-го, после многочисленных рапортов, попал на фронт. В самое пекло, в Сталинград. Командир взвода, командир роты, командир батальона, два раза временно исполнял обязанности командира полка. Но дело своё, по своей основной боевой специальности, он знал на пятёрку.

— Мовленов! Ко мне! — капитан, пригибаясь, добежал по ходу сообщения до только что засыпанного разрывом немецкой 50-мм мины расчёта единственного оставшегося поблизости противотанкового ружья. Первый номер лежал навзничь с уже остекленевшими глазами, второй тяжко ворочался на дне окопа, раненный в голову.

Связной Сапар Мовленов, находившийся всё время боя рядом с командиром батальона, перепрыгивая через ящики, тоже бросился к позиции бронебойщиков.

Комбат стряхнул с затвора ПТРД28 комья земли, открыл затвор:

— Патрон!

Нашарив под руками раненого бойца подсумок с патронами калибра «четырнадцать и пять», узкоглазый боец выдернул один и сунул в руку капитана. Отработанным, чётким движением затвора капитан Дунько загнал патрон в патронник, и прицелился в один из бронетранспортёров.

Выстрел!

Привычно, и ощутимо сильно садануло в плечо. Крупнокалиберная пуля БС-41 с металлокерамическим сердечником, разогнанная 30-граммовой навеской пороха, покинула 135-сантиметровый ствол, имея на его срезе скорость 1020 метров в секунду. Степан Дунько даже увидел своё попадание в борт БТРа — борт «ганомага» дёрнулся, на нём появилась маленькая дырочка, отлущившиеся лоскуты краски вокруг пробоины прыснули брызгами в разные стороны. Но видать, этим дело и ограничилось — внутри «Ганомага» уже никого, кроме пулемётчика не было, и бронебойный сердечник, пробив оба борта навылет, ушёл дальше, не нанеся никаких повреждений. Стрельба пулемёта с бронетранспортёра, прервавшись на пару секунд, снова возобновилась.

— Патрон!

Снова клацнул затвор. Капитан взял небольшое упреждение, наведя ствол на точку чуть впереди движущегося БТРа, дождался, пока его нос наполз на мушку и плавно нажал на спусковой крючок.

И тут бронетранспортёр буквально взлетел на воздух, высоко подбросив в тёмное серое небо какие-то горящие ошмётки и раскидав в стороны бортовые бронелисты.

— Ого!! Серьёзная же у него там была начинка! — удивлённо выдохнул он, и разворачивая длинный ствол ПТРД на следующий «Ганомаг», обернулся к Мовленову: — патрон!

Выстрелить в третий раз он не успел — второй «Ганомаг», тоже получив осколочно-фугасный снаряд, жарко заполыхал, разбрызгивая вокруг себя горящий синтетический бензин.

— Товарищ командир! Смотрите — танк! Наш танк! — боец Мовленов29 осклабясь, радостно тыкал пальцем в сторону нашей тридцатьчетвёрки, — они сейчас их всех…

И словно подтверждая его догадку, орудие выскочившей из-за клубов дыма тридцатьчетвёрки бухнуло третий раз, разнося последний из оставшихся бронетранспортёров. И танк, наращивая скорость, помчался к опять залегшей немецкой мотопехоте. Намерения танкового экипажа были очевидны — понаблюдав пару секунд за тридцатьчетвёркой, и проследив взглядом по направлению её движения, комбат метнулся назад, к окопчику с телефонистом:

— Третьего давай! Третий! — заорал он в трубку, перекрывая в микрофоне шум боя, — на вас сейчас наш танк выйдет! Не вздумайте по нему бить! Понял?! Это НАШ танк! Да, тот самый! Сейчас он оставшихся фрицев будет закапывать.

И точно! Как будто угадав мысли командира батальона, Т-34, разделавшись с тремя оставшимися бронетранспортёрами, принялся за остатки гренадёров. Засадив два осколочно-фугасных снаряда в те места, где в воронках окопалась пара немецких расчётов с 50-мм миномётами, он принялся безжалостно утюжить гусеницами залёгшую немецкую пехоту…

А комбат уже соединился с командиром миномётной батареи:

— Четвёртый! Прекратить огонь! Там наш танк! Приказываю перенести огонь в квадрат 12!

***

И через минуту первые мины легли на позиции немецкой мотопехоты, так и не сумевшей продвинуться вглубь села с его северо-западной окраины. Четверть часа назад бешенный русский танк несколькими точными выстрелами разнёс всю голову их колонны, въехавшей в село по дороге с северо-западного направления: два танка Т-4, два «Ганомага», один из грузовиков. А потом он ещё некоторое время маневрировал по дороге и между близлежащих домов, расстреливая танки основной бронегруппы, подбиравшейся к селу по закрытому утренним туманом полю. После того, как русский танк умчался в темень, спешившейся с грузовиков мотопехоте легче не стало — на ближайшем же перекрёстке она попала под кинжальный огонь двух русских станковых пулемётов, позиции которых были умело организованы в двух удачно расположенных домах. Обойти с флангов позиции пулемётов не представлялось возможным — любые попытки подобраться со стороны огородов натыкались на мощный встречный огонь из автоматов и ручных пулемётов. Да-а… похоже было, что их здесь ждали, и тот, кто организовал оборону, дело своё знал хорошо. А тут ещё и эти миномёты стали накрывать окопавшихся на огородах немецких пехотинцев.

В это же время послышался гул множества мощных двигателей, и на дороге, входящей в село с северо-запада, показалась колонна бронетехники. Через полминуты стало видно, что в голове колонны идёт около двух десятков танков. Стрельба с обоих сторон поутихла — все: и немцы, и наши бойцы стали всматриваться вдаль, пытаясь рассмотреть, чьи это были танки? Ведь от этого зависело — кому жить, а кому умирать… Наконец, техника, идущая полным ходом, приблизилась настолько, что все смогли без труда опознать наши тридцатьчетвёрки!

Наши! Наконец-то!

… через несколько минут всё было кончено: подавив с ходу сопротивление остатков немецкой мотопехоты, первые танки вошли в село, и остановились на перекрёстке, рядом с позициями станковых пулемётов, которые за всё время боя так и не позволили фашистам продвинуться вглубь села. Командирский люк головного Т-34 открылся, и оттуда высунулся донельзя чумазый белобрысый танкист, и радостно проорал, перекрывая рокот танкового мотора:

— Здорово, славяне!

— Здоровей видали! — с не меньшей радостью послышалось в ответ из траншей.

***

В пятистах метрах от этого места, среди развороченных окопов и вздыбленных накатов, остановился одиночный Т-34, правый борт которого был весь в отметинах от фашистских снарядов. Люк механика-водителя открылся, из него буквально вывалился на землю мехвод в дымящемся чёрном комбезе. Он, натужно сипя, жадно хватал ртом воздух. На крыше башни распахнулись два люка и оттуда, все в клубах пороховой гари, вылезли ещё два танкиста — рослый, плечистый парень и маленькая, хрупкая девчонка, оба в грязно-бурых комбинезонах неопределённого цвета. Они кое-как сползли в брони, и упали рядом с мехводом на землю. У всех троих неудержимый, саднящий кашель рвал грудь, все трое натужно дышали, ловя ртами свежий, с примесью дыма воздух, у всех троих из красных, воспалённых от пороховой гари глаз текли слёзы. Их комбезы были пропитаны дымом и вылившейся из пробитого бака соляркой.

Из открытых люков танка густо валил жёлтый пороховой дым…

— Эй, черти! Вы там как, живы? — раздался из ближайшего окопа весёлый и задорный голос.

— А… а… сам ты чёрт придурошный… — прохрипел мехвод, — отсиделся тут в своей яме… кххха… кххха… посмейся у меня ещё… кхха… танкистов обидеть может каждый, да вот не каждый… кххха… кххха… успеет извиниться!

— Ох, мамыньки мои, ох, родненькие! — послышался с другой стороны знакомый голос. Перепрыгивая через ямы и обломки дымящихся, обгорелых брёвен, к ним бежала растрёпанная Антонина с помятым и грязным ведром в руке.

— Живы, живы, родненькие вы мои! А уж и не чаяла! — она бросилась обнимать Агнию, Андрея и Пашу, кашляющих и вытирающих глаза, разъеденные пороховой гарью.

— Да что нам сделается? — Агния, справившись с кашлем, криво улыбнулась в ответ.

— Ох, что здесь было-то! — всплеснула руками Тоня, — они как попёрли, как попёрли… Наши-то едва-едва отбились, а уж сколько полегло!

Она махнула рукой, и продолжила:

— А комбат-то, Степан Михалыч, я краем уха слышала, сказал, что, хорошо, говорит, что не все фашистские танки до окопов добрались, иначе б точно конец! Их, говорят, чуть ли не сто штук было!

— Да кто говорит-то? Комбат что ли?! — рассмеялся Андрей.

— Та не… не комбат… дяденька один, солдат, еф…ефрейтор кажется… дядя Петя, Скворцов, — растерялась Антонина, и воодушевившись, прибавила: — он один даже подбил, вот!

— Один подбил, а девяносто девять осталось? Ну ты загнула! — хрипло всхохотнул Пашка, — да их всего-то было… — он обернулся к Агнии, — э… Пичуга, сколько их всего было?

— Восемнадцать, — кхекая, ответила девушка.

— Вот! — Пашка поднял вверх указательный палец, — стало быть, сюда, до окопов… — он поднял глаза к небу, пошевелил губами и быстро сосчитал: — Тэк-с… минус тринадцать… Ага! Пять штук и прорвались. Из восемнадцати.

Потом, глядевшись по сторонам, хмыкнул, и веско подытожил:

— Да вам видать, и этого хватило…

— А куда ж делись остальные? — недоумевающе переводя взгляд с Паши на Андрея и Агнию, спросила Антонина.

— Куда… куда… — Пашка ухмыльнулся уголком рта, — на кудыкину гору, вот куда! — и видя, непонимание в глазах девушки, пояснил: — а мы-то, танкисты, на что?! Мы тоже, между прочим, не баклуши били. Все остальные наши. Все тринадцать.

— Вот это да…. — восхищённо выдохнула Тонька, — жалко, что меня там с вами не было!

Агния взяла её за руку и подвела к носу танка, молча указала на большую пробоину в лобовом листе:

— Видишь? А теперь загляни сюда, — она подтянула её за рукав к открытому люку мехвода и показала на место стрелка-радиста: — если бы ты была с нами, то тебя бы сюда посадили…

Антонина молча смотрела на развороченное сиденье стрелка-радиста, по которому пришёлся удар снаряда «Тигра».

— Поняла теперь? — строго спросила у неё Агния.

Антонина молча и ошарашенно кивнула.

— Так что ни о чём не жалей. Правильно мы тебя в танк не взяли — погибла бы не за понюх табаку, и всё. А здесь… сколько ты раненых перетаскала?

— Сорок семь… ой, мамыньки! — она схватила себя за щёки, — меня ж за ведром послали, а я… там же раненые!

Она подхватилась и побежала со всех ног, перепрыгивая через канавы и небольшие воронки.

Глава 19. Нелюди.

Пашка довольный ходил вокруг танка, считал отметины на левом борту, куда с близкой дистанции, через корпус «Пантеры», молотил по ним «Тигр».

— Это ж надо! — возбуждённо восклицал он, и от избытка чувств хлопал себя то по бедру, то, нагибаясь, по коленке. Андрей тоже ходил вслед за ним, и с восхищением трогал зазубренные края отметин от немецких снарядов на уральской броне.

— Да-а-а… — протянул он, — ещё бы чуть-чуть, и…

— Чуть-чуть не считается! — радостно отпарировал танкист, светя белозубой улыбкой на чёрной, как у чёрта, физиономии.

Андрей пнул носком сапога кусок немецкого масхалата, намотавшегося на ленивец. Масхалат, изначально белый, теперь выглядел неопрятной тряпкой землистого цвета. Лишь кое-где, в отдельных местах, он оставался белым. На одном из белых участков ярко выделялось большое кровавое пятно… Между траками проглядывали две застрявшие тонкие кости от предплечья, на которых болтались остатки сизоватой плоти. Андрей плюнул.

— А ничего, нормально! — засунув руки в карманы комбеза, процедил сквозь зубы Паша, — мы их сюда не звали. А уж коль пришли, так получите!

Андрей молча кивнул, соглашаясь. К горлу подкатывали приступы тошноты. Он обошёл танк, и встретился глазами с Агнией. Она сидела на моторно-трансмиссионном отделении, устало свесив ноги.

— Ну что, размялись? — она встала, и, залезая в башенный люк, обернулась: — зови Пашку, пора ехать… есть ещё одно дело.

— Какое?

— Там узнаешь. Плохое дело, тяжёлое… — она тяжело вздохнула, сняла шлем с головы, откинула прядь мокрых волос со лба, и добавила: — но надо.

Паша же, тем временем, увидел, как двое наших артиллеристов подошли к подбитой «Пантере», и принялись осматривать места попаданий, и живо помчался к ним. И буквально через полминуты оттуда послышалась отчаянная хриплая ругань. Сначала до Агнии и Андрея долетали лишь обрывки диалога:

— … Да не может такого быть, чтобы вы столько наколошматили…. Ты думай, когда пули-то отливаешь!

— … Как не может?!.. да ты знаешь, кто у нас наводчиком в танке?!.. ну так и молчи!..

— … Да катись ты колбаской по малой спасской!..

— … Да причём здесь вы?! Если это мы их расчехвостили?! Да ты на дырку-то, на дырку в евоной броне посмотри! Что у тебя там в твоей сорокапятке?! Тьфу-ты, одно недоразумение! И снарядишки ваши с гулькин хрен! От них дырдочка-то — во! — издали было видно, как Пашка сунул под нос артиллериста свой чёрный палец, — не пушка, а колотушка! А у нас — во! — Пашка показал сжатый кулачище. Накал страстей дошёл до пика, спорщики стали орать ещё громче.

— Так тож подкалиберный! Вот тебе и во! Да мы эту «Пантеру» наскрозь пробиваем!

— Может, и наскрозь! Да тока не в лоб! — кипятился Пашка.

— А в лоб и ты не прошибёшь! — не сдавались артиллеристы, — а здесь, вон, дырка-то у «Пантеры» в жопе! Знамо дело — наша работа!

— Дырка в жопе — это у тебя! А здесь — дырка в корме! Да и как ты ей мог в жо… э-э… в корму-то залепить, ежели твои позиции эвон где! — Паша тыкал рукой в сторону близлежащих хат.

— А твоя позиция где?

— В п…..де! Танк, он где хочешь, может находиться! Потому что у него, в отличии от твоей пукалки, и мотор есть, и гусеницы! А я, — он ткнул себя в грудь, — механик-водитель! Куды танк поведу, оттуда и стреляем! Да и вообще! Я в танке самый главный!

Андрей так увлёкся этим спектаклем, что позабыл про просьбу Агнии. Она толкнула его в бок:

— Зови его уже! Раздухарился, что того и гляди — лопнет от натуги!

— Товарищ главнокомандующий танком! — заорал Андрей.

Пашка и артиллеристы обернулись.

— Да, да, вы, товарищ генерал, который в комбезе! — Андрей, дурачась, махал рукой Пашке, — вас на совещание в штаб вызывают! Надо с планом Берлина ознакомиться, вам же завтра его брать!

Пашка нехотя порысил обратно к танку:

— Ну чё ты, в самом деле? Генерал, генерал… Я ж их уже переспорил!

— Поехали, Агния говорит, дело какое-то ещё есть.

— Ну, поехали, — ухватившись за ствол, Пашка ногами вперёд ловко нырнул в свой люк на лобовом листе.

Танк, порыкивая натружёным дизелем, переваливаясь на колдобинах, медленно пополз по окраине села. Через несколько сотен метров он остановился.

— Ну, пошли, товарищи… — и Агния полезла наверх, на броню. Андрей и Паша вылезли вслед за ней. Девушка спрыгнула с танка, и молча пошла по направлению к ближайшему дому.

— Куда это её понесло? — удивился механик-водитель.

— Сейчас узнаем, говорит, что-то важное, айда за ней! — и Андрей решительно пошёл вслед за ней. Бухтя на ходу что-то невразумительное, за ним неохотно потрусил и Пашка.

Маленький сарайчик скрывал от них то, что им не было видно с того места, где они оставили свой Т-34.

За сарайчиком находился столб, рядом с которым стояли двое наших солдат с непокрытыми головами. Было видно, что они только что шли мимо, но что-то очень значительное их задержало. Теперь же они стояли и оторопело и как-то растерянно, как будто не могли поверить своим глазам, смотрели на то, что было привязано к столбу. Агния уже подошла к ним и остановилась рядом. Андрей подошёл вслед за ней, и от увиденного у него, от горя и безысходности, тоскливо защемило сердце…

То, что ему сначала показалось грудой каких-то тряпок, зачем-то закреплённых на столбе, при ближайшем рассмотрении оказалось… двумя маленькими детьми, прикрученными к столбу колючей проволокой. Дети были уже давно мертвы, об этом говорил их вид. Мальчику было около трёх лет, девочке — не более пяти. В тех местах, где в их маленькие тела впились иглы колючей проволоки, тёмными засохшими полосками застыли ручейки свернувшейся крови, на их мёртвых, испачканных в грязи личиках остались светлые полоски от бежавших слёзинок.

Схватило дыхание, запершило в горле, сердце гулко бухало в груди. Казалось, ещё чуть-чуть — и оно выпрыгнет наружу.

— Это как же так… их-то за что?!! — Андрей не узнал свой голос.

Он обернулся на Пашу, на двух солдат, стоявших рядом с потерянным видом. Молодой солдатик стоял и смотрел расширенными от ужаса глазами и с перекошенным ртом, второй, пожилой, с усами, видать, более опытный, и поживший, был более сдержан, но и у него дико тряслись руки, которыми он пытался сочинить себе самокрутку. Бумажка никак не скручивалась, табак сыпался на грязный снег… Разум отказывался понять реальность происходящего.

— Это ж какие нелюди сотворили?! Да как они по земле-то ходят, а?! — прохрипел Паша и посмотрел на Агнию. В уголках его глаз стояли слёзы.

— Ещё ходят, — глухо сказала она, — те, кто это сотворил… их было двое. Остался только один, и он ещё жив. И я знаю, где он…

— Где?!! — в один голос, одновременно, как один человек, выдохнули четверо мужчин.

— Никуда этот выродок не денется, — отчеканила девушка и кивнула на столб, — снимайте, только осторожно, — и повернулась к пехотинцам, — товарищи, нужно на что-нибудь их положить. Плащ-палатка найдётся?

***

Антонина, за всё время боя ни разу не присела — отправленная буквально насильно в санитарный взвод, она отдала все имевшиеся у неё силы на то, чтобы как можно лучше выполнить свалившиеся на неё новые обязанности. Она не ныла, не жаловалась, и никак не проявляла своего недовольства. Да, и вправду сказать, осознание, что здесь она может сделать для людей гораздо больше, чем если бы она находилась в танке, пришло довольно быстро. Работы был непочатый край: она сбивалась с ног, вынося на себе с позиций раненых бойцов. Больше таскать было некому — все, кто мог держать в руках оружие, даже раненые бойцы, были на позициях, а две оставшихся девушки-санинструктора уже давно выбились из сил, и их возможностей хватало лишь на то, чтобы хоть как-то перевязывать раненых, которых таскала в избу Антонина.

— Ох, и здоровая же ты, Тонька! — подняла на неё красные от недосыпа глаза одна из медсестричек, Валька Томилина, — сюда, сюда его родимого, укладывай! Это какой уже по счёту?

— Не помню уж… — шумно выдохнула Антонина, укладывая очередного раненого, которого она только что внесла в хату, — вроде как сорок четвёртый… только что откопали с под земли… говорят, он танк фашистский подбил.

— Да не подбил я! — жалобно и тоскливо заголосил раненый в грудь боец, — промазал я! Он, сука, хитрый попался… а я сплоховал… а потом он на меня наехал, и… — он забулькал кровью изо рта, потом сглотнул, замычал то ли от боли, то ли от безысходности, и горячечно продолжил: — вон, Петька Скворцов попал всё же, из хреновины этой трофейной, а я… мазила хуе….а!

Антонина помчалась обратно, на линию огня — казалось, что работал кровавый конвейер, страшным результатом работы которого было появление в траншеях всё новых и новых раненых…

А теперь она стояла рядом с командиром батальона, еле сдерживая слёзы ярости. Её трясло всем телом, сжимались и разжимались кулаки, зубы были стиснуты так крепко, что казалось, когда надо будет, она не сможет произнести ни одного слова, сможет только мучительно мычать от переполнявшей её ярости.

Слева, справа, и сзади стояло несколько бойцов батальона. С направленными вперёд стволами автоматов, а прямо перед ними стояла кучка из захваченных в плен двух десятков фашистов. Это были остатки мотопехоты, попавшей в огненный мешок, вместе с танками и своими бронетранспортёрами. Среди них выделялся офицер. Все фашисты стояли молча и угрюмо — они прекрасно понимали, что жизнь их сейчас подвешена на волоске, и любое неверное слово или действие может этот волосок оборвать…

— Этот? — обращаясь к Антонине, комбат хмуро кивнул на немецкого офицера.

— Эт-т-т….т. от, — с трудом разлепив губы, ответила-простонала девушка. В следующее мгновение она сорвалась с места и с кулаками набросилась на фашиста. Два наших бойца метнулись к ней, перехватили, и оттащили её, отчаянно рвущуюся к немцам, обратно.

— Он! Он! Меня! Допрашивал!! — у неё перехватило голос — она задыхалась от ярости, — и отдавал приказ вешать!!! И верёвку ещё у меня на шее поправлял!!! — она кричала, срывая голос, вперившись ненавидящим взором в немецкого офицера. По рядам наших бойцов прошла волна — её крик бил по нервам.

— Ну что же вы ждёте?! Товарищ командир! — она вышагнула вперёд и заглянула в глаза капитану Степану Дунько.

Тот поиграл желваками и разлепил губы:

— Сначала допросим, потом… — он бросил безжалостный взгляд на фашиста, — а потом этого — в расход.

— С остальными что? — спросил единственный оставшийся в живых ротный, лейтенант Сергей Леонов. Сейчас он стоял рядом с командиром батальона, и тоже хмуро смотрел на пленных немцев.

Комбат шумно потянул носом, сумрачно взглянул из-под бровей, и наконец, принял решение:

— Они военнопленные. Остальных — под замок. Приставить охрану. Потом отправим их в тыл. Чёрт с ними, если сразу не подохли, то пусть живут…

— Нет! Всё будет не так! — как выстрел, раздался за спинами звонкий девичий голос.

По рядам пробежало некое движение, многие стали оборачиваться, раздались тихие возгласы, и бойцы расступились в стороны. Капитан обернулся. Раздвигая ряды бойцов, в круг вступили пятеро: экипаж танка и два пехотинца. Впереди быстро шла Агния со свёрнутой плащ-палаткой, за ней шли Паша и Андрей с каменными лицами. На руках у Андрея были бездыханные тела двух маленьких детей, Пашка нёс в руках моток окровавленной колючей проволоки. Девушка расстелила на земле плащ-палатку, а лейтенант бережно положил на неё тела убитых детей.

— В-вот… — срывающимся голосом просипел лейтенант, — там… за околицей… — он махнул куда-то назад рукой, — на столбе висели…

Механик-водитель бросил под ноги моток колючей проволоки:

— Вот этим… они их… к столбу… — он судорожно сглотнул, — привязали.

По его грязному, покрытому сажей лицу быстро бежали две светлые дорожки от слёз.

Агния стояла, чуть подавшись вперёд, и вперившись горящими глазами в толпу фашистов, быстро, с полусекундным интервалом, перебрасывала поток своего внимания с одного на другого. Оставшиеся в живых фашисты, обливаясь холодным потом, все как один, старательно косились в сторону, когда её глаза с кровожадной сосредоточенностью сверлили их взглядом.

Линия наших бойцов качнулась; пальцы, положенные на спусковые крючки, еле заметно дрожали, выдавая их чувства.

В этот момент Агния нашла то, что она так старательно искала. И шагнула вперёд.

Комбат стиснул челюсти, скрипнул зубами, и правой рукой молча расстегнул кобуру.

Послышалось звонко-напряжённое:

— Одну секунду!

Опережая его, Агния быстрым шагом решительно подошла к куче пленных немцев, её правая рука вдруг совершила молниеносное движение, тускло мелькнуло лезвие непонятно откуда взявшегося клинка, брызнула струя крови, и голова ближайшего к ней фашиста легко отделилась от его тела. Фашисты шарахнулись в стороны. Раздался всеобщий вздох изумления. Ловко подхватив левой рукой скатившуюся с плеч голову, она, словно ветхозаветная Юдифь, обернувшись назад, замерла на секунду с отрезанной головой в руке, а затем с размаху яростно швырнула её на землю со словами:

— Вот он, этот палач!! Это он… этих детишек! Его работа!! Я знаю!!!

И резко повернулась обратно к пленным фашистам, поигрывая ножом. И было в её взоре что-то такое, отчего эти, в большинстве своём плечистые, решительные и наглые здоровяки, вдруг шарахнулись от неё в стороны. Звериный, животный страх обуял тех из них, кто стоял к ней ближе всего. Она же, яростно обжигая их взглядом, перешагнула через опавшее тело казнённого ею палача, быстро врезалась в их толпу, ухватила за рукав сначала одного, пожилого солдата с толстой небритой мордой, похожего на Гашековского Йозефа Швейка, а потом другого, худого дрыща в круглых очках на разбитом носу. У обоих был вид насмерть перепуганных, затравленных животных. Неожиданно сильным движением, никак не вязавшимся с её скромной комплекцией, она вытолкнула этих двоих в сторону.

— Вот только эти двое не убивали мирных жителей. Один — повар, второй — писарь при штабе. Этих можно и в тыл отправить — сюда они попали случайно, а эти… — она с бешеными искрами в глазах зыркнула в сторону оставшихся, — все виновны!! У всех руки по локоть в крови!!!

Её голос осёкся, её рука скользнула к кобуре с «тэтэшкой». Но её опередили: командир батальона вскинул свой ТТ, который уже успел нагреться в его руке, и засадил пулю офицеру между глаз. Тишина тут же взорвалась: десяток автоматов, включившись в работу, за пару секунд выплюнув из своих стволов несколько сотен пуль, мгновенно нашпиговали фашистов свинцом. А бойцы в исступлении стреляли и стреляли, не в силах прервать свой огонь. Стреляли все, и из всего, что могло стрелять: автоматы, карабины, винтовки. Агния, Андрей, Паша, и комбат стреляли из пистолетов.

Через несколько секунд, когда у всех кончились патроны, и начало рассеиваться облако дыма, все, кто принимал участие в казни фашистов, остались молча стоять, а со всех сторон, услышав грохот интенсивной стрельбы в центре села, бегом стали подтягиваться другие бойцы, чтобы узнать в чём дело, и не началась ли снова какая-либо неприятная заваруха. Но подбегая ближе, и увидев то, что лежало на плащ-палатке в ногах у командира батальона, они молча останавливались и хмуро смотрели на тела замученных фашистами детей.

Агния повернулась, обняла за плечи Антонину и повела её в сторону. Антонину била нервная дрожь, она то и дело оборачивалась на кучу тел казнённых фашистов, под которыми дымилась огромная лужа свежей, ещё живой крови. Её плечи дёргались, по щекам текли слёзы, она почти кричала сквозь слёзы:

— Я тоже должна была! Почему у меня нет оружия?! За этих детей, за дедушку, за всех-всех-всех!

— Нельзя тебе, нельзя! — увещевала её Агния.

— Да почему нельзя?! — забилась в вопле Антонина.

— Да потому. Потом объясню, потом, может быть.

— Да когда потом? Объясни сейчас!

— Ладно, ладно, — Агния тыльной стороной ладони вытирала ей слёзы, — тебе нельзя никого убивать, потому что ты станешь ангелом.

— Да не хочу я быть никаким ангелом! — с вызовом сквозь слёзы выкрикнула Антонина, — с чего вдруг?

— Да с того. У тебя это вот здесь нарисовано, — Агния серьёзно посмотрела ей в глаза и легонько ткнула ей пальцем в середину лба.

Глава 20. Ножичек.

Паша сладко потянулся, разминая затёкшие мышцы спины, зевнул, и осоловело посмотрел на свой экипаж. Холодное зимнее солнце уже катилось к закату, весело озаряя унылый декабрьский пейзаж. Лучи его настойчиво проникали в щели сарайчика, где они разместились, и скудно освещали внутреннее убранство их временного пристанища. Расположились они на большой охапке сена, брошенной у дальней стены сарайки. У свободной стены сарая в беспорядке валялись брошенные грабли и лопаты, плюс пара тяпок с остатками засохшей земли на лезвиях.

Андрей лежал, раскинувшись на спине, и сотрясал стены сарая богатырским храпом — простуженная носоглотка не давала ему нормально дышать, и он постоянно всхрапывал, сглатывал, постанывал во сне, но проснуться никак не мог. Антонина лежала на боку, свернувшись калачиком, и тихонько сопела. И только Агния сидела на сене, подтянув согнутые ноги, и упершись подбородком в колени. Она не мигая смотрела на узкие лучи солнца, пробивавшиеся через щелястую дверь сарайчика, и медленно ползущие по крепко утоптанной земле, заменявшей пол в сарае, который их временно приютил.

Ожесточённый утренний бой всех окончательно вымотал, и когда к селу подошла подмога в виде двух полноценных танковых рот, с приданными частями обеспечения, остатки батальона, из последних сил оборонявшего село Городище, получили, наконец-то, долгожданную передышку. Подоспевший санитарный взвод в составе нескольких девушек-санинструкторов, руководимых суровой молодой тёткой с погонами лейтенанта медицинской службы, тут же принялся за сортировку и обработку раненых. Почти мгновенно организовали для них горячее питание из привезённых в санитарной полуторке термосов. Через час дошло дело и до остальных бойцов батальона — весело задымили две полевые кухни, запахло борщом и пшённой кашей, и на чудные и такие желанные запахи, потянулись измученные за двое суток бойцы батальона. Но многие не дождались и этого — получив на то разрешение начальства, они просто завалились спать. Для большинства измученных организмов сон был просто необходим — люди и так буквально валились с ног.

Вот и экипаж танка, в лице Агнии, Андрея и Паши, тоже не стал дожидаться, пока повара раскочегарят свои полевые кухни, а найдя подходящий сарайчик, и поставив танк в непосредственной близости от него, попадали на сено и мгновенно уснули. Антонина, всю ночь таскавшая на своих плечах раненых от окопов до дома, где разместилась сан. часть, тоже валилась с ног, и была отправлена на отдых категоричным приказом той самой молодой лейтенантши медицинской службы. Поэтому, не долго думая, она присоединилась к экипажу; да и идти ей, собственно говоря, было больше некуда… За прошедшие сутки они стали для неё, как родные.

— А чё… завтрак уже проспали? — щурясь спросонья, просипел Паша.

— Как и обед, — спокойно ответила Агния, — а ужина не будет.

— КАК не будет?! — возмущённо вскинулся Пашка, — да у меня все кишки в животе чердаш отплясывают!!

От его взбаламошного вскрика проснулись Андрей с Антониной.

— Вот чёрт придурошный! — накинулась на него Агния, — что ревёшь, как белуха! Дал бы людям поспать!

— Дура ты, не белуха, а белуга!

— Сам ты белуга, хрен малахольный, — огрызнулся Ангел, — белуга это рыба, она молчит. А белуха — белый полярный дельфин.

— Да? — удивлённо поднял брови Паша, — и чё, действительно ревёт, что ли?

— Ага. Особенно, когда жрать хочет, вот совсем, как ты! Точь-в точь! Вот так: «Ы-ы-ы-а-а-о-о-у-у»!! — маленький Ангел не упустил возможности подковырнуть друга-танкиста, и выпучив глаза, и дурачась, извлёк утробно-непотребный звук.

— Хы… Дразнится она… А… а почему тогда всё говорят именно «белуга», не эта твоя «белуха»?

— Великий и могучий русский язык допускает такие неточности, вот и получилось, что поморы этих китообразных называли и так и эдак, и «белуга» и «белуха».

— Вот, мля… энциклопопия ходячая… — буркнул Пашка, и толкнул Андрея:

— Ну чё, лейтенант, проснулся? Пойдём до кухни! Авось не дадут героям помереть с голодухи! — и тут же в тему присочинил: — а то заревём, как две белухи!

Андрей сидел на сене, хлопал спросонья глазами, и пытался просморкаться. У него ничего не получалось — нос был забит напрочь: в нём булькало, шумело, но дышать нос напрочь отказывался. Наконец, после отчаянных усилий, он отхаркнул-таки густую соплю и с остервенением плюнул ею в дальний угол сарая.

— О-о! это по нашему! — тут же живо прокомментировал механик-водитель.

— А ну-ка иди сюда, страдалец, — поманил Андрея пальчиком Ангел.

Он поднялся с соломы, и послушно подошёл. Агния положила ему ладошку на нос, подержала так пару секунд, потом провела ею по пазухам, ещё раз по носу…

— Голова болит?

— Ага…

Мазнула ладошкой по его лбу, и отвела её в сторону, махнула ею, как будто стряхивая с неё прилипшую болезнь.

— Ну?

Андрей встал, подышал носом, потрогал свой лоб.

— Ого! Как рукой сняло! И нос дышит!

— Так я рукой и сняла, — засмеялся Ангел, и, оборачиваясь к Антонине: — пойдём, Тоня, а то сейчас эти троглодиты всё сожрут, и нам не оставят.

***

По пути к кухне опытный в таких делах Паша по-быстрому завернул к дому, где разместилась мед. часть, и быстренько нашустрил там четыре помятых, но вполне годных к употреблению котелка. Плюс к ним пару ложек.

— Ложек не хватает, беда! — Паша сокрушённо покачал головой, — ладно, ложки девчатам отдадим, а нам с тобой, лейтенант, придётся обойтись… Хорошо, если щей нальют, абы супа какого ни то, тут можно и через край похлебать, а вот ежели каши навалят?! Руками, что ли, её шамать? Как узбеки плов?

— Паш, ты чего, у раненых котелки слямзил? — подступился к нему Андрей.

— Лейтенант, ты чё, совсем офонарел? — картинно возмутился старший сержант, — слямзил… Скажешь тоже! Пошёл, и попросил! Там этого добра — как грязи! — и видя непонимающие взоры, тут же пояснил: — там, в сарае, рядом с мед. частью временный склад имущества организовали. А что ты хочешь? Полбатальона легло здесь! Им теперь эти котелки ни к чему… Да и раненых, говорят, за три сотни… Уже пять машин, бают, отправили в тыл. С самыми тяжёлыми. А добро лежит, пока не оприходованное. Вот я и попросил: не дайте, говорю, геройскому танковому экипажу с голода помереть! А то мы все котелки свои из танка выкинули, лишь бы снарядов побольше напихать! Ну, и дали… Вот только с ложками у них недостача. Оно и понятно — ложка вещь небольшая, ей потеряться проще. Всё, что было, раненым раздали. Мы, конечно, с пониманием — кровь из носу, а раненых питанием обеспечь!

***

На кухне щей не оказалось, как, впрочем, и борща. Попытка голодного бунта явившихся танкистов была подавлена в зародыше: «А нефиг было дрыхнуть!» сурово и наставительно произнёс повар, внушительно помахивая здоровенным половником, но зато каши им в котелки навалил от души, до краёв.

— Ну и как это хлебать? — разорялся механик-водитель, — каша-то густая, наваристая! Через край такую в рот не нальёшь!

— Павел Иванович, да вы ежели хочете, то нате вот, берите ложку, кушайте первый, а я обожду! — Антонина смущённо сунула ложку Пашке в руку.

— Не надо! — он гордо отвёл её руку с предложенной ложкой, — мы мужики, у женщин ложки не отбираем, мы подождём.

— Слушай ты, мужик! На, держи! — Агния сунула ему в руку ложку, которая, как из воздуха, вдруг материализовалась у неё в руке, — и ты держи! — вторую, точно такую же, и точно таким же макаром извлечённую из ниоткуда, она отдала Андрею.

— Ого! — Паша крутил перед глазами новоприобретённую ложку, — это откуда?!

— От верблюда! — хохотнул Андрей, и покрутил головой, — ты, Паш, что, забыл, кто она?

— И что, она, как фокусник, может зайцев из шляпы вытаскивать?

— Зайцев — не знаю, а вот ложку там, или спички там, это — пожалуйста, — гордо ответил лейтенант, кося глазом на Агнию, идущую рядом, и прячущую лукавую улыбку.

Паша принял эту новость, как должное — в самом деле, если эта девица и танки немецкие видит сквозь броню, и мысли читает, и раны смертельные ей нипочём, то о чём разговор?

— Хе-е-е… — Паша крутил перед носом ложку, — надо же, как новенькая! Слушай, а мельхиоровую можешь? — начал он фантазировать.

— А тебе как, с вензелями царскими, или можно без? — ехидно уточнил маленький Ангел.

Паша с Андреем весело заржали, оценив шутку.

Дружно расположившись у своего танка на брёвнышке, они все вместе весело застучали ложками по котелкам…

— Ох, нарезались мы каши! — через три минуты, смолотив свою порцию, и вытирая губы, подытожил танкист.

— Да, хороша каша, — лейтенант погладил себя по животу, сдержано икнул. Антонина молча и старательно доскребала остатки каши со дна котелка.

— Андрюш, помогай-ка, — Агния никак не могла осилить целый котелок одна.

— Давай, давай, налегай! — подбодрил её Андрей, — тебе требуется! Столько сил потратила! Да и Пашке, вон, — он кивнул на старшего сержанта, — ложка мельхиоровая вдруг понадобилась. А там глядишь, и котелок серебряный захочет.

— Эх, красиво жить не запретишь! Вот будет у меня такой котелок — бриться будет удобно! Буду в него, как в зеркало смотреться! — Пашка мечтательно посмотрел вверх, на низкие, быстро бегущие по небу облака. Потёр нос, подумал, и спросил: — а при чём здесь каша-то, которую ей обязательно надо доедать? Доесть и я могу, место ишшо найдётся! — и он похлопал себя по животу.

— О! Видала! Он уже о серебряном котелке, как о свершившемся факте говорит, — пошутил Андрей.

Агния ничего не ответила, только устало посмотрела на Пашу исподлобья, в глазах её можно было прочитать: «как же ты мне надоел!», и молча продолжила пихать в себя кашу ложку за ложкой.

— А очень просто, она тебе что, не говорила? — Андрей посмотрел на товарища, который переводил взгляд с Агнии на Андрея.

Тот недоумённо помотал головой:

— Да я ни в зуб ногой!

— Да всё просто: сотворить она может и котелок, и ложку, но вот незадача — сколько этот предмет весит, столько она и в весе тут же теряет, — и видя, что тема Пашку явно зацепила, изо всех сил пытаясь придать своему голосу серьёзность, веско добавил: — оно же всё не из воздуха рождается! Научный подход! Вещи-то, они материальные! Усёк?

У Пашки отчаянно наморщился лоб, отображая усиленную работу мысли:

— Хм… так это, как его…это, стало быть, и есть тот самый, как его, етить… научный материализм? Так, что ли?

— Ну, вроде того, — хмыкнул, еле сдерживаясь, чтобы не заржать, лейтенант. Агния прыснула в кулачок.

Паша помолчал, переваривая услышанное, а потом вдруг хлопнул себя по лбу, как будто вспомнив что-то очень важное:

— Во-о-о-от! А я-то всё хотел спросить! Откуда у неё в нужный момент этот ножичек-то взялся?! А оно вон оно как!! Сотворила, значит! — на Пашу нашло озарение, — и чик! Фрица по горлу! — и он показал пальцем на кожаные ножны на поясе у Агнии, — дай-ка помацать!

Она молча вынула нож из ножен и подала его ручкой вперёд танкисту. Нож был ладный, с предельно гармоничными формами, лезвие было совсем не длинное, не более 10-и сантиметров, с довольно толстым обухом. На кончике лезвия линия обуха была едва заметно вздёрнута вверх, аккуратная, прикладистая рукоять ближе к головке имела заметный изгиб. Рукоять была выполнена в традиционной для пуукко30 манере — из карельской берёзы. И была при этом наборной — десяток плашек разного оттенка и рисунка, собранные и обработанные вместе, образовывали рукоять с узором небывалой красоты, завораживающей взор.

Пашка взял нож в руки, и у него перехватило дух, он пришёл в крайнюю степень волнения:

— Это же… это же… я же тогда его… — он едва смог оторвать глаза он ножа и быстро взглянул на девушку, — где ты его взяла?!

— Сотворила, — спокойно ответила она.

— А почему он… он… как тот… который был у меня?

— Потому, что я нашла его изображение в твоей памяти. И создала нож по его образу и подобию. Нравится?

— Да! Да! — Паша чуть не задохнулся от радости, и повернувшись к Андрею и Антонине, быстро пояснил: — это же пуукко! Тот самый! Я его ещё в финскую у пленного финна отобрал! Посмотри, посмотри! — он сунул нож под нос Андрею, — это же не нож! Это же — сплошное удовольствие! Красота-то какая! И он всё время был со мной! И приносил мне удачу! А потом… я его… я его… в конце сорок второго, как последний му… я его прое… — он посмотрел на Агнию и осёкшись, продолжил: — я его проср… — опять взгляд, теперь уже на Антонину, — ну, в общем, я его потерял, и с тех пор начались всякие беды!

— Да какие у тебя там беды начались? — спросил Андрей, вытаскивая из рук мехвода финку.

— Какие, какие! С тех пор два раза уже в танке горел! Первый раз в январе, под Сталинградом, там хотя бы вместе с заряжающим, вдвоём выскочили, погибли командир и стрелок-радист. А второй раз вы сами видели! — Паша горестно махнул рукой, — весь экипаж! Я один остался. А ведь мы вместе от самого Курска шли! Под Прохоровкой пять танков фрицевских подбили! А тут вот как получилось…

Он свесил руки меж колен, как то весь сгорбился, и замолчал.

— Павел Иваныч, родной! — Агния тронула его за плечо, — что было, то было. Судьба, от неё не уйдёшь. И ножик твой тут ни при чём. Потерял, и потерял.

Паша с надрывом вздохнул. Агния сняла со своего ремня ножны, и вытащив пуукко из рук Андрея, сунула нож в ножны. Протянула Паше:

— Держи! Теперь он твой. Дарю, — и, поймав обиженный взгляд Андрея, быстро добавила: — и тебе, и тебе, такой же сделаю!

Пашка, приняв нож в руки, аж весь засветился, да и Андрей, вначале было обиженно вздёрнувшийся, заметно успокоился, получив обещание насчёт такого же ножа.

Агния, чутко уловив эмоции и мысли обоих, аж всплеснула руками:

— Ну, чисто пацаны! Как же вам без ножичков?!

Пашка порывисто наклонился к Агнии и от избытка переполнявших его чувств, громко чмокнул её в щёку:

— Вот спасибо, тебе Пичуга! — и кося глазом на лейтенанта, добавил мечтательно: — Эх, если б не Андрюха… Я бы… мы бы с тобой…

— Пашка, сейчас в рыльник получишь, — лейтенант зыркнул исподлобья, — и нож нафик отниму! — и потянулся рукой через Агнию в сторону Пашки, намереваясь ухватить того покрепче за плечо. Паша ловко вывернулся, и отодвинулся подальше:

— Я же не в смысле этого самого! Я хотел предложить ей, чтоб она это… ну… короче, хороший командир танка из неё получился бы! А?

И он бросил вопросительный взгляд на девушку.

— Да какой, на хрен, командир танка?! — Андрей аж привстал со своего места, откинув в сторону котелок, — нам в полк надо! Я лётчик! А она — стрелок!

Пашка отодвинулся ещё дальше, выставил перед собой руки:

— Всё, всё! Сдаюсь! Ну вас к чертям собачьим! Два сапога пара!

Андрей сел, Агния вздохнула и сказала:

— Нет уж Паш, ты же понимаешь… Я должна быть рядом с Андреем. Куда он, туда и я. Мы с ним как ниточка с иголочкой.

Пашка понимающе кивнул, вздохнул, и весь углубился в рассматривание своей новой игрушки. Сопел, удовлетворённо хекал, крутил в руках с довольным видом, трогал лезвие пальцем, проверяя заточку, довольно хмыкал.

— Да-а-а, знатный нож! — резюмировал он через некоторое время, — а вот что мне совсем непонятно, так это то, как это ты умудрилась этим ножичком тому фрицу башку откочерыжить?

Он осторожно потрогал свою шею, потом положив нож лезвием на ладонь, оценивающе посмотрел на него, прикидывая его длину, и продолжил:

— А ведь шея-то у немца того явно была ещё и потолще, чем моя! А здесь лезвие-то — с гулькин хрен, и десяти сантиметров в нём не будет! Да и замах должен быть! Как без замаха-то? У нас в доме по соседству, ну, я же Псковский, так вот, ну, до войны ещё, квартировался дядька один. Савелием его звали, мясником на базаре работал. Так вот, мы пацанами частенько к нему на бойню приходили, смотрели, как он туши разделывает. Ну, нам, понятно, кое-что иногда перепадало… Так вот, я много раз видел, как он хребет свинячий перерубал, топором. А топор-то у него а-а-агроменный был! Так даже у него не с первого раза порой получалось! А дядька тот, Савелий значит, сам под 120 кило был. Кабан, одним словом. А тут… — он покрутил пуукко в руках, — чудеса какие-то… в чём секрет?

Агния протянула руку, мягко забрала нож из Пашкиных рук, и вдруг… с лёгким, еле слышным хлопком лезвие удлинилось как минимум втрое, и из тускло сверкающей стали вдруг трансформировалось в заострённую дымную струю! Рассмотреть очертания которой было невозможно — внешний контур струи был размыт, он как будто бы постоянно струился и куда-то плыл! Но при этом оставался на месте.

— Нихххууу….. — открыв в изумлении рты, на вдохе, просвистели в две глотки разом Андрей с Пашкой.

Лёгкий взмах рукой, и обледеневший огрызок бревна, валявшийся у них под ногами, распался на две ровные половинки.

— Я-я-а-а!!! — поражённые, разом выдохнули оба парня.

Совершенно бесшумно струя дымного марева прыгнула назад, к рукояти, и вместо него опять появилось привычное лезвие, отсвечивающее тусклой сталью.

— Дай-ка мне!!! Дай!!! — разом прохрипели две мужские глотки и к ножику жадно потянулись четыре мужские лапы.

— Так! Стоп! — Агния отвела руку с ножом в сторону, пресекая любые попытки обоих парней цапнуть волшебный нож, — в очередь, сукины дети! Я сказала: в порядке очереди! Паша, ты, как владелец ножа, ещё наиграешься, поэтому — сначала Андрей.

И подала нож рукояткой вперёд ему в руку. Андрей схватил его, стал вертеть в руках, тщетно стараясь найти скрытую кнопочку, придающую ножу такие необычные свойства. Пашка вытянув шею, вперился в нож глазами, и двигая небритым кадыком, судорожно сглатывал.

— Дай-ка, дай-ка, дай-ка мне! — хрипел он жалобно, нетерпеливо сжимая и разжимая пальцы.

Агния перевела взгляд на Антонину. Та сидела на брёвнышке, и с вялым интересом наблюдала за вознёй обоих парней. Перехватила взгляд Агнии, и смущённо улыбнулась. Агния в ответ подняла брови и осуждающе покачала головой, скосив укоризненный взгляд на занятых своей игрушкой парней.

— Вот дурни, хоть бы не порезались… — озабоченно произнесла она.

— Слушай, солнышко, чего-то у нас ни фига не получается, — озадаченно пробурчал Андрей, без толку тыкая остриём лезвия в одну из половинок обледенелого бревна, минуту назад легко разваленного Агнией напополам, — покажи ещё разок, а?

— Показываю, — она взяла нож в руку, показательно медленно описала ею дугу в воздухе, на секунду задержала руку в таком положении, и… опять. Как по мановению волшебной палочки, исчезло стальное лезвие, а вместо него с еле слышным хлопком выпрыгнула струящаяся дымная молния, и заструилась в воздухе, дрожа размытыми кромками.

— О-ой! бля-а-а! — растеряно и благоговейно громко прошептали лейтенант со старшим сержантом.

Струящееся и ощутимо опасное туманное марево острия опять прыгнуло назад, в рукоятку, снова явив вместо себя привычное 10-сантиметровое лезвие. Две пары глаз молча и требовательно уставились на Агнию.

— Ладно, — сжалилась она, — объясняю. Никакой кнопочки на ноже нету. Кнопочка — здесь, — она наклонила голову. И глядя на парней исподлобья, легонько прикоснулась пальцем к своему виску. И замерла, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Это значит… ты подумала, и он… — Андрей догадался первым, что активация ножа выполняется мысленным приказом.

Агния кивнула, соглашаясь:

— Так и есть. Ты просто приказываешь ему. И он тебя слушается. Нож — это квази-живой организм, — и видя непонимание в глазах слушателей, пояснила, — сам он разумом не обладает, выполняет только волю хозяина, усиливая её. Коэффициент усиления — фиксированный. Что он на входе принял, то на выходе и…

— А-а! я понял! понял!! — завопил Пашка, размахивая руками, — дай-ка, дай-ка скорее!

Он трясущимися от возбуждения руками схватил нож, и вперившись в него взглядом, весь натужился, покраснел. Костяшки его пальцев, стиснувшие нож, побелели, от невероятного душевного и физического напряжения он напыжился, выкатил глаза, и … о чудо! Он заставил-таки выскочить то самое всепроникающее дымное лезвие! Широченная улыбка озарила его перекошенное от напряжения лицо, он глубоко выдохнул, со свистом выпуская из себя воздух, и… опять появилось привычное, 10-сантиметровое стальное лезвие.

— Э… э… э! куда?! — растерянно пролепетал он, в крайнем смятении переводя взгляд с ножа на Агнию, — чего это он, а? Я ж ему приказал! Я же смог! И он понял! А потом… бац… и всё…

— Ты ж меня не дослушал! — фыркнул ангел, — коэффициент усиления фиксированный: что входе он получит, то на выходе и выдаст! — терпеливо продолжила она своё объяснение.

— Так я же ему приказал, как ты и учила! — чуть не плакал от досады Пашка.

— Значит, плохо приказал! — отрезала девушка, — не умеешь пока.

— А ну-ка, дай-ка, я спытаю, — Андрей решительно взял нож в руки. Бросил быстрый взгляд на Пашку, на Агнию, на Тоню, и сконцентрировался на ноже.

Рукоятка удобно лежала в руке, быстро принимая тепло его тела. В голове металась, рикошетя от извилин, навязчивая и не совсем понятная фраза Агнии: «квази-живой», «квази-живой»…. Живой?

Он улыбнулся осенившей его мысли и вслух сказал, обращаясь к ножу:

— Привет!

Руку слегка свело от странного ощущения: быстро пробежала волна холода, за ней такая же быстрая, волна жара, тысячи мелких ледяных иголочек вонзились в руку. Андрей поднял ошарашенные глаза на Агнию. Она хитро улыбнулась:

— Похоже, он тебя понял. Приказывай.

Андрей представил себе, как выскакивает из рукоятки дрожащее серое марево, и как оно режет обледеневшее бревно, и оно… выскочило! И так и осталось, никуда не пропадая, как только что у Паши!

Андрей с тихим восторгом, чувствуя, как теперь уже миллионы маленьких холодных электрических иголочек сводят руку, поднёс острую струю тумана к половинке бревна, и нажал рукой… С видимым усилием струя вошла в дерево, и пройдя не более трети толщины бревна, в бессилии остановилась. Андрей напрягся, надавил ещё сильнее, ещё… ещё…

Пух! Опять произошла обратная трансформация, появилось обычное стальное лезвие, да ещё и застряло в узкой щели разреза, заклинившись в нём.

— Ё-к-л-м-н… — озадаченно воскликнул Андрей, упёрся ногами в бревно, и с великим усилием, для которого пришлось напрячься всем телом, вызволил лезвие ножа.

— Ну, что ж, уже лучше, — успокаивающе подытожил Ангел.

— А чего он… — обиженно буркнул Андрей, пристально разглядывая нож, — не смог-то?

— Это не он, а ты не смог! — расхохоталась Агния, — тренируй волю! И всё получится.

— Да ты не юли вокруг да около! — оскорблённо взвился старший сержант, — толком объясни: что и как надо тренировать! А то ишь, горазда фокусы показывать, а может, то же самое обыкновенному человеку и не под силу?! И чего тогда мучиться?

— Объясняю, — спокойно и насмешливо глядя на него, продолжил Ангел, — в каждом деле требуется определённая сноровка. Нож — всего лишь усилитель твоей воли. Ну, примерно, как педаль газа. Ты давишь её ногой — увеличивается подача топлива в цилиндры двигателя, и танк прибавляет ходу. Так?

— Ну, так! — Паша, соглашаясь, кивнул — возразить тут было нечего.

— И, как ты понимаешь, сделать это может кто угодно, да вот, хотя бы, даже Антонина. Она, кстати, в колхозе на тракторе ездить выучилась. Тоня, сможешь, на педаль надавить?

Антонина молча кивнула. Пашка уже было открыл рот, чтобы вставить своё замечание, но не успел.

— Поехали дальше, — Ангел явно веселился, — а вот теперь представь себе, что этот «кто угодно», занял вместо тебя место мехвода и… что получится?

— Да, бля… машину он угробит, вот чего! — взорвался Пашка, — это ж не трактор, это — танк! Тут же подход нужен, тут же не всё так просто! — и он начал загибать пальцы: — во-первых…

— Вот! — победно подытожил Ангел, — нажать на педаль может каждый, а нужный результат будет только у того, кто умеет! Понял? Ты на механика-водителя сколько учился?

— Ну… не так чтобы быстро… долгая история. Тут нюансы есть…

— Вот. И тут нюансы, — она бросила на него победоносный взгляд, — но ничего! Научишься! Держи.

Паша взял нож в руку, стрельнул глазом на Андрея, глубоко вздохнул, и вперившись в нож, выдохнул:

— Привет!

И вздрогнул, увидев, как прыгнуло вперёд дымное острое марево, и получив в руку разряд тысяч холодных иголочек.

— Ого! Гляди-кась, он и меня понял! — победно завопил он, и размахнувшись, — Ииии-эх! — рубанул с плеча по огрызку бревна, без малого чуть-чуть не развалив его до земли.

— У-у, бля… и у меня застрял! — растерянно пропыхтел он, по примеру Андрея, упёршись ногами в бревно, и вытаскивая из него лезвие ножа.

— Но всё ж у меня глыбже! — с восторгом заявил он, с гордостью осматривая свой разрез.

— Вот жеребцы стоялые! — Агния, смеясь от души, покрутила головой, — хорош ножичек терзать, источник энергии-то не бесконечный!

— О-па! А чего, у него там батарейка, что ли? — изумился Андрей.

— Нет, Святым Духом питается! — съязвил Ангел.

— Ха… а мы-то думали… — разочарованно протянул Паша, — что это фиговина вечная… ну, в смысле оттуда, откуда ты.

— Не оттуда, — коротко и лаконично ответил Ангел.

— А откуда? Ну, в смысле, где ты эту вещицу-то надыбала?

— Хм… надыбала, — хмыкнула Агния, — сотворила, дубина ты дубовая, как и ложку!

— Да не… это я понял! С ложкой то всё понятно — вещь простецкая! А вот хреновина-то эта посложнее будет! Квази…шмази… как его, чёрт! Ну, короче, откуда идея? Где подсмотрела-то?

— Ишь ты, всё тебе расскажи! — Ангел насмешливо улыбнулся, — ладно, скажу. Нож этот из будущего. Через сто с лишним лет будут делать такие, малыми партиями, для спецназа.

— Для специ… чего? — не понял Андрей.

— Спецназ — войска специального назначения. Ну, вроде разведки нынешней, только посерьёзнее.

— А где?

— Где, где, у нас в стране! Златоустовский оружейный завод.

— Это тот, что сабли, шашки казацкие делает, так что ли?

— Ну да.

— Во дела! — Паша ошарашенно крутил в руках нож, — а как ты узнала, ну, устройство там… как он работает? Секрет-то у него в чём?

— Я много чего знаю! — отрезал Ангел, — всё, убери его и тренируйся, вот и весь сказ!

Но у Пашки свербило в одном месте:

— Слу-у-ушай… а железо… или нет! Вот броневую сталь, к примеру, он резать может?

— Может. Ты просто должен научиться ему это приказывать.

Паша скептически посмотрел на неё. Она молча встала, подошла к танку. Лёгкий, еле слышный хлопок, взмах руки, и небольшой кусочек брони, срезанный с места, где сходятся на угол два броневых листа бронекорпуса, чисто срезанный, съехал в подставленную ладошку девушки. Она бросила увесистый кусочек брони с острыми краями в руки Пашке. На месте среза осталась чистая, блестящая, как зеркало, поверхность.

— Хер-р-ра себе, — лицо танкиста порозовело. Больше сказать ему было нечего.

— На! Тренируйся! — она отдала ему нож, — и никому его не отдавай. Держи всегда при себе. Однажды он спасёт тебе жизнь.

Глава 21. Подарок комбата.

Агния замолчала, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. И вдруг решительно встала, и хлопнула парней по плечам:

— Всё, мужики, пошли, там комбат нас уже ищет. Мовленова послал, тот уже полсела оббегал, нас искавши.

— Откуда знаешь? — вскинулся Пашка. Ему совсем не хотелось куда-то срываться: плотно набитый кашей живот неумолимо тянул к земле.

— Пошли, пошли, Андрюш, подымайся! Разговор у него к нам есть. И презент тоже. Пошли, говорю! — она чувствительно хлопнула Пашку по плечу.

— Да куда «пошли»? А танк? Как его без охраны тут оставить?

— Павел Иваныч, да вы не бойтесь, — Антонина попыталась успокоить танкиста, — не украдут! Его ж никто кроме вас завести не сможет!

— Завести-то может, и не смогут, а вот свинтить что-нибудь очень даже смогут! — и он ворча, головой вперёд полез в свой люк. Устроившись поудобнее на своей сидушке, он нагнувшись, пошуровал там, и завёл двигатель. С натужным хлопком дизель завёлся, обдав сарай двумя струями густого солярочного выхлопа. Пашка проорал, перекрикивая бухтящий мотор:

— Ну чё, садимся или как?

Экипаж дружно полез на броню…

***

— Товарищ командир батальона! Вызывали? — Пашка первым сунулся в дверь.

— О! Ну, наконец-то! — с облегчением воскликнул капитан Дунько, увидев всю четвёрку, ввалившуюся на КП батальона, — а то я уже Сапара послал, вас разыскать. Хоть лоб себе разбей, говорю, а геройских танкистов сыщи. Присаживайтесь!

С этими словами он махнул в сторону свободной лавки. Андрей, Агния и Пашка сели чинно на лавку. Антонина осталась стоять у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, а ты чего, как неродная? Садись тож! — улыбнулся в её сторону комбат.

— Так я это… я же не танкист… — Тоня совсем растерялась, — менэ ж с ими нэ було… Чого во мни геройского?

— Хм… чего в ней геройского… — рассмеялся капитан, — она под огнём полсотни раненых с позиций до санчасти на своих плечах перетаскала, а ещё спрашивает! Вот с тебя и начнём! — он повернулся к солдату, расположившемуся сбоку на ящике от снарядов. Перед ним, опять же, на снарядном ящике, стояла пишущая машинка.

— Тихомиров, готов?

— Так точно, товарищ комбат! Только я же не писарь, товарищ капитан, я…

— Придётся им побыть, временно, — комбат обернулся, и дружелюбно посмотрел на Антонину:

— Ну, чего ты? Имя, отчество и фамилию говори, полностью.

— Это зачем ещё? — опешила Антонина.

— Вот дура девка! Подвиг совершила, и спрашивает, зачем? Я, как командир части, воюя в составе которой, ты отличилась, обязан задокументировать сей факт и выдать соответствующий документ, скреплённый печатью. Поняла?

— Это… — Антонина вся зарделась, — Антонина я, Ивановна по батюшке… Шумейко фамилия моя.

Солдат медленно застучал на машинке, мучительно долго отыскивая на клавишах очередную букву…

***

Через четверть часа, держа в руках листок, на котором сжато, в несколько строк, было описано, как Антонина на своих плечах вынесла с линии огня за полсотни раненых, капитан хмыкнул:

— Чёрт, Тихомиров, семь строк за пятнадцать минут! Ты в школе-то, что, два класса окончил?

— Три, товарищ комбат! Да и не писарь я! И не машинистка! Не могу я шибче, хоть тресни!

— Тьфу, ты! Хоть сам за эту стрекоталку садись! — осерчал капитан, — так и я на ней не особо умею… — он поднял глаза на экипаж танка, — писаря у нас ещё позавчера убило, осколком, — он горестно вздохнул.

— Давайте-ка я сяду, — Агния кротко улыбнулась, — а рядового Тихомирова отправьте отдохнуть.

Комбат удивлённо поднял брови, но Агнию послушался, и движением руки отправил солдата из хаты.

— Ну, садись, диктовать буду, — комбат махнул ей рукой на место у машинки.

— Да не надо, ты не успеешь диктовать, капитан. Дольше получится, — она подошла к капитану Дунько, на секунду задержалась, внимательно посмотрев на него, и молча села за пишущую машинку.

Капитан непонимающе посмотрел на Андрея. Тот только пожал плечами, мол, сам ничего не понимаю. Капитан вопросительно посмотрел на Агнию.

— Всё, что ты, Степан Михалыч, хотел надиктовать мне, я уже знаю, — не поворачивая головы, как бы в задумчивости произнесла она.

Руки её на пару секунд зависли над клавиатурой пишущей машинки — она как будто изучала её. Наконец, она их опустила, и её пальцы ловко, с непостижимой быстротой забегали по клавишам. Машинка жалобно застрекотала, в бешеном темпе шлёпая буковки на бумагу. Капитан Дунько, Андрей, Пашка и Антонина, как заворожённые, открыв рты, наблюдали за происходящим перед их взорами.

Через полторы минуты она встала, и отдала в руки капитану три свежеотпечатанных листка:

— Степан Михалыч, ты это хотел надиктовать?

Капитан пробежался глазами по напечатанному тексту, удивлённо поднял глаза на ангела:

— Точь в точь! Как с языка сняла! Чистая работа! — он потянулся через стол, — сейчас печатью скреплю… — и покачивая головой сбоку набок, не в силах поверить собственным глазам, восхищённо пробормотал: — ну, девушка…. Ну, вы даёте!

— Слышь, Андрюх, — Пашка ошарашенно повернулся к лейтенанту, — это ж не руки, это же почище, чем немецкий МГ-42! Полторы тыщи выстрелов в минуту!

— Не, бери выше! — помотал головой лейтенант, — как наш авиационный ШКАС! Тыща восемьсот!

— Уймитесь, пулемётчики! — рассмеялась Агния, — всего-то 1200 знаков в минуту! Не быстрее, чем МГ-42, и уж тем более, я — не ШКАС31!

— Агнюша, — Андрей вспомнил, как она, словно фокусник, вытаскивала из кармана только что сотворённые ею документы, — а почему ты…

Она мгновенно поймала его мысль, и не дав ему её закончить, пожала плечами:

— Да, можно было ещё проще сделать, но вот захотелось мне на пишущей машинке поклацать. Ведь ни разу до этого не пробовала. Интересно же!

Павел взял свой листок из рук комбата и пробежав глазами, вздохнул:

— Не поверят. Это где ж видано, чтобы экипаж одной-единственной тридцатьчетвёрки укантропупил двенадцать «Пантер», да ещё и с «Тигром» впридачу?! Да меня, когда я с таким документом к себе в часть вернусь, на смех подымут!

— Пусть запрос шлют — я, как командир батальона, дам подтверждение! — набычился комбат.

— Да это-то понятно, да вот только не было ещё такого, чтобы… — Пашка вздохнул, — короче, завернут представление о награждении. Может, что попроще написать, ну там, три… четыре «пантеры»? Это хоть на правду похоже! И то ведь на орден потянет! Ну, максимум, пять… — он снял танкошлём и прижав его к груди, сказал, жалобно глядя на капитана: — ну не поверят, вот ей-богу, не поверят! Больше пяти во встречном бою никто и никогда не подбивал! Тем более, «Пантер»! Не говоря уж про «Тигра»! Это я вам, как танкист говорю! Не бывает такой везухи в бою! Скажите ей, пусть поменьше напишет, — он махнул танкошлемовм в сторону Агнии, — а то и ордена не дадут, и посмешищем сделают!

— Ничего переписывать не позволю! Подбили 13 танков и точка! Всё! — отрезал комбат, — забирайте документы, развели тут… Им, может, всем «Героя» дадут, а они отказываются… Или к Ордену Ленина представят, а он тут…

Пашка в ответ только горько вздохнул. Капитан Дунько обвёл взглядом всех присутствовавших: Агния прятала улыбку, думая о чём то своём, Андрей сидел на лавке, и в глазах его читалось «что будет, то и будет…», Антонина хлопала глазами, видимо до сих пор не осознавая, что и она тоже совершила какой-то там Подвиг. Комбат хлопнул ладонью по столу:

— Вот что, Агния, или уж как там… тебя зовут… ангел ты, или нет, не знаю. Выручила ты нас здорово. Считай, батальон спасла.

Она вскинулась:

— Да что ты такое говоришь, Степан Михалыч! Не я одна, мы все тут одно дело делали. Мы — в танке, вы — здесь.

Комбат качнул головой, довольно хмыкнул:

— М-да… нос не задираешь. Душевный ты человек, с совестью, — он ещё раз обвёл взглядом всю четвёрку. Андрей аж светился весь от гордости за Агнию.

— Вот тебе подарок. Мне кто-то из вас вчера сказал, что ты на аккордеоне умеешь… — он привстал, полез куда-то за печку, пошуровал там, и вытащил на свет большой вещмешок с чем-то объёмистым и угловатым внутри.

— Во! — он водрузил увесистый вещмешок на стол, и развязывая его, пояснил: — трофей! В одной из хат нашли, от гансов осталось.

Развязанный вещмешок опал вниз, и обнажил то, что скрывал внутри себя: на столе стоял, отсвечивая лакированными боками, немецкий аккордеон с серебристой надписью «HOHNER».

— Ух ты! Хонэр! — выдохнула Агния.

— По всему видать, дорогая вещь, особенная, в офицерском блиндаже нашли, — удовлетворённо произнёс комбат, довольный произведённым эффектом, — нашим-то музыкантам оно без надобности, наш-то человек всё больше на гармонике… А тут вещь! Специалиста ждёт. Как, сумеешь? — он пытливо посмотрел на девушку.

Она взяла аккордеон в руки, накинула ремни, села поудобнее, скосила смешливый взгляд на Андрея.

— Агнюша, спой! Спой, милая! — попросил он.

— А про что спеть-то? — спросила она, хотя в тот момент уже знала, о чём он подумал.

— Ну, как тогда, про лётчиков, помнишь? Ну, Высоцкий… — озвучил он свою мысль.

— Не, Андрюш, здесь лётчиков — ты да я. Надо что-то другое, понятное для всех, — и она вопросительно подняла глаза на капитана.

— А про Победу! Про нашу Победу. Про всех нас. Сможешь? — и капитан с надеждой посмотрел на неё.

Агния улыбнулась, поставила инструмент мехом на левую ногу, а его гриф при этом упёрся в правую… Положила правую руку на чёрно-белые клавиши, а левую — на кнопки басовой клавиатуры…

Андрей переглянулся с Пашкой и Антониной, всем своим видом показывая: «ну, сейчас она вам та-а-акое выдаст! Держитесь!». Агния растянула мехи, и полилась мелодия. С первых же нот всем стало понятно, что инструмент попал в те самые руки, в которых ему и надлежит находиться.

— «Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы плечом к плечу врастаем в землю тут.

Горит, и кружится планета, над нашей Родиною дым.

И значит, нам нужна одна Победа, одна на всех,

мы за ценой не постоим».32

Необычные, не слыханные ранее слова новой, неизвестной доселе песни брали за живое, теребили душу. Все молча сидели, напряжённо вслушиваясь в слова. Приоткрылась дверь, и в горницу, услышав звуки аккордеона, сунулись снайпер Мовленов и ротный Сергей Леонов, до сего момента сидевшие за стенкой, на кухне. Потом, спустя полминуты, с улицы зашли ещё двое, топтавшиеся до сих пор где-то на крыльце, ещё пара голов сунулась в приоткрытое окно.

— «…Лишь только бой угас — звучит другой приказ.

И почтальон сойдёт с ума разыскивая нас.

Взлетает красная ракета, бьёт пулемёт неутомим.

И значит нам нужна одна Победа!

Одна на всех, мы за ценой не постоим…»

… Песня закончилась, Агния мягко улыбнувшись, скинула с плеч ремни:

— Хороший инструмент, ладный. Спасибо за подарок.

— Слушай, дэвушка! — снайпер Сапар Мовленов сунулся к ней поближе, — это ты хароший, тебе спасиба! Спой ещё! А?

— Да про что же вам спеть? Про Победу уже спела! — она опять мягко улыбнулась.

— А про комбата, — вступил в разговор молчавший до сих пор ротный Леонов, — давай, а? Знаешь такую песню?

— Да что про комбата-то?! — нахмурился капитан, — я что, особенный?! Я — такой же, как все. Тут и без меня всё крутится, вертится. Весь батальон — геройский, трусов нет! Все, как один упёрлись, и победа стала наша! Если уж петь, то про всех. Давай про всех!

Агния усмехнулась, опять накинула на плечи ремни:

— Хорошо. Про всех, так про всех. Песня называется: «Мы вращаем землю».

— А, знаю! — подал голос ротный, — это про, что «крутится, вертится шар голубой»?

— Почти, — Агния улыбнулась и покачала головой, — но эта песня про другое.

И она начала:

— «От границы мы землю вертели назад -

Было дело, сначала.

Но обратно её закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала!» 33

Бойцы, только что, менее суток назад, неимоверным усилием отстоявшие это село, затаив дыхание, ловили каждое её слово. Кто-то хмурился, кто-то сглатывал ком, подкативший к горлу, а она всё пела и пела:

— «Здесь никто б не нашёл,

даже если б хотел Руки кверху поднявших.

Всем живым — ощутимая польза от тел:

Как прикрытье используем павших…»

Андрей вслушивался в слова песни, узнавая уже знакомую ему подачу мысли полюбившегося ему поэта из будущего: «да, да, да, точно — это Высоцкий. А та первая песня — явно не его. Это кто-то другой был».

«…Я ступни свои сзади оставил,

мимоходом по мёртвым скорбя,

шар земной я вращаю локтями,

от себя, от себя.

Кто-то встал в полный рост и,

отвесив поклон

Принял пулю на вздохе,

Но на Запад, на Запад ползёт батальон,

Чтобы солнце зашло на Востоке.

Животом — по грязи,

дышим смрадом болот,

Но глаза закрываем на запах.

Нынче по небу солнце нормально идёт,

Потому что мы рвёмся на Запад!..»

Пока она пела, в горницу набилось народу — не продохнуть. Все бойцы, что так или иначе находились неподалёку, услышав игру на аккордеоне, и песню, дерущую за те самые струнки души, которые есть у любого человека, гурьбой набились в дом, чтобы послушать импровизированный концерт. Стояли в горнице, кто не поместился — остались в коридоре, заглядывая поверх голов. Даже в окне, как пучок редиски, торчал пяток лиц.

Когда Агния закончила, наградой ей были дружные аплодисменты.

— Эх, тебе бы перед ранеными такой концерт давать! — воскликнул Сергей Леонов, — от таких песен у них и раны быстрее затягивались бы! Давай туда, к раненым, сыграла бы ты им, а?

— Ну, что вы, — засмеялась Агния, — такие песни им не стоит петь. Не надо заставлять их заново переживать то, что принесло им столько страданий. Я им лучше про землянку спою, про синий платочек.

— А давай про землянку, давай про синий платочек! — разом все загомонили, задвигались. Поток сильных мужских тел, пахнущий порохом, землёй, потом и махоркой, закрутил Агнию, подхватил её вместе с аккордеоном, и с топотом вынес на улицу.

— Андрюша, меня уносят! — из коридора послышался её удаляющийся голос. Андрей, хапнув в руку свой шлемофон, подхватился и рванул во след. Через полминуты горница была почти пуста. Уже с улицы было слышно, как Агния, дурачась и хохоча, кричала:

— Ох, Андрюша, догоняй, несёт меня лиса за далёкие леса…

Комбат растерянно посмотрел на танкиста:

— Во дела… попросили спеть… — он вздохнул, и вытащил из-под стола пузатую тёмного стекла бутылку, — а я хотел предложить за Победу выпить.

— Так за чем дело стало? — удивился Паша и перегнувшись через стол, потянул из рук капитана к себе бутылку.

— Не-е, ты что? — решительно мотнул головой комбат, — а лейтенант?

— Так придёт лейтенант, мы и ему нальём! Давай, а? За содружество родов войск?

— Нет! — сказал, как отрезал капитан Дунько, — вернётся — тогда и выпьем.

— Жа-а-а-лко… — с сожалением протянул Паша, и от скуки стал разглядывать этикетку, читая по складам незнакомые ему иностранные надписи: — джу-ма-иса рум. Ага, … ма-де ин джу-маи-са. Хм… вот так, — он поднял глаза на капитана: — что, трофейный, что-ли? Я такого шнапса ещё не встречал.

— Дай сюда, — капитан отобрал у него бутылку, и от греха подальше убрал её себе за спину, поставив её на полку.

— Ямайский ром, — пояснил он, — там его много было, пара ящиков.

— И где же остальное? — оживился танкист.

— А раздали, — обломал его комбат, — перед боем. В качестве наркомовских 100 грамм.

Пашка молча и горестно вздохнул…

Помолчали. Комбат сидел, положив на столешницу руки, сжатые в кулаки, и о чём то думал. Наконец, он разлепил губы и негромко произнёс:

— Восемьдесят.

— А? — Паша недоумённо поднял на него глаза.

— Восемьдесят. Вот сколько нас от батальона осталось, — он тяжело засопел носом, — а ещё неделю назад было 714…

Пашка молча, не мигая, смотрел на капитана.

— Вчера вечером в строю было 218. За этот бой потеряли ранеными 85 человек, убитыми — 53.

Он помолчал, и добавил:

— Вечная память.

Пашка сгрёб рукой два стакана и молча пододвинул их к капитану Дунько. Тот подумал, и вынул сзади, из-за своей спины бутылку рома и решительно поставил её перед собой.

Паша согласно кивнул:

— Да! Надо помянуть.

Капитан молча откупорил бутылку и плеснул по стаканам тёмную пахучую жидкость.

Глава 22. Ангелы, религия, партия и комсомол.

— А вот у меня отец — верующий. А я сам — нет, — капитан Дунько поставил кружку на стол, и в упор посмотрел на старшего сержанта.

Горница была наполнена спёртым воздухом, табачным дымом и парами алкоголя. На столе стояли две бутылки с трофейным ромом. Одна была пуста, во второй ещё плескался тёмный немецкий шнапс. Рядом стояли несколько кружек, миска с варёной картошкой и пара открытых и уже почти пустых банок трофейной же тушёнки.

Паша сидел, сжав кулаки на столешнице, и хмуро уставившись на них. Вдруг он икнул, поднял строгий взгляд на капитана и секунду погодя веско дополнил:

— И я тоже. Нет. — снова икнул, для верности пояснил: — не верующий.

И уж совсем для верности добавил ещё один аргумент:

— Я. Комсомолец.

Капитан кивнул:

— И я тоже. Был. Потом летом. Вступил в Партию.

— И что? В ангелов таки не веришь? — Пашка хитро прищурился.

— Нет. Религия опиум для народа. — отрицательно мотнул головой комбат.

— Согласен, — Пашка кивнул, и потянулся за бутылкой, — опиум. А ангелы всё одно. Есть!!

— Может быть. — согласно кивнул капитан, — а вот как быть с религией, если она опиум, а? Как же комсомол? А партия? У неё руководящая роль…

— А ангелы что, комсомолу мешают? Или партии? Руководить… а? — Пашка посмотрел на дно кружки, удостоверился, что там что-то плещется, и опрокинул её в рот.

— Вроде не мешают. А вот религия… — капитан одарил собеседника хмурым и осуждающим взглядом, — попы там всякие… как с ними быть? У них. Ангелы тоже есть. Нарисованы под куполом, я сам видел. Это как?

Пашка молча размышлял над внезапно возникшим ребусом. И тут его осенило:

— У них — нарисованы. А у нас — настоящие! — он порылся в кармане своего грязного танкового комбеза, и выудил оттуда небольшие ржавые узкогубцы, и картинным жестом показал их собеседнику:

— Вот этим. Андрюха. У меня на глазах. У ней из пуза три вот такенных, — он показал на пальцах, — осколка вытащил. Без наркоза. Прямо в поле.

И видя, что тема зацепила собеседника, продолжил:

— Они на аэроплане ихнем фрицев бомбили, а фрицы их за то и подстрелили, и девке прямо в пузо те осколки… три! — для верности он сунул под нос капитану свою руку с тремя оттопыренными пальцами, — не жилец — говорю. Я ему говорю. Ща помрёт. А он — всё своё. Не помрёт, я, грит, знаю! — Паша с размаху треснул кулаком по столешнице, — ангелы не помирррают! Дай, грит, какой ни то струмент! Я дал, вот это! — старший сержант помахал в воздухе вынутыми из кармана утконосами, — а сам говорю: пустое, дай девке спокойно помереть… А ему пох… и давай ковыряться в ней, железо оттуда вык… выккколупывать. Она орёт, он плачет, жалобно так, ругается, она, бедняжка, поносит нас распоследними словами, а он плачет, и всё ж ковыряет!

У Пашки от избытка чувств перехватило дыхание, он схватил бутылку, плеснул себе и капитану, быстро замахнул, шумно всхлипнул, перевёл дух, и продолжил:

— А мне ж невмочь смотреть на этот страх… я отвернулся. А он такой, ррраз!! Всё, говорит, вынул, бля!! И упал бесчувственный. А я смотрю: а у ней на пузе-то все три раны хлоп! И затянулись! Сами собой! За десять секунд! И кровь уже не идёт! А вокруг этой кровищи, ну, что вытечь до этого успела — вот такенная лужа!

Пашка взмахнул руками, задел бутылку, и она с грохотом покатилась по столешнице, разбрызгивая остатки содержимого. Капитан ловко подхватил её у самого края и бережно поставил на стол подальше от танкиста.

— Ага… вот, — внезапное опрокидывание бутылки с живительной жидкостью слегка выбило Пашку из седла, он потерял мысль.

— Ну, и? — капитан не мигая, смотрел на него, — А потом что?

— А… а-а-а! — вспомнил Паша, — а потом она: хлоп! Встаёт, поправляет одёжу на себе и говорит…Всё, говорит… пошли, говорит. Понял?

— Понял, — капитан согласно кивнул головой, но немного не рассчитал, и с размаху чуть было не стукнул лбом по столу.

— А ещё! Мы как на танке-то в село въехали, так твои придурки-бронебойщики по нам шмалять стали! Помнишь?

— П-помню. Они не пррридурки. У них приказ. Был.

— Ага, был. По своим шмалять.

— То случайность.

— Оно, может, и случайность, а девке евоной пузо-то опять прострелили. Твои. Из ПТРа! Наскрозь! Помнишь?

— Помню. И что?

— А ничего! Ты, капитан, к печке-то щекой привалился и захрапел, и нихренашечки не видел, а у неё опять: хлоп! И дырка-то в пузе и затянулась! И жива-живёхонька! Вот так! Ангел, бля! Настоящщщий! Хрен убьёшь!! Ни за что не помрёт!! Понял?!

Капитан соглашаясь, опять молча закивал головой.

— А ещё… — Пашка перегнулся через стол, — она танки фрицев сквозь броню видит!!! — он откинулся назад, наслаждаясь произведённым эффектом.

И добавил:

— А ты думаешь, она просто так там, на поле, двенадцать «Пантер» переколошматила? Да ещё и с «Тигром» в придачу?! Человек на такое неспособен! Нет, оно конечно, в определённых обстоятельствах… Слышал я про Колобанова, в газете читал, как он в сорок первом двадцать два немецких танка подбил. То — да, правда! Так то ж из засады! С удобной позиции! Да на КВ! А у фрицев тех что было-то? «Тройки» да «четвёрки». А у них в сорок первом-то броня была — тьфу! Для КВ — картонка. Головного — подбил, замыкающего — подбил, на дороге их — запер. И давай дубасить по очереди. Так так и я бы смог!

— Двадцать два?! Ты?! Не загибай.

— Что не загибай? — Пашка посунулся вперёд, поближе к собеседнику, — он просто оказался в нужное время в нужном месте. Да, герой, и экипаж евоный геройский, никто не спорит! Но я тебе вот что скажу — окажись на месте этого Колобанова любой командир из моей роты, результат был бы схожий! Уж больно позицию он себе выбрал удобную! Да и КВ — сила!

Пашка опять стал размахивать руками, и комбат от греха подальше стал придерживать бутылку рукой.

— А тут — другое! — уже вконец распаляясь, орал Пашка, — тут: «Пантеры»! Тут: тьма! Ни зги не видать! А она тут — бац! «Пантера»! Один готов! Бац! Ещё «Пантера»! Они по нам шмалять! А она меня за руки схватила…

— Как схватила-то? Разве дотянешься?

— Хрен тебе, капитан! — Пашка аж привстал, — она из своей башки, вот сюда, мне, в башку, вроде как по рации приказ даёт! А у меня руки и ноги сами, без меня, туды-сюды шуруют! Понял?

— Нет.

— Так и я по первой-то не понял. Думаю, о, какой я шустрый стал! Уже от снарядов уворачиваться на танке научился! А это не я, это — она! А я для неё… Ну, это… На вроде шестерёнки в коробке передач стал! Передаточный механизм, ептыть! А у меня завместо кожи — броня! Завместо ног — гусеницы! Завместо сердца — пламенный мотор! Я сам — танк! Понял?! — Пашка так раздухарился, что вскочив на ноги, опрокинул назад лавку, на которой сидел. Подняв и поставив на место лавку, он продолжил:

— Это ещё до этого… мы в то село с гансами, когда въехали, там они ещё эту, Тоньку вешали. Она, ну, Агния, то бишь, ейную верёвку, ну, на которой её фашисты повесили, с пулемёта на ходу перестрелила. На ходу, капитан! Вот через такусенькую амбразуру! — он двумя пальцами изобразил, как выглядит амбразура на курсовом пулемёте в Т-34, — и всех гансов, что на площади были, как косой выкосила, и ни одного из наших не задела?

— А наши откуда? — поднял брови капитан.

— Да наши-то неоткуда, они тамошние, — мирные жители, местные! Немчура их на площадь согнала, чтобы они на казнь смотрели! А она их — ни одного! Все живы остались! А фрицев — всех!! В расход! Понял?! Стрелок от Бога!

— Бога — нет. — капитан взял бутылку и плеснул в обе кружки.

— А вот и есть! Иначе бы кто её такую создал, а? И сюда послал?

Капитан и старший сержант дружно опрокинули ром в глотки. Выдохнули.

— А партия, а комсомол? Они как же? Их куда? — капитан закусил варёной картошкой.

— Партия и комсомол — здеся, — Пашка стукнул кулаком по столу, — пусть будут. Нужны, — он подтверждающе мотнул вихрастой головой, — а Бог — он ТАМ! — он поднял глаза к потолку, и для верности ткнул промасленным пальцем вверх, — и пусть будет. Тоже нужен. И ангелы нужны. Тоже. Согласен?

— Согласен, — капитан оторвал бутылку от стола и разлил по кружкам остатки рома.

Глава 23. Пророчества.

— Ого! Да вы тут уже остограммились, я смотрю! — Андрей вошёл в горницу и весело посмотрел на сидевших за столом командира батальона и механика-водителя.

— Ага, пока мы там, значит, пели и плясали, — Агния, запыхавшись, ввалилась следом за ним, — они тут время весело проводили!

— А ты, значит, ещё и плясала? — Пашка поднял на неё слегка осоловелые глаза.

— Не-е-е… я только играла! — рассмеялась Агния, — а пела и плясала у нас Тонька. Вот плясунья, я вам скажу! — и она ободряюще толкнула Антонину плечом.

— Та ладно…. — та только смущённо потупилась.

— Да и петь она горазда! — Агния бухнулась на свободное место, — еле-еле вырвались… Отпускать не хотели. Хорошо, тётка эта на помощь пришла, лейтенантша медицинская. Чего, говорит, расшумелись, разорались тут под гармошку? Вам, говорит, покой нужен, а то сейчас все швы у вас разойдутся, да раны пооткрываются, — Агния обернулась на Андрея, как бы ища от него подтверждения.

Андрей кивнул, усаживаясь рядом с ней:

— Ага. Короче, концерт пришлось прервать.

Комбат повернулся к Антонине:

— Ну, а ты, дивчина, чего там, у двери стоишь? Присаживайся к нам.

Антонина, раскрасневшаяся от недавних плясок и песен, стояла в нерешительности на входе в горницу. На ней была выданная ей, как и обещал комбат, красноармейская форма.

— Так я же… гражданская… — смущённо пробормотала она.

— Садись, «гражданская»! — капитан Дунько хлопнул ладонью рядом с собой по лавке, — в бою была? Раненых таскала? Живой осталась? Всё! Уже обстреляна! А документ мы тебе справим.

— Вот, всё уже есть, — в руке у Агнии невесть откуда появилась красноармейская книжка. Она придвинула её по столу Андрею, — проверь, всё ли правильно заполнено.

Андрей раскрыл небольшую, слегка потрёпанную книжечку в несколько страниц:

— Так… Шумейко Антонина Ивановна… год рождения… ШМАС… печать… воинская специальность… техник вооружения…

— А ну-ка, — капитан требовательно протянул руку, хапнул в неё красноармейскую книжку, полистал страницы, покрутил в руках, словно желая распознать подвох.

Подвох не распознавался. Всё было чисто.

— Неужто вот так, прямо из воздуха? — недоумению его не было предела, — мне Паша говорил, да всё не верится… что, серьёзно, можешь вот так, что хочешь, сотворить?!

— Ну, на тебе твою расчёску, — Агния протянула к нему руку, и положила её на столешницу ладонью вверх. На её ладошке, медленно, словно протаяв из тумана, появилась небольшая зелёная, с перламутром, расчёска, — вот, Степан Михалыч, держи, а то потерял ведь свою, когда бой был!

— Ух ты! — капитан, как мальчишка, восхищённо смотрел на утерянную, и вновь приобретённую вещицу, — действительно, не враки… а я Пашке не верил.

— А я тебе прррравду говорил! — Паша поднял вверх чёрный от машинного масла палец, — не верил он… А ещё она мне ложку сделала, сотворила, волшебством своим… И ножик козырный! Слышь, капитан, доставай третью, а то… Андрюха тут… уже целых пять минут сидит, а… и… не в одном глазу. Непорррядок!

К двум уже пустым бутылкам добавилась третья. Откуда-то из-за спины комбат вытащил ещё три кружки. Сдвинутые в кучу в центре стола, они жалобно звякнули боками.

— Так! Стоп! Только Андрею! — Агния решительно выдернула из кучи две кружки и отодвинула их в сторону, — мне и Тоне нельзя.

— Да ты что?! За Победу?! Как нельзя?! — возмутился Паша.

— Я сказала — нельзя! Значит — нельзя! — с железом в голосе решительно ответила Агния.

— Ну и ладно, ему больше достанется. — быстро согласился танкист, — давай Андрюха, штрафную!

Налили, выпили.

— Ох, ё-ё… — крепкий ром, — Андрей чуть не задохнулся, — а я думал, ром — это что-то вроде лимонада с градусом…

— Сам ты лимонад! Давай ещё!

Снова булькнул разливаемый в кружки ром, снова звякнули кружки.

— За Победу!

Теплота разлилась по всему телу, похорошело…

— Пичуга, вот ты всё знаешь, а вот скажи-ка нам, когда союзники, наконец, второй фронт откроют, а? — Пашка уставился на Агнию.

— Шестого июня сорок четвёртого. Высадятся в Нормандии, во Франции.

— Ого! Не скоро ещё! Полгода ещё, с гаком. А вот ещё скажи…

— Стой! — капитан, желая его остановить, положил ему руку на плечо, — хрен ли нам в этих союзниках? Толку с них… Ты вот что скажи — когда войне конец? Когда победим фашистов?

— Девятого мая сорок пятого, — не моргнув глазом, ответил Ангел.

Помолчали. Потом комбат разлепил губы и хмуро проговорил:

— Долго ещё. Не доживём.

— Доживёшь. И Пашка доживёт, — она кивнула, и улыбнулась.

— Слышь, Степан! — Пашка хлопнул капитана по плечу, — живы будем — не помрём! Пичуга правду говорит! Она такая!

— А Гитлер? Возьмём в плен? — комбат аж подался вперёд, ожидая ответа.

— Сдохнет, как собака. 30 апреля, у себя в бункере, от страха навалит в штаны и примет яд.

— От ссука! — кулак капитана бахнул по столу, — эту гниду — в клетку бы, да на Красную площадь!

Опять помолчали. Андрей сидел, хмуро уставившись на свои сжатые кулаки, лежавшие на столе.

— Значит, дойдём таки до Берлина? В мае сорок пятого? — капитан пытливо смотрел Ангелу в глаза.

— Паша дойдёт. Твой полк дойдёт только до Будапешта. В Венгрии и останешься…

— Это почему же? — оскорблённо вскинулся капитан.

— Потому что Берлин будут брать силами 1-го Украинского, 1-го Белорусского и 2-го Украинского фронтов. Паша войдёт в Берлин в составе третьей гвардейской танковой армии, а ты, Степан, через год будешь брать Будапешт в составе 3-го Украинского фронта.

Капитан сдвинул брови, о чём-то задумавшись… И тут, лицо его, до этого озабоченное, вдруг немного разгладилось, и он даже слегка улыбнулся чему-то своему, потаенному.

— Правильно, гони её, тугу-печаль, — чутко уловила перемену его настроения Агния, — в Берлине за тебя на стене Рейхстага Пашка распишется (Паша важно и гордо кивнул), а счастье твоё не в этом…

Как война закончится, ты сразу напишешь Вере. Твоей Вере, и вызовешь её к себе, в Венгрию. И она приедет, и станет твоей женой.

— А откуда ты про Веруську… — у Степана аж отпала челюсть от изумления.

— Я всё знаю. И про тебя, и про неё, — устало улыбнулась Агния, — всё у вас будет хорошо. Ты останешься в армии, дослужишься до полковника. Будет у вас три дочери, будут внуки. Четверо. Плюс внучка. Вы проживёте долгую и счастливую жизнь.

— Это…это… слышь, Пичуга! А про меня, про меня что знаешь? — затеребил её за рука Пашка.

— И твоё счастье ждёт тебя, — Агния посмотрела на танкиста.

Тот аж замер, не дыша.

— В следующем году ты будешь гореть в танке ещё дважды: летом и осенью. Летом всё закончится хорошо — весь экипаж останется жив. А вот осенью — из всего экипажа спасёшься только ты один. После этого ты, обожжённый, окажешься в госпитале, а после выздоровления, вернувшись в свой полк, ты получишь новую должность — начальник ремонтной летучки. Под твоим руководством твоя бригада будет ремонтировать повреждённые в бою танки. Летом сорок пятого тебя отправят в Харьков, на танковый завод, сопровождать партию танков, требующих заводского ремонта. Вот тут, на вокзале, не зевай. Там своё счастье и найдёшь.

Пашка сидел с открытым ртом и весь поглощённый рассказом, сидел тихо, как мышь, боясь пошевелиться.

Агния, прищурившись, внимательно смотрела на него, и развивала сюжет, известный одной ей, для верности понимания, легонько постукивая ногтем по столу:

— На перроне встретится тебе стайка девчат, местных. Познакомишься. Тебе просто — ты парень бойкий, военный, с наградами. Не забудь надеть, кстати. Твоя — Дарья. Запомнил?

— Ага, ага… — Пашка, увлечённый неожиданно приоткрытой завесой над будущим, мелко и понятливо закивал.

— Дарья — значит дарённая. Тебе дарённая. Запомни имя. А для верности: фамилия — Марфенко, по батюшке — Алексеевна. Это и будет твоя жена.

— Ага, ага, — Пашка судорожно сглотнул, — а дети там… внуки, ну, если знаешь про это…

— Будут и дети. Сын и дочь. Внук будет.

— Ох ты… ну, Пичуга, — Пашка вытер струящийся со лба пот, — как на танке до Берлина…

Потом толкнул капитана:

— Слышь, Стёпа! А у меня сын будет! И дочь!

Тот дурашливо толкнул его плечом в ответ:

— А у меня три!

— А у тебя дочери, а у меня — сын! — горделиво выпятил грудь Пашка.

Агния смеясь глазами, смотрела на дурачащихся парней, потом повернула голову к Тоне и произнесла:

— Вот дурни, а? Растолкались, как пацаны. А главного не знают…

— А что главное? — оба разом прекратили свою шуточную пикировку и посмотрели на неё.

— Роднёй вы станете.

Все, кто был в горнице, молча и вопросительно уставились на неё. Она пожала плечами:

— Всё просто. Твой сын женится на твоей дочери. На старшей. Вот и всё.

Пашка и Степан некоторое время ошарашенно смотрели на неё.

— Точно? — Паша недоверчиво уставился на Агнию.

— Точней не бывает, — она уверенно кивнула, — ты Паша, главное, своё счастье на вокзале в Харькове не проморгай. И всё получится…

***

Вдруг всем стало жарко, и товарищи всей кучей вывалились на зимний морозный воздух. Степан с Пашей стали бурно обсуждать только что ставшие известными им подробности их послевоенной жизни, Антонина тихонько отошла за угол хаты, в надежде найти поблизости кустики, а Андрей и Агния стояли немного в сторонке, молча оперевшись о стену дома.

Агния первой нарушила молчание:

— Андрюша, прости меня, я могу всё рассказать им про их будущую жизнь, но ничего не могу рассказать тебе. Нету у меня доступа к этой информации. Не пускаю меня туда, закрыт ход. Честно. Прости меня.

Андрей молча сопел, не в силах сказать ни слова.

Агния подняла на него глаза, полные слёз:

— Всё у тебя должно быть хорошо. Иначе быть не может. Я для этого приложу все свои силы здесь. А потом… Потом, когда я… завершу здесь свою миссию, и отправлюсь обратно… там потом… — она горько-горько и судорожно вздохнула, — там или посчитают, что я справилась с заданием, и всё, что до этого напортачила, искупила, и тогда меня оставят твоим ангелом-хранителем…. Или…

У Андрея так запершило в горле, что казалось, там забился шершавый ком из острых опилок. Агния, запнувшись, продолжила:

— Или отстранят, и тебе назначат другого ангела-хранителя.

Андрей проглотил шершавый ком и прохрипел:

— П-п-почему другого?!

— Потому, что здесь я напортачила ещё больше, — она судорожно вздохнула, глотая слёзы, — я тут такого наворотила, что спущенному на землю ангелу-хранителю делать категорически запрещено.

— Я не хочу, что бы ты… Туда. Останься! — Андрею казалось, что сердце сейчас от горя выпрыгнет из груди.

Она обняла его, обхватив руками, и молча ткнулась носом в его грудь.

Её сотрясали рыдания…

Глава 24. Немецкий аэродром.

Хмурое зимнее утро скупо высвечивало заснеженное село. Всю ночь шёл снег, наутро скрывший следы вчерашнего боя. Посреди поля, застыв мёртвыми, заснеженными тушами, там и сям стояли подбитые немецкие танки, самоходки и бронетранспортёры, попавшие в огненный мешок.

На дороге, у хаты, в которой разместился штаб батальона, стояла полуторка с заведённым двигателем. Водитель зябко топтался у кабины, раскуривая трофейную папиросу.

— Поедете вот этой дорогой, — палец капитана ткнул в тоненькую линию на карте, выходящую из села, — отправляем в тыл машину с вооружением, требующим ремонта. Думаю, и вам в кузове места хватит. Кого-нибудь из девчат в кабину к водителю посадите.

Андрей внимательно смотрел на карту, хмурился, что-то соображая.

— Слушай, Степан, а ведь здесь, — он показал пальцем на карте, — немецкий аэродром подскока должен быть! Я точно помню! Вот у этой деревни… И дорога там ещё прямо через поле проходит.

Капитан всмотрелся в карту, нахмурился, не понимая, к чему клонит лейтенант.

— И что?

— А то. Мы ж будем мимо ехать! А вдруг, там что-то немцы оставили?

— Ну, и?

— Ну как? Нам до нашего аэродрома, — палец Андрея скользнул далеко по карте и упёрся в точку на самом её краю, — пилить и пилить. Километров 100. Да твоя машина нас до туда не повезёт.

— Само собой. Машина до дивизионной рем. базы пойдёт. Там и слезете, дальше на перекладных. Документы сопроводительные я вам сейчас выпишу. А ты как хотел?

Внезапная догадка озарила его лицо недоверчивой улыбкой:

— Неужто на немецком самолёте улететь хочешь?

— А что? И улетим. Если будет.

— А ты сумеешь?

— А чего там… мы с Агнюшей, — от тепло и нежно посмотрел на девушку, — уже один мессер у немцев угнали. Прямо из под носа.

— Да не уж-то? Мессер?! Прямо из-под носа?! — капитан, всё ещё не веря, перевёл взгляд на Агнию.

Та молча кивнула, подтверждая сей героический факт.

— Ну, если так… оно конечно. Вот только как бы вас свои не сбили…

— Да не собьют! Мы аккуратненько, на бреющем! — рассмеявшись, Андрей провёл ладонью, показывая, как он полетит, — ты бы, Степан, дал бы распоряжение водителю, чтобы, когда мы будем проезжать мимо немецкого аэродрома, он на четверть часика тормознул — мне же надо там осмотреться, прикинуть, смогу ли самолёт в воздух поднять. А вдруг не смогу? А машина уедет? Не пешедралом же нам дальше топать?

Капитан почесал затылок, поправил шапку, решительно сказал:

— Пойдём, сейчас распоряжусь.

***

— Ну ладно, давайте прощаться. Увидимся ли ещё? — комбат смотрел на стоявших кучкой Андрея, Агнию, Пашку и Антонину.

— Увидитесь, увидитесь! — рассмеялась Агния. Потом вдруг приблизилась к Степану почти вплотную, и негромко, на ухо, как самое сокровенное, сказала, понизив голос:

— Я про Веруську твою тебе серьёзно сказала. Гляди, не упусти! Как только война закончится, сразу ей пиши, и вызывай к себе. Запомнил?!

Пытливо вглядываясь в её большие карие глаза, двадцатидвухлетний командир батальона твёрдо кивнул. Агния улыбнулась в ответ, ободряюще хлопнула его по спине, и сказала на прощание загадочную фразу:

— Расскажи ей обо мне. Скажи, что меня звали Агния. Может, она меня вспомнит…

Обнялись, попрощались, расселись в кузове среди нескольких завёрнутых в брезент пулемётов, миномётов, и противотанковых ружей, отправленных в ремонт. Агния и Антонина отказались садиться в кабину, и поехали вместе с парнями в кузове.

Видавшая виды полуторка, натужно взвыв мотором, тронулась с места и поскакала по ухабам…

***

— Ну что, Пичуга? — Пашка толкнул задумавшуюся Агнию в бок, — сыграй нам что-нибудь, а? Всё веселее ехать будет!

— Что же тебе сыграть?

— А про танкистов!

— «Три танкиста, три весёлых друга»?

— Не-е-е, эту я знаю.

— «На поле танки грохотали»?

— Да не-е-е… и эту мы уже пели, эту я тоже знаю. Спой такую, которую… которую…

— Ладно, слушай. И запоминай! — она уселась поудобнее и набросив ремни на плечи, растянула мехи аккордеона.

— «А поле боя держится на танках,

взревут моторы, и сверкнёт броня.

По грязи, по оврагам полустанков,

прорвут любую линию огня». 34

Пашка открыв от изумления рот, не дыша, внимал словам новой, неслыханной им до сель песни, боясь пропустить хоть одно слово.

— «И дрогнет враг от танковой атаки,

Рубеж непроходимый будет наш.

По сотне грамм из запылённой фляги

За танк родной поднимет экипаж».

Пашка остановив на ней взгляд, неосознанно шевелил губами, повторяя про себя такие заворожившие его слова. Андрей, ухватившись за борт, тоже с огромным удовольствием слушал, и перед его глазами снова вставали картины совсем недавнего боя, лязг гусениц, звон выскакивающих пустых дымящихся гильз, и грохот выстрелов.

— «…А танк, он не за звёзды на мундире,

Под Прохоровкой ранен был в бою,

Спасибо тебе, Т-34

За боевую молодость мою.

Приказ получен, с песней под тальянку,

Танкистам, эх, закат или рассвет,

Ведь поле боя держится на танках,

И по-другому не бывает, нет».

Песня закончилась, и Агния, улыбаясь, смотрела на танкиста. Пашка с силой хлопнул себя по колену:

— А ведь я знал! Я знал! Что есть ТАКАЯ песня! Должна была быть! Про танкистов! А то как же?! Танкисты есть, а песни нету, так что ли?!

И бросился к Андрею:

— Андрюха, выручай, ты же ахфицер! Ну не может такого быть, чтобы у тебя бумажки с карандашиком не было! Надо записать!! А то забуду!!

— Чего записать-то? Песню?

— Да, да!! Это ж такая песня! Я же её разучу! Мне ж экипаж новый дадут! Все будем петь!

— Да нету у меня бумажки, Паша, и карандашик в самолёте остался…

— Эх, жалость, так жалость! Ну как же… как же… забуду же, как там: под Прохоровкой ранен был в бою, … за молодую молодость в бою, чёрт, как там, забыл уже! Пичуга, давай напой уже ещё разок, мне надо выучить! Пой!

— Паша, да не колготись ты, на, держи! — она сунула ему в руку появившийся у неё в руке сложенный вчетверо листок бумаги, — это текст.

Пашка трясущимися руками развернул листок и изумлённо уставился в него: там ровными печатными строчками был написан текст только что спетой песни.

— Это тебе на память, Павел Иваныч. Учи, и пой на здоровье. И меня помни.

— Ох, Пичуга! — он растроганно обнял девушку, — запала ты мне в душу! Век не забуду! Спасибо тебе за всё! И за ножик, и за песню, и… за то, что… мы… ты… Эх, как ты тот бой провела! Песня!! Двенадцать «Пантер»! и «Тигр» в придачу! И всех в труху! Если бы не ты… то мы бы все там…

— Ой, смотрите, смотрите! — закричала Антонина протягивая руку, — вот он, фашистский аэродром! Вон, вон, смотрите, там и самолёты есть!

Все разом повернули головы по направлению её руки. Дорога, петляя, выскочила на широкое поле, в одном из углов которого виднелись несколько десятков немецких самолётов. Вернее, то, что от них осталось. Проехав ещё около сотни метров, полуторка остановилась — водитель, получивший приказ комбата, и сам понял, что это и есть тот самый аэродром.

— Твою же ж мать… — единственное, что вырвалось у Андрея, когда он увидел во всей красе открывшееся перед ним зрелище.

— Ого-го-го! — голосисто зареготал Пашка, — вот тут-то наш брат танкист повеселился! Аж душа радуется за парней! Вот это аттракцион!

Он спрыгнул на землю, и радостно осклабившись во всю ширь своей немытой физиономии, и тыкая в сторону стоянок самолётов, проорал:

— Во, во! Смотри! По этому аж два раза проехали, а вон по тому — похоже, вообще несколько раз, одна лепёшка осталась! Всмятку!!

Поле представляло из себя форменное самолётное кладбище: насколько хватало глаз, оно всё было испещрено следами танковых гусениц, а в районе расположения стоянок самолётов следы располагались особенно плотно — так плотно, что в некоторых местах снег был полностью смешан с грязью и землёй. Несколько десятков Юнкерсов-88 и Фокке-Вульфов-190 лежали в виде смятых, искорёженных обломков. Какие-то самолёты стояли, припав на одно раздробленное крыло, и задрав второе в хмурое зимнее небо, какие-то стояли на обоих стойках шасси, но уткнувшись в небо приподнятым высоко носом, с переломанным пополам фюзеляжем. Оторванные хвосты валялись недалеко, метрах в трёх. И везде, там, где проехали вырвавшиеся на немецкий аэродром наши танки, везде, лежали вдавленные многотонной тяжестью в мёрзлую землю дюралевые обломки.

— Смотри, смотри, Андрюха! — радостно вопил Пашка, размахивая чёрными ручищами, — а этого говнюка фашистского наш брат, похоже, прямо на взлёте догнал! Удрать хотел, вражина! Да от наших танков разве удерёшь?!

И действительно, несколько самолётов были подавлены танками немного в стороне. Видимо, в момент, когда советские танки прорвались к аэродрому, на нём полным ходом шла боевая работа — самолёты обслуживались, заправлялись, загружался боекомплект… Какие-то самолёты выруливали на взлётку. Тут-то их и подловили.

И действительно, наши танкисты тут повеселились на славу!

Нет страшнее для аэродрома угрозы, чем внезапно прорвавшиеся к нему танки противника. Самолёт силён и опасен в воздухе, а на земле он — как рыба на берегу. Даже хуже — совсем беспомощен (рыба-то она хоть укусить может, если, конечно палец в пасть сунешь, а самолёт на земле и этого не сумеет).

— Да-а-а… — сокрушённо протянул Андрей, совсем не разделяя Пашкиных восторгов. Идея улететь на немецком самолёте растаяла, как дым.

— Это, наверное, те танки, что нам на выручку пришли? — подала голос Антонина.

— Они, больше некому! — сокрушённо произнёс Андрей, — вот чёрт, а? Никогда не думал, что буду сокрушаться, видя уничтоженную авиацию врага, а вот поди ж ты! Ну, хоть бы одного оставили, нам же много не надо! Мы ж теперь трое суток будем до нашего аэродрома добираться!

— Не будем. Один остался, вон, посмотри-ка туда! — Агния протянула руку по направлению небольшой опушки метрах в трёхстах от них, — во-о-он там, за кустиками, видишь, стоит? Что-то вроде нашего У-2.

— О! Точно! — Андрей всмотрелся повнимательнее туда, куда она указывала, — точно! Вроде целый, а ну, айда за мной!

И он, не дожидаясь остальных, резво порысил в ту сторону. Пашка услышав его призыв, нехотя побрёл в указанном направлении.

Агния толкнула Антонину локтем:

— На самолёте-то летала когда-нибудь?

— Ни…

— Ну, значит, сейчас полетаешь…

Скрытый кустами, и незамеченный нашими танкистами, под раскинутой на подпорках маскировочной сетью, аккуратно притулился единственный на поле целый самолёт. Он был худой, как кузнечик, на высоких неубирающихся шасси, и с огромной застеклённой кабиной. Большое для одномоторного самолёта крыло было поднято над кабиной, и подпиралось снизу большими подкосами. Вместо колёс, по сезону, уже красовались небольшие металлические лыжи со шнурами-оттяжками. Хвостовой костыль тоже был переобут «по-зимнему» — на нём стоял маленький лыжонок.

— Это что ещё за летающий аквариум? — Пашка озадаченно почесал коротко стриженный затылок.

— Да это же, Паша, Шторх! Шторх!35— восторженно воскликнул Андрей.

— Чего ты раштокался? Што, што… Это не ты у меня, а я у тебя спрашиваю, што это такое?!

— Паша! Это — Шторх! Называется так! По-немецки шторх это — аист!

— Вот раскудахтался от радости-то! Ну, аист… Да что в нём особенного? Ероплан, как ероплан…

— Да, еклмн, Пашка, ни фига ты не понимаешь! Я о нём читал, и много слышал! И даже пару раз видел в полёте. Это связной самолётик, наподобие нашего У-2, только намного лучше! Он же буквально на пятачок может сесть, у него пробег — несколько метров! А при хорошем встречном ветре вообще вертикально можно сесть, без пробега! Да и взлетает он, пробежав метров 20…25! Представляешь? У него тут крыло особое, — Андрей пустился в объяснения, — понимаешь, вот здесь по всему размаху предкрылки, а вот тут закрылки… Вот! И вот когда при взлёте пилот это всё…

— Ну понял я, понял… подкрылки, прикрылки… ввысь его несёт подъёмная сила, — Пашка индифферентно пожал плечами, — ну и что?

— Ну как же! — всё больше и больше распалялся Андрей, — это же чудо аэродинамики! Ни один другой самолёт так не может! Всем самолётам нужен и разбег на взлёте, и пробег на посадке!

— Разбег, пробег… Слушай, ты! Чудо аэродинамики, взлететь-то ты на нём сможешь? А то вон, водила наш уже истомился, рукой нам машет.

— А это мы сейчас посмотрим! — и Андрей решительно полез в кабину.

— Так… что тут у нас? — Андрей бегло осмотрел приборную доску, — так… скорость… высота… обороты двигателя… так, эта… запуск-то где? — Андрей нерешительно взялся за один из небольших рычагов сбоку от приборной доски, нахмурил лоб, сердито засопел, не желая сознаваться в том, что процедура запуска мотора «Шторха» для него — тёмный лес.

— О! О! Смотри, Андрюха! А это чё? — Пашка стоял рядом на земле и посунувшись в кабину, тыкал пальцем во что-то слева от Андрея, — чё, он у тебя, как велосипед-то?

— Да какой, а ляду, велосипед? — раздражённо спросил Андрей, поворачиваясь туда, куда тыкал пальцем танкист.

— Да вон! Вишь, цепка куда-то наверх уходит! И длинная-то какая! Для чего это, а? — Пашка вопросительно поднял брови домиком.

И действительно, под левой рукой, там, куда он показывал, недалеко от рукоятки газа, располагалась какая-то непонятная крутилка, от которой вверх, под потолок кабины, уходила ну чисто велосипедная цепочка.

— Это…это… а хрен его знает, что это! Понапридумывала немчура тут чёрта лысого, без поллитры не разберёшься! — состояние Андрея было близко к отчаянию.

— А как же ты полетишь-то, а? Ты хоть завести-то его сможешь?! — Пашка уже начал сомневаться в благополучном исходе задумки Андрея улететь на этом немецком самолётике.

— Да так и полетит, и заведём! — раздался сбоку голос Агнии, — нормально всё, сейчас разберёмся! А ну-ка, пусти меня! — и она легонько потащила Андрея за правый рукав.

Андрей с облегчением спрыгнул на землю, и с надеждой стал смотреть на то, что будет делать его Ангел-хранитель.

— Ребята! Ребята! — послышался тревожный голос Антонины, — тут фашист лежит! Дохлый.

Она стояла в двух десятках метров от самолёта и разглядывала что-то, лежавшее в кустах. Андрей лапнул кобуру, Пашка быстрым движением передёрнул затвор ППШ, который всё это время был у него в руках. Оба, не сговариваясь, побежали к Антонине. У её ног, метрах в трёх, в кустах ничком лежал мёртвый немецкий офицер люфтваффе. Голова его была непокрыта, слетевшая при падении фуражка валялась неподалёку. Под головой немца по снегу широко расползлось кровавое пятно.

— Точно, дохлый, холодный, как судак, — Пашка пихнул его сапогом, — уже задубел, видать долго лежит. Похоже, что к самолёту бежал. Да не добежал, сука…

— Ага… — Андрей наклонился к мёртвому немцу, — вон, смотри! — он показал пальцем на голову офицера, — вот сюда ему прилетело, чётко в затылок.

— Ага, видать, шальная… а может, и прицельно кто шмальнул из пулемёта. Увидели, что бежит, и шмальнули! — подтвердил Паша, — слышь, Андрюх, надо его перевернуть, может там документы его взять, абы ещё что будет? А ну-ка!

Он попробовал, но перевернуть немца не смог.

— Ничего себе, примёрз вражина! Давай-ка вдвоём!

Совместными усилиями они перевернули мёртвого офицера, и от увиденного Андрея чуть было не стошнило. Пуля, пробив навылет голову немца, спереди вынесла у него чуть ли не полчерепа.

— Тьфу ты, чёрт! — чертыхнулся Андрей, отворачиваясь.

— Да нормально! — хохотнул Пашка, — так ему и надо, вражине, нефиг нашу землю топтать! О, гляди-ка, портфельчик!

Андрей повернулся и действительно, увидел небольшой кожаный портфель, который до сих пор скрывался под телом немецкого офицера. Он нагнулся, и поднял портфель.

— Да тут наверное, много чего интересного может быть, а? — Пашка, потеряв интерес к мёртвому фашисту, переключил своё внимание на портфель, — карты там секретные какие-нибудь, а?

— К бабке в гости не ходи, — кивнул, соглашаясь, Андрей, — с чего бы это он, как ужаленный, к этому Шторху бежал?

— Жопу свою спасал, — пожал плечами Пашка, — но и документы, само собой, тоже…

— Во, во! — Андрей наклонился, пошарил в нагрудных карманах на кителе офицера, нащупал и вынул документы, развернул.

— Ого! Гауптман. Целый майор! Хенрих… Генрих… чёрт… Штейн… Штайнхофф. Мля, язык сломаешь.

Пашка тем временем вынул у немца из кобуры небольшой «Вальтер», потом подумал, нагнулся и прихватил ещё и немецкую фуражку.

— Ну пистолет понятно, а вот нахрен тебе его фуражка? — Андрей скептически посмотрел на танкиста.

— Трофеи — дело святое! Да и не мне это, а тебе!

— Да мне-то она с какого боку?

— А вот когда ты своему начальству этот портфельчик с его документиками презентуешь, ты ещё для полного ажура и его фуражечку предъяви. Мол, всё чин по чину. Усёк?!

Андрей хмыкнул:

— Ну да, татаро-монголы ещё и уши у мёртвых врагов отрезали. А потом предъявляли.

Паша критически осмотрел то, что осталось от головы фашиста, ухмыльнулся краем рта:

— Да не-е… ему и так хватило, уши оставим. Мы ж не эти, как их… монголы… или там татары. Политрук ваш не поймёт. Фуражки хватит. Ладно, пошли! Вон, Тонька уже у самолёта нас ждёт.

Когда парни побежали смотреть на немца в кустах, Агния, оставшись в кабине, времени зря не теряла. Усевшись в кресло пилота, она внимательно осмотрела органы управления, потом вдруг замерла, уставившись в какую-то точку на капоте самолёта, и закрыв глаза, с минуту сидела так, совершенно не двигаясь. И лишь только подрагивающие ресницы свидетельствовали о том, что всё это время идёт какой-то процесс. Внезапно она, как будто очнувшись, резко открыла глаза. Выдохнула, и уже совершенно осознанно осмотрела приборную панель.

Когда Андрей с Пашкой подходили обратно к самолёту, она уже начала процедуру запуска. Подходя к «Шторху», Андрей сквозь остекление фонаря видел, как уверенными движениями она перебросила вверх небольшой рычажок слева от приборной доски, потом сделала тоже самое с похожим рычажком справа от приборной доски, потом несколько раз плавно поработала плунжером, засасывая бензин с цилиндры. Подойдя вплотную к самолёту, он сквозь плексиглас остекления поймал её озорной и уверенный взгляд, который как бы говорил: «Не боись, всё получится!». Затем она уверенным движением нажала кнопку запуска в левой верхней части приборной доски, и мотор, рывком проворачивая винт, чихнул раз, другой… третий… и… выбросив из выхлопных патрубков два снопа бензинового выхлопа, вдруг радостно затарахтел всеми восемью цилиндрами.

— Ого-го! Глянь-ка, справилась твоя Пигалица! — пытаясь перекричать шум работающего двигателя, проорал в ухо Андрею Пашка, — небось, книжицу какую там в самолёте нашла, руководство по эксплуатации, или как оно у вас там называется…

— Да не! — проорал в ответ Андрей, — ей книжки без надобности, она прямо из информационного поля это всё э-э… читает, — и видя, как округлились глаза его приятеля, пояснил: — из энерго-информационного.

Последняя фраза ничего не прояснила в Пашкиной голове, он помотал головой и проорал в ответ:

— Андрюха! Ты когда вот так витиевато материшься, ты хотя бы пару обычных слов вставляй, чтобы я твою аэропланную феню хоть как-то понимал!

— Пашка, ты же вроде грамотный мужик, технарь! Вот представь: она вроде как радиоприёмник, а вокруг неё вроде как радиоволны… Она их принимает! Как бы принимает…

— Принимает то, что ей там другие ангелы насвистывают?

— Да пошёл ты! Тракторист хренов!

Агния тем временем погоняла движок на малых оборотах, прогревая его, потом привстала и полезла через спинку сиденья назад, в самый конец трёхместной кабины:

— Эй, философы! — крикнула она, — вы здесь что, до морковкина заговенья сидеть задумали? Экспресс отправляется, просим пассажиров занять свои места!

— Ну и где тут моя плацкарта? — и Пашка, поставив правую ногу на подкос шасси, храбро полез на заднее сиденье.

— Ох ты, мать моя женщина! Уже, чем в танке! — он повертелся задом в чашке сиденья, устраиваясь поудобнее, и поймал взгляд Антонины, стоявшей внизу, и нерешительно переминавшейся с ноги на ногу, и обернувшись к Агнии, спросил: — а куда Тонька сядет?

— Как куда?! Да к тебе на коленки!

— Э, э, э! Мы так не договаривались, она же чижолая! — возмущённо завопил механик-водитель, — да у неё же такая жопа…

— Что жопа? Жопа, как жопа! — Андрей похохатывая, лихо подхватив Антонину под попу, уже пихал её в открытую дверцу, прямо Пашке на колени.

Антонина, покрасневшая от смущения от такого внимания к её пятой точке, пыхтя, молча втиснулась в дверцу, развернулась, и со всего маху плюхнулась к Паше на коленки, вдавив его в чашку кресла.

— Т-твою маковку! — засипел с под неё Пашка, — может, я к ней лучше на коленки сяду, а?

— Пашка! Вот сейчас как тресну по башке! — прикрикнула из-за его плеча Агния, — ты же здоровенный мужик! В тебе весу пять пудов с гаком!

— Так в ней не меньше! — не сдавался танкист, — пригласили на аэроплане прокатиться, а тут… никакого удовольствия! Я что, подушка ей под жопу?

Андрей ухмыляясь, сел на место пилота, захлопнул дверцу, и пристегнувшись ремнями, сказал:

— Так, всё! Пристегнуть ремни. Сейчас взлетаем.

Пашка тут же облапил своими ручищами Антонину за грудь.

— Павел Иваныч, скотина, отпусти! — она беспокойно заёрзала у него на коленях, пытаясь высвободиться.

— Не рыпайся! Это я тебя пристегнул. Командир аэроплана приказал! Не слышала, что ли?!

Агния сзади треснула Пашку по голове:

— Паша, ну ты совсем, что ли? Она ж девка ещё не целованная, ты что творишь? А ну, убери лапы!

— Ну хотя бы за животик-то дайте подержаться! — Пашка опустил свои руки пониже, но продолжал крепко их сжимать, теперь на её животе.

— Павел Иваныч, пусти, зараза! — Антонина аж покраснела с натуги, пытаясь освободиться от цепких объятий.

Тут уже обернулся Андрей:

— Паша, твою мать! Отпусти ты её. Сейчас же до слёз девку доведёшь. И с мысли меня своей вознёй сбиваешь, — и обращаясь через их головы к Агнии, сидевшей за ними: — Агнюша! Ты про цепку-то эту мне скажи! Что она делает?

И показал при этом на ту самую крутилку под левой рукой, от которой вверх шла велосипедная цепь.

— Не успела тебе сказать. Это — управление механизацией крыла, которой ты так восторгался. Крутишь в одну сторону — закрылки опускаются, крутишь обратно — поднимаются. А вместе с ними и элероны. Элероны — зависающие, при опускании закрылков они тоже опускаются на 17 градусов, увеличивая кривизну профиля. Усек?

— Ага, — Андрей удовлетворённо кивнул, и докрутил маховичок до упора, опустив закрылки, — здорово! И так просто.

После этого он подвигал ручкой, проверяя ход элеронов и руля высоты. Подвигал туда-сюда педали, проверив ход руля направления. Потом плавно дал ручку газа от себя, увеличивая обороты, и придерживая направление педалями, потихонечку начал разбегаться…

Глава 25. Бой на «Шторхе».

240 — сильный «Аргус» весело затарахтел своё хлопотливое «тыр-тыр-тыр-тыр-тыр!», и уверенно потащил неказистый самолётик за собой. Пробежав три десятка метров, самолётик на скорости около 50 км/ч легко оторвался от земли и совершенно не напрягаясь, стал лихо набирать высоту.

— Хрена себе! Ну и цирк! — восхитился Андрей, — всякое видел, но такое…

— Следи за скоростью, циркач! — предупредила Агния, — не хватало ещё гробануться.

— Да он сам летит! Вот это техника! — восхищению Андрея не было предела.

За десяток секунд набрав полсотни метров высоты, он выровнял самолёт по горизонту, и покрутив маховичок, убрал закрылки в полётное положение. Самолётик заметно прибавил прыти — стрелка указателя скорости уверенно поползла к отметке в 150 км/ч.

— Павел Иваныч! — послышался сзади голос Антонины, — что у тебя там…

— Чего? — Пашка, весь поглощённый разглядыванием проплывающего под ними пейзажа, не понял вопроса сидящей у него на коленях девушки.

— Да ничего. Мешает что-то… мне сидеть! Что у тебя там? — она недовольно заёрзала у него на коленях

— А, это! Так это зажигалка! — беспечно засмеялся танкист.

— Да какая такая зажигалка! — возмутилась Антонина, — вон она у тебя, в нагрудном кармане! А там что?!

— А там… там… а там вторая зажигалка! — тут же нашёлся находчивый танкист.

— Павел Иваныч! Убери её куда-нибудь! Она мне в это… в это самое место… упёрлась! Сидеть неудобно!

Андрей, угорая от смеха, тихо ржал не оборачиваясь.

Еле сдерживая смех, Агния наклонилась к Антонине и попыталась, как могла, её успокоить:

— Просто сиди смирно, не ёрзай. Зажигался сама уберётся.

— Да как же… — вскинулась было Антонина.

В ответ на это Агния наклонилась к самому её уху и что-то там ей недолго шептала, после чего Антонина ещё долго сидела красная, как рак, и надо отдать ей должное, сидела смирно, не ёрзая.

Андрей посмотрел на часы: по его прикидкам, лететь им было минут 40. Хорошо бы не встретить фрицев… Да и встреча с нашими тоже ничего хорошего не сулила!

Агния тем временем развернувшись лицом назад, вся погрузилась в изучение немецкого 7,92мм пулемёта MG 15, установленного на шкворне в задней части кабины «Шторха». Ещё три седлообразной формы магазина к пулемёту были закреплены на специальных держателях на задней стенке кабины. Агния приложилась к пулемёту, поводила его из стороны в сторону, оценивая углы обстрела. Затем сняла его с предохранителя, с усилием оттянула назад ручку перезарядки, и отпустила её, досылая первый патрон в ствол. Через пару секунд последовала короткая очередь, отозвавшаяся дробью по всему фюзеляжу маленького самолётика.

Андрей непроизвольно дёрнулся, и тут же завертел головой, пытаясь увидеть, куда она стреляла.

— Всё нормально. Проба оружия, — спокойно прокомментировала она свои действия.

— Тьфу ты! Ты хоть предупреждай! — Андрей недовольно дёрнул плечом.

В молчании пролетели с десяток километров. Пашка, похоже, уже притерпелся к сидящей у него на коленях Антонине, и начал получать удовольствие от полёта: он вертел головой, бросая любопытные взгляды вниз, на землю, и весело, как ребёнок, восхищался проплывающими внизу пейзажами. Он радостно лыбился и тыкая пальцем в плексиглас остекления кабины, то и дело кричал в ухо Антонине:

— О! Тонька, сматри, сматри — река! …о! а вот ещё! Сматри! Деревня! Домики, как спичечные коробки! А вон, сматри, — лошадь с санями! И мужик, ха-ха-ха! Глянь, какой маленький, как клоп! Меньше мухи!

Антонина тоже вертела головой, с любопытством озираясь по сторонам — на самолёте она, как и Пашка, летела впервые в жизни, и ей всё было интересно.

Андрей обернулся:

— Ну как, пассажиры, нравится?

— Ага! Ага! — дружно закивали пассажиры. Пашке этого показалось мало, и он показал большой палец, выражая высшую степень восхищения:

— Вооо! Слышь, что говорю-то? — он пихнул Андрея сзади в плечо, и высунул свою руку как можно дальше вперёд, чтобы его товарищ увидел его жест, — Вооо! Говорю!

— Да понял я, понял, не толкай меня в ухо! — смеясь, лейтенант отмахнулся от товарища.

Агния восторгов Паши и Антонины не разделяла — она хмурилась, напряжённо осматривала заднюю полусферу, и обернувшись к Андрею, наконец выдала:

— Андрюш, ты покрутись немножко туда-сюда, пару фигур сделай: надо, чтобы ты понял, как это чудо на предельных режимах себя ведёт.

Она помолчала пару секунд и добавила:

— Кажись, без приключений мы не долетим…

Андрей, привыкший у к тому, что диапазон её восприятия гораздо шире, чем у человека, сразу поверил, что она что-то почуяла неладное, и обернувшись тревожно уточнил:

— Ты что-то почувствовала?

— Да… — она помолчала и пояснила: — что-то движется. Вон там! — она показала рукой, — пока ничего не вижу. Но оно большое и опасное. Чёрное. Приближается к нам. И нам не уйти, не успеем. Давай, три минуты на пилотаж — времени в обрез.

— Понял! — и Андрей, схватив её мысль на лету, тут же заложил крутой левый вираж, потом сразу правый, горку, скольжение. Самолёт буквально ходил за ручкой, послушно, и без задержек выполняя всё то, что от него хотел пилот.

— Ого! Нормально! — восхитился Андрей, — вот это птичка, настоящий акробат.

— Да ты охренел, акробат грёбаный! — взревел у него за спиной Паша, — я же сейчас блевану!

— Товарищ лейтенант! — заголосила за спиной и Антонина, — ой, мамыньки! Чого ж вы это робыте?! Ой-ё-ёй! Не надо-ть!

— Ладно, ладно, всё… — хохотнул лейтенант, и обернувшись назад спросил: — Агнюш, ну что там?

Агния молча и напряжённо всматривалась вдаль, и через четверть минуты выдала:

— Ну вот, похоже, и дождались…

— Что такое? Немцы?

— Пока не понять… Но похоже, они самые. Истребители. Далеко. Идут четырьмя звеньями. На наших непохоже — наши так обычно не летают. Похоже на группу расчистки воздуха*, — и немного погодя: — зараза! Заметили!

Андрей уже и сам увидел на пределе видимости полтора десятка маленьких чёрточек. Две чёрточки отделились от общей кучи и довернули в их сторону.

— Ну всё, понеслась… — Андрей закусил губу, и поддав газу, нырнул к самым верхушкам деревьев.

— Андрюха! Слышь… слышь, чё говорю-то? — с тревогой засипел сзади танкист, — ты это… поровнее лети, без этих твоих выкрутасов!

— Засохни, балабол! — прикрикнула на него Агния, и уже Андрею: — всё, не дёргайся, они уже подходят!

Два мессершмитта, дымя форсажем, быстро нагоняли маленький неказистый самолётик.

— Сейчас подлетят поближе, чтобы посмотреть, — голос Агнии звенел от напряжения, — они уже увидели, что это немецкий «Шторх», но проверят обязательно. И как только увидят наши русские рожи…

Осенённая внезапной мыслью, она схватила лежащую у Пашки под правым локтем немецкую офицерскую фуражку, и ткнула Антонину в плечо:

— Тоня! Нахлобучь это Андрею на голову! Это хоть немного собьёт их с толку!

Антонину била крупная дрожь, но она не медля сделала то, о чём просила её Агния. Пашка с нежно-зелёным лицом, сидевший под ней, судорожно вцепился руками в спинку переднего сиденья, на котором сидел его товарищ.

— Андрюша! Газ на максимум! Так и лети! Дай им поравняться с нами! — прокричала ему Агния.

Андрей понял, что в её голове уже созрел какой-то план…

Мессеры уже почти поравнялись с ними. Они сбросили скорость, уравняв её со скоростью «Шторха». Даже несмотря на то, что Андрей выжимал из движка максимум, заставив маленький лёгкий самолётик двигаться с предельной для него скоростью около 170 км/ч, мессерам было довольно трудно удержаться рядом с ним — было видно, как на передних кромках их крыльев автоматически выдвинулись предкрылки, удерживая их от сваливания. Один мессер, почти поравнявшись с ними, зашёл справа, а второй занял такую же позицию слева…

Правый мессершмитт подошёл почти вплотную, метров на 30, и было видно, что его пилот внимательно всматривается сквозь остекление их кабины в сидящих в ней людей. По обозначениям на грязно-белом фюзеляже было видно, что это — ведущий пары. Ведомый шёл слева.

— Паша, Антонина, отвернитесь от него! — крикнула Агния, до побелевших костяшек сжимая правой рукой пистолетную рукоятку немецкого пулемёта, и Андрею скороговоркой: — Андрюша! Как только дам команду, выноси мне хвост вправо, вались в левый вираж, но не глубокий, чтобы этот гад попал мне в сектор обстрела!

— Прямо на левого?

— Прямо на левого! Ничего, сообразит, отскочит!

Правый мессер подлетел так близко, что было хорошо видно лицо немца в овальных очках-консервах. Андрей в нахлобученной на голову немецкой фуражке, выигрывая секунды, приветливо махнул немцу рукой, ещё больше сбивая его с толку.

Время растянулось…

Агния напряжённо сканировала ауру фашиста, всё ещё надеясь, что сбитый с толку фуражкой на голове пилота «Шторха», фашист откажется (а вдруг?!), от мысли атаковать подозрительный самолёт. Цвет и форма ауры однозначно указывали на интерес, сомнения, изрядную долю подозрений, скепсис, снова уточняющий интерес… ещё большие сомнения…

Секунда… вторая… третья… четвё…

Аура немецкого лётчика вдруг выбросила отчётливо видимые Ангелом чёрные, с фиолетовым отливом протуберанцы! Ведущий пары принял решение! Гибельное для всех, кто сейчас находился в кабине «Шторха»!

И никто, кроме Агнии, этого не видел, но что-то вдруг произошло, что-то невидимое, и было ощущение, что со звоном соскочила мощная, тугая, пружина!

— Андрей, вираж!!! — крикнула с надрывом девушка, и Андрей, напряжённо ждавший этого момента, резко, но на небольшой угол, дёрнул ручку управления влево и тут же выбрал её на себя, ткнув ногой до упора левую педаль. Маленький лёгкий самолётик шустро рыскнул влево, одновременно задирая нос, и мессершмитт, идущий параллельным курсом справа, тут же влез всем своим худым телом в сектор обстрела заднего пулемёта «Шторха». Длинная, отчаянная очередь плотным, кучным снопом прошлась по кабине мессера, разнеся вдрызг осколки остекления. Левый мессер, идущий параллельным курсом в полусотне метров, судорожно шарахнулся от «Шторха», сделавшего резкий финт влево, на пересечку его курса. Он резко клюнул носом, подныривая под метнувшийся в его сторону «Шторх».

Правый, обстрелянный Агнией мессер тоже клюнул носом, но уже как-то мёртво-безжизненно, и медленно заваливаясь на правое крыло, последовал в свой последний и недолгий путь к земле…

— Ниже, ниже! Прижимайся к земле! Он разворачивается!

Андрей слышал, что кричала ему Агния, но он и сам понимал, что залог их спасения сейчас — в близости земли и в феноменальной маневренности трофейной машины. Он резко отдал ручку от себя — земля ринулась навстречу, отрицательная перегрузка на секунду оторвала всех от сидений. Перед самой землёй он выровнял самолёт, и понёсся, едва не задевая лыжами верхушки деревьев.

Не отрываясь от управления, Андрей быстро бросил Агнии:

— Завалила?

— Завалила. Один остался.

И немного погодя:

— Хотя нет… — она внимательно вглядывалась вдаль, туда, куда переместилась уже обогнавшая их группа немецких истребителей, — о-па! Ещё пара отделилась, идут к нам! Видать, этот гадёныш оставшийся по радио подмогу вызвал!

И через три секунды:

— Так, внимание! Он заходит, заходит! Слева, двадцать! Уходи под него!

***

Ведомый, унтер-офицер Карл Вебер, сбросив скорость до 250 км/ч, загнал силуэт Шторха в сетку прицела «Реви», и сократив дистанцию до положенных 400 метров, нажал на гашетку.

Нос мессера окутался дымными вспышками, трассы со скоростью в 700 метров с секунду ринулись в свой последний путь к «Шторху», но цель ловко вывернулась из перекрестия прицела — увидев в последний момент прогалину в деревьях, пилот Шторха завалил его на правое крыло, и исполнив немыслимый кульбит, выровнял крен перед самой землёй, и сбивая лыжами снег с низеньких кустов, ушёл в противоположном направлении, скрываясь под капотом мессершмитта.

***

— Садист! Гад! Андрюха! Прекрати! Я сейчас… а-а-а… буэ-э-э-е-е-ааа! — но Андрею было уже не до Пашкиных воплей и проблем.

Впереди блеснуло льдом русло неширокой реки. Замёрзшая речка петляла меж высоких, местами обрывистых берегов, поросших лесом. Наподдав газу, Андрей выскочил на открытое пространство, и понёсся над самым льдом, чиркая на виражах кончиками крыла по серебристому льду. Вихрь из мириадов снежинок, поднятых винтом «Шторха» с поверхности льда, искрился на солнце.

Снова за спиной голос Ангела-хранителя:

— Внимание! Заходит, заходит! Справа!

Сзади заполошно затарахтел пулемёт. Андрей мотнул самолёт влево, повторяя в вираже изгиб реки. Дробь ударов по левой консоли, что-то попадает в один из левых подкосов крыла, разлетается плексиглас на левом борту кабины.

Резкий окрик сзади:

— Вираж вправо!

Андрей перебрасывает ручку управления на правый борт, но прямо перед носом вырастает стена леса. Ручка на себя, лёгкий самолётик послушно задирает нос. В то место, где только что был их самолёт, несётся сноп трасс, вспарывающих лёд.

Сзади в полный голос бессвязно воет от животного ужаса Антонина: «ы-ы-ы-ы-ы!» и хрипло, страшно, дико и забористо матерится блюющий Пашка.

Мессер со звенящим рёвом проскакивает вперёд. Левая нога до упора — разворот на горке, опять вниз, к реке. И — опять на восток! Тянуть, тянуть! К своим!

Время замедлилось. Андрей, как во сне, не чувствуя тела, на пределе возможностей борется со смертью. Сейчас всё зависит от него.

Из-за спины слышится изумлённо-отчаянное:

— Ёбтвоюандрюхавтригосподазапазухой!!! — в исполнении Паши.

Опять тарахтит за спиной пулемёт Агнии, перекрывая его отчаянные вопли, опять Андрей слышит голос своего Ангела:

— Внимание! Подошла ещё пара! Выходят на дистанцию открытия огня!

Очередной изгиб реки, а за ним ровный участок…

В голове гремит её голос: «так…так… иди ровно… ровно… не дёргайся… А теперь — влево!»

Андрей закладывает глубокий левый вираж, почти ставя машину на крыло. Трассеры уходят правее, едва не задевая машину. Пара мессеров с надсадным рёвом проносится мимо. И вдруг… ведущий взрывается снопом оранжевого пламени, разбрасывая обломки! Ведомый шарахается в сторону, но задевает и его: вторая трасса откуда-то сзади барабанит ему по левой плоскости, превращая её в дуршлаг, и лоскутами срывая обшивку. Сорванные листы дюралюминиевой обшивки рваными тряпками полощутся вслед за подбитым мессером, и тот, потеряв устойчивость, переворачивается через крыло и сорвавшись в штопор, врезается в лёд реки. Два краснозвёздных Яка, сделав победную горку, проносятся вперёд.

— Наши! Наши! — победно орёт Пашка, стуча Андрея по плечу. От избытка чувств он пытается повернуться к Агнии, но не может из-за сидящей на его коленях Антонины, и орёт ей, запрокинув голову назад:

— Пигалица, слышишь? Это наши!

Агния привалилась к задней стенке кабины, и выдыхая воздух, ответила:

— Да слышу я, слышу… — и после паузы: — а патроны-то всё… тю-тю.

Андрей, крутя головой, и следя за разворотом наших истребителей, бросил назад Агнии:

— У тебя же ещё три барабана вроде на стенке висит?

— Так пока разберёшься, что и куда, пока сменишь…

***

Пара Яков подлетела близко к Шторху, почти так же, как это сделали два мессершмитта несколько минут назад, но с той разницей, что один, сбросив скорость, пристроился сбоку, а второй остался выше, и стал ходить наверху змейкой, прикрывая своего товарища. Необходимо было разобраться, что делает над нашей территорией немецкий лёгкий связной самолёт, и почему его атаковали свои же?

— Слышь, Сашок, прикрой меня, я подлечу поближе, посмотрю, что здесь за цирк…

— Давай, командир!

Як-7Б с красными звёздами и в грязно-бело-буром камуфляже подлетел совсем вплотную к «Шторху», откуда ему махнул рукой пилот с подозрительно знакомой рожей.

— Ну что там, командир?

— Да наши, Чудилин, Андрюха. Штурмовик. Со второй эскадрильи. У него девка стрелок. Их вчера сбили, Славка Миронов говорил…

— Так значит, не сбили?

— Видать, всё-таки сбили, раз он на немецком «Шторхе» летит.

— А девка при нём?

— Вон, за пулемёт держится!

— Ну, значит, всё аллес-нормалес!

Пилот Яка помахал Андрею рукой, и Як-7Б отвалил в сторону. Поддав газу, он пошёл в набор высоты, и развернувшись, пара Яков пошла по своим делам.

***

Отдышавшись, и убедившись, что опасность миновала, Агния придвинулась к Антонине, положила ей руки на голову, и произнесла:

— Так, времени осталось мало, сиди смирно, мне нужно положить тебе кое-что в твою голову.

— Как это положить? И что положить? — тревожно спросила девушка.

— У Андрея в кармане твоя красноармейская книжка, свежесотворённая. Когда мы прилетим, тебе будут задавать разные вопросы, на которые у тебя нет ответов. Так вот, эти ответы я сейчас залью тебе в память. Поняла?

— Нет.

— Потом поймёшь. А сейчас просто сиди смирно, и не дёргайся.

Глава 26. Встретимся в Берлине!

Через двадцать минут Андрей сбросил обороты, и выпустив посадочную механизацию крыла, мягко и легко плюхнулся на заснеженное поле, недалеко от небольшого населённого пункта.

Шторх пробежал на лыжах по снегу два десятка метров, и остановился. Андрей распахнул дверь, спрыгнул, помог вылезти Антонине. Потом с усилием и надрывом отковыривал Пашку из чашки сиденья.

Наконец, Паша выпростался из самолёта, опёрся рукой о подкос крыла — его заметно шатало.

— Ну, Андрюха! Силён бродяга! А ещё сукин ты сын! Прокатил ты меня на аэроплане! На всю жизню запомню! Что б я ещё раз?! Да ни в жизнь! Уж думал я, что самая собачья служба у нас, у танкистов! А вот сейчас сомневаюсь… Там хоть броня вокруг… Как-то вроде и поспокойнее! А тут… с голой жопой на жёрдочке, как попугай сидишь… Не! Ну его к едрене фене!

Он помотал головой, рубанул воздух рукой, потом поднял глаза на Андрея, сделал шаг вперёд, и хлопнул того по плечу:

— Но вот что я тебе скажу: теперь я понял, как вы, летуны, в небе воюете. Тяжёлая работёнка. И ещё, самое главное: молодец ты, Андрюха! Сталинский сокол. Самый что ни на есть настоящий!

Агния, пошатываясь от усталости, спрыгнула из кабины на землю. Пашка посмотрел на неё, и добавил:

— И Пигалица твоя — тоже молодец! Вдвойне!

Он вздохнул, махнул рукой:

— Эх, какой из неё командир танка бы вышел! Ну да ладно! Давайте прощаться! Увидимся ли ещё?

— Увидитесь, увидитесь! — Агния звонко рассмеялась, как серебренные горошинки рассыпала.

— Когда? — повернулся к ней Андрей.

— Так после войны!

— А где? — с затаённой надеждой, затаив дыхание, спросил Паша.

— Ну как где? В Берлине, у Рейхстага! Где же ещё?!

— Точно! — расплылся в широкой улыбке Пашка, — после войны в Берлине! Приходи, не забудь!

— В Берлине? Да уже не забуду! — расплылся в улыбке Андрей, — приду! И ты не опаздывай!

— Не опоздаю, я ж на танке!

— А я на самолёте!!

Оба весело заржали, обнялись, похлопали друг друга по спине. Постояли, посмотрели друг другу в глаза…

Агния подошла поближе, легонько подталкивая впереди себя Антонину.

— Ну, Тонька! Давай прощаться! — Паша крепко обнял её и поцеловал в щёку, — не обижайся, если что… И это… держи хвост пистолетом!

— Да я не обижаюсь, Павел Иваныч, — по её щеке покатилась слеза, — вы ж меня… если бы не вы все… — она шумно всхлипнула, — спасибо вам, Павел Иваныч!

И не в силах сдержать слёзы, стыдливо отвернулась, и ткнулась Андрею в плечо.

Агния подошла к Паше, и серьёзно посмотрев ему в глаза, спросила:

— Ты всё запомнил, что я тебе говорила?

Пашка вытянулся по стойке смирно, и явно дурачась, оттарабанил:

— Так точно, товарищ главнокомандующий! Летом сорок пятого еду в Харьков, ремонтировать танки, на вокзале встречаю трёх девушек. Та, которую зовут Дарья — моя! Фамилия — Марфенко, отчество — Алексеевна. Женюсь! Сначала будет сын, потом — дочь!

Агния рассмеялась, хлопнула его по широкому плечу:

— Всё, вот теперь я спокойна. Всё, можем лететь.

Андрей шагнул к другу, и подал ему ладонь:

— Дойдёшь?

Пашка крепко, до боли, стиснул её своей лапищей.

— А чего не дойти-то? Тут уж недалече! Пара километров. В этом селе ещё вчера штаб нашего полка был.

— Ну, давай, — Андрей притянул Пашку к себе, они ещё раз крепко обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Давай, брат! — Пашка развернулся, и решительным, широким шагом пошёл в сторону видневшегося вдалеке села.

Он размашисто шёл, постепенно удаляясь, а три фигуры так и стояли у самолёта, и смотрели ему вслед.

— Ну что? — Агния устало посмотрела на Андрея, — полетели, нас в полку ждут.

НС-37 — мощная авиационная пушка, с 1943 года устанавливалась на Ил-2. Опыт применения оказался не совсем удачным — для легкобронированной техники мощность снаряда была избыточной, а для пробития брони большинства танков в 1943 году этого калибра уже не хватало. Да и точность огня была недостаточной — стрельба длинными очередями раскачивала самолёт, увеличивая рассеивание снарядов. Темп стрельбы был невысокий. Если одну из пушек заклинивало, то стрельба из оставшейся была невозможна. Поэтому, после выпуска небольшого количества Ил-2 с НС-37, отправленных на войсковые испытания, опять вернулись к пушкам калибра 23мм, к ВЯ-23. А с танками продолжали бороться ПТАБами.

самолёт Ще-2 — двухмоторный лёгкий транспортный самолёт, был запущен в производство в октябре 1943 года, а события этой главы происходят во второй половине ноября 1943-го, поэтому один из первых образцов этого самолёта вполне мог быть отправлен для выполнения такой ответственной миссии. Так что никакой особой натяжки в сюжете тут нет.

Владимир Высоцкий «Песня лётчика».

СПУ — Самолётное Переговорное Устройство

Штурмовое орудие без башни, самоходка.

унтята (от слова унты) — тёплые меховые носки, одевавшиеся под унты.

совершенно реальная история, произошедшая с красноармейцем Павлом Махаловым.

ПТРС — противотанковое ружьё Симонова калибра 14,5мм.

Здесь есть несколько допущений:

Бронепробиваемость ПТРС 40мм, но на дистанции огня 100 метров. По сюжету выстрел произведён буквально «в упор», метров с 10…15, и пуля от ПТРСа попадает в лунку, оставленную немецким снарядом. Поэтому путь, пройдённый ею в броне, явно меньше, чем полная толщина 45-мм брони Т-34. Вероятность такого стечения обстоятельств мизерная, но всё же ненулевая.

14,5-мм пуля от ПТР, попадая в конечность, отрывает её начисто. Что будет в случае попадания в туловище, автор доподлинно не знает, но догадывается. Но надо учитывать и то обстоятельство, что на излёте, после прохода брони, скорость пули гораздо меньше исходной, поэтому, скорее всего, туловище напополам не разорвёт, а вот отверстие получится по любому огромным, и в любом случае травма будет несовместимая с жизнью.

Автор, опять же, доподлинно не знает, как выглядит бронебойно-зажигательная 14,5-мм пуля от ПТР, когда она пробила броню, и влетела в боевое отделение, но, скорее всего, это именно «плюющийся искрами огненный шар», т. к. зажигательный состав горит какое-то определённое время. Это очевидно: задач у бронебойно-зажигательной пули две — пробить броню и за ней что-либо поджечь.

большая часть боекомплекта в Т-34 укладывалась на пол боевого отделения. Для удобства хранения снаряды находились в так называемых «чемоданах» — деревянных ящиках. Большинство чемоданов в укладке были на три снаряда, но также было и несколько двухснарядных.

Колотушка — так называли наши бойцы немецкие гранаты с длинной деревянной рукояткой.

Наличие на бронебойном снаряде кольцевых проточек (локализаторов) увеличивает его бронепробиваемость.

Егор Летов, слова из песни «Про дурачка».

«четвёрка» — Panzerkampfwagen IV (Pz.Kpfw. IV, Pz. IV; в СССР был известен также как T‑IV) — немецкий средний танк. Выпускался серийно в нескольких модификациях с 1937 по 1945 год. Самый массовый танк вермахта (всего выпущено 8686 машин)

Первитин — с 1939 по 1945 год солдатам рейха было выдано около 200 миллионов таблеток «Первитина». Это препарат на основе метамфетамина. Он оказывает длительное и сильное психостимулирующее действие на центральную нервную систему, уменьшает чувство усталости, вызывает прилив сил, снижает потребность в сне и подавляет аппетит.

некоторые «особо одарённые» механики-водители снимали ограничение числа оборотов с двигателя, чем значительно повышали скорость танка в бою. Ресурс двигателя при этом снижался. Что приравнивалось к порче вверенной боевой техники, и жёстко каралось.

«сорокапятка» — советское противотанковое орудие калибра 45мм.

ПТР — противотанковое ружьё калибра 14,5мм, основное противотанковое оружие советской пехоты. Особо эффективны были против легкобронированной техники. В 1943 году с увеличением бронирования средних танков ПТР могли с ними бороться только на коротких дистанциях и только в борт. На вооружении РККА были два типа — ПТРС и ПТРД. ПТРД — однозарядное ружьё, ПТРС — с магазином на 5 патронов.

ПТОП — противотанковый опорный пункт.

жидкость КС — самовоспламеняющаяся жидкость («коктейль Молотова») — бутылки с жидкостью КС были эффективным противотанковым оружием на близких дистанциях.

Панцерваффе — бронетанковые силы фашистской Германии.

ПТРС — 14,5мм противотанковое ружьё Симонова. Бронепробиваемость — до 35…40мм.

калибр пушки «Тигра» — 88 мм.

опытные механики-водители передние бортовые баки на Т-34 старались держать заполненными «по самую пробку»; в противном случае при попадании в них снаряда, как правило, происходил взрыв паров топлива.

скорость разворота башни «Тигра» — 360° в минуту, или 6° в секунду.

гусеница «Тигра» действительно весила 3 тонны.

автор не является «прокачанным» спецом по бронетехнике, поэтому насчёт того, как поведёт себя «Тигр» с перебитой гусеницей на твёрдом, промерзшем грунте, он может и ошибаться.

ПТРД — противотанковое ружьё Дегтярёва — калибр 14,5мм, однозарядное.

Сапар Мовленов — совершенно реальный персонаж. По воспоминаниям Степана Михайловича Дунько, был снайпером, любил «ходить на охоту» за немцами. В 44-том в результате тяжёлого ранения потерял ногу. Что, впрочем, не помешало ему после войны жениться и обзавестись несколькими детьми.

Дословно (по-фински) пуукко — означает нож с деревянной рукоятью.

Авиационный пулемёт ШКАС имел темп стрельбы 1800 выстрелов в секунду.

Булат Окуджава «Здесь птицы не поют».

Владимир Высоцкий «Мы вращаем Землю»

Группа Любэ, Николай Расторгуев «А поле боя держится на танках»

Немецкий легкий связной самолёт. Имел развитую механизацию крыла, и, как следствие, прекрасные взлётно-посадочные характеристики.