Грохнуло так, что у меня заложило уши. Мятый не вскрикнул. Он упал навзничь, спиной ударился в маленькую тумбочку, стоявшую у крохотного окна. С жутким хрустом развалил ее.

Я же машинально упал в сторону, в переднюю комнату. Чувствовал я, как мелкая дробь прошила мышцы на левой руке. После быстрой боли, что пронзила плоть, как игла, наступила другая — ноющая и тупая. Но не очень сильная.

Я тут же отполз к стене, стал подниматься, чувствуя, как скачет в груди сердце от адреналина.

В воздухе, полупрозрачной завесой, расползся пороховой дым. Со стены, куда попала часть заряда, шурша, осыпалась штукатурка. Вопила Екатерина Ивановна.

Глянул я сначала на свою руку. Ткань рубахи над подкатанным рукавом уже набухала кровью. Ни дырок в ткани, ни ранок я не видел. Бил Серый мелкой дробью.

Услышал я слабый стон Мятого. Он был еще живой. Еле шевелился на обломках тумбы. На телняхе его расползалось в области груди и живота большое красное пятно.

— А нечего в хату без спроса ходить! — Ошалевшим ломающимся голосом прокричал Матвей, — какого х*я вы в хату приперлись?! Кто вас звал?!

— Сынок! Сы-но-чка! — Екатерина Ивановна прекратила кричать и теперь просто рыдала на кровати, — да что ж ты делаешь!

Я услышал, как Матвей спрыгнул с кровати. Заскрипели у него под ногами красные половицы.

— Добивать пошел, сукин сын, — прошипел я себе под нос и прислушался.

— Ма! — Крикнул Серый, — тот, второй. Живой он?

Екатерина Серая глянула на меня полными слез глазами. Окровавленной рукою приложил я к губам палец, тихо, мол.

— Ма?! Вот сука… — Прошипел Матвей, — правильно отец говорил, что вас, баб, только в крепких руках и можно держать. Иначе сразу начинаете что ни попадя творить. Вот ты, мам, — продолжил он дрожащим голосом, — молчишь, потому что Землицын живой. Дробь меленькая. Глубоко его шкуру сразу не прострелит. Как вон, у этого…

Екатерина Серая только сильнее захлебнулась в рыданиях от страшных слов сына. Показалось мне, что у младшего просто непорядки с головой. Будто так его Пашка загонял, так затравил, что, оставшись главным мужиком в семье, стал он на всех отыгрываться в три раза сильнее. Да тогда у него шифер и потек… А может, раньше протекал.

— Да вот если ударить в упор, да в голову, — продолжал Серый, — вот тогда получится по-доброму.

В следующее мгновение услышал я, как закашлялся Мятый. Тихо застонал.

— Т-ш-т-ш-т-ш, — зашипел Матвей, — сейчас уже будет и не больно.

А потом грохнуло калиткой. Глядя на то, как во двор вбежал Кашевой, я выругался матом себе под нос. Сейчас и Ванька еще под раздачу попадет. Медлить было нельзя.

На одну только удачу я понадеялся и выскочил из-за угла. Оказался по левую руку от Матвея.

И скажу, что повезло мне. Потому как случилось как раз то, чего я и ожидал. Малой Серый стоял над корчащимся на полу Мятым. Сжимал в руках свое двуствольное ружье. Но сам глядел он в окно, на улицу. Пытался высмотреть, кто же там пришел.

Ну а в следующее мгновение повезло еще раз: как раз когда я выскочил, Серый еще и отвернулся на крик ворвавшегося в сени Кашевого:

— Катя! Мужики! Чего там грохнуло?!

В этот самым момент я и напал на Серого младшего. Навалился на него всем телом, схватил ружье за ствол и ложе. Немедленно раздался второй выстрел. Серый вздрогнул. Вздрогнул и Серега Мятый у нас под ногами. Застонал. Подоспевший к тому времени Кашевой замер в дверях, испуганно уставился на нашу с Серым борьбу.

Когда ружье разрядилось, я просто отпнул Серого от себя. Тот, согнулся вперед и сделал два громких, по деревянному полу, шага. Когда обернулся, держа пустое ружье наперевес, Я тут же вцепился в цевье двумя руками. Стали мы бороться.

Матвей кряхтел. Бледное лицо его покраснело. На нем отразилась злобная ярость.

— Думаешь, — зашипел он, раздувая ноздри своего курносого носа, — думаешь я и без ружья с тобой не разделаюсь?

Я налег. Насилу выкрутил из рук его ружье. Все же был я крепче и сильнее субтильного Матвея. Когда он потерял свое оружие, в глазах Серого блеснул страх, но почти сразу потух. Все потому, что я выкрутил ружье и изо всех сил саданул Матвея прикладом в лицо.

Щелкнуло. Парень мешком упал на пол. Затих, спрятав лицо свое за предплечьем.

— Нужна скорая помощь, — сказал я Кашевому, глубоко дыша, — он в Серегу стрелял.

Кашевой протяжно и испуганно выругался матом.

— Скликай соседей, — сказал я, сжимая ружье, — чужая помощь нам понадобится.

— Угу! — Пискнул Кашевой и тут же помчался на улицу.

Матвей Серый слабо пошевелился. Застонал.

— Не уйдешь, гнида, — сказал я, переломив ружье.

Стреляные гильзы защелкали о пол. Я полез в шкаф в надежде обнаружить там патроны. Почти сразу увидел я на антресольной полке серую начатую пачку. Взял, сколько влезло в ладонь и тут же снарядил в ствол пару. Остальные, не знаю сколько, сунул в карман.

— Если чего удумаешь, — сказал я Матвею, который медленно стонал и шевелился на полу, — дам тебе заряд прямо в упор.

— Мелкий номер, — прохрипел он, стал отплевываться кровью. Потом добавил, — не убьет. Вон, видишь.

Он кивнул туда, где лежал и слабо шевелился Мятый.

— В голову по-доброму получится, — сказал я холодно.

Мятый только странно засмеялся.

— Чего ты вытворяешь? — Спросил я, держа наготове ружье, — никак умом тронутый? А я думал Пашка тот еще тип. А тут вон как выходит.

— Пашка, — он сел на колени, держа руки на бедрах, — дерьмо собачье и никто боле. Я рад, что он сгинул на все четыре стороны.

Мда… Не хило так я присадил Матвею ружьем: вся левая часть его лица была синяя. На скуле пошло рассечение. Кровь покатилась по впалой его щеке.

— Знаешь, — проговорил я, припоминая Катькино лицо, — маловато тебе будит.

Не удержавшись, я подошел к Матвею и дал ему еще раз прикладом. Удар пришелся в то же самое место, но не так сильно. Всхлипнув, он вытянулся назад, растянулся на полу, оставив колени подвернутыми.

— Ну как тебе? — Сказал я, когда он поднялся и сплюнул кровь, — не так уж приятно, когда не ты, а тебя?

Матвей не ответил. Ощупал лицо, стал плеваться кровью.

— Ну чего тут?! — Ворвался в хату Ванька Кашевой.

С ним прибежали какой-то мужик, паренек едва семнадцати лет, да два старика. Все с ужасом уставились на Мятого и на Матвея Серого.

— Встать, — сказал я, наставив ружье и щелкнув курком.

— Не обижайте Катю, — проговорил Матвей гундосо.

— Встать, сказал! — Крикнул я.

Матвей нехотя, или даже с трудом подчинился. Пошатываясь, встал. Под дулом пересел на кровать, бессильно свесив руки. Тогда я разрешил Кашевому с мужиками пройти. Мужики тут же взяли под руки Мятого. Потащили на улицу.

— Катя! Катька! — Закричал Кашивой из передней.

— Ванька! Не трожь ее! — Крикнул я, давай сюда!

Дозвался я его только с третьего раза. Все никак не хотел он от сестры своей отлипать. Потом все же выглянул. Весь трясся Кашевой как осиновый лист. Лицо его побледнело, а пухлые щеки будто бы даже посинели.

— Катьку не трожь, — сказал я.

— Ей в больницу надо.

— Ну и че ты ее? — Спросил я, — повезешь в кузове? Мятому тоже надо в больницу. Так что давай его туда, а к нам скорую и милицию.

Все это сказал я, не спуская с Матвея глаз. Он тоже смотрел на меня как-то ошалело. Так, будто ничего больше и не боялся.

— А Мятый, чтоли не тяжелый? Его, что ли, в кузове?

— Тут выбор небольшой. Вдруг помрет прям щас, — ответил я.

Кашевой помялся немного, но когда я в очередной раз подогнал его, тот все же побежал на улицу. Прошел рядом с Матвеем сторонясь его как огня. Даже к стеночке прижался.

— Мда, — сказал Серый, — надо было мне крепче держать Катьку в своих руках. Тогда бы ничего и не случилось.

— Ты отлупил ее так, — сказал я, — что может не оклематься.

— Оклемается, — ответил Серый, — батя мамку так бил, что она по трое суток лежала на печи. И ничего, всегда выздоравливала, — он нахмурился, — и у нее сил даже хватило, чтобы батьку в могилу свести. Чтобы Пашку заставить батьку прибить.

— Чего ж ты так баб-то невзлюбил? — Спросил я нахмурившись.

— Потому как и без них никак, — надул свои ноздри Матвей, — и с ними тяжко. Коль не держать их в ежовых рукавицах.

Что-то показалось мне, что Матвей совсем сдвинутый. Наверное, и правда семья у них получилась калеченная: один брат отца зарубил, да по головам пошел, ища себе выгоды. А другой, младший, и вовсе спятил, пади.

Пришлось мне держать на мушке Матвея еще минут сорок. Только после этого приехал к Серовскому двору милицейский уазик. Знакомые мне уже ребята, что ходили под майором Квадратько, прибежали в хату. Тут же схватили Матвея, да увели.

Скорая приехала позже. И были то уже знакомые мне Марина с Макаром.

— Что-то ты все время, Игорь, попадаешь в разные незадачи, — сказала Марина, когда побитую Катьку медбратья загрузили в их буханку.

— Ничего, — ответил я, — бывает.

Марина оказала мне первую помощь. Оказалось, попало мне в плечо три дробины. Две прошли навылет, практически под кожей. А третьего выходного отверстия Марина не увидела.

— Сделаем тебе перевязку, — сказала она, — покамест. А так, давай скорее в больницу. Надо, чтобы тебе достали эту дрянь из раны. А то мало ли что еще прицепится. Да и остальные ранки надо бы почистить хорошо. В больничных условиях.

Пообещав ей, что пренепременно поеду в больницу, вернулся я в хату.

Екатерина Ивановна все время, пока мы занимались Матвеем и ранеными, сидела на одной из коек неподвижно. Глядела куда-то в стену, да молчала. Вот и решил я спросить, что у ней на душе. Предложить, чтобы не ночевала сегодня в хате одна, а пошла на против, к своякам, к Ваньке Кашевого матери.

— Теть Кать, — вошел я в переднюю, — как вы?

Сидела она все так же без движения. Все также смотрела в одну точку. Блестящие ее глаза опухли от долгого рыдания. Лицо болезненно отекло. Простые ее темные с проседью волосы казались слабыми и изломанными. Нескладной косичкой упали она ей на плечо.

— Все будет хорошо, — сказал я и приблизился, сел на корточки у ее колен, — прошу вас, уйдите с хаты к соседям. К Игнатовым. У них покамест поживите. Сейчас вам сложно будет одной, после всего, что произошло. Присмотр нужен.

Она не ответила. Так и глядела куда-то в стену, поверх моей макушки.

Я вздохнул. Встал и тронул ее легонько за локоток. Проговорил:

— Давайте я отведу вас. Пойдемте, ну? Вставайте, Екатерина Ивановна.

Вдруг она вздрогнула, словно бы проснувшись ото сна. Посмотрела мне в глаза своим больным водянистым взглядом.

— Зачем ты это сделал? — Спросила Екатерина Ивановна.

— Зачем пришел? — Глядя на меня снизу вверх спросила Екатерина Ивановна, — коль уж не пришел бы, остался бы мой сын со мною!

Я нахмурился, глядя в жалостливое лицо Екатерины Ивановны. Скрестил руки на груди.

Мда… Даже после того, что на ее же глазах сотворил Матвей после того, как бил он свою жену, как стрелял в Мятого, держится она Матвейкиной стороны. Материно сердце, иной раз, против всякой головы идет. И понимал я, что бесполезно ее как-то переубеждать.

— За что же ты так со мной? — спросила она тихо, — за что же ты так со мной, Господи! Всех мужиков у меня отнял!

— Пойдемте, — повторил я, — отведу вас в хату к Ваньке Кашевому. Вам сейчас нужна какая-никакая душевная опора. Одной нельзя.

Потянулся я к ней аккуратно. Положил руку на плечо. Екатерина Ивановна, что секунду назад возводила очи горе, зыркнула на меня хищной змеею.

— Не тронь меня! — Отмахнулась она, — не тронь! Уйди! Не хочу я тебя видеть! Не желаю!

Я не стал возражать. Поглядел на эту бедную женщину еще полминутки и пошел на выход. Во дворе я снова погладил беззаботного Фомку и пошел за калитку. Как только вышел наружу, увидел, как бежит ко мне соседка Екатерины Серой, Ваньки Кашевого мамка.

Грузная женщина в косынке узелком назад, раскрасневшаяся, с обеспокоенным лицом, мчалась она через дорогу. Позади, у двора ее, стояла старая копейка. С водительского места вышел наружу седой дед. Лег он локтями на крышу, стал глядеть на нас.

— Игорь! Игорь Землицын?! — Закричала соседка.

— Ну да, — ответил я женщине, — чего случилось?

Та ничего не сказала. Бухнулась передо мною на колени. Уселась прямо на подъеденную индоутями травку. А потом расплакалась.

— Да чего вы? — Не понял я, когда женщина принялась хватать меня за руки и целовать кисти.

— Спасибо! Спасибо, что Катьку мою уберегли! Без вас бы она…

— Да чего вы?! — Вырвал я руки возмущенно, — что творите-то?

Женщина глядела на меня блестящими глазами. Утерла грязноватой рукою накопившуюся у уголка слезинку.

— Как мне тебя поблагодарить? — Всхлипнула она, — ты единственный, кто решился против Матвея пойти. А я боялась! Он так смотрел на меня, что дух с грудки выбивало! Что страшно глядеть ему в ответ! А ты спас ее! Не побоялся!

— Коль хотите поблагодарить, — я опустился к женщине и взял за локти, помог подняться, — так поблагодарите по-человечески, а не вот так.

Женщина смотрела на меня пару мгновений, а потом бросилась на грудь, прижалась.

— Спасибо… Храни тебя Господь, — прошептала она, — теперь уж когда стало все известно всем соседям, нам не отвертеться. Надобно Катьку выручать из этого семейства.

— Не боитесь, — проговорил я, отняв женщину от себя, — что соседи запазорят?

— Я больше боюсь, — она с трудом, громко сглотнула, — что дочка моя не переживеть ихнего с Серым брака. Теперь в два раза сильнее боюсь.

— Все будет хорошо, — кивнул я, — Катя выздоровеет.

Женщина посмотрела на меня теплым, благодарным взглядом. Потом снова прижалась.

— Помогите Екатерине Ивановне, — сказал я, — она там, в хате осталась. Не хочет выходить. Заберите ее к себе на немного. Ей одной сейчас нельзя.

— Заберу, — принялась заверять меня женщина, — обязательно заберу! Не оставлю ее на произвол судьбы!

— Ну и хорошо, — сказал я и вежливо выбрался из объятий женщины, — а мне пара. Еще в больницу надо успеть, да Белку на ночевку поставить.

Газон разогнавшись с горки, притормозил у края поля, подняв за собой еще большую тучу пыли. Дальше поехал уже на малом ходу. Скатился по пологой части насыпи, где был заезд на поле да стал у края прокоса.

— Тихо всем, — сказал строго Вакулин, — давайте-ка разузнаем, чья это машинка подошла и зачем. Потому как мы, вроде бы, и не ждем никого.

— Да моя то машинка, — пошел я к газону, — моя. И ко мне приехала.

Открылись газоновские двери. С одной стороны выскачил Казачок. Поглядел на всех со своей, ставшей мне уже привычной, растерянной улыбкой. С пассажирского сидения спрыгнула Маша. С аптечкой в руках побежала она ко мне.

— Тебе что в больнице сказали? — Строго заговорила Маша, — каждый день на перевязку! А ты чего?

— Привет Машенька, — даже и не заметив Машкиной напускной злости, подошел я к ней и крепко обнял.

Шоферы заулыбались, глядя на нас. Кто-то завистливо присвистнул. Вакулин подбоченился, хмыкнул. Егоров, кажется, совершенно не понимая, что происходит, забавно заморгал глазками.

Одна только Алла Ивановна стояла, напряженная как струна. Смотрела на нас своими нахмуренными, злыми глазами. На высоком ее лбу пульсировала жилка.

— Ну чего ты? Игорь? — Тут же растаяла Машка, — чего ты? Люди ж смотрят!

— Это ты чего, — взяв Машу за хрупкие плечики, отстранил я ее, — чего приехала?

— Перевязку тебе нужно новую! — Глянула она на меня строго.

— Маша, — заулыбался снова Казачок, — всем в диспетчерской плешь выела. Доканала она сначала завгара, рассказать, где ты делся. А потом уже и меня, чтобы привез ее к тебе.

— Готовь руку, — Сказала Маша деловито, — сейчас будем тебе перебинтовывать ее в полевых условиях. И раны обрабатывать.

— Какие еще раны?! Какие перебентовки?! — Возмутилась Алла Ивановна, — гражданка! Что вы себе позволяете?!

Топча низкими каблуками пшеничные пенечки и неловко пошатываясь, Алла Ивановна направилась к нам.

— Немедленно назовите мне место вашей работы! Я напишу вашему непосредственному начальнику докладную записку о том, чтобы вас привлекли к дисциплинарному взысканию!

Маша не растерялась.

— Прошу вас не вмешиваться во врачебные дела, — сказала она строго, — у меня тут вообще-то больной! А вас я и знать не знаю!

— Вот это больной, — Рассмеялся Вакулин по-доброму, — вот если бы у нас все больные так держались, мы бы уже, видать, горы свернули!

Маша посмотрела на улыбчивого Вакулина, а потом на каменное от злости лицо Аллы Ивановны.

— Вы… да вы… Да у вас тут никто, наверное, не знает, что такое субординация! — Прошипела Алла Ивановна.

— Сменить повязку, — пожал я плечами, — дело недолгое. А наши комбайны еще и близко не в поле.

— Алла Ивановна, — окликнул ее Вакулин, — да оставьте вы молодежь в покое! Мы же еще не начинаем! А Землицын и вовсе на своей машине! Учения нужны только чтобы шоферы пообвыкли работать на зилах. У них времени это много не займет. Машина очень на газ похожая. Потому и такие короткие у нас занятия.

Алла Ивановна снова запыхтела. Нахмурившись потопала к остальной комиссии.

— Сказано было, — тихонько от всех проговорил я Машке, когда мы зашли в Белку чтобы сменить повязку, — что повязку менять раз в сутки. А не прошло еще суток.

— Лишним не будет, — сказала Маша, быстро орудуя своими ловкими тоненькими ручками.

Было видно, что она на мгновение растерялась от моих слов. Выходит, что не стоило ей бежать сломя голову ко мне, сюда.

— Соскучилась я, — ответила девушка немного обиженно, — соскучилась. И злая на тебя я немного.

— Почему злая? — Улыбнулся я.

— Потому как ничего ты мне не сказал про свое ранение. Узнала на работе через третьи руки. Вот и захотела приехать.

— Чудо ты в перьях, — улыбнулся я, наблюдая за тем, как Маша заканчивает новую повязку.

— Так. Рукава опустить, работу мою полевой пылью не грязнить, — изобразила девушка строгость.

— Слушаюсь, — сказал я шутливо.

Когда вышли мы из машины. Поглядел я на то, как стоят шоферы да слушают болтовню членов комиссии.

— Машка, — подозвал я, — иди-ка сюда.

— Чего?

Обойдя Белкин нос, оказалась она рядом со мной, у водительской двери. Схватив Машу за ручку, потащил я ее назад, за кузов.

— Ты чего?! — Только и выдала она, а потом добавила свой звонкий хохоток.

— Соскучилась? — Сказал я, когда мы укрылись от чужих глаз.

— Да не кричи ты, — смутилась Маша. — Люди услышат!

— Соскучилась, спрашиваю?

— Ну соскучилась, — разулыбалась она, — сказала же.

— Ну тогда на.

С этими словами, прижал я девушку к себе и поцеловал в губы.

— Ты что! — Возмутилась Маша, когда мы разъединили губы, — а вдруг кто увидит?!

— Не увидит, — ухмыльнулся я.

Маша заглянула мне в глаза. Внезапно с ее губ сорвался веселый смешок, и девушка улыбнулась. Потом она припала ко мне снова и потянулась целоваться. Так приятно мне было чувствовать Машино разгоряченное солнцем и чувствами тело, что я и нарадоваться не мог. Поцелуй ее показался слаще любого меда. Запах ядреного девичьего пота пьянил, кружил голову.

— Ну хватит-хватит, — отстранил я ее игриво, — мне еще работать, а я уже пьяный.

— Что-то я не почуяла, — улыбнулась она хитро, — чем это ты пьяный?

— А вот… — засмеялся я, — тебе скажи. Зазнаешься.

Маша снова улыбнулась. Внезапно слетело с ее лица веселое выражение:

— Я еще немножечко злюсь, Игорь.

— Это на что же еще?

— Ну чего ты, — вздохнула она, — всюду лезешь? Серый же тебе враг. А ты с его проблемами разделываешься.

— А если б Серый поступил бы в поликлинику с раною, — нахмурился я, — стала бы ты его лечить? Пусть и неприятный он тебе человек.

Маша поджала набухшие, красные от нашего поцелуя губы. Опустила взгляд.

— Вот то-то же, — Сказал я, — потому как ты по-другому не можешь. Ты медик. И пошла в медики не просто так. А потому что у тебя к тому душа лежит. И я так же. Ну не могу я мимо чужой невзгоды пройти.

Маша подняла на меня глаза. Блеснули они так, будто собиралась она плакать.

— Ну что, — развел я руками, — меня убить теперь, что ли?

Она не ответила. Просто прижалась ко мне всем телом. Обняла под плечами. Стала слушать мою грудь. Улыбнувшись, положил я руки ей на плечи. Обнял.

— Ты самый лучший, — сказала она глуховато, — самый-самый.

В следующее мгновение по-детски торопливо отпрянула она от меня. Строго посмотрела и добавила:

— Только попробуй от меня куда-нибудь теперь деться.

— Да успокойся ты, Машка, — рассмеялся я, — пока никуда деваться не хочу.

— Кстати, — Маша резко изменилась в лице, нахмурилась, — напомнили мне кое-что твои слова про медиков.

— Что напомнили?

— Подружка моя заходила утром в поликлинику, еще до того как уехала я на гараж. Она медсестра. Работает в больнице. С дежурства была. Так вот, слышала она все про Серых. Слышала, как милиционер приходил. При нем была Серых мать. Хотел он поговорить с Катей, да не смог. Была она не в сознании.

— Ну милиция, и что тут такого? — Пожал я плечами.

— А к тебе еще не ходили?

— Пока нет. Может, и придут.

— Уже вся больница знает про то, как в тебя стреляли, — вздохнула Маша, — про то, что в Серовской хате стряслось. Ох, — она отвернулась от меня, обняла плечики, — сердце у меня не на месте, Игорь. Кажется мне, что плохо все это кончится. Что еще хлебнешь ты с этим всем делом горького.

— Мне не привыкать бывать в таких вот незадачах, — пожал я плечами, — если что, уж как-нибудь выберусь. Чего уж там.

— Да не хочу я, чтоб ты выбирался, а хочу, чтобы не попадал.

— Ладно, — ушел я от этого разговора, — а про Серегу Мятого, то есть Бесхлебного, ты не слыхала? Есть там про него какие-никакие вести?

— Нет, не слыхала, — покачала головою Маша.

— Понятно. Надо бы к нему съездить вечерком. Проведать. Ну если бы помер, — я нахмурился, — я бы уже знал. Всюду бы раструбили.

— Едуть! Едуть! Вон! Гля! — Закричал кто-то из шоферов. Мы с Машей удивленно оглянулись.

Вниз по той же самой дорожной насыпи, по которой прибыли Енисеи, шла новая колонна комбайнов.

— Немцы едут! — услышал я голос Титка.

Все шоферы пошли к дороге, посмотреть на немецкие машины.

— Куда вы! — Кричала им Алла Ивановна, — куда вы идете! Вернитесь к машинным, товарищи! Ну что вы как дети?

Увидел я, как Вакулин подошел к чиновнице и одернул ее строго. О чем-то тихо с ней заговорил. Другие шоферы же даже и не глянули на нее. Их интересовали только немцы.

Колонна шла ровным ходом. Спереди вела ее новенькая белая волга. Немецкие комбайны — зелено-белые коробки ехали к нам, подняв над землей свои окрашенные красным мотовила.

Заметил я, что по конструкции они отличаются даже внешне от наших, советских: кабина, располагающаяся посередине, была больше; обзорные окна просторнее; За кабиной квадратный, но приплюснутый, как черепаший панцирь, располагался бункер.

На всех комбайнах спереди, сбоку, и, наверное, даже сзади, красовались большие, выведенные красными буквами надписи: Claas.

Колонна, кончала которую вторая волга, остановилась прямо посреди дороги. Комбайнеров внутри немецких машин было видно. Сквозь слегка тонированные, но прозрачные стекла, с интересом смотрели они на наши самосвалы.

Из первой волги вышли несколько человек: председатель колхоза, зампред Щеглов и еще двое пожилых мужчин, одетых в светлые деловые костюмы и при галстуках. Их я не знал. Однако, судя по тому, как из задней волги выскочил и побежал вперед, к ним, Георгий Иванович Зубарев — местный учитель немецкого, я понял, что были те два незнакомца немцами.

Руководство колхоза в сопровождении Зубарева и немцев пошло к полю, на прокос. Держались они на почтительном расстоянии от шоферов и комиссии. С последними, правда, поздоровались сдержанными кивками.

— И сзади у них тоже claas, — сказал я, глядя на первый из четырех комбайнов, остановившихся почти возле нас с Машей.

— Разляпистые какие, — удивленно проговорил Титок, глядя на комбайны — квадратные, что твой коробок от спичек. А красивые, цветастые.

Комбайнеры сидели в своих машинах недолго. Поняв, что руководство отошло поговорить, стили они выбираться наружу, сходить на землю.

Было их четверо: трое молодых, а четвертый постарше, кряжистый, с пузиком.

Все они стали у комбайнов. Кто-то закурил, кто-то оглядывался по сторонам. К нам идти не торопились, будто бы остерегались. Почти все остерегались.

Один комбайнер, тот что шел в первой машине, глянул на нас с Машей. Вернее, на Машу. Заулыбался. Был он высокий и крепкий. Светловолосый. Лицо его было бы белым, однако уже покрылось легким Кубанским загаром. Одетый в синий спецкомбинезон и белую рубашку в мелкую клетку, потопал он к нам, чуть не поблескивая зубами.

— Сдравствуйте! — Внезапно, почти без акцента обратился он, почему-то не ко мне, а к Маше, — скашите, а мошно ли у фас что-то спросить?

Маша растерянно глянула на меня. В глазах ее горел немой вопрос. Видел я, что немец этот смотрит на Машу так, как смотрят, обычно, на красивых девушек молодые, полные сил парни. Смотрит, как на женщину, которую очень бы хотелось ему получить в свои руки.

— Зависит от вопроса, — вмешался я немедленно, — и потом, не знаю как у вас, а у нас, в Союзе, принято перед обращением знакомиться да представляться.

Немец зыркнул на меня недобрым взглядом. Взгляд, впрочем, недобрым был только пару мгновений. Потом смягчился. А улыбка и вовсе все это время не сходила с его правильных черт лица.

— О, — начал он, глядя уже на меня, — прошу прощения. Мое имя — Клаус. Клаус Рихтер. Очень приятно поснакомиться.

Немец протянул руку сначала мне, потом и Маше. Пожимая Машину маленькую кисть, он разулыбался еще сильнее. Дружелюбно засмеялся.

— Хорошо говоришь по-русски, Клаус, — сказал я, — где учился? Или жил у нас? В союзе?

— О! Ну что фы, что фы, — улыбнулся Рихтер, однако сделал он это одними губами. Взгляд его светло-голубых глаз потяжелел, упершись в меня, — фы преувеличиваете.

— Совсем нет, — ответил я.

— Ну что же, — он перевел взгляд свой на Машу, и тот немедленно помягчел, — благодарю за такую лестную оценку. Meine mutter, — перешел он на немецкий, — фо фремена фойны была… Как это по-русски? Оstarbeiter.

— Так и будет, — ответил я, — остарбайтер. Значит, была твоя мама остарбайтером.

— Та, — кивнул он, вновь наградив меня холодноватым взглядом, — а папа… Эм… Deutscher Ingenieur.

— Инженер.

— Та! Та! Иншенер! — Он заулыбался Маше, — и, поэтому, русский ф моей семья немного фторой язык.

Маша же смотрела на него с настороженностью. И хотя в разговоре немец ловил Машины взгляды, она тщательно прятала от него глаза, держалась ко мне поближе.

— И какой же у тебя вопрос, — сложил я руки на груди, — товарищ Рихтер?

— Ну, по прафде скасать, — ответил он, — фопрос у меня польше к фам, fräulein.

С этими словами он снова заулыбался Маше.

— Ну тогда не тяните, пожалуйста, — немного раздраженно ответила она, — какой у вас вопрос? Мне уже на работу надо. Тороплюсь.

— О! Я не садершу фас надолго! Просто у меня… Как это скасать? — Рихтер тронул висок и скривался, — голофа.

— Болит голова? Таблетку дать? — Маша нахмурилась, сдвинула красивые свои бровки к ровному носику.

— Та! Та! Ja! — кивнул он, — полит голофа!

— Так, — сказала строго Маша и стала рыться в своей аптечке.

Немец же глянул на меня. Улыбка его немного померкла и превратилась во что-то вроде неприятной гримасы.

— Вот вам две таблетки аскофена, — Маша извлекала из аптечки красненькую пачку, достала таблетки, — у вас есть запить?

— Что? — Улыбнулся ей немец, принимая пилюли, — что ест?

— Вода. Запить. — Отрывисто сказал я.

— О! Ja! In meinem mähdrescher.

— Что? — Не поняла Маша.

— Говорит, в комбайне есть у него вода, — сказал я, — ну тогда давай, дорогой товарищ немец, — глянул я на него, — иди голову лечить. А мне мою невесту нужно отправить на работу.

От слова «невеста» Маша занялась таким румянцем, что показалось мне, будто сейчас она целиком превратится в красную вишенку. Когда я посмотрел ей в глаза, девушка восторженно ответила мне своим взглядом.

— Was? — Не понял Рихтер.

— Пора нам говорю, — я изобразил пальцами человеческую походку, — идти.

— О! Та! — Он снова заулыбался Маше и пошел к своему комбайну.

Я же повел Машу к Казачковской машине.

— Ух ты, — снял Титок кепку неожиданно, когда мы проходили мимо него.

Проследил я за удивленным его взглядом. А направлен он был аккурат на немецкую технику.

Там, у последнего комбайна, немцы устроили суету. Но поразило его не само это событие, а его участники. Или, вернее, участница.

Последний комбайн, на котором ездил кряжистый пузатый немец, заглушил свой двигатель. Немец откинул боковой квадратный щиток, обнажив валы и ремни передач своей машины.

Молодая девушка-инженер, рылась под щитом, проверяя комбайновские ремни на силу натяжения. Кряжистый же стоял рядом. Сложил он на груди свои крепкие рабочие руки, перекидываясь с девушкой непривычными в Красной словами своей немецкой речи.

На девушку и глядел Титок. Глядел и удивлялся. А та, маленькая, и шустрая как рыбка, потряхивала своими волнистыми до плеч волосами, быстро-быстро работала маленькими ручками. Даже мешковатая ее мужская одежда: комбинезон с рубашкой, не срывали ее стройности и красивых женский форм.

— Ты че, Титок? — Улыбнулся я, — на немочку засматриваешься?

— Чего? — Потемнел он лицом, — чего ты такое говоришь? Ни на кого я не засматриваюсь!

Девушка и толстый комбайнер, услышав нашу шутливую перепалку, обернулись. С серьезными лицами посмотрели на нас. Титок аж покраснел. Я же, сдержано засмеялся.

— Ты хоть немецкий-то знаешь? — Посмотрел я на Титка с иронией.

— Да ну тебя, — обиделся Титок притворно, — не на кого я и не смотрю!

Растерянный, ушел он к своей машине.

— Надают тебе по шее, — сказал я Маше шутливо, когда мы с ней прощались у Казачковской машины, — за то что сбежала ты с работы ко мне.

— А тебе не понравилось, что я к тебе приехала? — Немного грустно проговорила Маша.

— Очень понравилось, — я улыбнулся, — делай так в любое время, когда тебе захочется.

— Если бы я так могла, — вздохнула Маша, — я бы и не уезжала вовсе. Осталась бы с тобою, — она опустила глаза, — чтобы всегда-всегда на тебя глядеть.

— Наглядишься еще, — сказал я ласково.

— Нет, Игорь, — покачала она с улыбкою головой, — не нагляжусь.

Не успели мы с Машей распрощаться, как оказался Титок тут как тут:

— Слыш, Игорь? — Спросил он смущенно, — а у тебя ключа на семнадцать не будет?

— А где твой? — Удивился я, глядя, как Титок мнется передо мною.

— Да я Микитке занял, а тот, черт белобрысый, не возвращает уже неделю. У других долго бегать, спрашивать. Ты ближей всех оказался.

— Ну есть ключ. А тебе зачем? Поломался? Мож помощь нужна какая?

— Да то не мне, — махнул рукой Титок, а потом залился краской, как девочка.

Поглядев над его плечом, понял я, в чем дело. И рассмеялся.

Стояла у его машины девушка-немка, да глядела на нас с Титком серьезным своим, деловитым взглядом.

— Фройлине, значит, своей услужить хочешь? — Сквозь смех проговорил я.

— Да ничего и не услужить! — Обернулся он украдкой, а потом как-то испуганно нахмурился, — давай быстрее! Пока она к кому другому не пошла!

Сдерживая очередной приступ смеха, пошел я к Белке в кабину. Очень мне забавно было, как Титок отпирался, а потом тут же побежал немочке угождать.

— Вернешь вечером, — сказал я строго, когда передавал ему свой ключ, — как хочешь вернешь. Если твоя новая зазноба его умыкнет, найдешь мне новый.

— Да никакая она мне не зазноба! — Возмутился Титок, — это я так, из вежливости!

— Ну-ну, — глянул я на Титка снисходительно, — давай, дерзай. Вежливый ты наш.

Титок напоследок наградил меня краткой улыбкой и быстренько побежал к своей немочке, чтобы ей угодить. Видел я, как они, общаясь чуть не на пальцах, пошли вместе к немецкому комбайну.

Когда решил я глянуть, чего это Казачок не уезжает, то увидел, как тот Рихтер снова трется рядом с Машкой. Девушка же, все пытается от него отбиться, уйти в машину, да тот забрасывает ее своими вопросами. Тормозит, в глазки заглядывает.

— Вот зараза неугомонная, — я нахмурился, — быстро вылечился, фриц.

Пошел я решительно туда. К ним. Уже на подходе моем, Клаус переменился в лице: черты его ожесточились, свел он светлые свои брови к переносице. Посмотрел на меня недобро.

— Что, Клаус, — сказал я, на ходу, — не проходит голова?

— Нушна еще одна таплетка, — ответил он холодно.

— В комбайне у себя поищи.

Приблизившись, стал я между ним и Машей. Заглянул немцу в глаза. Не боялся он моего взгляда. Смотрел и не отводил своих арийских, етить их, зенок. Замерли мы друг напротив друга. И когда хотел я уже отправить его пенделем обратно к своему ящику на колесах, вмешалась тут Маша:

— Ну ладно, Игорь, — она юрко подскочила ко мне сбоку и тронула лицо, приклонив к себе, чмокнула меня в щечку, — пора мне. А-то и правда в поликлинике съедят.

Глянул я в ее глазки. Была там смесь смущения и беспокойства.

— Езжай, — и ничего не бойся, — ответил ей я.

Маша, не взглянув на немца, побежала к кабине.

— Фы уезшаете? — Удивился Клаус, которого будто бы и не смутил Машкин поцелуй.

Однако, не дождавшись ответа, он торопливо добавил:

— Auf Wiedersehen!

— Двигай! — Обернувшись, крикнул я Казачку.

— Ага! Давай Игорь! До вечера! — Закричал тот в ответ и закрыл дверь в кабину.

Вместе с немцем пронаблюдали мы, как Казачок погнал свой газон по прокосу, развернулся и пошел обратно в горку, миновав немецкую колонну машин.

— Красифая у фас schwester, — провожая машину взглядом, улыбнулся Клаус.

— Не сестра она мне, — ответил я, — а невеста.

— О! — Клаус сделал удивленное лицо, — это все потому, что я, иногда плохо понимаю фаш язык. Ну, то что нефеста, это ничего.

— Будешь к ней приставать, — глядя немцу в глаза, сказал я спокойно, — получишь по шее.

— Was?

— Да понял ты все. По глазам вижу, что понял.

Еще пару мгновений смотрели мы друг на друга, как два вражьих волка. Вдруг взгляд немца скакнул над моим плечом. А потом он пошел обратно к своему комбайну. Обернувшись, увидел я, как руководство колхоза вместе с немцами садиться в волгу.

— Игорь! — Крикнул мне Вакулин, — ну чего ты? Готов? Начинаем учения!

— Готов! Иду уже, Евгений Герасимович!

— Завтра, в шесть вечера, — читал отец внимательно, — явиться в отделение милиции станицы Красной для дачи объяснений по делу М. Серого. Мда…

Всей семьей собрались мы в нашем зале. Я сел на диван, что стоял под стеною, укрытою красным ковром, Света, бледная лицом, устроилась на том конце дивана. Мама, без конца причитая что-то себе под нос, уселась в низенькое креслице, которое было не поодаль от печной стены. Отец же, как глава семьи, сел в свое мягкое креслице, перед железной тумбой с телевизором «Рубин».

Отец, держа в руках маленькую серенькую бумажку, прищурив глаза, смотрел на нее сквозь очки. Читал.

— Мда, — повторил он и, сняв очки, поглядел на меня, — Квадратько прислал.

— Знаю, — пожал я плечами, — читал. Хотят взять у меня объяснения.

— Вот зачем! — Не выдержала мама и встала, — зачем везде ты со своим любопытным носом лезешь?! Как пошел работать в свой гараж, так ни дня спокойного нету! То у тебя какие-то суды, то немцы! То Серые вокруг тебя бегають! Голову разбивають! Ну что это такое?!

— Ма, — улыбнулся я, — да тихо ты. Страшного ничего не произошло. Все живы-здоровы.

— Меня ты в могилу сведешь! Меня! — Всплеснула она руками, — ты там ездишь непонятно где, а я кажный раз, как что с тобой случается, так за сердце хватаюсь!

Мама скривилась, как бы от боли, прижала руки к груди.

— Светка, — строго сказал я, — сбегай, валидолу принеси.

— Угу, — пискнула сестра и пошла в соседнюю комнату.

— Сегодня в тебя с ружья стреляють, а завтра чего будеть?! Какие мне еще новости дома ждать?! — Не унималась мама.

Мы с отцом переглянулись.

— Да не квохчи ты, квочка, — сказал отец строго, — взрослый сын. Сам разберется, как ему жить.

— А что ты будешь делать, ежели его завтра привезут… Привезут… — Мама недоговорила.

Ее лицо горько скривилось. По щекам покатились слезы. Спрятавшись в ладошки, принялась она беззвучно плакать.

— А что ежели его посодють? Что ежели в тюрьму посодють? — Плакала она, — я же тогда не переживу! Прям так как есть и помру!

Я вздохнул тихо, а потом встал, приблизившись, мягко обнял маму. Та тут же, не мешкая, легла мне на грудь.

— Ну, тихо ты, ма, — я стал гладить ее по округлой пухлой спине, — не плачь. Никого у нас не посадят.

Подняв глаза свои от раскрасневшегося маминого лица, прижавшегося к моему плечу, посмотрел я на Светку. Спешила она к нам с валидолом и алюминиевой кружкой воды, чтобы мать могла напиться, перебить слезы.

— Ма, на, — сказала Светка тихо.

Мама, аккуратно взяла у нее кружку. Пила долго, громко делая каждый глоток. От валидола отказалась.

— Пообещай мне, Игорь, — сказала она, как вернула Светке стакан, — пообещай, что ничего не случиться с тобою. Что будешь ты себя беречь.

Я по-доброму хмыкнул. Глянул на грубое, но добродушно улыбающееся отцовское лицо.

— Обещаю, мама, что буду себя беречь. И что со мной ничего не случиться. Что ни с кем из нас ничего не случиться. Честное слово даю.

— Ау? — Добавила бабушка, медленно входя в коридор.

Маша глянула на меня испуганными глазами.

— Ну, — прошептал я, — скажи что-нибудь!

— Что?! Я сейчас со стыда умру!

— Что угодно!

Девушка сначала на мгновение растерялась, а потом все же крикнула:

— Да! Я тут!

Маша подскочила, стала натягивать платье. Я же, не теряя времени, спрыгнул с кровати и юркнул под койку.

— А Игорь где?

— Игорь… а Игорь… Он…

Оказавшись в темноте совершенно голым, на пыльном полу, я судорожно соображал, как же выкрутиться их этакой забавной ситуевины. Глянул из-под кровати, чтобы разыскать, где осталась моя одежда.

Смотрел я меж белых Машеных щиколоток, которые суетливо топтались босыми ступнями по деревянному окрашенному полу. Мои вещи лежали кучкой у тумбы.

— А Игорь вышел! — Наконец, выдала Маша и потопала куда-то к середине комнаты.

Стала она смотреть на бабушку, которая, по всей видимости, ходила где-то там, в других комнатах, вне моего зрения.

— Куда вышел?

Маша, суетливая, нервная, бросила на меня испуганный взгляд. Лицо ее раскраснелось, волосы были растрепаны.

— Отвлеки ее, — выглянув из-под кровати, проговорил я беззвучно.

Маша подняла удивленно бровки. Развела руками. Однако, подергавшись как-то нерешительно, вышла из комнаты.

— Ба! Пойдем, я тебе кое-что покажу! Тут такое! — Услышал я наигранно удивленный Машин голос.

— А ты чего такая все помятая, будто мешки таскала? — Спросила бабушка.

Я в это время как раз тянулся за вещами, пытаясь затащить их под кровать, чтобы переодеться. Однако услышав бабушкины слова, едва удержался от смеха.

— Да я… Читала! Очень уж чтиво попалось интересное, и я вся распереживалась.

— Вон оно как.

— Ба! Ну пошли!

С первого раза не смог я забрать свою одежду. Не дотянулся. И тогда пришлось мне выбраться чуть ли не на две трети тела.

— Да подожди ты! Дай взять таблетки, — сказала внезапно бабушка, — что-то у меня от этого телевизира голова разболелась. Никак давление поднялось.

Когда я это услышал, чуть было не поперхнулся воздухом. Вот стыдобища то будет, если уж засекут! Да я-то ладно, уж как-нибудь переживу такое веселье. А Машка-то как?.. Если ее бабуська за книги так чихвостит, то что будет сейчас?!

Услышав шаги к комнате, я напрягся, схватил ком одежды и быстро, как мог, полез обратно под кровать.

— Ба! Да давай я сама тебе принесу! Постой ты здесь!

Оказавшись в своем темном укрытии, стал я во всем этом комке выпутывать мое белье да брюки. Разбирать, где тут что.

— Да ты не найдешь, внученька! Ты мне лучше воды зачерпни.

— Ба! Да я сама!

— Ты чего, Машка, — строже сказала бабушка, — я что, безногая? Аль безрукая? Попросила же тебя воды принесть! А от наших споров у меня только сильнее давление подпрыгиваеть.

Я замер, когда услышал шаркающие бабушкины шаги. Потом увидел, как появились в комнате медлительные старческие ноги. С трудом зашагали они по ковру. Потом бабушка со скрипом села на свою койку, стала чем-то шуршать.

В комнате было тихо-притихо. Только бабушка мерно сопела при дыхании, да шевелила что-то на своей тумбе. Покашливала. Я же, потянулся надевать трусы. Решил проверить, насколько это у меня громко получится. Получилось очень тихо, но неудобно. Пришлось поджимать ноги, да так аккуратно, чтобы не сильно упираться в сетчатое дно койки.

Кое-как корячусь, нацепил я и брюки. Медленно застегнул ширинку. Остался у меня в руках комок белых каких-то шмоток. Стал я и его ворошить, пытаясь отыскать свою светлую рубаху.

— А это чего такое? — Вдруг сказала бабушка, и я замер.

Она встала с кровати. Увидел я, как пошла Машкина бабуська к моей койке. Однако не было у меня времени ждать, пока она там насмотрится. Стал я рыться дальше.

— Вот зараза, — не удержался я от шепота, когда понял, что в руках у меня нету моей рубахи.

Остались только какая-то Машкина ночнушка, да… ее светлый бюстгальтер.

— Ба! На воды, — вернулась Маша.

— А это чье? Игоря?

Машка не отвечала, видать, застыла в нерешительности. Понял я в тот момент, что нашла бабушка мою рубашку на кровати. Значит там она и осталась, а все остальное мы скинули.

Выглянув из-под кровати, посмотрел я на окоченевшую от удивления Машу. Та, раскрыв глаза, стояла и молча смотрела на бабушку. Вдруг взгляд ее скакнул на меня.

Я жестом кисти показал я ей, пусть, мол говорит, не молчит как истукан. Ну Маша и заговорила:

— Ну… Да, Игорева…

— А чего это он? Вышел голышом по пояс? Куда он так пошел-то?

— Так, — поторопилась ответить Машка, — на баз, в туалет.

— Угу. Голышом.

Машка снова глянула на меня. Я стал обмахивать себя рукой, будто веером, дышать, надувая щеки.

— Ну да! Духота-то стоит, ужас какая!

Догадливая Маша пошла к окошку. Поставила воду куда-то на тумбу, а потом услышал я, как раскрыла она оконные створки. В комнату тут же ворвался ясный и чистый стрекот сверчков.

— Вот оно как, — недоверчиво сказала бабушка.

— Ты давай мне рубашку, ба, я ему и передам.

— Ну, на.

Бабушка вернулась на свое место и снова стала чем-то шуршать. А я увидел, как упала к Машкиным ногам моя рубашка. Я быстро хапнул ее и втянул под кровать. Извиваясь в неудобстве, принялся вдевать руки в рукава.

— Ну пошли, покажешь, чего ты там нашла, — сказала бабушка, напившись, — правда, мне бы сначала полежать. Или у тебя чего срочное?

— Срочное! Очень срочное!

— Эх, — вздохнула бабуська и, скрипя кроватью, встала, — пойдем, неугомонная.

Как только вышли они из комнаты, Маша закрыла за собою дверь.

— Умница моя, — проговорил я тихо и стал вылезать из-под кровати. Весь грязный и пыльный, полез к окошку, чтобы выбраться на улицу. Быстро оказавшись снаружи, я побежал к базу. Оглядываясь, не видит ли кто, юркнул между хатой и изгородью. Торопливо стал красться на ту сторону, где была старая дверь в баз. Пригнулся по пути под маленьким окошком коридора.

— Машка! Ты что?! С ума сбрендила?! — Услышал я Бабушкин голос во дворе.

— Да говорю тебе, ба! Был тут еж, а теперь пропал! Смешной такой. Фырчал.

— Да что я, ежей, етить их туда налево, не видала?!

— Здрасте! — Вышел я из-за хатенки как так и надо, — простите, что-то я там задержался!

— Привет, Игорь, — улыбнулась мне Машкина бабушка.

Маша с ней стояли в свете уличной лампочки, возле входа в хату. Вдруг, Маша принялась мне что-то шептать, гладить себя по челке.

Понял я ее не сразу, а потом смахнул с волос густую паутину.

— Опа, какая, — сказал я, не подавая виду, — видать, в туалете у вас поймал.

— Ну да, — бабушка заулыбалась, — у нас там такие пауки, иной раз бывают. Жирные, почти как воробьи! Ты не стой, Игорек, проходи-проходи. Давай я тебя чаем угощу. Я пампушек напекла с медом.

Когда вошли мы внутрь, на свет, что был поярче уличного, Машина бабушка вдруг сказала:

— Слушай, Игорек, забыл ты у нас в комнате свою, — обернувшись, она осеклась. Как-то странно на меня поглядела. Нахмурила свои, за толстыми линзами очков, глаза.

— Чего такое? — Улыбнулся я немного растерянно.

— Рубашку… Забыл… — закончила она.

Потом проморгалась. Прищурившись, вытянула шею вперед, как бы рассматривая рубашку, которая, к слову, была уже на мне.

— Да не, — потер я шею, — чего-то вы путаете. Ничего я не забывал.

— Как это не забывал? — Она развела руками, — я же видела, и ты Маша, тоже видела на кровати Игореву рубашку.

— Какую рубашку? — Изобразила Маша удивление.

— Да вот эту же! — Бабушка указала своей узловатой рукою на меня, — вот эту самую. Которую сейчас… Игорь… Носит…

— Да не! Рубашка эта всю дорогу на мне была и никуда не девалась.

Машина бабушка нахмурилась. Обернувшись, поковыляла она в переднюю. Стала бормотать:

— Да как же это? Я ж видала своими глазами!

Мы с Машей хитро переглянулись. Она закрыла рот и беззвучно рассмеялась.

— И правда, — вернулась бабушка, — нету! Что-то я совсем старая стала! Уже чудится мне всякое! Рубашки какие-то!

— Да ладно вам, — улыбнулся я бабушке, — пойдемте ваши пампушки кушать. А рубашка… Да и черт с ней.

Степаныч хотел было что-то сказать и даже открыл рот, но передумал. Глянул сначала на Олегыча, потом на завгара. Те уставились на него в ответ.

— Неловко мне, мужики, — сказал он, помявшись, — если б мог бы, сам с Игорем отошел за диспетчерскую. Но, сами знаете, ходок с меня нынче неважный.

Завгар засопел, явно не зная, как себя тут вести.

— Ну чего, — спас положение Олегыч, вставший из-за своего столика, — пойдем, мож, покурим? А, Федотыч?

— Ну пойдем, — не сразу ответил завгар, но все же кряхтя встал, — коль уж нас просют.

Степаныч как-то виновато опустил глаза. Вместе с ним, подождали мы, пока завгар с Олегычем выйдут из диспетчерской.

— Ну, куда прешь, Казачок? — раздался за приоткрытой дверью строгий голос дядь Миши.

— Дак, к Никите Олеговичу, за путевкой.

— Ай! Балда! Никита Олегович вот он, с нами! Пойдем лучше покурим, в кабинет покамест нельзя!

Дверь совсем захлопнулась, и остались мы со Степанычем одни.

— Катька на тебя донос написала в милицию, — тут же, без предисловий сказал Степаныч, — что, мол видела она, как это ты стрелял в Мятого. Призналась мне вчера.

— Вот так номер, — сказал я задумчиво.

— Ага, — он вздохнул, — пытался я ее отговорить, поносил злыми всякими словами, за то, что она такая дура. А та уперлась, мол, не дам второго сына на растерзание. Первый и так неизвестно куда пропал.

— Глупо это с ее стороны, — я взял стул из-за стола Олегыча и поставил его напротив Степаныча спинкой вперед. Сел верхом, — там много свидетелей было. Много доказательств есть того, что стрелял Матвей.

— Мда, — Степаныч вздохнул, — это она больше с отчаяния. Думает, что сможет так отвесть беду от младшего сына.

— Не сможет, — сказал я холодно.

— Да знаю, — покивал Степаныч, — я той вашей драки не видел. Слышал только по рассказам Катькиным. Мне она сказала, что ты стрелял, — нахмурился механик, — а вот Зинка Игнатова, мамка Ваньки Кашевого, которая ходила ко мне по очереди с Катькой, так та рассказала по-другому. Что стрелял Матвей. Что застрелил бы он и Ваньку Кашевого, да ты не дал.

— Если б Ванька когда надо не вбежал бы, — покачал я головой, — я бы так просто не смог бы Серого взять.

— Ну так вот, — Степаныч отвел в сторону мутноватые глаза, — Зинкина история складнее выходит. Убедился я в том, глядя на это, — он кивнул взгляд на повязку, что торчала из-под короткого рукава рубашки.

— Ты думаешь, я просто так в гараж приперся? Да мне до конца довра сложно добраться, ни то что до гаража. Приехал я, чтобы тебе все рассказать.

— Спасибо, — я улыбунлся, но Степаныч ничего не ответил. Мы помолчали.

— Что ж ладно, — я встал, — поговорю я по этому поводу с Квадратько. И с Екатериной Ивановной тоже.

— Это вряд ли. Потому как она не захочет с тобой разговаривать.

— Глянем, — улыбнулся я Степанычу, — ну ладно. Бывай, Егор Степаныч. Выздоравливай. И еще раз спасибо тебе.

— Если правильная ко мне пришла мысля, — сказал Вакулин задумчиво, — то у тебя тоже могут быть проблемы. Эх… Из-за меня, да. Но переговорить нам все равно надо.

— От кого прячемся? — Спросил я, глядя на Вакулина из Белкиной кабины.

Вакулин нахмурил брови, поджал свои тонкие губы. А потом покивал куда-то назад. Глянув в ту сторону, увидел я, как Алла Ивановна и Егоров болтают о чем-то с агрономом Николаенко.

— Значит, Евгений Герасимыч, думаете вы, что не потеряли мое заявление. Кто-то его, хм, взял.

— Думаю, — он кивнул.

— Ну ладно, — я выпрыгнул из кабины, — пойдемте поговорим.

Вакулин еще раз оглянулся на секретаршу бюро, и вместе мы потопали за машину. Стали с той стороны, под Белкиным именем.

— Думаете, Алла Ивановна? — Спросил я.

— Очень может быть, — он покивал, — заявление ж чем ей ценно? Почерком твоим. Подписью. А за ней в прошлом замечались уже подлоги. Да еще и по такой схеме. С заявлениями.

— Вот как, — я задумался, тронул подбородок, — какие подлоги-то?

— Был скандал несколько лет назад. Собирали в край, со всего району добровольцев. Уж по какому поводу не помню, да вот ответственной назначена была тогда Алла Ивановна. Членом бюро она была, не секретарем.

— Ну и что? Подделала списки?

— Еще хуже, — пожал он плечами, — подделала подписи рабочих в списках. Кинься она раньше, желающие и так бы нашлись, да вот стала она доготавливать списки в последнюю неделю. Ну и не добралось народу. Так, они со всех заявлений, что в райкоме от граждан были по разным поводам, нашлепали туда подписей, мол согласные они.

— И как же она еще сидит на своем месте? — Я нахмурил брови, — это ж уголовное преступление.

— Угу, — снова кивнул Вакулин, — только Алла Ивановна увернулась. Перекинула все на подчиненную, Лидию Петровну Пересвет. Ну ее показательно пожурили. Выгнали из партии с позором. Судить, правда, не стали. А Аллочка осталась сидеть. Как я не давил на органы, чтобы поглубже в этом деле капнули, так и не смог добиться, чтобы и ее проверили. Есть у нее где-то нечестные подвязки. Только вот пойди найди где.

— Значит, — сложил я руки на груди, — думаете, и тут такая же история? Взяла она мое заявление, чтобы устроить подлог? А зачем ей? Не. Ну, конечно, мы с Аллой Ивановной совсем не друзья, да только надо ли так рисковать, чтобы мне просто подложить свинью?

— Ты ее не знаешь, — покачал головой Вакулин, — она хитрющая как лиса. Да только не очень умная. Возможно что-то есть у нее такое на уме. Может, ты задним числом, где числишься. Может еще, где пытаются тебя вписать. Я таких документов не видел. Но, — он вздохнул, — признаю, оплошал я тут. Очень оплошал.

— Как выкручиваться будете? — Я подбоченился, — не надо мне, чтобы где-то ни там я был вписан.

— Понимаю, — Вакулин кивнул, — обещаю выяснить сегодня. А завтра с тобой увидимся и поговорим по этому поводу.

— Ладно, — кивнул я серьезно, — пробуйте. Не хотелось бы мне и тут все в свои руки брать. Потому как от подковерных партийных интриг меня вывертывает наизнанку так, что сил никаких нету.

— Понимаю, — серьезно закивал он, — меня тоже. Да ничего не поделать. Коль хочу очистить хотя бы наш райком от всей этой бюрократической дряни, приходится их же оружием работать. Но все равно, Игорь. Стыдно мне перед тобой очень. А мож, могу я еще чем-то тебе помочь? Мож, нужно тебе что-то, чем подсобить? Ну, искупиться мне перед тобою хоть как-то.

— Да нет. Узнайте че там с заявлением, — пожал я плечами, а потом меня осенило, — хотя… Есть одна штука.

— Какая? — заинтересованно склонил голову набок Вакулин.

— Расскажите, мне, где вы немцев расселили? Я у кого не спрошу, либо не знают, либо не хотят говорить.

Вакулин сначала удивленно поднял брови, громко засопел. При этом лицо его быстро потемнело, стало хмурым.

— А тебе зачем? — Спросил он.

— По личному делу. Ничего особенного. Просто познакомился я с одним из немцев на учениях, и кое-что надо ему передать.

— Вот как, — Вакулин задумался, — вещь какую?

— Вроде того.

— Мда, — он засопел. Полминуты молчал, решаясь, потом все же решился, — ладно. Раз уж я так перед тобой виноват, то скажу. Хутор Раздольный, что в пяти километрах от Красной.

— А, — хмыкнул я, — как я сам не догадался?

Раздольный был очень новым хутором. Вернее, заново отстроенном. Стоял он вблизи от тамошней огородней бригады, на которой, собственно все жители и работали. Там же стояла и ихняя МТС, небольшая, но с новым парком тракторов. Там и хранили, кстати, немецкие комбайны до начала учений.

В хуторе была своя школа, детский сад и фельдшерский кабинет. А самое главное, жилье там было квартирным. Ни хат, ни казачек в Раздольном не найти. Всюду стояла малоэтажная, но многоквартирная застройка на два-три этажа. Видать, по колхозным квартирам и расселили немцев.

— Ага, — сказал Вакулин, — да только с немцами ты просто так не увидишься. Присматривают там за ними. И точно тебя не подпустят.

Присматривают, значит… Ну что ж, понятное дело, что если есть иностранцы, то где-то рядом будут и товарищи из КГБ. Наверняка без этого никак. И, скорее всего, будут тайно. Значит, действительно просто так в гости к ним не попадешь. Хотя, колхоз у нас глухой, тихий. Может, одними партийными обошлись?

— А скажите, — глянул я на Вакулина, — кто за немцами смотрит? Ваши? Партийные?

— И наши, и не наши, — уклончиво ответил Вакулин.

Значит, точно там КГБ сидит среди немцев. И правда проще уж мне этого Рихтера в поле выловить и объяснить, что почем.

— Так что, ты это дело, Игорь, брось, — продолжал Вакулин, — Если уж нужно, что, то лучше на учениях. Там тебе проще будет с немцем увидеться.

— Угу, — покивал я, — проще. Ну ладно, Евгений Герасимович, пойдемте заявление переписывать.

— Да, пора уж, — покивал он, — ато больно уж у нас много нынче работы. Особенно у меня.

— Заявление?! На меня?! — Напугалась Екатерина Ивановна.

Нахмурившись, я опустил глаза. Потом поднял взгляд на побледневшее от страха лицо Екатерины Ивановны, на ее дрожащие руки. Глянул на Квадратько, каменной глыбой, восседавшей за своим рабочим столом.

Сашка Ивановский от всего происходящего, казалось, даже дыхание затаил, был тише воды ниже травы. Создавалось впечатление, что и нету его в кабинете.

Не скрою, что такой поворот и меня удивил. Не думал я, что Квадратько подсунет мне такой финал всей этой сказочки. Потому, посмотрел я на него снова, силясь в незыблемых его чертах, рассмотреть какой-то намек, ключик, или еще что похожее.

Милиционер тоже глянул на меня. А потом, едва заметно подмигнул. Я удержался от того, чтобы хмыкнуть, и тут же раскусил все его намерения. Ай да Квадратько! Ай да хитрый лис! Ну молодца!

— Не знаю, — сказал я, — дело тут сложное. С одной стороны, пожилую женщину на срок обрекать, пусть и условный, ежели повезет, как-то не удобно. Это ж какой для нее позор на семью? А с другой стороны, заведомо ложный донос — серьезное преступление. Сложно мимо такого пройти просто так, да глаза закрыть.

— Да вот и у меня такие точно мысли, — Квадратько изобразил тоскливую задумчивость, — потому я и не знаю, что тут делать.

Я глянул на Екатерину Ивановну. Та сидела на своем стуле белая, как призрак. Лицо ее, искаженное страхом, казалось, застыло восковой маской.

— Екатерина Ивановна, — засопел Квадратько, — есть вам что на это сказать?

— Я всего-то хотела беду отвесть от своего младшенького, — проговорила она тихо.

— Так беду не отведешь, — сказал строго майор, — очень много свидетелей и улик против него: показания, отпечатки пальцев и прочее. Тут ваше заявление навредило только вам самой.

— Виной всему тому неспокойное материно сердце. Казалось мне, что надо бежать, что-то делать, чтобы не дать хоть одного моего мальчика в обиду.

— А печально будет мальчику, — пожал я плечами, — если у него на свободе никого не останется. Если не к кому ему будет возвращаться. Некому ему будет передачки носить. Жену же забрали от него, за то что побивал.

Екатерина Ивановна вдруг горько скривилась и тихо заплакала. Стала утирать глаза свои платочком.

— Ну-ну, — подошел к ней Сашка и положил руку на плечо, — да не плачьте вы.

— Если вам и нужно плакать, — сказал строго Квадратько, — то только из-за своей бессовестности и неосмотрительности. Потому как заявлению вашему не давал пока я ходу. Даже не регистрировал.

— Прошу, — Взмолилась Серая, — отдайте. Я его тут же порву! При вас! Как же мои мальчики останутся без матери-то? Они ж не переживут! Нету у них никого на белом свете теперь, кроме меня!

— Может, я и хотел бы, — Квадратько положил на лист свою широкую, но короткопалую ладонь, — да не могу. Потому как милиционерский мой долг не дает мне никакого права мимо такого проходить. Бо какой же я тогда милиционер?

— Да что же тогда… Выходит…. — Губы Екатерины Ивановна затряслись, — выходит, нету мне спасения?

— Есть, — Квадратько кивнул на меня, — сделаю, как Игорь скажет. Ежели нету потерпевшего, нету и преступления. А признает ли себя Землицын потерпевшим? Это уж решать не мне, а только ему.

С этими словами Квадратько глянул на меня. Вот какая была у него хитрая идея: провести воспитательную, так сказать, терапию. Чтобы поняла Екатерина Ивановна, какую она сделала низость и глупость. Быстро я распознал его намерения, ну и, конечно, решил подыграть:

— Не знаю. Непростое это решение. Как я сказал: с одной стороны, и жалко вас, Екатерина Ивановна, а с другой стороны, видно тут явное преступное деяние, — я подмигнул Квадратько, — нужно мне время на раздумье. До завтра.

— Ну хорошо, — Квадратько засопел, — завтра так завтра. Екатерина Ивановна?

— Ммм? — Испуганно замычала она майору.

— Приходите завтра к трем часам дня. К этому моменту уж даст свой ответ Игорь. Понятно будет, что с вами делать. Верно, Игорь?

— Верно, ответил я.

— Хорошо, — сказала Екатерина Ивановна, — обязательно приду. Милок, — она посмотрела на меня, — Христом Богом прошу, прости ты меня и моих дурней-сыновей! Не моя в том вина, что семья у меня получилась такая калеченная! Не моя в том вина, что сеем мы вокруг только одни несчастья!

— Всегда вы так говорить, — ответил я холодно, — а толку-то? Вы делать начните по-другому. Вы, и ваши детишки. А там и поговорим.

Александр вывел Екатерину Ивановну, а когда вернулся, то спросил:

— А, мож, зря мы ее отпустили? Вдруг сбежит куда?

— Ай, — Квадратько махнул рукой, — ну ты че, Саня? Куда сбежит? Старая несчастная женщина!

Саня растерянно покивал и сел на место Екатерины Ивановны. Задумчиво посмотрел на нас с Квадратько.

— Это вы хорошо придумали, Иван Петрович, — сказал я, — подумает ночь о своих поступках и, возможно, поменяется.

— Надеюсь, — помял свой ус Квадратько.

— А где заявление-то? — Спросил я.

Квадратько взял листочек за уголок, показа мне. В его большущей руке заявление Серой выглядело как какой-то лоскутик.

— Хорошо, — кивнул я, — рвите, Иван Петрович.

— Значит, слухи про нее, получается, правдивые, — Вакулин тронул короткий свой ус, размял его в загрубевших пальцах, — так, а дальше то что было?

С Вакулиным смогли мы поговорить только в десятом часу. Комиссия, к тому времени, уже собралась на остатках вчерашнего поля. Была там и Алла Ивановна. Выглядела она уже свежей и аккуратной. Успела как-то оправиться от своих утренних приключений.

Комбайны медленно доходили на той стороне. Из-за Белкиного заднего борта не видно было мне, как они работают. Однако до наполнения их бункеров у нас с Вакулиным как раз было время переговорить. Все вокруг смотрели только на Енисеи, ждали, пока кто-то из них мигнет шоферам своим маячком.

— А дальше они с Климом гуськом, да через посадку, — сказал я холодно, — Алла Ивановна вернулась только с вами, на вашей Волге. А Филатов потом с другой стороны притопал.

— Угу, — Вакулин задумался, — Алла Ивановна нам рассказывала, что у нее тут в станице, есть родственники. Двоюродная сестра, вроде. Что она у ней остается, чтобы до Кубанки лишний раз не ездить, ежели в райкоме у нее не много дел остается.

— Думается мне, — я рассмеялся, — хороша у нее двоюродная сестра. На полголовы меня выше и шире в плечах. Хотя я и сам парень немаленький. До Клима она, видать, ходит.

— Угу, — Вакулин достал из кармана пачку беломора, взял папиросу, смял кончик, — интересно разворачивается тут дело.

Задумчиво глядя куда-то в посадку, Вакулин закурил, выпустил густоватый дымок. Помолчали.

— Догадываюсь я про те слухи, что про нее ходят, — нарушил я эту задумчивую тишину, — Ивановна на собеседовании меня чуть не с потрохами своими зенками пожирала. Мне даже на секунду стало неловко.

— Угу, — снова промычал Вакулин, — были уже случаи. Да только умудрилась она все выставить клеветой да мерзким поклепом.

— Какие случаи?

— Так-с, — Во взгляде Вакулина, направленном к небу, заблестело вспоминание, — Алька у нас вдовая. Муж еешний, был подполковником. Погиб в начале года в Авгане.

— Вот это да, — я удивился, — короткий у нее получился траур.

— Да там, по всей видимости, и до гибели Сергея Павловича, Алька от него погуливала. Слухи были. А как умер, так вообще пустилась во все тяжкие, на старости лет.

— И сидит же еще, — сплюнул я травинку, которую пожевывал все это время.

— А тут вот какая интересная история была, — Вакулин щелкнул окурком на земляную дорогу, бегущую у начала поля, — всего про три ее интрижки я знаю. Сначала был, вроде как, молодой рабочий с Новокубанского сахарного завода. Потом какой-то журналист из Света Маяков. Ну и еще ходили слухи про курсанта с Армавирского летного училища. Вроде как видели Аллу Ивановну у него рядом с домом, в военном городке.

— Ну три человека, — хмыкнул я, — это уже настоящая статистика. И чего? Все ей с рук сошло.

— Еще как сошло, — Серьезно кивнул Вакулин, а потом сплюнул, — даже было у нас партийное собрание по этому поводу, а потом и суд. На собрание приезжал представитель из крайкома. На повестке дня были как раз «злые сплетни» что распространяют против Аллы нашей Ивановны. — Вакулин притворно заломил руки, — Ой как она на этом собрании убивалась слезами, да жаловалась, что ее, такую хорошую, оговорили со всех сторон.

Вакулин замолчал, да снова полез за папироской.

— Много куришь, — сказал я ему, — считай, одну за одной.

— Нервы лечу, — буркнул Вакулин и снова закурил, потом продолжил, — так вот. Закончилось все это дело несколькими выговорами. А те партийные, что «распространяли слухи» прилюдно извинились перед Аллой Ивановной.

— Ты гляди, — хмыкнул я снова, — изворотливая, зараза.

— Угу. А потом даже товарищеский суд был. Там Ивановна расправилась с одной бедной девочкой, молодая, только с комсомола в партию перешла. Зиной, вроде, звали. Говорят, были у них с Аллочкой контры. Вроде ушел от нее к Зине тот самый летчик с училища. Вот Алла Ивановна на нее и закусила удила. Ходила, строила девчушку, где не увидит и за просто так. Лишь бы-лишь бы. Ну у той накипело и выдала Зинка все, что думает про нашу Аллу Ивановну прямо посреди рабочего дня, в коридоре, на глазах у всех, кто там в этот момент по своим делам ходил. Вызвала ее Алла Ивановна на суд.

— Мне уже жалко девочку, — сказал я серьезно.

— Угу. Разделалась с ней Алла Ивановна жутко. Довела на заседании до слез, да нажала на судей так, что выкинули Зинку с партии. Еще и с позором. Тфу! — Сплюнул Вакулин, — а девочка-то, ничего плохого и не сделала. Только по девичьей своей натуре, влюбилась в статного парня. Эх…

Вакулин, видимо, раздосадованный такой несправедливостью, скрестил руки на груди и как-то сжался, будто бы закрываясь от окружающего мира. Я же, задумчиво глянул на все еще дымящийся его окурок, что тлел на утреннем ветерке.

— А как там с моим делом? — Спросил я наконец, переводя, кажется, не очень приятный Вакулину разговор в другое русло.

— А неплохо. Как я и думал, свистнул твое заявление Егоров, зараза такая. Но я его заставил вернуть. Они тебя в списки вступивших в комсомол отписали. Благо, и списки я его заставил прямо при мне уничтожить. Удобно получилось, — Вакулин хмыкнул, — потому как Аллы Ивановны вчера не было, осталась она в Красной. Так бы точно пришла бедолаге Егорову на помощь. А списки пускай заново пишут.

— Что за глупости-то? — Я удивился, — одно дело меня в списки написать, а другое, когда я об этом узнаю. Мог же и скандал получится.

— Алла Ивановна наперед не думает. Решает, так сказать, проблемы, по мере того, как к ним дело подходит. Я ж говорил, — Вакулин хитро скривился, — хитрая она, но глупая. Надо было списки быстро отправить в край, ну она и собиралась отправлять. А как оно потом выйдет, ей сейчас дела нету.

— Ну хорошо что с этим разобрались, — я улыбнулся.

Вакулин ничего не сказал сразу, посерьезнел еще сильнее. Помолчал пару мгновений. Потом все же начал:

— Есть тут у меня еще одна новость, Игорь. Тебе точно не понравится.

— Ну?

Тогда Вакулин рассказал мне о том, что Алла Ивановна пытается сейчас приложить все усилия к тому, чтобы лишить меня обещанной награды. Чтобы не место для Светки мне выдали в Москве, а одно только «Спасибо».

— Неужто она на меня так обиделась? — Удивленно поднял я брови.

— Вполне возможно. А может, она еще чего-то от тебя ожидала, но поняла, что ей не светит. Вот и озлобилась.

— Все может быть, — кивнул я, — да только у нас сейчас есть настоящее подтверждение, что она, в своем возрасте, гуляет с такими ребятами, что годятся ей в сыновья. Если в партии получат тому доказательства, это по ней сильно врежет. Так явно опростоволосившегося партийца быстро с места попрут.

— Попрут, — покивал Вакулин, — да только нужно что-то им такое представить, какие-то такие доказательства, чтобы тут ни у кого сомнения не было. Я тоже уже подумал о таком пути, Игорь. У умных людей мысли сходятся.

— Да ладно тебе, Евгений Герасимыч, — отмахнулся я, — есть у тебя мысли, как это все можно устроить?

Мы оба замолчали в задумчивости. Вдали рокотали своими моторами комбайны. Загоготали вдруг шоферы. Кажется, кто-то рассказал веселую шутку или анекдот.

— Тебя они точно не видели? — Спросил Вакулин.

— Нет. Успел я спрятаться.

— Угу, — он снова задумался, — мало у нас с тобой сведений. Надо бы еще пособирать, узнать как-то, где они с Климом встречаются, где бывают. Где сам Филатов живет. И так далее. А потом уж подумать, как нашу Аллочку разоблачить. Вижу я тут возможность спихнуть ее с места, прекратить всю пакость, что она в райкоме устроила. Только надо к этому делу подойти с умом.

— В правильном направлении мыслишь, дядь Жень, — я кивнул, — а теперь послушай и мои мысли. Есть у меня небольшая идея, как можно все это устроить.

— Как сбежал? — Спросил я.

— Да там совсем по-дурацки вышло, — Саня обернулся глянуть, не зовут ли его еще из машины, — к четырем часам приехал за Серым канвой с Кубанки. Собирались его перевозить в район, чтобы определять на суде меру пресечения, пока следствие идет. А потом такое приключилось… Я-то не видел, мне ребята с отделения говорили…

Маша глянула на меня обеспокоенно. Лицо Светы и вовсе побелело, она раскрыла ротик и слушала затаив дыхание.

— Что приключилось? А то тебя сейчас вызовут. Надоест ждать, что ты тут с нами языком молотишь, и не дорасскажешь — поторопил я Сашку.

— Ну да… — Он покивал, — в общем, вот как все, вроде было. Серого надо было перевести с клетки в машину. А он, как на улицу попал, сказал мол, нужно ему в туалет, по большому делу. Иначе не доедет. Ну на него стали кричать, вроде, чего раньше не сказал? А он — не хотел, мол. Ну делать нечего. Вести придется. Вызвался сопроводить его один из ребят с конвоя. Крепкий, вроде, да с автоматом. Пристегнули ребята к нему Матвея наручниками, да со спокойной душой отпустили.

Сашка замолчал, похлопал по карманам.

— Игорь, курить есть? А. Ты ж не куришь.

— Не курю, — мотнул я головой, — ты, Саня, продолжай.

— Угу. Так вот. А дальше жуть че началось. Услышали ребята в нашем милицейском дворе стрельбу. Целую очередь! Кинулись туда всем скопом, а там стоит паренек с канвоя на коленях: голова в крови, фуражка на земле валяется, в руках дымится АКС.

— Серый его смог одолеть? — Нахмурил я брови, — что-то не верится. Матвей щупловат. Я с ним сам дрался. Силой он не отличается.

— Там все по-другому было, — покачал головой Саня, — нам раненый рассказывал, вот как все случилось. Пошли они в туалет, а Мятый ему давай рассказывать, что как же он пойдет по большому, ежели у него рука в наручнике. Или мож, товарищ милиционер хочет сходить с ним вдвоем? Дуплетом?

— Ну и че дальше?

— А че дальше, — пожал плечами Санек, — а дальше отстегнул конвойный Серого и пустил одного в туалет. Стал у двери спиной, да закурил. Ну Серый К-а-а-а-а-а-к бахнет ногами по двери, да так что она настежь, да уголком конвойному по затылку.

Я слушал внимательно. Маша, стоя рядом, обняла свои плечики. Светка и вовсе прикрыла рот руками.

— Правда, конвойный до этого только позже додумался, сначала не понял, что это такое его по голове дало, — продолжал Саня, — он рассказывает, что как Серый выскочил, так еще чем-то его по затылку огрел, вроде камнем. Тогда конвойный на четвереньки и бухнулся.

— Крепкий оказался, — поджал я губы, — еще смог по Серому очередью дать.

— Ну да! Только Матвей к тому времени побежал к ограждению нашему, запрыгнул, перелез и даже в колючке не запутался. Только рубашку свою на ней оставил. А у конвойного, видать, сотрясение. Тот дал очередью Серому вслед, но все в молоко ушло. А потом Серый погнал дворами да огородами. Ушел, сука, пока мы конвойного в себя приводили.

— Сашенька, — не удержалась наконец Света, — а ты что же, миленький? Едешь Серого ловить? А если он и тебя… По голове…

— Да не, — успокоил ее Сашка, — мы едем сейчас к Екатерине Серой. Опросим. Есть правда шанс, что Матвей туда вернется, но очень маленький. Потому как, видать сразу, что он не дурак.

— Ой все равно! — Света кинулась Сашке на грудь, обняла, — береги себя, Сашенька! Ой, если что случиться!

— Да не переживай ты, Свет, — Сашка аккуратно отстранил ее от груди, погладил по головке — не переживай. Хорошо все будет. Я ж не один. У нас тут план-перехват. Еще подмога с району подойдет.

— Ивановский! — Закричал из Уазика Квадратько, — ты чего там, к земле прилип, аль чего?!

— Иду, Иван Петрович!

— И Игоря с собой возьми! У меня к нему вопрос есть!

Мы переглянулись.

— Кино отменяется, — сказала Маша суховато.

— Да какое ж тут кино! С такими страстями и никакого кина не надо! — Вспылила Света и отвернулась, бледная как мел.

— Да не переживай ты, — кинулся к ней снова Сашка, — ничего со мной не будет!

— Ну, Саш, оторвись ты от Светки, — махнул я ему рукой на ходу, — а то мне вместо тебя придется милицейскую работу делать.

Саня кое-как отделался от прилипчивой Светки, и вместе мы пошли к Уазику. Когда заглянул я внутрь, увидел троих, хмурых как поленья милиционеров. Самым хмурым среди них был Квадратько.

— Вот так каша заварилась, — сказал Квадратько строго, — хоть стой, хоть падай.

— Что у вас за вопрос-то ко мне был, а, дядь Вань?

— В общем, Игорь, — Квадратько снял фуражку, утер пот со лба, — просьба есть большая. У нас не хватает машин. А по плану нужно нам сейчас же поставить на всех выездах из станицы патрули, да еще и прочесать Красную. Хотя бы те места, где Серый может в первую очередь всплыть. Послужи нам транспортом, будь добр? Я еще сейчас свяжусь с Федотычем, попрошу чтобы кого из своих нам выделил. Мы вам посадим по паре человек в машины, и так скорее будет.

— Угу, — поддакнул Саня, — с кубанки подмога приедет как минимум через час-другой. Долго. А Серого надо по горячим следам.

— Мне тогда добраться до дому надо, — сказал я, — а потом еще до гаража.

— Подвезем, — Кивнул Квадратько, — только надо, чтобы ты по-быстрому. С гаража сразу в отделение. Мы тебя ждать не будем, поедем сразу к Екатерине Ивановне. Ежели поможешь, — подался ко мне майор, — будет тебе от меня большое человеческое спасибо. И еще какое-нибудь поощрение предоставлю. Будь уверен.

— Что ж, — кивнул я, — я согласен. Девочки! — я обернулся к Светке и Машке, которые пошли с нами, но стали у двора, поговорить с Сашкиной матерью.

— Ась?!

— Чего?!

— Давайте в машину. Едем мы кататься.

— Ну че, Ма? Принесла?

— Угу, — Сказала Екатерина Серая, опустив на землю, перед Матвеем жестяную цветастую банку из-под чая.

Екатерина встретила Матвея в рощице, что росла сразу за ее огородом. Служила та роща межою между ее и чужой землей. Сын окликнул Серую, когда Екатерина поливала кустистые, погоревшие от жары помидоры.

Матвей велел ей молчать, не волноваться и принести ту самую банку.

— Ма, ты не переживай, — сказал Матвей, открывая банку грязными руками, — я уеду к Пашке, а потом мы с ним за тобой вернемся.

Матвей, сидящий на земле, на одном колене, поднял на мать глаза.

— И Катюшу мою заберем, — добавил он и у Екатерины Ивановны защемило сердце.

— Зачем ты все это, Матвеюшка? Зачем оно тебе нужно? Ты же гробишь себя. Закапываешь по самое горлышко!

— Ничего, ма, — сказал он, отложив крышку.

Когда Екатерина Ивановна увидела, что было в банке, она еле удержалась на ногах, схватилась за сердце.

— Не гляди, что падла, — пробурчал Матвей, — а все ж оставил и нам чуть-чуть.

Матвей достал из банки и протянул Екатерине триста рублей и стопку талонов.

— Тут деньги и на хлеб, — сказал он, — тебе хватит, пока не вернемся.

— Матвей… — Екатерина Ивановна, не находя слов, взяла деньги и прижала к груди, а потом у нее по спине пробежали холодные мурашки, — А это откуда?!

— Не знаю, — сказал Матвей, рассматривая старенький наган, который достал из коробки, — Пашка откуда-то притащил. Но с собой почему-то не взял, — Матвей хмыкнул, — всегда я знал, что Пашка трус. Боится оружия.

Серый клацнул лапкой пистолета, открыл каморы, стал пощёлкивать барабан.

— Сколько их там? — Спросил он, заглядывая в каморы.

— Кого, их? — Перепугано ответила Екатерина.

— Землицыных-то?

— Отец, мать, — как завороженная, начала она, — сестра да сам Игорь.

— Ну и хорошо, — Матвей вернул лапку на место, глянул барабан спереди, снова прощелкал по кругу, — на всех хватит.

— Ты посмотри, заразы, разлаялись! — Недовольно пропыхтел завгар, пока мы шли к Белке.

Вокруг и правда разбрехались псы. В вечерней темноте перегавкивались они, словно стараясь перекрикивать один другого.

— Да заткнитесь вы! Сукины дети! — Злобно крикнул Федотыч.

— Ну чего ты сердишься? — Спросил я.

— Да не дают спокойного жития. Как вечер, так обязательно разорутся! Не посидишь спокойно! Гав да гав!

— Ты езжай домой, Федотыч. Мы мож всю ночь будем валандаться по станице.

— Ох, — он вздохнул, — да глянем. Щас, дождусь остальных, кто вызвался подмогнуть. В колхоз я уже позвонил. Вам надбавку к получке дадут за сегодня, как за командировку. Только там незадача одна случилась.

— Какая же?

Подойдя к Белке, я запрыгнул в открытую кабину, завел двигатель. Мотор зарычал, а потом стал спокойно мурчать. Хоть была моя машина, еще не остывшая до конца, захотел я ее чуть-чуть подогреть.

— В колхозе сказали, — начал Завгар, — чтобы тебя не ставить на энто ночное дежурство. Вроде как потому, что ты участник этого ихнего отряда на соревнованиях. Сказали, хай, мол, дома сидить.

— Ай, — отмахнулся я, — насижусь еще.

— Я им обещал, что с тобой по этому поводу поговорю, — нахмурился Завгар, — что уговорю не ехать.

— Не уговоришь, — покачал я головой.

Завгар вздохнул.

— Ну куда ты снова лезешь, Игорь? Чего тебе не сидится спокойно? Зачем оно тебе все надо? Ехал бы домой, да осталсбя бы с семьей. Отдохнул. Уж без тебя разберутся. И так вон, — он указал на свежую мою повязку на плече, — стреляный уже. Мало тебе?

— Дядь Миш, — я повернулся к нему, навис над завгаром и глянул прямо в глаза, — у меня дома сидит отец с ружьем. Сторожит мать и Светку. Позакрывал все двери, отпустил кабеля по двору бегать. А знаешь почему?

Завгар не ответил, только с трудом сглотнул слюну.

— Потому как, видать, Матвей этот из-за меня сбежал. Считает он, что это я ему жизнь попортил. Что по моей вине исчез его брат. По моей вине от него жена ушла. Что я виноват, будто мать его собираются сажать в тюрьму.

— Катьку-то? — Удивился завгар.

— Ага. Написала на меня ложный донос. Мы с Квадратько ее припугнули по этому поводу тем, что она преступление совершает, а заявление порвали. Квадратько рассказывал, что общалась она с Матвеем, пока тот сидел за решеткой. Жалилась ему на то, что и ее посадят.

— Вот зараза, — Сплюнул Федотыч.

— Потому мне тут отступать никак нельзя. Должен я Матвея изловить. По крайней мере, помочь милиции это сделать.

Завгар замолчал. Коротко покивал.

— Ну тогда удачи, Игорь.

— Удача мне не помешает.

Федотыч снова вздохнул и пошел к диспетчерской. Глядя ему вслед подумал я о том, что может зря я всюду, в чужую беду лезу? Может, зря каждому пытаюсь, по мере своих сил помочь? Сейчас от моей доброты вон какая каша заварилась. Решил выручить Матвеену жену, а теперь сам в опасности. А может и моя семья тоже…

А с другой стороны, как же мне против такой моей устоявшейся за целую жизнь натуры пойти? Ну если не могу я не помочь человеку, если у него беда? Да чего ж мне, разорваться-то? Кажется мне, что мимо слабого, кому помощь нужна, пройдешь, то вообще больше уважать себя не сможешь… И чего теперь?

— Мда… — Вздохнул я, — благими намерениями.

Хотел было повернуться к рулю нормально, но что-то холодное уперлось мне в затылок. Я замер.

— Дернешься — застрелю, — прозвучал за спиной низковатый голос Матвея Серого.

— А ты шустрый, — сказал я, глядя перед собой и не двигаясь, — вон как в машину пробрался. Я и не заметил.

— Молчи, — проговорил за моей спиной Серый, а потом я услышал характерный щелчок курка, — ни то мозги свои будешь на асфальте искать.

Чувствуя, как заколотилось сердце, и пот выступил на лбу, я закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Страх, что я испытывал сейчас, принялся мной легко. Принялся, как естественная реакция молодого тела в борьбе за свою жизнь. Поддаваться ему не надо. Если уж знаешь природу явления, то проще с ним бороться. Я природу своего страха понимал от и до, а потому быстро взял себя в руки.

— Ты ж меня просто так не застрелишь, — сказал я тихо.

— Это почему ж?

— Что-то тебе от меня надо. Если бы хотел просто убить, уже убил бы.

Матвей ничего на это мне не ответил. Только глубоко и нервно дышал за моей спиной. Дышал громко, отрывисто. Боялся.

— Повертайся до руля, и руки на колесо. Да не шуткуй мне тут! Живо с жизнью расстанешься!

Я хмыкнул про себя. Однако сам медленно повернулся, положил руки на руль. Боковым зрением видел я Серого. Застыл он в неудобной позе. Каким-то образом умудрился открыть тихонько дверь. Да так, что Белка и петлями не скрипнула. Ох уж этот новый самосвал… А потом, Матвей медленно заполз в салон и сейчас полулежал на диване, опираясь одной рукою на сиденье, а другой держа у моего виска вороненый наган.

— Тебе, кажись, неудобно, — сказал я холодно.

— Не твое дело! — Прошипел Матвей.

— Да сядь ты по-человечески. Дверь закрой. Поговорим.

Матвей громко выдохнул.

— Смотри мне, не дури. Я на такие вещи скорый, — проговорил он хрипловато.

Не отнимая пистолета от моей головы, он с трудом втянул ноги в салон, уселся. Медленно и тихо закрыл дверь.

— Игорь! — Внезапно от диспетчерской услышал я крик завгара, — а ты чего не едешь? Случилось чего?

Матвей похолодел лицом. Сжал револьвер до белых пальцев.

— Ему надо ответить, — начал я, — а то догадается. Полагаю, тогда тебе точно придется меня застрелить.

— Только не брякни лишнего, — сказал Матвей ровным тоном.

— Надо выглянуть из машины, — привстал я тихонько, — а то так будет странно.

— Давай.

Я выглянул, посмотрел на Федотыча. Закричал ему в ответ:

— Да все хорошо, дядь Миш! Прогреваю!

— А! Ну давай! — Ответил он, докурил и вернулся в зданьице.

— Закрой за собой дверь, — скомандовал Серый и я закрыл, послушался.

— Куда едем, начальник? — Сказал я с усмешкой, — к братцу небось? Бензину не хватит, если он далеко забрался.

— Едем домой.

— А где дом? — Глянул я на бледное, но спокойное лицо Матвея.

— А где твой дом, Землицын? Туда и едем.

— Вот значит как, — поджал я губу, — а зачем тебе у меня дома бывать? Мы с тобой и тут все можем решить по-мужски. Чего ты у меня не видал?

— Ты меня лишил семьи, — проговорил Матвей и его голос кратко вздрогнул, — Катька от меня ушла. Мать в тюрму садють. Брат из-за тебя сбег, не пойми куда. Один я остался. И ты один останешься. А потом сдохнешь. Езжай, че встал?!

Вот паскудная тварь… Значит, пострелять всех моих решил… Пострелять не постреляет, у меня дома отец с ружьем. Да и Квадратько приставил к ним своего на охрану. Но все равно не могу я такую опасность в дом привезти. Слишком рискованно. Вдруг кто из моих пострадает? А сейчас что делать? Как быть? Бороться с ним в машине? Не успею ничего сделать. Застрелит. Нужно тут как-то иначе. Как-то с умом.

— Страшновато. Руки чутка не слушаются, — солгал я.

— Хорошо, — криво улыбнулся Серый, — вот как хочешь, так с ними, с руками, и борись. А надо нам, Землицын, тронуться. Считаю до трех. Раз…

— Да погоди ты считать. Едем, — сказал я спокойно и выжал сцепление, вставил передачу.

Белка медленно тронулась, покатилась по освещенному, полному машин двору. Проехав между двумя рядами самосвалов, поставленных на стоянку, я развернулся на свободном месте и погнал белку к выезду.

Серый же скромно сидел рядом, сложив руки на коленях. Наган, направленный дулом на меня, чернел в его белых пальцах.

Ладно… Через Красную не поедем. Скоро слишком будет. А мне нужно время, чтобы придумать, как быть дальше.

Потому, хоть и съехал я с гравийки на главную улицу Ленина, все равно на следующем квартале по Чапаева повел Белку вверх, к трассе, на выезд из станицы.

Матвей все это время напряженно глядел на дорогу. Когда свернули на выезд, он занервничал. Стал шевелиться, всматриваться вдаль.

— А ты куда это меня везешь, Землицын? Мы ж на выезд из Красной едем!

— Ну да, — кивнул я.

Матвей тут же подскочил и вдавил ствол нагана мне в висок.

— Ну! Ты чего? — Сказал я, глубоко дыша от внезапности, — машину вести мешаешь!

— Куда ты едешь?! Я сказал ясно! Езжай к своим!

— А я куда еду? — Торопливо ответил я.

— Откедова мне знать?!

— К своим и еду. Только станицей нельзя. Я с Квадратько говорил. Они тебя ищут по всей Красной. У них план-перехват. Все машины проверяют. Если поедем обычной дорогой, быстро нас схватят. А ты меня точно тогда застрелишь.

Матвей еще пару мгновений давил мне дулом в голову, глубоко дышал, скалился. Потом отпустил.

— Смотри мне. Если что не так, я и одной только твоей смертушкой удовольствуюсь.

— Знаю, — сказал я, потирая надавленное пистолетом место.

Асфальтированная дорога быстро бежала под днище машины. Рокотал двигатель. Шуршали шины.

— А ты как догадался, что я в гараже сегодня ночью буду? — Спросил я.

— Веди молча, — огрызнулся Матвей.

— Да ладно уж. Все равно помирать. Так, хоть расскажи, как догадался. Ммм?

Серый вздохнул.

— Никак, — ответил он, повременив, — я думал затаиться в гараже до утра, пока ты не придешь. А там уж как-нибудь тебя и выхватить. Не знал я, что ты припрешься на ночь глядя. Но так даже удачнее. Хлопну вас, сукиных детей, всех разом. Не придется мататься с места на место.

Ну-ну… Хлопнет… паскуда…

— Машка моя захотела в кино, и я вернулся за машиной, — отбрехался я.

Подъезжали к выезду. Увидел я, как в свете дальнего стоит поперек дороги машина. Ходят перед ней люди.

— Мусора… — встрепенулся Матвей, — завел в западню, падла!

Матвей наставил на меня пистолет. Увидел я, как он собирается жать на спуск.

— Стой! — Крикнул я, — стой, Серый! Не стреляй! Проедем!

— Брешешь!

— Ты так и так меня убьешь! А мне еще чуть-чуть пожить охота!

На самом же деле сплелся у меня в голове, пока мы ехали сюда, небольшой планчик, как Серого можно обезвредить. Вот только милиция в него никак не вписывалась.

— Давай под торпеду! Вниз!

Матвей замешкался, но потом все же ответил:

— Смотри мне. Ты у меня на мушке, Землицын.

Держа меня на прицеле, Серый сполз под сидение, притаился там. Стал ждать словно ядовитый змей своей добычи.

Я тем временем попытался взять себя в руки. Как никак прошелся по краю смертушки. Еще бы мгновение и лежать мне с пулей в голове. И, что-то, кажется, мне, что второго шанса на новую жизнь у меня уже не будет…

Тихонько подрулил я к милиционерам. Встал по их требованию. Один из ребят, вооруженный длинным металлическим фонарем приблизился. Посветил в окошко. Опустив стекло, я выглянул.

— Здорово, мужики!

— О! Игорь! — Ответил мне знакомый пухлощекий Женя Минаев, — а ты че тут? Че не с нашими катаешься?

— Машину только забрал, — сказал я, — вот еду подбирать ребят.

— А че через трассу? — Удивился Женя.

— Так быстрее будет. Наша Ленина что ни метр, то дырка. На ней не разогнаться. А по трассе я и семьдесят дам. Там, в центре, спущусь прямо к отделению.

— Понял, — покивал Женя, — ну тогда проезжай. Надо нам этого гада Серого изловить.

— Изловим, — улыбнулся я.

На том пост меня и отпустил. Выехали мы на трассу и погнали по пустой черной дороге вперед, вдоль станицы.

— Гладко у нас все идет, — Сказал Матвей, выбравшись из-под торпеды, — а не везешь ли ты меня в какую западню?

— Не везу, Матвей, — ответил я спокойно, а сам смекнул, что попался он на мой крючок. Это хорошо. Сам в сети пошел, и теперь не придется мне его наставлять на правильный путь.

— Врешь.

— Да чего мне врать-то? — Сказал я и состроил испуганный вид, — ты меня и так и сяк убьешь. У меня ни оружия, ни подмоги.

— И что? — Он недоверчиво глянул на меня, — просто так своих родных подставишь?

Тут я решил промолчать, кинул в Матвея краткий взгляд.

— Останови, — сказал он тут же, — ну! Останавливай!

Я подчинился, свел Белку на обочину.

— Отвечай, Землицын, — Серый тыкнул в меня пистолетом, на этот раз в щеку, — что скрываешь?! Я слышал, о чем ты с тем мусором болтал! Заодно ты с ними! Видать, врешь! Не девку ты свою везти в кино собрался, а ментов поганых катать по Красной, меня ловить! Да?! Ммм?!

— Не дави ты так, — сказал я, — зубы мне выдавишь. А тогда вообще ничего не скажу.

— Отвечай на вопрос!

Я молчал, а сам думал, что только бы он не сорвался с крючка. Только бы не сделал глупость. Ведь сейчас он и убить меня может. А надо потянуть время. Спровоцировать его на другой шаг.

— Так, — выдохнул он, — выходи из машины!

— Зачем? — Глянул я на Матвея, — еще кто на дороге увидит.

— Выходи, сказал!

Я подчинился и тут. Открыл дверь и медленно спустился на землю. Все это время Матвей держал меня под наганом. Потом полез следом, на водительское, а потом и выбрался из Белкиной кабины.

— Отвернись! Руки за голову!

Сделав, что он требует, я замер. Момент был напряженным, но вот и второй его правильный шаг — мы вышли из Белки. Вот только если что не так скажу, не так сделаю, рискую тут, у дороги и остаться…

— Из карманов все вон!

Я порылся в карманах, выбросил содержимое на землю. Услышал, как Матвей стал носком ботинка разгребать мои вещи. А были там: нож-белка, фонарик, что подарили мне перевозчики комбайнов, карандаш и немного денег.

— Смотри перед собой! — Проговорил он и опустился.

Все же боковым зрением смог я рассмотреть, что взял он деньги и фонарик. Фонарик. Хороший знак…

— А теперь говори, — начал Матвей, — куда ты меня везешь? Иначе прям сейчас тебе голову прострелю!

— Ну хорошо, — ответил я, повременив, — раскусил ты меня, Серый. Наверно глупо я сделал, что понадеялся на свою хитрость.

— Говори давай!

— У меня дома, — начал я, — целый отряд милиции сидит. Догадались мы с Квадратько, что ты придешь по наши Землиценские души. Ну и оставил он там, у меня дома, нескольких человек с района. Все вооруженные автоматами. Тебя караулят чтобы задержать. Ну или убить, коль окажешь сопротивление. А семейство мое уже давно сидит в милицейском отделе, под охраной тех, кто там остался.

Конечно, я немного приукрасил, потому как не было у меня дома никого кроме папки с ружьем да ментенка с табельным. Но важно было сейчас мне стать для Серого убедительным. Жизненно важно.

Матвей молчал долго, с минуту. Потом, наконец сказал:

— Знал я, что ты та еще змеюка. Что гнездо свое просто так не сдашь на растерзание.

Он снова замолчал. Видать, думал, что делать.

— Пойдем в посадку. Двигай! — Наконец сказал Матвей и толкнул меня в плечо. Тут понял я, что победил.

Одолел я Серого в этот момент. Шансы мои на то, чтобы выжить, сильно возросли. Ничего не говоря Матвею, пошел я через пустую дорогу. Увидел, как загорелся за моей спиной лучик фонарика, стал прыгать у нас под ногами. Серый шел следом.

— Убьешь? — Спросил я наигранно.

— Двигай!

Понятно было, что он делать собирается. Машина — вот она. Шофер ему больше не нужен. Отказался он от идеи убивать нас всех. Только мной ограничится. Ну… Осталось дело за малым…

Когда пересекли мы трассу, то с трудом спустились по высокой насыпи. Пошли по зеленой траве к посадке. Внутри лесополосы, ночью, казалось все зловещим и темным, словно в проклятом лесу. Шуршали на легком ветру листья. Крючковатые ветви-лапы сухостоя тянулись ко мне со всех сторон.

— Матвей, — позвал я.

— Иди!

— Неудобно мне. Шнурок на башмаке развязался.

— Иди, тебе говорят! Нам вон туда, где лес погуще.

Пройдя еще метров пять, я, наконец, решился и сделал вид, что споткнулся, упал на землю. Упёрся руками и почувствовал, как в ладони больно впились какие-то колючки. Видать, акация.

— Ты чего?! — Крикнул на меня Матвей, — ану без глупостей! Чего удумал?!

— Я ничего не думал, — медленно подняв руки за голову, я глянул вверх, на Матвея, — идти не могу. Темно. Наступаю на шнурки. Разреши завязать.

Серый поглядел на меня свысока. Сжал губы в жутковатой гримасе.

— Мне все равно помирать, — сглотнул я, — так чего ж ты, не разрешишь мне напоследок нормально, по-человечески, до места моей гибели дойти?

— Ладно. Давай. Только быстрей, — отрывисто пролаял Серый.

Я отвернулся, запечатлел в памяти, где он держит надо мною пистолет. Потом стал трогать и без того завязанные шнурки. Руки медленно сползли с них к земле. В суховатом подлеске я нащупал то, ради чего и упал на этом месте — увесистую палку.

— Закончил? Подымайся давай! — Грубо рявкнул мне Мятый.

— Подожди. Еще не завязал.

— Быстрее!

Не успел Серый договорить, как я решился. Выскочил вверх, словно заряженная пружина. Развернулся, давая дубине разогнаться и наугад метя Матвею в висок. Раздался глухой стук дерева о человеческое тело, а следом за ним грянул гулкий хлопок выстрела.

В последний момент Матвей успел закрыться рукою. Удар пришелся ему в предплечье. От неожиданности Серый выстрелил. Пуля ушла куда-то вверх.

Палка переломилась. Кусок попал Матвею в лицо. Он не вскрикнул, только глухо замычал, отшатнулся, болтая головою.

Терять времени было нельзя, и я бросился на Серого. Нырнув ему под руки, сбил толчком плеча в солнечное сплетение. Воздух с хрипением вырвался из груди Серого, и мы рухнули на подстилку сухих листьев. Стали бороться между стволами деревьев.

— Падла! Убью! — Закричал Серый, едва успев чуть-чуть продышаться.

Наган он все еще сжимал в отброшенной куда-то за голову в руке. Пытаясь нацелить его в меня, Матвей напрягся, поднял руку.

— Лежать, — прошипел я сквозь зубы и схватил его за предплечье, сжал, не давая ему навестись.

Серый выстрелил во второй раз. Слышал я, как пуля с характерным звуком рикошета угодила куда-то в дерево.

Бороться с Матвеем сейчас было тяжело. Подстреленная дробью рука ныла. Я чувствовал, как под повязкой намокло, а сама она неправильно съехала вниз, к локтю. Стесняла движения.

В полной темноте было почти ничего не видать. Фонарик, что Серый потерял, когда я налетел на него, освещал кусок посадки где-то позади. Передо мною мелькал светло-серый калейдоскоп картинок: бледное Матвеево лицо, светлая его тельняшка, мельтешащие руки.

— Убью суку! — Процедил он.

Сидя на Сером, я подался чуть назад. Схватив вооружённую его руку, я пытаясь отделаться от другой, что вцепилась мне в ворот рубахи. Дернул что есть сил, затрещали пуговки, и рука его ушла куда-то в сторону. Тогда я напрягся и от души съездил Матвею по лицу правой. Он тут же обмяк.

— Это тебе за падлу, — проговорил я хрипловато. Потянулся было к его руке, чтобы забрать пистолет, но Серый быстро пришел в себя. Снова стал бороться, вцепившись мне в одежду.

— Это тебе… — натужно прохрипел я, — за суку!

Извернувшись, я ударил его по лицу второй раз. Правда, теперь вышло слабее из-за неудобного положения.

— Убью! — повторил он снова, но теперь странным булькающим голосом.

В следующий момент Серый потянулся за наганом второй рукой, захотел перехватить. Я вцепился ему в кисти, чтобы не дать этого сделать. Тогда мы перекатились боком. Почувствовал я, как наткнулся спиной на какую-то неудобную корягу.

Я собрал все свое внимание на пистолете, чтобы не дать Серому воспользоваться им снова, для этого поднял глаза кверху, к нашим рукам, что сплелись там в борьбе за оружие.

Когда что-то сильно ударило мне в челюсть, я не сразу понял, что произошло. Удар тупой болью прокатился по всей голове, отшиб на мгновение слух и зрение. Только осязание осталось при мне. И понимал я, что проигрываю в борьбе за наган.

Руки, горевшие от натуги, скользили, вдобавок, от пота. Серовские запястья выкручивались из моих пальцев.

Только когда я проморгался, то понял, что ударил меня Матвей лбом в подбородок. Это дало ему преимущество. Матвей перехватил ствол левой рукою и опустил, куда-то мне под живот. В последнее мгновение я схватился за теплый металл нагана.

— Убью… — Протянул сквозь зубы в последний раз, а потом хлопнул выстрел.

Маша не находила себе места. Прежде чем ее закинули домой на милицейской машине, рассказал ей Игорь, куда поедет. От его слов у нее засосало под ложечкой.

Хотела она, было поперечить Игорю, сказать, что не нужно ему бросаться снова в пекло. А вдруг, что выйдет не то? Вдруг случится беда? Однако при чужих мужиках, при милиционерах, не решилась она с ним спорить. Прошептала только Игорю на ушко, что против того, чтобы он ехал с ними.

— Да чего со мной случиться-то? — Шутливо ответил он, прижимая к себе Машу в тесном, наполненном людьми салоне уазика, — не дрейфь. Поеду с ними, а там глянем.

И хоть Маша понимала, почему она постеснялась, сейчас она жалела об этом. Сидя в маленькой комнатке за квадратным кухонным столиком, она думала об Игоре. Глядела на отрывной календарик, что висел на стенке.

Не сразу поняла она, что бабушка забыла оторвать страничку. Маша поднялась со своего места и с хрустом вырвала из календаря вчерашний день. Разминая шершавую желтоватую бумажечку в руках, села она на место.

Внезапно за двором кто-то посигналил.

— Маш, — встала бабушка со своей кровати, — слышь? Чего, нам, что ли, сигналят?

— Да! — Радостно воскликнула Машка, вскочив со стула, — то, небось, Игорь уже вернулся! Заехал ко мне рассказать, как все прошло!

Радостная, наплевав на свой неряшливый домашний халатик, побежала Машка на двор. Выскочив из низенького проходика хатки, застыла она на месте.

Это был не Игорь. Видела она сквозь жердочки низкого их забора, что стоит за двором белая волга. Ее кузов светлым пятном проступал в темноте, которую едва разгоняла уличная лампа.

Маша нерешительно помяла в руках вафельное полотенце, которым хотела стереть со стола, да впопыхах забыла бросить дома.

Задняя дверь волги открылась. Наружу выбрался высокий мужчина, одетый в джинсы и футболку. Когда он покинул машину, вышел и водитель, стал у распахнутой двери, закурил.

— Маш! Маша! — Услышала она знакомый голос, — выходи пошалуйста!

— Ты как узнал, где я живу? — Крикнула Маша строго.

— Фыйди! Просто поговорим и фсе! Это срочно!

Маша вздохнула. Сунула полотенце в кармашек своего халата. Опасливо пошла к забору, но за калитку выходить не спешила.

— Прифет, — приблизился немец Клаус Рихтер. Положил руки поверх заборчика. Его белозубая улыбка будто бы светилась в темноте.

Маша не ответила, строго поглядела на иностранца.

— О! — Вдруг встрепенулся он, — ein moment!

Немец вернулся к машине и достал с заднего сидения большой букет.

— Это фам! — Пошел он к Маше.

— Ты как узнал, где я живу?

— О… мой друг, — указал он на мужчину-водителя, — мне помогайт фас отыскать. Он хорошо снает фашу эм… как это по-русски? Das dorf! Терефню!

— Станицу, — поправила его Маша.

— А! Та!

Маша сердито глянула на водителя. Низкорослый с грубоватым, как ей показалось лицом, он зевнул так, будто ни немца, ни ее тут не было. Потом с хрустом почесал щетинистую щеку.

— Здравствуйте! — Спросила Маша у него, — а я вас знаю?!

Водитель глянул на нее тяжелым взглядом. Не ответив, сел в машину. Захлопнул дверь.

— О! Простите его! — Разулыбался Рихтер, — он мой профодник тут, in der UdSSR. Sein name ist Виктор. Он немношко не раскофорчифый с другими. Только со мной гофорит.

— Езжайте домой, Клаус, — вздохнула Маша, — уже поздно, а я очень устала.

— О! Нет-нет! — Растерянно улыбнулся немец, — я фас сегодня никуда не приглашайт… Фернее… Сегодня нет. Nein. Но сафтро фечером, софу фас ins restaurant. В ресторан. В фаш город.

— Я не могу завтра, — сказала Маша холодно, — у меня работа. Хорошего вечера.

Маша пошла, было к хате, но тут же услышала:

— Nein! Не уходите!

Следом раздался стук открываемой калитки. Маша испуганно обернулась.

Я почувствовал, как горячая кровь пропитала мне штанину. Пистолет, который упал ко мне из рук Матвея оказался липким и скользким.

— М-м-м-м-м-м-м… — Замычал Серый, откинув голову назад.

Я торопливо отполз от него. Прислонился к стволу небольшой березки. Стал ощупывать свой живот, а нет ли раны. Раны не было. Я понял это очень быстро. Зато был раненый.

Матвей Серый корчился передо мной на земле, зажимая руками внутреннюю часть бедра. Руки его были в черной от темноты крови. Брюки, увлажнившись, облепили ногу.

Когда мы боролись, Матвей случайно выстрелил и пробил себе ногу с внутренней стороны, где-то между пахом и коленом.

Ругаясь матом, он ворочался в сухой листве, расталкивал ее спиной и здоровой ногою.

— Замри, — поднялся я, — кровью истечешь.

— Пристрелю… Землицын… — Прошипел он сквозь зубы, запрокидывая от боли голову.

— Уже пристрелил. Только вот себя. Крови много, — я снял рубашку, стал вытирать ей наган, — видать, задел артерию. Минут через двадцать помрешь.

— Нога… Болит… — Стиснул он зубы.

— А как же? Конечно, болит.

Я сунул пистолет сзади, за пояс, поднял с земли горящий фонарик.

— Дай гляну, — осветил я рану Матвея.

Между измазанных темно-красным грязных пальцев Серого толчками пробивалась кровь.

— Плохо дело. Точно артерия, — я встал, — эх… Машку бы сюда.

Я начал ходить вокруг Серого, искать в листве палку.

— Чего ты делаешь? — Глубоко дыша, спросил он, — чего ищешь?

— Помалкивай. Будешь много болтать — крови больше вытечет.

Отыскав кусок той самой палки, которой и огрел Серого, я привязал к ней рукава моей рубахи.

— Ты чего это? — Испуганно глянул на меня Серый.

— Давай ногу тебе приподнимем. Только аккуратно, — опустился я рядом с ним.

Матвей шипел и кряхтел от боли, пока я прилаживал к ране мою импровизированную шину. Подняв рубашку над ранением, я стал закручивать рукава штопором при помощи палки. Стягивать тем самым артерию.

— Ай! Ай! Мммм! — Застонал Матвей, — больно!

— Терпи, сученышь, — сплюнул я, глянул на Серого.

По его щекам покатились слезы боли.

— Вот как выходит. Значит, в людей стрелять, пистолетом угрожать, это ты можешь, а потерпеть боль, так расплакался, как баба.

— Почему? — Глядя дурными глазами на свою окровавленную ногу, спросил Мятый, — Почему это ты? Зачем это ты?

Я не ответил. Глянул на него волком и дальше стал молча накручивать шину.

— Сейчас я закончу, — ответил наконец я холодно, — схватишься за палку и будешь держать, что есть сил. Доберемся до машины и поедем в больницу. А тогда уж и милиция подоспеет. Я позабочусь.

Матвей не ответил. От потери крови лицо его побелело. Сильнее проявилось в темноте.

— Дурак ты, — сказал он вдруг, — ты это зачем? Я, значить, убить тебя пытался, всю семью твою прикончить, а ты меня спасаешь?

Я снова на это не ответил. Поджав губы, продолжал закручивать рубашку.

— Я ведь не отступлюсь, — сказал он, — не отступлюсь, Землицын… Я ведь вернусь за матерью в Красную. И тогда уж…

— На, держи крепко, — указал я ему на палку, и тот схватил ее грязными руками, скривился от боли.

Я выдохнул, достав наган из-за пояса, сел с Серым рядом. Смахнул пот со лба и сплюнул кровь из разбитых губ.

— Я ж все равно выйду. И запомню, как ты мою жизнь всю поломал, — сказал он угрожающе, — запомню… На всю жизнь запомню… И приду… Меня надолго не закроють. Моть на год… А моть на три. А моть, и на шесть! Все равно вернусь! Поубиваю вас всех к едрени-фени! — Распалялся он в бессильной своей злобе, — а начну с матери твоей! Или с сестры!

Не выдержав я вскочил, наставил на него наган.

Закипело во мне острое желание положить конец тому, кто хочет зла моей семье. Воля отказала начисто. Будто и не было ее никогда. Осталась только тяга к тому, чтобы нажать на спуск.

— Подлюка… — прохрипел я не своим голосом, — откуда ж ты, такая подлюка, взялся?.. Все вы подлюки… Что ты, что брат твой…

Матвей вытаращил на меня большие свои глаза, раскрыл рот. Руки его, сжатые на палке затряслись то ли от напряжения, то ли от страха.

— А может, так оно и лучше будет, — сказал я и взвел курок.

— Ну тогда стреляй! — Матвей бросил шину и привстал на руках, полулежа, как-то испуганно отполз, — чего ждешь?!

Я сжал зубы, прицелился Серому в голову. Казалось, сердце мое бьется так громко, что его стук перебивает все звуки кругом. Что сейчас, еще мгновенье, и оно не выдержит, выскочит из груди.

— Стреляй! Чего ждешь?!

Глубоко дыша, я стал прижимать указательный палец к курку. Все сильней и сильней давил я, ожидая, когда же случится выстрел. Когда пистолетная вспышка кратко осветит посадку. Казалось мне, что сейчас я хочу этого больше всего на свете.

— Давай! Застрели меня!

Так оно будет и лучше. Ведь не могу же я оставить в живых такого паразита? А чего он сделал в жизни хорошего? Чего полезного? Кому помог? Кого уберег? Кому сделал добра?

Жену свою бьет, в людей стрелять не боится, психопат, одним словом! Да и брат у него тоже тот еще отморозок. Спекулянт. Одного они поля ягоды. Всех своих близких в больничку отправляют. Нагадят, как безмозглые звери, а я все за ними убираю. Все! Хватит!

Я с трудом сглотнул вязкую слюну. Заметил, как дрожит мушка нагана, наведенная Серому меж глаз.

Без него, без этой падали, мир станет только лучше. Только чище и светлей. И мать свою он не будет изводить. Наверняка ж изводит! Вон, в тот раз, когда работал я скорой помощью, почему Серой стало плохо? Из-за ссоры с сыном!

Ей тоже будет лучше, если этот ненормальный сгинет с концами! Если нет, сживет ее Матвей со свету. Рано или поздно сживет. Жену пальцем больше тронуть не сможет, а мать станет тиранить.

Так мало всего этого, он еще и на жизнь моей семьи решил покуситься… Подонок… Остальное все его зло для меня просто меркнет против этого. Тот, кто желает Землицыным зла, жить не должен.

Всем будет лучше. Правильно говорил тогда Вакулин, что с интриганами нужно их оружием бороться. А с психами, тогда — их оружием! С волками жить — по-волчьи выть.

— Стреляй, Землицын!

— С волками жить, — повторил я свои мысли, — по-волчьи выть.

Матвей посмотрел на меня перепугано. Весь затрясся от боли и страха. Шину он давно бросил. Она провисла, и кровь свободно сочилась из раны. Лицо Серого будто бы вытянулось, осунулось. Он глубоко и хрипло дышал.

— Чего ты плетешь, — сглотнул он очень громко и натужно, — чего такое плетешь?! Взялся за пистолет, так доводи дело до конца! Стреляй!

Как-то тяжело вздохнув, раскрыл он свое удостоверение и показал мне его содержимое.

— Ну и что, что КГБшник, — сказал я, прочитав текст в ксиве. — Это вдвойне не дело, Игнат Максимович, ежели комитетчик своих подопечных по чужим невестам водит. Или вы уже и сватовством занимаетесь? Да вроде не слыхал я о таком КГБшном деле.

Мужчина, звали которого Игнат Максимович Караев был младшим лейтенантом КГБ СССР. Хоть, по всей видимости, и оказался он молод, внешне по нему так и не скажешь: грубое лицо, щетина и залысины у висков прибавляли ему возраста.

— По чужим невестам, значит. Сватовством, значит, — задумчиво произнес комитетчик.

Маша, тем временем, торопливым шагом шла к нам. За ней, бормоча что-то на помеси русского с немецким, плелся Клаус. Так и нес он свой букет, который стал уже подрастрепываться от их с Машей кошек-мышек. Сам же Клаус, заметив меня, на миг нахмурился, но потом сделал вид, что меня тут и нету.

— Игорь! Игоречек! — Крикнула Маша и с ходу бросилась мне на грудь, крепко обняла. Прижалась, словно ищя укрытия от какой-то опасности.

— И правда, невеста, что ли? — Караев нахмурил брови, и его лицо стало выглядеть еще старше. Вокруг глаз и рта даже будто бы проступили морщины.

— Уберите от меня этого! — Обратилась Маша к комитетчику, — везите его обратно, откуда взяли! Он меня уже заколебал!

— Правда. Невеста, — кивнул я.

— Так, — Караев снова с хрустом потер щетину, — неувязка у нас вышла. Причем друацкая. Товарищ Рихтер!

Караев обернулся, к подоспевшему Клаусу, а потом заговорил с ним на хорошем немецком языке. При виде этого Маша недоуменно нахмурилась, удивилась. Глянула на меня.

— Видал, каких у нас водителей, образованных к иностранцам подбирают? На немецком говорящих!

— Не водитель это, — качнул я головой.

На сдержанные слова КГБшника Клаус ответил сначала шутливо и как будто как-то совсем несерьезно. Но когда Караев сказал ему еще что-то, немец изменился в лице. Удивление его быстро уступило место темной хмурости. Он глянул на Машу с грустью, а меня наградил недобрым взглядом. Посмотрел со странным укором.

— Он просит принять хотя бы букет, — Караев обернулся к нам.

— Да не нужен мне его букет! — Ответила Маша, — пришел он тут, среди ночи, и давай ломиться мне на двор! А теперь, мол примите букет! Вроде немец, а бескультурщина!

Караев вполголоса передал что-то Рихтеру. Тот совсем от его слов поник. Низко опустил букет. КГБшник взял его за локоток, открыв дверь волги, пригласил сесть назад. Сам же пошел к нам.

— Неувязочка получилась, — повторил он, — вы извините, что так вышло. Это недоразумение.

Мы с Машей переглянулись. Я ничего не сказал, а она высказала:

— Я ему еще в первый раз сказала, что есть у меня жених! Чего он привязался?

— Может недопонял, — Караев слегка пожал плечами, — а может, просто упертый, как полено. Он всех у нас до ручки довел. Все требовал, чтобы ему выделили время на свидание с вами. До глупости дошло, что стал спорить он с начальством, мол пока не выпустите к девице, не сяду за руль комбайна. Ну и пошли ему на уступки. А меня приставили нянькаться с ним, как с малым дитём. Сначала отвез его в поликлинику, вас искать. А когда он не нашел, то стал клянчить у кого-то адрес. Ну вот, сегодня пришлось везти. А то товарищ Рихтер на послезавтрашние соревнования выходить не хотел.

— Упрямый черт, — сказал я, — чего ж он щас отступился?

— Я уговорил, — он посмотрел на Машу. — Сказал, что ежели узнают в станице про то, что общаетесь вы при живом женихе с чужим мужчиной, пойдут неприятные слухи и вы потеряете лицо.

— И он, как настоящий тевтонский рыцарь, — я улыбнулся, — решил отступить.

— Нет, — ответил Караев, — он сказал, что заберет даму в Германию. Тогда я спросил, а хочет ли он забрать в Германию девятерых ее детей.

— Но у меня нет девятерых детей, — удивилась Маша, и с ее губ даже слетел смешок.

— А он теперь думает что есть, — КГБшник пожал плечами, — я даже предложил ему пройти в хату и познакомиться с ними. Но он почему-то отказался. Ну и хорошо. А то вышло бы очень глупо.

Мы с Машей переглянулись, едва сдерживаясь от смеха.

— Ну что ж, — сказал я, — спасибо. Если б не вы, пришлось бы мне бить немецкую морду.

— М-да, — задумчиво причмокнул комитетчик, — и это был бы очень опрометчивый поступок. Я даже скажу, международный скандал у вас получился бы.

— Ну тогда можете собой гордиться. Потому как спасли вы нашу страну от такого скандала.

Караев хмыкнул, протянул мне кряжистую руку с толстыми узловатыми пальцами. Я пожал. Показалось мне, что в этом грубом и даже несколько неказистом теле хранится острый ум и смекалка. А еще казалось, что это наша с Караевым не последняя встреча. Почему так? Даже и гадать не берусь.

— Ладно, товарищи, извините за беспокойство.

Комитетчик сдержанно кивнул и вернулся в машину. Когда они отъезжали, из окна задней двери вылетел в придорожный бурьян рихтеровский букет. Рассмеявшись от души, мы пошли к хате.

— Что это с тобой?

Маша только сейчас увидела, какой я грязный, потому как выбрались мы под тускловатую уличную лампу. Явила она ей и пятна на рубахе, и грязные мои штаны в темных от запекшейся крови разводах.

— Ну я ж шофер, — улыбнулся я, — в масле копался. Вот и докопался.

— Не ври ты, не масло это.

Маша тронула сухое кровавое пятно на моей груди.

— Это что такое? Это… Кровь, что ли? — Она испуганно прикрыла рот.

— Тихо-тихо.

— Ты раненный? Где у тебя болит? Ану покажи!

Я молча взял Машу за плечи, потом крепко прижал к себе.

— Не бойся ты. Не переживай. Цел я. Цел. Но кое-что случилось. Все я сейчас тебе расскажу, как на духу. Всю правду. А ты пообещай две вещи.

— Какие? — Ответила она полушепотом мне на ушко.

— Что будешь слушать и не перебивать. И что не испугаешься.

— А есть чему пугаться?

— Есть, — ответили я не сразу, — но пугаться ты не должна. Все будет хорошо.

— Ты убил кого-то?

— Нет.

— Честно?

— Честно. Пообещай, что я попросил.

— Обещаю.

Тогда отстранил я Машу и повел за двор. Сели мы на узенькую деревянную лавочку, которая стояла под невысоким заборчиком Машкиной хаты. Немного повременив, подумав, как лучше начать, стал я рассказывать ей все про Матвея Серого. И про то, что он хотел сделать, и про то, что я с ним чуть было не сделал, ну и, конечно же, про то, что с ним в итоге стало.

Маша слушала молча. Когда я закончил, повисла, между нами, спокойная летняя тишина. Только сверчки пели где-то вдали. Над дорогой поблескивал брюшком одинокий светлячок.

— Если бы убил ты его, — вздохнула Маша, — я бы тебя стала бояться, Игорь. А теперь знаю, какой ты человек. И, кажется, мне, что любовь моя к тебе стала сейчас, после этого твоего разговора только крепче. От того, как ты можешь семью свою защищать… От того, каким ты можешь быть милосердным… А может, мы с тобой когда-нибудь тоже семью…

Маша недоговорила, прислонилась ко мне плечом, и я обнял ее.

— Может быть, — ответил я.

— Дак как поймал, как поймал… — вздохнул я, глядя на пылающие любопытством мамины и Светкины глаза.

Они подались немного вперед и выглядели совсем как детки в садике, ожидающие, пока воспитатель начнет читать им сказку. Я не начал. Глянул на отца. Тот ответил мне тяжелым взглядом. Лицо его, грубое и суровое, ничего не выражало. Только желваки ходили на скулах.

— Так и поймал, — решился я, — ездили мы, ездили с милиционерами, глядь, идет кто-то вдоль трассы, что над Красной. Ну мы по тормозам, а пешеход наш ка-а-а-а-ак даст деру в посадку. Ну мы Белку бросили и за ним. Гнались по тьме через рощу да поле. Ну и нагнали, задержали. Оказался то Матвей Серый. А я настиг его первым. Вот потому и говорят, что это я поймал.

— И всего-то? А что упирался? — Спросила Света. — Чего рассказывать не хотел?

— Да потому что и рассказывать-то особо нечего.

— Все равно, молодец ты, Игорь, — улыбнулась Мама. — Очень я радая, что прошло у вас все тихо да гладко. Что никто не пострадал, и злодея этого вы изловили.

Я снова бросил взгляд на отца. Тот тихонько, едва заметно кивнул. Потом отвернулся.

— Устал я, как собака, — я встал с дивана. — Спать пойду. Нам на работе, перед соревнованиями, отгул дали. Потому завтра рейсов нету. Мы днем в баню с мужиками собрались. А вы как? Пойдете?

— Мы с мамой пойдем, — пискнула Света.

— Выходной жеж. Днем пойдем, пораньше.

— Я вечером. Днем мне в бригаду надо, — отозвался отец хрипловато, — как освобожусь, пойду с Михалычем да Ваней Простаковым.

Покивав, пошел я в свой закуток, готовиться спать. Пока был я на ногах да за Белкиным рулем, чувствовал я себя вполне бодро, а с Машкой, так вообще усталости и след простыл. Но как только попал домой, как пригрелся на одном месте, так сразу подступило во всем теле утомление. Давно я не спал так крепко, как в эту ночь.

Кашевой засопел. Ноздри его несуразного носа-картошки раздулись, сделав большой нос еще больше. Повременив, Ваня наконец-то решился заговорить:

— Прости меня Игорь, за все что я тебе плохого сделал. И что тогда не захотел сразу отбуксировать, и что на суде наговорил. Прости…

— Это ты мне хотел сказать? — Изогнул я бровь, подбоченился.

— Ой нет-нет, — поторопился он ответить, — еще поблагодарить. Понимаешь, без тебя я и не знал, как быть в такой моей горькой беде. Видел, что Катька погибает там, у Серых. Видел, как ее строит Пашка, видел, как бьет Матвей.

Он замолчал и опустил взгляд к камешкам пыльной гравийки.

— Знал, а ничего делать не хотел. Боялся, — продолжил он. — А ты вот, не побоялся. Хоть и не имеешь ты к нашему семейству никакого касательства, все равно пошел на Матвея. Несмотря ни на что пошел. Даже под ружьем пошел. Я бы так никогда не смог.

Ваня вздохнул и глаза на его широком полноватом лице заблестели.

— Да и меня ты спас. Потому как если бы не ты, точно лежать мне мертвому. Матвей в меня стрелять хотел, я видел!

— Ну с мертвым ты преувеличиваешь, — я улыбнулся, — он в Мятого стрелял в упор. И тот живой остался. Слышал я, что ходит уже по больнице своими ногами. Еще день, другой и отпустят его домой долечиваться.

— Да не, — натужно улыбнулся Ваня, — с моей такой хм… Удачливой судьбою, Серый бы точно меня застрелил. Хе-хе!

— Ну ладно, — я улыбнулся сдержанней, — принимаются твои извинения.

— Мир? — Кашевой протянул мне свою пухлую руку. Я пожал.

— Ну ладно, Ваня, — сказал я, норовя уходить к кабине, — давай! Торопимся!

— Погоди, Игорь!

— М-м-м-м?

— Да просьба у меня к тебе есть, — смутился Кашевой.

— Вот значит, как, — я вновь подбоченился, — так мож сначала с просьбы надо было начинать, а потом уж извиняться?

— Может, и надо было, — пряча от меня глаза, сказал Ваня, — ну ты ж меня знаешь. У меня кишка на такие вещи тонка. Мне проще сначала так разговор завязать.

— Ну ладно, — я вздохнул, — давай сюда свою просьбу. Послушаю, а там уж глянем.

Кашевой поднял, наконец взгляд, даже заулыбался. Пухлая его мордаха зарумянилась.

— Спасибо, Игорь.

— Ну, давай уже. Чего там?

— Да все то же. Про Катьку, — Кашевой потер щеку в редкой белой, блестящей на солнце щетине, — незадача у нас с ней.

— Какая?

— Любовь, — он вздохнул. — Горюет она сильно по Матвею. Что-то у них в семье все как-то по нездоровому получилось. Матвей бил ее, ни во что не ставил, а та любит и все тут.

— Ну а я тут при чем? — Удивился я.

— Погоди, Игорь, пожалуйста. Дослушай ты до конца.

— Ну Игорь! Ну чего ты там?! — Заорали мне с переда машины.

— Ща! Едем! — Я отозвался, а потом обратился к Кашевому, — ну, давай уже, не тяни. А то все пиво с тобой щас проспим.

— Да-да, — Ванька торопливо закивал, — уже доканчиваю. Так вот. Мамка все уговаривает ее пойти на развод подать. А та ни в какую! Не хочет и все тут! Говорит, мол, что бы ни случилось с Матвеем, будет она его с тюрьмы ждать. А у нас с мамкой, — Кашевой погладил голову, — волосы с того седеют, с таких ее слов. Думали мы, думали, как ее убедить, ну и…

— Ну и?

— Ну мамка попросила меня чего-то придумать, — Ванька глянул на меня какими-то испуганными глазами, — чтобы я поговорил с ней, как с сестрою. Переубедил. Сама-то мама не может. Катька уперлась.

— Ну а я-то тут при чем? — Повторил я.

— Да просто…

— Ну что просто?

— Просто хотел попросить тебя, Игорь… А не поговоришь ли ты с Катькой заместо меня? У тебя язык вон какой подвешенный. А я в таких задушевных разговорах пенек настоящий.

Последние эти слова Ваня выпалил на одном дыхании, нервно и торопливо. Я, право слово, чуть на носочках не привстал от такой просьбы.

— Да ты чего, Ваня? — Улыбнулся я, — я понимаю помочь, если уж чего страшное твориться, если уж чьему-то здоровью угрожают, жизни. Если кто в беде. Но тут? Не, в такие ваши семейные дела я не полезу.

— Ну пожалуйста! — Посмотрел на меня Кашевой жалобно, — поговори с ней! Я даже и не знаю, с какой стороны к таким разговорам приступают!

— Ваня, — вздохнув, я покачал головой, — ты сам себя слышишь?

— Не, ну а че? Согласился же ты помочь, когда узнал, что Матвей Катьку бьет?

— Главное слово тут — «бьет». Потому и помог. Тут любой нормальный мужик заступился бы. Вон, Мятый меня на это все надоумил. А все потому, что жалко ему было тебя и Катьку.

— А сейчас тебе Катьку не жалко? — Ваня поднял брови.

— Не, Кашевой. Сейчас мне жалко тебя. Потому как совсем ты уже. Даже со своей сестрой боишься поговорить. На других свой братский, родственный долг перекладываешь. Ладно, я понимаю, когда помочь надо было с Матвеем. Он парень крепкий, отчаянный. А ты не из того теста сделал, чтобы кулаками махать. Но рты, чтобы разговаривать, и у тебя, и у меня есть. Вот и разговаривай!

— Да как же мне подступиться-то? — Развел руками Кашевой, — какие мне к ней слова подобрать-то? Я и не знаю!

— Знаешь ты все. Потому как это твоя сестра. Тебе ль не знать ее лучше других?

— Ну я не могу, — Сжался как-то Ванька, — не знаю. Мне мама всегда говорила, что я очень нерешительный. Очень робкий.

— А хочешь сделать первое усилие к тому, чтобы избавиться от этой твоей робости? — Спросил я.

— Конечно… Хочу… — Неуверенно сказал Ванька. — Да только не знаю, как мне это сделать.

— А вот так. Поговори с Катькой. Убеди ее, что Матвей оказался не таким человеком, чтобы с ним жизнь свою связывать. Ты сам ж знаешь его. Ты обоих Серых знаешь. Вон сколько с ними продружил. Вот и подбери.

Ванька внимательно смотрел мне в глаза, а потом отвел взгляд. Сжал полные свои губы.

— Наверное, твоя правда, — сказал он наконец, — чтобы приобретать характер, надо усилие над собой сделать. А мне характер нужен, я уже давно про это думаю, в голове все туда-сюда переливаю.

— Ну вот тебе и шанс. Так дерзай.

Кашевой глянул на меня с доброй улыбкой. Набрав полную грудь воздуха, глубоко вздохнул. Шумно выдохнул.

— Хорошо. Прям сегодня с ней и поговорю. Смогу убедить Катьку, что б шла в сельсовет. Спасибо тебе Игорь.

— Да хватит тебе рассыпаться в благодарностях, — улыбнулся я.

— Нет-нет! Правда, спасибо! Без тебя я никогда бы не решился!

— Чего-чего ты сделал? — Глянул я на Титка строго.

— Подожди-подожди! — Титок заторопился. — Не руби ты с плеча! Знаю я, что глупость выкинул! Хочу кражу эту исправить! Вернуть обратно украденное!

— Так верни. Я тебе чего? Иди в контору да возвращай.

— Да тут все не так просто…

Титок понуро опустил голову, узковатые его плечи грустно опустились.

— Мужики? Ну вы чего? — Выглянул из купальни Сашка Плюхин, — че не идете? Там парная уже ух! Разогретая!

Его светлые короткие волосы были мокрыми и взъерошенными ежиком. Круглое лицо зарумянилось.

— Ща, идем, — откликнулся я кратко, — я мочалку свою ищу. Кажись, потерял.

— А ты, Титок?

Титок растерялся, посмотрел на меня несмело.

— А я Игорю помогаю, — пожал он плечом, придерживая на бедрах свою простынку.

— Ну давайте, в общем. Шустрее, — сказал Плюхин и скрылся за дверью.

— Ну давай, — я стянул рубаху через голову, сел на табурет, принялся расшнуровывать ботинки, — рассказывай.

Титок опасливо обернулся к двери в купальню. Боялся, видать, чтобы кто не услышал. Потом он вздохнул, сел на табурет по правую руку от меня.

— Пиво будешь? — Спросил Титок.

— Попозже.

— А я б и водочки бахнул, — вздохнул он, — для храбрости. Да она где-то у Васьки. Неохота в его вещах ковыряться.

— Рассказывай, чего там у тебя?

— В общем, такая случилась беда, — начал Титок как-то не сразу, — два дня тому позвали меня в колхозную контору. Вызвала выдра эта, Алла Ивановна. Вызвала в кабинет Щеглова, зампреда колхозного, потому как она в тот раз в щегловском кабинете заседала. Ну я и поехал. Сговорился я в обед вырваться, потому как были у нас учения, все дела. Сам помнишь.

— Ну, — сказал я, обматываясь простыней, — и чего?

— Да чего-чего, — вздохнул Титок. — Того. Приехал, как договаривались, в обед. Пошел в контору. Меня там еще маманя попросила для младшего брата забрать коробок макулатуры. Раз уж я все равно в конторе. Она ж у меня там, в службе по кадрам работает. А у брата в час дня приходила машина, макулатуру собирать и в район ее, на сборочный пункт. Так что было у меня с полчасика в запасе, до школы добраться.

Титок замолчал, взял с под ног баллон с пивом. Сняв пластиковую крышку, стал заливать пиво в свою большую эмалированную кружку, которую расположил тут же, на полу. Потом поднялся, отпил.

— Ну вот. Взял я мамкину коробку с бумагой, да пошел к кабинету зампреда. Глядь, а приемная у него пустая. Ну, думаю, секретарь ушла обедать. Постоял у егошней двери, послушал, нет ли кого в кабинете зампреда. А внутри тихо. Вот думаю, гады, — он снова отпил пива, — сказали, что ждать будут, а сами умотали пузы свои набивать. Ну я тогда решил пять минуток посидеть подождать. А вдруг придут?

— И что? Пришли? — я подставил Титку свою кружку, он налил пива и мне.

Тут же я отпил немного. Пиво давно уже нагрелось и было комнатной температуры, но все равно, свежее и настоящее, оставалось оно вкусным, приятно щипало язык и небо.

— Не-а, сукины дети. Прождал я минут десять, заглянул в Щегловский кабинет. Открыт он оказался, но было там пусто. Никого. Ну тогда и плюнул. Думаю, напишу сам, да оставлю им заявление прям тут, на столе секретарском. Ну, нашел в приемной листик, ручку. Написал. А потом и думаю: дай положу зампреду прямо на стол свое заявление. А то вдруг они с Ивановной притопают, а меня нету и заявления нету. Она, Алла Ивановна эта, та еще змеюка, закатит скандал. А так, сразу увидят, что вот оно, ихнее заявление.

Я слушал внимательно, не прерывая Титка. Глядел я все это время в свою кружку. Следил, как плавают в темно-золотом пивном напитке остатки пены.

— Ну захожу, — продолжал Титок, — положил листочек мой на стол, давай уходить, обернулся и застыл как вкопанный.

Понимая, что сейчас Титок будет рассказывать главное, я поднял глаза от пива, выпрямился на табурете, глянул на Титка.

Он застыл, будто бы не решаясь рассказывать дальше. Смотрел на меня, сглатывая слюну. От этого острый кадык на его тонкой шее заходил вверх-вниз.

— Ну? И чего дальше?

— Может, помнишь ты, — Титок несмело заговорил, — у Щеглова напротив стола его, у входа, стенка стоит длинная. Там у него какие-то книжки, безделушки, цветочки в горшках стоят.

— Ну, помню.

— Так вот. Увидел я там статуэтку. Красивая она была. Показалась мне дорогой, ценной. Ну и как будто разум у меня куда-то провалился в нутро. Выключился, словно лампочка. Остался один какой-то, — Титок развел руками, — какой-то инстинкт зверский. Захапать все, значить. Ну я и захапал. Схватил эту статуэтку, а она, зараза, оказалась увесистая, как черт. Ну я ее в коробку с под макулатуры. Правда, пришлось бумажек оттуда повыкидывать. Ну я распихал их в приемной, по секретарским шкафам.

— Ой дура-а-а-а-а-к, — протянул я, — на кой черт ты это сделал? В клептоманы заделался, что ли?

Титок покраснел. Непонятно было: это он от пива, или так ему стало стыдно за свой глупый проступок.

— Понимаешь, Игорь, — он снова отпил пива, поставил кружку под ноги, — у меня с головы все моя Эммочка не выходила. Ходил я, думал все о ней. Хотелось мне на нее впечатление произвести. Думал, где бы заработать деньги чтобы поехать в город, купить ей дорогой подарок. Сережки золотые, с камушком, ну или кольцо. Ну ты понимаешь. Есть у меня в Армавире знакомый человек, который таким занимается. Покупает, продает. Да только где их взять-то? Деньги эти. Ну а тут статуэтка! И вроде как фарфор! Тяжеленькая. Ну, стоит у пола, как ненужная, на самом неприметном месте. А я помню, что, когда был в Краснодаре на рейсе, так видал там, в магазинах такие статуэтки. По пятьдесят по семьдесят рублей видел! Ну у меня глаза и заблестели! Думал, добавлю со сбережений своих, куплю Эмке золотую безделушку. Ну вот… Купил, етить ее…

— М-да. Ну и чего дальше?

— А дальше, поехал я в тот же вечер в город, к знакомому моему. А тот мне: да эта твоя безделица и не стоит почти ничего. Так, игрушка керамическая. Ну и предложил мне за нее двадцать рублей. Ну а я как-то застеснялся отказываться. Куда ж ее? Обратно что ли несть? Ну и продал. Решил, что еще потерплю до получки и чего-нибудь моей немочке куплю. Ехал я домой, а у самого на душе мерзко-мерзко.

— Так, а от меня ты чего хочешь? — Глянул я на Титка.

— Подожди, Игорь, пожалуйста, — сказал он, хмурый как туча, — я ж еще не все.

— Ну?

— А вчера приключилось страшное. Пока были мы на учениях, подходит ко мне зампред, который наблюдал за новыми комбайнами и говорит, привет, мол, Титков. Получил я твое заявление. Все хорошо. Ну я, в ответ, хорошо мол. А Щеглов мне тогда и говорит: не видел ли я, мол, статуэтку у него в кабинете, русалка сидит на камне, да вычесывает гребнем волосы. Я говорю, мол, не видел. А он сказал мне, что жаль. Что очень она, эта статуэтка ему дорога, потому как это подарок от сердешного его друга. Ну сказал, что пропала она, и будет он ее искать всеми правдами и неправдами.

Титок внезапно побледнел. Потом замолчал, уставившись в одну точку. Понятно было, что прокручивает он в памяти всю эту сцену.

— Ты понимаешь, Игорь, — продолжил он, — смотрел на меня Щеглов так недобро, что сил никаких нету. Видел я в его глазищах, что он знает все. Что понимает — я это взял. Понимает, а напрямую не говорит. Понимает, а в милицию не идет! Заявление не пишет. И до того меня это напугало, что сердце в пятки ушло.

— Куда ж ты смотрел, когда воровал ее? А?

— Да никуда не смотрел! — Взарвался вдруг Титок, — говорю ж, была у меня в голове только Эммачка! Стояла перед глазами и все тут! Такой счастливый я был, когда ехал в Армавир, статуэтку сбывать, а оно вон как все обернулось. Ну и это еще не самое страшное.

Внезапно дверь из купальни открылась. Титок аж вздрогнул.

— Вы чего тут? — Выглянув, спросил Васька Ломов, — ругаетесь, что ли?

За его спиной — выше ростом — выглянул Саня Плюхин.

— Да не, — ответил я. Хорошо все.

— А чего не идете?

— Да ща, — сказал Титок, не глядя на них.

— Пиво пьем, — я показал всем свою кружку.

— Ты смотри, нетерпячка, — хмыкнул Санек, — да успели бы, после парной.

— Так, не дело, — Ломов вышел из купальни, прошлепал большими ногами к Сашкиному табурету и взял там два баллона с пивом, — мы в предбаннике. Давайте уже к нам.

С этими словами он вернулся в купальню. Санька же, пособрал кружки, чьи нашел, и пошел следом.

— А что самое страшное? — Спросил я, когда закрылась за Плюхиным дверь.

— А то, что Щеглов ко мне еще раз подошел, — сказал Титок, — но уже вчера вечером. Ну и сказал, что все знает. Чтобы вернул я ему статуэтку до завтрашнего дня. Иначе будет мне худо. Сказал он, что в милицию сам не пойдет, и что мне и без милиции будет бед по самое горлышко.

— Угрожал значит, — тут уже я призадумался. Что же такое это за статуэтка, раз так Щеглов, этот плут, за ней трясется?

— Ну я пообещал, что хорошо. Пообещал, что верну. Да только как верну? Это надо ехать в Армавир, выкупать ее. Да только… — Он замолчал, снова приложился к кружке.

— Что, только?

— Да только боюсь я ехать один, — глянул он на меня, — мой друг, с городу, он… не совсем чистый перед законом. Ходят слухи, что над ним стоит какая-то группировка Армавирская. — Титок вздохнул, — преступная. ОПГ, значит.

— Могут и не отдать, — сказал я.

— Могут, — кивнул Титок, — да что делать?

— В милицию идти.

— Не-не! — Замахал руками он, — какая милиция? Щеглов меня напугал, что никакой милиции, а то худо мне будет. А я знаю, что и про зампреда нашего тут какие-никакие слухи ходят… Так пойду, но один, понимаешь, боюсь. Хочу попросить тебя, да еще пару человек, чтоб со мной. Талый-то точно не один там будет.

— Талый? — Спросил я.

— Угу. Ну это тот, знакомый, которому я сбыл статуэтку. А как его по имени я не знаю. Кличка это.

Снова помолчали.

— Ты, Игорь, не переживай. Говорить буду я, деньги ему верну я. Там, наверняка, придется доплатить, но у меня есть. Тебе только нужно будет рядом постоять. Ты парень на вид крепкий. Ну я еще кого-нибудь найду. Будет все тихо-мирно. Обменяемся обратно и все.

— М-да, Титок, — вздохнул я, — вот впутался ты, а теперь и меня впутать хочешь?

— Да тут черт его знает, — он сглотнул. — Тут может дело о жизни моей идти. У меня не так-то много знакомых, кого я могу за такое просить. Тебя, вот, могу. Помоги мне, пожалуйста, а, Игорь? Я в долгу не останусь!

Я задумался, поджал губы. Потом хлопнул по коленям, встал:

— Лады. Пойдем, Титок, париться. И так засиделись. А с твоим делом я подумаю, как быть.

— Так поможешь ты мне? — Поднялся следом Титок.

— Помогу. Только надо к этому делу подойти с умом.

— Женя, ты начерта ее в кабинете своем хранил?! — сказал Кирилл Денисович, директор сельпо станицы Красная, — начерта, ты мне скажи?!

Сегодня вечером встретились они с Щегловым у него дома. В широком зале, построенным так, чтобы можно было приглашать в дом много гостей, супруга Евгения Макарыча накрыла небольшой, но богатый стол. За ним и разместились друзья Щеглов и Петренко.

Супруга зампреда, безропотная и полнорукая, холоптала вокруг. Подкладывала им второе, так как с первым — борщом со сметаной уже управились. Звеня бутылкой о рюмки, она принялась подливать беленькой.

— Да потому, Кирилушка, что были у меня три дня тому обыски дома. Все по тому делу со складом Армавирского сельпо. Все роют под меня да брата. Все вынюхивают. Не мог я так рисковать.

— Так а начерта ты ее не спрятал-то?

— Спрятал, — Щеглов покивал, — нормальному человеку не придет в голову воровать старую пыльную статуэтку из кабинета зама председателя колхоза. Тут вышло так, что палка стрельнула. Этот Титков попался какой-то, — Евгений развел руками, — какой-то не в себе! Дурной, как пробка.

— Дурной, не дурной, а ежели что, нам за ним расхлебывать.

— Он принесет статуэтку сам, — сказал зампред, разделяя вилкой котлету по-киевски. Из нежного тела котлеты брызнуло масло с соком. Попало Щеглову на рубашку, но он не обратил внимания.

— А если он узнает, что внутри?! Так, тогда ж, тут же в милицию побежит! Это ж, представляешь, какой скандал будет?! Это все! Крест и на мне, и на тебе!

— Особенно на мне, — сказал Щеглов, — но он не узнает. Это ж фигурку придется разбить.

— А ежели поймет, как добраться до тайника? — Не унимался директор Сельпо.

— Не поймет, Денисыч. Там дно заклеенное. Все равно надо ломать. Да и вообще, я парня припугнул хорошенько. Видал бы ты его лицо. Белый ходил, как стена. В общем, принесет. Никуда не денется.

Помолчали потому как стали есть. Некоторое время слышно было одно только чавканье да щелчки вилок об дно тарелок.

— А если все же что не так пойдет? Он же не просто так ее воровал? — Спросил озадаченно Петренко.

Щеглов отложил вилку, вытер губы салфеткой.

— Нормально все будет, — сказал он наконец, — есть у меня в Армавире хорошие знакомые, которые нам с этим делом помогут, ежели надо будет.

В парной было жарко. Обшитые деревом стены нагрелись и жгли голую кожу, если к ним неудачно прислониться.

Я забрался на сырую, только что залитую водою лавку. Забрался, где повыше и погорячее, опустил голову, когда сильный жар стал сушить в носу.

— Хорошо сидим! — Отозвался Ломов с нижней деревянной площадки, — вон как разогрелась парная!

— Ага! А тебе там, снизу, горечей всех пади! Даже веник пропустил! — С шутливым укором сказал ему Саня Плюхин.

Банный наш день подходил к концу. Все попарились по два раза, отхлестались вениками. Вымочили наши распаренные тела под холодным душем. Ну и, конечно, не забыли залиться пивом. Клим Филатов, Ломов и еще пара мужиков добавили водочкой. Плюхин не захотел, а мы с Титком ограничились только пивом, раз уж появились у нас сегодня вечером дела.

Титок, кстати, после того, как я согласился помочь с его, возникшей по его же глупости, бедой, расходился. Если весь день был он хмурым, как полено, то сейчас повеселел. Может, конечно, так повлияло на него пиво, но думалось мне, что дело все же было в том, что решил я прийти ему на помощь.

— Да что вы все про баню, да про баню! — Обиделся Васька Ломов. — Ну да, я с веником далеко не на ты общаюсь. Напарился под ним однажды так, что плохо стало! С тех пор уж стал я в этом деле аккуратный! Давай, мужики, о чем-нить еще. О чем нить прекрасном!

— О девках, — тут же вклинился я.

В парной раздались одобрительные возгласы мужиков.

— Во! Эт я понимаю! — Разулыбался Ломов. — Я вон, женюсь в августе! Уже пара, двадцать третий годок подходит, а вы чего?

С этими словами почему-то глянул он на Сашку Плюхина.

— А ты чего на меня смотришь? — Удивился тот. — У меня подруга-Светка есть. Живет в Северном.

— Да сто раз уж слышал я про твою подругу, — отмахнулся от него Васька, — а чего ты нам ее никогда не показывал? Стесняешься, что ли?

Мужики сдержанно рассмеялись, кто-то поддакнул.

— Да ну вас! Чего мне стесняться?

— А чего тогда на всех танцах один ходишь? Где ж твоя Светка?

— В мечтах, поди! — Вклинился Егор Потапов, рослый парень с короткими волосами и редкими молодыми усами.

Все снова рассмеялись.

— Дак там не все так просто! Ее ж везти надо! — Оправдывался Плюхин, — а на чем я ее в пятницу притарабаню-то? На ковре-самолете? А мотоцикла она боится. Говорит, юбка на ветру задирается.

Все в парной грянули дружным смехом.

— Во история, — ухмыльнулся Титок, — шофер, а девок не на чем катать.

Снова раздался веселый взрыв смеха.

— Да отстаньте вы от Сашки, умники, — сказал я с улыбкой.

Васька обернулся ко мне.

— Ну а ты там как? Еще на Машке жениться не собираешься?

— Придет время, — сказал я, — соберусь.

— Ты давай быстрее, а то там у тебя там Стенька на подхвате. Все вокруг Машки дежурит, ждет, пока ты впросак попадешь.

— Эт тебе Стенька рассказал? — Спросил я.

— Да не, — Ломов покачал головой. — Тут всем это, видать. Машка одно от него отбивается. Хош, сам у нее спроси.

Забавно, но за всем этими делами да приключениями, совсем забыл я про Машкино благополучие. Вроде немца от нее отвадил, а больше ни о чем таком она мне и не говорила. Надо бы спросить, и если уж есть тут какая-то проблема, то поговорить со Стенькой. Еще раз.

— А надо было попроще девку искать! — Улыбнулся Клим, — тогда бы и не болела бы голова. А то гляди! На самую красавицу со станицы позарился! Я Машку знал со школы, уехала она в город учиться серой мышкой, да и пропала. Почти никто ее и не видал. А в этом году летом, как пошла работать в поликлинику, так такой красавицей оказалась, что все ахнули. Отбивалась она от молодых станичных парней, как могла. А вот от Игоря не отбилась.

— А че? Завидуешь? — Хмыкнул Титок.

— Да ну, глупости. А чего мне завидовать?

— И верно, чего завидовать? — Сказал я с ухмылкой. — У Клима-то с девками порядок. Сразу видать.

Филатов резко обернулся ко мне. В светло-голубых его глазах вспыхнуло удивление.

— А ты откуда знаешь? — Спросил он.

— Да че я, не вижу что ли, как за тобой девки ходят? — Уклончиво ответил я.

— Ну да, уж кто-кто, — Ванька положил руку на филатовское широкое плечо, — а Клим у нас тот еще… — не докончил он.

— Кобель! — Крикнул сидящий рядом с Филатовым Максим Самойлов.

— Ах ты! — Клим притворно схватил Масю за голову, стал трепать.

Все грянули хохотом.

— Да нет у меня щас девки! — Сказал, наконец Клим, отпустив растрепанного Максима. — Была да всплыла. Сбегла от меня.

— А кто у тебя был? — Удивился Васька, — я не слыхал, чтоб ты с кем-то постоянно дружил.

— А, — Клим махнул рукой. — Была девка. С района. С рай… — он осекся, — с районного комсомола. Молодка одна.

Глядел я на Клима в этот момент и видел, как растерянно бегают его глазки. М-да. Заговорил-таки. Да только врет. Ясно ж, что хотел он сказать с «райкома». Спиртное ему чутка язык развязало, да не до конца.

— Но теперь я снова одинокий, — с гордостью выпятил он грудь. — Потому как дал я ей отворот поворот.

— А чего так? — Удивился Самойлов. — Ты ж сказал, она сбегла сама.

— Ай. Да какая разница, кто от кого сбег? Главное — набрехала она мне. Оказалась старше, чем сначала сказала, а потом призналась, — уклончиво ответил Клим. — Вроде с каким-то мужиком сорокалетним теперь. Тфу… Ну и хрен с ней!

В парной раздались удивленные возгласы.

— И намного ли старше? — Спросил Ломов. — На год? На два? Так это пустяки.

— На двадцать! — Крикнул Плюхин, и все снова рассмеялись.

— Да ну! Какие двадцать?! — Обиделся Филатов, — так чуть-чуть! Мне тут не то, что она старше, душу ранило, а что соврала она мне! Ну я и ушел!

— Ты уж определись, кто от кого ушел, — ехидно заметил Титок.

Понимал я, что Филатов нагло врет. Однако и другое мне было тут ясно. Алла Ивановна от него ушла. Покрутила молодым глупым парнем, погулялась с ним, ну и пишите письма! А к кому ушла? А к какому-то мужику…

— Чего? — Напугался Титок. — Да я ж ничего… Ничего такого…

— Это вы тут мужики сиволапые подкатили, — заерепенился худощавый, подался немного вперед. — С деревни вылезли. Не знаешь, как с людьми нормальными разговаривать, так пасть не открывай.

— Ну чего вы? — Титок совсем растерялся, — я ж просто так. Дело у меня к Талому, можно мне…

— Вот как подкатили, — хмыкнул паренек, — так и катитесь обратно, фраерки.

Остальные двое: толстый, одетый в тельняшку-безрукавку мужик и другой, с костлявым желтым лицом и бритой, головой молчали. Они казались безразличными ко всей этой Титка с худым перепалке, однако видел я, как внимательно следят эти люди за нами, и тем, как мы себя ведем, как держимся.

— Кто из вас старший? — Вклинился я.

— Сопли утри, не дорос ты еще со старшими разговаривать, — набычился худощавый.

Я не обратил внимание на выпад паренька и сказал толстому:

— Перхоть эта ко всем у вас так обращается? Уйми его, будь добр. Потому как мы по делу.

— Че? Ты на кого хайло разинул?! — Вскочил худощавый, но его тут же осадил толстый, положил на плечо тяжелую свою руку.

— Сядь Шуруп, вишь, они по делу, — проговорил толстый хрипловато, при этом щеки его, вислые, словно бульдожьи брыль, колыхались при каждом слове.

Худощавый, которого назвали Шурупом, поправил не по размеру пиджак, что телепался на его узких плечах. Медленно сел.

— Иш какой, — грубым, необычно глубоким голосом проговорил желтый с костлявым лицом, — мужик, а борзо болтает.

— Говорю я о деле, — продолжил я, — потому и раздражают меня его девчачьи визги — Я кивнул на худого, тот аж покраснел от злости. — А все эти эмоции, они только делу мешают.

— И какое ж у тебя дело?

— К Талому, — сказал я, — какое ж еще дело может быть к фарцовщику? А коль малой ваш будет клиентов отпугивать, какая ж тут торговля?

— Слышь, ты в край оборзел?! — Не выдержал Шуруп, но его вновь осадил толстый.

— Сиди, пацан. Мужик дело говорит. Больно ты мурый. Только неделю, как под Кулымом ходишь, а уже смелости набрался? Ты вспомни, как трясся, когда к нам просился?

— Макар, а чего он лезет, куда не просят? — Обиделся Шуруп.

— А че, ты у нас теперь стал решать, куда просят, а куда не просят? Пасть закрой, сказано тебе. Хай проходют.

— Благодарю, — ответил я все также холодновато, а потом пошел к калитке.

Титок с братцем опасливо последовали за мной. Видел я боковым зрением, как остальные бандиты вернулись к картам. Только Шуруп проводил меня недобрым взглядом.

— Карты бери. Че расселся? — Вдруг подогнал его толстый Макар.

Узенький двор хатки был полностью залит бетоном, не единой травинки. Сквозь небольшие окошки, светящиеся изнутри желтоватым светом, видно было, как сидит за маленьким столом группа мужиков. Играли они в карты на деньги. Раскладывали, то ли секу, то ли двадцать одно. Глянув мельком, сложно было определить, какая игра там у них идет, ясно только было, что на деньги. Ну а как тут иначе?

— Надо было днем ехать, — причитал сипловатым от волнения голосом Титок. — Вон их сколько к вечеру набежало. А так был бы один Талый, уж с ним бы я как-нибудь договорился.

— Там ты нас сподобил, — ответил я. — Теперь уж поздно назад поворачивать. Идем до конца. Думаю, и с ним как-нибудь договоримся.

— А ты умеешь, — зашептал Титок, — с бандитами договариваться?

— Было дело.

— Это где ж?

— В армии, — солгал я.

Пригнувшись, вошли мы в низенький ход и попали в маленькие сенцы, с них в коридорчик, а потом и в небольшую прихожую комнату, заставленную деревянной, налачиной красным мебелью.

Хата была настоящим притоном. В воздухе висела табачная дымка. От холодной русской печки воняло горелым. К этому мерзкому запаху примешивался дух каких-то залежалых тряпок. Из передней, дальней комнаты, слышался смех мужиков, что засели там за узеньким раскладным столом-тумбой. Однако, когда мы вошли, они тут же замолчали.

В передней было тесно. Одинокая лампочка освещала суровые лица четверых мужчин, устроившихся за столом, в середине комнаты. У стены, под красным в разводах ковром, стоял диван. На нем, бесстыдно задрав подол сарафана чуть не до белья, лежала на животе девушка. Спрятав лицо рукою, была она то ли пьяная, то ли под наркотиками.

— Добрый вечер, — сказал я. Титок с Захаром явно робели, молчали.

И хотя Захар еще пытался смотреться невозмутимым и спокойным, Титок совершенно точно боялся, как мышь перед котом. Он постоянно нервно дергался, а высокий его лоб покрылся испариной. Плохо это. Потому как такие люди, как эти бандиты, чуют слабину, как волки кровяной след. Мда… Кажется нужно мне тут быть крепким, чтобы, с одной стороны, выпутаться удачно, а с другой не перегнуть. Ведь понимал я: одно не то слово им скажешь и можешь уже из хаты и не выйти.

— Добрый вечер, — ответил старый, коротко стриженный мужик с морщинистым лицом.

Сидел он во главе стола, перед нами. Его белая, на удивление чистая майка обнажала темно-зеленые воровские наколки. Морщинистое лицо ничего не выражало. Безэмоциональные рыбьи глаза смотрели внимательно, подмечали каждую деталь.

— Ну для кого добрый, — ухмыльнулся худой горбоносый паренек лет за двадцать пять, — а для кого и не очень.

Сидел он справа от морщинистого, смотрел на нас нахально и с превосходством во взгляде. В тонких, бледноватых губах его, при каждом слове подрагивала сигаретка. В грубых, узловатых пальцах горбоносый сжимал карты.

Остальные двое — лысый бугай с потрескавшимися губами и лупоглазый старик с уродливыми мешками под глазами, сидели молча. Сверлили нас тяжелыми взглядами.

— У нас дело к Талому, — сказал я морщинистому мужику, с ходу определив его старшим во всей этой их компании, — хотелось бы с ним встретиться.

— Какое дело?

— Мой товарищ, — я кивнул на Титка, — продал ему одну вещь. Статуэтку из фарфора.

— Русалку, — вклинился Титок, — сидит она на камушке и чешет гребнем свои волосы.

Морщинистый уставился на Титка. Горбоносый парень ухмыльнулся, показал золотой зуб.

— Так и с кем же из вас мне разговаривать? Или со всеми троими разом? — Спросил морщинистый.

Я строго глянул на Титка, и тот потупился. Отвел глаза.

— Со мной говорить, — ответил я и выждал немного. Морщинистый ничего на это не сказал, и тогда я продолжил. — По глупости он ее продал. Теперь хочет выкупить обратно.

— А какая нам разница, — оскалился горбоносый нахально, — по глупости или не по глупости. Продал сам, или его кто-то заставил?

Вся четверка разом глянула на Титка. Тот, казалось, уменьшился в два раза под их свинцовыми взглядами.

— Никто не заставлял. Сам, — только и смог просипеть Титок необычно высоким голоском.

— Ну тада все. Это вам не сельпо. Тут у нас обратно товар возвращать не принято, ежели чего не так, — сказал горбоносый.

— Давайте я выкуплю, — сглотнул Титок, — выкуплю, да и все. Талый у меня ее за двадцать рублей забрал.

Титок принялся шариться по карманам, искать деньги.

— Во, — он протянул бумажки мужикам.

— Убери, — сказал я тихо.

Титок округлил глаза. Зыркнул на меня непонимающе.

— Убери, тебе говорят.

Титок послушался. Спрятал купюры в карман.

— Комар, — заговорил вдруг морщинистый, — барыгу позови. Спросить у него кое-чего хочу.

Горбоносый, которого назвали Комаром, встал, пошел к двери, запертой на свернутую газетную бумажку. Дверь эта вела в соседнюю комнату неизвестного размера и назначения. Когда горбоносый проходил рядом с диваном, девушка на нем зашевелилась, что-то замычала.

— Талый, суда-ка, — открыв дверь, сказал Комар.

Я услышал в слабоосвещенной соседней комнате копошение. Потом оттуда выглянул… Тот самый паренек, которого я подвозил, когда работал на скорой в начале лета. С ним мы еще про СССР спорили. Как же его там звали? Кажется… Василий. Точно.

Вот только выглядел теперь этот Василий неважно: холеное его лицо городского жителя осунулось, щеки впали. Под глазами появились бледные круги, а короткие волосы отрасли и топорщились на его голове жирными сосульками.

— Чего такое? Нужен я тебе, Кулым?

— Подойди сюда, — ответил морщинистый, которого Васька назвал Кулымом.

Васька, одетый в грязноватые джинсы и мятую футболку, как-то виновато вошел в переднюю. Глянул озадаченно на девушку, потом на Кулыма.

— Ты у него что-то покупал? — Кулым кивнул на Титка.

— Ну… Ну да. Статуэтку, фарфор. Русалка.

— Мгм, — шумно выдохнул Куым. — И куда ты ее дел?

— Да никуда. Вон там, среди другого товара лежит.

— Неси, — глянул на него морщинистый.

— Ну, — Вася Талый помялся. — Ну хорошо. Сейчас.

Потом он исчез в своей комнате и вернулся с русалкой. По велению Кулыма поставил ее на стол, среди закуси, рюмок и карт, аккурат рядом с бутылкой водки.

— Спасибо, — поторопился поблагодарить Титок, но никто не обратил внимания на его слова.

— Вот вам рубли, — Титок суетливо полез в карман.

— Двадцатью рублями тут не отделаться, — сказал Кулым и горбоносый Комар разулыбался его словам.

— А сколько надо? — Удивился Титок, — давайте, я добавлю.

— Не надо нам твоих денег, — в первый раз с момента нашего знакомста Кулым улыбнулся, — люди мы не бедные. А вот досуга нам не хватает. Во что играешь? Сека? Двадцать одно?

— По нему ж видать! — Рассмеялся Комар. — В дурака играет!

Горбоносый загоготал. Остальные бандиты заулыбались.

— В… в двадцать одно пробовал однажды, — растерялся Титок.

— Ну вот и хорошо. Садись с нами, гостем будешь. Представься, водочки выпей, — сказал Кулым. — Товарищам твоим нальем, хе-хе. Играть будем на русалку. Ежели, конечно, есть у тебя чего ценного против моей русалки постваить.

Я глянул на Титка холодным взглядом. Едва заметно покачал головой. Титок побледнел. Губы его затряслись от страха. Однако он решился, пошел к столу, но я тут же остановил его.

— Куда прешь, дурак? — Прошептал я.

— А чего мне делать? Мне без энтой дурной русалки обратно никак нельзя…

— Думаешь, с тобой тут играть будут честно? Обманут. Обдерут как липку. Это совершенно другие люди. Не такие, как ты привык. Для них ты и не человек вовсе. Фраер обычный. Тебя можно обмануть, надурить, обокрасть. Навечно должен останешься!

— Вы что там шепчетесь, фраерки? — Сказал Комар и в голосе его послышалась угрожающая хрипотца, — играйте давайте!

— Чего ты раззуделся, Комар? Повежливее давай, — сказал ровным тоном Кулым и убрал статуэтку под стол. — Люди они свободные. Хотят играют. Хотят нет.

— Играю. — Сказал Титок, но я его опередил.

— В секу, — я вышел вперед него и сел за стол.

Титок округлил изумленно глаза. Бандиты уставились на меня как на врага народа.

— Кто тут у нас такой мурый, а? — Спросил Кулым, — или ты в адвокаты заделался?

— Мой друг в карты играть не умеет. Я буду вместо него, — сказал я.

— Вот значит как? — Хмыкнул Кулым, — а чей же ты такой смелый будешь?

— Землицын я, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Внезапно даже для меня самого, в безэмоциональных, рыбьих глазах Кулыма возникла эмоция. И эмоция эта была смесью недоверия с чем-то, напоминающим едва заметное удивление… Седые пушистые его брови сдвинулись чуть вверх. В белесых зрачках заплясали искорки.

— Опа, — привстал Комар. — Это не про него нам мент говорил? Про него ж. Не?

— Игорь Землицын? — Спросил Кулым хрипловато.

— Откуда знаешь имя? — Я нахмурил брови.

Кулым хмыкнул. Криво улыбнулся, отчего шрам на его нижней губе некрасиво растянулся.

— И Серых Пашку с Матвеем знаешь?

— Знаю, — тут уже удивился я, однако, как мог, попытался не раскрыть своего удивления.

Титок с братцем стояли за моей спиной, не издавая ни звука. Казалось мне, что они даже не дышат. Лупоглазый вылупил злые глаза. Комар, жуя краюшку хлеба, смотрел на меня, как на диковинную зверушку из зоопарка.

— Ты посмотри какой, — вдруг сказал Комар, — Не в жизть мне не докумеколось бы, что он может Матвейку уработать. Серый же псих настоящий. Ненормальный.

Уработать… Вот черти какие. Знают все про мои дела с Серым? От какого-то мента знают. И чего мне теперь ожидать? Уж не беды ли?

Глядя внимательно на Кулыма я медленно потянулся к худенькому от износа ножику, что лежал слева от меня за ковшиком, полным какой-то шелухи и объедков. Что бы ни случилось, меня вы, Серовские подельники, так просто не возьмете. Не возьмете без боя, сукины дети…

— Ты не хватайся за нож, молодой, — Вдруг сказал внимательный Кулым, и я застыл без движения.

— Знаешь ли ты, под кем оба Серых ходят?

— Под кем ходят? — Спросил я даже немного нахально.

— Хм-м-м-м… — Протянул Кулым, — ну тем лучше для тебя самого, Игорь. Однако вот что я тебе скажу. Люди эти, что Серые оба, что те, кто над ними, совсем нам не товарищи.

— Гниды они поганые! — Вклинился Комар, но тут же поник под тяжелым взглядом Кулыма.

— Помолчи, Гоша. С Матвеем Серым ты тогда по своей дурости забился. Ну и по своей же дурости остался ему торчать.

— Да случайность-то была, — развел руками Комар. — Я ж тебе говорил!

— Оправдание как дырка в заднице, — Обдал его холодным взглядом Кулым, — у каждого имеется.

Значит, не друзья они с Серыми. Ну хорошо. После этой новости я немного расслабился. Убрал руку от ножа, до которого тянуться мне осталась пару сантиметров.

— Короче, — Заговорил со мной, наконец Кулым, — по глупости Комар стал Матвею Серому кое-чем обязанным. Обязанным крепко, да так, что всем нам это доставило лишние неприятности.

Главарь бандитов бросил на Комара недобрый взгляд. Тот, наверняка припоминая старый проступок, смутился. Хмурый, как полено, отвернулся к дивану, делая вид, будто рассматривает ляжки пьяной девахи.

— А раз уж Матвея больше нету, — продолжил Кулым, — то и обязательства этого больше нету. Получается, ты наш хе-хе, избавитель. Особенно Комар должен тебе спасибо сказать.

Комар, естественно, не сказал никакого спасибо. Только забурчал что-то себе под горбатый нос. А меня волновало совсем не это.

— Как это, Матвея Серого нету? — Нахмурился я.

— А. И этого ты не знаешь? — Улыбнулся недобро Кулым. — Ну, что ж. Может оно и хорошо.

— Умер, что ли? — Не отступал я. — Умер в больнице Матвей Серый?

Никто мне не ответил. Да и что было отвечать? Умер видать… А чему удивляться? Рана у Матвея была тяжелая, времени до нормальной помощи прошло много. Всякое могло случиться. Да только верить этим людям прямо так, на слово. Умно ли? Не знаю… Нужно у кого-то выяснить про дальнейшую Серовскую судьбу.

Кулым причмокнул губами, полез грубой, жесткокожей своей рукою под стол. Достал статуэтку.

— На. Мне пятидесяти рублей не жалко.

— Так и знал, что она стоит дороже двадцати, — кисло проговорил Титок за моей спиной.

Бандиты тотчас же наградили его неприятственными взглядами, и Титок снова затих.

— Вот так просто отдашь? — Недоверчиво спросил я.

— Цену свою ты за нее уже нам отдал, — Кулым искривил губы в некрасивой улыбке.

— М-да… — Внезапно начал лупоглазый старик, — а ты ж не умеешь ни хрена играть в карты-то.

— Не умею, — признался я, забирая статуэтку.

— Ох, я б тебя ободрал как липку, — зло проговорил Комар.

— Может, и ободрал бы, — ответил ему Кулым. — Потому как шулер с тебя что надо. Да только Землицыну смелости не занимать. А вот тебе бы, Комар, не помешало смелости поднабраться. Легко ты под мясуховских прогнулся, когда Матвей тебя припер.

— Да ладно. Ну чего ты, Кулым? — Скуксился Комар.

Передав статуэтку перепуганному все еще Титку, я сказал:

— Раз уж нету между нами никаких недопониманий, пойдем мы.

Никто из бандитов не возразил и не подтвердил. Кулым и Лупатый просто молча смотрели на нас. Комар мешал колоду, делая вид, что нас вообще не существует.

— Пойдемте, — сказал я остальным, и мы пошли вон из хаты.

Во дворе тут же встретились с толстым и его желтомордым дружком. Они вошли во двор, громко грюкнув калиткой. А вот Шурупа с ними уже не было.

— Куда тащите? — Спросил басом Толстый, глядя на статуэтку в руках Титка.

Титок побледнел и открыл рот. Даже его брат, которому удавалось держаться молодцом до этого времени, ссутулился, втянул голову в плечи.

— Кулым отдал, — выступил я вперед.

Толстый зло посмотрел на меня, пожевал губами, потом сплюнул в сторону.

— Ну чего ты, Макар? — Вмешался тут желтомордый, — без Кулымого согласия они б с хаты с видом бы не вышли. Им разрешили барахло это вынесть.

— Разрешили, — холодно подтвердил я.

Толстый промолчал. Желтомордый подкурил очередную папиросу.

— Пора нам, — сказал я и пошел вперед.

Толстый хмыкнул и отступил. Все вместе протопали мы между бандитами на выход. Когда сели в машину, Титок утер лоб.

— Фух, — он прижал статуэтку к себе, как родное дите, — думал я, что мы с этой хаты уже и не выберемся. Страшные они, как черти.

Захар же, Титковский брат, хоть раньше был немногословен, теперь поглядывал на меня как-то странно. Бросал с водительского сидения настороженные взгляды. Видать, после того, как услышал про Матвея Серого и то, что я его убил, стал подозрительным.

— Поехали домой, — глядя на то, как дрожат мои пальцы, проговорил я, — устал я что-то.

Москвич развернулся, и Захар погнал его в обратную сторону, к сенному мосту, чтобы ехать не через весь город, а скорее выйти на трассу до Красной.

В салоне царило, между нами, молчание. Слышно было только как гудит мотор, да хрустят под колесами дорожные камешки.

— А что он такого говорил про Серого-то? — Спросил вдруг Титок с заднего сидения. Слышал я, что ты его ловил вместе с Квадратько. Но вот про смерть егошнюю…

— Про смерть егошнюю, — подхватил я, — я тоже ничего не слышал. Сам сейчас узнал.

— А как же так вышло-то?

— Был у Серого пистолет, — начал я, не видя смысла как-то скрывать все это, — боролись мы с ним, ну и прострелил он себе ногу. Когда милиция подъехала, он уже кровью истекал. Видать, не довезли.

— Так ты его не застрелил? — Я услышал, как Титок нервно пошевелился за моей спиною.

— Нет. Не застрелил.

На этом снова замолчали.

Этот Кулым упомянул каких-то мясуховских. Именно с ними Серые оказались связаны. Возможно, связаны как-то через зампреда Щеглова.

Мясуховские… Слышал я о таких еще с прошлой своей жизни. Старая группировка, которая рассвет свой получила в девяностых годах. А мясуховские они, потому что с мясухи, с местного мясокомбината, значит. В банде той, насколько я знаю, состояли люди живущие в районе комбината. Были в ней преимущественно бывшие рабочие, чьи дома находились вблизи производства.

В девяностые годы, когда комбинат совсем развалили, с него в банду хлынуло немало народу. Молодежь преимущественно. Именно тогда мясуха и стала одной из самых многочисленных банд Армавира. И одной из самых жестоких, если не сказать отмороженных.

Сумерки сменились прохладным летним вечером. Давно уже стемнело, и я наблюдал за тем, как прозрачно-желтые пятна москвичевских фар трясутся перед нами на дороге. Настроение было каким-то мерзковатым. Неприятно чесалась кожа на руке, под повязкой. Я почесал. Поморщился от сопровождающей это движение боли.

Сенной мост черной громадой виднелся впереди. Над ним светилась дорога. Туда-сюда бегали по ней машины.

Привычным делом поехали мы по односторонней дороге, что пролегала между мостовыми опорами. Внезапно увидели, как по обочинам, из-за опор повыскакивали какие-то ребята.

Быстро-быстро выкатили они на проезжую часть большую тракторную шину, перегородили дорогу.

Захар дал по тормозам. Стал сигналить. Увидели мы, как со всех сторон стягиваются к нам человек десять ребят. Были это дети не старше лет семнадцати.

— Захар! Ты чего остановился-то?! — Крикнул с заднего сидения Титок.

— Дак там энто… — Он замялся, — детишки. Дорогу перегородили… Или чего мне? По детишкам ехать?

— От зараза!

Я быстро осмотрелся. На свет от дорожных фонарей, что падал под мост с соседней дороги, вышел Шуруп. Топал он в сопровождении двоих парней. Были они, видать, тут старшие.

— Открывай машину, падла! — Подойдя к моей пассажирской двери крикунл Шуруп, — ты думал, я тебя так оставлю? Ты думал, не узнаю я, что вы с Красной? Вон тот хер жирный, — кивнул он на Захара, — моему корешу денег торчит!

— Ты с ним знаком? — Спросил я у Захара.

— С этим нет, — низким, как телковское мычание голосом протянул Захар.

— Вот сука… — стиснул я зубы.

Малолетки пока держались на расстоянии. Набычившиеся, смотрели на нас как стая злобных волчат.

— Открывай, сука! — Закричал Шуруп мне снова.

— Пошел на хер! — Крикнул я. — Давай задом, Захар!

Захар вцепился в руль, но не успел вставить нужную передачу. Кто-то открыл его водительскую дверь, принялся осыпать гиганта ударами. Пыхча и рыча, словно зверь, Захар начал отбиваться.

Спустя секунду распахнулась и моя. Внутрь полез Шуруп, замахнулся на меня рукой, сжимая в ней что-то, чего разглядеть я не успел. Да и разглядывать времени не было. Титковскую дверь тоже открыли. В машину принялся забираться подельник шурупа с ножом в руках.

Шуруп склонился надо мною, а я машинально ткнул ему локтем в нос. Неприятно щелкнуло. Шуруп замычал, схватившись за лицо. Из пальцев его вывалился продолговатый предмет и закатился куда-то под мое сидение. Я напрягся и пнул сгорбившегося Шурупа ногой, захлопнул дверь. Дал в ухо какому-то мальчишке, который хватал Захара за одежду. Захар же, отбиваясь разом от двоих, наконец выталкал их наружу, захлопнул дверь. Схватив рычаг переключения передач, с хрустом вставил заднюю, погнал. Увидел я как тракторное колесо-преграда, банда и весь мост отдаляются, остаются где-то впереди.

— Мужики! — Крикнул Титок.

В этот момент он как раз боролся с вооруженным ножом бандитом. Упирался ему в грудь статуэткой, пока тот, пытаясь попасть в Титка, вслепую тыкал ножом сиденье. Обернувшись, я врезал бандиту в висок из неудобного положения. Хотел в скулу, но промазал. Костяшки пробило болью через пальцы до самого запястья.

Бандит удивленно отпрянул, встал, уставившись на меня. А потом немедленно получил в хайло дном фарфоровой статуэтки. Крякнув, он схватился за лицо, и Титок вытолкал его из машины ногами. Видел я, как бандос сполз на дорогу и оказался в бурьяне. Титок же быстро захлопнул дверь.

— Целый? — Глянул я на него.

Он торопливо сел, принялся ощупывать живот и бедра, грудь.

— Целый, — выдохнул Титок.

Захар же заехал задом в первый попавшийся перекресток, и тут же развернулся, дал уже передом назад, к городу.

— Придется через город, — сказал он меланхолично.

— Вот бл*дь… — Протянул Титок, а потом добавил удивленно: — вот бл*дь!

— Чего? Ранили-таки? — Обернулся я к нему, разминая ушибленную руку.

— Игорь, — показал он скомканные в руках зеленые бумажки, — гля!

Расколотая статуэтка лежала у Титка на коленях. В свете салонных ламп, горевших, видать потому, что кто-то из нас второпях недозакрыл дверь, увидел я, что русалка раскололась. Дно развалилось на куски. Из нутра статуэтки выглядывал тряпичный раскрытый мешок. Титок уже успел в него влезть.

— Внутри русалки валюта!

— Чего? Какая валюта? — Остановив машину, грубовато бросил Захар и обернулся.

Уставившись на доллары, он потемнел лицом. Стал похож на грозную черную тучу.

В салоне повисла тишина. Титок так и замер с бумажками в руках и расколотой статуэткой на коленях. На лице запечатлилось изумленное выражение. Грудь его высоко вздымалась от волнения.

— Ты куда меня, вражина, втянул, — прошипел Захар.

А потом, внезапно для всех бросился на Титка, схватил его за ворот рубахи.

— Ай! Ты чего?!

— Ах ты падла! Под беду подвел! — Грозя ударить свободным кулаком, орал Захар.

— Да я не знал! Не знал!

Не говоря ни слова, я вцепился в Захаров рукав, стал оттягивать его от Титка.

— Брось! Дай я ему морду, сукину сыну, набью! Бестолковщина! Один в нашей семье такой бестолковый!

— Да говорю ж, не знал! Не знал я, что там валюта!

— Ладно безделицу умыкнуть, но такое вытворить?! Паскуда!

Захар продолжал трепать Титка, осыпая его таким матом, что уши вяли. С большим трудом, ценой Титковского воротника я оторвал Захаровы руки от несчастного.

— Спокойно! — Крикнул я на Захара. — Ну-ка! Без драк! Брату ты всегда успеешь морду набить!

— Да я его щас придушу! — Рвался к нему Захар, — а ну, признавайся, знал же ты все с самого началу? Знал же, сучье семя!

— Клянусь, не знал!

— Придушу!

— Ну и придуши! Я за валюту в тюрьму попаду, а ты за братоубийство! — Выдал Титок бестолково.

— Тихо всем!

Я, наконец, оттянул Захара, отбросил его руки. Оба брата-Титка, глубоко дыша смотрели друг на друга, как расцепившиеся волки. Титок, прижавшись к спинке сидения глубоко дышал. Везде на сидении, вокруг него, валялись чужие деньги и осколки статуэтки.

— Накричались? — Переводя дух, сказал я, — теперь давайте думать, что дальше делать.

— Если б я знал, что там, в энтой заразе спрятано, — пробурчал Захар, — никогда б не вызвался тебе помогать…

— Да когда ж ты меня уже послушаешь? — Возмутился Титок, — я ж тебе русским языком!

— Ану тихо оба! — Крикнул я в очередной раз. — Сколько можно повторять?! Захар, не знали мы ничего про доллары. Титок, когда влип в историю со статуэткой, перепугался чуть ни до усрачки. А, знай он про валюту, так его вообще бы удар хватил.

— Брешет! — Зыркнул на меня Захар, — знал! Вот и спер!

— Да чего ж я, с головой не дружу?! — Вклинился Титок. — Игорь верно говорит!

— Ты, как баран, — обернулся к нему Захар злобно, — умыкнул чужую русалку. Думал я, дурак он, раз такое отчебучил. А теперь, — он указал на валюту, — думаю, что вообще настоящий идиот!

— Так, Захар, — глянь на меня, — сказал я строго.

— Это еще зачем? — по-бычьи выгнал он воздух из ноздрей.

— Посмотри, нужно так.

Захар подчинился и глянул. Видел я, что он на взводе: лицо красное, глаза налились кровью. Сжимаются и разжимаются кулаки, на тонком руле москвича.

— Глубокий вдох и выдох, — продышал я, показывая своим примером.

— Чего?

— Давай. Щас мы все успокоимся и решим, что делать с валютой.

— Да спокоен я, — стиснул Захар зубы так, что я услышал, как они скрипнули.

— Ну да. Слышу. Захар, — Посмотрел я на него пристально, — мы сейчас в большой беде. И если уж не глянуть на все здравым, спокойным взглядом, можно еще больше дров наломать. Так что давай, — я снова глубоко вздохнул и выдохнул.

Захар посмотрел на меня недоверчиво, потом все же вобрал в легкие воздуху. Успокоился.

Титок тоже отошел. Бурча себе под нос, он сгребал с сидения бумажки, совал их в мешочек.

— Сколько времени? — Спросил я.

Титок глянул на свои часы:

— Десять минут девятого.

— Поехали. Надо нам домой.

Хоть Захар и успокоился, выглядел он все равно чернее черного. Угрюмый как скалистый утес, он тронул свой москвич.

— Еще и сидение порезали, — пробурчал он и выматерился.

Машина медленно поехала к городу. Теперь у нас было лишних двадцать минут дороги, коль уж пришлось ехать длинным путем.

М-да… Повезло нам, бандиты деньги не нашли. А иначе, мы бы живыми не вышли с той хаты. Подумал бы Кулым, что мы знаем про доллары, ну и нас могли просто, от греха подальше, придушить прямо там.

— Вот, значит, какой у него близкий друг, — проговорил Титок, запихивая мешок обратно в статуэтку, — зараза. А ведь я слыхал уже, что про нашего зампреда дурные слухи ходят!

— Нужно ехать в милицию, — сказал я, глядя перед собой. — Показать деньги Квадратько.

— Чего?! — Крикнул мне Титок.

Я обернулся. Посмотрел на его перепуганное лицо.

— Игорь, ты, никак моей смерти хочешь? Так и сказал бы тем бандитам сразу, чтобы меня прямо там и прибили бы! Ты ж слыхал, что Щеглов с какими-то бандюганами якшается? Они с меня шкуру сымут за эту статуэтку!

— Вот не хотел же ехать, — громко и протяжно засопел Захар, не отрываясь от дороги, — ей бо не хотел…

— А ты, видать, хочешь Щеглову вернуть валюту в егошнем холщевом мешочке? — Спросил я с укоризной.

— Можно ж заклеить эту несчастную русалку!

— Он сразу все поймет. Ты ж не увидел, что дно еешнее уже вскрывали? Что может быть внутри нее что-то спрятано?

— Не увидел, — признался Титок, — ну а чего еще делать?

— В милицию, — напомнил я.

— Игорь! Да меня ж и самого в застенки уволокут! — Титок рванул на груди порванную рубаху, — я ж ее, эту статуэтку, украл!

— А что сделает с тобой зампред, — начал я холодно, — когда поймет, что ты знаешь про валюту? Знаешь эту зампредову тайну?

— Я просто верну ему егошнее, и все, — Упирался Титок. — А дальше я и слыхам не слыхивал ни про какую валюту. Кому мне вообще про нее рассказывать? Кому это надо?

— Щеглова и брата его крутят следователи по делу армавирского склада сельпо. Он сейчас под пристальным вниманием милиции и прокуратуры, — покачал я головой, — для него лишний свидетель смерти подобен. И ладно бы ты просто упер статуэтку и потом вернул эту безделуху обратно. Но теперь так выходит, что ты украл у него иностранную валюту. Есть теперь лишний человек, который про нее знает.

— Три лишних человека, — зло прошипел Захар и посмотрел на Титка дурным глазом, — твоею милостью, братик.

— Да ну не знал я! — Разведя руки, выпалил Титок. — Ну что меня, прибить теперь, что ли?!

— Для Щеглова, это может быть выход, — нахмурился я.

— Ну а что мне еще делать? Мы с ним завтра вечером, после первого дня соревнований, сговорились увидеться. А что я, без статуэтки к нему приду?! Так, все едино, он меня и за это может прихлопнуть!

— Потому нужна тебе государственная защита, — Ответил я, — в милицию нам надо. К Квадратько. Он поможет. Сообщит в район, куда надо.

— Ага! Отличная защита! В одиночной камере! — Разнервничался Титок.

— Камера ни камера, а Щеглов гроб тебе обеспечить сможет. Знаешь ты, кто такие эти мясуховские? — Спросил я.

— Да откуда ж мне?!

— А Матвея Серого знал?

— Ну знал! Знал! — Крикнул Титок, — да при чём же тут Матвей?! Его ты сюда каким боком приплел?!

Я обернулся, посмотрел на Титка тяжелым взглядом.

— Значит, знал ты, что был Матвей психом. А теперь представь целую банду таких вот Матвеев. Каково, а?

Титок побледнел. Прижал к себе статуэтку, которую держал кверху разбитым дном, как какой-то котелок со сказочным золотом. Потом он громко сглотнул. Опустил глаза. И ничего не ответил.

Я отвернулся, посмотрел на дорогу. Ехали мы как раз по длинной улице Ефремова, которая вела на худенький очень неудобный выезд из города. Это только через добрый десяток лет построят там просторную развязку, пустят над нею мост так, что легко можно будет гонять и в Кубанку, и в Красную, и в Глубокий. А сегодня там такого и в помине нету.

— Давай сразу в милицию, Захар, — сказал я, — Квадратько наверняка уже дома. Да там все равно кто-то дежурит. Вызвоним нашего майора, а там глянем.

— Мгм, — угрюмо ответил Захар.

Дальше ехали в тишине. Город тут был темен. Редкие в это время машины бежали по встречке, слепили фарами.

Выехав к трассе, мы стали на перекрестке, пропуская самосвал. Видать, ехал он с какого-нибудь колхоза, может, даже с нашего, и держал путь на армавирский элеватор. Когда повернули, дорога наша пролегла уже до станицы.

Было душновато. Облака, темными громадами клубились на ночном небе, закрывали своими телами белый диск луны. Казалось, что ночью превратятся эти облака в настоящие тучи, и завтра, как назло, покатятся по всему району дожди с грозами.

— Откройте окошко, — вдруг подал голос Титок, — больно в салоне душно. Сил нету никаких.

— Терпеть не могу сквозняки, — буркнул понуро Захар, но за оконную рукоятку все же схватился. Приопустил окошко.

Я приоткрыл со своей стороны треугольную форточку. Запустил в душный салон ветерок. Почувствовал сразу, как затрепал он волосы. Лицу тут же сделалось прохладно. Свежий уличный воздух, остуженный быстрым движением машины, приятно покалывал кожу.

Когда доехали до Северного, сбавили скорость. Хутор расположился по обеим сторонам дороги, и местные шастали время от времени с одного его края на другой, как раз через эту дорогу. Потому и завелось у водителей по ночам сбавлять тут скорость, чтобы ненароком не случилось беды. Ученый Захар так и поступил.

Москвич замедлился, и оттого ветерок в салоне поутих, почти перестал трепать челку.

— Что-то мне нехорошо, — сказал вдруг Титок, — останови а?

— Ну чего еще? — Зло огрызнулся Захар.

Я обернулся, глянул на Титка. Тот сидел потный, будто только что искупался. Лоб его заблестел в свете фар пробежавшей нам навстречу машины. Глубоко дыша, Титок развалился на заднем сидении, откинул голову, а свою русалку и вовсе отставил в сторону. С трудом обратив ко мне лицо, Титок посмотрел из-под полуприкрытых век. Приоткрыл рот.

— Разнервничался, — сказал я, — ниче. Пройдет.

— Мне бы подышать, — сглотнул Титок, — наружу. Ну чуть-чуть.

— Да осталось-то тут, — ответил я, — семь километров. Уж потерпи. Быстрей приедем.

— Чего-то меня подташнивает, — не унимался он, — кажись, укачало.

— Шофера и укачало? — Хмыкнул я.

— А чего я, не человек, что ли? — Возмутился Титок.

— Давай уж остановимся, — прогнусавил Захар, — он жеж до самого дому ныть будет. А ежели он мне салон зарыгает? Мало мне изрезанного дивану, что ли? И так с тестем объясняться.

Пришлось послушаться хозяина машины. Мы срулили на обочину. Титок торопливо полез наружу.

— Мож тебе чем помочь? — Спросил я.

— Да не, — хрипло ответил он и издал неприятный гортанный звук. — Видать, рвать будет.

— Тфу ты, — сухо сплюнул Захар, — ты подальше давай. Подальше. Смотри не под колесо!

Титок не ответил. Он уже стоял на улице. Соглунлся, оперевшись о собственные бедра. На всякий случай я тоже вышел их машины. А вдруг ему какая-никакая помощь будет нужна?

Кажется, случилось у Титка на нервной почве недомогание.

Так и застыл он на месте. Стоял буквой «зю», да плевал себе под ноги, но не рвало.

— Ну как тебе? Не лучше? — Крикнул я.

— Не, — прохрипел он в ответ и отошел ближе к обочине.

Я сплюнул. Прислонившись к крылу москвича, стал терпеливо ждать, всматриваться в далёкий свет фар встречной машины. Внезапно Титок, стоявший мгновение назад, едва не умирающим, сорвался с места и дал деру с дорожной насыпи. Шурша травою, помчался он к посадке.

— Э?! — Всполошился я, — ты куда?!

Титок припустил вниз, с насыпи. Заскользив по травяному настилу, он смешно чебурахнулся у подножья. Быстро вскочил, дал через августовский сухостой к посадке.

— Э! Ты Куда?! — Крикнул я и помчался следом. Услышал за спиною растерянное Захаровское «Э».

Кинувшись с приподнятой над округой дороги, я также как и Титок, поехал по приземистому травянистому ковру. Под тяжестью человеческого тела трава плющилась, давала сок, делалась скользкой.

Когда я сбежал вниз, Титок был уже у посадки. Как пловец грудью наваливается на неспокойные воды, так и Титок навалился на низкорослый можжевельник, раздал его в стороны, быстро исчез где-то в темноте, между деревьями.

— Вот паскуда! — Прошипел я сквозь зубы, пробираясь по сухому бурьяну и стараясь не потерять дыханья.

— Падла! — Крикнул с дороги Захар, а потом сел в машину.

На миг я обернулся и увидел, как его Москвич срывается с места, против всяких правил разворачивается на дороге и заезжает в Северный, по ходу движения Титка.

И о чем же Титок только думает глупой своей башкой? Неужели решил, что сможет сбежать и этим решить все свои проблемы? Или же ему в голову не пришло ничего лучше, как просто уйти от всего, что он успел наворотить?

— Обязательно спрошу, как догоню, — прохрипел я на ходу.

Ворвавшись в кусты, что оторочили посадку, почувствовал я, как можжевеловые иголочки неприятно дали по коже, однако придаваться боли было некогда. Видел я, как вдали, меж черно-бурых в темноте деревьев, мелькала красной клеткой Титковская рубаха.

Упершись взглядом в это пестрое, на фоне всего остального, пятно я побежал сквозь посадку: помчался мимо колючей поросли молодой акации; вслед за Титком проломился сквозь жерди пустотелой бузины; с трудом преодолел спрятавшиеся в темноте бугристые корни дикой сливы.

Все это время не выпускал я из виду яркого пятна, не терял Титка.

— Да чего тебе надо?! — Задыхаясь, крикнул мне Титок через посадку. — Отстань! Езжай домой! Не видел ты меня!

— Стой, Титок! — Только и ответил я.

— Нет! А! Зараза! — Почему-то чертыхнулся Титок и замешкался.

Потом, неожиданно, пятно его рубахи пропало, сгинуло меж деревьев. Спустя мгновение я понял, почему он замешкался. Следом за Титком, наткнулся я на стену дикого винограда, что заплел все деревья в этом месте. Правда, прорвать ее мне было проще, чем Титку, потому как сделал он передо мною почти всю основную работу. Я налег совсем чуть-чуть, лозы хрустнули и поддались, обвисли, словно обессилевшие руки.

Я, прорвавшись наружу, оказался на поле. Выкошенное совсем недавно, в лунном свете оно казалось опустевшим полем боя, когда обе стороны забрали своих раненных: пустота, только пшеничные пеньки вокруг, примятая полова да сухая шелуха.

Узкое и продолговатое поле расположилось в квадрате лесополос. Вдали на фоне синевато-темного неба высилась вытянутая башня артезианской скважины. Именно к ней и мчался через поле Титок. Я побежал следом. Худощавый и невысокий Титок был шустрым и быстрым. Скоро припустил он по полю, да так, что я не мог его нагнать, но и не отставал насовсем. Несмотря на то что пшеничные пеньки, иной раз, больно чиркали по щиколоткам, я не сбавлял темпа, только сильнее стискивал зубы.

Скважина и башня были огорожены невысоким, чуть меньше двух метров забором. За водяной станцией, насколько я мог судить, развернулись уже жилые хуторские улочки. Титок, видать, надеялся затеряться где-то там, в Северном. А может, были у него тут какие-то родственники, у которых он мог пересидеть.

Едва успел я додумать эту мысль, как увидел, что Титок, со всего маху, запрыгнул на забор водокачки. Замешкавшись, стал неуклюже перелазить. Это и дало мне шанс его нагнать. Спустя пару секунд, я уже был рядом. Титок только и успел, что сесть на шиферный, стоящий на толстых столбах забор, как я оказался тут как тут, схватил его за штанину, принялся стягивать.

— А! Пусти! — Крикнул он и начал брыкаться.

— А ну слазь давай! Слазь, говорю! — Не отступал я от борьбы.

Пальцы мои больно заскользили по Титковской брючине, но потом я смог-таки вцепиться в его летнюю сандалину, стал тянуть.

— Да отстань ты от меня! Отцепись!

Титок брыкнулся как-то особенно сильно, и я услышал хруст рвущихся ниток. В следующую секунду противодействие спереди резко прекратилось, и я бухнулся на задницу с порванной сандалей в руках. Титок же, удивленно глянул сначала на меня, потом на свою ногу в черном носке. Не мешкая, перекинул ее через забор, спрыгнул вниз, за ограду.

— Сученышь, — процедил я и отбросил негодную обувь, полез следом.

Быстро забравшись на забор, я тут же, с ходу прыгнул на Титка сверху. Не успел он отбежать и трех шагов, как я обрушился на него, повалил с ног. С сильной болью воздух вырвался из груди, когда я приложился ею об сухую землю.

— М-м-м-м… — протянул Титок и добавил еще неприятным матом.

Пару мгновений корчились мы от боли во всем теле, потом Титок стал подыматься. Я же чувствовал, что приступ в теле еще не кончился, но пересилил себя, чтобы встать на ноги.

— Да накой черт я тебе нужен?.. — Задыхаясь, слабым голосом проговорил Титок.

— Ты, видать, и не понимаешь в какую историю вляпался.

— Понимаю! — Захромал он прочь. — Потому и бегу!

— Ану, иди сюда!

Я схватил его за руку, чтобы остановить. Титок же, одним махом обернулся, ударил. Неловко выбросив кулак наотмашь, целился он мне куда-то то ли в ухо, то ли в глаз. В последнее мгновение успел я прикрыться предплечьем. Титковский кулак пришелся боком, сжатыми пальцами, однако это тоже отразилось болью в заживающей от картечи руке.

— Да отцепись!

— Ах ты подлюка! — Прохрипел я. — Драться вздумал? Ну на!

Я подался вперед, дал Титку под дых. Он согнулся, и услышал я, как воздух с неприятным свистом вышел у Титка из легких. Осев на моем кулаке, Титок потянул вниз и меня. Вместе мы грохнулись на колени.

— А-х-х-х-а-х-гр… И-и-г-о-рь… — просипел Титок едва слышно.

— Тихо-тихо, — прошептал я ему, — щас к машине вернемся, а там уже решим, что и как.

— Мгх… — Только и всхлипнул Титок, а потом сплюнул едкую мокроту.

— Ну, подымайся, — встал я на ноги, поднял его за собой.

Внезапно что-то мелькнуло на периферии зрения. Я замер. Из-за деревянной будки, в которой полагается жить дежурному по водокачке, юркнула и помчался вдоль дальней стены забора расплывчатая тень.

Тень завернула и устремилась к нам. До меня донесся мягкий топот лап и приглушенное, но ровное дыхание. Собачье дыхание. Пару мгновений потребовалось мне, чтобы распознать в темноте сторожевого пса. Отпущенный свободно бегать внутри ограждения, он тихо ждал, пока на его территорию забредет нарушитель.

Теперь большая восточноевропейская овчарка с каждым мгновением оказывалась все ближе и ближе. Крупный кобель бежал тихо, он не гавкал, не пытался напугать нас, не думал прогнать. Каждый знал, что пес ведет себя так, только когда собирается рвать своего врага насмерть.

— Титок! — Успел вскрикнуть я.

В следующее мгновение пес прыгнул на спину Титку, вцепился зубами в лоскут разорванного Захаром ворота.

Титок завыл, когда собачьи когти заелозили по его спине. Я не растерялся и сделал то, что даже и не успело прийти мне в голову. Тело просто проделало это само собой: размахнувшись, я врезал псу по крупному носу кулаком. Против моего ожидания пес не отпустил, а только крепче сжал пасть, стал трепать Титка, рвать на нем рубаху.

Титок голосил во все горло. Молил, чтобы от него убрали собаку. Все это время вис он на мне, а пес на нем. Этот не малый вес постепенно прижимал меня к земле. Я быстро понял, что еще пару мгновений, и они меня завалят. Тогда я вцепился в Титковские руки, стал отрывать их от своей одежды.

— Игорь! Игорь! Что ты творишь?! — Заорал Титок не своим голосом, когда понял, что я стараюсь оторваться от него. — Не бросай меня!

Отцепившись, я грохнулся назад, потянул за собой Титка, который тут же упал на четвереньки. Затрещала ткань. Пес содрал с Титка рубаху, стал трепать ее под собой, зажимать лапами.

Перепуганный Титок, не обращая ни на кого внимания, вскочил на ноги и дал газу к забору.

— Нет! Стой! — Выкрикнул я.

Пес же мгновенно отреагировал на движение и торпедой помчался вслед за Титком. Обогнул меня стороной, не обратив никакого внимания. Когда собака вцепилась Титку в брючину, он уже сидел одной ногой на заборе, вторую же закинуть еще не успел.

— А-а-а-а! Караул! — Заорал Титок.

Пес повис на нем. Стал дергаться под забором, норовя сбросить нарушителя своей территории и докончить дело зубами.

С трудом я поднялся на ноги и кинулся к собаке. Обхватил псу горло, сдавил, принялся жать изо всех сил. Пес зарычал, всхлипнул, когда затруднилось дыхание, но не отпустил. Титок не выдержал нашего с псом веса и грохнулся спиной назад. Только когда все втроем мы оказались на земле, кобель разжал хватку, захрипел.

Я, весь напряженный как струна, боролся с мощными собачьими мышцами. Страх не давал мне отпустить кобелиной шеи, однако руки с ногами уже ныли от усталости.

Вдруг во дворе водокачки зажегся свет. Скрипнула калитка сторожки.

— Хто?! Стрелять буду! — Раздался старческий голос. — От елки-палки! Ты че вытворяешь! Ану пусти пса!

Я с трудом запрокинул голову, больно ударился затылком о землю. Над нами стоял старичок. Одетый в вислые брюки, по пояс голый, держал он в руках охотничье ружье. Единственный ствол направил на меня.

— Пусти пса! — С хриплым надрывом приказал старик.

— Скомандуй… — протянул я сквозь сжатые зубы, — скомандуй, чтоб не рвал! Отзови!

— Еще чего!

— Мы тут случайно! — Встал на колени Титок и задрал руки. — Без злого умыслу забрели!

— Знаю я вас, расхитителей социалистической собственности! — Сказал старик. — Не заговаривайте мне тута! Пусти собаку!

— Не могу! — Сказал я. — Отпущу — он мне в горло вгрызается!

— Ай! Тфу ты! — Сплюнул Старик и опустил ружье.

Потом пошел ко мне, взял собаку за ошейник.

— Фу, Булат! Фу, сказано тебе! Эй ты, пускай потихоньку! Я его оттяну.

Я опасливо ослабил хватку одеревенелых рук, выпустил пса. Тот быстро вскочил на ноги, угрожающие зарычал.

— Фу, Булат! Русским языком тебе говорю!

На удивление, пес под криком своего хозяина успокоился довольно быстро.

— Рядом! К ноге!

Я с трудом поднялся. Старик вновь вскинул ружье. Стал водить от меня к Титку и обратно. Пес же занял свой пост у хозяйского кирзача.

— Кто такия? Чего тут надобно?! — Зарычал мужик, — Щас я на вас милицию вызывать буду!

— Не надо милицию! — Вдруг взвизгнул Титок.

— Это почему ж не надо? — Спросил я, потирая запястья, — и к Квадратько ехать не придется. Он к нам сам как раз и приедет. У тебя, отец, телефон, что ли тут есть? А можно я сам в милицию позвоню?

— Чего? — Удивился дед. — Сам позвонишь?

— Ну да.

За воротами по дороге забрезжил свет фар. Захрустели под колесами камешки, зарокотал двигатель. Москвич остановился почти вплотную к забору водокачки. Захар выбрался из машины.

Старик с удивлением за всем этим пронаблюдал.

— Вы хто такия? — Повторил он.

— Да свои мы, свои, — я поднял руки в примирительном жесте, — так что с телефоном-то? Можно в милицию позвонить?

Оказалось, что в милицию позвонить было нельзя, потому как ближайший телефон на закрытой почти, а старик просто хотел нас таким образом напугать. Да вот только очень уж он удивился, когда мы не напугались. Объяснили мы ему ситуацию вкратце, без подробностей, ну и попросили лишнего никому не болтать.

— Тебе, отец, зла мы не желаем, — сказал я ему. — Ничего с колхозной водокачки нам не надо. А если согласишься помалкивать, завтра к вечеру привезу я тебе бутылку водки. Ну как? Лады?

— Не-а, — покачал он седой головою, — у меня к утру смена того. Заканчивается, значить.

— А когда следующая?

— Через сутки аж.

— Ну вот, — развел я руками, — как раз через сутки, на следующую смену и привезу. Ну так что? Лады?

— Лады, — согласился старик и отпустил нас. Пса закрыл в сторожке, потому как косился он на нас недобро, и старик, видать, не был уверен, что сможет с ним справиться, ежели вдруг что.

В Захарову машину садились в тяжелом молчании. Титка Захар вел почти как заключенного: шел позади, не спуская с него, поникшего, жесткого своего взгляда.

— Ну? — Спросил я, когда отправились мы до Красной, — И чего это такое, Титок, было?

Титок не ответил сразу. Помялся, опустив глаза. Я обернулся, глянул на него. Был он весь грязный, голый по пояс. На плечах синели кровоподтеки, свернулись кровью ссадины. Знал я, что и на спине у него дело не лучше.

— Простите меня, мужики, — прогундосил он наконец понуро. — Чего-то я сдрейфил. Оказалось, что тонка у меня кишка на такие вещи.

Я глядел на Титка молча. Захар зыркнул через плечо, пробубнил себе под нос что-то невнятное.

— Но и вы меня поймите! — Титок подался вперед, глядя мне в глаза, прижал к груди раскрытую ладонь, — я ж как между молотом и наковальней получился! С одной стороны зампред Щеглов с егошней валютой, с другой — милиция! Щеглов страшный, как черт, хрен его знает, чего у него, паскуды, на уме есть, раз уж он с такими никчемными людьми, как мясуховские, спелся?! Раз уж ворочает валютой?! А с другой стороны чего? С другой Квадратько! Милиция! А я молодой! Я в тюрьму не хочу! Это ж позорище на всю станицу! Чего я матери в глаза скажу, когда меня будут на бобике увозить в застенки?!

— А бежать сломя голову черт знает куда, — спросил я, — это значит, по-твоему, выход?

Титок застыл, не отрывая от меня взгляда. Глаза его заблестели, и он их спрятал. Обратил к полу. Потом откинулся на спинку.

— Нету чего накинуть? А то прохладно, — проговорил он.

— Нету, — отрезал тут же Захар.

— Ну тогда дайте хоть закурить.

— И курить нету!

— Да дай ты ему сигарету, — сказал я Захару, — ты гля он белый как смерть.

Захар посмотрел на меня хмуро. Поджал некрасивые полные губы. Потом полез в нагрудный карман, достал пачку Беломора.

— Спички в бардачке, — буркнул он.

— Спасибо, Игорь, — сказал Титок, принимая куриво. — И за то, что от кобеля спас, тоже спасибо. Ей бо, если б не ты, задрал бы он меня, как барашка.

Я не ответил. Титок же, приоткрыв окошко, закурил.

Помолчали. Слышно было только как шумит в приоткрытом Титковском окошке ветер, как шуршат шины о дорогу, да гудит двигатель.

— Подумал я, — наконец заговорил Титок, — что это хоть какой-то шаг в другую сторону.

Я обернулся на его слова. Даже Захар, сидящий все это время с каким-то злым лицом, посмотрел на Титка странно-равнодушным взглядом.

— Думал, — продолжил он, — что сбегу от вас, пережду где-нить в посадке, пока вы уедете, а утром пойду к моей знакомой с хутора. К вдовушке одной. Гулялся я с нею по весне. Казалось, пересижу у ней недельку, а там уже придумаю, как быть дальше.

— А все свои делишки, — зло сказал Захар, — значит, на нас скинуть задумал?

Титок не ответил. Скуксился, как-то понуро сжался. Видно было, что стало ему страшно стыдно.

— Не получится теперь делишки ему на нас сбросить, — повернулся я к Титку, — теперь надо нам в милицию.

— Может оно так и лучше, — вздохнул Титок.

— Да где ж я вам такую найду? Что б один в один!

— Саня, — Квадратько нахмурил свои пышные брежневские брови, — вот скажи, ты завтра же выходной?

— Ну да, Иван Петрович, выходной.

— Ну вот, — Квадратько развел толстые, как дубовые ветки руки, — поедешь в Армавир, на рынок. Там чего только нету. Купишь такую точно статуэтку. Машину я тебе дам.

— Ну я ж хотел… — Хотел было возразить Сашка что-то, но потом просто махнул рукой. Вздохнул. — Понял, товарищ майор, сделаю.

— Неужто вы, дядь Вань, задумали какую-никакую спецоперацию? — Спросил я.

Квадратько глянул на меня как-то сердито. Поерзал за своим столом. Посмотрел на нас троих, вместе с Титками. Мы заняли предложенные деревянные стулья под информационным милицейским стендом.

— Ничего я не задумывал, — уклончиво сказал он. — А дело давно уж идет. И коль вы, волею случая, — Квадратько зыркнул на Титка, — и по велению своей дурной головы, попали в весь этот переплет, придется и вас сюда приставить. По крайней мере, тебя, Титков.

Титок вздохнул, ссутулил узкие плечи.

— Посодите? — Спросил он грустно.

— Чего?

— Ну посодите же, в тюрьму. За воровство. Ну я же уже все вам рассказал, покаялся. А про искупление, это, видать, вы так…

— Про искупление я очень даже серьзно. Однако этот вопрос будет у нас выше обсуждаться. А без тебя теперь никак не обойтись. А коль нормально отработаешь свое, может советская власть над тобой и смягчится.

Титок, несмотря на обнадеживающие слова Квадратько, побледнел. Бросил в меня испуганный свой взгляд.

— А что до вас, — Квадратько, наконец, обратил внимание на нас с Захаром. — Сейчас напишете мне расписки о неразглашении и по домам дуйте. Если будете надобны — вызову.

— А мне можно уже идти? — Поёжился Титок под милицейским кителем, накинутым на голые плечи. Его выдал ему Саня, оставшись в одной рубашке. — Сквозняк тут у вас какой-то злой.

— Стой пока. Тоже напишешь расписку. Ну а дальше уж будем мы с тобой дожидаться вышестоящее начальство.

— Нас там утром, к семи ждут в гараже, — помолчав немного, робко решился ответить Титок, — утром, перед началом соревнований приказали помыть машины.

— Ниче. Не помрешь, — Сказал Квадратько, не глядя на Титка.

Майор полез в стол, стал готовить нам листочки и ручки. Потом раздал, и все принялись писать. Я специально медлил, хотел сдать свое заявление последним. Но станичники были людьми настоящей, ручной работы, а совсем не бумажной. И последняя давалась им плохо. Медленно заполняли они свои заявления, давно уже отвыкшие от всякой писанины. Пришлось мне еще сильнее помедлить, чтобы задать Квадратько вопросы один на один.

Наконец, Титок с Захаром отстрелялись, сдали свои бумажки.

— Дядь Вань, — опустившись пониже над Квадратькиным столом, проговорил я вполголоса, — хочу поговорить с вами кое о чем.

Квадратько шумно выдохнул. Наморщил крепкий свой лоб.

— Срочно?

— Потом времени у меня не будет.

— Ну хорошо, — он снова выдохнул, — Титковы! Один — домой, второй — подожди у дежурного. Щас дождемся высокого начальства, будет разговор.

Захар вышел из кабинета равнодушно. Титок наградил меня испуганным взглядом, а потом исчез за дверью.

— Ну и чего ты хотел? — Спросил Квадратько.

— Наверняка ж должны вы знать, — я подставил свой стул спинкой вперед, поближе к столу. Сел верхом. — Про Захара Серого.

Взгляд Квадратько стал жёстче. Он опустил глаза.

— Те бандиты, у которых мы статуэтку забрали, — продолжал я, — знали его. Упомянули, что он умер. Ну а сведения эти взяты были у кого-то из милиции.

— М-да, — вздохнул Квадратько, — сложно бывает такого «товарища» выявить, средь своих, кто всяким группировкам болтает, что не надо. Ну по кличкам в районе мы тех ребятушек проверим. Может, чего и разузнаем. Я-то армавирских воров плохо знаю. Не сидять они там долго.

— Очень хорошо, да вот только я не про то, дядь Вань. Я про Серого. Умер?

Квадратько опустил взгляд на стол. Поджал губы, потом затарабанил по столешнице толстыми короткими пальцами. Некоторое время было слышно только как его стриженые ногти щелкают по стеклянному настилу рабочего места.

— Умер, да, — сказал он наконец, — не довезли до больницы. Обширная кровопотеря.

— А как я в этом деле? — Сказал я, услышав, впрочем, ровно то, чего и ждал.

— Да как? Как свидетель. Жди. Со дня на день будет опознание тела. Пока родственников только вызвали. Ну как, родственников… Мамку.

Я ничего не сказал в ответ. Кратко покивал.

— Как я тебе тада и сказал, — продолжил Квадратько, — наган оказался выпачканный до такой степени, что пальцев ваших на нем оказалось не найти. Ну и экспертизу по выстрелу тоже проводили. Я настоял. Раневой канал под таким углом оказался, пуля так зашла, что ясно — самострел. Серый смертельно ранил сам себя. Так что к тебе тут вопросов быть никаких не может.

— Угу, — покивал я снова.

Помолчали. В кабинете стала густеть неприятная тишина. Я услышал, как шаркает в коридоре кто-то, может, Титок. Стало мне от этого звука как-то легче.

— Матерь ихнюю жалко, — нарушил тишину Квадратько, — пусть она баба и дурная, да только не заслужила она таких сыновей. Ну да ничего не попишешь.

— И то верно, — встал я.

— А ты чего, Игорь, — переживаешь из-за Матвеевой смерти? Ты ж и сам знаешь, что ты тут невиноватый.

— Знаю, — кивнул я, — и не в егошней смерти дело. Вернее, и в ней, и не в ней.

— Это как?

— Пашка Серый-то живой еще. И скоро узнает о братовой смерти. Вот что меня беспокоит. Вернется он мстить.

— Может, — кивнул Иван Петрович. — Но может, он нам раньше попадется.

— На это я рассчитывать не могу.

Отставив стул на место, я приготовился идти на выход.

— Ты, Игорь, только не задумай какой-нибудь противоправной глупости, — проговорил Квадратько медленно.

— Я сейчас только об одном думаю, — ответил я, — что нужно мне быть теперь вдвойне внимательным и семью свою беречь пуще прежнего.

— Здравия желаю, капитан. — Проговорил младший лейтенант КГБ Игнат Караев, садясь на заднее сидение служебных жигулей.

— Здорова, Караев, — ответил Павел Егорович Мазуркин — молодой, но уже облысевший мужчина с вытянутым худощавым лицом и маленькими холодными глазами. — Ну как? Не устал нянчится с немцем?

— Кого родина прикажет, того нянчить и будем, — Караев немного понуро пожал плечами.

— А ты чего такой хмурый? Уставший какой-то.

— Да, — Караев махнул рукой, — немец доканывает. Ну ниче. Я его пока что к ногтю прижал. Вроде успокоился.

— Угу. Ну хорошо-хорошо.

Встретились они в первом часу ночи, в хуторе Раздольный, там, где квартировались сейчас немецкие специалисты. Небольшой отряд КГБ, в составе которого находился и Караев, жил тут же, бок о бок с иностранцами. Караев — самый старший и по возрасту, и по званию, был оперативным руководителем. Мазуркин — руководителем всей операции.

Мазуркин приехал поздно. На неприметных жигулях привез его уставший водитель — милиционер в штатском. Когда Караев садился в машину, милиционер сочувственно посмотрел на него. Караеву почему-то стало мерзковато от такого водительского взгляда.

Павел Егорович Мазуркин был капитаном второго управления КГБ. Сейчас, как непосредственный руководитель сопровождения соревнований в колхозе «Новатор» он, вместе с группой подчиненных, находился не территории района, в командировке.

— А что не так? Или новые приказы, как нам с немцами нянчится, пришли? — Спросил Караев, приспуская окошко. В машине было душновато.

— Не совсем. Скорее, появилась новая работа.

Караев заинтересовался, хотя, по сформировавшейся уже привычке, заинтересованности своей профессионально не выдал.

— В общем, Игнат, — Продолжил Мазуркин, — помнишь сельповское дело? Ну, то, с армавирским складом. Обсуждали мы его недавно, просто так, для интереса.

— Помню, товарищ капитан.

— УГРО уже третий месяц там крутится. Несколько человек обвинение уже получили, а вот лидеров группировки все никак уличить не могут. И ясно ж всем, — Мазуркин почесал по-девичьи гладкий подбородок, — что тамашний директор со своим братом все это дело организовал, да только доказательств у следствия нету.

— А мы тут каким боком? — Караев почувствовал, что начинает скучать.

— Я только что, Игнат, от местного начальника милицейского отделения. От Квадратько. Думаю, нашлась к этим двум шкурникам отмычка. Да еще какая.

— Какая?

— Незаконный оборот валютных средств в особо крупном размере. Я пересчитал доллары, там расстрельная статья светит.

Караев присвистнул и оживился.

Тогда Павел Егорович рассказал ему о своей встречи с Квадратько и Титком. Поведал про разбитую статуэтку и свидание Титка со Щегловым, которое должно было произойти завтра вечером.

— Ребят с района ждать нам некогда, — продолжал Мазуркин, — времени мало, нито Щеглов сорвется. Судя по рассказам следователей из УГРО, что он, что брат его — те еще скользкие физиономии. А тут шанс капитальный. Горяченького можно взять.

— И вы хотите, чтобы я переключился на это дело? — Караев сдержанно улыбнулся, но тут же снова предал своему лицу привычный угрюмый вид.

— С верхом я уже согласовал, — кивнул Мазуркин, — из оперативной группы ты самый опытный сотрудник. Когда вас отправляли в Красную и не думали, что тут такое будет. Хорошо, что ты подвернулся. А то пришлось бы кого-то зеленого на дело бросать.

— Моя задача? — Почти сразу спросил Караев.

— Этот Титков, — покривился Мазуркин, — молодой пацан. Телок телком. Нужно за ним приглядеть, чтобы передал нашу посылку, что мы дадим Щеглову взамен старой статуэтки. Тебе нужно отследить место встречи, навести туда милицию и аккурат в момент передачи, мужики его тепленького и возьмут. Определим его на отдых, — Мазуркин хитро улыбнулся. — Да и братца его тоже. А потом подъедут наши с края. Будут крутить их как раз по поводу валюты. Там уже и УГРО на подхвате. Надеются, что деньги станут рычагом, чтобы выудить у Щегловых полную схему их работы.

— А я?

— А после, ты возвращаешься к своей работе с иностранцами. А я, — Мазуркин улыбнулся уже по-доброму, — похлопочу за тебя перед начальством. Может, звание вне очереди получишь.

— Понял, — теперь привычно угрюмый Караев тоже заулыбался. — Принял, Товарищ капитан. Завтра утром приступаю исполнять. Разрешите идти?

— Иди, Караев.

Игнат вышел из машины.

— Караев! — Позвал его вдруг Мазуркин.

Караев нагнулся, заглянул в салон.

— Смотри, чтобы иностранец там ничего не заподозрил. Да и ни в какую историю не влез, без твоего присмотра.

— Слушаюсь. Не влезет, не беспокойтесь.

Раннее утро было солнечным. Августовское чистое небо спокойно висело над головой. Было прохладно, а мыть машину и вовсе холодно.

К девяти часам на небосклоне стали появляться белые перистые облачка, а воздух принялся медленно нагреваться. Мне показалось, что сегодня будет душно.

Сельскохозяйственные соревнования должны были начаться около десяти часов утра, когда окончательно высохнет последняя роса.

Тем не менее и участники, и зрители уже собрались на низу, у полей вблизи огородней бригады.

Насколько я понимал, сегодняшним днем будут проводиться командные работы по уборке пшеницы на время. Ну, вернее, команды, состоявшие из комбайнеров и шоферов, станут трудиться своим привычным образом, на небольших, специально выделенных для этого полях. Большую часть времени соперники даже и видеть друг друга не будут.

Однако специальная судейская коллегия станет подсчитывать, записывать и сравнивать время, чтобы определить, какая же модель сельхозтехники справиться со своей работай лучше.

А предшествовало этому по-станичному пышное открытие этих самых соревнований. Не смотри, что проходили они полу тайным образом, народу пришло предостаточно.

На нешироком лугу, что, обычно использовался местными колхозными пастухами для сбора и перегонки крупного рогатого с низовых пастбищ к фермам, развернули настоящую ярмарку: сколотили небольшую сцену; притянули полевую кухню, душисто пахнущую перловой кашей; сельповские жёлтые цистерны с красновато-винной надписью «Квас» разливали желающим свой пенный напиток. Над поляной висел гомон, пахло шашлыком и жареной леденцовой карамелью, душистой сдобой.

Немало станичников, кто не был на работе, пришел посмотреть на мероприятия. Казалось мне со стороны, что было им совершенно все равно на какие-то комбайны. Уверен я, что, если кого из них и спросить, кто же в этой гонке победит, каждый ответит: «Да кто-кто? Знамо, кто! Наши!»

Комбайны, и самосвалы, между тем, со всеми ихними экипажами стояли в сторонке. Поставили нас длинной цепью вдоль широкой аллеи тополей, что высилась над проселочной дорогой до самого канала.

Первой колонной, самой близкой к каналу, стояла линия Класовских немецких комбайнов. Как игрушечные коробки высились они над дорогою. Тут и там, вокруг них сновали комбайнеры да механики. Следом краснели уже советские безымянные еще Енисеи. Наш отряд шоферов стоял не поодаль, в тени все тех же тополей.

Я потянулся. Потом лениво вылез из кабины, надраенной чуть не до блеска Белки. Стал под ее колесом и принялся искать травинку пожирнее, чтобы поживать от скуки. Команды ехать на работы еще не прозвучало, и мы терпеливо томились у своих машин.

Остальные мужики казались беззаботными: кто-то курил, другие болтали о чем-то в маленьких группах, иные расположились на только что прогретой солнышком травке.

Пару мгновений, я поискал взглядом Титка. Егошняя машина стояла первой, ближе всего к комбайнам. Сам же Титок сидел в кабине и наружу не показывался. Видать переживал.

— О! — Крикнул Вася Ломов, поднимаясь с земли и отряхивая колени от соломы, — кажись, едут! Щас начнется!

По дороге и правда прокатилась небольшая автоколонна из двух волг и нивы. Укатила она куда-то наперед, к немецким комбайнам.

— Ща погонют по машинам!

— Ну еще ж не гонют! Сиди, давай!

Под шутливые перебранки шоферов глянул я вдаль, к немецким машинам. Сощурился, сделал ладонью козырек от солнца. Увидел, как у своего комбайна стоит Клаус Рихтер с тем самым знакомым моим КГБшником по фамилии Караев.

Рихтер ругался, всплескивал и разводил руками. Караев терпеливо слушал, не выражая никаких эмоций. Когда Клаус побежал навстречу будущему к комбайну инженеру, понял я, что, видать, с Рихторовской машиной что-то не ладится. Мда. Некстати.

Увидел я и Щеглова, что шел в компании наших коммунистов с района и немцев, от носа комбайновской колонны, к концу. Комиссия о чем-то переговаривалась через переводчика.

— Игорь! — Улслышал я за спиной знакомый голос. Обернулся.

Щел ко мне Сашка Иваницкий, милиционерчик.

— Здорова, Саня. А ты тут чего?

Саня, одетый в гражданское, нес в руках сверточек чистой ветоши. Улыбался, но в глазах плясали нервы.

— Да вот, — прошептал он, когда мы поздоровались, — с восьми утра в Армавире весь рынок оббегал. Купил-таки.

— Русалка? — Прошептал я.

— Угу. Она уже полная, — взвесил ее на руках Саня, — можно передавать.

— Так и передавай. Вон Титковская машина. Только погоди, а то там, Щеглов ходит.

— Угу, — Вздохнул Саня, — слушай, Игорь, а мож ты сам Титку передашь? А?

— Саня, — вздохнул я, — чего ты с больной головы на здоровую перекладываешь? У тебя своя работа, у меня своя.

— Да ладно-ладно! Чего ты, Игорь? Шучу я, шучу! Сам отдам. Только можно тебя на два слова. А? Пойдем за машину, поговорим.

— Ну на два слова, — я выплюнул травинку, — пойдем. Чего там?

— Сегодня, походу, собираются Щеглова брать, — сказал Саня, когда мы спрятались за Белкой, — КГБ, вроде как за ним уже едет. Майор попросил тебя предупредить, на всякий случай. Все же ты во всей этой истории замешанный.

— Понял, — покивал я, — спасибо.

— А Титок где? — Спросил Сашка.

— Да в машине своей сидит. Щас, обождешь, пока комиссия не пройдет, и передашь.

Внезапно со стороны дороги завопили:

— По машинам! Всем по машинам! Заводи моторы, ребята!

Мы тут же глянули туда, где стояли комбайны. И наши, и немецкие затарахтел, стали изрыгать из труб черные тучки выхлопа. Шоферы грузовых машин кинулись по кабинам.

— От сукина дочь! — Выругался Саня и добавил матом. — Да как же это я не успел?!

Комбайны двинулись и выехали на дорогу. Медленно пошли к каналу. За ними один за одним поехали и самосвалы. Титок погнал одним из первых.

— Зараза, — прошипел я сквозь зубы, — ладно, давай сюда русалку. Я передам ему как-нибудь незаметно.

— Спасибо! Спасибо, Игорь! — Обрадовался Саня и протянул мне сверток, — без тебя бы я погиб!

Когда я схватил статуэтку, уголок ткани откинулся, обнажил фарфоровую рыбью кожу.

— Погоди, Саня, — нахмурился я, оглядывая зеленую хвостовую чешую, — а че ты такое купил?

— Ну… Как что? — Саня наигранно изобразил удивленный вид. — Русалку…

Я строго глянул на него, потом оглянулся на машины, которые одна за другой выходили на дорогу и направлялись в сторону канала. Скоро подходила Белкина очередь.

— А ну пойдем, — я схватил Саньку за рукав и потащил под борт моего самосвала. Откинул тряпку. — Гля!

Саня виновато уставился на статуэтку. Русалка была совершенно другой. Если Щегловский тайник представлял собой сидящую на камне и расчесывающую свои пышные волосы русалочку, то эта сильно отличалась. Пьедесталом для нее служил не камень, а что-то напоминающее толстую сучковатую ветвь дерева. Русалка же, поджав зеленый, против Щегловского синего, хвост, сложила руки там, где у обычных девушек бывают коленки и уселась на этот несчастный сук.

— Русалка на ветвях сидит, — сказал я Сане.

— Угу, — понуро ответил он, — ну вточь такой же не было! Я весь рынок обежал!

— Это не фарфор, — угрюмо заметил я.

— А где я тебе денег на фарфор возьму?! У нас в милиции просто так рубли не раздают!

Я взвесил в руках статуэтку, глянул на склеенное дно.

— Что сказал Квадратько? — Спросил я.

— Сначала ругался, но потом звякнул наверх…

— Павлу Егоровичу? — Вспомнил я.

— Ну да. — Саня торопливо закивал, — тот сказал, мол, бог с ней. Пущай, такая будет. Щеглова… — Саня осекся, заозирался по сторонам, потом продолжил уже тише: — цель попытаются взять быстро. Еще до того, как он станет наш подарочек разворачивать.

— Ну ладно. Давай сюда. Передам Титку, а там уж дело за вами будет.

За спиной принялся рычать зиловский мотор. Я посмотрел, как стоящая передо мной машина Клима Филатова тронулась и вырулила на дорогу.

— Ну все, давай, Санек, — запеленал я статуэтку и кинулся к кабине.

— Удачи! — Закричал мне вслед Саня.

— Да? — Нахмурил я брови, — это еще почему? И каким ты тут боком, товарищ младший лейтенант?

— Хорошая у тебя память, — хмыкнул Караев.

— Такую физиономию сложно выкинуть из памяти, — ответил я холодным тоном.

— Вот как? Ну жаль. Я-то всегда считал, что у меня очень неприметное лицо.

— Как у бандита.

Караев ухмыльнулся, сощурил маленькие хитрые глазки. Опершись о Белкин кузов, он беззаботно скрестил ноги.

— И долго ты тут собираешься торчать? — Спросил я еще более холодным тоном, — вроде твой подопечный немец вообще черт знает, где лазит. Не должен ли ты с ним рядом сейчас крутиться?

— И чего я тебе так не нравлюсь? — Ответил он вопросом на вопрос.

— А чего ты тут забыл? — Парировал я.

Караев вздохнул, выпрямился. Сложил руки на груди, отчего его покатые плечи стали еще более покатыми.

— Ты, конечно, можешь сейчас отдать русалку Титкову, но знай, что тем самым ты погубишь всю операцию на корню.

Я бросил взгляд на спинку Белкиного дивана. За ним покоился заветный сверток с русалкой. Что сделает этот Караев? То, что он из КГБ у меня вопросов не вызывало, я видел его ксиву. Да и то, что КГБ вступило в дело о махинациях с валютой, тоже было ожидаемо. Все же именно этому комитету подведомственны такие преступления. Больше фактов говорило мне за то, что к Караеву все же стоит прислушаться. По крайней мере, можно было попытаться понять, почему он предлагает мне переменить первоначальный план, который мы обговорили еще с Квадратько.

— Почему загублю? — Спросил я.

Пару мгновений мы с младшим лейтенантом помолчали, посверлили друг друга ледяными взглядами.

— Понимаю, что мое появление получилось больно внезапным. Но позволь мне кое-что показать.

С этими словами Караев кивнул себе за плечо, к посадке, которая отделяла поле от проселочной дорогой, пробегавшей с той стороны рощи.

— Что там?

— Там Титков. А вместе с ним еще кое-кто интересный. Полагаю название «Мясуха» тебе кое о чем да говорит.

— Армавирская бандитская группировка, — сказал я и закрыл дверь. Замкрул машину.

— Верно. Вот они там, с Титковым сейчас и общаются. И, если они нас увидят, — обеспокоился вдруг Караев, — то Щеглова уже будет не поймать. Все похерится.

— Тогда побеспокойся, товарищ младший лейтенант, чтобы тебя не увидели.

Караев засопел и его большие ноздри раздулись еще сильнее. Потом КГБшник оглянулся. Достал из нагрудного кармана футболки с воротником пачку космоса. Стукнул по донцу коробочки, чтобы высвободить наружу хвостик сигареты.

— Покурим, — предложил он мне.

Раздумывал я недолго. Оглянулся. Вокруг было много народу: шоферы, комбайнеры, члены комиссии, станичники. Чтобы не привлекать внимания, я взял сигарету и сунул за ухо. Караев тоже взял, но положил свою в губы. Вместе мы пошли к посадке. Караев даже попросил у проходящего мимо шофера огня, но спичек у того не оказалось. Мастер конспирации, етить его…

Когда мы вошли в посадку, то потихоньку стали пробираться сквозь заросли. Шли тихо, так, чтобы избежать лишнего шороха подлеска, не шуметь зарослями шиповника и низко склонившимися листьями.

— Вон, смотри, — спрятавшись за большим колючим стволом акации, прошептал мне Караев, — видишь?

Я, присел рядом, выглянул из-за густо утыканного пучками игл основания дерева, устремил свой взгляд туда, куда указал КГБшник, пробился взглядом в прогалины между зеленой листвой.

— Они тут с обеда валандаются, — добавил Караев.

У обочины гравийки стоял старенький ПАЗ-659. Покрашенный каким-то странным грязно-бежевым цветом, он щеголял на своем боку большим рисунком, изображающим свинку, которая обнимала батон колбасы. Над свиньей красной старой красной было написано: «Армавирский мясокомбинат. Автолавка».

Титок, какой-то растерянный или даже напуганный, мялся под открытой пассажирской дверью. Здоровенный мордатый мужик в тельняшке с длинным вислым рукавом что-то ему рассказывал. Естественно, с такой дали услышать их разговор было невозможно.

— Мясуховские, — шепнул Караев.

— Запугивают, — догадался я.

— Ага. Они сейчас ему скажут принести статуэтку немедленно. А раз у вас статуэтка совсем другая, так обман там быстро вскроется. Тогда уже Щеглова будет за жабры не взять. Он уйдет на дно так глубоко, что ищи-свищи потом, за что его притянуть.

— Титку не поздоровится, — сказал я, напряженно наблюдая всю эту картину.

— Ну да. Может и не сразу, потому как свидетельских показаний для такого большого обвинения маловато будет, но, в конце концов, Щеглов всех, кто лишний про валюту знал, попытается достать. И тебя тоже, Игорь. И может быть, через семью.

Подумал я тогда, что Караев прав. Пусть его слова и могли выглядеть как угроза, чтобы мной манипулировать, но в их правдивости отказать КГБшнику было нельзя. Он не врал.

Наконец, здоровяк о чем-то договорился с Титком и хлопнул того по плечу. Титок аж чуть было не согнулся под тяжестью хлопка и такого ихнего договора, но устоял. Покивав, он, пытаясь строит беззаботный вид, пошел к заезду между посадками, чтобы вернуться к машине.

— Обратно топает, — всполошился я, — давай назад.

— Теперь убедился? — Сказал Караев, пока мы торопливо шли обратно. — Глупо было думать, что такая хитрая морда, как Щеглов самолично за статуэткой кинется. Он всячески постарается себя оградить от прямой с вами встречи. Тут нужно как-то иначе подойти.

— Нужно вынудить Щеглова принять сверток лично, — сказал я решительно.

— Знаю. Да вот только как?

— Подумать надо. А пока Титка отговорить. А ежели мясуховские его статут поджидать? Или запугивать? — Остановился я, едва не дойдя края посадки.

— Обязательно станут, — оглянулся Караев, — но милиция его пока что защитит.

— Это пока что, — глянул я на КГБшника волком. — А потом и Титку, и нам от этих мясуховских может быть худо.

— Если Щеглова заграбастаем, то не будет. Без него им себе дороже в такие дела лезть.

Ничего ему не ответив, я зашагал из посадки. Предусмотрительный Караев за мной не пошел, а затерялся где-то между деревьями. Я же и сам погнал не напрямик, а чутка сбоку, чтобы выйти с другой стороны и подступить к Белке не напрямую из посадки, а как бы со стороны полевой кухни.

— Игорь! А я тебя ищу! — Встретил меня возле белки Титок. — Давай мне скорее эту заразу. У нас с Щегловым договор. Нужно быстро отдать ему статуэтку!

— А про милицию ты не забыл? — Нахмурился я.

Титок замялся. Потом побледнел.

— А что милиция? Пускай она свое дело делает, а я свое. Мне только быстрее от всей этой напасти отделаться надобно. А то она у меня тяжким грузом на душе лежит, не дает продохнуть!

— Что тебе эти мужики с автолавки говорили? — Спросил я тут же.

— Какие мужики? — Испугался сразу Титок.

— Это мясуховские, — опередил я, пока он собирался что-то сказать, — Ты с ними за спиной милиции о чем-то договариваешься. Щеглов их к тебе подослал. Ведь правильно? Если ты сейчас им русалку отдашь, то это будет крах. Русалка же, не та. Щеглов быстро догадается и тогда тут же сделается таким аккуратным, что его уже не поймать.

Я глянул на Титка.

Тот скривился от жгучей досады, зажмурил на мгновение глаза. Потом выдохнул, закрыл рот рукою.

— Ну почему ты мне сбежать не дал. А, Игорь?

— Побегом дело не поправить. Что ты им сказал? Пообещал статуэтку принести?

Он ничего так и не ответил, зато торопливо закивал, а потом виновато опустил глаза.

— Плохо. Ну ничего. Пойдем к ним. Я им кое-что сказать хочу.

— Игорь! — Тут же испугался Титок, — да ты что?! С ума свихнулся?! Да откуда ты вообще про их знаешь?!

— Машину видел и догадался. Пойдем к ним.

— Там такие хари, что глянешь и страшно становится! Уж я страху натерпелся, пока с ними болтал, а коль ты к ним пойдешь, так они нас с тобой вообще могут и где-нибудь прикопать!

— Прикопать не прикопают, — сказал я, — но, как ни крути, мы с тобой теперь тоже участники всего этого гнусного договора, и у нас тут свои условия тоже должны быть.

— Хех, — ухмыльнулся толстый. — А ты и правда решил и себя, и дружка своего прикончить?

Титок бледный как смерть перепугано глянул на меня, даже больно вцепился в раненую руку.

— Игорь! Ты с ума сошел?! — Прохрипел он сиплым, полным ужаса голосом.

— Тихо, — отмахнулся я. Потом глянул на толстого. — Щеглов не в том положении, чтобы вы нас тут запугивали. Ежели что пойдет не по-нашему, зампред сам будет пуганый-перепуганный.

— Все-то ты знаешь, умник, — проговорил толстый.

Бандит украдкой принялся стрелять глазами по сторонам, наблюдать, нет ли никого поблизости. Шкет, красный от злости, сверлил меня взглядом. Парень в майке оглядывался даже и не скрываясь.

Видно было, что дело пахнет жареным. Однако мне того и надо было. Сложилась у меня одна задумка. Была она, конечно, отчаянней некуда, ну да как еще выпутаться из такой ситуации?

Пережил девяностый я тяжко, но все же пережил. Много раз все могло сложиться так, что оборвалась бы тогда моя жизнь в одно мгновение. Много вынес я уроков из того времени. И самый главный из них: хочешь припереть к стенке коммерсанта, надави ему на больное, на деньги, то есть. Так решился я поступить и в этот раз.

— И про деньги-то все разнюхал, — продолжал тянуть толстый. — И про Щеглова. А глянешь с виду, так мужик-мужиком. Скотина, и никто боле.

— Ну, попробуй эту скотину под себя подогнуть, — сказал я, сжимая кулаки так, чтобы не видно было дрожи в руках от страха.

Титок, стоявший рядом, дергался, как мышь перед котом. Стрелял остервенелым взглядом, то в бандосов, то в меня. Потом не выдержал и дал деру к посадке. Тут же парень в майке кинулся за ним. Толстый схватил меня за плечо, а потом изо всех сил дал под дых.

Воздух в один миг выскользнул из груди, а волна тупой боли прокатилась по всему телу, подогнула колени. Я немедленно повис на кулаке толстого.

— Куда ты с ножом-то, бестолочь? — Услышал я хриплый голос толстяка.

— А чего мы не кончаем их? — Удивленно отозвался Шкет полуголосом.

— А деньги ты знаешь где потом, без них, шукать?

Шкет не ответил, а я почувствовал, как руки крепкой хваткой впились мне в одежду на плечах и в воротник. Да только в тот момент мне было не до того. Даже когда пихали меня в заднюю дверцу автолавки, я пытался продохнуть, чтобы восстановить выбитое дыхание.

— Запищишь — прирежу, сученышь.

Парень в майке под ножом притянул Титка к машине, кинул рядом со мной, внутрь пустой, воняющей застарелым мясным духом автолавки. Парни забрались в машину, а жирный уселся на водительское сидение. Только когда пазик тронулся с места, я смог продышаться.

Ехали мы недолго. Видать, завернули куда-то вбок, за посадку и стали вдоль безлюдного, очищенного от урожая поля.

Все это время Титок скулил прижатый коленом к полу. Парень в майке, сев на него сверху, поигрывал мерзким ножом на деревянной ручке. Надо мною же дежурил Шкет, щелкая выкидухой.

— Рыпнешься — покромсаю, — сообщил он злобно.

Когда остановились, в кабине зашевелилось. Это жирный полез в салон. Послышались его тяжелые шаги, да такие, что голое днище машины задрожало под его тушей.

— Вы че, мужичье, — сказал он, подходя, — решили, что перед нами возникать можно? Где статуэтка, а? — Опустился толстый надо мной и схватил за ворот рубахи.

— В надежном месте, — проговорил я сквозь зубы.

Толстый со Шкетом переглянулись. Жирдяй хмыкнул и задрал кулак.

— Побьешь — ничего не скажу! — Закричал я, опережая удар. — Я в армии набитый! Втроем били, не убили! А коль ты начнешь, так до конца добивать придется! Хрен чего из меня вытянешь!

— Щас запоешь по-другому, — ответил толстый, а потом размахнулся и саданул меня снова в живот. Встав, добавил по почкам.

От боли у меня аж все потемнело перед глазами.

— Принесешь русалку? — Склонился надо мной бандит.

Не в силах ответить я только быстро-быстро отрицательно покачал головой.

— Побитого меня средь бела дня… — я отдышался, — средь бела дня так просто не отпустишь. Тут сегодня народу море. Я ж сразу к людям кинусь, сразу в милицию!

Бандиты переглянулись.

— Меня только убить останется. А коль убьете, хрен вам, а не деньги! — добавил я.

— Хе, — привычным делом хмыкнул толстый, — у нас есть твой дружок. Он, поди, посговорчивее.

Тогда толстый взялся за Титка. Не успел бандит его ударить, как тот уже завопил:

— Русалка у него в машине! В машине русалка! Давайте я принесу! Только не бейте!

Толстый, застыл над ним с поднятыми кулаками. Титок же, глубоко дыша глядел на бандита затравленным взглядом. Потом глянул на меня, но уже виновато. В ответ я нахмурился.

— Титок-Титок… — Протянул я, помолчав.

— Я не ты, Игорь, — сказал Титок, — я еще пожить хочу. Не такой я отчаянный.

— Знач так, — выпрямился толтсый. — Ща пойдешь за русалкой и притащишь ее нам. А дружок твой покамест тут покукует, чтобы ты чего дурного не удумал.

— Конечно-конечно принесу, — Титок отполз от жирного, испуганно поджал ноги. — Только скажите, что Игоря не станете убивать!

— Да на черта он нам нужен? Мараться об него, — явно солгал толстый.

Шкет мерзко хмыкнул, майка криво улыбнулся и утер нос рукой с ножом.

— Как только достанешь нам русалку, так мы вас двоих того… отпустим. Макруха нам сейчас без надобности. Потом еще прятать вас. Одна сплошная морока.

— Ну! Подымайся!

Шкет вздернул Титка за руку, и тот торопливо встал. Одеревеневший от страха, принялся неловко отряхивать выходные свои штаны, что нацепил на первый день соревнований.

— Только это… — Начал он, упершись взглядом в пол, — машина у Игоря стоит замкнутая. А ключа у меня нету.

Толстый раздражённо засопел. Шагнул ко мне, нагнулся.

— Ключи, паря.

Поджав губы, я потянулся в карман и достал ключи, отдал толстому.

— Мы щас тебя подвезем, где взяли, — сказал толстый Титку. — Давай кабанчиком, туда и обратно. Мы покамест подождем.

Ехали молча. Вернее, молчали мы с Титком. Молодые бандиты пытались нас задирать, обзывали последними словами. Мне встать так и не разрешили, а Титок, ссутулившись стариком, покачивался во время движения, держась за раму пазика.

Автолавка остановилась так же внезапно, как и тронулась. Жирный вышел из кабины и открыл дверь, выпустил Титка.

— По-быренькому, давай, — напутствовал он. — А то, мы про твоего дружка можем и передумать. И тебя потом найдем, будь уверенный.

Титок глянул на меня так перепугано, что у меня проскользнула в голове одна мысль: «А вдруг Титок так и не вернется с русалкой? Вдруг напугается и сбежит?» Оставалось мне надеется только на то, что бандитской мести он испугается сильнее, чем нести русалку.

Когда Титок ушел, толстый подошел ко мне. С трудом сел рядом, на корты. Удобно сесть Сделать ему мешало пузо.

— Ты, видать, совсем дурак, — сказал он. — Храбрился-храбрился, и вон чего получилось. Лучше б уж помалкивал да дождался, пока русалку твой друг приволокет.

— А вам бы оттого ни холодно ни жарко не стало бы, — уклончиво ответил я. — А так хоть мы с вами поговорить можем. Глядишь, надоумитесь.

— Ну точно дурак, — рассмеялся толстый, — ни дать ни взять.

Титок вернулся скоро. Ожидаемо, в руках его была та самая русалка. Несмотря на его протесты, Титка насильно втянули в машину, отобрали сверток.

— Молодец, чепушило, — рассмеялся толстый. — Ну теперь поехали кататься.

— Вы же обещали! — Удивился Титок.

— И ты им поверил? — Хмыкнул я, — это ж брехуны. На морде у них написано.

— Помалкивай, — сказал толстый и развернул русалку. Оглядел довольным взглядом.

Видать, не знал он точно, как та Щегловская статуэтка выглядела. Сказано ему было взять русалку, ну вот ему и русалка. То-то он и расплылся в улыбке своей довольной харей.

— Ну че? Убивать нас будите? — Спросил я.

— Сначала прокатимся за Армавир, — ответил толстый. — А там уж глянем, что с вами делать.

— Ну, эт вы, ребятки, зря, — сказал я и принялся подыматься на ноги.

Бандитская ребятня тут же кинулась ко мне, заорала, Шкет дал мне подсечку, я тяжело упал на задницу.

— А ну, сидеть! Сидеть, сказано тебе!

— Тока попробуй с места сдвинуться!

Перетерпев острую боль в копчике, я криво им заулыбался.

— Статуэтку-то вы получили. А уверены, что там деньги?

— Чего? — Нахмурился жирный.

— Ты давай-давай, — подначил его я, — вези русалку Щеглову, а нас — на смерть. Да вот только после этого плакали его денежки. Мало кто знает, где они лежат.

— Харе брехать! Рот закрой! — Зашипел на меня Шкет.

— Зря вы меня за дурака приняли. — Хмыкнул я, совершенно не обращая внимания на пацана. — Думали, узнай я про валюту, просто отдам ее Щеглову? За так?

— Ах ты… — Толстый хотел как-то меня обозвать, но захлебнулся ругательством.

Он всмотрелся в статуэтку так, будто хотел пронзить ее взглядом. Потом взвесил в руках, потряс на слух. Русалкины внутренности зашелестели бумагой.

— Деньги внутри, нехрен врать.

— Это на таких дураков как вы рассчитано, — улыбнулся я сквозь боль.

Пацаны глянули на толстого.

— Да он свистит. За баранов нас держит! — Распалился Шкет. — Давай я его в печень, да и дело с концом!

Толстый их не слушал, а все смотрел на русалку. Потом просто взял и стукнул ее об пазовский кузов, отколол голову. Мешочек, что хранился, внутри тут же выпал наружу, из него посыпалась плотная резаная бумага.

— Во, дела, — проговорил толстяк и откинул русалку. Сам нагнулся к бумаге. Стал шарить в листах, разминать их в грубых пальцах. — Ну и где деньги? Чего ты мне тут липу суешь?

— Убейте, а не скажу, — ответил я.

Толстый посмотрел мне в глаза, но я взгляда не отвел. Выдержал, хотя все нутро у меня дрожало от глаз такого конченного бандита как этот.

— Ну лады, — он встал и пошел к Титку, сходу замахнулся.

— Он не знает! — Крикнул я.

— Не бейте! Я думал, деньги у ней внутри! — Закричал Титок, закрывая лицо.

Толстый замер после моих слов.

— А я знаю, где деньги, — добавил я. — Потому что я их и спрятал. А Титок и слухом не слыхивал куда. Можете его хоть прихлопнуть, все равно не скажет.

Толстый злобно глянул на меня.

— Да только не один я знаю, — сказал я. — Есть у меня человечек на подхвате. Ежели со мной, что случиться, ежели я сегодня домой не вернусь, то валюта тут же окажется в милиции. Ясно? И конец придет и Щеглову, и брату его, да еще и мясуховских заденет. А денег там столько, что всем вам по пуле хватит купить.

С каждым словом, что я говорил, глаза Титка все круглели и круглели от удивления.

— Мда… Крепко я с тобой прошляпился, — просипел толстый. — Никакой ты не дурак.

Толстяк задумчиво отвел взгляд. Его шпана совсем растерялась и примолкла, не понимая, чего нужно делать дальше.

— Ну, и чего же ты хочешь, раз такой предприимчивый? — Спросил наконец толстый.

— Хочу увидеться со Щегловым лично. — Ответил я. — Просто так я ему деньги не верну, а только за часть от валюты. Как мы с ним за мою долю сговоримся, так я ему расскажу, где я спрятал настоящий мешок.

— Ты глянь на него, — ухмыльнулся толстый, — какой мурый. Шустро ты это устроил.

— Ну, и че делать будем? — Громко сглотнул растерянный Шкет.

— А хрен его знает. Мы тут не главные. Решать надо не нам.

— Но решать надо, — возразил майка.

— Ты, Ленька, давно ли головастым таким стал, а? — Обернувшись, возразил ему толстый. — Никак в бугры метишь?

— Да я это… да я ниче…

— Ну и закрой хайло. Ниче он.

Толстый задумчиво засопел. Разбросал носком кучку бумажных обрезков.

— Ну смотри, — сел он рядом со мной на корты, — щас мы вас повезем к старшому. Он и…

— Если я не вернусь домой сегодня, — напомнил я, — деньги будут в милиции.

Жирный нахмурил кустистые, но белесые и оттого едва видимые на лице брови.

— Вам придется меня отпустить, а самим передать мои слова Щеглову. Пусть как-то со мной свяжется и обозначит место встречи.

Толстый оглянулся на Титка.

— В меня вы отпустите? — Жалобно пропищал Титок.

Я понимал, что бандиты так все не оставят. Что нужно будет им взять кого-то заложником. Была мысль возразить, да только такое могло поставить под угрозу весь мой план.

— Хрен, — буркнул жирный недовольно. — Мы че, совсем лохи? С нами поедешь. Отпустим, как только деньги передадите.

Не отпустят… Милиция должна будет накрыть Щеглова быстро. Я просто уверен, что они оставят Титка в плену, на случай, если все пойдет совсем не по-ихнему. Да только по-другому тут никак не выкрутится. Нужно рассказать Караеву. Пусть выдумывает, как вызволить Титка.

— Не, вы че мужики? — Испугался Титок, — да на кой я вам нужен? Я ж ничего не знаю! Никак вам не помогу! Никак не помешаю! Игорь, ты ж меня им не оставишь?!

— Ану, захлопнул хлеборезку, — рыкнул на него майка.

— Хорошо, — кивнул я. — Договорились. Только если с этим что-то случится, я тут же в милицию. Всех вас, сукины дети, накроют.

— Ну да, ну да, — отмахнулся толстяк. — Сам хочешь валютных денег, а ради какого-то лоха нас собрался сдавать ментам? Ты нас за баранов не держи.

— Я предупредил, — ответил я.

Толстый встал. Поглядел в мутное окошко пазика. Потом сказал:

— Как тебя зовут-то? Где живешь?

— Зовут меня Игорем с колхозного гаража.

— Хех. В гараже живешь? — Рассмеялся он.

— А вам, че, так важно, где я живу? Или же важнее, где меня отыскать можно?

— Игорь с гаража, — грозно посмотрел на меня толстый. — Ну лады. Давай, топай. Вечером возле гаража тебя отыщем. Ежели брешешь, то этого — он кивнул на Титка, — зароем в посадке. И тебя найдем. Понял?

Я поднялся. Заглянул толстому прямо в глаза.

— Понял.

— От хитрожопый, — хмыкнул Шкет, прикуривая самокрутку.

— Ты б бросал, — проходя мимо него, сказал я. — Молодой, а рожа уже желтая.

Шкет не ответил, а только проводил меня хмурым взглядом.

Выпрыгнув из машины, я не спеша пошел по дороге обратно к проезду на поле, к Белке.

Когда я пришел, комбайны уже угнали на МТС. Разъезжались остатки шоферов. Станичников-зевак уже и след простыл. Первый день соревнований закончился.

Белка моя, стоявшая на отшибе, смотрелась одинокой и брошенной машиной. Правда, ровно до тех пор, пока не вышел из-за его кузова человек.

Игнат Караев стал у кабины. Скрестил руки на груди. Видать, следил за всем, что произошло между нами с Титком и мясуховскими.

— Ну? — Спросил он, как только я подошел к машине. — Чего ты им наплел?

— Ты следил, — догадался я.

— А как же? В нашем деле без оперативной работы никуда. Удивило меня, что ты, после таких своих фортелей, тут, передо мной стоишь, а не со своим дружком Титковым в ихней таратайке сидишь. Что ты им сказал? Почему тебя схватили, а потом отпустили? Почему не увезли с собой после передачи денег? О ней мы позже поговорим. Потому как вы нам полностью операцию запороли. Все. Финиш.

— Они знают, что внутри русалки нету денег, — ответил я.

На лице Караева кратко мелькнуло удивление, но КГБшник быстро с ним справился и вновь стал выглядеть безэмоциональным.

— Как? — Спросил он.

— Я сказал.

— М-да… — Караев слышимо засопел. — Это ты, Игорек, зря. Все похерил, что только мог.

— Кто будет производить задержание? Ваши или с района?

— Какое задержание? — Караев нахмурил брови. — Операцию надо свертывать. Все. Теперь к Щеглову никак не подступиться. Твоими, Игорь, усилиями.

— Ничего не надо свертывать, — покачал я головой отрицательно. — Переговоры с Щегловым будут. Мне нужно на гараж. У меня там встреча с его человеком назначена, там я и узнаю, когда, где, во сколько пройдет передача денег.

Караев удивился, а потом его лицо приобрело непонимающее выражение.

— Чего ты задумал? Рассказывай подробнее. Нет, — он огляделся и увидел, как к нам кто-то идет, — не тут. Жду тебя в машине, на том конце поля. Там безопасно. Там все расскажешь.

— Хорошо, — ответил я, глядя на приближающегося Вакулина.

Караев торопливо пошел к своей машине по полевой бровке. Вакулин же, обеспокоенно провожая его взглядом, приблизился.

— Что-то неладно у нас, — проговорил он с ходу, без лишних слов, — Ивановна уехала в Кубанку. Сослалась на плохое самочувствие. Даже странно, чего это она?

А мне сразу понятно, что твориться. Аллу Ивановну Щеглов отправил домой, чтобы она возле него не крутилась, мозги не компостировала да не отвлекала. Все же, выходит так, что он сегодня собрался с бандитами встречаться. Думает же, что валюту свою получит легко и просто.

— А Щеглов в конторе? — Спросил я.

— И Щеглова нету, — кивнул Вакулин. — Это я тоже заметил. Явно они что-то задумали. Может, разузнали что-то? Вот я и не тороплюсь в контору, тебя жду, опаздываю. Все выглядывал-выглядывал. Водителя своего задержал. Нужно нам обсудить, как дальше быть. Что делать.

— Доказательство найди, что Миронова со Щегловым водится. Любые доказательства. Если найдешь, то после сегодняшнего дня, все будет с Аллой Ивановной, как со вторым секретарем партии кончено.

— Что? Это как?

— Так. Щеглов — преступник. И отправится сегодня ночевать на нары. А там уж и Аллу Ивановну могут подтянуть. Особенно если вскроется, что она в каких-то его недобрых схемах участвует.

— Преступник? Это заявление громкое, — строго посмотрел на меня Вакулин. — Против него всякие слухи ходят. Особенно после армавирского дела. Но чтобы преступник… Тут же бездоказательно…

— Будут доказательства. Но позже. А сейчас, мне по делам надо, Евгений Герасимович.

— Каким делам? Мы ж договаривались…

Я подступил ближе к Вакулину и заговорил тише:

— Я с милицией сотрудничаю. Сегодня от меня несколько жизней зависит. А дальше уж и Аллу Ивановну, может, подтянуть получится. Тороплюсь я.

Вакулин потемнел лицом, но все же кивнул, хорошо мол. Оставив его у Белки, я пошел к жигулям Караева.

— Чего ты им сказал? — Спросил Караев, как только я сел к нему в машину.

— Что спрятал деньги и требую у Щеглова долю за возвращение, а иначе пойду в милицию.

Деньги-то, на самом деле, КГБ изъяло еще в день первого моего обращения.

Тут КГБшник не скрыл удивления. Лицо его вытянулось, а маленькие глазки будто бы увеличились.

— Вот это ход, — проговорил он наконец. — Мое почтение. Неожиданный, честно скажу. Особенно от такого, как ты, Землицын, простого шофера. Хвалю. Молодец.

— Да что меня хвалить-то? Нужно скорее на гараж, — поторопил я.

— Значит, ты договорился о личной встрече со Щегловым, так?

— Верно, — я кивнул, — договорился. Будем обсуждать на ней сумму, которую он мне выдаст.

— Так, — Караев глянул на меня внимательно, — давай, Игорь, излагай по порядку детали твоего с ними разговора. И про Титка не забудь. Надо мне знать все, до последнего ихнего слова. Похоже, действительно, трубить отбой рано, и придется прибегнуть к экстренным мерам.

— Я хотел предложить вернуть настоящие Щегловские деньги, чтобы поймать его на живца, при передаче.

— Да! — Неожиданно для меня обрадовался Караев, — да! Мысли наши с тобой, Игорь, сошлись. И как только купюры будут у Щеглова в руках, берем тепленьким. С поличным. Не отвертится. Только сейчас нужно тебе в гараж.

— А я о чем талдычу битый час?

— Ну да, — посерьезнел он, — а я за тобой присмотрю. Глянем, кто придет от Щеглова. Возьмем и посланника, а потом и Щеглова вместе с мясуховскими. И Титкова вытащим.

— Очень уж я на это надеюсь, Игнат Максимович.

В гараже было пусто. Я вернулся к вечеру, когда сумерки уже по-настоящему загустели. Остался там под предлогом, что надо мне глянуть проводку в кабине.

— Ну как знаешь, — Ответил мне тогда завгар. — Потом ключи сторожу отдай.

Было мне немножко непонятно и даже интересно, как это человек Щеглова умудрится на меня выйти. В гараже, привычным делом все же оставались люди: сторож, да несколько мужиков, засевших в одном из боксов за бутылкой.

Опасаясь, что Щегловский не решиться войти, я даже несколько раз выходил за ворота. Дежурил, ждал посланника, делая вид, что любуюсь окрестностями.

Вдруг вдали зашумел самосвал. Спустя полминуты, с Ленина съехал и стал подниматься к гаражу пятьдесят второй газон. Блестя фарами, он въехал в световое пятно от гаражного фонаря и завернул на стоянку. Застыл на свободном месте.

Желая посмотреть за тем, кто же это так поздно вернулся с рейса, я обернулся. Двигатель газона заглох, звонко грюкнула дверь. Увидел я, как из стройного ряда машин выходит и топает к воротам Микитка. Ох и давно же я его не видал. Слышал только, что стали его больно часто отправлять в дальние рейсы. Почти и в Красной не бывает, бедолага.

Микитка выглядел усталым: волосы его растрепались, а на желтоватом в свете уличного фонаря лице застыло какое-то грустное, если не сказать унылое выражение.

— Привет, Игорь, — приблизился он и закурил.

— Здорова.

Я пожал его холодноватую и неприятно влажную руку. Такие, обычно, бывают у людей от волнения.

— Ну как дела? Как соревнования? — Спросил он как-то не сразу. Будто подбирал эти слова, некоторое время и не решался задать вопрос.

— Нормально. Идут. А тебя, что-то давно не видать. Мужики говорят, в одни дальние рейсы ходишь?

— Как-то так, выходит, — вздохнул он.

Потом Макитка затянулся и выпустил дым.

— Ну ладно. Бывай. Пойду я. Мне нужно Белку для завтрашнего дня подготовить.

На самом деле сказал я это в надежде, что Микитка уйдет. Неудобно будет, если сейчас Щегловский подкатит, а я тут с Микиткой болтаю.

— Подожди, Игорь, — позвал вдруг он.

— М-м-м?

— Разваленная пекарня, в центре. В девять вечера.

— Что? — Не понял я.

Микитка сразу не ответил на мой вопрос. Вид у него стал очень растерянный и испуганный. Потом он все же решился заговорить и повторил:

— Разваленная пекарня в центре. В девять вечера. Так мне было велено тебе передать.

Пока Микитка молчал, я понял, что вот он, посланец от Щеглова. Никита-Никита… Хороший наивный паренек. Ведомый малоопытный мальчишка, который так легко попал под чужое нехорошее влияние…

— Зачем это все тебе? — Спросил я.

Ничего не сказав, он отвел вбок глаза. Замялся.

— Мне не велено было с тобой ни о чем разговаривать, Игорь.

Понимал я, какая теперь Микитку ждала судьба. Сейчас, в этот самый момент, Караев глядел за мной откуда-то из тени. Видел я, как его неприметная машина прокатилась по улице и стала в темноте, загороженная от фонарного света раскидистыми ореховыми деревьями.

Еще до ночи будет Микитка сидеть в наручниках в местном отделении милиции.

— М-да… Ну конечно, Микитка, — я вздохнул. — Тебе не велели. Но вот что я тебе хочу сказать.

— Что?

— Ты ж с матерью живешь? Один у нее?

— Ну да, — Микиткины глаза удивленно расширились. — А что такое?

— Сделай чистосердечное. Тогда, может, отделаешься условным сроком. Не заберут тебя в тюрьму и сможешь дальше за мамой смотреть.

Тут же в глазах парня разгорелся страх. Он стал озираться, отступил на шаг.

— О чем это ты, Игорь? — Спросил он громким шёпотом.

— Эх… Зачем же ты во все это дело полез? Зачем связался со Щегловым? Вот теперь все, кто в гараже, и дальше, в колхозе, с ним повязаны, станут расплачиваться. И ты станешь, — Я замолчал. Как-то досадливо мне стало за Никиту и я поджал от этого губы. — Ну ладно уже. Бывай, Никита. Может, когда свидимся.

Бросив на парня последний взгляд, я зашагал к Белке.

— Стой, Игорь, — вдруг окликнул меня Микитка. Я обернулся.

— М-м-м?

Никита помялся, потоптался с ноги на ногу. Решился подойти и заговорить полушепотом:

— Тут, в гараже, с Щегловым немало людей работают. Придется всех шоферов перетряхивать. Возят они для нашего зампреда незаконные грузы туда-сюда. Щас, конечно, когда армавирское дело началось, притихло все, а так тут много кто с ним.

— Завгар? — Спросил я, нахмурившись.

Микитка отрицательно покачал головой.

— Он не причастный. Лидия Петровна, диспетчер наш. Щеглов через нее… — он замолчал, будто бы не решившись говорить дальше.

— Как же тебя сюда принесло? Как ты во все это грязное дело попал?

Микитка стыдливо упер взгляд в землю. Опустил узковатые плечи.

— Пашка Серый меня сюда заволок. Пообещал, что я так в люди выбьюсь.

— Все он тебе это наврал. Так ты только свою койку на нары променяешь да Щегловский карман набьешь.

— Не виноватый я, — вдруг глянул на меня Микитка блестящими глазами, — я же никому ничего плохого не хотел. Я же никого не грабил, никого не убивал. Знай себе возил туда-сюда стройматериалы. Ну пусть не по колхозным путевкам, а по зампредавским поручениям. Но для меня оно все едино было. А мне надо… У меня мать больная. Инвалидом осталась после войны. Все здоровье оставила за станком, на заводе. А хатка у нас старая, ветхая. Летом там сквозняки или духота, а зимой сырость. Очень это худо для маминого здоровья… А Щеглов мне обещал стройматериалы: кирпич, цемент, шифер. Так просто все это не достать, а у меня бы было! Я мечтаю уже давно хуту обложить, чтобы как у нормальных людей стало, чтобы мамино здоровье поправилось…

Микитка оправдывался тихо и торопливо. Хотел, будто, стать в моих глазах невиновным. А может, сам себя убедить, что делал правильные, в общем-то вещи.

— Понимаю я тебя, Микитка, — остановил я его речь, хотя он все еще продолжал растерянно что-то бормотать. — Да только те стройматериалы ты, выходит, у простого народа воровал. Воровал у тех, кто их делал для таких же простых людей. Пусть ты это по незнанию, но незнание это от ответственности не освобождает.

— Мамка… Мамка ж без меня никак не смогет, — с мольбою посмотрел на меня Микитка.

— Я тебе уже сказал, что тебе делать надобно. Бывай, Никита.

Микитка шел домой по Ленина. Жил он не так далеко от гаража и уже давно привык ходить туда и обратно пешком. Вот только сегодня в дороге его сопровождал настоящий страх.

Привычным делом он топал по обочине, и каждая машина, что гнала сзади или шла ему навстречу, заставляла нутро Микитки вздрагивать. Микитку мучили слова, сказанные Землицыным. Значит, сегодня что-то будет?

Микитка слишком боялся приближаться к таким серьезным делам и не решился доложить Щеглову, что Игорь что-то знает. Не решился он и бежать от милицейского преследования. Разве можно просто так взять и бросить маму, как это сделал Пашка Серый? Оставалось ему только вздрагивать каждой машине и ждать, что вот-вот за ним приедут. А приедут ли? Микитка не знал. В глубине его души теплелась надежда, что Землицын над ним пошутил. Что все это его жестокий юмор. Хотя жестокости Никита за Землицыным никогда и не замечал.

Было в душе и другое чувство — жажда. Страшная жажда к тому, чтобы все уже, наконец, закончилось, чтобы душевные переживания, к которым Микитка был совершенно непривычный, в миг прекратились грубой милицейской рукою.

— Пусть уже просто схватют и вся недолга, — проговорил он тихо себе под нос. — Нету мочи терпеть…

Улица Ленина горела теплым светом уличных фонарей. Угнездившись на столбах электропередач, направили они свои яркие лица вниз, к остывшему от августовского солнца асфальту.

На следующем перекрестке Микитке нужно было направо. Он уже видел, как остов старого, светящегося в темноте побелкой электростолба, торчал у дороги, отмечая нужный поворот.

Сзади зашуршали шины автомобиля. Микитка почему-то обернулся, зажмурился. В глаза бил свет фар. Когда свет отхлынул и Никита проморгала, то увидел, что машина эта оказалась стареньким жигуленком. Автомобиль остановился рядом с Никитой, у того аж сердце екнуло.

«Ну вот и все, — подумал Никита. — Хотя, наверное, так даже и лучшей будет».

Когда задние двери жигулей открылись и наружу полезли люди в милицейской форме, салон машины осветился плафонным светом. Микитка увидел грубое какое-то бандитское лицо водителя. Маленькие глаза его ничего не выражали.

Двое милиционеров стали перед Никитой. Он застыл перед ними, как овечка перед волками.

— Он? — Спросил один из милиционеров.

— Караев сказал он, — ответил второй. Оба не отрывали от Микитки суровых глаз. — Пройдемте с нами, товарищ.

Когда Никиту погружали в жигули, он почувствовал странное облегчение. О том, чтобы сопротивляться Микитка даже и не думал.

К старой пекарне я приехал примерно без десяти минут девять. Оказаться в месте, в котором не так давно, по научению Серого мне пытались пробить голову. Вернуться сюда было неприятно.

Приземистое здание пекарни смотрело на меня пустыми черными окнами. Многие из них были заколочены от местных ребятишек, которые совершенно точно любили сюда наведываться.

Царила тут настоящая темнота, только редкие дворовые фонарики тускловато блестели тут и там в станичных дворах. Узкие улочки темнели и выглядели как-то зловеще, опасно. Будто бы где-то тут притаилась неведомый враг.

Да только врага я не видел. Пару минут я посидел в машине, выключив фары, чтобы глаза привыкли к темноте. Потом стал всматриваться во тьму двора пекарни, чтобы увидеть там признаки чьего-нибудь присутствия. Ни машин, ни людей заметить мне так и не удалось.

Дурное предчувствие поселилось у меня в душе и даже оттого, что поблизости притаилась милиция и Караев с группой КГБ, никак не становилось легче. Переборов этот древний животный страх, я вышел из машины, сохраняя уверенный вид, пошел к пекарне.

Тихо было как после контузии: не лаял ни один пес, не стрекотали сверчки, даже чердачные сычи прекратили свой тоненький свист.

Подойдя к полуразрушенному кирпичному забору пекарни, я заглянул во двор. Сбоку, прямо под забором неприметно стояла чужая машина. Москвич скрыли в темноте так, чтобы он не бросался в глаза и в то же время мог быстро унести его владельцев с пекарни. Стоял он носом к расхлябанным, раскрытым настежь воротам.

Я прислушался. Сквозь звенящую тишину уловил приглушенные мужские голоса. Под козырьком, что раскрылся над входом пекарни, колыхнулась тьма. Там кто-то был.

Внезапно дверь пекарни открылась. Внутри горел тусклый желтый свет. Он ясно выделил два силуэта. Мужчины дежурили у входа, дожидались меня. Потом один из них направился в мою сторону.

— Здорово, — гаркнул толстый мужик из автолавки. — Явился, великий комбинатор.

— Где Щеглов? — Спросил я тут же.

Жирный сузил глаза. Кивнул назад, к входу.

— Ждет внутри.

Было это похоже на западню. На настоящую ловушку, в которую мне придется идти живом, добровольно. Ну и надеется только на Караева с его группой. Да делать было нечего. Включать заднюю я не привык.

Молча я пошел вперед. Толстый зашагал рядом, но я заметил, как он медленно отстает, заходит за спину. Я остановился.

— Чего стал? — Сказал он тихо, но зло.

— Не терплю за спиной такие протокольные хари. Рядом шагай.

— А то что?

— А то останется ваш Щеглов без денег.

Толстый засопел, но поравнялся со мной. Мы направились к входу в пекарню. У него ждал Майка. Он зашел следом за нами. Внутри пекарни царила разруха. Деревянные дощатые полы серели от толстого слоя пыли, скрипели под ногами. Беленые стены потускнели, на потолке пошли желтоватые разводы от воды. Воняло затхлостью и спертым воздухом.

Мы зашли в широкий холл. Первым свой испуганный взгляд бросил на меня Титок. Он стоял у стены, затравленно опустив плечи. Присматривали за ним Шкет, да еще какой-то мужичок постарше.

Был тут и Щеглов. Вот только выглядел он совсем неуверенно: сидя на старом пыльном стуле, он сложил руки на коленки. Поднял опущенные до этого глаза на меня.

Хозяином положения тут явно был совершенно другой человек — высокий крупнотелый мужчина с короткими темными волосами и большим злым лицом. Когда и он устремил свой взгляд на меня, я смог рассмотреть оспинки, что усеивали его лоб и щеки, делая лицо еще и неприятным на вид. Выходит, это так называемая «крыша» Щеглова. Ну клубок и раскрутился…

— Это ты у нас, значит, великий комбинатор? — Сказал он хрипловатым низким голосом.

Я не ответил, оценивая, сколько вокруг еще людей.

— Молчишь, — рябой хмыкнул. — Нехорошо, Игорь, серьезных людей от важных дел отрывать. Если б не ты и твои сегодняшние выкрутасы, я бы сейчас за коньячком, на малине отдыхал. С молоденькой кралей обжимался. А тут пришлось ехать в вашу дыру, решать вопрос.

Договорив, рябой глянул на Шеглова. Тот, испуганно ссутулив плечи, сделал вид, что не замечает чужого взгляда.

— Деньги где? — Рявкнул вдруг рябой на мое молчание. — Ты, видать, еще не допер, что в той русалке не только деньги этого фраерка были, но и других, уважаемых людей. Принес?

— Не принес, — ответил я холодным ровным тоном.

— Опа, — развел рябой руки, — смело. Ну лады. А принесешь, значит, когда я тебе отсчитаю долю, так?

— Так, — сказал я, выдержав злой, взгляд убийцы, которым смотрел мне в глаза этот человек.

— Вот как. Значит, ты, — вальяжно зашагал ко мне рябой, — решил, что можешь у уважаемых людей, их деньги, заработанные, — он расслабленно по-воровски потряс пальцами, — заработанные вот этими самыми руками взять, да и отобрать?

— Можешь говорить что хочешь, — сказал я так, чтобы голос не дрожал. — Но факт остается фактом. Деньги у меня лежат, а у вас их нет. Убьете — не узнаете, где они. Станете пытать — не скажу. Не выбьете. А похитите меня — завтра деньги окажутся в милиции.

— Ты мне байду эту не толкай! — Крикнул рябой. — Не гони свой тухлый базар! Че, вздумал чужое за так забрать?! Лохов нашел? Давай, Леня! Заворачивай этого!

Немедленно ко мне сзади подскочил толстый и ударил под колено. Ногу прострелило болью, и я рухнул на пол. Меня тут же схватили за плечи и волосы. Я почувствовал холодный металл на горле.

— Ну все, мужик, — приблизился Рябой, — или щас говоришь где деньги, или Леня с тебя всю кровь выпустит.

Я почувствовал, как адреналин все быстрее и быстрее разгоняет сердце. Пятеро, не считая Щеглова, на меня одного. Если что-то пойдет не по-нашему, то шансов у меня никаких. Радовало меня только одно обстоятельство: сейчас все шло по-нашему.

— Ну? Че молчишь, морда деревенская? — Закричал жирный мне чуть не на ухо.

Я поморщился его голосу, а потом еще и тому, что он сильнее сжал меня за волосы. Лезвие ножа неприятно царапнуло кожу на горле.

— Где ты дел деньги?

Рябой низко нагнулся. Дыхнул на меня ядреной смесью табака с водкой.

— Куда надо туда и дел, — прошипел я ему в ответ.

Рябой раздул ноздри большого своего носа, засопел. Потом поднялся от меня, выпрямился и достал папиросу. Все в комнате терпеливо ждали, пока он закурит. Я боролся с дыханием, чтобы не выдать своего страха.

— Леня. Поиграй-ка на ребрах у нашего героя советского союза, — с издевкой проговорил рябой и сплюнул.

— Эт я, Горелый, с большим удовольствием, — сказал толстый, а потом ударил меня сзади в ухо.

Я упал. Били меня долго и чувствительно, но так чтобы не прибить ненароком. Так, чтобы оставался в сознании. Лица: челюстей, зубов, носа, не трогали, сукины дети. Это, значит, чтобы я говорить мог. Не отбивали ноги, чтобы мог ходить. В общем, отморозки оказались опытные и умелые.

Рябой, которого толстый Леня назвал Горелым, приблизился ко мне, лежащему под стеной, опустился рядом, на корты.

— Але, гараж! — Поднял он меня за волосы, — болтать будем, или добавить?

Я напрягся, и Горелый, кажется, подумал, что я борюсь с болью от побоев, чтобы заговорить. Он даже заулыбался своим мыслям, однако изменился в лице, когда я плюнул ему в харю.

— Ах ты падла! — Закричал он и ударил меня в лицо.

Все мысли просто выбило из головы. В глазах потемнело, а спустя мгновение я почувствовал, как ударился губами в пыльный пол.

— Ану! Тащи его сюда! — Орал разозленный Горелый.

Ну… Еще чуть-чуть… еще немного потерпеть для правдоподобности. Если слишком быстро расколюсь — могут что-нибудь заподозрить, сукины дети… Еще немного потерпеть…

Я почувствовал, как двое хватают меня за рукава, волокут куда-то от стены.

— На колени давай! — Закричал Горелый. — Голову ему задерите. Хочу, чтобы он все увидал!

— Что? Петр Саныч, вы чего это? Мы ж с вами договорились, что будет без крови! — раздался испуганный голос Щеглова. — Тут же все услышат! Все улица услышит!

— А мне по*уй!

— А как же деньги?!

— И на деньги по*уй! Я лучше прибью их двоих как собак, чем буду терпеть, как какой-то хрен с горы мне в морду плюется!

Наконец, меня устроили на колени и толстый больно схватил за волосы. Поднял голову так, чтобы я видел Горелого. Тот, высился надо мной и смотрел злобно, с превосходством.

— Ну че, Игорек, — сказал он. — Будем помирать?

— Пошел… на*уй…

Горелый не ответил. Он полез сзади, за пояс и достал черный, масляно поблескивающий ПМ. Отщелкнул магазин, проверил патроны и вернул его на место. Звонко передернул затворную раму.

Двое бандитов, что держали меня за руки стали сторониться, отворачиваться. Боялись видать, что их заляпает кровью, если что.

Я держался… Еще немного… Чуть-чуть…

— Только начну я не с тебя. А с вон той скотины, — сказал вдруг Рябой и направил ствол на Титка. — А тебя на сладенькое. И будь уверен, одной пулей ты, Землицын, не отделаешься.

— Что?! Н-не надо! Не стреляйте! — Тут же испугался Титок. — Я ничего не знаю! Никаких денег не прятал! Никому ничего плохого не делал!

— А на кой хер ты нам нужен? Таскаться только с тобой, — хмыкнул Горелый и сощурил темный свой глаз. Стал прицеливаться.

— Стой. Я покажу, где деньги.

Горелый обернулся, посмотрел на меня.

— Че, жалко этого лоха? А себя не жалко?

— Лишней крови не надо. И смерти не надо. Отдам деньги без доли. За так.

— Ну спасибо-спасибо, — рассмеялся рябой. — Благодетель наш.

Он стал передо мной. Снова посмотрел сверху вниз.

— Ну че. Рассказывай, чего молчишь? Где спрятал валюту? Куда девал настоящие деньги?

— Я покажу.

Самодовольное, изрытое оспинами лицо рябого изменило выражение. Стало злым. Глаза опасно блеснули.

— Ты нас че, куда-то вести собрался? — Спросил он.

— Без меня не найдете. Деньги хорошо запрятаны. Да и, — я глянул ему прямо в глаза, — если сразу расскажу, то застрелите.

— А почему ты думаешь, что я тебя и так не застрелю? — Горелый ухмыльнулся.

— А ты дай слово, — теперь хмыкнул я. — Что не застрелишь меня и Титка. А я дам вам слово, что вы все свое получите.

— Слыхали, пацаны? — Расплылся в желтозубой улыбке Горелый. — Слыхали, че шоферок говорит? Говорит, чтобы я ему слово дал. Честное пионерское, а?

— Свое собственное, — ответил я.

Пару мгновений мы упирались друг в друга взглядами. Молчали.

— Ну че, лады, — посерьезнев, ответил Горелый. — Даю тебе слово, что не застрелю вас, пока не передашь мне деньги.

— Обещаю передать, — буркнул я.

— Ну и хорошо! — Рассмеялся вдруг Горелый.

Его бандиты заулыбались. Даже щеглов нервно рассмеялся. Я же украдкой вздохнул. Смог их заболтать, отвлечь от того, чтобы застрелили Титка. Сыграл убедительно, хоть и сердце едва в пятки не упрыгало.

— Ну и где же деньги? — Спросил Горелый.

— На низу спрятал, — сказал я. — В одном местечке, на Урупе. Так запрятал, что без меня не найти.

— Ну-ка! Поставьте его на ноги!

— Вставай давай. — Подогнал меня толстый.

Скорчившись от боли во всем теле, я встал, выпрямился.

— Ключи от машины ему верни, — гаркнул на Шкета Горелый, и тот поторопился отдать мне мои вещи, которые забрали, когда стали бить. — Ну че, Игорь, давай за руль! Ты ведешь, а я рядом посижу. Посмотрю, чтобы ты не безобразничал.

— Если там у них чего не так пойдет, я ни тебе, ни твоему начальству смерти станичных ребят не прощу, Караев.

Одетый в гражданское Квадратько протер лоб рукавом. Уставился с пассажирского сидения караевского жигуленка в темноту, туда, где стояла Белка Землицына.

Еще перед тем, как Игорь приехал, они уже заняли место в глубине узенькой улицы, что тоненьким лучиком бежала от пекарни. Машину поставили у двора одной из хатенок. Хозяйку, одинокую старушку под семьдесят, предупредили. Сделали вид, что машина стоит у своего двора.

Впрочем, в темноте, от хлебопекарни их и так бы не заметили. А наблюдение за самой пекарней можно было вести вполне складно. Даже большая машина Землицына, что приехала ровно на условленное место, не помешала обзору.

— Не бойтесь, майор, — сказал Караев, напрягая глаза о темноту, — если что не так, наши сразу внутрь пойдут. Не оставят они Землицына с Титковы. Да только тогда Щеглова не за что будет брать.

— Если мне выбирать между Щегловской виною и жизнями наших станичных парней, я выберу Землицына с Титковым.

— Не практично, — пожал плечами Караев, наблюдая за Белкой. — Но вполне понятно.

— Да чего ж ты такой бездушный, а? — Глянул на молодого КГБшника майор милиции, — чего тебе хороших ребят совсем не жалко?

— Эх, майор-майор, — вздохнул Караев. — Это вы тут, в своей станице, сидите да горя не знаете. А меня помотало по родной стране как надо. Тут иной раз такая сволочь бывает, что никакой души на них не напасешься. Ну тихо, идут вон.

— Слава те господи, — выдохнул Квадратько.

По правде говоря, очень он боялся, что что-то пойдет не так, и Землицына вместе с Титковым придется выковыривать из пекарни силой.

— Гляди, че творят, сукины дети, — хрипловато проговорил Караев.

Он наблюдал, как в полутьме замаячили силуэты. Группа людей направлялась к Белке. Один оббежал с водительской стороны и забрался внутрь. Свет плафона разогнал тьму и Караев увидел Землицына. Вместе с ним в машину садились еще трое. Двое полезли в кузов.

— Вон Землицын, вон Щеглов — напрягся Квадратько. — А второй заложник где? Куда Титка дели?

— А Титка, походу, внутри решили оставить. В пекарне.

— Тфу ты! Зараза! — Сухо сплюнул Квадратько и тихо выругался забористым матом. — и машины своей не беруть, черти.

— Угу. Охрану оставили, — задумчиво проговорил КГБшник. — Перестраховываются. А мож собираются, как деньги будут, прихлопнуть обоих по отдельности.

— Этого нам никак нельзя допустить, — решительно ответил майор.

Белка тем временем зарычала двигателем. Ее глаза-фары вспыхнули ровным желтым светом теплых ламп. Машина сдвинулась, захрустел под ее могучими колесами гравий.

— Теперь вся надежда только на наших, что на низу ждут.

— Щас подальше отъедут, — Караев достал свой пистолет Макарова. — Пойдем внутрь, второго вызволять. Почти все уехали. Там их теперь раз-два и обчёлся.

— Давай погодим, пока свет от Белки не пропадёт.

Квадратько пронаблюдал, как желтоватый ореол от фар самосвала медленно развеивается по мере того, как машина все дальше и дальше уходит от пекарни.

— Ну че? — Напрягся Караев.

— Обождем, — нервно сглотнул Квадратько. — А то вернуться еще. Мало ли чего.

— Да походу все, — прошептал КГБшник. — С концами уехали. Ну что, товарищ майор?

— Да че-че, — Квадратько достал и свое табельное, по-бычьи выдохнул распаляясь. — Берем их горяченькими.

— Ты куда нас завел, морда? — Зарычал на меня Горелый. — Я тебе чего, гусь лапчатый по рекам плавать?

Белка замерла на небольшом крутом бережу. Спереди, почти под колесами, журчал мелкий, но широкий канал, бегущий перед основным руслом реки, до которого идти метров триста.

— Дальше только пешком, — проговорил я, глядя в черное дуло пистолета, который Горелый направил мне в лицо. Щеглов, сидевший в кабине третьим, от этого аж побледнел.

— Чего не едем?! — Застучал по крыше толстый, который вместе со Шкетом сидел в кузове. — Трогай, командир!

— Хайло закрой! — Крикнул в раскрытое окошко моей пассажирской двери Горелый, и копошение за кабиной почти сразу прекратилось.

Бандит тут же посмотрел на меня.

— Ты за кого меня держишь, паря? Я че тебе рыбак, по яица в воде ходить?

— Другого пути тут нету. — Ответил я. — Только дальше, к Урупа пешком. Там я деньги на своем знакомом месте закопал. В чугунке. А далеко так забрался, потому что боялся где-то в станице валюту хранить. Мало ли чего.

На самом деле план был куда хитрее. Место это удобное: с одной стороны лес, с другой — река да скалы, с третьей канальчик. Куда не кинься — не уйдешь, ежели правильно засаду поставить. Да и машины так и так бросить придется. А милицейские уазики за поворотом стоят, за кустами. По темноте их не видать. Но главное, что бандиты без всякого транспорта должны остаться. Если я, конечно, уговорю Горелого сойти.

— Ты мне тут зубы не заговаривай! — Зашипел Горелый. — Давай другим путем!

— Другой тебе еще больше не понравится, — ответил я суховато. — Там с колхозных прудов нужно по Урупу вниз, да только вплавь. Ну или на бревне, по-мальчишески, коль желание такое есть.

— Вот сука! — Выругался Горелый. — Ну, давай эту речку-вонючку на машине переедем! Газуй!

— На машине не выйдет. Берега крутые, илистое дно. Застрянем. Тогда обратно пешком топать придется.

Горелый, рассмотрев противоположный бережок канала, обратил свое рябое лицо ко мне. Явно ему и самому не очень-то хотелось оставаться без машины.

— Тут до Урупа рукой подать, — сказал я.

— Лады. Слазий. — Зло рыкнул он и открыл свою дверь.

Все вышли из Белки. Беспокойные воды канала желтели в свете фар самосвала.

— Шагай первым! — Приказал мне Горелый.

— Ну хорошо. Чего кричать? Я и так слышу.

— Ну! Рот лишний раз не раскрывай!

Я первым вступил в прохладные воды канала, тут же провалился покалено. Медленно стал перебирать ногами по илистому дну. За мной, ругаясь матом, сошел и Горелый. Потом плюхнулся жирный. Поскользнувшись, он ушел с головой. Когда вынырнул, долго ругался, отплевываясь водой. Неловко, подвернув брюки, в воду пошел молчаливый и напуганный Щеглов. Шкет был последним, прорезая воды своим худощавым телом, двинулся он вслед за зампредом.

Когда мы выбрались на тот берег, я глянул на Белку. Самосвал, слепя фарами, остался стоять заведённым, поджидать нашего возвращения.

Потом зашагали мы по гравийной дорожке, которая незаметно перешла в сухой песок, и выбрались на каменисто-песчаный пляж. Уруп бежал здесь по неширокому своему руслу, торопил течение под высокой, метров в шесть, глиняной скалой.

— Ну? Где зарыл? — Злобно спросил Горелый.

— Тут недалеко. Я покажу.

— Да говори уж, чего стесняться?

— Как-то пожить еще хочется, — ответил я, глядя на черный как смоль пистолет в руках Рябого.

Тот не ответил, а только подтолкнул меня идти первым. Наконец, дошли мы до большого сухого ствола дерева, что принес сюда осенью располневший Уруп. Ствол лежал не поодаль от берега, топорщил раскидистые свои корни, набитые засохшим мясом чернозема.

Если бы были мы тут по светлому, бандиты легко различили бы место, где неглубоко закопан чугунок. Это видно было по сырому песку, ведь прикопали клад только несколько часов назад.

Упав на колени, я стал жамкать в руках песок. Наткнувшись на тот, что посырее, стал рыть, пока не добрался до прохладного железа чугунка.

— Давай. Шевелись. Вынай его, — прочеканил Горелый.

Я с трудом вынул чугунок. Открыл крышку. Внутри в авоське, обернутой газетами, лежали пачки денег.

— Вот молодец, — проговорил главарь бандитов. — А теперь давай их сюда. А ты, — он толкнул Щеглова ко мне, — принимай посылочку, фраер. Ух! Должен ты мне теперь по гроб жизни. Думал, бесплатно я буду говно такое за тобой разгребать?!

Перепуганный Щеглов поднял меня блестящие в темноте глаза. Протянул руку. Я передал ему авоську, одернул кисть, как от огня, когда зампред сжал на веревочной сетке свои трясущиеся пальцы.

— Ты чего? — Рассмеялся Горелый, заметив это. — Чего дергаешься, как припадочный?

— Руки вверх! — Неожиданно закричал кто-то со стороны канала.

— Милиция! Стрелять буду!

— Стоять на месте! — Крикнули от леса.

Перепуганный Щеглов вцепился в деньги. Толстый со Шкетом растерялись и заозерались по сторонам. Только у одного Горелого в глазах заблестело понимание. Ничего не сказав, он вскинул пистолет, направил его на меня.

Не мешкая, я кинулся Горелому навстречу. Впился в руку с пистолетом обеими пятернями. Бабахнуло. Это бандит выстрелил в воздух от неожиданности.

Был он крупным мужиком, я бы даже сказал, мощным. Я со своим почти что юношеским телом повис на Горелом как Моська на слоне.

От реки послышался собачий лай. То милиция служебных овчарок вела к месту задержания.

— Шухер! Облава! — Услышал я смешно сломавшийся петушиный голос Шкета. — Каждый сам за себя!

— Да отцепись ты! — Заорал Горелый.

В следующую секунду я почувствовал страшный удар по голове. Перед глазами все поплыло, в ушах зазвенело, но я не отпустил, крепко вцепился в руку и пистолет Горелого. Тянув своим весом его к земле, не давал я, чтобы гад ушел и стрелял куда ни попадя.

Когда Горелый упал на колено, я напрягся и накинулся на него, вместе мы повалились в песок, стали бороться.

Краем глаза, я видел, как милиция взяла на прицел стоящего с поднятыми руками жирного. По следу Шкета пустили собак. Щеглов, выпрямился по струнке, бросил деньги и поднял руки, закричал:

— Сдаюсь! Сдаюсь! Не стреляйте!

Вся эта картина мельтешила где-то на краю глаза, пока мы с Горелым дрались за пистолет. Более тяжелый, он заборол весом. Оказался сверху и ткнул дулом пистолета мне в лоб.

— Убью!

Потом вдруг обернулся.

— Ану, не подходи! — Крикнул он милиционерам. — Ни то застрелю его! Застрелю как миленького!

— Брось! — Орали ему милиционеры, взяв на мушку. — Брось, зараза!

— Два шага назад! Все назад! — Не унимался Горелый. — Собак уберите! Не уберете?! Ну все!

Время будто бы замедлилось. Я услышал каждый стук своего сердца. В свете милицейских фонарей увидел я, как задрожал на макарове взведенный курок. Это Горелый стал давить на спуск. В отчаянной попытке спастись, я переборол страх и схватил его за руку, попытался убрать пистолет от лица.

Выстрел. Меня обдало фонтанчиком песка. Потом раздался еще один, и сопротивление Горелого прекратилось.

Открыв глаза, я увидел, Горелого, что по-прежнему сидел на мне. Только лицо его было какое-то удивленное. Грязноватая рубашка раскрывалась на груди красным пятном.

Бандит бросил последний, удивленный взгляд куда-то в сторону. Я догадался, что смотрел он на того, кто его застрелил.

Потом, не говоря ни слова, Горелый упал. Завалился набок. Тяжелая ноша свалилась с меня, и я тут же отполз от издыхающего злодея.

— Я, что, застрелил его? — Услышал я растерянный знакомый голос. — Да я ж думал, он Игоря стреляет.

— Не дрейфь, Саня, — ответили голосу.

Милиционеры тут же бросились пеленать толстого с Щегловым. Где-то вдали лаяли псы, гонящие Шкета вдоль реки.

— Скорую помощь сюда, — сказал молодой усатый капитан милиции, осматривая тело Горелого. — У нас труп. Двигайте кто-нибудь за скорой! Есть свободная машина?! — Нормально все? — Обратился он тут же ко мне.

— Ага, — сказал я с трудом, принимая сидячее положение.

— Игорь, да?

— Ну, — я кивнул.

— Молодец. Самоотверженно сработал. Как надо, я б сказал. И чего ты не в милиции?

— Да как-то не срослось.

Мне помогли подняться, и я тут же увидел Саню Ивановского, Светкиного друга. Брали бандитов смешанной группой из нашей милиции, районной, а также сотрудников КГБ.

Пока преступников уводили, я глянул на бледного Санька. Тот снял фуражку, вытер лоб рукавом. Товарищ из милиции, кто именно я не разобрал, похлопал его по плечу.

— И ты тут, Саня? — Спросил я.

— Угу, — сглотнул он с трудом.

— Ну как ты?

— Нормально. Нормально Игорь. А ты?

— Бока болят, — улыбнулся я. — Помяли. Ну это ничего. До свадьбы заживет.

— Угу, — только и покивал Саня.

Хотя было по нему видно, что боль у него совершенно другого толка. Что тяжело было ему стрелять, а тем более убить человека, даже такого мерзавца, как Горелый. Не осознал он до конца одной вещи.

— Сань, — хлопнул я его по плечу. — Спасибо тебе.

— Это за что же? — Удивился Саня.

— Что жизнь мне спас. Так бы этот бандит мог меня застрелить просто. Да и все, нету Игоря Землицына. А ты вон, среагировал шустрей других.

На побледневшем, залетом отсветом фонаря лице Сани появилась робкая улыбка.

— Это тебе спасибо… Если б не ты… Я бы…

— Ивановский! — Крикнул усатый капитан, — а ну, кончай расшаркиваться! У нас тут задержание опасных преступников идет!

— Виноват, товарищ капитан!

До поздней ночи проторчал я в милицейском отделении. Писал объяснительные, давал показания по поводу всего произошедшего. Квадратько еще требовал от меня в Армавир поехать, в тамошний круглосуточный травмпункт, чтобы сняли там с меня побои, но я кое-как отвязался от этой затеи. Домой я хотел. Устал.

Титок, которого, вместе с двумя бандитами взяли на хлебопекарне, также трясся в отделении. Его вызывал к себе на разговор высоких чинов КГБшник. Титок зашел туда вместе с Караевым, да не вышел до самого моего отъезда. Да и потом не вышел.

Перед тем как забрать в кабинет Титка, этот самый КГБшник, по имени Павел Евгеньевич Мазуркин, капитан второго отделения, отозвал меня на разговор.

— Знач, перенес побои, чтобы не раскололи, да? — Спросил он не здороваясь.

— И вам доброго вечера, — ответил я.

Мазуркин глянул на меня уже иначе. Его взгляд, до этого холодный и даже немного надменный налился легким удивлением, но комитетчик быстро скрыл свои эмоции. Глянул уважительнее.

— Да ладно тебе. Ну чего ты колисся, как еж на грядке? Не хотел я тебе чего лишнего сказать. А если разговор не с того бока начал, так это ты меня прости. Все мы устали с этой валютой. Ну сам представь: сначала одно дело было, немцев под белы ручки по Красной водить, а тут на тебе! И полная русалка долларов на голову бабах! И думай, как с ней быть.

— Мне эта русалка, практически в прямом смысле на голову упала, — потер я синяк на щеке.

— Да. Вижу. Оказался ты в самом центре событий, сам не зная как. И не сдрейфил, что самое главное. Понимаю я, что план наш по поимке этих спекулянтов стряпан был чуть не на коленке. Был он неидеальный, где-то сырой. На любом повороте могли мы дать маху так, что всем бы потом аукнулось. А вам с Титковым в первую очередь.

Мазуркин улыбнулся. Протянул мне сухощавую жилистую руку.

— А ты выдюжил. — Продолжил он. Если б не твое мужество, если б ты так убедительно перед ними не сыграл, мы бы, может, и не выманили их к назначенному месту. Может, остались бы вы там с Титковым вдвоем лежать, мертвые. В общем, благодаря тебе армавирское дело получит новый виток, Игорь.

— Спасибо, — пожал я руку капитана, — но как тут мне было иначе? Выходит, что пошел товарища вытаскивать из глупой беды, и вон на что нарвался.

— Ничего-ничего. Дела твои будут оценены по заслугам.

— А с Титком что будет?

— С Титковым? — Задумался Мазуркин. — Да что с ним сделается? Допросим, возьмем показания, да отпустим домой. Пусть уж идет. За свою глупость он сполна натерпелся. Если там ему что по закону полагалось, за его мелкую кражу, то замнем.

После этих слов КГБшник распрощался да пошел в отдельный кабинет. А после Караев привел туда Титка.

— Ну че, домой? — Спросил Квадратько, когда шел я по коридору на выход.

— Ну да. Устал что-то.

— Немудрино.

— А Саня где? — Спросил я, вспомнив про Сашку Ивановского.

— Да где-где… — Вздохнул Квадратько. — Рапорт готовить, как бандита застрелил. Полный отчет нужен. Хотя вся группа видела, что при исполнении он применил оружие правомерно.

— Если бы не это, я б, может, мертвый лежал.

— Ну если бы… Да че о плохом-то болтать?

— Ну а как он? — Добавил я. — Как он себя чувствует? Все ж таки человека застрелил.

— Нормально. Немного в шоке, ну ничего. — Квадратько потер могучую шею. — Это, конечно, немудрено, растеряться, когда в первый раз гада пулею уработал, но уж привыкать надо. Тут оно бывает редко да метко. И надыть к этому быть подготовленным.

— Ладно, дядь Вань. Бывай. Пойду я до дому. Мне еще Белку забрать.

— Ты погодь, Игорь, — остановил меня Квадратько. — Я скажу ребятам, тебя до машины добросют.

— Спасибо, дядь Вань!

— Да ну. Эт тебе спасибо.

Когда я вернулся домой после всей этой облавы, семья встретила меня спокойно. Дело в том, что только отец знал, что же было на самом деле. Света и Мама считали, что пропадал я на каких-то сборищах, проходящих в связи со всеми этими соревнованиями.

— Игорек! Да где ж ты так? — Спросила меня тогда мать, когда увидела большой кровоподтек на лице, после Гореловского удара.

— Упал с кузова, когда принимал зерно. Все хорошо. Света меня уже посмотрела.

Когда в коридоре я стянул рубаху, чтобы умыться в тазу теплой водою, а мама проходила мимо из дома куда-то во двор, то она просто ахнула, увидев мое тело.

— Божечки! Да тебя что, били, что ли?! — Бросилась она ко мне. Стала рассматривать.

Я быстро обернулся. На боках тоже синели следы побоев.

— Игорек! — Заблестели мамины глаза.

— Тихо-тихо мамочка, — я аккуратно привлек ее к себе, обнял, прижал. — Все хорошо. Ничего дурного не случилось.

— Били тебя? Били, али как?! — Голос мамы стал выше. Видно было, что плачь подошел ей под горло. — Ты с кем-то подрался?!

— Все хорошо, мама.

Дверь в дом открылась и в коридор вышел отец, держа пачку Беломора, он шуршал спичками в кармане.

— Анка, потише ты. Машка спит. У ней завтра экзамены в техникум начинаются. Не надо ее будить.

— Ты сына своего видал?! Видал, спрашиваю?!

Мама отпрянула от меня, чтобы показать отцу многочисленные ушибы на моем голом торсе.

— Да его ж кто-то лупил, как не знаю кого!

— Ань, — странно помягчел отцовский голос. — Он же взрослый уже. Ну почему ты с ним все как с птенцом?

— А как?! А как по-другому?! Для меня, — мама заплакала, — для меня он всегда будет маленький!

Я улыбнулся теплым ее слезам, потому что понимал маму. Понимал, что она чувствует, ведь сам в прошлой своей жизни успел стать отцом. Да только когда чадо твое уже взрослое, стоит его просто отпустить, а не цепляться за мнимую родителям его незрелость.

— Ма, — взял я ее тихонько за плечи. — Сядем? Расскажу я тебе все. Не переживай. Все у меня кончилось хорошо и очень даже удачно. А вот эти все синяки, это так, пустяк и ничего более. До свадьбы заживет.

Мама удивленно уставилась на меня своими глубоко посаженными, но ясными глазами. Приоткрыла губы, подернутые вокруг паутинкой морщинок. Ничего не сказала. Я снова обнял мать. Поверх ее плеча глянул на папу.

Тот улыбнулся своей грубой, но теплой улыбкой. А потом вышел на улицу. Там закашлялся под долгим стажем курильщика.

Тогда закончил я с умыванием, и вместе с мамой сели мы в коридоре, за тот самый стол, за которым Света так любила читать книжки. Рассказал я ей все — от начала и до конца, и про статуэтку, и про Кулыма, и про Щеглова с Горелым.

Глядя на то, как мама блестит глазами, как сдерживается время от времени от того, чтобы заплакать, да прячет рот в широких своих, раздавленных тяжелой работой ладонях, я решил преуменьшать самые опасные моменты, а о некоторых и вовсе замолчал.

— Так ты, значит, не послушал мой наказ, — полушепотом сказала Мама, когда я закончил. — Все равно, наперекор мне пошел. Я же просила, чтобы ты себя берег и никуда не лез. О матери ты своей не думаешь совсем… Неслухмяный…

— Ма, — улыбнулся я и переставил стул ближе к маме, сбоку стала, сел. — Ну не мог я иначе. Если бы я с милицией и с КГБ эту всю игру не затеял, могли бы умереть люди. А злодей бы и дальше продолжал обворовывать простой народ. Это ж ты понимаешь, что Щеглов делал? Щеглов сделанное чужими руками для простых людей отбирал и на том наживался. Из-за таких, как он, все потом и рухнет.

— Что рухнет? — Удивилась мама.

— Ничего, — вздохнул я. — Ничего.

Мама отвела взгляд. Я и сам отвел. Было мне очень грустно от того, что всего через каких-то двадцать лет, рухнет тот мир, в котором, хоть и сохранялось зло, но все же людям жилось спокойнее и теплее.

— А не рассказывал я тебе ничего, мама, чтобы не беспокоить. Я же тебя знаю. Знаю, что ты спать не сможешь, есть не сможешь, на работе тяпку не удержишь, если будешь знать, что я с милицией за бандитами гонялся. Не хотел я тебя беспокоить. А выступить против негодяев я должен был.

— А что же мне делать? Мне что делать, Игорь? Я себе теперь всегда буду душу рвать, когда ты на работу уходишь. А вдруг с тобой там что-то приключиться, а я и знать не буду!

— Понять, ма. Тебе надо понять.

— Что понять-то?! Что понять?! — Вопросила она и с мольбой заглянула мне в глаза.

Мы замолчали. Услышали, как подымается по сходням отец, как возвращается на веранду, увидели, как входит в коридор. Кинув на нас осторожный взгляд, он не побеспокоил, а только тихонько прошел в дом.

— Понять, что я тебя очень люблю. И всегда буду любить, и в двадцать, и в шестьдесят. Уж поверь, я знаю.

Мама не прерывала, а только продолжала внимательно смотреть. Лицо ее было таким удивленным, каким, казалось мне, я никогда ее не видел.

— А еще понять, что я благодарен тебе за жизнь и за заботу. Понять, что теперь я в силах о тебе заботиться и буду это делать всегда и везде. Что бы ни случилось.

Она так ничего и не сказала в ответ. Поднялась из-за стола. Пару мгновений, казалось мне, что сейчас мать с обиды уйдет в дом. Я даже встал, чтобы остановить ее, но она этого не сделала. Мама кинулась мне на грудь, обняла.

— Прости меня Игорек. Прости… — Проговорила она тихонько. — Прости меня. Папка всегда верно говорил. Все верно говорил. Глупыха я круглая и все тут. Курица…

— Ну-ну. Никакая ты не глупыха вовсе. Ты любящая мать, которой и надобно себя так с дитем вести. Но только когда дите это еще малое.

— Вижу я. Вижу, что все в жизни тебе по плечу, — Подняла мама на меня красные свои глазенки. — Сколько уж нам с отцом на голову бед свалилось за всю нашу жизнь, сколько пережили мы невзгод и трудностей, а я все равно вижу, что вырос ты сильней нас. Что все, чтобы у тебя на пути ни встало, все переживешь. А дурехой я была, потому как не хотела того замечать. Хотела тебя еще под юбкой держать, из-за своего собственного никчемного страху!

— Ну, — улыбнулся я ей по-доброму. — А теперь не боишься?

— Теперь не боюсь, Игорь. Теперь я ничего не боюсь.

— Так, — нахмурил я брови. — Это что еще за дела такие?

Спрыгнув со ступеньки, я хлопнул Белкиной дверью и быстрым шагом потопал к поликлинике. Маша даже обернулась, и, видя как я приближаюсь, ускорила шаг, стала подниматься быстрее.

— Ну-ну, это что такое? — Бросил я ей вслед и стал забираться по ступенькам, перепрыгивая через одну.

Быстро настигнув Машу, я тихонько взял ее за ручку.

— Пусти меня! Чего тебе надо? — Она обернулась.

— Бунт на корабле, значит? — Ухмыльнулся я.

— Не хочу я с тобой разговаривать!

— Машка… Чего с тобой такое?

— А вот не скажу!

— Это почему ж?

— Не скажу и все. Ты же мне, Игорь, многого не говоришь!

— Вот оно что? — Я даже удивился. — Это ж что я тебе такого не говорю? Что такого скрываю? Ну-ка, проясни. А то я что-то запамятовал.

— Это, наверно, ты после того удара солнечного память свою загубил. Надо было обратиться еще тогда в больницу! Тогда бы, может, и не забывал мне рассказывать всякие важные вещи, что с тобой происходят.

— Так, Маша, — посерьезнел я. — Давай, заканчивай. Что тебе не так? Говори толком.

— Не скажу!

Машка вырвала у меня свою ручонку, запрыгнула на две ступеньки выше.

— Я на тебя в обиде, Игорь! В обиде и разговаривать не хочу.

— Эт еще почему?

— А ты у друга у своего спроси! У Титка! Он тебе мигом все расскажет!

— Это при чем тут Титок-то? — Я удивился.

— А вот спроси у него!

Машка обернулась, взмахнула черной своей косой. Важно пошла прочь и скрылась в стенах поликлиники.

— Ты смотри, что за дела, — почесал я шею. — Че на нее нашло-то?

Ну ладушки. Черт знает что молодой девке могло в голову взбрести. Как ошалела. Ну ладно, что поделать? Никуда она от меня не денется. Сейчас позлится-позлится и перестанет. Знал я, что так просто наши с ней узы, что с середины лета установились, уже не разрушить. Что она уже ко мне больно сильно привязалась, а я, что греха таить, к ней.

А вот что там такого Титок наделал, я и не знал. Вот бы его найти да расспросить, в чем там дело. Да только где ж его искать-то?

Я сбежал вниз по ступенькам. Дождик заморосил совсем слабенько. Был, видать, запас его совсем на исходе, и скоро непогода отступит.

Подумав полминуты, решил я поехать сначала к Титку домой, а если там его не найду — на гараж. Захотел спросить чего этот великовозрастный оболтус Машке наплел.

Двинул я Белку прочь от поликлиники, через центр обратно, в Ленинский район Красной станицы. Там, недалеко от дома культуры и жил Титок.

Когда ехал через центр, снова на моем пути была утренняя куча народу. Несмотря на непогоду старики с внучками, бабушки, да домохозяйки ходили по местному рынку, торговали с автолавками, сельповскими ларьками, да колхозниками, кто продавал что-то с личных участков.

Разгоняя их с дороги, я подсигналивал пешеходам, покрикивал на тех, кто был поупрямее.

Внезапно услышал я среди народного гомона знакомый голос:

— Игорь! Иг-о-о-о-рь! Погодь! Ну? Куда тебя несет?

Выглянув в открытое окошко дверцы, я глянул в зеркало заднего вида. Потом оглянулся. То бежал по тротуару, пробиваясь сквозь пешеходную стену станичников Титок. Вот так номер.

Тогда стал я посреди дороги, открыл дверь, выглянул из кабины.

— О! Ну стал! Слава богу! — Крикнул он, и прижимая к голове кепку-пирожок, побежал к Белке, обступил ее с правого бока, тут же залез в кабину. — А я уж думал, что тебя не докричусь! Думал, придется мне до Ленинского пешком чимчиковать. А тут, вот тебе на! Ты едешь. Вижу, гонит по Ленина самосвал с белкой на борту. О! Думаю, Игорь! Удача-то какая!

И действительно, оказалась это удача, каких поискать. Ехал я искать Титка, а он вот он, сам меня нашел.

— А ты че тут делаешь? — Спросил я.

— Да я-то в поликлинике был. Гля!

Поморщившись, Титок задрал свою полосатую футболку с воротничком, показал мне сухощавый бок. На ребрах Титка зеленело широкое пятно. В нем чернели многочисленные ссадины. Видать били его по ребрам ногами, содрали кожу.

— Меня тоже тогда неплохо отделали, пока я тебя ждал у этих бандитов в лапах. По шее я получил и чуть-чуть по ребрам. Правда, они мне только шкирку попортили, а ребра, вроде, целы.

Тут стал я потихоньку догадываться, в чем же было дело. Значит, утром Титок, воспользовавшись своим выходным, поехал в поликлинику, и вот где он с Машкой и встретился.

— У меня, — не унимался Титок, — бока болели, что мочи нету. Думал, мож мне чего там поломали, но врач пощупала, говорит, мол, все хорошо. Говорит, мол нету переломов. Может только трещина, но она и так заживет. А царапины мне обработали. Машка твоя, кстати, мазала. Хорошо мазала! Новая рубаха, — оттянул он свою футболку, — и не вымазала!

— Знаю я, что ты был в поликлинике, — глянул я на Титка, в общем-то, догадываясь, в чем выходит у нас с Машкой дело.

— Это откуда? — Удивился он.

— Да птичка одна нашептала. Дай угадаю? Рассказал ты Машке про нашу милицейскую операцию?

— Ну рассказал, да. Надо ж было чем-то рот занять, пока мне бока зеленкой мазали? — Титок недоуменно пожал плечами. — А что, не надо было?

— Да какая уж разница, — заулыбался я.

Ох и Машка… Ох и девка с характером. Мимо такой по-простому не пройдешь.

— Я чего-то не так сделал? Что такое, Игорь? — Титок сконфузился.

— В голову не бери. Поехали, довезу тебя.

Ну и поехали мы до Титка домой. По дороге болтали сначала так, ни о чем, о глупостях всяких. Потом на полминуты Титок замолчал. Заговорил, только когда Белка подъехала к нему под забор.

— Слышь, Игорь. Хочу тебе кое-что сказать.

— М-м-м?

— Ну… — Титок помялся. — В общем, был я на тебя очень злой, когда ты меня там, с бандитами бросил. Думал, ты меня предал таким своим шагом. Все время, пока я у них был, корил тебя за такое ко мне отношение. А потом, — он вздохнул. — А потом ты пришел добровольцем к ним в лапы. Не дал им меня застрелить.

От этих слов Титок посмурнел, потемнел лицом. На миг показалось мне, что представил он, как бы все обернулось, если бы Горелый в него выстрелил.

— Сам принял жестокие побои, а меня не дал убить, — добавил он. — Потом уже, когда всех этих негодяев изловили, подумал я, что злиться на тебя — это настоящая дурость. Что это ж из-за меня вся каша заварилась, а ты вызвался мне помочь, да только потому, что я тебя попросил. В общем, — Титок глянул на меня. — Спасибо тебе Игорь. Если б не ты, я б тут, перед тобой, и не сидел бы вовсе. Я бы черт знает где был сейчас. А, может даже в могиле.

— Надеюсь, что вся эта история выучила тебя уму-разуму, — улыбнулся я Титку.

Титок грустновато рассмеялся.

— Это да. Еще как. Показала она мне, эта история, что я не такой умный-разумный, каким себя считал. Ну лады, Игорь, пойду.

Титок выбрался из машины. Пошел было ко двору, но вдруг вернулся, открыл Белкину дверь и залез в кабину. Видя это все, я придержал Белку.

— Игорь! Стой!

— Что такое?

— Подожди пять секунд. Я тебе кое-что показать хочу. Кое-что интересное. Может, ты знаешь, что это за дрянь такая?

— Ну давай, показывай. Я покамест не тороплюсь.

Титок кивнул и убежал себе в казачку. Вернулся быстро, через минутку.

— Гля! — Протянул он мне железный брусок. — Свинцовый. Видал такое?

На мозолистой водительской руке Титка лежал свинцовый брусок, но не простой. Были на нем с обеих боков выемки как от пальцев, будто взяли его да хорошенько сжали.

— Это брат мой достал из машины после того, как мы съездили к Кулыму за русалкой. Под твоим сидением было.

— Кастет, — сказал я.

— Чего? — Вылупил глаза Титок.

— Смотри.

Я взял увесистый брусок и зажал в кулаке.

— Это зажимают в руку, чтобы придать ей тяжести при ударе. Даш в морду с такой штуковиной в пальцах, и зубы все вон. Правда и пальцы себе можно попереломать. Но иногда ей и вот так работают.

Я провел медленный удар кулаком как молотком. Концы кустарного кастета торчали сверху и снизу и работали бы в таком случае, как дробящее оружие. В девяностые я не раз видел такие «игрушки» у шпаны.

— Откуда это в машине оказалось-то? — Спросил Титок.

— Помнишь того бандитенка, что на нас засаду устроил на выезде с промзоны?

— Такое забудешь, — покивал Титок.

— Ну вот. Вспомнил я, что он что-то выронил из руки, когда я его выпихивал из салона. Вот, видать, это и выронил. Он меня этим бить собирался. Хорошо, что не ударил. Было бы мне худо.

— М-да, — Титок поморщился. — Слушай, Игорь, а ты можешь эту дрянь забрать? А то она у меня дома валяется и только дурные воспоминания нагоняет.

Я пожал плечами, и сунул кастет за сидение. На том мы с Титком и распрощались.

— Ты посмотри, какая шустрая, — пробормотал я на запорожец.

Как только подъехал я ко двору и, привычным делом, поставил машину под большую березку, из запорожца выскочила маленькая и шустрая, как бельчонок Лена Маскина из газеты Свет маяков.

Одетая в брючки-клеш, белую блузочку и цветастый пиджачок, свой озорной образ дополнила она легким платком, повязанным на шею.

— Игорь Семеныч! Здравствуйте! — Вооруженная записной книжкой и карандашом, репортерочка кинулась ко мне чуть ли не под ступеньку.

— Привет-привет. Ты отойди, а? А то мне тут с тобою с кабины никак не слезть.

— Ой! Простите!

Она юркнула немного назад. Дала место, чтобы я спустился.

— А я вас тут давно уже дожидаюсь. Была на гараже, а мне сказали, вас там и нету!

— Как узнала, где живу? — Спросил я суховато.

Понимал я, зачем она приехала. Видать, уже в ихней газете узнали каким-то макаром о том, что это именно я помог армавирское дело сдвинуть с места. Вот за горячими новостями и кинули эту девчонку в нашу станицу.

— Ну… — Она смутилась. — Понимаю я, что это невежливо совсем, но…

— Да не бойся ты. Говори давай, не покусаю я тебя за это.

— В общем, товарищи мне ваши рассказали. А именно… Парнишка один, чернявенький такой. Как же его? А! Гена вроде.

— Казачок, — разулыбался я. — Вот ты посмотри на него. Совсем не может человек язык за зубами держать.

Репортерочка испугалась, глянула опасливо.

— Простите, пожалуйста, Игорь Семеныч, просто мне главный редактор задание дал. А там, насколько я знаю, его сверху спустили. Дал, чтобы я про вас написала в газете.

— В своей маленькой колоночке? — Хмыкнул я.

— Да не! Теперь у меня колоночка побольше будет. Благодаря вам! Очень уже всем понравилась статейка про вас с Белкой. Ну мне в газете тогда и места побольше дали!

Рассказывая все это, маленькая Лена Маскина засветилась, заулыбалась мне белыми ровными своими зубками, заблестела ясными глазами.

Сначала думал я позлиться на нее, что докучает, но потом передумал. Вот как можно злиться на такую девчушку?

— Хочешь, значит, расспросить?

— Ну да, — она закивала. — Я уже почти отчаялась. На работе вас нету, дома тоже никого. Пусто. А если я вернусь обратно ни с чем, дадут мне в редакции на орехи…

— М-да уж, — я вздохнул.

Если честно, и не думал я, что кто-то с района приедет ко мне брать интервью, да еще так скоро. Кроме того, наверняка во всей той операции были такие особенности, которые абы кому рассказывать ну никак нельзя. Тайна следствия, все дела. Это я как юрист знаю. Поэтому придется тут как-то хитро подойти, да многое опустить. Но прогонять девчонку у меня рука не поднималась.

— Ну давай, расскажу тебе, что да как, — согласился я. — Но с одним условием.

— Да-да! — Тут же, не слушая никаких моих условий, согласилась девушка. — Давайте, я согласная!

— Хорошо, — рассмеялся я сдержанно. — Но вначале ты мне кое-что расскажешь. Ты ж, как журналист, наверняка уже кое-что об армавирском деле знаешь. Капаешь в ту сторону?

— Ну да, — немного смутилась она. — Мы вдвоем с коллегой копаем. Помните его? Матвеев Петя? Мы до вас приезжали в конце июля.

— Помню-помню. — Я кивнул. — Ну вот. Так что расскажи мне, что на настоящее время с Щегловыми делается. Знаешь?

— Знаю, — Глянула она на меня как-то опасливо. — А вам это для каких целей?

— А пойду сдам материал в какую-нибудь армавирскую газету, — я рассмеялся. — Мне все равно за сестрой сегодня в город ехать.

Глаза журналисточки налились настоящим ужасом. Она даже отступила на шаг.

— Да ладно, ладно. Шучу я, — Поспешил я успокоить Лену. — Интересно мне просто. Я во всей этой каше варился вместе со всеми. Потому мне и интересно, что с виноватыми там стало.

Хоть и чувствовалась от Лены какая-то опасливость, все же согласилась она мне рассказать, что знает. Вместе мы прошли во двор. Жулика, правда пришлось перевести за дом, да посадить на цепь там. Привязать цепью к железной петле, что была у нас на сажке. Пес, который сначала возбудился незваным гостем, быстро успокоился, забрался под сажок, в пыльную и сухую нору, что насидели там до него соседские коты.

Дождик уже кончился и позволил, тем самым, сесть нам с Леной за стол, во дворе. Мне только пришлось струхнуть с него капельки воды, да принести с дома сухие табуреты.

— В общем, Армавир тем делом сейчас кипит, — проговорила Лена. — Все на ушах стоят. Давно такого громкого происшествия там не случалось. Вчера арестовали Евгения Щеглова зампреда вашего, а сегодня утром, по его признательным показаниям, милиция и за Вячеславом приехала. И его забрали. Вроде как, после завтра будет по ним суд, с избранием меры пресечения. Очень наш главный редактор надеется, что открытый, чтобы кто-нибудь из наших на него попасть смог.

В общем рассказала она мне кое-что из того, что знала, но явно не все. Видать, самое жирненькое выдавать побоялась. Но я и не настаивал. Ведь, и сам, не хотел выкладывать ей все карты про операцию. От греха подальше.

Выходило так, что в ближайшее время и в нашем гараже, да и во всем колхозе надвигалась серьезная прокурорская проверка. Начальника нашего сельпо приглашал к себе районный прокурор, но отпустил под подписку. Под раздачу попал и председатель колхоза, но что там с ним, сейчас непонятно.

— Насколько я знаю, — продолжала Лена, — ищет сейчас милиция нескольких человек по этому делу. Вроде как считается, что были они в числе организаторов.

Потом она подняла глазки к серому, затянутому дождевой дымкой небу, как бы вспоминая. Вспомнив, заговорила:

— Вроде Павел Серый, он кем-то навроде вербовщика был, шоферов зазывал работать с Щегловым. Дальше идут Федот Мельников и Леонид Лыков, оба работники армавирского склада номер семь. Эти, в основном принимали и передавали краденное с производств. Следили, чтобы она на складу с остальными, некрадеными товарами не смешались. Был еще Малыгин… Имя я забыла. Это у Пети спросить надо. Знаю я, что был он участковым и имеет с какими-то преступными элементами серьезные связи. Вроде как кто-то из его знакомых выходы держит на преступные в нашей стране рынки.

— Это ты откуда все знаешь? — Удивился я. — Никак с показаний Щеглова?

— Ну… неважно, — застеснялась тут же Лена и опустила глаза.

— Ох ты и плутовка… По опасному краю вы прошлись. Редактура такие сведения в газете не пропустит.

На эти мои слова Лена как-то сжалась и пробормотала что-то невнятное.

— Ну, а теперь расскажите, как там у вас было? — Несмело спросила девушка.

— Ну что ж, — я улыбнулся. — Расскажу.

— А вон! — Васька кивнул на Витю Васицева, одного из молодых шоферов.

Сидел он на бампере самосвала, поглядывал на меня, да держал подмышкой свернутую газетенку.

— Скликал Витя всех нас, — продолжил Вася, — и говорит, что читал про наших с гаража. Что в ней статья вышла пуще иных детективов.

Я хмыкнул. Значит, выпустила Ленка Маскина свою статейку. Ну все, неужто я там знаменитость?

— Статья-то ничего, да только журналистка эта — неуч и никто боле, — недовольно заявил Титок, сложивший руки на груди и стоявший у правого плеча Витьки Васицева.

Все вокруг тут же грянули дружным смехом.

— А тебе, Титок, так даже больше идет! — Закричал кто-то, — выходит, ты теперь не Титок, а Пинок!

— Вот я тебе шею-то начищу! — Глядя на весельчака Титок стал притворно закатывать рукава, но все вокруг снова только засмеялись.

— Ну ладно вам, ладно, — сказал я громко. — Чего там за статья-то?

— Чего сидишь, Витька? Читай давай! — Поторопил Васька.

Витек, маленький и щупленький, кивнул головою, сбрасывая с глаз светлую челку, и развернул газету, стал читать:

— Борьба советских граждан с преступностью, или необычное развитие армавирского дела о складских спекуляциях, — продекламировал с выражением Витя.

Все вокруг притихли, слушая, хоть и не в первый раз, но все ж с интересом.

— В середине июня на армавирском складе номер семь прошли проверки, выявившие серьезные нарушения советского законодательства. По тем проверкам было арестовано несколько лиц, обвинявшихся в спекулятивной деятельности стройматериалами. Да только дело это стало на месте, потому как советское следствие, хоть и работало, не покладая рук, но доказательств не хватало. Хитрые злоумышленники хорошо скрыли свои следы. Никто и не думал, что ниточка начнет распутываться совсем из другого дела, дела о спекуляциях иностранной валютой, которое возьмет свое начало в станице Красной, под Армавиром.

— Ты, мож, пропустишь это место, а, Вить? Перепрыгивай сразу к сути, — вклинился Титок.

— Да не! Давай по порядку! Так интересней! — Снова выкрикнул кто-то из шоферов, и Титок устремил на него свой злой взгляд.

Оторвавшийся от газеты Витя пожал плечами и стал читать дальше:

— Особенно никто не подозревал, что развязать клубок следствию помогут двое простых станичников: Землицын и Пиньков.

Шоферы снова грянули дружным смехом. Титок всплеснул руками. Запричитал:

— Ну сколько можно? В первой своей статье, про Белку, Пиньковым меня обозвала! И теперь вот опять! Ну что за девка-неуч? Как приходила до меня брать интервью, я ей русским языком сказал: Титков я! Титков!

Шоферы ухохатывались до слез. Когда Титок глянул на меня обиженным взглядом, я только растерянно улыбнулся и пожал плечами.

Выдержав паузу, пока все досмеются, Витька продолжил:

— Этим двум смелым советским гражданам довелось получить в руки неоспоримые доказательства вины фигурантов дела. Не думая ни секунды, станичники обратились в милицию и вызвались помочь следствию в опасной игре со злоумышленниками.

Шоферы протянули возрастающее: «О-о-о-о!»

— Ну тихо вы, тихо! — Осадил всех Васька Ломов, давай дальше!

— Молодые мужчины оба отличились храбростью, когда предстали перед лицом бандитов и антисоветских элементов, но особенно среди добровольцев отличился Игорь Семенович Землицын. В одиночку вошел он в логова народного врага, когда его товарищ Пиньков, волею судеб, оказался у бандитов в заложниках. Проявив мужество, храбрость и острый ум, Землицын не только спас товарища от смерти, но и выманил бандитов, из своего логова, прямо в ловушку, которую устроили им доблестные советские милиционеры.

Внезапно «О-о-о-о-о» повторилось, и шоферы принялись хлопать меня по плечам, наперегонки хвалить.

— Ну тихо-тихо, — я так смутился, что даже побоялся, что покраснею. — Ну хватит! Давайте уж дослушаем!

Ломов ничего не сказал, кивнул Витьку. Тот продолжил читать:

— Эти станичники на личном примере показали, как должен вести себя советский гражданин перед лицом организованной преступности, особенно когда ему и его товарищам грозит смертельная опасность. Ну все! Конец!

Шоферы вновь кинулись радостно трепать меня с Титком:

— Ну даете!

— Во дела! Ну вы, мужики, вытворили!

— А как оно там все было на самом деле? Расскажите?!

— Вон, — отмахнулся я улыбчиво, — у Титка спросите. Он вам ярче расскажет. А я уже и не помню.

— Да Титок набрешет! Я его знаю! — Крикнул кто-то!

— Ну что тут поделать? Придется поверить, — отозвался я.

В диспетчерской, когда получал я путевку на поле, возить семечко на мехток, остановил меня завгар, заговорил тихим голосом:

— Слушай, Игорь, а сможешь ты завтра в обеденный перерыв заглянуть в колхозную контору?

— А зачем? — Удивился я.

— Да дело у меня к тебе есть одно.

— Какое?

— Серьезное, — завгар глянул в открытую дверь, где в коридоре толпились перед медосмотром шоферы. — Но там ничего страшного. Ты не переживай. Даже наоборот.

— В обеденный перерыв? Ну хорошо. Давайте.

— Ну вот и отлично, — сидящий за своим столом завгар хлопнул пухлой рукою об колено. — Значит, одной головной болью у меня будет меньше.

Потом они с Никитой Олеговичем хитро переглянулись.

В обед следующего дня, как и договаривались мы с Федотычем, я был уже в колхозе. Завгар ждал на ступеньках, курил.

Сегодня было в конторе на удивление тихо. Еще недавно бурлила она людьми с района, милицией, следователями, даже сотрудниками КГБ, а сегодня все успокоилось. На мой взгляд, было в конторе даже пустовато. Потом я подумал, что дело, наверное, в том, что обед. Да и вся эта гуща событий потихоньку сошла на нет.

— Ох, пришел, на наконец-то, — одетый не по погоде, в теплую жилетку Федотыч с кряхтением подтянул штаны. — Ух. Че-то у меня на погоду кости ломит, — пожаловался он, совсем уж старый стал. Да давление.

Погода, между тем, и правда стояла тяжелая: по-осеннему пасмурная и сонная, но не дождливая.

— А чего ты хотел-то, дядь Миш?

— Да пойдем, узнаешь, — хитро улыбнулся он.

— А че у тебя за секреты? Не говоришь ничего, только смотришь хитро да со значением.

— Конечно, не говорю, — рассмеялся завгар, — а вдруг не согласишься?

— Не соглашусь на что? — Улыбнулся я немного удивленно.

— Да пойдем! Скоро все сам услышишь.

— Куда пойдем? — Не понял я.

— К врио председателя. У нас к нему дело.

— А кто у нас нынче врио?

Завгар с Мелеховым оба превратились вслух. Пристально смотрели они на меня, ожидая, какое же будет мое решение.

— В общем, я согласен.

Хоть и были у меня сомнения, но я довольно быстро с ними распрощался. Спросил я себя, как всегда делал в трудные жизненные времена: «а чего же я хочу?» Хочу я ездить за рулем, быть шофером всю жизнь, или же… Или же хотел я вернуться в родные места, в те самые времена, в ту самую мою, еще живую страну. И ответ пришел сам собой.

Когда покинул я Красную и Краснодарский край, душа моя стала не на месте. Сместилась она из-за Светкиной смерти, которой теперь не должно случиться. Сместилась моя душа также и из-за разлада между матерью и отцом, которого тоже не будет. А раз так, раз поправил я все свои семейные проблемы, то разве важно, остаться шофером? Думаю, что нет.

Кроме того, хоть до этого еще двадцать лет, грядет в будущем страшная беда, которую, как бы я ни хотел, невозможно будет предотвратить. В девяносто первом году страна развалится, и до этого времени должен я подготовить себя, свою семью, своих близких и друзей к тем жестоким событиям.

Я знаю, как тяжело было в Красной, когда, после развала страны, Новатор стал угасать, а местные люди, считай, что на подножный корм перешли, спасаясь от нищеты. Мне нужно быть готовым к этим событиям в будущем.

— Ну вот и отлично, — всплеснул руками Пётр Герасимович! Отличные новости! Ну, тогда будем готовить документы потихоньку. Если так, то через две недели уже будешь ты ходить в механиках. Ну и с поступлением я позвоню руководителю армавирского Политеха. Хороший он мужик, мой знакомый. Вместе когда-то одно училище заканчивали, в молодые годы. Там уж и решим, как с тобой быть в смысле образования.

На том и порешили, попрощались, и пошли мы с завгаром из кабинета врио председателя колхоза Новатор, к своим машинам.

— Знаешь, Игорь, — спускаясь по лестнице и пыхтя, начал Федотыч, — очень я тебе благодарен за то, что ты согласился на эту должность.

— Да что там, дядь Миш? Это я должен быть тебе благодарен.

— Да не-не, — он сошел с последней ступеньки и замахал руками. — у меня ж уже давно голова по этому поводу болит. Я ж, понимаешь, в гараже с пятьдесят второго года. Он же мне как, как вторая семья стал. — Федотыч вздохнул. — Или даже третья, ведь первая на войне осталась. В общем, душа у меня болела, кому отдадут гараж, когда пойду на пенсию. Они ж, мужики, понимаешь, хоть и, иной из них в возрасте уже, а как дети малые бывают! Отвернешься, а они уже чего-нибудь учудить успели!

— Понимаю, — улыбнулся я своим воспоминанием из первой моей жизни, из гаража.

— Ну вот! Там железная рука нужна. И если кто другой, такой же молодой был бы как ты, — продолжал Федотыч. — Им бы мужики быстро стали крутить как хотят. А ты не такой. Тобой крутить не смогут, если даже постараются.

Вдруг завгар рассмеялся и выдал:

— Тобой даже Машка твоя крутить не может, а когда она у нас в диспетчерской бывает, все по струнке ходят. Она даже Олегыча прилюдно в носу ковыряться отучила.

Мы с завгаром тихонько рассмеялись.

— В общем, Игорь, дерзай. Работай, а я тебе во всем помогу, всему обучу. Станешь ты заведующим гаражом что надо.

— Спасибо, дядь Миш, — только и ответил я.

— Мы и так согласились тебя забросить в Красную, чего тебе еще надо? — Сурово спросил Максим Малыгин, бывший участковый.

— Рано нам еще уезжать, — нахмурил брови Пашка Серый. — Есть у нас тут, в Красной, еще незаконченные дела.

Вся четверка: Серый, Малыгин, Лыков и Мельников остановились нынче в хуторе Северном. Жили они у Лёнькиных бабки с дедом. Старики и знать не знали, в какие темные дела влез их внук, и потому приняли гостей спокойно. Сейчас хозяева сидели себе спокойно в коридоре, за столом, пока четверка подельников обсуждала свои планы в главной комнате.

— Это у тебя есть незаконченные дела, — возразил Малыгин. — Ты нас всех в мокруху пытаешься втянуть, да так, чтобы мы за тебя еще и все дела переделали, а ты чистенький в стороне остался. Что я тебя, Серый, не знаю?

Серый, сидевший на койке у окна, засопел. Окинул Лыкова с Маленковым, что притихли на табуретах за лаковым столом. Оба глядели растерянно и были тише воды, ниже травы. Перепуганные их лица говорили сами за себя: сподвигнуть бандитов на отчаянный шаг, который задумал Серый, будет сложно. Но Пашка привык подминать под себя других, и просто так от своей цели отступать не собирался.

— Сегодня поедем до Ростова, — серьезно продолжал Малыгин. — Поедем, как и собирались, окольными путями. По трассе Дон никак нельзя. По всему краю мы в розыске. На каждом КПП будут нам в рожи так заглядывать, что не отвертишься. Главное нам до Ростова добежать. Там у меня товарищи помогут деньгами и связями, а дальше уже на Украину. У меня там брат. Там легче будет укрыться, переждать.

— Да я ж не против всей этой идеи, — покачал головой Серый. — Но вот вспомните, кто всему этому делу ход дал? По чьей милости завелась шарманка с Армавирским делом, а?

Он глянул при этом на Лыкова с Маленковым. Те растерянно переглянулись.

— Землицын. С Землицына все началось, — несмело буркнул Федот Маленков.

— Ну, — кивнул Пашка. — И чего теперь? Просто так уйдем? Сбежим, как крысы последние?

Максим Малыгин, сидя на большой бабкиной койке, под настенным ковром, засопел. Посмотрел на Пашку недобро. Увидел, куда падает Пашкин взгляд. А Серый, между тем, глянул мельком на рукоятку пистолета Макарова, что торчала у Малыгина из кармана олимпийки. Максим, не убирая своего тяжелого взгляда, спрятал пистолет поглубже, но кармана на молнию не закрыл.

— Вот тебе, Ленька, — продолжал Серый после перерыва, — Землицынское заявление жизню поломало. Не? С работы выгнали, невеста бросила. Без копейки ты остался. Да еще и Щегловых — единственных, кто помог бы нам в люди выйти, теперь в тюрьму посадили. Вот кто теперь ты, по Землицынской милости такой?

Унылый как червяк Ленька, сменивший модные свои тряпки на простые брюки рубаху да рваную куртку, пожал плечами.

— Да ни кто. Ягненок на заклание, такой как мы все! — Серый развел руками. — А ты, Федот? Дом сыну под Армавиром строил, был уважаемым человеком. А теперь чего? Денег нету, а сын с невесткой и вовсе от тебя отвернулись. Называют бандитом и плюются, как только ты им на глаза попадешься. Нравится тебе такая жизнь?

— Не нравится, — вздохнул Федот. — Ну а чего делать-то?

— Да, чего уже тут поделаешь? Все похерилось же, — поддакнул Лёнка Лыков.

— Никому нельзя обиды спускать, никогда, — похолоднел голосом Пашка. — Один раз спустишь, и всю жизнь будут о тебя ноги обтирать. Всю жизнь у тебя будет душа не на месте, и оттого начнешь ты становиться все слабже и слабже.

— Оставь эти свои бредни, — голос Максима тоже стал холодным как железо. — У нас сейчас одна задача — уйти целыми в Украину. Жизнь новую начать.

— Да со старым грузом на душе? — Сузил глаза Серый. — Э-э-э нет. Тебе, Максим, нас троих никак не понять. Ты от Землицына меньше всех получил горя. Это мы хапнули по горлышко. Потому надо, прежде чем срываться с места, отомстить. Пусть Землицын помучается, так как мы мучаемся!

— Злобный ты, Серый, как черт, — покачал головой Максим.

— Это не я злобный, это ты не понимаешь ничего, потому как от Землийцына меньше всех пострадал. Ну? Верно же говорю, мужики?

— Ну, так-то да. — Заколебался Федот. — Пока мы прятались по чужим хатам и машины грузили, что б с голоду не сдохнуть, ты, Максим…

Федот недоговорил, потому как Малыгин бросил на него угрожающий свой взгляд.

— А вы его не бойтесь! Не бойтесь! Он вас запугать хочешь, — указал на Малыгина Серый. — Хочет, чтобы вы у него ходили в помощниках! Куда ты на Украине нацелился? В Киев? У тебя там брат живет, верно?

— Ну и че?

— До Киева отсюда путь неблизкий. Одному на машине, да без передыху, тяжело будет добраться. А тебе надо быстро, да? Потому как ты боишься облавы и погони. Боишься долго на одном месте сидеть.

— Да потому что на нас вся милиция в крае нацелилась! — Вскочил Малыгин, — Ты понимаешь, что если мы задержимся, да еще наследием трупом, завтра же нас возьмут!

— А вы знаете, кто будет нам в Ростове, да Украине помогать? — Серый испуганно подался назад, но говорить не перестал. — Знаете, с кем он связался? Кто с его этим братом знаком? Какая такая помощь у нас от него будет?!

— А тебе какая разница?! — Раскричался Малыгин. — Помощь будет и все тут! От тюрьмы уйдешь!

— Да только никто твоих родственников не знает! И сам ты торчал черт знает где, когда мы горечи хлебали! А ведь ты бывший мент! Участковый!

Ленка с Федотом уставились на Малыгина с подозрением и страхом в глазах.

— Ах ты падла! — Крикнул Малыгин.

Малыгин подскочил к Серому, схватил того за грудки, стал трясти.

— Ты на что намекаешь?! Думаешь, я вас в западню веду?! Думаешь, на сдачу ментам?!

— А что, нет?! — Рыкнул ему в ответ Серый. — Никому не говоришь толком, к кому мы едем! Что делать там будем! Внезапно пропал, когда каша заварилась, потом объявился как гром среди ясного неба! Внезапно же сорвал нас с места, и погнали, не знаю куда!

Застыли Малыгин с Серым друг напротив друга. Бабка Леньки Лыкова, слыша, как мужики в главной ругаются, заглянула в хату. На лице старушки взыграл страх. Не решившись ничего сказать, она закрыла дверь с той стороны.

— Мась, а ведь, правда, — осмелился Ленька. — Ты ж нам не хотел рассказывать, какие такие у нас друзья в Ростове. Все отнекивался.

Лыков злобно зыркнул на него. Потом на Маленкова.

— Ты тоже не веришь мне, Федот? Это ж я тебя в Новороссийск перевез.

— Когда я у тебя спросил, к кому едем, ты промолчал, — Прогундосил Маленков. — Скрываешь от нас чего-то.

— Серьезные то люди, Федот. Очень серьезные. Вам самим лучше про них и не знать.

— Советская милиция — вот твои серьезные люди, — подгавкнул Серый.

— Заткнись, мразь!

Малыгин размахнулся и дал Серому в лицо так, что тот повалился на пыльный половик. Федот с Ленькой аж подпрыгнули.

— А черт с вами, — сплюнул Малыгин. — Сидите здесь. Че хотите, то и делайте! А я щас же в Ростов еду.

Малыгин было направился к выходу, но Серый, с пола, вцепился ему в ноги прямо на ходу. Малыгин споткнулся об Пашкины руки, рухнул посреди комнаты. Успел опереться руками. Тяжелый пистолет гулко вывалился из кармана.

— Держите! Держите его! — Закричал Серый. — Он нас сдавать собирается!

Испуганные Федот с Ленькой бросились к Малыгину. Вцепились в одежду.

— Что вы, падлы, творите?! Перестреляю всех! — Заорал Максим.

— Пистолет! Хватаете егошний пистолет!

Лыков сел на Малыгина сверху, прижал к полу. Серый, зажал ноги. Бывший милиционер, прижатый животом к полу, судорожно возюкал руками вокруг, ища пистолет. Федот нашел его первым, подхватил.

— Дай! Дай сюда, быстро! — Закричал Серый, протягивая руку.

Федот отдал. Серый тут же вскочил, метнулся к голове Малыгина, приставил ствол к виску.

— Ну все, попался, падаль Ментовская!

— Паш? Паш, ты чего?! — Испугался Малыгин.

— Молчи, подментованная падла!

— Да какой я подментованный?! Будь я подментованный, вас уже давным-давно бы взяли, еще в Новороссийске!

— Халйо закрой! Ленька! Слезай с него!

Лыков тут же подчинился.

— Вставай, — скомандовал Серый Малыгину. — Руки держи так, чтобы я видел!

Максим медленно встал. Краем глаза Серый увидел в окошке, как бабка Лыкова, услышав, видать, переполох, торопливо пошла по двору, к калитке.

— Ленка! Бабку свою верни!

— Паш, — хотел что-то сказать Лыков, но Пашка его заткнул.

— Бабку верни! Быстро! Звонить в милицию она побежала!

Испуганный Лыков послушался и тут же скрылся за дверью.

— Да уймись же ты, Паша! Ну, давай с тобой как-то иначе? Давай договоримся? Я теперь один никуда не пойду! — Заговорил Малыгин несмело. — Давай сделаем, как ты хотел? Давай убьем Землицына!

— С тобой, падла, я переговоров вести не собираюсь. Таких надо как собак стрелять. Понятно?!

Пашка щелкнул затвором, упер ствол Малыгину в затылок.

— Паш! Да ты че Паш?! — Испугался Малыгин.

— Паш, ну, хватит тебе, — испуганно заговорил Федот. — Ну ты ж это несерьезно? Мы ж не душегубы какие…

— Рот закрой! — Крикнул Серый.

Тут в комнату вошел Лыков и тут же остолбенел, видя всю эту картину.

— Бабку вернул? — Спросил Серый, глядя на Лыкова исподлобья.

— Ну… Да… И дверь замкнул. Ключ вот он, — Ленька показал длинный ключ на веревочке.

— Хорошо. Пущай они, пока там и сидят. Потом со стариками порешаем.

От этих слов Лыков побледнел.

— Пашка! Да ты с ума спятил! — Закричал Малыгин.

— Мужики, — Серый проигнорировал его крик. — У нас два пути. Первый — мы эту падлу отпускаем, а завтра нас уже милиция вяжет. А там статьи серьезные будут. Ты, Лыков, доллары прятал дома, да? Обыски у тебя были?

— Были, — пискнул Лёнька.

— Тебе пуля грозит. А нам по пятнашке дадут, — буркнул Серый. Ты, Федот, самый старый из нас — он слега оглянулся на Маленкова. — В тюряге помрешь. Не видать будет тебе больше свободы. И внучку свою больше никогда не увидишь. Но есть у нас и второй путь.

Серый отошел, сжал покрепче пистолет в руке.

— Паша, ну чего ты, ну? — Дрожа поднятыми руками, взмолился Малыгин.

Пашка ничего не ответил, а только нажал на спуск.

Щелкнуло. Выстрела не произошло. Малыгин, дрожа руками над головой, испуганно задышал. Попытался, было обернуться, чтобы глянуть на Серого. Пашка не растерялся, даже когда пистолет не выстрелил. Он размахнулся и со всей дури стукнул бывшего милиционера по затылку рукоятью Макарова.

Максим Малыгин рухнул на половик, словно мешок картошки, ударившись лицом, раскинул руки в стороны.

— Вот сучье семя, — прошипел Пашка и извлек магазин пистолета. Магазин был пуст.

— Чего это он с собой патронов не носит? — Удивился Лыков, поглядывая из-за Пашкиной спины.

Пашка ничего ему не ответил. Обернувшись, он злобно посмотрел на обоих.

— Че встали? А ну давай, крути его, мента позорного! Свяжем щас и с собой заберем. А потом решим, что делать!

Лыков с Федотом снова перегнулись, стали как-то нерешительно мяться.

— А ну, кому говорю! — Рявкнул на них Пашка строго.

Все. Окончательно Пашка почувствовал над этими двоими свою власть. Решил, что сможет ими крутить как хочет.

Оба мужика вздрогнули, когда Пашка в очередной раз прикрикнул. Лыков стал вынать из штанов ремень да крутить им Малыгину руки. Федот то же самое проделал с ногами несчастного. В рот Максиму напихали каких-то тряпок, что нашли тут же, в комнате, перевязали все это платком, да завязали глаза. Все это время Малыгин был без сознания.

— А теперь тащите его в машину, — Распорядился Серый. — Возьмем с собой, а там уже я решу, что с ним делать. Да только надо сначала патроны найти. Наверняка в Малыгинском жигуленке лежат.

— Пашка, — схватившись за ремень, опоясывающий Максимовы щиколотки, спросил Федот. — А ты правда хочешь с Землицыным поквитаться?

— Хочу, — ответил Пашка, разглядывая пистолет. Потом посмотрел на Федота с Лёнькой. — Но не переживайте. Я с ним сам разделаюсь. Ваше дело следить за ментом этим, да водить машину. И давайте без всяких глупостей. У Малыгина патроны точно где-то в машине запрятаны. И я их щас разыщу. Ну а потом поедем за Землицыным.

Последствия милицейской облавы не отпускали меня еще какое-то время. Вся Красная этим гудела. Не раз и не два знакомые мужики подходили ко мне на улице, чтобы расспросить как все было. А в среду прямо домой даже приехали из сельсовета.

Был это член нашенского исполкома — мужчина средних лет по имени Ефим Зайцев. Отец его знал хорошо, а я так, смутно помнил где-то на границе памяти. Ефим передал письмо, по которому оказалось, что меня, Титка, и нескольких милиционеров из нашего отделения хотят наградить почетными медалями за проведение операции по захвату Щеглова и бандитов.

— Награждение пройдет в субботу, — важно сообщил Зайцев. — В три часа дня в центральном ДК. Там из краевого исполкома люди приедут. Народу будет! Ух!

— Вот так дела! — Удивлялась маманя, когда мы обедали в коридоре (на улице уже было сыровато), — будешь у нас, Игорь, кавалером целой государственной награды!

— Есть у нас в семье один кавалер. — Заулыбался отец, не показывая зубов.

— Петр Матвеевич, — покивала мама, — царство небесное.

Речь шла про моего деда, награжденного орденом славы посмертно. Петр Матвеевич Землицын, отец Семена Петровича, будучи танкистом механиком-водителем, сгорел в танке в сорок третьем. Сгорел, но не бросил, вместе со своим экипажем, выполнять боевую задачу.

— Ну, ты уж не сравнивай, — рассмеялся я скромно. — Деда со мной.

— А ты тоже горазд своей шкурой рисковать, — хмыкнул отец. — Этим ты весь в деда и пошел. Тот тоже был смелый, я бы даже сказал, отчаянный. Прям как ты.

В день награждения в ДК и правда собралась куча народу. Я надел свой парадно-выходной синий кримпленовый костюм. Помню я, что ездил за ним в Армавир почти сразу после возвращения из армии. Его нечасто доводилось надевать, а сегодня был как раз подходящий случай.

В просторный актовый зал дома культуры набилось немало народу. Нынешнее событие было для станичников настоящим развлечением. Не каждый день тут, у нас, награждают медалями. Да еще по такому поводу — целая милицейская операция по поимке злостных преступников.

Народ: мужики, молодые и не очень женщины, и, конечно, старики с внучатами, заполонили все места в зале. Последних, стариков, то есть, было особенно много.

Я, Титок и несколько милиционеров, одним из которых оказался Светкин Сашка, сидели в первом ряду, почти под сценой. Семьи наши расположились у нас за спинами. Зал галдел, предвкушая начало мероприятия.

Выдавать награды должен был какой-то высокий чин из целого крайисполкома. Специально для этой цели ехал он к нам, в станицу, из Краснодара. Правда, опаздывал. Времени подходило уже к четырем часам, а чиновника все не было.

За полчаса до награждения станичники во главе с председателем комиссии сельсовета по культурному развитию, показали несколько небольших номеров: бабушки спели а капельно несколько песен, трое парнишек-пионеров сыграли на баянах, талантливо спела девчонка-школьница.

Номера эти закончились гораздо раньше, чем приехал член исполкома, и развлечь скучающую публику вызвался а капельный ансамбль старушек. Запевали они уже невесть какую песню, но им, кажется, было это в настоящую радость, хотя в зале не так много народу их и слушало.

— Ух, — встрепенулся вдруг Титок. — У меня уже в ушах свербит от ихних народных песнопений.

— Чего ты такой кислый? — Спросил я. — Что, не рад, что станешь целым кавалером государственной награды?

— Рад. А как же не радоваться? — Пожал он плечами. — Тем более, что я это полностью заслужил. Вон какие муки вытерпел! В лапах бандитов страдал!

Хотел я было, напомнить Титку, что вся эта ситуация случилась по его собственной вине, и страдал он, по сути, из-за своей собственной глупости, но как-то не стал. Только насмешливо хмыкнул да глянул на него снисходительно.

Гость из Краснодара явился спустя еще минут пятнадцать. Председатель нашего сельсовета — щупленькая, но боевитая Елена Сергеевна Пересвет вывела на сцену высокого строгого мужчину в сером костюме со значком КПСС на лацкане. У мужчины было суровое лицо, какие, обычно бывают у военных, короткие седоватые волосы и пышные усы. Он смотрел на нас строго.

— Дорогие товарищи станичники! — Сильным, но высоконьким голосом возвестила Елена Сергеевна. — Рада вам представить сегодняшнего нашего гостя, кто и будет производить награждение! Вот, член крайисполкома, первый секретарь Краснодарского городского комитета КПСС Сизых Глеб Иванович.

— Благодарю, Елена Сергеевна, — взял слова мужчина. — Перво-наперво прошу извинить меня за такое нелепое опоздание, товарищи. У нас были проблемы со служебным автомобилем.

— Да ничего-ничего, — ответила за всех председатель сельсовета.

Неловко рассмеявшись, она почему-то стала аплодировать. Станичники охотно присоединились, и весь зал постепенно занялся аплодисментами.

После Глеб Иванович повел недлинную речь о важности соблюдения правопорядка в советском государстве, о том, что преступность, которую советская власть рано или поздно искоренит, не дремлет.

— И потому, — вещал он громким басом, — потому каждый гражданин советского нашего государства должен оставаться мужественным перед лицом таких антисоветских элементов. Должен делать все, по мере своих возможностей, чтобы помочь нашей доблестной милиции выполнять свой долг перед родиной. Именно это и показали нам всем наши сегодняшние герои.

В этот самый момент к мужчине подбежала молодая девчонка. Одетая по-деловому в скромную юбку, блузку и короткий пиджачок, она передала ему листок грамоты и первую медаль с красной для нее книжкой.

— Итак. Первым приглашается на сцену, — мужчина заглянул в грамоту, — товарищ Землицын Игорь Семеныч!

Зал взорвался аплодисментами.

— Ну давай, Игорь, — потрепал меня за плечо с заднего сидения отец. — Давай, сынок.

Я встал, поправил галстук. Мужчина глядел на меня со сцены, с настоящим уважением. Видно было, что для него все происходящие и правда имеет важное значение, а не просто рутинные обязанности чиновника.

Я улыбнулся. Пошел вдоль сцены, быстро заскочил наверх по ступенькам. Встал рядом с мужчиной, пожал ему руку. Весь зал глядел на меня сотнями глаз. Видел я в тот момент сотни улыбок — знакомых и не очень. Аплодисменты не утихали еще минуту, пока Глеб Иванович не забасил:

— Прошу внимания, товарищи! Внимания и тишины! Спасибо. Итак. — Он заглянул в грамоту. — От имени президиума Верховного Совета СССР, приказом министра внутренних дел СССР от третьего сентября тысяча девятьсот восьмидесятого года номер двести три, Игорь Семенович Землицын за храбрость и самоотверженность, проявленные при ликвидации преступных групп или задержании уголовных преступников; за активную работу по устранению причин и условий, способствующих преступным проявлениям; за активное участие в охране общественного порядка и проявленные при этом храбрость и самоотверженность, активную борьбу с хищением социалистической и личной собственности граждан, с нарушениями правил советской торговли, спекуляцией и другими правонарушениями, приносящими вред обществу, награждается медалью за отличную службу по охране общественного порядка!

С этими словами он протянул мне серебристый кругляшек с сине-красной колодкой. Я выпрямился, давая Глебу Ивановичу повесить медаль слева. Он приколол мне ее на карман пиджака и пожал руку. Вместе мы обратились к залу.

Тот снова взорвался аплодисментами.

— Наш Игорь! — Крикнул кто-то.

— С нашего гаража мужик!

— Молодца! Так держать!

Я повел взглядом по залу. Увидел улыбающегося во весь рот отца, мать, которая вытирает глаза хвостиком узелка косынки, Свету, светящуюся от счастья. Была там и Маша, чьи глаза были наполнены такой любовью, что не заметить ее было просто невозможно даже на таком длинном расстоянии.

Увидел я там и других: завгара Федотыча, который наперекор своей обычной сдержанности залихватски свистел, заложив пальцы в рот, председателя колхоза Мелехова, который сдержанно улыбался, мужиков с гаража, что свистели и наперегонки кричали мне что-то со своих мест. Где-то стоящим с краю переднего ряда увидел я грубоватое, кривоулыбающееся лицо Караева.

— Вот, примите, — Глеб Иванович протянул мне красное удостоверение награды и грамоту. Потом снова пожал руку. — Я рад, что в нашем крае бывают такие парни, как ты, Игорь.

— Спасибо, — ответил я с улыбкой.

Когда я вернулся, семья моя тут же стала меня поздравлять. Видел я, как каждому, даже сдержанному моему отцу, хотелось в этот момент меня обнять, да не позволяли ряды стульев.

— Дай! Дай глянуть, — потянулся к моей медали Титок. И я показал ему медаль.

Он тут же взял ее, стал вглядываться. Правда, глядеть Титку пришлось недолго. Следующим выйти на сцену пригласили уже его.

Я прошел вдоль правой стены дома, проскользнул к задней части здания между ним и высоким забором из прямых шиферных плит. Сзади ДК оставался пустырь, который выходил на дорогу, бегущую вдоль здания. Справа и стоял туалет — кирпичный, оштукатуренный, он выделялся в желтом свете задней лампы свежей побелкой.

Я огляделся по сторонам. Тут было пусто, станичники разбежались по домам, а от Светки не было видно и следа. Отбросив стыдливость силой воли, я пошел к женской части туалета и стал перед стенкой. Тихонько крикнул:

— Свет? Свет, ты там?

Никто мне не ответил, и я уже, грешным делом, подумал, что придется заглянуть внутрь и убедиться лично, что он пуст, но внезапно изнутри раздалось странное писклявое:

— М-м?

— Свет? — Спросил я.

— Угу…

— Это ты? — Добавил я, потому что голос был хоть и высокий, но странно непохожий на голос сестры.

— Угу.

От такого утвердительного ответа я насторожился, но все же продолжил:

— Это я, Игорь. Все тебя ждут. Ты скоро?

— Угу.

— У тебя все хорошо? Мож ты себя чувствуешь неважно?

— Не-а.

— Ну лады тогда. Я пошел, — соврал я.

— Не-а. Подожди, я щас, — проговорили изнутри явно притворным голосом.

Ты посмотри! Что за дела? Кто там Светкой притворяется?

— Да не-не! Пошел. — Ответил я, а сам притаился рядом с выходом. Притих.

— Выхожу! — Пропищали из туалета.

А потом все же тот, кто притворялся Светкой, вышел. Это был мужчина. Когда я метнулся к нему и схватил за грудки, прижал, дернул и прижал к стене, он почти даже не сопротивлялся.

— Ах ты падла! Ты кто такой?! Куда Светку дел?!

— Подожди! Не бей! — Торопливым полушепотом проговорил незнакомец.

Не бей? Это с чего это! Он, значит, придуривается моей сестрой, самой ее и след простыл, а его не бить?

Я потянул его к границе света от задней лампочки здания, чтобы рассмотреть лицо и припечатать куда следует. Когда свет упал на незнакомца, я нахмурился. А все потому, что не был он никаким незнакомцем.

— Не бей! — Взмолился Лыков, тот самый Лыков, который летом катал желтую автолавку.

Мысли побежали у меня в голове с такой скоростью, что я почти сразу сообразил, что происходит.

— Ах ты дрянь… Куда сестру дел, сволочь?..

— Не бей! — Повторил он в очередной раз. — У Серого твоя сестра! У Серого!

— Пашка Серый тут? — Прошипел я.

— Да! Ее схватили, когда она тут одна осталась. Сейчас в машине! А мне поручили тут, за туалетом ждать, пока ты не придешь! А Серый верно сказал, что обязательно ты за ней вернешься, ежели задержать!

— Ну падла, — я замахнулся. — Щас я дам тебе по шее, а потом в милицию поедем!

— Нет! — Напугался он. — Если я не вернусь к машине, Серый твою сестру убьет!

— Убьет? — Застыл я на месте с задранным кулаком.

— Ага! У него пистолет есть. Потому он ее в заложники и взял… Тебе надо меня отпустить, если хочешь, чтобы она жива была.

— Где?.. — Сказал я ледяным голосом.

— Я не могу сказать… Не могу Игорь… Ты меня тоже пойми. Я тут тоже, по существу, заложником остался. Серый злой как черт. Он прям помешался, чтобы тебя достать. Нас с Федотом строит так, что либо по струнке перед ним ходи, либо пулю!

Не выпуская Лыкова из рук, я отвел помрачневший свой взгляд. Поджал губы.

— Че ему надо? — Спросил я.

— Наверху, над дорогой есть старая свинарня, ветхие корпуса, что собираются перестраивать.

— Ну?

— Серый хочет, чтобы ты туда приехал. Один. Через час. Приведешь с собой милицию, и он всех нас, вместе с твоей сестрой постреляет. Опоздаешь — тоже.

Я молча думал. Потом поднял глаза к темному, затянутому бугристыми облаками небу.

— Нам деваться некуда, — добавил Лыков испуганно. — Некуда, потому как все у Пашки: и пистолет, и машина. Либо смерть, либо милиция, либо его слушаться.

Тогда отпустил я Лыкова, отступил на шаг. Тот, тяжело дыша, согнулся, пытаясь восстановить свое дыхание.

— Пашка отчаянный, — сказал он. — Ему, кроме как с тобой поквитаться, будто бы и не надо ничего. Врал нам, что он сам тебя найдет, а мы будем не пределах. И тут на тебе, заставил во все это вляпаться.

— Кто, мы? — Спросил я.

— Со мной еще Федот. И Малыгин, — признался Лыков.

Значит, вот как… Значит, нужно мне на верную смерть идти, если я хочу Светку вызволить. И ведь шансов тут не так и много. Если я Серому просто сдамся, он все равно Светку хлопнет в отместку за брата. М-да… Выбор тут небольшой… Идти в Милицию? Да не успею все равно… Остается только напролом.

— Ну, так что? Придешь? — Спросил меня Лыков испуганно.

— Передай Серому, что приду. — Ответил я.

Лыков покивал.

— Ну… Ну я пойду тогда?

— Иди.

Осторожный Лыков поглядел по сторонам, и как тень, побежал через пустырь к дороге. Я же пошел к родным.

— Ну чего? — Спросил отец, когда я вернулся. — Где Светка?

— С Сашкой она осталась, — ответил я. — Пошли миловаться в центре.

— Вот чертовка, ты гляди! — Закудахтала мамка.

— Ничего, — сказал я. — Поехали. Вы домой, а меня до гаража надо.

— До гаража? Это зачем же? — Удивился отец.

— Белку мне надо там взять, чтобы за Светкой съездить.

— Господи! Ну че за новости! — Всплеснула руками мать. — Она, значит, там милуется, а ты будешь туда-сюда из-за нее по сто пятьдесят раз гонять? Да еще и машину в такое время у Завгара выпрашивать? Это где такое видано, чтобы так делали? Вот когда придет домой, я ей покажу, чертовке!

— Ну-ну, мам, — улыбнулся я маме через силу. — Хорошо все будет. Она ж сестра моя. Как же я для нее такого не сделаю?

Когда ехали домой, молчали. Я старался не показывать никому той бури, что гуляла у меня в душе из-за всего случившегося. Мама, впрочем, ничего не распознала. А вот по папкиным глазам, что видел я в зеркало заднего вида, понимал я, что он о чем-то догадывается.