1926 год, декабрь, 31. Москва

Новый год.

Снег. Мороз. Прохожие спят в сугробах, увлекшиеся репетицией торжества. Бродячие собаки шарахались от шумных компаний. Мусор. Гам. Разве что фейерверков не хватало и украшательств на улицах. В остальном также, как и в начале XXI века. А в чем-то даже интереснее. Во всяком случае в Москве, где из-за реагентов и общего изменения климата новогодний снег еще не стал редкостью…

Иосиф Виссарионович сидел в кресле, курил и с улыбкой наблюдал за домашней суетой. Супруга хлопотала, но не сильно расторопно. Кухня и стол никогда не были ее сильной стороной. Но слуг, точнее домработниц, как их в это время называли, она понукала, в немалой степени мешая.

Сыновья весело бегали. Что-то кричали.

Совсем молоденькая дочка спала в комнатке, под присмотром нянечки.

Гости болтали о всяком.

Елки не было. Петровскую традицию рождественских елей еще не перенесли на Новый год. И все еще отчаянно с ними боролись, как с пережитками старины[1].

А вот стол, заставленный яствами, присутствовал. Да с поистине кавказским размахом. И люди потихоньку «прогревались» перед торжеством. Иосиф очень любил наблюдать за пьяными. Ведь что у пьяного на языке — то у трезвого на уме. И выявлять таким образом врагов с заговорщиками очень просто.

Вот и сейчас — наблюдал.

Преимущественно молча, лишь изредка вставляя фразу, шутку, или тост. Сам он пил очень ограниченно. Скорее даже пригублял, чем пил. Но тосты произносил большие, красивые и долгие. Внимательно всматриваясь в людей. И фиксируя их реакцию. Все более и более пьяную, так как хоть сам и пил едва-едва, но другим такое не прощал. Воспринимая, как неуважение.

Но вот, случайно оброненная фраза заставила его отвлечься.

Фрунзе…

Этот человек за минувший год сломал ему всю стратегию. А ведь все так хорошо складывалось… Михаил Васильевич даже почти что умер. Уже и смерть клиническую констатировали…

Если бы не произошло «этого чуда», то можно было бы пустить слухи о том, что это люди Троцкого его «зарезали» на операционном столе. И на волне этого общественного негодования утвердить Ворошилова на пост наркома. Ну а дальше шел черед Дзержинского. Он был уже на последнем издыхании и довести его до сердечного срыва не составляло трудов. Умрет сам? Хорошо. Нет? Всегда можно «вылечить». Да, главой ОГПУ стал бы Менжинский. Но он был уже в целом недееспособен, так что вся реальная власть сосредоточилась бы у Ягоды. Так или иначе, но он рассчитывал за минувший год получить контроль за этими двумя силовыми ведомствами.

Зачем все это?

Партийное большинство давало формальную власть, позволяющую принимать разного рода решения. Силовые же наркоматы давали власть реальную, фактическую. Ведь великие дела делаются, как некогда справедливо заметил Бисмарк, не постановлением большинства, а железом и кровью. В чем Иосиф Виссарионович уже успел убедиться во время революции и за годы Гражданской войны…

— Папа, папа! — с веселым криком к Сталину подбежал маленький сын. — Смотри что мне подарили!

— Славно, — потрепав его за волосы, ответил отец. Благодушно кивнул супруге, что де подарок славный. И вновь погрузился в свои мысли.

Партия не была однородной никогда.

Кто-то в одну сторону тянул, кто-то в другую. И даже такой авторитет как Владимир Ильич не был для Сталина безусловным «путеводителем в будущее». И не только для него. Да, во многом генеральный секретарь с ним соглашался. И в кое-чем даже заходил дальше, из-за чего они ругались.

Например, знаменитый прецедент «матрешек», когда Иосиф пытался протолкнуть куда более радикальный вариант «национального самоопределения». Предлагая каждому самому малому народу или даже отдельной его ветви автономию того или иного типа. Что порождало несколько уровней автономий в автономиях — те самые «матрешки», за которые его критиковал Ленин. Дескать, увлекся.

Но имелись между ними и системны разногласия. Тот же, НЭП. Сталин изначально не видел смысла в этом заигрыванием с буржуазией и стоял за создание «социалистической экономики» без всяких переходных вариантов. Сразу. Впрочем, ему хватало ума действовать осторожно. Сильным оратором он не был никогда, и не мог в публичном поле обыграть Владимира Ильича и его сторонников. Те умели и выступать, и убеждать, склоняя умы в нужное русло. Не все умы, но большинство, в том числе и потому, что номинально «коммунистическая» партия была на деле сборной солянкой из разных «левых» течений. Поэтому Иосиф Виссарионович пошел к власти и доминированию иным, аппаратным путем… И тут на сцену вышел Фрунзе. Новый, словно бы обновленный после клинической смерти. Сломавший ему всю партию.

Сталин хмыкнул.

Борьба за власть вышла на новый поворот.

Зиновьев преставился, а Троцкий оказался критически ослабленным. Это хорошо. Просто замечательно. Однако Ягода был в бегах, а Дзержинский не только жив, но и в явной смычке с Фрунзе. Сам же Михаил Васильевич стал новым центром сил. Центром правого уклона, как про себя его окрестил Сталин. Социал-демократического. И этот центр стремительно набирал вес. Настолько быстро, что уже сейчас Иосиф был не уверен, что сможет в открытом противостоянии с ним справиться. Даже если протолкнет через ЦК или даже съезд какое-то решение, выбивающее из-под него почву.

Пятьдесят на пятьдесят.

Такая лобовая попытка могла закончиться вооруженным «решением проблемы». Особенно сейчас, когда у Фрунзе появилась группа верных и лично преданных бойцов. Этаких «латышских стрелков», нового разлива. А ведь в годы Гражданской злые языки болтали, будто бы Советская власть держится на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках. Шутка, конечно. Но в любой шутке была лишь доля шутки…

Сталин отчетливо уловил опасность ситуации. Хотя и не сразу. Фрунзе оказался весьма недюжинным оратором и актером. Настолько сильным, что даже его поначалу ввел в заблуждение. Выиграл время. А потом стало уже поздно. И теперь каждый день работал на него — на Фрунзе, позволяя все сильнее укреплять свои позиции. А ведь еще был Дзержинский, в решительности которого Иосиф не сомневался ни на мгновение. Этот человек мог убить любого, если бы посчитал его «изменником революции». В том понимании, которое он сам в этот вопрос вкладывал…

Сталин еще раз попытался пыхнуть трубкой, но табак прогорел. И он принялся ее прочищать. Несколько более нервно, чем обычно. Потому что его терзали смутные сомнения относительно гибели Зиновьева и бегства Ягоды. И лично он подозревал в этом деле Фрунзе и Дзержинского, хотя и не имел никаких, даже косвенных доказательств.

Слишком уж они выигрывали от этих событий.

Слишком уж он от них проигрывал.

Совпадение? Вряд ли.

Хотя иногда, грешным делом, он даже помышлял о высших силах, которые стали слишком явно вмешиваться. Начиная с, без всякого сомнения, чудесного выживания наркома. Скорее даже воскрешения. Он был уже много лет как атеист, но волей-неволей прошлое давало о себе знать. И такие мысли нет-нет да залетали в его голову, немало нервируя и чего уж стеснятся — пугая. Ведь одно дело бодаться с попами, и совсем другое — с Богом… который, вдруг, мог оказаться не сказкой для дураков. Тут любой испугается. Слишком уж неравные силы.

Иосиф гнал от себя эти дурные мысли.

И пытаясь «утонуть» в делах, в рутине, забивая голову чем угодно, лишь бы не таким вот «душеспасительными» рассуждениями. И лихорадочно пытаясь что-то предпринять. Не только в рамках борьбы за власть, но и для самоуспокоения. Чтобы убедить себя в отсутствии какой-либо мистики и вмешательства «высших сил» в это дело.

Как разбить этот «дуэт» из Дзержинского и Фрунзе? Он видел только один выход — через поддержку внутренней борьбы в РККА. Там ведь хватало недовольных реформами Фрунзе и тем, какие роли он им отвел в новой армии. Прежде всего Тухачевский. Амбициозный и мрачный, с запредельным самомнением. Он почти всегда пытался оппонировать наркому. И постепенно выкристаллизовывался как новый центр силы. А рядом с ним Якир, Егоров, Путна и другие. И Иосиф только в них видел шанс — подвинуть слишком быстро набиравшего вес Фрунзе. Физически. А потом и их «подчистить», как виновников заговора. Самостоятельные фигуры в армии его слишком пугали. Ей должен был командовать верный дурак, окруженный подобными ему деятелями, чтобы свести вероятность военного переворота к нулю…

В этот момент Надежда Аллилуева громко засмеялась, реагируя на какую-то шутку. Ее поддержали. И Сталин, выпавший из размышлений, также отозвался улыбкой.

Наступал новый год.

Новый, сложный, интересный год.

И Иосиф смотрел на него с немалым оптимизмом. В конце концов, шансы у него пока еще оставались. И весьма немалые. Тем более, что Фрунзе осторожничал. Играя партию «своего человека». Зря. Он бы на его месте давно уже «решил вопрос» кардинальным образом. В таких делах медлить нельзя…

[1] 28 декабря 1935 года в газете «Правда» была опубликована статья Павла Петровича Постышева о праздновании Нового года вместо Рождества и официальным признании Новогодней елки, которая ранее была запрещена как «поповский пережиток».

Оптимизм — это недостаток информации.

Фаина Раневская

Глава 1

1927 год, февраль, 2. Москва

Михаил Васильевич подошел к подъезду. И замер, пропуская вперед бойца охраны.

Процедура была отработана.

Один боец проходил внутрь и осматривал ближайший пролет. Остальные прикрывали наркома с вероятных направлений нападения. Чтобы, например, из окна не накрыл никто.

— Чисто. — Донеслось из подъезда.

И Фрунзе вошел.

Еще один боец нырнул вперед и устремился вверх, для общего досмотра лестницы. Второй держался рядом с наркомом. Третий зашел следом и двигался чуть позади. На всякий случай.

Так до квартиры и добрались.

Цирк?

Может быть.

Но Фрунзе очень устал от слишком частых покушений на его особу и многое сделал для предотвращения этих неприятных эпизодов. Все-таки он у себя один. И если в нем «просверлят» лишнюю дырочку можно будет и не залатать.

За это над ним немного подтрунивали коллеги в наркомате. Но не сильно. В конце концов — три покушения менее чем за год — серьезный аргумент для такой вот паранойи.

Замок щелкнул.

И Михаил Васильевич вошел в прихожую.

Его молодая супруга, заприметив машину в окно, уже ждала. И даже немного гримасничала, надев фуражку мужа и взяв «под козырек» с шутливой улыбкой.

Ей оказалась Любовь Петровна, бывшая в девичестве Орловой. Он ее заприметил во время посещения спектакля «Карменсита и солдат», что шел в музыкальном театре Немировича-Данченко. Она там была одной из хористок. Нарком не мог жить в режиме дом-работа и хотел как-то отвлечься. По злачным заведениям, где гулял свет нэпманов, уголовников и партийцев он не ходил, не желая пачкаться. «Бухать» тоже позволить себе не мог, в силу необходимости много работать. Вот и приходилось посещать театры, балеты и, прости господи, даже оперу, которую в прошлой жизни он не переносил на дух.

Обычно ему было довольно скучно во время таких визитов. Поэтому он разглядывал лица выступающих или обдумывал какие-то вопросы. Так он и зацепился взглядом за одну из хористок. Лицо ее ему показалось знакомым.

Выступление шло своим чередом, а он рассматривал девушку и пытался вспомнить — кто же это такая. Пока, наконец, его не осенило. Орлова! Просто в эти годы Любовь Петровна еще не красилась в блондинку, из-за чего казалась совсем другим человеком, да и лицо было несколько иным. И он не только узнал девушку, но биографию ее отрывочно вспомнил — в своей время ознакомился из любопытства. Яркая же фигура.

Несколько минут раздумий.

И он принял решение — действовать. В тот же день. Сразу. Не откладывая в долгий ящик. Так что, когда спектакль завершился он подошел к сотруднице театра и попросил познакомить с «очень привлекательной хористкой».

Собеседница его поняла «правильно» и войдя в положение проводила к женской гримерке и даже вызвала Любу. Дескать, иди, там с тобой хотят пообщаться. Ну а что? Театр и во времена былые, царские, исправно поставлял любовниц для всякого высокопоставленных и влиятельных людей.

Впрочем, такая покладистость сотрудников не «пролилась» на саму Орлову. Она его видимо не узнала, так как Фрунзе посещал культурные заведения, одеваясь в гражданскую одежду, чтобы не смущать остальных посетителей. Поэтому, если не знать его в лицо, выглядел как просто хорошо одетый мужчина средних лет, подтянутый и явно следящий за собой. Однако этого оказалось для девушки недостаточно.

— Михаил Васильевич, боюсь, что вас ввели в заблуждение. Я — артистка. И я не оказываю никаких дополнительных услуг. — довольно холодно отреагировала она на настойчивое приглашение совместно провести вечер.

— Вы имеете в виду проституцию?

— Да, я имею в виду проституцию.

— Любовь Петровна к чему такие мысли? Я разве похож на тех слащавых ловеласов, что впустую кружат барышням головы? К тому же врачи мне строго — настрого запретили проституток.

— Вот как? — наиграно улыбнулась Орлова, которую стал забавлять разговор. — И что же они вам прописали?

— Жену. Только жену. Оттого и безутешен.

— Какие у вас старомодные врачи. — невольно усмехнулась она, смягчаясь.

— Что есть, то есть, — виновато пожал плечами Фрунзе. — А что до вас, любезная Любовь Петровна, я прошу дать мне шанс. Мне подсказали, что на сегодня вы уже свободны. Поедемте куда-нибудь в тихое, уютное местечко. Выпьем чайку. Пообщаемся. Возле театра стоит мой служебный автомобиль.

— Я не сажусь в автомобили с незнакомыми людьми.

— Отчего же незнакомыми? Мы уже познакомились и знаем друг друга целую вечность. — Фрунзе глянул на часы. — Целых семь минут с небольшим.

— Михали Васильевич, не юродствуйте, вы ведь прекрасно поняли, что я имела в виду, — скривилась Любовь, но уже не холодно или раздраженно, а вполне шутливо и даже игриво.

— Тогда мы можем пройтись пешком. Куда вы хотите? Выпить кофе? Чая? Или может в какой-то ресторан?

— Вы очень настойчивы.

— Вы очень красивы.

— Хорошо. Я подумаю. — мягко улыбнулась она, скорее из вежливости. И не прощаясь вернулась в гримерку. Прикрыла дверь. И напряженно уставившись на сотрудницу, что ее выманила в коридор, поинтересовалась: — И кто это такой?

— Ты дура? — с жалостью в голосе спросила ее визави. — Разве не узнала?

— Нет.

— Ох и девицы пошли. — картинно покачала она головой. — В наши дни таких людей всех в лицо знали. Это, милочка, народный комиссар по военным и морским делам товарищ Фрунзе.

— Кто?! — ошалело переспросила Орлова.

— Товарищ Фрунзе. Ты про него должна была слышать. У него еще по прошлой осени жену застрелили, оставив с двумя маленькими детьми на руках. Когда он сам лежал в больнице.

— А что с ним было? — поинтересовался кто-то.

— Говорят, язва…

— Это на него у Сокольников засаду делали разбойники? — спросил другой голос.

— На него. Но лихой нарком оказался им не по зубам. Всех их перестрелял, а последнего, раненным, приволок в ОГПУ. Потом еще у квартиры его пытались застрелить. Так же — безрезультатно.

— Да, — кивнула одна из актрис. — Про него уже шутки всякие ходят на эту тему. Не слышали?

— Слышал… слышали… — отмахнулась Орлова.

И завертелось.

Девочки любили судачить да сплетничать. Так что Любовь Петровна очень быстро получила весь пакет необходимой ей информации.

В отличие от других актриса, этой особе расчетливости было не занимать. В оригинальной истории она примерно по такому же сценарию встретила сотрудника управления Наркомата земледелия Андрея Берзина. И не раздумывая в самые сжатые сроки вышла за него замуж, даже несмотря на сильную разницу в возрасте.

Почему?

Ответ крылся в ее тяжелом материальном положении. И наличии за спиной родителей, которых требовалось содержать.

Корысть? Расчет? Хладнокровие?

Да. Но, несмотря на все это, она честно приняла на себя обязанности жены и постаралась их выполнять в полной мере. То есть, выполняла свои условия «контракта». Ну, за исключением родов. Тут у нее был пунктик. В остальном — образцовая супруга — не нарадоваться. Одна беда — мужа арестовали уже в 1930 году. И Любовь оказалась в отчаянном финансовом положении, будучи выброшенной на улицу из его квартиры. А в театре в эти дни она почти не играла, полностью отдавая себя семье. Что вынудило ее на серию отчаянных поступков. В том числе и на сожительство с весьма состоятельным иноземным импресарио.

По рукам она, конечно, не пошла. Просто умело и без лишних комплексов выбирала себе партнеров, стремясь в первую очередь обеспечить стабильное материальное положение. Именно поэтому она ушла от довольно состоятельного импресарио к режиссеру Александрову в 1933 году. Сделав с его помощью карьеру, обеспечившую тем самым себе и своим близким материальное благополучие.

Фрунзе это знал.

Помнил из биографии этой актрисы.

И решил воспользоваться обстоятельствами. Тем более, что кроме внешности и работы в театре, Любовь Орлова обладала отменным воспитанием и умела себя вести. Во всяком случае, за всю свою жизнь ни разу не «залетев» во всяких пошлых или глупых делах, и не подставившись. Разве что на сожительство с импресарио-иностранцем можно смотреть косо. Однако политически она была предельно осторожна, не подставляясь и не подставляя своих партнеров.

Это было следствием титанических усилий ее матери — Евгении Николаевны Сухотиной, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, имевшей даже родство с Толстыми. В свое время она училась в Смольном институте для благородных девиц и постаралась передать дочери все, что знала, умела и понимала.

Немало над формированием характера постарался и отец — Петр Федорович Орлов, происходивший из дворян Полтавской губернии. Именно благодаря ему в юности семья хлебнула горя еще до революции и войны. Он проигрался в карты и лишился поместья. Из-за чего с женой и двумя дочерями был вынужден переехать в крохотное владение под Москвой, где жить совершенно крестьянским образом. Хоть и несколько зажиточным, ведь у них все же имелась целая корова.

Он пытался работать.

И даже как-то устроился при новой власти. Но в 1924 году его «выперли» из рабоче-крестьянской инспекции из-за дворянского происхождения. И больше никуда не брали. Из-за чего Любовь Петровна вот уже два года как-то тянула на себе содержание родителей. Ее старшая сестра Нона вышла замуж еще в 1919 году, но и сама жила несладко. Настолько, что особой помощи оказать маме с папой не могла совершенно. Она и сама в ней нуждалась.

Все это удивительным образом переплелось в характере девушки. Хорошее воспитание, трезвость расчетливой мысли, самоконтроль и всецелая фокусировка на материальную обеспеченность. Пусть даже и через жизнь с нелюбимым человеком. Два брака — и оба по расчету. Плюс еще одно такое же сожительство.

Показатель.

Фрунзе же именно такая женщина и требовалась.

Расчетливая, дисциплинированная особа, не подверженная лишним романтическим метаниям. Любовь? Какая к черту любовь? Просто сделка. Взаимовыгодная.

Некоторую пикантность ситуации придавал тот момент, что родители самого Фрунзе происходили из крестьян. Отец молдаванин — Василий Михайлович был из крепостных Херсонской губернии[1], выросший аж до военного фельдшера. Мать русская — Мавра Ефимовна, из крестьян Воронежской губернии.

И тут потомственная дворянка.

Мезальянс. Если в былые годы. Сейчас же — вполне обычное явление. Скорее даже мезальянс, но наоборот. Впрочем, товарищи по партии отреагировали на выбор Михаила Васильевича нейтрально. Во всяком случае если кому-то что-то и не нравилось, то это самому наркому не предъявляли. Даже за его спиной.

Женился и женился.

Происхождение жены не правильное. Но и не криминально. Чай не Романова или Виндзор. Остальное же мало кого волновало. Во всяком случае серьезно. Куда важнее было ее отношение к Советской власти и поступки. Во всяком случае сейчас, в 20-е годы. А дальше… дальше Михаил Васильевич надеялся исправить, и не допустить катастрофы 30-х…

— Как прошел день? — поинтересовалась супруга, обнимая Фрунзе.

— Тяжело. Но плодотворно. — мягко ответил муж, улыбаясь.

— А у нас все готово. Только тебя и ждали.

— Что готово?

В этот момент из комнаты, не выдержав, выбежал его сын. Не усидел. Бросившись к отцу на ручки. Следом выглянула улыбающаяся дочь.

В квартире уже все собрались.

День рождения.

Сам-то он о нем совсем и забыл или скорее забил. Даже с работы пораньше не стал уходить. Однако здесь были все — и мама, и тесть с тещей, и друзья-товарищи, и кое-кто из коллег. Целое столпотворение. И все они пришли его поздравить.

Тесно вышло.

Можно даже сказать, что едва ли не друг у друга на головах. Но никто не был в обиде. Все эти люди привыкли к лишениям и трудностям. Поэтому такие посиделки их не смущали.

— С днем рожденья! С днем рожденья! — закричали гости, когда он переобулся и вошел в залу с детьми на руках.

Сзади его обняла молодая супруга. И он как-то оттаял. Не хотел же праздновать. Но все равно — собрались. Тайком от него. Вон — даже Дзержинский пришел, с которым сегодня по работе пересекались. И молчал же. И не только он…

Фрунзе растаял.

Это было неожиданно и приятно.

Так-то он праздновать не хотел. Работы было слишком много, чтобы отвлекаться на такие торжества. С 1 января 1927 года были утверждены новые уставы, форма, личные звания и знаки отличия, награды и масса новых наставлений, принятых совокупным единым пакетом. И теперь это требовалось внедрить на практике, а не на бумаге.

Так что нарком от усталости иной раз едва не падал.

На местах дела буксовали.

В частях постоянной готовности, понятно, все прошло довольно гладко. А вот дальше… доходило местами до откровенного саботажа.

[1] В селе Захаровка Тираспольского уезда Херсонской губернии. Ныне — это Одесская область.

1927 год, февраль, 5. Москва

— Как твое самочувствие? — поинтересовался Фрунзе, входя к Дзержинскому.

— Не дождетесь, — шутливо ответил он, запомнив понравившуюся присказку Михаила Васильевича.

— И это хорошо. — расплылся в улыбке нарком. — Но выглядишь уставшим. Замученным. Мда. Уезжать на юг и бросать дела нам обоим чревато. Надо бы где в ближайшем Подмосковье сделать санаторий. С процедурами, бассейном, массажем и диетическим питанием. Чтобы и здоровье поправлять, и руку на пульсе держать.

— Не будет ли перегибом? — немного нахмурился Феликс Эдмундович.

— Так не только для нас. Что в РККА, что ОГПУ и НКВД хватает людей, что надорвали свое здоровье на работе. И их нужно лечить. Вот — подобрать врачей, процедуры и вперед. Пускай оздоравливаются. Ну и мы заодно.

— Ну если так, то да.

— Я слышал, что в Сиаме или где-то в тех краях есть настоящие мастерицы массажа. Даром что женщины. И не смотри на меня так. Никакого разврата. У них культура массажа очень развита. А это, по сути, мануальная терапия, которая сильно улучшает состояния тела. Особенно при такой как у нас — сидячей работе. К ним бы я еще добавил какой-нибудь спорт легкий. Плаванье регулярное. И так далее.

— Ничего в этом не смыслю, — покачал головой Дзержинский. — Но я поддержу. Дело хорошее…

Дальше они перешли к кадровым вопросам.

К лету 1926 году в ОГПУ числилось чуть больше 1,2 тысячи сотрудников. При этом в центральном аппарате находилось порядка шестой части.

Вот с центрального аппарата Дзержинский чистку и начал.

Ягода все еще сидел в подвале. Менжинский отправился на пенсию по состоянию здоровья и был «сослан» на лечение на Кавказ. Остальные, почти все руководители и начальники этого аппарата также — либо «вышли на пенсию», либо «бежали», либо были прямо арестованы. Равно как и многие их подчиненные.

Для закрытия ответственных, ключевых должностей Феликс достаточно просто нашел людей. Подтянув из НКВД. Благо, что их требовалось немного.

А вот для должностей попроще людей уже у него не хватило. Во всяком случае проверенных и более-менее подготовленных. Подтягивать кадры из регионов не хотелось. Они были не проверены. И, судя по всему, имели как бы не большие проблемы, чем в центральном аппарате. Поэтому он обратился к кадровому резерву армии. То есть, к Фрунзе. И в самые сжатые сроки в ОГПУ стали поступать «фельдфебели» и «вахмистры» старой службы на строевые должности.

Да, это не их профиль.

Но их уровень образования и адекватности как правило заметно превосходил тех, позиции кого они замещали. И главное — они умели достаточно точно выполнять инструкции. Вплоть до режима «вахтера».

Спорный момент. Но он дал свой эффект. И центральный аппарат ОГПУ из шайки-лейки по сути случайных идей превратился в довольно жесткую и хорошо организованную структуру. Которой можно было отдать приказ и не контролировать его выполнение вручную.

Для поднятия же уровня профильной компетентности все эти «унтера» уже к началу 1927 году прошли через краткие курсы. И продолжали учиться. В том самом центре, который Фрунзе и Дзержинский уже к тому времени создали. Более того — их всех обязали получить еще и подходящее профессии профильное гражданское образование. Хотя бы средне-специальное, но лучше — высшее. И нарезали сроки «дорожной карты». Причем «унтера», получившие шанс, не стали воротить носа и ответственно взялись за дело. Со всем возможным рвением.

Самым первым результатом подобного решения стало то, что по Москве посыпались старые порочные связи. Бывшие унтера, не устроившиеся в «новом мире», имели свои счеты как с партийцами, так и с уголовниками. Жили то они все эти годы не сладко.

Старые сотрудники, конечно, остались. Единично. Как раз такие вот, как сам Феликс. Идейные. Но они этим «фельдфебелям» не мешали. Отнюдь. Даже помогали. Так как видели их рвение по работе и отсутствие «мутных схем». То есть, принимали, по сути, за своих.

Партия, конечно, на все эти игры Дзержинского и Фрунзе смотрела крайне прохладно. Почему? Так ведь эта чистка привела к тому, что у многих партийцев оказался сломан «их маленький бизнес», в том числе высокопоставленных. Из-за чего резко упал их уровень жизни до совершенно неприличного уровня — до зарплаты. К чему они оказались морально не готовы[1]. Как и их жены. Особенно их жены.

Впрочем, пока они помалкивали, надеясь, что гроза отгремит и все вернется на круги своя. В конце концов Дзержинский тряс только своих людей и разного рода воровские малины. Партийцев же, если и привлекал к ответственности, то рядовых.

Вот они и мыслили — все люди хотят жить и жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. Поэтому в партии считали, что, когда эта возня закончится, можно будет все вернуть на круги своя. А то может и больше отжать. Поэтому, хоть и воспринимали деятельность Дзержинского очень прохладно, но открыто против нее не выступали. Тем более, что он делал большое дело — чистил московские банды, которые представляли в 1920-х годах весьма нетривиальную и всеобъемлющую беду с прекрасно укрепленными «малинами». И вероятность быть ограбленным, а то и убитым этими ухарями была даже у наркомов или членов Политбюро.

Да, конечно, его деятельность несколько ломало бизнес.

Их бизнес.

Ну это не беда. С мошенниками дела вести как-то проще, чем с тупыми и агрессивным мастерами гоп-стопа. И денег это приносило много больше. Так что параллельно с процессом чистки центрального аппарата ОГПУ всей верхушкой и средним звеном московской партийной организации шел поиск продуктивных мошеннических схем и исполнителей для их реализации…

К началу 1927 года с первичную задачу Дзержинский решил. И готовился к «чистке» уже региональных аппаратов. Поэтому нуждался в новых «унтерах». Вот и обратился к Фрунзе, у того ведь тоже имелись определенные виды на этих ребят. Он ведь их активно привлекал в армию. И требовалось согласовать столь щекотливый кадровый процесс. Чтобы не переругаться из-за них.

— … И на заводы. Их нужно поставить на заводы. — заметил нарком.

— Так мы и так на все заводы военные поставили таких унтеров.

— Не только на военные. При каждом заводе должен быть особист, чтобы приглядывать за его работой и хищениями. Сам же уже понял, насколько все это сурово.

— С этими бы разобраться… — отмахнулся Дзержинский.

— А я и не говорю, что сейчас. Ты очень правильно поступил, что начал с центрального аппарата. Рыба, как говорится, гниет с головы. Приведешь ее в порядок его. Потом ключевые региональные аппараты. Потом остальные. И только потом уже можно будет создать сеть на всех более-менее крупных предприятиях и объектах. Тех же ключевых железнодорожных узлах.

— Ты представляешь, как это раздует аппарат?

— Его все равно раздувать. Люди не стальные. Их нужно умеренно нагружать, чтобы на долгой дистанции не упали как загнанные лошади. Это мы с тобой «бессмертные пони», другие люди так не могут. — заметл Фрунзе, напоминая ему шутку, рассказанную уже не единожды. — Не сильно, конечно, раздувать. Но втрое — точно. Плюс отдельно группа спецназа и штат выездных бригад оперативников.

— Иногда мне кажется, что не я, а ты управляешь ОГПУ, — несколько раздраженно фыркнул Дзержинский.

— Так я просто говорю. Высказываю мнение. — пожал плечами Фрунзе. — Со стороны. И с удовольствием выслушаю твои соображения, относительно армии. Все мы люди, все мы человеки. И у любого может глаз замылиться или он от усталости что-то пропустит. Решение же принимать тебе и только тебе.

— Все так, — покивал Феликс. — Это я так — ворчу. Устал…

Коснулись в беседе они и Тучкова[2].

Он оказался тесно связан с т. н. «ягодным делом». Через Генриха и его связи, оставшиеся еще со времен Свердлова, он «реализовывал» изъятые церковные ценности. Далеко не все, но весьма много. Те самые, что регулярно «пропадали», после конфискации. И Дзержинский не знал, кем его заменить, потому что он вроде как успешно занимался церковными делами.

— А успешно ли? — отхлебнув из кружки, спросил Фрунзе.

— А разве нет?

— Если хочешь, я тебе расскажу, как это все выглядит со стороны простых крестьян и обывателей. Если нет — то и помолчу. А то ты и так уже вон ворчишь.

— Ты обиделся что ли?

— Шутишь? С чего? Ты просто устал, и я не хочу тебя пустой болтовней перегружать. Сам я в церковных делах несилен. И могу только пересказать, что слышал краем уха. Ты ведь знаешь, я с простым людом охочий поболтать.

— Знаю-знаю. — расплылся в улыбке Феликс Эдмундович. — Иной раз подойдешь к заводу. И с каким-нибудь слесарем языками зацепишься. А у директора местного семь потов сойдет, пока он стоит и наблюдает за тобой в окошко. Мой человек думал, что у того сердечный приступ случиться за время того разговора.

— И ведь не зря беседовал.

— А кто говорит, что зря? Очень даже дельно. Да и этот «жучок» себя выдал с головой…

Немного пошутили. Посмеялись. Вспоминая тот забавный эпизод. После чего Фрунзе перешел к куда более серьезной теме. К деятельности Тучкова.

— Если очень кратко, то его усилия ведут к тому, что РПЦ теряет централизацию.

— А это плохо?

— Это катастрофа. Смотри сам. Пока у церкви есть единый центр — она является единым телом, единой структурой. С ней можно как-то адекватно взаимодействовать. Через ее руководство. Если добиться ее системного раскола, то потребуется договариваться уже с каждым из осколков. А это уже намного больше усилий и проблем. Посмотри на старообрядцев. Ты хоть представляешь себе объем усилий, который нужен для того, чтобы с ними о чем-то договориться? У них по сути — в каждом селе своя церковь. И соседи им не указ. Я утрирую. Но лишь для того, чтобы подчеркнуть катастрофичность этого пути.

— А зачем с ними договариваться? — нахмурился Дзержинский.

— А как вы мыслили с ними вообще взаимодействовать?

— Расчленить и извести. Построив атеистическое общество.

— У нас около 80–90 % населения или верующие, или как-то ассоциирующие себя с религией. Но на долю РПЦ порядка 70 % верующих, а может и больше.

— Много. Согласен. Образование и просвещение позволит им перейти в атеизм.

— Брось. Если человек верующий, то скорее всего, это с ним будет всю жизнь. Так как это форма его мировоззрения. Часть его бытия. Даже если он станет на людях утверждать обратное. А теперь представь: церковь разбивается на массу не связанных между собой осколков и уходит в подполье. Ведь она находится под ударом и уход в подполье, согласись, вполне естественный для нее шаг в сложившихся обстоятельствах. И делает она это все, имея вот ТАКУЮ монументальную среду поддержки у населения. Представил? Спешу тебе напомнить, что у нее опыта существования в подполье куда больше, чем у всего революционного движения вместе взятого. И в куда более суровых, жестких условиях.

— Мрачная картина получается… — раздраженно потерев лицо, прошептал Феликс Эдмундович.

— Как несложно догадаться, оказавшись в таком положении по нашей вине, церковь вряд ли станет выступать нашим союзником. И начнет вести очень мощную подрывную деятельность. Ты что-нибудь читал о Кавказской войне? Вот ее мы и получим. Когда при формальном доминировании у нас земля под ногами гореть будет из-за того, что буквально каждый имам, то есть, священник, станет вести проповеди, призывающие с нами бороться.

— Ты нагнетаешь.

— Даже не начинал. А могу. Хочешь расскажу тебе о том, чью сторону займет церковь, загнанная нами в подполье, если Союз ввяжется в большую войну? А вместе с ней и люди, для которых эти священники будут авторитетом. Или быть может ты сам догадаешься?

— … — грязно выругался Дзержинский.

— Тучков с компанией не действовали эффективно. Нет. Они вредили. Да так сильно, что не пересказать. Строго говоря принести Союзу больше вреда на этом поприще попросту невозможно.

— Но… черт!..

— А теперь еще один момент. Я его тоже не раз слышал. У нас в Союзе юридически свобода совести и церковь отделена от государства. Так?

— Так.

— Свобода совести говорит о том, что каждый волен верить в то, во что пожелает. То есть, правовой основы преследования собственно церквей у нас и нет. Отделение же церкви от государства говорит о том, что ни одна религия в Союзе не может быть государственной. Так?

— И что?

— А то, что современное движение воинствующих безбожников, которых породил Тучков, совместно с Луначарским, соорудили некую форму религии, основанную на отрицании православия. Атеист получается у них не человеком, который живет вне парадигмы веры. В рамках научного мышления. Он у них получается человеком, который верит в то, что бога нет. Верит, понимаешь? А это верный признак религии. Они продвигают атеизм как религию. Быть может ты уже обратил внимание на то, как Луначарский трудится над созданием культа почитания Владимира Ильича Ленина? Человек он безусловно заслуженный. Был. Но Луначарский создает его культ. По сути — новое божество. Как это воспринимается верующими?

— Как сотворение себе кумира. — хмуро произнес Дзержинский, который мечтал в детстве стать католическим священником. И уж что-что, а заповеди знал на зубок.

— А если почитать отдельные высказывания этих деятелей, то они заходят куда дальше и утверждают, что они ведут с богом борьбу. А ведь богоборчество и атеизм — разные вещи. Ребята явно заигрались. Или, быть может, они это делали осознанно? Так или иначе, но для простых верующих — это все очень сильно отдает банальным сатанизмом. Ведь богоборчество в сути своей что? Восстание против Бога. А кто у нас главный небесный бунтарь? Правильно. И, как следствие, поддержки советской власти на селе это никак не добавляет. Особенно из-за неудачных параллелей с нами. Мы ведь получаемся — богоборческой властью. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.

— Сатанистов ты зря привел.

— За что купил, за то и продал.

— Так уж сатанистами и называют? — подавшись вперед, спросил Феликс.

— А то и похлеще. Люди то куда более щедрые в таких оценках. Да и основания, вероятно, есть, отличные от простых умозаключений.

— Какие еще основания?

В свое время, работая в УБОП, Михаил Васильевич слышал о «доме Жемчугова» в Курске. Где в 1990-е нашли в подвале своего рода гекатомбы с замурованными и явно принесенных в жертву подростков. Анализ останков показал, что они относились к периоду от начала XIX века до конца 1930-х. То есть, их там около века убивали и замуровывали. Вот Михаил Васильевич и поведал отрывочно эту историю, подавая ее как слухи. Дескать, слышал. Решил навести справки. Дом действительно мутный. Местные жители разное болтают. А сотрудники ОГПУ Курска его словно в упор не видят. Поэтому он туда дальше не полез. Не его зона ответственности.

— Но зачем? Какой смысл? Не понимаю… — покачал головой Феликс.

— А то ты не знаешь? — смешливо фыркнул Фрунзе.

— О чем?

— О том, что еще в самом начале, в ЧК пришло очень много… кхм… старообрядцев.

— И какая связь?

— Старообрядец старообрядцу рознь. Этим словом называют очень много разных течений, приличная доля которых к христианству уже давно никакого отношения не имеет, кроме самоидентификации, — мрачно усмехнулся Фрунзе и поведал ему массу всего интересного.

Например, про «тюкальщиков» — секту старообрядцев, которые считали, будто бы вознестись в царствие небесное можно только погибнув как можно более болезненным образом. И старались в этом помощь всем, до кого руки дотягивались. Даже если эти «все» не сильно рвались в рай. Самый популярный способ «вознесения» у них был связан с разбиванием костей молотками, через что их «тюкальщиками» и прозвали.

Или другой пример, секта «бегунов». Они проповедовали отказ от социальных институтов, денег, работы, законов мирских и так далее. Мутя воду везде и всюду. Сами же при этом активно побирались, выклянчивая деньги, совершали преступления, грабежи, убийства. И вообще вели себя крайне деструктивным образом. Кроме того, их не раз ловили на ритуальных убийствах как подростков, так и детей — для получения крови, идущей на их ритуалы. Так, например, в некоторых группах «бегунов» считалось необходимым раз в год совершать причастие кровью. И брали они ее отнюдь не добровольно и по капельке. Из-за чего местные жители, когда узнавали о появлении в их краях этих кадров, могли легко устроить самосуд и перебить их от греха подальше.

И так далее.

И по мере того, как Фрунзе рассказывал про этих «прекрасных людей», Дзержинский все сильнее и сильнее обхватывал голову руками.

Михаил Васильевич еще в бытность свою работы в УБОП со всем этим зверинцем познакомился. По бумагам. И знал, что вся эта гадость и во времена РФ нет-нет да попадалась в руки оперативников. Как и о том, что именно эти люди в основе своей и хлынули в советскую милицию и ЧК на заре их становления.

Их начали чистить только ближе к концу 30-х. Но очень осторожно. Серьезно же взялись лишь после войны и более-менее разобрались как бы не к началу 70-х. В 30-е же обычной историей было увольнение из НКВД людей за «сочувствие» к тем же «тюкальщикам» или даже, прости господи, «скопцам». Простое увольнение. О том, какие художества там натворили эти «веселые ребята» даже и речи не шло. А ведь именно с этими «замечательными людьми» и связаны многие «перегибы на местах» в работе органов. Выразившись как в фабрикации дел 20-х — 30-х годов, так и во внесудебных расправах.

Не только с ними, конечно. Но без них ничего бы не получилось. Фрунзе об этом знал отчетливо. И постарался столь неприятные сведения осторожно донести Дзержинскому, объяснив, чем это грозит. И повернув вопрос так, будто бы деятельность Тучкова по сути своей — контрреволюционна и откровенно вредительская. Дескать, он, как и в свое время Свердлов, стремился как можно сильнее навредить революции. Сорвать ее. Настроить против нее широкие массы людей.

Почему он решил, что Дзержинский не относится ко всей этой тусовке? Очень просто. Феликс любил детей. И сделал для беспризорников ОЧЕНЬ много. А еще по работе в органах он запомнил: не всякий, кто не любит детей, сатанист, но всякий сатанист их не любит. Поэтому Михаил Васильевич и решил разыграть с Дзержинским эту карту.

— Кошмар… — тихим, словно бы замогильным голосом произнес глава ОГПУ, когда нарком по военным и морским делам замолчал.

— Теперь ты понимаешь во что тебя втянул этот… хм… эффективный сотрудник? Осознаешь, ЧТО о тебе и всех нас из-за него и его подельников думает простой люд?

Феликс Эдмундович невольно перекрестился и буркнул:

— Custodi et serva[3].

После чего замер и изумленно уставился на Фрунзе. Но тот вообще никак на это не отреагировал. Словно этот поступок был чем-то обыденным и повседневным.

Сильно задерживаться после этой дискуссии он у Дзержинского не стал. Знал его характер. Сейчас ринется все проверять. Возможно даже сам в Курск поедет. Поэтому мешать и отвлекать его не имело никакого смысла.

Вышел на улицу.

Вдохнул полной грудью морозный воздух.

И улыбнулся.

Этот разговор он давно готовил. Да только случая не представлялось подходящего. Слишком уж дивную и редкостную хрень творил этот Тучков со компанией. Из-за него и в армии разброд и шатание, и в тылах. Так что, если Дзержинский сделает нужные выводы, можно будет как минимум это безумие прекратить.

Он скосился на курящего прохожего.

Самому тоже хотелось.

Но он продолжал крепко работать над своим здоровьем. Поэтому табаком не баловался. Хотя и хотелось. В эти годы курили едва ли не все. Во всяком случае такое впечатление создавалось. И это получалось крайне заразительно.

Нарком тяжело вздохнул, проводив взглядом очередного курильщика, и нырнул в автомобиль. Теперь его ждал завод АМО, откуда с утра звонили. Дескать, они готовы продемонстрировать результат по созданию одного ноу-хау. Важного и крайне нужного. А именно универсальных транспортных контейнеров. Подходящих размеров для того, чтобы установить их на 20-тонную железнодорожную площадку. Ну и, как следствие, первый в истории седельный тягач для их транспортировки на базе АМО Ф-15.

Понятно — выглядит как насмешка.

Но Фрунзе если и опережал время, то не сильно. Потому что в Союзе и так появились первые в истории седельные тягачи. В 1932 году. Первый опытный сделали на базе знаменитой «полуторки» — ГАЗ-АА и таскал он вполне уверено полуприцеп с 3 тоннами груза. В том же году на базе АМО-2 сделали еще один — уже 5-тонный. Провели еще несколько экспериментов. И в 1936 году в серию пошел 8-тонный ЗИС-10, сделанный на базе не менее знаменитого «захара» — ЗИС-5.

Так что, Михаил Васильевич, если в этом плане и шел с опережением времени, то не сильно. И фундаментальным ноу-хау в его случае были лишь универсальные грузовые контейнеры и идея их перевозки по единой схеме — корабль-поезд-грузовик. С максимально быстрой перегрузкой кранами.

Понятно, что контейнеры современного образца сделать не получалось. В силу развития металлургии, технологии и общих производительных сил. И получалось заметно хуже, но это было не так уж и важно. Потому как те удобства, которые открывались при использовании даже вот таких, убогих контейнеров, перекрывали все их недостатки.

В целом — технология не выглядела сложной.

Но проблемы имелись. И упирались почти полностью в седельный тягач. Ведь привычного размера контейнер тяжелый[4]. И АМО Ф-15, даже модернизированный мог его потянуть лишь по дорогам с твердым покрытием и на весьма скромной скорости. Что было обусловлено КПП с увеличенными передаточными числами и подключенным демультипликатором.

Так что теперь перед наркомом стояла весьма непростая задача. Как быть? Ведь седельный тягач грузоподъемностью в 20-тонн сделать не так-то и просто. И вряд ли получиться быстро. А ждать пока там что разработают и запустят в серию не хотелось.

Единственным решением в этой ситуации было создание контейнеров поменьше — половинных с уменьшенным потолком брутто массы. Что позволяло как можно скорее запустить это все в дело, запустив выпуск седельных тягачей на существующей автомобильной базе. Хоть как-то. Хотя бы по нормальным дорогам. С последующим переходом на полноразмерные. Позже. Когда для этого появятся возможности.

Даже в таком варианте эта идея выглядела крайне выигрышно. Кардинально ускоряя погрузку-разгрузку-перегрузку товаров. Из-за чего многократно повышая эффективность логистики и снижая простой. Впрочем, кроме технических проблем имелись и организационные, и даже политические. Да, в лице Бухарина Фрунзе нашел очень деятельного союзника в этом проекте. А там еще и Орджоникидзе вроде как заинтересовался. И иный. Но нарком не обольщался — просто точно не будет. Ведь хватало и противников, причем высокопоставленных. Да и лобби грузчиков существовало немалое, которые таким образом лишали львиной доли своих заработков. Особенно в портах…

[1] В последствии, к середине 1930-х годов это было компенсировано специальным обеспечением и системой льгот, дававшие партийным функционерам крайне привилегированное и материально благополучное положение. Хотя смычка их с уголовниками и мошенниками как сформировалась в 20-е годы, так и просуществовала до последних дней Союза. И, в знаменитом «Рыбном деле» Андропова рубежа 60-х — 70-х было вскрыта только малая часть подобного «грязного белья». Что сыграло особую роль в формировании ОПГ в Союзе и особого, романтизированного культа «вора в законе» и уголовника в целом.

[2] Тучков Евгений Александрович (1892–1957) — сотрудник ЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД с 1918 по 1939 год. В 1922–1929 годах — начальник 6-ого отделения СО ГПУ/ОГПУ. Был главным автором и проводником антицерковной политики СССР в те годы. Создал общество воинствующих безбожников. Стремился максимально ослабить РПЦ, разбив ее на несколько враждующих осколков. Всячески при этом поддерживая сектантов и маргиналов. Автор и исполнитель волны массового террора и внесудебных расправ над священниками тех лет.

[3] Custodi et serva (лат.) — «Спаси и сохрани».

[4] Стандартный 20-футовый контейнер имеет размеры 6,058 х 2,438 х 2,591 м, объемом 33,1 м3, собственном весе 2200 кг и массе груза в 28200 кг (брутто — 30 400 кг). На него Фрунзе и ориентировался изначально. Задавая просто брутто массу в 20-тонн из ориентации на стандартную железнодорожную платформу.

1927 год, февраль, 27. Подмосковье

Тра-та-та-та. Стучал пулемет.

Та-та-та.

Расстреливая ленту за лентой. Государственные испытания нового мобилизационного легкого пулемета шли полным ходом. «Дендрофекального», как про себя его окрестил нарком по военным и морским делам.

Почему так?

Так его делали на базе печально известного «Шоша». Что вызывало массу острых перлов у язвительной публики. Особенно, как ему «шепнул на ушко Дзержинский» зарубежной. Да, почти все признавали — даже такой пулемет лучше, чем ничего. Но они не упускали момента указать на ничтожность и беспомощность «Советской власти».

Сначала был «дендрофекальный» самозарядный карабин, вызвавший откровенный смех «во всем цивилизованном мире», а теперь еще и пулемет ему под стать. Также сделанный едва ли не из говна и палок.

Фрунзе игнорировал это злорадство.

Армии требовалось оружие. Массово. А ничего проще и дешевле под рукой у него не было. Пока во всяком случае.

Не нравится, как говорится, не ешьте.

В РККА тоже хватало критиков. Но, к счастью, здесь он имел очень крепкие позиции. Большинство начальствующего состава его поддерживало. Как и Политбюро, видевшее в этом «временном» пулемете не только способ сэкономить немалые деньги, но и способ ускоренного перевооружения откровенно слабой армии.

От идеи применять полноценный винтовочный патрон в этом мобилизационном оружие отказались практически сразу. Чтобы облегчить оружие, сохранив его в категории ручных пулеметов, а не переносных. Ведь Фрунзе настаивал на ленточном питании. Так что, текущий экземпляр стрелял промежуточным патроном — 6,5х40. Не бог весть что. Но для дистанции до 500 метров вполне достаточно. Этакий вариант на тему РПД-46. И даже ленту под него сделали очень похожую на ту, что применяли в РПД-46, позволявшей прямую подачу патронов, которая и применялась.

Главной проблемой пулемета «Шоша» было очень неудачное боепитание. Ее решили. Причем достаточно легко. Сделав выбрасыватель вниз-вперед, а приемник сверху, поверх которого поставив лентопротяжный механизм.

Другой проблемой был темп стрельбы.

Поначалу ее считали неразрешимой. Все-таки длинный ход ствола. Однако приглядевшись заметили, что ускоритель отката в оригинальном пулемете Шоша был… поистине французский. То есть, конструктивно дурной чуть более чем полностью. Так что, не мудрствуя лукаво, внутри кожуха поставили на ствол бронзовую чашечку отражателя. Чем подняли темп до 400 выстрелов в минуту, против старых 250. Заодно уменьшив перегрев ствола, так как теперь отраженные раскаленные газы не проходили вдоль него назад.

Да — хотелось бы больше. Но и это хлеб.

Приклад же, как и в изначальном проекте, был выведен в линию со стволом и представлял собой «рыбий хвост» по типу не то MG-34/42, не то FG-42. Что изменило характер отдачи и оружие перестало подбрасывать выстрелом…

— И сколько по деньгам выходит? — спросил Рыков.

— В восемь раз дешевле тульского Максима.

— Славно! — без тени лести воскликнул Сталин, впечатленный результатом. В том числе и потому, что относил этот успех на свой счет. Ведь это он его предложил поставить на вооружение.

Много это или мало?

В пике своего производства ДП-27 был в 1,8 раз дороже MG-34 и где-то в 2,5 раза дешевле пулемета Максим на станке Соколова. МТ-25 выходил лишь на четверть дешевле станкового пулемета. А тут — в восемь раз дешевле! Что заметно лучше чем MG-34 на пике производства! Да, получившийся пулемет был далеко не MG-34, мягко говоря. Но так его и в промышленности еще не отработали. И в перспективе его можно будет удешевить еще сильнее при массовом производстве.

— Ну что товарищи, поздравляю нас с успехом. — торжественно произнес Фрунзе, когда стало понятно — испытания завершатся успехом.

— Разве это успех? — скривился Тухачевский.

— А что как не успех? — весьма серьезно заметил нарком.

— РККА получило отвратительное оружие, а вы радуетесь. Не понимаю я вас.

— РККА получило мобилизационную самозарядную винтовку и мобилизационный пулемет. Дешевые и простые в производстве. Да, их боевые и эксплуатационные качества спорные. Но так или иначе их можно оценить, как удовлетворительные. То есть, достаточные для войны. А значит, что?

— Что?

— РККА получило большое окно возможностей. Мы уже сейчас можем вооружить бойцов достаточно современным оружием. И воевать. При этом спокойно и без лишней спешки занимаясь разработкой действительно хороших образцов вооружений. И производить их. Теперь — мы можем себе это позволить без лишней лихорадки. Ибо таким нехитрым шагом выиграли себе время.

— Я бы не стал так оптимистично смотреть на этот вопрос.

— Вы хотите оспорить результаты испытаний?

— Нет, но…

— То есть, новое оружие вам не нравится, просто потому, что не нравится? Это вкусовщина Михаил Николаевич. Кому-то нравятся брюнетки, кому-то блондинки. Но разве это что-то меняет? Или вы в угоду своим вкусам предлагаете оставить РККА без дешевого и доступного пулемета?

— Михаил Васильевич, вы меня не так поняли. — поспешно произнес Тухачевский.

— А как я вас должен понимать?

— Этот пулемет дешев и доступен, но он плох.

— Плох, — согласился с ним Фрунзе. — Но его вполне достаточно для решения поставленных перед ним задач.

— Он ненадежен.

— Испытания этого не показали.

— Об этом знают все в мире!

— Если об этом знают все в мире, то почему испытания это не показали? Низкая надежность оригинального пулемета Шоша проистекала из его ужасного патрона и откровенно дурного магазина. Плюс усугублялась крайне низким качеством производства. Однако, несмотря даже на качество, свыше 90 % отказов и сбоев служил патрон и магазин. Это отчетливо нам и показали испытания. Или вы с ними не согласны?

— Как я могу их оспаривать?

— Тогда что вам не нравится?

Так и ругались.

Подобные перепалки происходили с изрядной регулярностью. Тухачевский и его сторонники раз за разом выступали с позиции «Баба Яга против». Нередко безотносительно аргументов или по надуманным, иной раздутым поводам. Однако, к февралю 1927 года, несмотря на иной раз нешуточные противоречия и противодействия, Фрунзе удавалось продвинуть свой план перевооружения.

Так, например, в январе 1927 года Сестрорецкий завод завершил свою «перенастройку» на выпуск СКФ-26. Первичную. Полностью свернув выпуск иной продукции. При этом удалось добиться обновления 65 % станочного парка. Рядом с заводом уже построили небольшую ТЭС. Специально под него. Работавшую на местном сырье — торфе, который доставляли с берегов Ладожского озера. Также начались большие работы по обеспечению жильем и бытовой инфраструктурой работников.

По плану модернизация производства должна была закончиться к апрелю-маю и завод должен выйти на миллион стволов в год. Для начала. Дальше-больше. Так как Михаил Васильевич продолжал свои попытки оптимизировать многие технологические и производственные процессы. С целью удешевить, упростить и ускорить выпуск этого оружия без потери качества. В том числе и для того, чтобы выйти на мировой рынок с этим крайне дешевым карабином. Он был уверен — в странах Латинской Америке, в Китае и в Центральной Азии спрос на него будет ураганный. Денег у них традиционно не густо, а оружия нужно много.

Ковровский завод, выпускавший до того СКФ-26, перестраивался на выпуск ЛПД-27. То есть, модернизированного пулемета Шоша под 6,5х40 патрон. Его так назвали, потому что ведущим разработчиком значился Дегтярев. И с этим оружием у наркома была та же самая задумка, как и с СКФ-26 — заработать. Торговать оружием ведь намного выгоднее, чем зерном. Не так ли? Для чего он занимался модернизацией Ковровского завода и его расширением. Хотя и не так ударно, как Сестрорецкого.

Ручной пулемет МТ-25 также продолжал производиться в Туле. Но поступал уже только на мобилизационные склады. Так как части постоянной готовности не только им были полностью насыщены, но и даже перевооружались модернизированными MG-14/17 от фирмы DWG. Под местным индексом РПД-26. «Отверточную сборку» которых наладили в Ижевске на их новом заводе. Обещая к лету запустить полный местный цикл производства на концессионном предприятии.

Хотя, если положить руку на сердце, какая это концессия? Фактически — вынесенный завод в зону с низкими налогами и более дешевой рабочей силой. Да, работников всех немцы привезли из Германии. Но платили они им меньше чем на Родине. В том числе и потому, что местные товары стоили дешевле. Да и какая их ждала альтернатива? Безработица в Веймарской республике была чудовищной. А тут — какая-никакая работа. Причем по профилю. И более-менее достойная оплата труда.

Кроме МТ-25 на Тульском оружейном заводе продолжали выпускать станковые пулеметы Максима. Причем с ноября 1926 года, как основную продукцию. Модернизированные.

Их теперь делали под металлическую ленту да под патрон 7,92х57 Mauser. Ну и так, по мелочи какое-то количество доработок. Например, поставили широкую заливную горловину и сливной краник рифленого кожуха водяного охлаждения. Перенесли предохранитель, для удобства манипуляции одной рукой. А для облегчения оперативной переноски пулемет получил две специальные ручки. Парные. Но, наверное, самым важным изменением, которое произошло, стало увеличение темпа стрельбы до 900 выстрелов в минуту. И вот этот вариант пулемета Максима образца 1926 года и был основным продуктом Тульского оружейного завода.

А вместе с ним и два станка.

Один стандартный — Соколова.

Второй же — тренога. Фактически копия треноги М2 от пулемета Браунинга. В варианте с этой треногой сам пулемет могли подхватить четверо бойцов за довольно удобные ручки и шустро куда-то потащить. Пятый нес треногу. Остальные бойцы — боеприпасы. Не так чтобы и сказочное удобство. Но все лучше, чем катить пулемет на маленьких колесиках. Особенно на неровностях, заболоченности, высокой траве, пересеченной местности, в горах или городской застройке. А вот для маршевой перевозки там же, на ТОЗ выпускали транспортную тележку с колесами от мотоцикла. Подрессоренную. Что позволяло ее цеплять даже к мотоциклам или автомобилям и перевозить довольно быстро.

Револьверы «Наган» производить перестали. Вместо них в армию уже пошли Luger P08. Их также пока выпускали путем «отверточной сборки» на маленьком заводе DWG в Перми, обещая до осени запустить полный цикл.

Компания Mauserже также не подвела. И в январе 1927 года выпустила первую партию КВМ-27 — крупнокалиберной винтовки на базе своей 13-мм TuF M1918.

И пока все.

Хотя в планах было много чего еще. Но пока удалось развернуться вот так…

Особняком шла эпопея с перспективной винтовкой, а точнее с карабином. Федоров, которому поручили это дело, с головой ушел в разработку «оружия своей мечты». И всем, кто с ним общался, было ясно — это надолго. Слишком уж он проникся идеями Фрунзе и довел их до абсурда, стремясь сделать оружие идеальным. Из-за чего постоянно утыкался в проблемы выбора в духе «Буриданова осла».

Формально то он должен был «родить» что-то в духе AR-18 с коротким ходом поршня, только с запиранием не поворотом, а перекосом. Но что реально там получится — бог весть. Потому что Фрунзе это особенно не контролировал, давая простор для фантазии и маневра. Разве что требовал все «приседания» документировать и полученные образцы испытывать. Мало ли он там чего интересное сделает?

Мутная история получалась.

Более-менее сообразительные догадались, что нарком выполнил свои обещания, данные Федорову. Но в самого конструктора не верил. Это проступало слишком отчетливо. Да и сам Фрунзе не раз называл конструктора «французом». Указывая на то, что тот прекрасно что-то выдумывает, но очень слабый технолог — традиционные маркеры французской инженерной школы. Учитывая обстоятельства это было почти что диагноз… почти что приговор.

Вот Токарев и подсуетился.

Лично прибыл на прием, чтобы доложиться. Набравшись, так сказать, наглости. Тем более, что с Фрунзе он не раз общался на оружейные темы и знал — тот вполне нормально воспринимает подобные выходки.

— Михаил Васильевич, — произнес он, входя, — вот.

И начал доставать из специального саквояжа оружие, завернутое в тряпицу.

— Что это?

— В свободное время. В инициативном порядке разрабатывал.

— Я понимаю. Но что это?

— Автоматический карабин под новый патрон 6,5х40.

— И в чем подвох?

— Ни в чем. Вот — разработал.

Начали беседовать.

Оказалось, что Токарев занимался разработкой не карабина, а пистолет-пулемета в инициативном порядке. И уже давно. Вот и решил приспособить свою поделку под новые задачи.

Получилось — странно.

Его пистолет-пулемет был основан на автоматике со свободным затвором. Как и все в те годы. И чтобы компенсировать возросшую энергию отдачи, он банально увеличил массу этого затвора и жесткость пружины. Не, ну а что? Сработало же…

— А вы сами из него стреляли?

— Он вполне исправно работает. — уклончиво ответил Токарев.

— Только честно — лягается при стрельбе?

— Лягается… — нехотя ответил конструктор, зная, что нарком ведь пойдет и проверит. Возможно даже прямо сейчас.

— Вот то-то и оно. Он и должен лягаться. Да и при стрельбе с заднего шептала прицельная стрельба одиночными выстрелами посредственной будет. Но идея мне нравится. Смотри…

И Фрунзе начал высказывать свои мысли.

Крутя-вертя эту поделку в своих руках он невольно вспомнил о знаменитой H&KG3. В девичестве бывший CETME modelo В, выросшей из StG45M.

Конструкция ее была в какой-то степени… противоречивой.

В чем это выражалось?

В том, что в России G3 традиционно ругали. Называя не иначе как «часы с кукушкой» или отпуская иные нелицеприятные эпитеты. Но Фрунзе знал — в советской, а потом и в российской традиции принято давать огульные оценки, подавая многие вещи инструментами пропаганды в гротескных, черно-белых тонах. У нас, пожалуй, только FNFAL не ругали, да и то, только потому, что объявляли ее клоном нашей СВТ-40.

В остальном же мире оценки H&K G3 были кардинально позитивнее. Что выразилось и в объеме производства, который был на уровне таких знаменитых «стволов» как FN FAL и M16. Примерно в районе 7–8 миллионов экземпляров всех вариантов. Что особенно показательно в условиях доминирующего оружейного лобби США и в глазах Фрунзе ставило G3 в равнозначную с FN FAL позицию.

Понятное дело — с АК все это не сравнимо.

Но никто и не стремился это сделать. Оружейный экспорт «наши западные партнеры» старались закрыть куда более дорогими и ценными продуктами вроде самолетов, орудий, бронетехники и так далее. Стрелковое же оружие в основном выпускали только для своих армии и гражданских нужд…

Почему Фрунзе зацепился за идею?

Потому что G3 была самой простой и дешевой в производстве из всей плеяды первого, послевоенного поколения штурмовых винтовок. Да и последующих. Настолько, что их лицензировали у себя даже такие страны как Пакистан, Иран, Турция, Мексика и так далее. А это, как вы понимаете, не самые передовые промышленные страны. Так или иначе — G3 стоял на вооружение армии и полиции около 80 стран.

Да, на оригинальном патроне, G3 лягался, что было главной его бедой. Но 6,5х40 далеко не 7,62х51. Это боеприпас был вдвое менее мощный. Что откровенно вдохновило Михаил Васильевича. И он битый час потратил на Токарева, рассказывая, как тому переделать свой «девайс» в некое подобие G3.

Понятно — обещание Федорову было дано.

Но сможет ли сам Федоров его реализовать? Большой вопрос. Поэтому нарком дал шанс и второму участнику этой гонки — Токареву. В надежде на то, что хоть один из образцов за несколько лет они смогут довести до ума. И на Токарева у него надежды было больше.

Почему?

Тот был приземленным и не витал в облаках.

Вон как ухватился за шанс.

И вряд ли будет пытаться сделать что-то идеальное. У него не такая степень экзальтации…

— Там есть еще кто на прием? — поинтересовался Фрунзе, когда конструктор ушел.

— Нет Михаил Васильевич, — ответил секретарь.

— Тогда я домой. Голова кругом.

— Вас беспокоить, если будет какое-то ЧП?

— Конечно. Следуем строго по регламенту. Пусть даже оно в 2 или 3 часа ночи случиться. — произнес нарком через плечо, выходя из кабинета.

Дорога до дома ему не запомнилась.

Он почти сразу задремал и чуть-чуть покемарил, пока ехал.

Поднялся в квартиру.

Обнял и поцеловал молодую и покладистую супругу. И… замер…

В прихожей на тумбочке стояла пачка книг, перевязанных веревочкой. Одинаковых.

— Что это? — спросил нарком и, не дожидаясь ответа, глянул на обложку. — «Сказки на ночь» М.В. Фрунзе… — прочитал он. И «завис».

— Дорогой, ты не рад?

— Я? Я… честно говоря даже не могу понять, что это?

— Ты детям такие интересные сказки рассказывал. Я их никогда не слышала. Вот и решила — записать. А потом обратилась в издательство и их напечатали.

— Напечатали то, что я рассказывал детям?! — вытаращился он на жену.

— Ну да… — опешила она. — Тимур и Татьяна очень мне помогали в этом. Они тебя специально просили повторить то, что я еще не слышала или записала не точно. А потом, мы вместе их вычитывали-правили. И мама твоя помогала. Мы хотели сделать тебе сюрприз.

Фрунзе нервно выдохнул.

Развязал завязки. И взяв книгу, начал ее листать.

Его пробил холодный пот.

У него в прошлой жизни никогда не было детей. И он не знал детских сказок. Разве что те, которые сам в детстве слушал. Но то было давно и не правда, посему он их совсем не помнил. Вот и выдумывал, опираясь на свои воспоминания, разные истории. Где-то пересказывал мультфильмы, адаптивно. Где-то фрагменты фильмы. Где-то что-то еще. Поэтому его дети слушали то историю «Ивашка из дворца пионеров», то приключения миньонов, то похождения «Аватара», а то и историю о паровозике, который смог в шутливой форме. И так далее. Само собой — в адаптированном варианте. Так как оригинальный финал истории про паровозик от майора Пэйна Фрунзе посчитал перебором.

И это все оказалось записано.

И издано.

— Ох… — выдохнул нарком.

— Милый, тебе плохо?

— Да разве же это сказки? Зачем…

— Еще какие сказки! Ты посмотри на тираж!

— Любимая, — как можно спокойнее произнес чуть пришедший в себя Михаил Васильевич. — Ты хоть спрашивай, когда в следующий раз такое будешь делать. Или хотя бы предупреждай…

— Я что-то сделала не то? — нежно обняв его за шею, спросила Любовь Петровна.

— Ну… как тебе сказать?.. Мда. И кто тебя надоумил?

— Я Александру Васильевичу как-то сказала, что ты удивительный рассказчик и сочиняешься для детей сам славные сказки. Он заинтересовался. Попросил парочку ему показать. Я выбрала наиболее безобидных. И он оказался в восторге. Заявил, что это как раз то, что нужно современным детям.

— Александру Васильевичу?

— Луначарскому. Наркому просвещения.

— Луначарский значит… уф… — протерев вспотевший лоб платочком выдал он. — Прошу, радость моя, никогда ничего за моей спиной не делай. Даже если считаешь это правильным и нужным.

— Я просто хотела сделать тебе приятный сюрприз.

— Понимаю. И он очень приятный. Серьезно. Я рад. Но будь осторожна, не забывай о том, какую должность мне приходится занимать. Любое неосторожный шаг может закончиться фатально. Для нас обоих. Еще не известно, к чему все это приведет, — кивнул он на книгу. — Любую двусмысленность мои враги могут использовать против меня. Против нас. Понимаешь?

— Понимаю, — нежно поцеловав мужа в ушко, произнесла она. — Прости. Такого больше не повториться.

— Ужин готов?

— Только тебя и ждем. Сейчас накрою на стол. — произнесла она и упорхнула на кухню. Нарком же еще несколько минут приходил в себя. Его расчет на продуманную особу оказался поспешным. Такую выходку отчубучила…

1927 год, март, 3. Ленинград

— Гляди-ка! — ткнул локтем один матрос другого.

— Чего тебе?! — недовольно воскликнул дремавший доселе морячок на лавочке.

— Какие гости к нам пожаловали!

— Какие?

— Да ты зенки то протри и погляди! Вон туда.

Матрос поежился от холодного ветерка, попавшего за шиворот. Потер глаза. И таки посмотрел в указанную сторону.

Там прибывал бронепоезд.

Передняя буферная платформа с запасом рельсов, шпал и шанцевым инструментом. Специально на случай порчи рельсов или их подрыва. Потом шел паровоз, прикрытый броневым кожухом. Дальше тендер с углем. Вооруженный вагон с поворотной башней, где стояла 76-мм горная пушка и спаренный с ней станковый пулемет. Три бронированных вагонов. Еще один вооруженный вагон. Тендер. Забронированный паровоз и буферная платформа.

Не бог весть что, но нарком по военным и морским делам теперь ездил только на таком поезде. Совершая свои визиты. После покушений — сумел себе пробить и в самые сжатые сроки построить.

Временно.

Потому что на Ижорском заводе под руководством Николая Ивановича Дыренкова[1] занимались проектированием нового бронепоезда для командного состава. Но уже на базе дизельного движения, а не парового локомотива. Причем серийного. Он должен был получиться более компактным и подвижным, лучше защищенным и вооруженным. А главное — имеющим больший запас автономного хода и кардинально более высокую оперативную надежность.

А вместе с новым дизельным спецпоездом, Дыренков занимался проектированием и целой серии моторных броневых вагонов разного назначения. Тут и зенитные для тылового прикрытия. И патрульные. И прочие.

Михаил Васильевич планировал таким образом кардинально обновить и усилить железнодорожные силы. Что особенно было ценно для контроля за удаленными регионами и тылами…

— Это кого это к нам занесло? — спросил третий матросик, сплюнув.

Однако ответ ему не потребовался.

Из вагона высыпала охрана и довольно грамотно заняла периметр. До зубов вооруженная с пистолетами-пулеметами и самозарядными винтовками. «Нарисовалось» даже несколько бойцов с полноценными винтовками, оснащенными оптическими прицелами. И несколько наблюдателей с биноклями.

Потом вышел Фрунзе.

С женой.

Она его в этой поездке сопровождала.

Он вообще почти никогда не оставлял ее дома, отправляясь в командировку. Жена должна быть с мужем. Особенно молодая и красивая. Во всяком случае, ему было как-то неловко ее оставлять надолго. Да и личный секретарь в таких поездках требовался. И не только секретарь…

Вышли.

Спокойно прошли через здание Московского вокзала.

Сели в автомобиль и укатили куда-то в составе кортежа из девяти однотипных седанов, выкрашенных в одинаковый цвет. В остальные сели частью бойцы охраны, частью сопровождающие.

Причем все — быстро.

Раз.

И вроде как все «рассосалось». А о случившимся напоминал лишь бронепоезд довольно грозного вида и его охрана. Но уже без контроля периметра и не мешающая никому.

— Лихо, — почесав затылок, констатировал морячок.

— А краля у него что надо.

— Да ну тебя, — сдвинув ему бескозырку на лицо, шутливо произнес третий.

— Не, ну правда.

— Краля как краля. И получше видали. Ты лучше бы не на нее пялился, а на тех волков, что наркома окружали.

— А что?

— На него ведь три покушения было. Если убийцы через этих прорывались, то… — развел он руками. — Не представляю, как он кому-то поперек горла стоит, чтобы на такие отчаянную лихость идти.

— Контре может какой-то?

— А бес его знает… Может и контре.

— А разве нет?

— А тут то он чего так хоронится? Разве у нас тут контра на каждом углу сидит?

— А ты пойди ее найди. Таится же. Болтают, будто бы его на операционном столе чудом не убили.

— Это не то, — отмахнулся матросик.

— Как не то? Уважаемые люди же люди. И тут раз — перекрасились. А может и были такими всегда.

— Так не с винтовки же били его.

— Ну так и что?

— И стреляли. — добавил четвертый морячок. — Слышал я, что как-то на него урок натравили. Те по авто его палить вздумали…

Так и болтали, перемывая кости самому наркому, его жене, его охране, бронепоезду и далее до бесконечности. Все-равно время коротать, ожидания своего поезда.

Фрунзе тем временем двигался по заранее намеченным им адресам. План модернизации и развития флота, прежде всего Балтийского, никуда не делся. И начинал потихоньку поджимать. Строго говоря именно этот флот был наиболее важен для молодого СССР в самой ближайшей перспективе.

Первостепенной задачей являлось прикрытие Ленинград с моря. В том числе от превосходящих сил потенциального противника. Что Фрунзе планировал обеспечивать силами в первую очередь малых подводных лодок и самолетов-торпедоносцев берегового базирования. А также посредством группировки минных заградителей, в том числе подводных[2], сторожевых кораблей и множества катеров разного типа.

Эта задача была перманентной, то есть, постоянной. И ее требовалось решить уже вчера. Отчего именно на ней вопросе Михаил Васильевич концентрировался в первую очередь.

Менее остро стоял вопрос об обеспечении с моря проведения перспективных военных операций против «балтийских тигров» и Финляндии. А возможно, что и Швеции. Здесь требовалось создать крепкую, но небольшую наступательную группировку из двух-трех кораблей первого ранга. В качестве ядра флота, обеспечивающего его устойчивость. В окружении из подходящих легких сил. Само собой, без линейных крейсеров и прочих подобных инструментов, которым было на Балтике тупо не развернуться.

В качестве же основных «рабочих лошадок» в этих перспективных операциях нарком видел канонерские лодки и десантные корабли. Само собой — специальной постройки и довольно разнообразные. Плюс военно-транспортные корабли да морские тральщики. И, главное, достаточно большой корпус морской пехоты, который он собирался разворачивать не по советскому, а по американскому канону. То есть, не как легкую, а как тяжелую пехоту специального назначения.

Про авианосцы на Балтике Фрунзе если и думал, то только в ключе создания одного-двух вспомогательных «аппаратов». Скорее, как противолодочная плавбаза, чем авианосец в привычном смысле слова. Основной же корпус морской авиации он считал рациональнее размещать на берегу. Во всяком случае в условиях Балтики.

Из чего и выстраивалась «дорожная карта» — план, то есть.

Например, все «Новики» по его задумке требовалось модернизировать, превратив во вполне приличные сторожевые корабли. Способные прикрывать не только акваторию, но и ордера на марше, а также конвои. Для чего требовалось заменить артиллерию на более подходящую для нового спектра задач, поставить мощное ПВО, средства сброса глубинных бомб, новые силовые установки и прочее.

Ради «Новиков» Фрунзе как раз и прибыл. Так как «на местах» начался совершенно нетерпимый и контрпродуктивный «срач». Участников требовалось срочно растаскивать за шкирку по углам и расставлять приоритеты вручную.

Да, рисковая стратегия. Так можно было и промахнуться. Причем легко. Если же оставлять эту ругань на самотек, то она могла идти вечно. Время же, по мнению наркома, был не только единственным невозобновимым ресурсом человечества, но и крайним дефицитом…

Вечерело.

Михаил Васильевич устало смотрел на очередную партию спорщиков. И боролся с острым желанием их всех прям тут и застрелить.

Вот уже пару часов «рубились» Всеволод Александрович Ванштейдт с ленинградского завода «Русский дизель» и Фирсов Афанасий Осипович[3] с коломенского паровозостроительного завода, где он уже почти год по предложению Фрунзе занимается дизелями. При активном участии представителей германской компании MAN, сотрудничество с которой было очень сильно расширено в 1926 году. А также германской же компании Argus. Ну и моряков из военно-технического комитета. Куда уж без них?

Вопрос стоял остро и ребром. О выборе преимущественного типа силового агрегата для флота. Военно-технический комитет «налегал» на паровые турбины. Вайнштейдт на 2-тактные дизеля. Мирошин — на 4-тактные.

Для искушенного читателя вопрос этот выглядел странным. Ведь в те годы не выпускали дизелей подходящей мощности, годной для того, чтобы поднимать вопрос о преимущественном движителе в масштабах флота. Но есть нюанс. Весной 1926 года Фрунзе сделал две очень важные вещи. С одной стороны — вбросил через ТЗ перспективную идею новых силовых агрегатов. А с другой — стал активно расширять сотрудничество с такими германскими компаниями как MAN и Argus, обладающими технологиями, подходящими для реализации задумки.

— Так, товарищи, спокойно! — наконец рявкнул нарком, которого это все уже достало.

Присутствующие, казалось, его не заметили. Как галдели, так и продолжали галдеть. Как чайки у городской помойки.

Михаил Васильевич еще раз крикнул, призывая к порядку.

Ноль реакции.

Тогда он тяжело вздохнул. Достал пистолет. И бесхитростно выстрелил в потолок. Понятно не над своей головой, а чуть в сторону. Так что посыпавшаяся штукатурка угодила как раз на спорщиков. Звук же выстрела в замкнутом, хоть и просторном помещении, легко сумел «перекричать» всех остальные «глотки».

Все заткнулись и уставились на наркома.

— Время, — громко и отчетливо произнес он.

— Что время? — не понял командующий Балтийским флотом Векман Александр Карлович.

— Время на дебаты. Первой будет отвечать команда научно-технического комитета, — с усмешкой произнес нарком, не убрав пистолет в кобуру, а положив на стол рядом с собой. — Николай Иванович, — обратился он к Игнатьеву. У нас есть подходящие турбозубчатые агрегаты или турбины в налаженном производстве для модернизации флота и оснащения новых кораблей?

— Нет. — несколько секунд поколебавшись, ответил тот, не сводя взгляда с пистолета. — Но их несложно…

— Достаточно. Пока достаточно. — перебил его Фрунзе. — Всеволод Александрович, — обратился он к Ванштейдту. — У нас есть подходящие двухтактные дизеля?

— Почти. — спокойно ответил тот.

— Почти, что?

— В производстве быстроходного судового двухтактного дизельного двигателя у нас нет. И мы его пока не начали осваивать. Но у компании MAN есть подходящие проекты. Уверен, что мы сможем их запустить в серию в самые сжатые сроки. При их помощи, разумеется.

— Это отрадно слышать. Но на Коломенском заводе уже начали серийный выпуск двигателя MAN F6V[4]. И уже готовят к серии его 8-ми, 10-ти и 12-цилиндровые версии.

— Двухтактные дизеля будут давать большую мощность в том же весе и габаритах. — невозмутимо заметил Ванштейдт.

— Сколько потребуется времени на их запуск в серию?

— По меньшей мере полгода, — произнес представитель компании MAN. — При самых благополучных раскладах. Но я бы думаю, стоит закладываться на год-полтора или даже два.

— Англичане с французами нам дадут столько времени? — задал риторический вопрос нарком.

Все промолчали.

Собственно, в чем была задумка?

Изучая германский рынок и подбирая компании для сотрудничества Михаил Васильевич наткнулся на двигатель Argus As 5, представляющий собой «звезду» и шести 4-цилиндровых блоков двигателей попроще. Которых объединял общий картер и коленчатый вал.

Понятно — не серийный образец. Но это натолкнуло Фрунзе на мысли о знаменитой советской пятисотой серии дизелей. Которые активно ставили на легкие корабли в Союзе после войны. В голове у него это пересеклось с корабельным дизелем MAN F6V и… понеслось. Он собрал консилиум из этих двух указанных компаний и предложил им сложную, но крайне интересную задачку — скрестить ужа с ежом.

По предварительным габаритам получалось что-то в духе обычной турбины[5]. Плюс-минус тапочек. Только котельные освобождались. И ход становился кардинально гибче да экономичнее. Про оперативную готовность и речи не шло — завести дизель и развести пары — две большие разницы.

При этом вопрос вибраций решался большим количеством цилиндров и общей стабилизацией. То есть, беды «Дойчланда», когда из-за вибраций на полном ходу приходилось общаться записками, можно было избегать. Равно как и снижения точности стрельбы. Даже при применения двухтактных дизелей. А ленинградский завод «Русский дизель» сразу включился в процесс и нашел массу сторонников в самой компании MAN.

Сохранялось, правда, довольно сильное лобби турбозубчатых машин на паровых турбинах. Дескать, мутная тема эти «звезды» и слишком сложная. А вот турбины — дело верное. Но, как только в руководстве Веймарской республики узнали о задумке Фрунзе — это лобби стали жестко оттирать[6]. С каждым месяцев, с каждой неделей, с каждым днем все больше и больше влиятельных заинтересованных лиц подключалось к этому вопросу. Именно в формате продвижения проекта дизельных многорядных «звезд». И не только в Германии, но и в Союзе.

Дизель был модной темой…

Так или иначе, тема пошла.

Но почти сразу она уперлась в выбор тактности базового двигателя. Где начался жесткий клинч боевых Буридановых ослов. Чем активно пользовались сторонники паровых турбин. И так длилось до сего дня. Пока Фрунзе не психанул, наблюдая за этим дурдомом, и не решил вмешаться. И дело пошло. Но только после того, как нарком пулей осыпал на головы спорщиков. А потом не убирая оружие быстро устранил противоречия… хм… инженерно-технического характера.

Было решено строить 7-милучевыую «звезду» из 6-цилиндрового 4-тактного дизеля MAN F6V. А также ее варианты с блоками по 8, 10 и 12 цилиндров.

Но и это еще не все.

Михаил Васильевич помнил о М-507. Силовом агрегате, который представлял собой, по сути, турбозубчатый агрегат. Только собранный не из двух турбин и редуктора, а из двух дизельных «звезд» пятисотой серии и редуктора. Что позволяло в теории получить спарку из двух «звезд», собранных из 12-цилиндровых блоков, давая в теории порядка 31–32 тысячи лошадей. На вал. То есть, поставив на корабль 4 вала с гребными валами, дать ему порядка 120 тысяч лошадиных сил энерговооруженности.

Без наддува.

А ведь он у немцев имелся. Более того, на Коломенском паровозостроительном заводе уже имелась вся необходимая для него документация.

Понятное дело, на предельные показатели никто не закладывался.

Да и агрегат весьма хтонического вида получался.

Но Фрунзе знал — были такие железки.

Да, послабее.

Но были.

И работали. Причем весьма стабильно.

И создавали их советские инженеры, а не германские. Причем в ходе войны и сразу после ее окончания. А это, прямо скажем, не фронтир научно-технического прогресса.

В оригинальной истории по этому пути не пошли. Михаил Васильевич это знал. Как и то, что в оригинальной истории путь развитие науки и техники был крайне связан с «его величеством случаем» и конъюнктурой. Из-за чего очень много перспективных и крайне полезных направлений развития науки и техники попросту отмирало или отсекалось магистральными трендами.

Риск?

Огромный.

Был очень серьезный шанс провалиться со страшным треском. Однако в случае успеха это открывало новые горизонты.

И прикинув расклад Фрунзе решился. Понимая, что за ним в этом деле стоят не столько скудные научно-технические ресурсы Союза, сколько Веймарская Германии. В высших кругах которой все сильнее и сильнее нарастал реваншизм. И шел поиск способов «догнать и обогнать» своих противников. В том числе с помощью нестандартных технических решений.

Но нарком не был Хрущевым. То есть, в таких фундаментальных и важных вещах не ставил «все фишки» на одну позицию. И работ по турбинам не сворачивал. Более того — даже вел поиски подходящих образцов для копирования.

Ему ведь требовались пути отхода в случае чего.

По этой же причине раньше времени он не «кричал» о новой, прорывной технологии. Говорить «гоп» до прыжка было глупо. Да и можно спровоцировать англо-французов. Однако все одно — ставку сделал, постаравшись разыграть ее в полной мере.

— Устал что-то… — тихо прошептал Михаил Васильевич, выходя на улицу.

Рядом хмыкнул командир Балтийского флота. Он и сам взмок от той затяжной ругани, которая называлась совещанием.

— Может в баньку? — поинтересовался председатель научно-технического комитета флота.

— Можно. Но потом. Надо сегодня еще к Григоровичу заехать. Мы с этим бредом весь график сбили. — мотнул он головой в сторону здания за его спиной. — Надо было сразу пистолет доставать.

— Надо. Даже удивительно как все сразу стало конструктивным и спокойным.

— Добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одним лишь словом. — назидательно подняв палец, произнес нарком. — Тут главное не увлекаться. И применять этот метод только тогда, когда все летит в Тартар. Ладно. По машинам. Время… время… мы его безбожно сжигаем в пустую.

Спорить с Фрунзе никто не стал. Посему минуты не прошло, как люди «рассовались» по машинам и кортеж тронулся. «Под всеми парами» направившись в отдел морского опытного самолетостроения ЦКБ Авиатреста, которым руководил Дмитрий Павлович Григорович. Тот самый, который в 1913 году создал свой первый гидросамолет. А в дальнейшем его совершенствовал в разных моделях.

Перед ним, дистанционно, в формате переписки, Михаил Васильевич поставил две очень важные задачи. Хотя, конечно, на первый взгляд они такими, наверное, и не выглядели.

Первая заключалась в создании так называемого airboat, как его называли в англоязычной среде. Точного названия в русском языке нарком не знал. Во всяком случае. Ближе всего было словосочетание — аэросани-амфибия.

В Союзе с 1918 года разрабатывали и производили аэросани. Но практически исключительно как сани. То есть, средство передвижения по снегу и льду. Фрунзе же поставил перед Григоровичем задачу создать аэросани-амфибию, способную ходить не только по снегу и льду, но и по воде и заболоченным участкам.

Зачем?

Как патрульно-поисковое средство и, что намного важнее, сверхлегкий десантный катер. Который может и зимой по льду финского залива пехоту перевозить, и летом по водной глади. Хотя и с ограничениями по волнению.

Почему это поручили Григоровичу?

А кому еще? Профильных КБ в Союзе не имелось для таких задач. А аэросани разрабатывали все, кому не лень. Тут же хотя бы какие-никакие, а имелись наработки. Все-таки гидросамолеты разрабатывали-строили. И, насколько Фрунзе знал, проектировали летающую амфибию под руководством подчиненного Григоровича — Вадима Борисовича Шаврова…

Вот как раз с самолетом-амфибией и было связано его второе задание. Почти напрямую. Он поручил ОМОС изучение экранного эффекта. Его к тому времени уже открыли. И нарком, наткнувшись на заметку о нем, прям оживился.

Практически каждый мальчишка в Союзе и после его развала слышал про экраноплан «Лунь». Про эту трехсоттонную махину, носящуюся над водой со скоростью около пятисот километров в час. Хотя бы раз — уж точно.

Так вот.

Фрунзе имел в виду совсем не его, когда давал задание Григоровичу. Михаил Васильевич в той жизни своими глазами ни раз видел легкие экранопланы вроде «Волга» или «Акваглайд». Для чего-то подобного никаких запредельных технологий не требовалось. Их было реально сделать даже из фанеры при достаточно дохлом моторе в сотню-другую лошадей. Благо, что даже идущий на скорости в 120–150 км/ч такой «пепелац» был заметно быстрее любого торпедного катера. Даже глиссирующего. И его кардинально меньше трясло. Что было крайне важно. Ибо сидеть на катере, идущим даже со скоростью 40–50 км/ч было удовольствием ниже среднего. Когда же катер прет со скоростью под 100 км/ч — находиться на нем являло собой особую форму бешеного родео, доступного далеко не всем. И Михаил Васильевич видел в легких экранопланов перспективу именно в формате катеров: патрульных, поисковых, десантных, торпедных и так далее. То есть, как старших братьев airboat.

И обо всем этом требовалось поговорить.

В живую.

Посмотреть на их мини-модели.

Заглянуть в их глаза, пытаясь понять — занимаются они делом или саботируют. Ну и так далее. Командующий же Балтийским флотом и председатель научно-технического комитета в этом деле выступали очень важными фигурами. Проводниками воли наркома. И требовалось, чтобы они как можно лучше понимали и осознавали задумку. Поэтому он их и потащил с собой…

[1] Дыренков Н.И. (1893–1937) — в оригинальной истории в 1927 году разработал мотоброневагон, пошедший в последствии в серию как Д-2. Занимался разработкой бронеавтомобилей, железнодорожной техники и прочего. Не всегда доведенной. 13.10.1937 году арестован, а 9.12.1937 осужден по обвинению в «участии в диверсионно-террористической организации». В тот же день расстрелян на полигоне «Коммунарка».

[2] Проектирование большой подводной лодки (серия I), начатое в январе 1926 года, шло по уточненному техническому заданию и тактико-техническим требованиям (новое рабочее название проекта — тип «Кит», вместо «Декабрист»). Фрунзе хотел увидеть не большую крейсерскую подводную лодку, для которой по сути пока не существовало задач, а большой подводный минный заградитель, который можно было бы использовать также как военно-транспортный и десантный корабль специального назначения. Первой ключевой особенностью проекта была камера входа-выхода боевых пловцов с оборудованием в погруженном состоянии. Второй — шпангоуты прочного корпуса, вынесенные наружу. Третьей — лодка проектировалась для преимущественного движения под водой (на дизелях через шнорхель) с соответствующими обводами легкого корпуса. Артиллерия предусматривалась только зенитная.

[3] Фирсов Афанасий Осипович (1883–1937) — российский и советский инженер-конструктор. Разработчик БТ-5 и БТ-7, и именно на его наработках создан Т-34. Но, на самом деле по профилю и образованию — специалист по тяжелым дизелям. Имеет профильное высшее образование (Швейцария и Германия) и большой опыт работы. На танки его поставили директивным образом после ареста и осуждения по сфабрикованному обвинению. Фактически поместив в «шарашку» при ХТЗ.

[4]MAN F6V — 4-тактный, рядный 6-цилиндровым дизельный двигатель, мощностью 1200 л.с. Бескомпрессорный. На Коломенском заводе получил маркировку 42Б6.

[5] «Звезда» и 7-ми 6-цилиндровых блоков должна получиться длиной около 6 м и порядка 4,5 м в диаметре.

[6] Именно в эти годы в Веймарской республике проектировали знаменитый «Дойчланд». И остро стоял вопрос о силовом агрегате. Поэтому за идею Фрунзе и зацепились. Тем более, что она выглядела хоть и странно, но вполне перспективно. Особенно активно и бурно исследовать это все в самой Германии было едва ли реально, поэтому Гинденбург лично поддерживал эту разработку всеми возможными способами.

1927 год, март, 19. Москва

Раннее утро субботы.

Входная дверь захлопнулась.

Фрунзе только что проводил детей до служебного автомобиля, отправляя к бабушке. На выходные. Благо удалось ей существенно улучшить жилищные условия. А бабушку дети любили.

Вопрос с жилплощадью для родителей жены он тоже решил, как и для семьи ее сестры. Конечно, им выделили не элитные квартиры, но вполне сносные. И главное — не очень далеко. Так что, в принципе, можно и пешком дойти, не прибегая к услугам автотранспорта. Но так надежнее.

Да — небольшой перегиб со служебным положением. Но почему нет? В конце концов Михаил Васильевич не бессребреник. А любовь к Родине, как известно, должна быть обоюдной. Хоть немного.

За то время, что он провожал детей, супруга уже успела переодеться и накраситься, представ во всеоружии.

Нарком улыбнулся.

Красота.

Настоящая женщина-вамп.

Как по нему, Любе совершенно не шел блонд, в который ее выкрасил Александров. Ее натуральные темные волосы, особенно с правильным макияжем и одеждой создавали удивительный образ. Страстный. Острый. Сексуальный.

Супруга, увидев, как муж ей откровенно любуется, ответила встречной вполне искренней улыбкой. И опустила иглу граммофона на пластинку.

Заиграла музыка.

Вальс.

И Михаил Васильевич, сделав пару решительных шагов, подхватил ее за талию и закружил в танце.

Никогда в прошлой жизни не танцевав, он вдруг, обнаружил свой интерес к этому делу. И редкую неделю не вальсировал с молодой женой. Раз от раза улучшая свои показатели.

Да и романтика какая-никакая. Пусть и топорная. Но им она нравилась. Обоим. В эти сложные годы она была на вес золота внутри семьи.

Пластинка закончилась.

И Любовь Петровна нехотя «отлипла» от мужа, давая ему возможность завести граммофон заново. Брак по расчету, заключенный ими изначально, довольно быстро трансформировался.

Да, Михаилу Васильевичу не хватало дворянского воспитания. И это сразу бросалось в глаза. Но и бескультурным его нельзя было назвать. И, уж тем более, необразованным. Он удивлял свою супругу. И чем дальше они жили, тем больше. Тем сильнее она к нему привязывалась. И даже потихоньку влюбляясь. Даже несмотря на существенную разницу в возрасте.

Сам нарком не отставал.

И удобная девочка, взятая чтобы «закрыть кейс» одинокого мужчины, становилась в его глазах все более и более ценной особой. Любовь или нет, но привязанность нарастала. Ему с ней было хорошо. Не только и столько в сексуальном плане, сколько в житейском.

Она старалась быть хорошей женой.

И у нее получалось.

И даже с детьми она сумела поладить.

Секс, правда, был не так, чтобы и блестящий. Но откуда молодой женщине быть в нем опытной? Она ведь не практиковала «дополнительные услуги» во время работы в театре. Да и того тоже…

Вновь заиграла музыка.

Вновь они закружились в танце.

Тактильный контакт потихоньку заводил и разогревал. Пока, наконец, после в очередной раз остановившейся композиции, они не предались более интересным делам. Заходя издалека и медленно раздеваясь. Из-за чего это разогревало и тревожило только сильнее…

— Ты не дуешься на меня? — спросила она, когда все закончилось и они лежали обнаженными на постели.

— Дуюсь?

— Из-за книги.

— «Сказки на ночь»?

— Да.

— Все совершают ошибки, — чуть помедлив ответил Михаил Васильевич, прижав ее посильнее. — А эта вроде бы даже и не ошибка. Вон какой от нее эффект. Я слышал, что даже Надя купила эту книжку и читает детям.

— Надя?

— Аллилуева. Жена Сталина. А это показатель. Значит пронесло.

— Слава богу, — выдохнула женщина.

— Я даже подумал, что нужно подготовить второе издание и обеспечить сказки иллюстрациями. Подберешь художников?

— С радостью…

Так они и провели первую половину выходного дня. Предаваясь тактильным и любовным утехам. Болтая. И в целом наслаждаясь обществом друг друга. После обеда их ждало посещение кинотеатра и небольшая рабочая поездка мужа. Выделять на отдых совсем уж весь день он не мог себе позволить…

Подмосковный стрелковый полигон снова шумел.

Бойцы в новом зимнем обмундировании громыхали из тяжелых 13-мм винтовок. Тех самых, Mauser, которые мало-мало собирал в Союзе. Но в этот раз они стреляли не для научных или статистических изысканий, а ради учебного процесса.

— Бей! — не очень громко, но четко произнес мужчина с биноклем, стоящий рядом со стрелком.

Жахнул выстрел.

— Поспешил. Полкорпуса.

Стрелок чертыхнулся.

— Смена позиции.

И тот, вместо со вторым номеров, подхватив винтовку, пригибаясь, метнулись в сторону…

По полю же на тягах «катилась» мишень мотоцикла. Сейчас отрабатывался огонь по ней. А так-то имелись грузовики и легковые авто. Причем двигались они либо с приближением, либо с удалением. И разной скоростью. Чтобы научить стрелков самих оценивать упреждение в зависимости от ситуации. Это был второе учебное поле. Продвинутое. На первом работали по неподвижным мишеням, имитирующим пулеметные гнезда, орудия и так далее. Где обучение и начиналось. Там цели не двигались, но поднимались, дистанционно. По команде инструктора. Третье поле — самое продвинутое — смешанное. Там и силуэты техники двигались, и мишени поднимались. Только тут, перед каждой сессией инструктор «заказывал» сценарий, к которому техники готовились. Включая те или иные цели по секундомеру.

И тут важно понять — Михаил Васильевич готовил не снайперов. Отнюдь. Да и оружие не позиционировал как снайперское. С его то угловой точностью. Противотанковыми или бронебойными эти винтовки тоже не считались и не назывались. Нарком прекрасно понимал — толщина брони очень быстро подрастет до неприличных толщин. Совершенно непригодных для поражения таким вот видом оружия. Поэтому и задумывал его как некое легкое «антиматериальное» средство, называя просто «тяжелой винтовкой».

Бойцов гонял соответственно. Выделив по нормативу 2 тысячи выстрелов на каждого. Не бог весть что[1]. Но это было кардинально лучше линейной стрелковой подготовки в царской армии или, допустим, предвоенной РККА. Поэтому мало-мальски стрелять можно было научить. Да с поддержанием квалификации ежегодным расходом по триста патронов на брата.

Хотя, конечно, в глазах Политбюро и прочего руководства РККА такие учебные стрельбы выглядели расточительством. Даже такие скромные, по мнению Фрунзе. Так что наркому пришлось их продавливать. Слишком уж высока была ценность таких бойцов в текущих реалиях.

Политбюро, скрепя сердце, уступило. Все-таки Михаил Васильевич обычно так не поступал. А тут — вот прям ни на миллиметр не отступал. Доверились. Хотя в их понимании особой нужды в таком перерасходе боеприпасов попросту не имелось. Даже в относительно благополучном в материальном плане 1938 году на весь курс обучения стрельбы рядового стрелка в РККА тратили 35 боевых патронов[2]. В 1927 году отпускалось обычно и того меньше. Даже с оглядкой на «прогрессивную общественность», то есть, тех же англичан и французов. Но даже там не шло даже речи о 2000 выстрелах. О том же, что даже этого количества патронов недостаточно для формирования устойчивого навыка, они даже слышать не хотели.

Се ля ви.

И Михаил Васильевич был вынужден довольствоваться таким вот скромным результатом. Пока во всяком случае…

С крупнокалиберной винтовкой Mauser’а история получилась очень занятная и показательная. Фрунзе ведь не просто договорился о закупке готовой технологии, а заказал доработку. Что согласно Версальским ограничениям, компания сделать попросту не могла.

Ну, открыто.

Понятно, что для себя они там пилили что-то потихоньку. Но даже в этом случае где-то в районе 1929 году были вынуждены купить швейцарскую компанию Solothurn Waffenfabrik AG. Да, не сам Маузер, а Рейнметал, но пользовались её услугами все подряд. Однако на дворе был 1926 год. И никакого «Солотурна» у немцев под рукой еще не имелось. Задание же Фрунзе было очень интересным. Не только и не столько в финансовом плане, сколько в военном и политическом, позволяя разом помножить «на ноль» все эти орды легких французских танков, которыми Париж регулярно угрожал Берлину. Из-за чего тема эта курировалось на самом высоком уровне, находясь на личном контроле у Гинденбурга.

Что и не удивительно.

Реваншизм в Германии никто не отменял из-за крайне странного завершения Первой Мировой войны. Немцы чувствовали себя преданными и обманутыми. По всем признакам они войну выиграли, а им засчитали поражение. Как тут не начать подозревать обман? Так что их элиты увидели в этом нарастающем сотрудничестве с Союзом надежду. Особенно на фоне того, что уровень радикализма в СССР стремительно снижался. Поэтому, уткнувшись в юридический тупик, немцы создали в июле-августе 1926 года целую россыпь компаний в СССР. И перенесли в них часть своих научно-исследовательских подразделений, работа которые блокировалась версальскими ограничениями. Наплодив этакие «Солотурны» «рязанского разлива».

Так вот — винтовка.

В силу обстоятельств время поджимало.

Тем более, что оживились американцы, которых заинтересовал сама идея особого налогового режима в Союзе для подобного рода предприятий. Особенно их ВПК, сидящего на жесткой финансовой диете с момента окончания Первой Мировой войны. Поэтому дойчи действовали предельно быстро.

.50 BMG патрон купить они не могли — американцы не продавали.

.5 Vickersтакже не удавалось купить — не продавали уже англичане.

Переделывать оригинальный 13,2x92SRMauser времени у них не было. Спешили. Поэтому взяли готовую гильзу от 20x70RB Backer и просто обжали ей дульце под 13,2-мм пулю. Получив на выходе 13х80 выстрел с энергией около 14 тысяч Дж.

Михаил Васильевич такому варианты оказался даже рад.

Для противостояния 10-15-мм брони легких танков тех лет подобной энергетики было более чем достаточно. Равно как и для поражения иной легкой техники. А для чего-то больше он считал разумным использовать более мощные инструменты. Игры в сверхмощные крупнокалиберные винтовочные и пулеметные патроны он считал довольно глупой затеей. Намного рациональнее был переход на 20-30-мм автоматические пушки, у которых результативность огня была кардинально выше. В первую очередь из-за возможности применения более широкой и действенной номенклатуры боеприпасов.

Кроме того, винтовка под более легкий тяжелый патрон меньше «лягалась», дольше держала выстрелов до износа ствола и меньше грелась. Последнее было особенно важно. Потому что компания Mauser также занималась созданием и крупнокалиберного пулемета по дополнительному заказу наркома. Без водяного охлаждения. С ленточным питанием при прямой подаче патрона. Уменьшенное же основание гильзы позволяло применить схему Becker, также купленную Mauser вместе компанией Oerlikon[3]. Что открывало доступ к относительно легкому пулемету[4] с очень простой и дешевой автоматикой.

13-мм тяжелую винтовку Mauserуже в производство запустили. Мелкосерийное. С «отверточной сборкой» в Союзе, изготавливая пока почти все детали в Германии. В ближайшие месяцы должен был быть запущен полный цикл. Пулемет же был запланирован на осень. Сразу в трех вариантах — пехотном на треноге, танковом и авиационном. В это же время немцы обещали наладить мелкосерийный выпуск 20-мм автоматических пушек Oerlikon в авиационном и танковом исполнении под тот самый 20x70 выстрел Becker. Не бог весь какая баллистика, но разрушительное действие фугасного снаряда было невероятное для всей летающей техники 1920-х годов.

Про боеприпасы тоже не забыли.

К марту 1927 года в Подольске уже имелась небольшая линия по выпуску 13-мм патронов. К ноябрю же обещали запустить во Владимире новый завод, который бы изготавливал всю разнообразную номенклатуру 13-мм и 20-мм выстрелов. А к лету 1928 еще один — дублер — в Саратове. Ну и, само собой, развернуть всю связанные предприятия по выпуску пороха, капсюлей и так далее. По цепочке. Вплоть до химических предприятий для обеспечения производств серной и азотной кислотой…

Бам.

Грохнул очередной выстрел, ушедший «в молоко». Стрелок опять не сумел взять верное упреждение.

Начальник учебной части, наблюдавший это, нервно сжал полу френча. Как-то не вовремя этот боец «косячит». Ой не вовремя.

Михаил Васильевич изредка посещал подобного рода учения. Среди прочего. Чтобы проконтролировать. Само собой, не предупреждая.

Просто в «окно» выезжал.

Внезапно.

Со стороны наблюдал, не вмешиваясь и стараясь по возможности не привлекать внимание. И уезжал.

Вот как сейчас.

Нагрянул. Зашел в административный домик. И встав у окна добрые полчаса наблюдал за учениями. Отсюда их было хорошо видно.

— Ну как Михаил Васильевич? — поинтересовался начальник учебной части полигона.

— Результаты фиксируете?

— По количеству попаданий?

— Да.

— А как же. Все записываем. И по каждому отдельному бойцу, и общую статистику сводим.

— Покажите.

Тот загремел ключами, открывая дверцу несгораемого ящика. И очень скоро достал папку.

Первым листом лежала табличка, заполненная карандашом — общая сводка. Сколько бойцов обучалось. Сколько выстрелов произведено. Каких. И так далее. С выведенными процентными значениями.

— Каждый вечер обновляем. — не дожидаясь вопроса сам пояснил начальник. — Может быть чайку?

— Время… время… — отрицательно покачал головой Михаил Васильевич. — Пришлите мне отчеты. Копии. Суток для копирования вам хватит?

— Конечно.

— Завтра вечером, край — послезавтра — жду их. — произнес Фрунзе, сделав пометку у себя в блокнотике…

Посидев на полигоне еще минут пятнадцать нарком по военным и морским делам уехал. Получив о работе учебной части самые позитивные впечатления. Пулеметчики, которые в это же самое время тренировались на трех других полигонах, работали хуже. Не принципиально, но похуже. Поэтому именно сюда он решил «впихнуть» и обучение будущих егерей. Так он «окрестил» marksman — бойцов, вооруженных простой винтовкой с оптическим прицелом. Ну, понятно, не совсем простой. Но и не снайперской в привычном для Фрунзе смысле слова. Так как таких точностей просто не требовалось на запланированной для них практической дистанции огня.

Самих снайперов он тоже пытался создать. Но тут все было весьма и весьма непросто.

В Туле уже был создано маленькое предприятие для штучного производства разнообразного оружия специального назначения. Куда уже были наняты слесаря самой высокой квалификации и даже ювелиры. И там даже наладили выпуск бесшумного карабина на базе револьвера «Наган» образца 1910 года. Того самого, который с откидным барабаном для ускоренной перезарядки. Ствол у него был существенно удлинен и оснащен интегрированным глушителем, по конструкции очень похожим на «Винторез». Да, патрон 7,62х38R не бог весть что. Но он позволял дать спецназу рабочее оружие тихого боя.

А вот снайперское оружие… с ним были сложности. Большие сложности. Можно было пойти по историческому пути и отбирать годные стволы из серийных винтовок. Но Михаилу Васильевичу такой подход не нравился. С одной стороны, собственно валового производства винтовок в Союзе больше и не имелось. То есть, отбирать по сути и не из чего. А с другой стороны — такой подход не позволял получить снайперское оружие. Из-за того, что рассеивание у таких образцов было совершенно кошмарное и оно, в лучшем случае, годилось как marksman задач. Да и то — лишь в условиях первой половины XX века[5].

Вот и развлекался. Экспериментируя с полигональной нарезкой и пулями, выточенными целиком из латуни руками ювелиров. Да, до винтовок Лобаева он не дотянется даже в прыжке, но получить «стволы» с рассеиванием в одну угловую минуту на километр планировал. Чтобы этот самый снайпер мог в кого-то попадать не только лишь случайно на более-менее приличных дистанциях.

Параллельно Михаил Васильевич вел поиск будущих стрелков. В первую очередь среди промысловиков и так называемых «природных охотников». По всему Союзу искал. Заодно создав небольшую рабочую группу для разработки тактики и наставлений будущих подразделений. Само собой, под его мягким контролем. Чтобы не ушли куда-нибудь не в ту степь…

Феликс Эдмундович проводил взглядом очередного посетителя и отхлебнул чая. Обычного чая.

Отказ от кокаина ради здоровья давался ему тяжело. Нервно. Но он пока держался. Постоянно хотелось есть и спать. Постоянно нависало чувство переутомления, которое приходилось преодолевать волевыми усилиям просто для того, чтобы хоть немного поработать.

Солнце клонилось к закату.

Он взглянул на часы.

Хмыкнул.

Поднял телефон. И спросил у отозвавшегося секретаря:

— Сколько еще посетителей?

— Один.

— Кто?

— Товарищ из Ленинграда. Просит сегодня принять.

— По какому вопросу?

— По поводу проблем на заводе «Русский дизель». Говорит — дело неотложное.

Дзержинский прикрыл глаза, задумавшись.

Его сознание тут же качнулось в сторону сна. Но он удержался.

На заводе «Русский дизель» он поставил трех новых сотрудников. Из числа старых унтеров. Которые каждый день отчитывались в телеграммах. Утром. Докладывая по установленной схеме об штатных процедурах. Плюс — раз в неделю машинописный доклад, пересылаемый с железнодорожным составом. Стратегически важное предприятие. И Феликс Эдмундович прекрасно это сам осознавал. А потому опекал. И тут — внезапно прибывает некто с какими-то важными сведениями.

Чуть помедлив он поинтересовался личностью визитера.

Оказывается он его не знал. Точнее слышал о нем, так как чистка ленинградской организации уже подготавливалась полным ходом. И этот персонаж числился в списках не на увольнение, а на арест, так как, по предварительным сведениям, был связан с крупной бандой.

И вот он пришел.

Сам.

С какой-то важной информацией.

Совпадение?

Ой не факт.

— Пусть сдаст все оружие и проходит. — наконец произнес глава ОГПУ. — И охране быть на чеку. Не забудьте его обыскать, мало ли у него скрытое оружие есть с собой.

— Слушаюсь.

Секретарь повесил трубку.

Дзержинский тоже.

И еще отхлебнул чаю.

Потер лицо. И… за дверью послышалась возня.

Бах!

Прозвучал явно пистолетный выстрел. Судя по звуку — чего-то вроде 6,5-мм пистолета.

Бах! Бах!

И тишина.

Секунд через пятнадцать дверь в кабинет Дзержинского открылась и вошел секретарь. Предварительно крикнув:

— Свои!

Феликс успел за это время взять пистолет, лежавший под рукой в тумбочке и изготовился к стрельбе. Он не доверял на слово. Поэтому секретарь входил медленно и плавно.

— Что там?

— Попытался оказать сопротивление.

— Раненые?

— Меня немного зацепило, — указал он на левую руку, простреленную в ладони.

— А этот? Жив?

— Да куда он денется?

— Заводите. А сам попроси ребят тебя перевязать. Никуда пока не ходи. После перевязки — сядешь на место и будешь фиксировать всех, кто сунет нос. Хотя нет. Сначала позвони на проходную и прикажи никого не выпускать. Вообще никого. Понял?

— Слушаюсь.

Ввели.

Точнее внесли, так как его умудрились нокаутировать.

Допрос был быстрым, простым и жестким.

Сомнений у Дзержинского не имелось — он явно пришел по его душу. А значит кто? Правильно — контра. Поэтому жалости он не испытывал никакой.

Пяти минут хватило на то, чтобы получить сведения.

Феликс поднял трубку телефона.

— Михаил Васильевич?

— Да. — ответил нарком по военным и морским делам, который к тому времени уже успел вернуться со стрелкового полигона.

— Извини что беспокою в выходной. Тут такое дело… Ребята твои нужны.

— Конечно. Сколько? Куда? Зачем?

И завертелось.

Солнце клонилось к закату. А сотрудники центрального аппарата ОГПУ, подкрепленные бойцам СОН, выступали на «тропу войны». Действуя быстро, жестко и не уведомляя никого из Политбюро. В том числе и для того, чтобы не спугнуть добычу.

Это позволило в самые сжатые сроки пройти по всей цепочке до заказчика. Ее просто не сумели нормально подчистить. Ведь такой реакции от Феликса никто не ожидал. Он так раньше не делал. И уж тем более не решался арестовывать высокопоставленных членов партии. Поэтому Литвинов, как глава Коминтерна, очень удивился, когда в его спальню ворвались хорошо вооруженные бойцы и «сломали ему лицо», при попытке возмущаться.

Строго говоря, к утру весь центральный аппарат Коминтерна был арестован. А их сейфы да несгораемые шкафы опечатаны и вывезены в ОГПУ. Политбюро же обо всем этом узнало только с рассветом. От самого Феликса. И уже, по сути, сделать ничего не могло. Ибо кое-кто из задержанных успел дать признательные показания. Да и документы, найденные в сейфе Литвинова, свидетельствовали против него лучше всякого чистосердечного признания…

— … — грязно выругался Сталин, когда положил трубку.

Еще один важный ему игрок не выдержал и сорвался. А ведь он его предупреждал. Но нет, обгадился. Видимо давление его зарубежных друзей оказалось слишком существенным. Да и ленинградская парторганизация нервничала, через которую проходило довольно много «левых» денег. В том числе и Коминтерна…

[1] 2000 боевых патронов для XXI века недостаточно для удовлетворительной подготовки даже обычного линейного стрелка. Адекватные нормы выходят за 20 тысяч на одного стрелка мотопехоты. Меньше просто недостаточно для получения устойчивых навыков стрельбы.

[2] КОП-38 (1938 года) РККА подразумевал расход 35 боевых патронов на учебный курс стрелка, 141 боевых патронов для курса пулеметчика, 354 боевых патронов для курсов снайпера.

[3] 20-мм пушка Becker была разработана в Германии в годы ПМВ. После ее окончания она была продана швейцарской фирме SEMAG. Куда перешли и частью инженерные кадры. В 1924 году компания SEMAG разорилась и все ее права купила крошечная компания Oerlikon. В августе 1926 года, когда ее купила Mauser на советские деньги, она даже не успела выпустить свою новую версию 20-мм автоматической пушки. И была никому, по сути, не известна и не интересна.

[4] «Сухое» тело пулемета Oerlikon под 20х70 RB весило 43 кг. Для сравнение — тело 12,7-мм ДШК — 33,5 кг. При замене ствола на Oerlikon на 13-мм его масса уменьшиться примерно на 15 % до 32–33 кг. То есть, он будет примерно в массе ДШК. Да, энергетика патрона будет ниже на 3–4 тысячи джоулей. Но это ключевой роли не сыграет на фоне кардинально меньшей стоимости производства.

[5] 1 угловая минута на 1000 м (29 см) это современные для XXI века минимальные требования для снайперского оружия. Для полицейских снайперских винтовок еще жестче. На 100 м это рассеивание порядка 2,9 см. Для сравнения снайперская винтовка Мосина считалась нормальной при кучности 8,0 см на 100 м. Для СВД аналогичные требования. То есть, в 21 веке эти образцы оружия даже нельзя квалифицировать как снайперское оружие. В лучшем случае — винтовки улучшенного боя. А так — обычные охотничьи «стволы» нередко имели лучше кучность.

1927 год, апрель, 1. Москва

— Свет! — раздался громкий выкрик.

И в какие-то двадцать секунд в павильоне сначала погас свет, а потом вспыхнуло насколько ламп, осветив декорации.

— Тишина! — крикнул тот же голос.

Но никто и так не болтал.

Шли съемки первого в Союзе звукового фильма по лицензированной у кинокомпании «XX век Фокс» технологии «Мувитон». Это когда на пленку фиксируется не только изображение, но и фонограмма звука. Передовая тема! Прямо с самого острия кинематографического прогресса!

Вот режиссер дал отмашку.

И кинокамера, укрепленная на специальной платформе, плавно заскользила по рельсам, проложенным вдоль макета на основе папье-маше. Имитация огромного ущелья выхватывалось из сплошной окружающей темноты мягким светом. А по нему летел космический истребитель, ловко огибая выступы.

Белый. Красивый. Сочный.

Само собой — он не летел, а двигался, удерживаясь на крашенной проволочке. И перемещался он простой тягой по извилистым направляющим, к которым держатель той проволочки прижимала пружина. Однако эффект в этой полутьме был прекрасный.

Космический истребитель футуристичной формы двигался с некоторым ускорением. Поэтому, появившись маленькой белой точкой вдали, он приблизился достаточно, чтобы за остеклением проступила человеческая фигура. И «пролетел», проскочив под движущейся по рельсам камерой.

Михаил Васильевич наблюдал за всем этим делом молча. Он даже вошел, стараясь не привлекать внимание. Эйзенштейн, увлеченный новой идеей, отложил свое желание снимать грандиозные полотна о великих битвах. И занялся созданием передовой киноленты о далеком будущем и космосе: «Звездные войны».

Общего сюжета этой киносаги Фрунзе, разумеется не помнил. Как и большинство «мимокрокодилов» он запомнил там только «маленького зеленого чебурашку», «мужиков с люминесцентными лампами», грозного Императора с крашенным ведром на голове и так далее.

Задумываться над происходящем на экране он изредка пытался, но очень быстро «забивал». Слишком много там было чуждой ему мутоты под соусом чего-то значимого. Так что в его голове отложилась только картинка.

Что-то значимое он помнил только из франшизы Warhammer 40000. Почему? Так сын племянника увлекался. И это юное создание время от времени в последние годы прошлой жизни оставляли у двоюродного деда, не имевшего своих детей. Вот он ему все уши и прожужжал. Так что Михаил Васильевич прекрасно знал, и кто такой комиссар Каин, и кто такой Хорус, и так далее.

Поэтому под породил весьма специфический микс этих двух миров. С одной стороны, была цивилизация землян во главе с великим вождем. Которая вела войну на выживание с разного рода инопланетянами. За планеты, пригодные для жизни. За ресурсы. И так далее. Имперские штурмовики превратились в земную гвардию. Джедаи — в комиссаров, наделенных особыми паранормальными способностями. И так далее. Причем не все инопланетяне — ксеносы — воевали с человечеством. Часть вполне себе сотрудничала. Но тут опять его подвела память. И в голове все перемешалось. И если твилеков и волосатый народ «иети» он вспомнил. То остальных инопланетян пришлось выдумывать, вспоминая всякое из того, что болтал внучатый племянник. Из самых разных фантастических игр и фильмов.

Все вместе это уложилось в единую и вполне связную синкретическую концепцию. С набросками обликов. Которую Фрунзе и подсунул Эйзенштейну вместе с описанием технологии съемок. Ну и набросками сюжета первого эпизода.

Потом переговорил.

Они поэкспериментировали, сняв минутный ролик.

И… понеслось!

Эйзенштейн словно удила закусил, ухватившись за концептуальную новизну. Ведь она позволяла разом вывести его на новый уровень. Мировой уровень! А тщеславия ему было не занимать…

Фрунзе улыбнулся.

Режиссер был полностью поглощен съемками. Один маленький эпизод закончился. И сейчас готовили следующий — уже с двумя космическими истребителями. Которые гонятся друг за другом.

В соседнем павильоне доделывали более крупный макет. Чтобы снять кабину с пилотом крупным планом. На специальной круговой направляющей. Чтобы имитировать активные маневры, вроде полета на боку или кверху головой. А рядом — участок стены каньона. В который должен был ударить боевой гиперболоид. Просто кратковременный сфокусированный луч прожектора. С синхронным подрывом небольшого взрывпакета.

Денег это все стоило не мало. Во всяком случае по сравнению с бюджетами обычных фильмов. Но Политбюро выделило. Ведь в фильме Всемирный Советский Союз сражался за выживание человечества. Да еще и раскинувшийся на много обитаемых планет. И опытная минутная короткометражка произвела на них неизгладимое впечатление.

Понятно — таких сложных в съемке сценок было по времени не очень много. Едва ли минут десять из стандартного к 1927 году полуторачасового формата. Но там и других интересных сцен хватало. Сражения «имперских штурмовиков» с «орками» в Карелии. Сценки битвы с тиранидами в песках пустыни Каракумы. И так далее. Под Москвой же собирались построить маленький «фанерный» макет города будущего. Буквально кусочек. В стиле одежды же выдерживался стиль «Звездных войн». А именно максимальная «бомжеватость» и «колхозность» будущего. В котором прорывные технологии пересекались с крайне скудным и примитивным бытом.

— Да… — покачав головой Беляев, когда он с Толстым, Булгаковым и Фрунзе вышли со съемочной площадки. — Впечатляет.

— Лихо придумано. — заметил Алексей Толстой. — Это ведь и «Звездный десант» мой можно будет так снять.

— Именно Алексей Николаевич. Именно. Я вас и привел на съемочную площадку из-за этого. Кинематограф — настоящий волшебник наших дней. Так что прошу вас — не отвлекайтесь. Сейчас у Эйзенштейна есть запал. В том числе и потому, что у него есть сюжет. Он снимет полнометражную ленту. И тут вы со своими проектами. Один другого интереснее. Проработанными. Уверен, что он заинтересуется.

— Вы оптимист, — вяло улыбнулся Булгаков.

— Отнюдь. Я ему пообещал красноармейцев на массовку. Так что великие баталии он снимет достаточно легко. Там все будет упираться только в костюмы. Но это — дело техники. Если этот фильм в прокате соберет хорошие деньги, а я в этом не сомневаюсь, то их хватит на все…

Такие обещания Фрунзе мог давать вполне смело.

Потому как Эйзенштейн не «мог увлечься», он увлекся уже книгами, которые писали эта троица. В том числе и потому — как это происходило. Текст произведений публиковался по главам в литературных журналах Союза. А чтобы продвинуть Советскую фантастику на новый уровень, была создана творческая студия. В которой создавали комиксы по уже опубликованным главам. Плакаты. И даже первые настольные игры. Например, к весне 1927 года в Союзе вышло уже первые пять номеров комиксов. По правильному «Властелину колец» — один, по «Чужому» и «Звездному десанту» — по два. И готовилась новая партия из трех номеров.

Это все было необычно и невероятно. Но красочно и интересно.

Понятно — масштабы и тиражи пока страдали. Все-таки страна была бедной. Но благодаря интересу к этому проекту со стороны руководства партии удалось договориться о выкупе на государственные деньги минимального тиража в библиотеки.

Писатели пока куксились. Они ожидали большего успеха. Но Фрунзе не унывал. Он знал — после выхода фильмов — тиражи будут космические. Да еще и переводные пойдут. Как по комиксам, так и по самим книгам. Жизненный опыт ему об этом просто вопил.

Комиксы в СССР последнее время стали очень мощным трендом.

Не развлекательные, правда. Отнюдь, нет. К сожалению высокий уровень бедности общества не позволяла их еще продвигать в широкие массы. Хотя они и пересекались с безумно популярным в народе лубком.

Но вот в армию они «зашли» очень прочно.

Казалось бы — где армия и где комиксы? Но низкий уровень образования требовал более комплексных инструкций и наставлений. Поэтому в войска уже ушли тиражи почти что сотни разных «номеров» таких вот учебных комиксов.

Например, повествующих о сборке-разборке и чистке оружия.

Полистал.

Посмотрел.

Краткие пояснения почитал.

И понятно.

Во всяком случае где-то на несколько порядку лучше для простых красноармейцев, чем сухой текст. Тем более написанный каким-нибудь дубовым канцеляритом, который без «поллитры» не поймешь даже при подходящем образовании.

Параллельно шло создание короткометражных учебных фильмов, диафильмов и многочисленных, просто бесчисленных плакатов. Причем плакаты были как агитационного содержания, вроде «Чем чище руки, тем тверже кал», так и учебно-образовательного с какой-нибудь взрыв-схемой оружия или кинематическим принципом чего-то.

Подхватил эту тему и Дзержинский.

Ведь перед ним стояла задача подготовки не только пары сотен новых сотрудников центрального аппарата ОГПУ. Это было лишь начало. Обновление ждало все НКВД на всех уровнях. Для чего требовались наставления, инструкции и прочие справочные материалы.

Вот в учебном центре их и начали «генерировать» ведомственные комиксы. Например, довольно толстую брошюрку комикса «Осмотр места преступления». И так далее.

В этом всем деле ключевую роль сыграл даже не сам Фрунзе, а Наркомпрос РСФСР и его незабвенный руководитель — Анатолий Васильевич Луначарский. С которым Михаил Васильевич начал активно сотрудничать еще в 1926 году, когда стал налаживать массовый выпуск учебных комиксов.

Потом через него была продавлена творческая студия для трио из Толстого, Беляева и Булгакова. А фантастика была объявлена магистральным направлением советской литературы. Как инструмент формирования будущего в сознании граждан. Правильного будущего. Не в лоб, понятно. А через образцы и маркеры… Так что, когда супруга Фрунзе пришла к Луначарскому с предложением издать сказки, почва там была очень основательно прогрета.

Анатолий Васильевич — фигура для Советского Союза фундаментальная. Да, обычно, при изучении политической истории эпохи он уходит на второй, а то и третий план, уступая таким монументальным личностям как Сталин, Дзержинский, Каганович и прочим. Ведь, безотносительно их компетентности и благости реальных намерений личностями они являлись очень яркими.

Михаил Васильевич же эпоху знал чуть лучше, чем средний обыватель. Особенно, если обыватель этот из секты «свидетелей коммунизма», воспринимающий как личное оскорбление любую, даже самую конструктивную и вежливую критику Союза и всего советского. Безотносительно реального положения дел. Сразу записывая в «антисоветчики» или «мерзавцы» всех, кто посмел назвать вещи своими именами.

Фрунзе их не осуждал.

Прекрасно осознавая, что стремление этих людей спрятаться за сказку и красивые лозунги — не более чем рефлексия. Жизнь не проста. Всякой грязи на Союз выливали много. Вот и нашла коса на камень, спровоцировав психическое расстройство. Но даже они, в основе своей, видели Луначарского глубоко второстепенной фигурой. И чем он занимался — мало кто мог вспомнить. Просто потому, что этот персонаж почти не фигурировал в красочных лозунгах и красивых апокрифах.

И не только они его недооценивали.

Даже простые люди, интересующиеся историей раннего Союза, как правило проходили мимо Луначарского. А зря… очень зря…

Все началось еще до революции, когда Анатолий Васильевич носился со своей идеей богостроительства. То есть, создания новой религии из социализма или на его базе.

Владимир Ильич его осадил. Ужаснувшись самой идее. И тот на время притих, находя отдушину лишь в деятельности всяких антирелигиозных комитетов. Но все изменилось, когда Иосифу Виссарионовичу, в ходе политической борьбы, потребовалось выставить себя и своих союзников верными ленинцами. А перед тем «прокачать» умершего вождя до уровня культовой фигуры, ключевой для Союза. Для опосредованного укрепления своих позиций в борьбе с Троцким. Ведь тот был фигурой как минимум не менее значимой, чем Ленин для революции и победы в Гражданской войне.

Тут-то и стал раскрываться Луначарский по полной программе. В самые сжатые сроки создав, по сути, культ личности покойного Ильича.

Фактически — нового бога.

И с тех пор уже не останавливался, с упорством достойного лучшего применения, создавая новую коммунистическую религию. Из-за чего уже к смерти его в 1933 году Ленин, Маркс и Энгельс превратились в фактически богов, а созданные им тексты — в святое писание. До такой степени сакрализированное, что ссылки на цитаты из него использовались как аргументы в научных спорах. Точно также, как в свое время, в средние века и Новое время ученые обсуждали научные темы, оперируя в том числе цитатами из Евангелия.

Более того, именно Луначарский стоял за созданием культа личности Сталина. Великим физкультурником и другом всех детей он стал именно с его подачи. И ладно бы это. Анатолий Васильевич сумел сформировать идеологическую платформу в Союзе, позволившей генеральному секретарю стать по сути главой государства. Не занимая при этом ни одного государственного поста.

Так что, если Владимиру Ильичу СССР был обязан созданием в том формате, в котором мы все его знаем. То Анатолию Васильевичу должен за свою трансформацию в, по сути, выборную теократическую монархию. То есть, систему, при которой верховная власть была сосредоточена в руках духовного вождя, опиравшегося на некий конклав других духовных вождей, сиречь жрецов. Управлявших державой с опорой не столько на светские законы, логику и здравый смысл, сколько на некое сакральное писание, находящееся в положении абсолютной истины…

В основе всей этой удивительной трансформации стоял Луначарский. Понятное дело, в одиночку он бы ничего подобного не сделал. И его идеи легли на благодатную почву. Но это нисколько не отменяет факт того, что он настоящий гений.

Просто титан.

Человек, на плечах которого и стоял классический Союз.

И Фрунзе не знал, что с ним делать. Потому что этот прекрасный мужчина уже, закусив удила, формировал и культ личности Ленина, и вел ударную сакрализацию его текстов.

В какой-то мере Анатолия Васильевича удалось увлечь новыми художественными проектами. Но надолго ли? Да и, если положить руку на сердце, Фрунзе побаивался. Ведь с Луначарского станется начать лепить очередной культ уже его личности, а не Сталина. Или там Дзержинского.

Вроде и не враг.

Вроде и за дело радеет.

Но лучше бы он на кошках тренировался. Слишком уж разрушительным был его гениальный порыв. Хотя, конечно, была и позитивная сторона в этом вопросе. Так как Луначарский, долгое время державший нейтралитет в партийной борьбе, явно качнулся в сторону дуэта Фрунзе-Дзержинский. Слишком уж показательной оказалась ситуация с арестом Литвинова. Прецедент. Сильный. Серьезный. И никто из Политбюро или ЦК не посмел квакнуть, так как поняли — за этими двумя силами. И они готовы ее применять, даже по отношению к формально своим…

Фрунзе распрощался с писателями и отправился на большое совещание. Формально напрямую оно его не касалось. Но его много что не касалось вроде как, во что он вмешивался.

Например, электроэнергетика.

Где нарком по военным и морским делам, и где электростанции?

Однако электроэнергия требовалась предприятиям, выпускавшим военную продукцию. А значит Михаил Васильевич был тут как тут. И старался не допустить каких-то значимых косяков в таких вещах. Дабы не сорвать выпуска необходимых для армии товаров.

Или, например, цветная металлургия? Связь опять же была не явной. Однако он постарался перенаправить массу ресурсов черной металлургии в «цветнину», которой в Союзе в те годы почти не занимались. Вспомнив о ней лишь в середине 30-х. А ведь армии требовалась и медь, и цинк, и свинец, и никель, и алюминиевые сплавы. Много. Очень много. Намного больше, чем производилось в Союзе в годы Великой Отечественной войны. Для выпуска которых, к слову, также была очень важна электроэнергетика.

Вот и сейчас — тема большого межведомственного совещания нефть. Уже даже не счесть какого по счету. Ибо нефть — кровь войны. Да и не только войны. Так что, уже в 1926 году, благодаря усилиям Фрунзе, были снаряжены довольно многочисленные команды геологов-разведчиков. В которые активно привлекали специалистов из Германии. Как итог — в первом же году удалось обнаружить несколько новых месторождений.

Владимир Николаевич Ипатьев по просьбе и представлению Михаила Васильевича создал НИИ Нефти. Который возглавил. И занимался разработкой такого важного направления, как каталитический крекинг нефти. Среди прочего.

На Волге шла подготовка к серийному строительству танкеров класса море-река для доставки нефти из Баку на север. А также обеспечивать дешевую перевозку нефти и нефтепродуктов по всему Волго-Камскому региону. А через строящийся канал — еще и с выходом на Ленинград.

По всей же ветке — от Астрахани до верховий Волги велись изыскания по созданию сети НПЗ. А также целой системы аккумуляторных хранилищ для формирования стратегического запаса нефти. На случай каких-либо перебоев в снабжении. Например, из-за войны.

Для этих целей был привлечен Шухов.

Эти монументальные хранилища планировались подземными. С укрепленными стенками. Но они требовали создания мощных перекрытий. Нередко безопорных, как в дебаркадерах. Для чего и нужен был гений опытного инженера.

Сегодняшняя же, на совещании, Михаил Васильевич хотел поднять новую, важную тему — природный газ. Тот самый, который нередко шел сопутствующим продуктом при добыче нефти. Его в те годы попросту сжигали, спускали, либо очень ограниченно использовали для местных нужд. И Фрунзе хотел предложить создание тепловых электростанций, работающих на нем. Чай не уголь или торф — в тех условиях — практически бесплатное топливо, вся сложность использования которого упиралось лишь доставку до объекта.

Но решение он знал — трубопроводы. Их уже в Союзе прокатывали, пусть и ограниченно.

Да, замахиваться на монументальные газовые магистрали он даже и не планировал. Рассчитывая применить это дармовое топливо в регионах нефтедобычи. Но план по газофикации центральных регионов СССР имел. И видел эту задачу ничуть не менее значимой, чем электрификация. Более того — они в его понимании были связаны. Ведь основным типом электростанции Союза были ТЭС на угле. А он, как ни крути, и добывается сложнее, и дороже, и менее удобен в использовании. В комплексе это должно было снизить стоимость электроэнергии и удешевить производство. В том числе и товаров военного назначения.

Папочку с проектом ему уже подготовили.

И он, двигаясь в кортеже к месту совещания, лишь просматривал машинописные листы, лежащие вперемежку с красивыми графиками и табличками.

— Нарком обороны… мать твою… — буркнул себе под нос Фрунзе. Бесшумно. Просматривая очередной листок в некотором раздражении. Ибо ему чем дальше, тем больше приходилось выполнять функции по сути фактического главы правительства. Так как в отличие от Рыкова он мог продавливать межведомственные противоречия. То есть, сдвигать дело с мертвой точки и корректировать его развитие…

Фрунзе не рвался выполнять эту роль. Но вписывался раз за разом, видя, что-либо это сделать некому, либо все идет куда-то не туда. К пущей радости Рыкова. Тот как выполнял текущее операционное управление, так и выполнял, оставляя Михаилу Васильевичу роль своеобразного тарана. Как следствие, за последние месяцы он очень тесно сошелся и с самим Рыковым, и с Бухариным, и с Томским, и с Орджоникидзе, и с прочими подобными ребятами. Стремительно усиливая роль и влияние органов исполнительной власти. Что вело к затиранию «направляющей» роли партии и повышению операционной гибкости государственного управления, прямо как во времена Ленина. Хотя, конечно, на прямой публичный конфликт со Сталиным и другими строго партийными деятелями он не шел. И даже активно их привлекал где мог. Но чем дальше, тем больше в роли своего рода «свадебных генералов». Впрочем, до серьезного, глобального разворота тренда было еще далеко…

1927 год, апрель, 22. Москва, Тушино

Истребитель прошел на бреющем полете над трибунами со зрителями. Довольно низко. Наверное, даже слишком. Из-за чего люди пригнулись.

Следом пролетел второй.

Они шли в двойке из ведомого и ведущего.

Фрунзе не сильно разбирался в тактике истребителей, но кое-что помнил из очевидного. Поэтому эту «парную» тему утвердил практически сразу.

16 сентября 1924 года в РККА был утверждено организации звена из трех самолетов. Но после серии испытательных учебных боев критика Михаила Васильевича была признана справедливой. И в истребительной авиации перешли на тяжелые звенья из двух пар. Так как звенья-тройки во время боя постоянно рассыпались на маневрировании.

Кроме того, с его же подачи на каждый истребитель ставили радиостанцию. Простенькую. С довольно скромным радиусом. Но ставили. Что позволяло эти две пары связать в нечто единое.

На самолетах это оказалось реально, хоть и не просто. Даже не вводя дополнительно радиста. В отличие от наземной техники, особенно дизельной, где трясло серьезно и требовалось постоянно «ловить волну». А значит и отдельного радиста, дабы поддерживать связь с другими машинами подразделения.

Радиостанции, понятно, были опытные. Сделанные буквально штучно. И ставили только на новые истребители — И-1 тип 7. Или, как его теперь назвали — истребитель Поликарпова «первый» — ИП-1. Изготовили эти приборы в НИИ Радиосвязи под руководством Олега Владимировича Лосева. При активном сотрудничестве с Telefunken. Михаил Васильевич не требовал от Олега Владимировича каких-то особых рекордных показателей. Скорее, напротив. Он настаивал на создании пусть плохоньких и не отличающихся выдающимися параметрами радиостанций, зато серийных. И подходящих для целевого использования…

Вторая двойка ИП-1 прошла чуть в стороне от трибун. И ушла вслед за первой в сторону — для разгона и набора высоты. А из-за ближайшего леска появились бипланы — истребители Fokker C.IV, стоящие в те годы на вооружении РККА. В ограниченном количестве, но все же. Во всяком случае они считали вполне современными и адекватными машинками.

Они вышли тремя звеньями по три аппарата.

И завертелись, демонстрируя фигуры высшего пилотажа и перестроения. Перед зрителями. Благо, что пилотировали их очень приличные пилоты. Одни из самых опытных в РККА.

Это увлекло.

Это не могло не увлечь.

Покрутились. Повертелись. Сделали несколько лихих маневров. Вполне организованных. После чего вышли на режим патрулирования территории, двигаясь по кругу.

И тут со стороны солнца на них упала, словно группа ястребов, двойка ИП-1. Зазвучали холостые выстрели, имитирующие атаку. После чего эти два аппарата, прижавшись к земле, проскочили под хороводом бипланов и устремились к ближайшему лесу.

Те развернулись и постарались как-то отреагировать. Но разница в скорости была очень заметной, поэтому те ИП-1, воспользовавшись запасом по энергии, легко оторвались. Уводя противников за собой.

И…

Тут же появилась вторая двойка. Она также зашла со стороны солнца и, спикировав, обозначила атаку. Пройдя вдоль этой группы бипланов со стороны хвостов.

Те тут же прыснули в разные стороны, заложив виражи. Но было совершенно очевидно — замыкающие машины весьма вероятно или повреждены, или уничтожены бы были в реальном бою.

Вторая пара также проскочила эту собачью свалку и ушла за лес. Причем ее даже никто не преследовал.

Радиосвязи на бипланах не было.

Поэтому им пришлось какое-то время кружить, «переговариваясь» условными сигналами. И организуясь. Хотя как-то. Так как возможности для этого были крайне ограничены.

Тем временем ИП-1 сумели сделать круг и вновь зайти для атаки.

Опять со стороны солнца.

Пилоты Fokker C.IV догадались об этом и, опираясь на свои навыки и богатый опыт постарались их парировать. Благо, что многие из них воевали на фронтах Первой Мировой и Гражданской. И «кое-что» смыслили в воздушном бою.

Они специально отслеживали атаку «от солнца». И сумели вовремя начать маневр уклонения, пытаясь срезать пролетающие самолеты очередью во фланг. Опираясь на свое серьезное преимущество в маневре.

Но не тут-то было…

За штурвалами ИП-1 сидели тоже опытные пилоты. И тактика реакции на такие вот действия была у них уже отработана. Так что истребители первой двойки заложили широкие размашистые бочки, отказавшись от атаки. Из-за чего немало смешали ряды оппонентов. Ведь те пытались как-то подстроиться под неожиданный маневр. И таки как-то их достать.

Вторая же двойка успела воспользоваться моментом. И обозначить атаку еще двух аппаратов. Те как раз неудачно развернулись, подставившись хвостом…

И так — семь заходов.

И не было ни одного, чтобы девятка бипланов смогла хотя бы обозначить тактический успех. Раз за разом их били и терзали, словно коршуны курей.

Понятно, что можно было и впустую пострелять, заявив, что они там кого-то поразили. Но на каждом истребители, что ИП-1, что Фоккере, стояло фотооборудование. И в момент нажатия на «гашетку» оно производило фотофиксацию момента. Чтобы потом разобрать эти эпизоды на земле.

Это техническое устройство, в сочетании с холостыми патронами, применяли где-то с ноября 1926 года. Опять же — опытное производство, изготовленное в институтской лаборатории. Как и радиостанции. Но оно позволило кардинально поднять уровень подготовки. Ведь теперь был возможен разбор учебного боя на земле. И он выходил куда как объективнее обычного.

Наконец, имитация сражения закончилась.

И все звено из четырех ИП-1 село на поле рядом с трибунами. Чтобы члены Политбюро, ЦК и высшее командование РККА смогло их осмотреть в живую. Поближе. Бипланы же улетели на вспомогательный аэродром. Свою роль они выполнили.

Троцкий и Сталин выглядели невероятно возбужденными. И даже взвинченными. У них горели глаза.

Ведь одно дело — читать отчеты и слушать всякие рассказы. И совсем другое — своими глазами увидеть. Вот одна такая демонстрация разом перекрывала всякие доводы злопыхателя Фрунзе. Что, де, тот занимается вредительством и ведет ВВС к полному развалу и утрату боеспособности.

Ни у кого, даже у совершенно далекого от авиации человека среди зрителей, не осталось не малейших сомнений. Новый истребитель — это то, что нужно. Это классный аппарат, открывающий перед Союзом новые горизонты. И что ИП-1 превосходит на голову все существовавшие в те годы строевые бипланы. И в Великобритании, и во Франции, и в Германии, и так далее.

Единственная пока проблема заключалась в том, что их было ОЧЕНЬ мало. Всего 8 штук. По сути — их в серию еще и не запустили. Просто опытная партия для сдачи финальных испытаний и демонстрации.

Поликарпов, как Фрунзе и настаивал, модернизировал свой истребитель поэтапно. Самую первую версию его обозвали тип 1. Ту, что была на весну 1926 года — тип 4. А дальше — пошла большая работа. В три этапа.

На первом передвинули двигатель вперед, чтобы довести САХ до приемлемых значений. Оснастили самолет новым более обтекаемым капотом, выклеенным из шпона на оправке. То есть, изготовленном по схеме монокок. Поставили нормальный обтекатель для винта. Ну и убрали радиатор в обтекатель с воздухозаборником под винтом. Из-за чего «морда» аппарата стала напоминать чем-то Curtiss P-40.

Сделали.

Испытали. Облетали.

Убедившись в том, что идут верной дорогой провели следующую порцию улучшений, создав тип 6. В нем проточный радиатор уехал на «пузо». Капот, все также выполняемый по схеме монокок, обрел более обтекаемую форму. Из-за чего в профиль силуэт истребителя стал сильно схож с чем-то в духе Hawker Hurricane.

Винт стал четырехлопастным, оставаясь пока что деревянным. Работы над винтом с переменным шагом велись, но вяло. В силу иных приоритетов.

Хвостовое оперение было полностью переработано. Как и крыло. Чтобы повысить его прочность, которой явно не хватало, пришлось дать ему более толстый профиль. И обшить фанерой. Ну и, заодно, серьезно переработать механизацию. Поставив простенькую, но гидравлику, чтобы облегчить управление элеронами, закрылками и рулями.

И, наконец, И-1 тип 7, принятый на вооружение под индексом ИП-1. У него в фанерную обшивку «оделся» весь самолет. Кабина пилота получила застекленный фонарь. Плексиглаза, то есть, оргстекла, еще и в помине не было. Поэтому обошлись обычным стеклом. Как в те годы и поступали, если по какой-то причине решались закрыть кабину полностью, а не летать «в кабриолете». Причем гаргрот не убрали. Просто сделали фонарь с большой задней стенкой, сильно заходящей на него, чтобы облегчить обзор в задней полусфере.

Это был спорный шаг.

В военно-техническом комитете ВВС спорили до хрипа. Но Фрунзе удалось продавить это решение. И в последствии, в ходе опытов, полностью доказать его правильность. Обзор получался похуже. Но скорость выигрывали прилично. Да и комфортность летчика во время полета оказывалась на высоте. Когда тебе в лицо на скорости 300–400 километров в час бьет упругий поток ветра — удовольствие ниже среднего. Особенно если накрапывает мелкий дождик или температура не самая высокая. Да и сопли, примерзшие к ушам, пилотов совсем не украшали.

Третьим важным нововведением стал двигатель. На тип 7 поставили 500-сильный BMWVI, который уже начали собирать из германских запчастей в Союзе. Это тот самый мотор, который в оригинальной истории получил название М-17. Вместо старого 400-сильного «М-5».

Потом радиостанция.

Ее тоже пришлось едва ли не кувалдой вколачивать в самолет, преодолевая совершенно чугунное сопротивление старых летчиков-истребителей. Им, видите ли, требовалось максимально облегчить машину для пущей маневренности и скороподъемности. И они готовы были пожертвовать радиостанцией, так как видели себя едва ли не в образе романтичного рыцаря-одиночки. Ведущего честные поединки в небе.

Дальше — шасси.

Их тоже получилось сделать убирающимися, что резко снизило лобовое сопротивление и ускорило аппарат.

Ну и, наконец, вооружение.

Два синхронных 7,92-мм пулемета MG-17 стояли в фюзеляже. Еще два синхронных пулемета того же калибра — в консолях крыла. Что формировало вполне приличную батарею.

Причем по требованию наркома закладывали возможность модернизации вооружения. Для установки в фюзеляж 20-мм автоматических пушек, а в консоли — 13-мм пулеметов. Тех самых, которых сейчас спешно «допиливала» компания Mauser по заказу Союза. Что позволяло уже осенью 1927 года получить не только самый быстрый серийный истребитель, но и с самым мощным вооружением, способным «сдуть» любого потенциального противника. Да даже и сейчас — с четырьмя 7,92-мм пулеметами он был очень грозным и неприятным противником.

Оставалось их теперь начать серийно производить. И поставить подготовку летчиков должным образом. Все-таки линейные пилоты ни шли ни в какое сравнение с теми, что участвовали в этой демонстрации…

Поликарпов светился как начищенный рубль.

Каждый член Политбюро и ЦК подходил и поздравлял его. Один из другим.

Фрунзе же стоял чуть в стороне и добродушно улыбался.

Он сделал для создания этого истребителя как бы не больше, но он не собирался воровать славу у конструктора. Хотя мог. И ему это неоднократно предлагали. Но он отказывался. Раз за разом. И в этом не было никакой лишней скромности. Там, где надо, он не стеснялся. Нет. Все было проще. Михаил Васильевич стремился к тому, что те люди, что сотрудничали с ним, получали разные «плюшки» и бонусы. Чтобы им было выгодно сотрудничать с ним. И их карьера была так или иначе связана с его помощью, поддержкой и продвижением.

Понятное дело — не все вернут эти политические инвестиции, в случае опасности отплатив добром на добро. Однако нарком работал через статистику больших чисел и формировал тренды…

Поликарпов, кстати, был уже загружен новым проектом легкого двухмоторного самолета. Этакой универсальной платформы, на базе которой можно было бы выпускать и фронтовой бомбардировщик, и торпедоносец, и штурмовик.

Очень хотелось заняться пикирующим бомбардировщиком. Но пока не время. ИП-1 был цельнодеревянный. И новый двухмоторный проект Поликарпова тоже должен быть из дерева. В силу неразвитости цветной металлургии Союза. Да, над ней уже трудились. Но смысла сейчас проектировать цельнометаллические самолеты Фрунзе не видел. Их просто не получится серийно производить. А вероятность более-менее серьезных военных конфликтов никуда не девались. И, в случае чего, можно было остаться в таком случае вообще без самолетов.

Так что какое-то время еще придется посидеть с деревом. Ради чего по весне 1926 году в районе Сочи была высажена целая плантация бальзы. Одной из самой быстрорастущей древесины в мире, которое за 5 лет достигает зрелости. Уступая в темпах роста только бамбуку. И началась осторожная, но систематическая закупка этой древесины для формирования стратегических запасов.

Ее он хотел пустить на следующий этап модернизации ИП-1, вместе с установкой нового вооружения. Более тяжелого. Что он планировал, если получится, компенсировать с помощью бальзы. С запасом. Заодно впихнув бронеспинку.

Не забыл Михаил Васильевич и о плексигласе. Потому что стеклянные фонари были вынужденным решением, далеким от оптимального. Плюс с его подачи велись активные изыскания по стеклоткани и эпоксидным смолам. Чтобы компенсировать хотя бы частично острый дефицит дюралюминия…

Вокруг Поликарпова за последний год сформировался крепкий КБ. Понятно, уровень компетентности людей был еще спорный. Но их хотя бы стало хватать для текущих работ. И появилась возможность оперативно макетировать масштабные модели, продувая их в ЦАГИ.

Кроме КБ Поликарпова к весне 1927 года существовало и еще одно авиационное КБ — Туполева. Которого Михаил Васильевич загрузил задачей по проектированию малого военно-транспортного самолета широкого профиля. И видел его Фрунзе чем-то в духе знаменитой «Пчелки» — Ан-14А. Который и описал самым подробным образом. Разве что хотел его видеть деревянным, а не металлическим. В силу технических обстоятельств момента.

— А как же АНТ-6? — возмутился тогда Туполев. — Я ведь почти закончил его проектировать!

— К сожалению тактико-технические требования под него были выданы ошибочно. Вы не расстраивайтесь. Сейчас идет их уточнение. Но работы там — вагон. Вот, чтобы вы не простаивали, я и выдал вам легкое задание. Легкое, но КРАЙНЕ важное, понимаете?

— Понимаю, — без оттенка понимания в голосе ответил Андрей Николаевич.

— А я смотрю — даже не пытаетесь. ТБ-1 был хорош. Как опытная машина. И выводы из ее облета показали — конструкцию нужно дорабатывать. Простое масштабирование здесь не уместно. Я, собственно и даю вам это задание, чтобы вы смогли отработать кое-какие перспективные решения.

— Этот военно-транспортный самолет совсем не похож на бомбардировщик.

— Да. Но…

Так и ругались.

И тогда. И потом. Туполев бурчал и ворчал как мог. Однако дело делал. И Ан-14А в его исполнении стремительно обретал свои черты. Обещая к осени пойти в серию. Параллельно, не взирая ни на что, Андрей Николаевич трудился над стратегическим бомбардировщиком. Регулярно посещал наркома. Отчитываясь по «пчелке». Ну и, заодно, обсуждая разные «смежные» вопросы…

На самом деле Фрунзе был в моменте намного важнее военно-транспортный самолет, чем «стратег». Тем более, что для последнего не двигателей пока не было, ни металла. Да и конструкция ТБ-1 выросшая в ТБ-3 была весьма и весьма… странной. Неплохой. Вполне рабочей. Но Михаилу Васильевичу было попросту жалко экипаж этих аппаратов, которые должны были во время суточных перелетов в дождь, снег и мороз сидеть на своих продуваемых всеми ветрами «жердочках». Про такие банальности как туалет даже и речи не шло. И это был всего один нюанс на фоне многих. Из-за чего Фрунзе видел стратегический бомбардировщик иным. Совсем иным. И к этому самолету Союз был пока не готов. Хотя и активно греб «всеми копытами».

Например, строил концессионные заводы авиадвигателей.

Так, в Рыбинске немцы уже запустили «отверточную сборку» BMW VI- 500-сильного 47-литрового V-образного 12-цилиндрового мотора. Которого в оригинальной истории легко прокачали до 400–500 часов ресурса уже к 1932 году. А в Ярославле возводили завод по выпуску BWM V— рядной 23-литровой «шестерки», мощностью 320 лошадей. Очень удобной интересной не только и не столько для самолетов, сколько для наземной техники. Хотя ту же «Пчелку» Туполев конструировал именно под них.

В Нижнем Новгороде компания Argus создавала большой завод по выпуску целой номенклатуры своих двигателей. Включая Argus 5 — «звезду», собранную из шести 4-цилиндровых рядных блоков. Страшный и в какой-то мере спорный. Но мощностью 1500 лошадиных сил. И уже вполне доступный в 1927 году.

Само собой — с определенной доводкой. И именно на них Михаил Васильевич смотрел с интересом, как на перспективные моторы стратегов. Возможно в несколько иной конфигурации. Но блочные «звезды» казались в тех обстоятельствах более доступными в подходящей мощности, нежели другие конструкции.

Но не самолетами одними.

Так в Казани строили завод для выпуска 570-сильных V12 двигателей MaybachVL II. Реверсивного. Который планировали ставить на дирижабли. Завод по производству которых там возводила компания Luftschiffbau Zeppelin GmbH. Серийного производства.

Для начала они обязались выпустить небольшую серию из двадцати однотипных с LZ 120 дирижаблей. Только ходовые двигатели помощнее. В дальнейшем же они обязались разработать более крупный и тяжелый дирижабль для разного рода военно-транспортных задач. Среди которых подразумевалось и гражданского использование самого широкого профиля. Этакие «Графы Цеппелины» советского разлива.

Зачем Фрунзе потребовались дирижабли?

О! Задач им было великое множество.

Тут и поддержка геолого-разведывательных экспедиций. Которые в ближайший век будут идти массово и напряженно. И снабжение удаленных баз, в том числе военных. И дешевые авиаперевозки на дальних линиях. Ведь самолет хоть и летит быстрее, но и топливо «жрет» намного больше в пересчете на каждую тонна-милю груза. Не говоря уже о том, что за раз он просто не может утащить столько, сколько дирижабль. Что особенно ценно не только в гражданской сфере, но и в военно-транспортной.

А доставка не габаритных грузов?

Только тяжелые дирижабли могли на внешнем подвесе таскать большие и тяжелые «негабариты». То есть, выполнять функции, которые в XXI веке даже тяжелые вертолеты не способны осуществлять. Например, перевозить по воздуху какие-нибудь турбины для ГЭС или гигантские трансформаторы для них же. Даже туда, куда в силу размеров их нельзя провезти никак иначе.

Да и в качестве высотного крана в отдельных случаях дирижабли совершенно не заменимы. Даже относительно маленькие. Понятно — специальной постройки с мощными подруливающими моторами, чтобы компенсировать ветер. Но это уже детали.

Не менее важным были задачи патрулирования удаленных границ. И оперативной огневой поддержки пограничных застав, столкнувшихся с бандами или крупными группами нарушителей. С тех же 20-мм автоматических пушек «приласкать» их с недосягаемой высоты. И вообще — патрульно-поисковые задачи самого разного профиля для них были самое то. Также такие дирижабли могли выступать как передвижные ретрансляторы радиосвязи и передвижные центры радиоразведки.

И так далее.

Задач — масса.

И в Казане по задумке Михаила Васильевича должен уже к 1929–1930 году развернуться самый крупный в мире завод по выпуску дирижаблей жесткой конструкции. Самых разных. Под прямые государственные заказы Союза. Что в немалой степени вдохновило Luftschiffbau Zeppelin GmbH, живущее в те годы на голодном пайке. Да что уж и говорить? Балансирующая на грани разорения. Из-за чего в Казань уже переместились почти все их старые сотрудники. И работы шли удивительными темпами. С явным опережением графика…

1927 год, май, 2. Серпухов

Двигатель мотоцикла напряженно рычал, а нарком отчаянно мандражировал. Он впервые в своей жизни ехал в люльке. И ему было страшно. Так как «идеально гладкая» дорога изобиловала неровностями самого разного формата. И он то и дело норовил вывалиться. Да еще и подпружиненное сиденье постоянно и напряженно скрипело, добавляя нервов.

Водитель же пер с какой-то жутковатой улыбкой.

Было совершенно очевидно — он испытывал удовольствие. Хотя не ясно — от самой поездки или от того, что откровенно истязал аж целого наркома. С испытателей станется. Они веселые ребята.

— Фух… — выдохнул Михаил Васильевич, когда они остановились.

— Ну как? — поинтересовался представитель фирмы BMW.

— Страшно. На самолете не так страшно, как в люльке. — нервно улыбнувшись, ответил нарком, выбираясь из нее. — Но сделать с этим можно только одно — проложить хорошие дороги.

— Я рады, что вы это понимаете, — также вежливо произнес немец.

С дорогами «дойчи» уже намучались.

Как с малыми, второстепенными, так и магистральными шоссе с твердым покрытием. Каким в те годы в Союзе были так называемые макадамы — то есть, укатанная щебенка. Неравномерность износа приводила к тому, что на таких дорогах кроме вполне очевидных колей и ям имелись еще и поперечные волны. Из-за чего местами наблюдались… кочки. Так или иначе, но на мотоцикле в люльке выше определенной скорости ехать было ОЧЕНЬ страшно.

Для исправления ситуации в прошлом 1926 году Михаил Васильевич сумел сделать одну очень важную вещь. Ввести в оборот так называемые трудовые векселя — особый вид фиатных денег для внутреннего пользования. И под них развернуть целую цепочку бизнес-проектов. Среди которых выделялись несколько строительных компаний, занявшихся возведением магистральных шоссе Союзного масштаба. По так сказать американской технологии. При которой на крепкую, добротную подушку укладывали железобетонное полотно. Заливное. С очень большим запасом прочности.

Ну и предприятия подходящие под эти цели, начали возводить. Например, цементные заводы. Точнее заводики. Гиганты «лепить» сложно и долго. Так что в наиболее удобных для логистики строящихся проектов стали «вылупляться» маленькие заводики. Одни делали цемент, вторые арматуру и так далее. Также создавались карьеры по выработке щебенки с песком, либо центры их накопления, куда их свозили баржами или железнодорожными составами…

К весне 1927 года работы пока только набирали оборот.

Но они уже велись. Чего, впрочем, этот немец знать скорее всего не мог. И таким образом выражал определенный шовинизм или национализм.

— Сколько километров от Берлина до Парижа?

— Не знаю, — как-то растерялся немец, не готовый к такому вопросу.

— Около девяти сотен километров. Это чуть больше, чем от Москвы до Ленинграда. И то, что там, на западе — расстояние между столицами великих держав — здесь — прогоны между провинциями центрами. Большую территорию дорого содержать.

— Я понимаю, — как-то заторможено ответил немец.

— Вряд ли.

— И что же заставляет вас так думать?

— Я понаблюдал за вами и пришел к выводу, что вы явно воспринимаете окружающих как людей низшего сорта. Но только до тех пор, пока не узнаете об их германском происхождении.

Представитель компании BMWпромолчал, поджав губы.

— Это заставляет менять считать вас сторонником Гитлера.

— Это преступление?

— Скорее каламбур. Смотрите сами. — улыбнулся Фрунзе и начал выдавать собеседнику «домашнюю заготовку». Нарочито провокационную, которую он слышал ни раз и ни два в прошлой жизни. И даже многократно дебатировал. Очень уж провокационной она выглядела… — Гиммлер, например, был сыном Анны Марии Гейдер, которая приходилась дочерью ювелиру Соломону Гейдеру. Неловко да? А какие у него пламенные речи! Гейдрих сын еврея, принявшего германскую фамилию для пущего удобства. Настоящая-то у него Зюс. Кто еще? Розенберг. У него тоже отец отнюдь не немец. Хотите больше? Пожалуйста. Мария Шикльгрубер, мать Адольфа Гитлера, забеременела, работая прислугой в доме Соломона Майера Ротшильда. Известного тем, что был буквально помешан на молодых и неискушенных особах. Впрочем, и приемный его отец — Алоиз — происходил из старинного чешского еврейского рода, который некогда владел богатыми серебряными рудниками.

Немец выслушал этот спич раздраженно играя желваками. При этом побледнев и покрывшись красными пятнами. Слова о происхождении лидеров партии его задели. Фундаментально. А человеком он был совсем не последним в BMW и имел вход в серьезные промышленные круги Германии. Особенно сейчас. Абы кому ведь курировать вопросы стратегического сотрудничества не доверили.

— Почему же они обвиняют евреев? — наконец спросил он, с трудом выдавив слова.

— В семье не без урода, — пожав плечами максимально добродушно улыбнулся Фрунзе. — Кому выгодно это нагнетание, думаю, очевидно. Евреи представляют очень значимую диаспору в США. А сближение Германии с США представляет угрозу и для Лондона, и для Парижа. Еще большую угрозу для них представляет сближение Берлина с Москвой. Особенно с Москвой. Этот союз очень легко может оказаться гегемоном планеты. Как на суше, так и на море. Тут и человеческий ресурс, и промышленные возможности, и научно-технический потенциал.

— Германцы со славянами слишком разные… — после большой паузы, произнес немец.

— Это вам так только кажется. — смешливо фыркнул нарком. — Вы ведь выходцев с Померании и Пруссии вполне уверенно считаете за немцев. А они… славяне. Полабские в основе своей. Которые прошли через многовековую ассимиляцию. Это еще в XVIII веке было хорошо заметно…

Разговор стал закручиваться.

Не то, что представитель компании BMW так уж легко сдался. Но он был очевидно шокирован и дезориентирован новыми сведениями. Ну и, в какой-то мере заинтригован.

Так что Фрунзе вывалил ему вполне современную для XXI века «теорию происхождения видов». Кратко и сжато. Начав с того, что индоевропейцы зародились в междуречье Днепра и Волги в районе V–IV тысячелетия до нашей эры. Откуда стали расселятся на запад и на юго-восток. Разделившись из-за этого на две ветви — индийскую и европейскую. Именно эти люди и имели древнее самоназвание — арии, что означало «свободный». По одной из версий.

Рассказал про завоевание Греции индоевропейскими племенами. Про несколько волн заселения Италии архаичными кельтами, сформировавшихся под влиянием греков и финикийцев в италийские народы. Про выделение кельтов из индоевропейской общности и так называемую кельтскую провинцию. Про германо-балто-славянское единство. Про выделение славян в V веке в самостоятельные племена в районе современной Чехии и их расселение на юг, а потом на восток.

И так далее.

Коснулся он и теории так называемой «нордической расы», откровенно высмеяв ее. И пояснив, что внешность формируется из-за адаптации к среде обитания путем естественного отбора. Тут холоднее — поэтому выживать станут преимущественно те люди, которые ниже и плотнее, то есть, коренастее. Так как это позволяет лучше сохранять тепло в холодном климате. Описанная же «этими клоунами» нордическая раса по своим признакам ближе к теплому, морскому климату.

Не забыл добавить про питание. Ибо человек на голодном пайке вырастает маленьким, несмотря на природные задатки. Из-за чего крепостных в былые годы и считали представителями другого народа.

Припомнил и кочевников. Заявив, что скифы и их родичи сарматы не были «раскосыми». Что они представители и носители самой автохтонной индоевропейской культуры. Кочевой.

Ну и тюркскую теорию ввернул. Одну из многим. Заявив, что в районе III тысячелетия до нашей эры от конгломерата очень еще аморфных индоевропейских племен отделилась группа прототюрков, двинувшихся на восток по степи. И что именно они были предками тех самых хунну, от которых пошли большинство современных тюрок. К тому времени язык их уже сильно изменился. Из-за длительного нахождения в окружении иных племен, с которыми им приходилось взаимодействовать. Этим же объяснил и монголоидную внешность части тюрок. Секс он ведь лучший формат культурного обмена…

Специалистом в этой области Михаил Васильевич не был. И вряд ли бы смог углубиться хотя бы по одному пунктов. Но послушать всякие лекции научно-популярного формата любил. Особенно в старости. Благо, движение «ученые против мифов» к тому времени активизировались и создавало много годного контента для общего образования.

Немец слушал его.

Молча.

Ну, почти. Лишь изредка задавая вопросы.

И кое-что записывая.

К концу беседы бледность с него сошла. И появилась определенная деловитость, присущая ему раньше. Разве что взгляд обострялся, когда она останавливался на блокноте.

Наконец они разошлись.

Нарком проводил его взглядом с легким прищуром. Торпеда не торпеда, но вирус он точно сейчас запустил.

Заодно подкинул более-менее стройную теорию, очень удобную для сотрудничества с Союзом. Тут ведь и кельты, и германцы, и славяне, и тюрки в одном ведерки варились. И при наличии финансовых интересов появлялась масса всяких идеологических поводов и возможностей.

За бортом оставались только угро-финны из крупного конгломерата окрестных народов. Но и их можно было легко назвать северной веткой арией, отделившихся в каком-нибудь лохматом тысячелетии. Что ему, жалко, что ли?

Если у человека национализм или, упаси Кхалиси, нацизм головного мозга, то ему нужны ясные и понятные маркеры. Почему бы ему их не дать? А дойдет дело до китайцев или японцев, то можно будет и их как-нибудь окрестить, например, тихоокеанскими ариями, заявив, что их иная внешность — не более чем адаптация к рису. Негры? Загорелые арии. Ну а что? Могли же они загореть под знойным солнцем Африки? Там и обычные европейцы чернели только в путь…

Немцы этих лет отчаянно искали врагов. И охотно верили в бредни лидеров НСДАП о евреях-предателях и неполноценных славянах. Фрунзе же посчитал, что почему бы не перенаправить их праведный гнев на кого-то иного? Например, на англичан с французами. Которые по его версии тупо купили окружение Кайзера. Поддержанные в этом деле финансовым капиталом из США…

Пускай теперь оправдываются.

А не получится? Да и ладно. Во всяком случае — он попытался. И, возможно, будет новый шанс. Сейчас же он свою программу минимум получил — новый мотоцикл.

Его создали на базе BMWR42. «Туриста» с карданной передачей и 12-сильным двигателем. Маловато, конечно. Но сойдет для начала.

Компания BMWего немного довела по требованию заказчика.

Поставила большой каплеобразный бак большей емкости, второе сиденье и новые шестеренки в коробку передач. Большая скорость этому агрегату не требовалась, а вот тяга — очень даже. Чего и постарались добиться. Слепив сразу и базовый вариант. И версию с неотъемной люлькой, на которую также передавался крутящий момент. Чтобы «тянули» два колеса. И «труженика» широкого профиля компоновке «муравья» с грузовой платформой.

А потом запустили в серию на заводе в Серпухове. Уже запустив. Благо, что доработки были минимальны. Во всяком случае в базовой версии. А в Зарайске, Костроме и Екатеринбурге строили заводы-дублеры. Чтобы дать большой поток валовой мотоциклетной продукции. Намного более дешевой, чем выпущенной в самой Германии.

Параллельно, в Твери, в Ростове, в Суздале, в Дмитрове, в Новгороде, в Астрахани и в Сталинграде запускались велосипедные заводы. Выпускавшие одну простую модель тяжелого, кондового, военного велосипеда. Лицензионную копию швейцарского Militärvelo MO-05, все права на выпуск которых удалось купить через немцев.

Потом можно будет расширить ассортимент. Но это будет потом. Сейчас же требовалось что-то крепкое и добротное для линейной пехоты. Много. Очень много. Что не выглядело такой уж простой задачей. Да и в народном хозяйстве эти велосипеды очень даже неплохо смотрелись.

Некоторым исключением стал только Дмитровский велосипедный завод, на котором разрабатывали трех и четырехколесные веломобили. Грузовые. В разной компоновке. Они наркому видели полезными и в народном хозяйстве, и в армии, особенно при создании легких батальонов…

В прошлом году он спешил, думая, что в будущем 1927 году состоится знаменитая «военная угроза». Которая имела все шансы превратится в войну. Но этого не произошло из-за коренных изменений во внешней и внутренней политике СССР. Ведь еще в середине 1926 года было объявлено об отмене курса на «Мировую революцию». Из-за чего Коминтерн очень сильно ограничил свою деятельность.

Так, например, военные советники из Китая были отозваны еще осенью. А взаимодействие с Гоминданом перешло к схеме: Утром деньги — вечером стулья. Вечером деньги — утром стулья. То есть, в понятной и прозрачной для китайцев форме сотрудничества. Воевать они традиционно умели очень плохо, а вот в торговле могли дать фору и туркам, и армянам, и евреям. Во всяком случае они так сами частенько считали.

Гоминдан — те еще «красавцы» националистического толка. Но и компартия Китая отличалась яркой национальной окраской. Напоминая всем своим видом скорее что-то в духе национал-коммунистов со всеми вытекающими последствиями. Поэтому Фрунзе рассудил — на чью сторону там не встань — окажешься в гуано. А ведь еще рядом крутились японцы со своими интересами, видевшими во сне своим весь северный Китай с Маньчжурией. И наблюдалось обширное лобби англичан, француз и американцев. Которые также осуществляют военные поставки своим тактическим союзникам.

Что на выходе?

Покой на советско-китайской границе.

Пока.

Но и даже один год покоя, выигранный в этой гонке дорогого стоил. Позволяя набрать силы, подготовившись к тяжелой борьбе. Которая на Дальнем Востоке была неизбежна в еще большей степени, чем на западе.

Белофинны сидели тихо — не было повода. А поляки, вслед за «просвещенной Европой», «ржали» над реформами «глупого румына». И наблюдали, «набрав попкорна» за тем, чем закончится очередной виток политической борьбы в Союзе. Так что военная тревога 1927 года откладывалась. Вряд ли надолго. Но и это хорошо. Так что Фрунзе смог себе позволить продолжить «строить заводики» и «производить юнитов». Из-за чего у него возникали какие-то дурацкие ассоциации с игрой «Казаки», в которую любил поиграть сын его племянника.

Глупость.

Но что-то в этом было…

1927 год, май, 15. Москва

Михаил Николаевич Тухачевский потер лицо.

Последние несколько недель ему что-то было не по себе. То взглянет на портрет Маркса, а ему там какой-то незнакомый тип видится. То еще чего. А намедни сон приснился, в котором прокуренный женский голос пел про то, что «знает все его трещинки». Тема очевидно гомосексуальная и он проснулся в недоумении. Почему женский голос? Да и вообще, что за чертовщина?

Вот и сейчас.

Он сидел на собрании верных и преданных делу товарищей. А ему вдруг померещилась какая-то незнакомая «рыжая морда» в их рядах. Протер глаза. Осмотрелся. Нет. Но ведь видел же. Почти как наяву.

— Отдыхать вам нужно больше, — заметил Уборевич.

— И нервничать поменьше, — добавил Якир. — Мне иной раз тоже всякое кажется.

— Может к доктору сходить?

— И что я ему скажу? Что Карл Маркс у меня на портрете облысел? А потом обратно оброс? — присутствующие промолчали. — Вся эта история меня в могилу сведет.

— Не исключено, — покивал Путна. — Но если и сведет, то всех нас. Разом. Не боитесь?

— Умирать в одиночку страшно, — фыркнул Якир. — А всем скопом — еще и пошутить можно. Как там раньше болтали? На миру и смерть красна. Так что ли?

— Дурной разговор мы затеяли. Ой дурной. — покачал головой Тухачевский. — Еще накликаем беду. Но с Фрунзе нужно что-то решать.

Все присутствующие покивали.

В этом они были солидарны всецело.

Так как их, героев Гражданской войны, Михаил Васильевич методично оттирал от управления армией. И уже сейчас вывел во многом на второстепенные должности, отстраняя от командования войсками. Ну, точнее, поручив «крайне важные» задачи в территориальных формированиях. И заслуженные командармы, комкоры да комдивы «увлекательно» инспектировали всякие батальоны и роты, развернутые на местах. Малые гарнизоны. Где несли службу те, кто прошел курс молодого бойца.

И территориальными они были достаточно условно. Скорее гарнизонными и вспомогательными. А личный состав в них был перетасован — дай боже. Ближе тысячи километров к месту призыва никого и не направляли. За исключением, пожалуй, «водоплавающих». Но там обстоятельства — море или океан не передвинуть.

Дальше — больше.

Каждому из этих героев гражданской войны была назначена дорожная карта по учебе. С достаточно строгим графиком. И время пошло. А многие из них даже не начали. Что должно было закончиться вполне закономерно — увольнением в запас. Да еще с аттестацией в звания уровня унтера или обер-офицера, скинув с генеральских позиций.

Это была катастрофа.

Отложенная.

Но неизбежная.

Ибо все, здесь присутствующие, прекрасно понимали — их карьере конец. Кто-то учиться не мог в силу скудных умственных способностей. Кто-то не хотел, считал ниже своего достоинства. А кто-то стеснялся на фоне монолитной реакции товарищей.

Тухачевский вновь раздраженно потер лицо.

— Нужно срочно что-то делать.

— А что ты сделаешь? К Михаил Васильевичу не подойти. — скривившись спросил Якир. — Мои люди как-то понаблюдали за ним. Он изо дня в день ведет себя так, словно ожидает нападения. И бдительности не теряет. А его охрана — не псы, но волки. Голодные, злые, борзые. Только сунься — растерзают. Чем Феликс и воспользовался. Коминтерн то вон как раздавили. Даже пискнуть не успел. А основной ударной силой там именно СОН и выступила.

— Боится …! — воскликнул Егоров.

— Тише, — потирая виски буркнул Тухачевский. — Криком делу не поможешь.

— А что тише? Или мы его, или он нас. — не унимался Егоров. — Сначала из армии выпрет, а потом с помощью своего дружка тихо подчистит.

— Не нагнетай. Зачем ему нас убивать?

— Потому что оставлять в живых — опасно. Мы ведь станем мстить. Он что, дурак, так рисковать? Любой из нас после того, как будет выброшен из армии, будет представлять для него угрозу. С револьвером, винтовкой… да даже с ножом.

— Ты, дружок, не видел его охрану, — нервно хохотнул Якир.

— А что охрана? Он ведь ходит в театр, кино и прочие общественные места. Вышел в туалет. А там кто-то из нас его ждет.

— По прошлом году пробовали.

— Он силен. Но нас много. Не один так другой. В конце концов — можно и в театре во время сеанса пристрелить. Подкравшись. Нет. Я решительно убежден — Фрунзе станет от нас избавляться.

— А чего медлит? — устало спросил Тухачевский. — После того, как они с Феликсом разорили Коминтерн, арестовав Литвинова. Кто их остановит?

— Эта тварь хочет соблюсти нормы приличия. Чистеньким из этого дерьма выйти.

— Не нагнетай…

Дебаты шли не шатко не валко.

Они то скатывались в нервные перепалки. То в попытки смоделировать удачное покушение. Да такое, чтобы потом самим как-то оправдаться.

Понятно — Фрунзе их враг. И Сталин их сейчас активно поддерживал. Но ни у кого из присутствующих не было сомнений относительно амбиций самого генерального секретаря. Для чего ему требовалось получить контроль над армией и органами. Что подразумевало довольно простой вывод — они не нужны. У них всех есть амбиции, и они вроде не дураки. А значит, что? Правильно. Сталин их станет затирать, а потом и постарается от них избавиться как от слишком самостоятельных, опасных фигурантов.

Так что они чувствовали себя как между Сциллой и Харибдой.

С одной стороны, на них неумолимо надвигался паровой каток Фрунзе с выглядывавшего из-за его спины Дзержинского. С другой — Сталин, подкрепленный довольно крепким пластом партийной номенклатуры. При любом раскладе они получались лишними. В лучшем случае — одноразовым инструментом. Этаким презервативом. Что толкало их к мыслям о том, чтобы не просто устранить Фрунзе, но и совершить полномасштабный военный переворот. Дабы «сбросить власть прогнившего ЦК» и утвердить «настоящую народную власть» с собой во главе.

Как? Так очевидно же. Обвинить во всем Сталина и его сторонников. И вывести «на улицу» те самые воинские части, которые постоянной готовности. То есть, самые боеспособные и преданные Фрунзе. Их ведь несложно будет раскачать на месть. Тем более в Москве до сих пор продолжали ходить упорные слухи, что именно Сталин пытался убить Фрунзе на операционном столе. Почва для таких маневров более чем готова. Оставалось только придумать — как это все реализовать…

В тоже самое время в Лондоне шла напряженная дискуссия близкого характера. Политическое руководство Антанты пугало нарастающее сотрудничество Веймарской Германии с Союзом. В первую очередь, конечно, Лондон и Париж.

— Эти концессии опасны.

— Слишком опасны.

— Да какие это концессии? Этот румын просто договаривается с немцами о переносе заводов на свою территорию. Чтобы те начали работать, выпуская военную продукцию. Для Германии. А он станет получать дивиденды.

— Так уж и он?

— Понятное что не только он.

— Кстати, а кто за ним стоит?

— Пока не ясно. Там слишком крутой узел противоречий и взаимных интересов. Словно клубок змей, готовых вцепиться в глотку друг другу… с нежной улыбкой и ласковым взглядом.

— Змеи разве так делают?

— О да! Эти еще и не такое делают.

— Мы должны что-то предпринять.

— Объявить войну Союзу или Германии?

— Зачем сразу такие крайности? Союз очень неоднороден. Давайте попробуем надавить на него.

— Почему на Союз?

— А что мы предъявим Германии? Букву договора они выполняют.

— Значит смогут выполнить еще.

— Мы и так перегибаем. Германия бурлит. Чуть пережмешь — и бед не оберешься. Или кто-то из нас хочет новых боев где-нибудь под Верденом?

— У немцев нет ни солдат, ни оружия.

— У них масса старых солдат, жаждущих реванша. А оружие им охотно поставят янки. Или даже эти безумные советы. У нас же люди еще не отошли от прошлой войны. Так что, по существу, мы в этой ситуации можем давить только на Союз, требуя от немцев только соблюдения пунктов договора. Не более. Да и то, не сильно строго. Иначе сами подтолкнем их к союзу с Союзом, как бы смешно это не звучало.

— Это так смешно, что прямо обхохочешься…

— До смертельных колик.

— Вот-вот…

Пока заговорщики мечтали о том, как поедут повышать строевую подготовку медведей в Якутии, а англичане с французами задумывали очередную гадость, Михаил Васильевич Фрунзе был вынужден изнывать на очередном рабочем совещании. Унылом, но очередной и крайне важном…

Старые эсминцы типа «Новик» требовалось переделать в сторожевые корабли. Кроме новой силовой установки, над которой уже трудился большой творческий коллектив, план подразумевал установку новой системы вооружения. Изначально Фрунзе хотел «впихнуть» на них 130-мм пушки. Но прикидки показали — они влезали только в варианте турельного размещения, что не лучший вариант. В теории можно было поставить и в легких башнях[1], но в этом случае пришлось бы довольно серьезно переделывать корпус.

Поэтому он пошел другим путем.

Купил у немцев зенитную морскую установку 8.8 cm/75 (3.46") SK C/25[2] и вместо 88-мм ствола наложил на нее 102-мм[3]. Самый обычный и стандартный. Получил по сути универсальное орудие с досылателем и какой-никакой, а механизацией. Да, дульная энергия 102-мм орудия была вдвое выше германской зенитки. Но запас прочность установки имелся приличный и вполне позволял это сделать. И немцы в будущем примерно так и поступили, о чем Михаил Васильевич вспомнил и решил проверить. И все удалось…

Упаковал установку в легкую башню.

И вуаля.

Получил по сути универсальную 102-мм пушку. Четыре штуки. Осталось только придумать как из нее стрелять по самолетам и будет совсем праздник. Без радиовзрывателей это выглядело достаточно хтонической и в изрядной степени малополезным занятием.

Причем первые 20 установок поставили немцы. А дальше уже решили крутиться сами, опираясь на переданную документацию и активную помощь. Орудия, кстати, тоже не стали выкидывать.

По легкому зенитному вооружению ставка была сделана на 13-мм тяжелые пулеметы и 20-мм автоматические. Те самые, которые сейчас разрабатывали на базе пушки Becker. То есть, это были версии Oerlikon’а с ленточным питанием. Не бог весть что, тем более что 20х70 выстрел был откровенно слаб для зенитных нужд. Но и это — хлеб. Тем более, что Михаил Васильевич собирался их «воткнуть» столько, сколько получиться. А потом, после появления возможности, заменить на дуэт из 20-мм «автомата» под более мощный выстрел и 40-мм орудия в духе «Бофорса». И также — под завязку.

Торпедные аппараты заменялись на одну счетверенную под германские 533-мм торпеды. Способную стрелять на оба борта. Плюс монтировались удобные салазки для сброса глубинных бомб.

Интересно?

Ну, неплохо.

Но для реализации всей этой красоты требовались средства наведения и управления. В том числе и какой-нибудь сонар. Чтобы надежно находить подводные лодки.

Сам Фрунзе об устройстве таких агрегатов имел очень отдаленное представление. Только общий принцип. И то, что там зачем-то были нужны пьеза-кристаллы. Вот и собирал регулярно мозговые штурмы. Но дело шло медленно. Не из-за нехватки идей. С этим «добром» был полный порядок. На любой вкус и разной степени упоротости. Нет. Беда была в опытах. Ведь идеи требовалось проверять. А это время…

Параллельно шла еще одна опытная работа. Вот ее как раз сегодня и обсуждали.

На сторожевики, по мнению Фрунзе, требовались приборы ночного виденья. Не всегда ведь сонар может помочь. Вот он и задумался о таком средстве.

Конструкцию устройства он видел такую.

Прожектор, светящий в инфракрасном диапазоне, не видимом человеческому взгляду. Рядом с ней — электронная камера, чувствительная в этом диапазоне[4]. А получаемые бы сигналы передавались на дисплей для визуализации.

С камерой мало-мало дела наладились, так как каких-то там все было все более-менее понятно. Особенно если не зевать и отслеживать публикации в научных журналах разных держав. А этим при наркомате уже занималось целое ведомство. По сути — конструкцию камеру «слизали» и уже просто обкатывали в лабораторных условиях.

А вот с дисплеем наблюдалась беда.

Конечно, уже имелась технология механического телевидения. Но она плохо подходила для состыковки с электронной камерой. И первые опыты показали довольно сильные помехи. Из-за чего «картинка» становилась весьма нечеткой. А там она и без того не блистала качеством.

Однако Фрунзе совершенно случайно не обнаружил в Комитет по делам изобретений и открытий СССР заявку от 9 ноября 1925 г. № 4899, в котором некий Борис Павлович Грабовский, проживающий в Ташкенте, не пытался запатентовать аппарат для электрической телескопии. Да и в мировой практике в 1926 году был уже построен первый такой аппарат. Вполне себе работающий.

Нарком приободрился. Связался с Грабовским. И вот теперь — он сам, его соратники, и целый творческий коллектив, собранных из разных энтузиастов, сидели — морщили лоб. Чтобы сделать нормальный электро-лучевой дисплей для этого самого прибора. Крупный. Пусть и с большим зерном. Но чтобы не прищуриваться, пытаясь что-то там разглядеть.

Но это полбеды.

Темой заинтересовалась и рабочая группа, занимавшаяся сонаром. Им тоже понравилась тема «визуализации» только уже шумов. Так было проще и точнее определять азимут до цели и дистанцию. И меньше связи с человеческим фактором. Ведь у человека в наушниках могут быть и усталость, и болезнь и еще что. Банальная серная пробка, снизившая чуткость слуха.

А бедный Грабовский за всех отдувался.

Он ведь хотел осчастливить человечество новым, прогрессивным электронным кино. Дистанционным. Чтобы каждый мог посмотреть его из дома. Но мимо проходили военные… и у них фантазия работала несколько иначе…

В идеале-то Михаил Васильевич хотел еще и радар бы какой-нибудь на свои сторожевики впихнуть. Но тут покамест совсем конь не валялся. И он был вынужден ограничиваться тем, что отбирал на дальномерные посты и в наблюдатели природных сибирских охотников с особенно острым зрением…

[1] 4–5 127-мм пушек на эсминце водоизмещением 1500–2000 тонн — вполне обычная история в 1930-х.

[2] 8.8 cm/75 (3.46") SK C/25 разработана в 1925 году. Масса ствола 5980 кг. Начальная скорость 9,0 кг снаряда 1060 м/с. Давление в стволе 3100 кг/см2.

[3] Ствол 102-мм/60 образца 1913 года (разработан в 1911) 2805 кг. Так что масса установка после монтажа 102-мм ствола облегчилась на 2 тонны. Что в купе повысило надежность установки.

[4] В оригинальной истории ее изобрел в 1929 году венгр Кальман Тиханьи. Но идея витала в воздухе и Фрунзе попытался это все ускорить.

1927 год, май, 28. Москва

— Товарищи! Я выступаю перед вами с тяжелым сердцем. Мы с вами трудимся, не щадя своего здоровья, а то и жизни, для построения в Советском Союзе справедливого, самого прогрессивного в мире общества. Стараемся. Пытаемся. Преодолеваем великие трудности. А отдельные личности, пользуясь нашей доверчивостью, решают свои шкурные интересны! — начал свое выступление Дзержинский.

Перед ним сидел Пленум ЦК, расширенный, включая кандидатов, приглашенных журналистов и целый ряд важных членов партии, которые в ЦК не входили…

После того, как центральный аппарат ОГПУ совместно с СОН провел стремительную операцию по аресту верхушки Коминтерна, партийная номенклатура притихла.

Возникла ситуация неопределенности.

Как это трактовать? Как «дворцовый переворот»? Или что? И как им вообще в этой ситуации себя вести? Ведь «внезапно» оказалось, что вооруженные люди в праве диктовать свою волю не вооруженным. Даже если это их соратники. Причем диктовать в довольно резкой форме. И что, какие бы ты постановления не принимал, на самом деле, это не стоит ровным счетом ничего, если «человек с ружьем» посчитал иначе. То есть, повторилась в точности ситуация, разыгранная вокруг Учредительного собрания. Его ведь Советы разогнали силой оружия, когда поняли — он примет решения совершенно для них неприемлемые.

Все замерли.

Все ждали.

А партийная напряженность росла.

Дзержинский должен был объясниться.

И он, наконец, на это решился…

— Начну с самого начала. Узнав о том, что Генрих Ягода вел за моей спиной преступную деятельность, я начал наводить порядок в ОГПУ. В итоге — почти весь центральный аппарат пришлось обновить. Люди либо утратили доверие, либо оказались замешаны в самых разных преступлениях. Более того — в связях с бандами, что совершенно недопустимо. В ходе чистки всплыл наш бывший товарищ — Тучков. Вы его все прекрасно знаете…

И дальше Дзержинский поведал о том, что этот деятель, целенаправленно вредил и занимался контрреволюцией. Начал, правда, с мелочей, вроде грабежей церквей и продажей по контрабандным каналам ценностей за рубеж. В своих интересах. Но дальше больше.

— В нашей прогрессивной стране объявлена свобода совести. Каждый волен верить в то, во что посчитает правильным. Поэтому если какой-то деятель культа совершает преступление, его нужно задержать, преступление расследовать и осудить, если будет иметь место состав преступления…

Он замолчал, отхлебнув воды.

— Тучков же занимался массовыми внесудебными расправами. Нередко садистскими. Но это полбеды. Он этим бравировал и хвастался, угрожая прочим священникам. Пытаясь своими действиями их запугать. Через что это стало известно широким масса граждан. Иными словами, он целенаправленно настраивал в первую очередь крестьянское население против советской власти. Дескать, мы стоим не за законность и справедливость, а форменные бандиты и разбойники. Скажу больше, развернутая им деятельность…

И дальше он поведал Пленуму о том, что в народе из-за деятельности Тучкова их стали воспринимать как сатанистов. А потом о том, что это оказалось не пустыми словами. Что проведя дополнительные расследования по этому вопросу по уже задержанных сотрудников ОГПУ, удалось выяснить массу всего неприятного. В первую очередь, конечно, последствия деятельности разного рода старообрядческих сект.

— Старообрядцы сами по себе не представляют угрозу для нашего общества. Но вот те секты, которые по традиции к ним относят — это беда. Без особых усилий нам удалось вскрыть семь гекатомб, в которых проносились жертвоприношения. Человеческие. И сверх того подтвердить девятьсот сорок три убийства, совершенных с ритуальной целью. Вы только вдумайтесь! В самое прогрессивной стране мира совершаются человеческие жертвоприношения в ритуальных целях! И кто их покрывает? Члены партии…

Он взял паузу и обвел взглядом присутствующих.

Они молчали.

И, судя по взгляду некоторых, было совершенно очевидно — не потрясены. Ибо знали. Но у большинства — шок. Глаза аж на выкат. Особенно душно было Сталину. Он, видимо, даже не слышал о таких проказах сектантов. А если и слышал, то не верил. И то, что Дзержинский озвучил, у него попросту в голове не укладывалось.

Тем более, что тот, выдержав паузу, стал повествовать о подробностях. О том, что такое кровавое причастие, ради которого спускали кровь с ребенка или подростка. Как правило похищенного. О том, что делали тюкальщики, проникшие в «органы», во время внесудебных расправ. И какую жуткую смерть принимали их жертвы. В том числе и священники. Чем нередко хвастался Тучков, запугивая иных клириков. Коснулся он и так называемых псевдо-евреев…

— Вы все, наверное, слышали байки о том, как евреи похищают и убивают невинных младенцев. Вздор и ересь. Навет. Но, как оказалось, дыма без огня в этот раз не было. Дело в том, что по какому-то кошмарному стечению обстоятельств к старообрядцам, наравне с вышеупомянутыми сатанистами, причисляют и секту псевдо-евреев. Это люди, которые сами себя отнесли к иудаизму. В каком-то особом, своем понимании этой религии. Раввины с ними борются в силу своих ограниченных возможностей. Но они никуда не деваются. И вот у них, как раз, человеческие жертвы вполне практикуются в самом, что ни на есть ветхозаветном ключе. Из-за чего необразованные, темные люди переносят их выходки на вполне нормальных евреев…

Дзержинский рассказывал, а у присутствующих волосы потихоньку начинали шевелиться. На подробности он не жадничал. Сыпал их как из рога изобилия. Особенно им стало страшно, когда он указал, что в первые годы советской власти, эти все «прекрасные люди» повалили в «органы». И что треть арестованных сотрудников центрального аппарата так или иначе были связаны с этими сектами.

Дальше он коснулся банд. Но они казались детской шалостью… ровно до того момента, как Феликс Эдмундович показал их связь с сектами. Далеко не всегда прямую. Но существующую почти всегда.

Потом пошли каналы сбыта.

И Дзержинский рассказал в том, что сразу после убийства Зиновьева он опечатал и вывез сейфы погибших. Чтобы изучить документы в надежде задержать убийц. Вместо этого он наткнулся на просто вопиющие преступления. В первую очередь по сбыту краденого. Через контрабанду…

— А Литвинов? — спросил Мехлис, лицо которого было красным от возбуждения. Было видно — он в ярости. Холодной ярости. И к задержанным его лучше не пускать…

Лев Захарович в период с 1922 по 1926 год был фактически личным секретарем Сталина, находясь на должности заведующего бюро секретариата ЦК. Так что лицо для ЦК не чуждое и довольно влиятельное. В 1926 году в оригинальной истории он пошел учиться. Здесь тоже. Причем с еще большей яростью и рвением, поддавшись новому тренду на обретение революционерами образованности.

— Литвинов? А что Литвинов? Он оказался заказчиком покушения на меня. И на его персону, мы вышли под утро тех злополучных суток, действуя по цепочке. Это увы факт. И неоспоримый. Подтвержденный не только его признанием, но и иной совокупностью доказательств. Начиная от переписки, кончая допросами подельников. Включая адреса конспиративных квартир, счета для «отмывания» денег, закладки с деньгами и оружием, сети связных, выходы на лояльные, прикормленные банды и простых шпионах на местах, шифры и так далее. И что в этом случае прикажете делать? Как мне было поступать?

— А зачем он все же вас пытался убить, Феликс Эдмундович? — задал вопрос Мехлис. — Какой смысл? Что бы это ему дало?

— Смысл прямой — прекратить расследование воровства и хищений по линии Коминтерна. И получить возможность дальше заниматься этим прибыльным промыслом. Да, он мог бы и сбежать. Просто запросив экстренную эвакуацию у своих покровителей. И ему бы, наверное, не отказали. Он и так уже хорошо поработал на своих заказчиков и заработал себе на пенсию в каком-нибудь тихом, уютном городке. Однако он решил рискнуть. И проиграл. Да и кураторы тоже были заинтересованы в моей смерти. Обещали помочь, если дельце не выгорит.

— Кураторы? Покровители? — Мехлис был обескуражен. — Но кто? Откуда?

— Известно откуда. Это англичане. Точнее их разведка. Литвинов на них еще с 1903-го работать начал[1]. Причем добровольно. И в партию уже проник в качестве британского шпиона. Зачем им меня убивать? Ну значит есть резоны. Значит товарищи, многое я делаю правильно, и это для банкиров лондонского Сити опасно! Осталось понять — что именно. Тут знаете, что еще интересно? Литвинов-то проговорился, мол и Фрунзе англичане убить хотели. И дескать покровители Ягоды в партии, тоже с МИ-6 накрепко повязаны. Даже не знаю пока… Верить или нет. Но с другой стороны вы же видите, как Михаил Васильевич нашу армию укрепляет. И такая его работа империалистам конечно же не по душе.

Он сделал паузу.

Переложил несколько листов. И продолжил.

— Больше скажу. С их точки зрения, ликвидация Фрунзе очень выгодно. Так как он гвоздь. На нем все преобразование армии держится. Да и мне есть чем гордится. За год ОГПУ и НКВД в лице работников УГРО, изъяли у разного рода хапуг, бандитов, сектантов и предателей, одних только ценностей на 282 миллиона золотых рублей! Вдумайтесь — 282 миллиона! И они все пошли в дело. На оснащение новых предприятий, школ и прочего крайне нужного и полезного для нашей страны. Сверх бюджета. А каждый новый советский завод, каждый новый советский ученый — это империалистам как серпом по… детородным органам. А вы говорите…

Он снова сделал паузу, покачав головой.

— Я попросил у Михаила Васильевича СОН, так как ожидал мощного, отчаянного сопротивления. Как на «малинах» крупных банд, где иной раз приходится артиллерию подкатывать. Но, к счастью, враги на этот раз оказались слишком беспечны. За что и поплатились. Но, товарищи, больше на такую удачу рассчитывать не стоит. Поэтому надо ускорить работы по созданию спецназа ОГПУ. Он уже утвержден, но существует пока лишь номинально. Сил и времени пока не хватало на него…

Тишина.

Дзержинский немного приукрашивал ситуацию. С целью спровоцировать подельников Литвинова. Удалось выяснить многое, но далеко не все. И таким нехитрым способом он, по совету Фрунзе, планировал спугнуть перепелок. Чтобы они уже взлетели из густой травы и подставились.

На эту провокацию Феликс пошел только после того, как со всех, выявленных «мутных» зарубежных счетов, раскиданных по Европе, были выведены деньги в Германию. Не очень надежно. Но лучше, чем до того. И не только со счетов, ассоциированных с деятельностью Литвинова и Ягоды. Прошелся Дзержинский и по Коминтерну, собирая все те средства, которые еще не сгорели в этом театре абсурда. Хотя американские их активы, кстати, оказались надежно «закрыты». Даже цента оттуда вывести не удалось. А там лежали основные суммы…

— Урод… — наконец процедил Мехлис, нарушая тишину.

Понятно — революция дело сложное. И провокаторы — обычное дело. Но они с этими людьми шли столько лет плечо к плечу… Обидно… Больно… Неприятно…

Остальные полностью поддержали этот настрой. Даже те, кто так не считали и были также связаны с иностранными разведками. Просто для того, чтобы себя не выдать…

Итог заседания Пленума оказался таким же неоднозначным, как и ожидания от него. О военном перевороте ну, или если хотите, дворцовом, объявлено не было. Что Дзержинский, что Фрунзе вели себя как ни в чем не бывало. И вполне отыгрывали роли, типичные для их должностей. Хотя всем было понятно — прецедент создан. И если чуть заиграться, то сотрудники ОГПУ, поддержанные армейским спецназом, могут очень быстро решить эту проблему. А потом уже найти за что. Ведь у каждого есть, за что… Как говорится — даже у самого плохого человека есть, что-то хорошее. Главное тщательнее обыскивать.

Это, с одной стороны.

А с другой — участникам Пленума стало резко не до этого. Тот ворох грязного белья, который вывалил Феликс Эдмундович шокировал их до крайности. И испугал.

Кого-то угрозой вскрытия их собственных делишек.

А кого-то и тем, что они бок о бок работали с такими мерзавцами.

Так или иначе, но о чем подумать было теперь у каждого. Задержанных же решили судить публично. С широким освещением в прессе. Благо, что у Дзержинского хватало доказательств по каждому эпизоду.

Когда Пленум за это проголосовал, Михаил Васильевич Фрунзе улыбнулся. Едва заметно. И подмигнул Феликсу. Их задумка удалась полностью. И ЦК попалось в их ловушку.

Народ жил весьма погано. В целом в 1926 году уровень дохода у среднего рабочего был ниже чем в 1913. И многие об этом помнили лично. А кто не знал — старшие товарищи подсказывали. Из-за чего в рабочей среде зрело глухое недовольство. И людям требовалось показать врага.

Вот и показали, выпуская джина из бутылки. Ведь впервые суду предавались столь высокопоставленные революционеры. И не просто так, а как, по сути — враги народа…

Коминтерн же оказывался в тотальном кризисе.

Его переподчиняли ОГПУ, сливая с разведывательным управлением. В формате его отдела по связям с региональными социалистами.

Номинально то он оставался.

А вот фактически — все. Конец.

Также на этом Пленуме утвердили с подачи Дзержинского замом Чичерина графа Игнатьева Алексея Алексеевича. Того самого, который в 1925 году передал СССР денежные средства, принадлежавшие Российской Империи и находившиеся у него на сохранении. 225 тысяч франков золотом. Да и вообще — очень активно сотрудничал. Работая в 1927 году торговым представителем Союза во Франции.

Понятно — франкофил.

Но поднятие его на такую высокую должность в СССР имело простую и практичную цель. Постараться через него вернуть как можно больше полезных эмигрантов. Под личные гарантии Фрунзе. Того же Сикорского, Костевича и прочих.

Пленум эту инициативу одобрил и поддержал.

А куда ему деваться?

На фоне той страшилки, что им рассказал Дзержинский, эти мутные игры наркома по военным и морским делам выглядели сущей безделицей. «За» проголосовал даже Сталин с Троцким. В конце концов лишние инженеры и специалисты были Союзу действительно нужны как воздух.

Сам Михаил Васильевич на этом Пленуме не выступал вовсе.

Посмотрел.

Послушал.

Проголосовал.

И отправился домой, так как текущих дел на сегодня все равно никаких из-за Пленума не было запланировано. Черт его знает, сколько он продлится. Поэтому он и не рисковал. Сделав себе внеочередной выходной. Точнее сокращенный день.

А дома он застал зареванную жену.

— Что случилось? — участливо спросил Михаил Васильевич, взяв ее за плечи.

— Я беременна. — давясь от слез произнесла она.

— Так это же прекрасно!

— Это ужасно!

— Но почему?

— Ты разве не понимаешь? Я себе всю фигуру испорчу и стану уродиной!

— Что? — не поверил своим ушам Фрунзе.

Супруга повторила и дополнила свои слова, начав причитать сквозь слезы… В оригинальной истории Любовь Орлова также не хотела детей. Что в первом браке, что во втором. И сделала свыше десяти абортов. Это Михаил Васильевич знал. Помнил из обрывков ее биографии, что всплыли в памяти.

Какого-то особенного отторжения этой позиции тогда, когда он ее выбирал себе в жены, это не вызвало. Ну, подумаешь? Тем более, что у самого Фрунзе вроде как были дети. И наркому их хватало за глаза.

Но сейчас в нем взыграло самолюбие.

— Ты не хочешь рожать от меня?

— Ты не так меня понял! — поспешно воскликнула жена.

— А как я тебя должен понять? Ты — молодая, здоровая женщина, отказываешься в браке рожать от мужа. Считаешь меня слишком старым? Или, быть может, недостойным? Ведь я не дворянин. Не так ли?

— Нет! Нет! Что ты такое говоришь?!

— Если хочешь — мы сделаем аборт. Я найду тебе лучших врачей, чтобы все прошло самым благоприятным образом. Но сразу после того, как тебя выпишут из больницы, мы разведемся.

— ЧТО?! ПОЧЕМУ?!

— Я не хочу жить с женщиной, которая в силу своих дворянских предрассудков считает ниже своего достоинства рожать от сына крестьянина. — холодно произнес он. И вышел из комнаты и далее из квартиры. Благо, что так и не раздевался.

Он специально ушел с работы, воспользовавшись моментом, чтобы провести побольше времени с приятной во всех отношениях супругой. Но то, что сейчас произошло, его буквально взорвало.

Раньше он за собой такого не замечал. Да и в прошлой жизни тоже. Видимо это пробивался характер былого Фрунзе. Который не просто так вступил на тропу революционера. Явно накипело в свое время.

Тем более, что работы хватало.

По тому же флоту.

Например, обсуждалась тема приобретения у немцев проекта легкого крейсера типа «Königsberg II». На первый взгляд — плюс-минус та же «Светлана». Однако изучая его описание, нарком обратил внимание на весьма приличную удельную эффективность силовой установки. И перед сделкой запросил у немцев сделать масштабную модель для передачи ее в опытной бассейн.

До итальянских «кондотьеров» еще далеко. А получить хорошие обводы корпуса для подобного класса кораблей — дело важное и нужное. Тем более, что на Балтийском море с легкими крейсерами у СССР все было чудовищно плохо. Да и для нужд Северного флота они требовались прям кровь из носа.

Надежды на отечественных морских конструкторов у наркома было прямо скажем — немного. Старая школа к тому моменту оказалась практически уничтожена. Отдельные представители еще имелись, но в целом картина выглядела кисло. Поэтому он решил пойти по более рациональному пути. Выбрать более-менее подходящий проект для копирования. И, доработав его, применить.

Немцы были самыми подходящими кандидатами на «слизинг». В первую очередь за счет довольно интересных корпусов. Хотя организация вооружения у них была совершенно кошмарная и архаичная. Да и силовую установку, очевидно, требовалось менять. Ну и мореходность их крейсеров типа Königsberg II была весьма посредственная. Так что — проект выходил площадкой, от которой пришлось бы так или иначе плясать.

На втором месте располагались американцы. У которым самым свежим были легкие крейсера типа «Омаха» с довольно «весело» размещенной артиллерией. Да и куда менее толковым в плане обводов корпусом. Хотя в целом — корабли интересные. С бодрой мореходность. Но если немцы могли свой проект вполне законно продать, то у американцев его предстояло скорее-всего украсть. То есть, купить проект не легально. Та еще задачка.

Англичане, французы и японцы очевидно ничего бы СССР продавать не стали. Ни в лоб, ни из-под полы. Хотя французский проект «Дюгэ Труэн» Фрунзе очень нравился. На его базе можно было очень легко сделать вполне годную «рабочую лошадку». Там, собственно и дорабатывать то особенно нечего. Монтаж дизельной силовой установки высвобождало запас водоизмещения, который можно было пустить на усиление бронирования и зенитного вооружения. Ну и запаса хода. А у итальянцев еще ничего не было. Они только занялись разработкой своих проектов. Местами весьма и весьма любопытных…

В общем — было над чем подумать. Потому что базовый проект легких крейсеров типа «Светлана» все одно никуда не годился. И его так и так требовалось дорабатывать. А точнее перерабатывать…

Любовь Петровна тем временем направилась к матери, чтобы найти у нее поддержку. Но получила довольно грозную отповедь. Отец же заявил, что если она «кошка дранная» еще раз о чем-то подобном заикнется, то может про них забыть. Де, она им не дочь. Так что ближе к вечеру, пользуясь служебным автомобилем Михаила Васильевича, жена прибыла к нему на работу.

— Что тебе нужно? — хмуро спросил Фрунзе, когда она вошла к нему в кабинет.

— Я… прости меня. — давясь слезами прошептала она.

— За что?

— Я сама не знаю, что на меня нашло. Я просто боюсь. Это ведь страшно. От родов женщины умирают. И… — она совсем разрыдалась, осев на пол.

Нарком чуть помедлил, понимая, что жена им манипулирует. Пытается это делать. Но не выдержал и всав со своего рабочего места поднял ее и прижал.

— Ну, будет тебе. Чего разревелась-то?

— Ты простишь меня, дуру малахольную?

— Конечно, конечно прощаю. — поглаживая ее тихо произнес муж. Хотя сам едва сдержал тяжелый вздох. Ему и самому с ней не хотелось расходится. И он и сам не понимал, что на него такое там нашло. Словно красная пелена перед глазами. Никогда бы не подумал, что его это так сильно может зацепить…

[1] На самом деле и с британской, и с американской. Но последнее «светить» пока не стали из-за политической конъюнктуры.

Что за мир нас окружает? Сколько же умалишенных вокруг… а ведь как с ними весело!

Фаина Раневская

Глава 1

1927 год, июнь, 9. Москва

Фрунзе проводил до приемного отделения делегацию Украинской ССР, максимально тепло с ними распрощавшись. Хотя было видно — эта теплота наиграна. С обоих сторон.

И на то были веские причины. ОЧЕНЬ веские. Потому как Михаил Васильевич с самого начала своего обновления в конце 1925 года придерживался совершенно неприемлемой для них философии экономического развития СССР.

Суть ее сводилась к тому, чтобы в если не все, то почти все стратегически важные предприятия должны размещаться в так называемом «хартленде[1]». То есть, в глубине страны. А пограничные регионы — те самые национальные республики — развивать по остаточному принципу. С расположением там малозначительных предприятий, не завязанных на цепочки выпуска вооружений. Например, фабрики по изготовлению зубных щеток или консервные заводы. Сосредотачиваясь там исключительно на сырьевых объектах и лечебно-оздоровительном комплексе. Ну и на логистике, необходимой для как можно более быстрого развертывания воинских соединений и их снабжения.

За счет чего он планировал сформировать своеобразную жировую прослойку. Этакое «предполье», удар по которому мог быть неприятен, но на боеспособности СССР не сказывался.

Именно по этой причине он «зарезал» проект создания не только большой ГЭС на Днепре, но и металлургических предприятий. Пропустив только планы создания горно-обогатительных комбинатов в тех краях, работавших на угольных ТЭС. Продукцию же их переработки должно было везти на заводы уже в глубине Союза, где и использовать для выплавки металлов.

И так было буквально во всем.

Что с каждым днем все сильнее и сильнее раздражало украинскую партийную организацию. Настолько, что начался даже шантаж — дескать — УССР отделится, если это не удовлетворят их желания.

Устный шантаж. Не более. Потому что они очень бдительно следили за развертыванием частей постоянной готовности. И не питали иллюзий — в случае — если они дернутся, им просто сломают лицо и силой оставят в Союзе. Причем совершенно не ясно на каких условиях. Так что дальше раздраженной болтовни и криков дело не доходило. Ровно до того момента, как Фрунзе заключил контракт с германской компанией Blohm & Voss. Их терпение подошло к концу. И они отправились большой делегацией к нему договариваться. Ведь вместо модернизации Николаевских верфей Михаил Васильевич продавил создания большого современного судостроительного предприятия в Новороссийске. Ориентированного как на постройку новых кораблей, так и на их ремонт. В том числе с сухим доком, позволяющим вместить «дуры» до 250 метров длинной. Так сказать — на вырост.

Николаеву же и Одессе отводилась в новой парадигме совсем иная роль. Они должно были стать крупными центрами рыболовства, рыбной переработки и профильного судоремонта. Ну и, само собой, развиваться как торговые порты, ориентированные на работу с развиваемыми Фрунзе контейнерами. Кстати, не только они. Контейнеры продолжали с жестким и упорным волюнтаризмом вводится в целом по Союзу.

Параллельно строился трубопровод из Баку в Батуми для организации масштабного экспорта нефти. Он и в оригинальной истории начал возводиться в 1927 году, а тут — уже в 1926 и с куда большим размахом и энтузиазмом. Также, с закупкой труб в Германии[2].

Это была вторая линия.

Первую построили еще в царские времена и ее катастрофически не хватало. Михаил Васильевич, решая большие вопросы, связанные с промышленным развитием СССР, нуждался в наполнении бюджета. Валютой. Чтобы закупать различное оборудование. Поэтому упорно искал разные варианты. Тут и, фактически, ограбление Коминтерна. Ведь Дзержинский охотно выделял конфискованные деньги на финансирование промышленных проектов. И оптимизация внутренних производств с целью снижения издержек и выделения дополнительных ресурсов на внешние закупки. И вывод финансирования ряда внутренних строительных проектов на разного рода фиатные деньги, предназначенные для употребления только в границах СССР. И начало нарастающего реэкспорты сырья из Ирана по Каспийско-Волжской транспортной магистрали. И вот такими экспортными проектами. В перспективе, конечно, очень вкусным делом виделась торговля дешевым оружием. Но пока приходилось делать ставку на нефть и древесину, вывоз которых нарастал по настоянию наркома по военным и морским делам. И не только вывоз, но и добыча.

Михаил Васильевич прекрасно знал геополитический расклад по нефти на 20-30-е годы. Помнил еще с того времени, когда изучал индустриализацию Союза. И общей парадигмой там было то, что цена все эти годы держалась в районе 1 доллара за баррель[3]. Плюс-минус. В начале 30-х немного просела, но все равно — находилась в этом диапазоне. Да и потом, оставалась до 60-х в диапазоне «чуть за 1 доллар». А это уже позволяло планировать некий бизнес-план. Достаточно, кстати, удобный для подсчета. 1 миллион тонн нефти — это 7,3 миллиона баррелей, то есть, долларов. Или чуть за 14 миллионов рублей в курсах 1926-ого года.[4]

Добыча нефти развивалась достаточно бурно.

В 1924 — 7,1 миллионов тонн, а в 1926 — 10,3. Причем это — восстановительный рост. А потом должен был начаться настоящий. И, насколько Фрунзе знал, к тому же 1934 году СССР пробьет отметку добычи в 24 миллиона тонн. И это при том, что эту отрасль особенно и не развивали. Скорее не мешали. Так как нефтедобыча в те годы в Бакинском районе была крайне простой и дешевой.

При всем при этом экспорт был ничтожен.

В 1926 году он составил только 0,16 миллионов тонн нефти и 1,9 миллионов тонн нефтепродуктов. И такой перекос был связан с тем, что нефтепровод Баку-Батуми был керосиновым. И собственно керосин по нему и вывозили.

Михаил Васильевич планировал в корне и в самые сжатые сроки перестроить эту отрасль. Планируя выйти к 1929 году на экспорт в 10 миллионов тонн нефти или нефтяных продуктов. Ориентируясь на поставки в Европу. Что и влекло за собой совершенно иную конфигурацию развития Черноморского побережья. Даже безотносительно продвигаемой им общей стратегии. Что еще сильнее ударило по УССР.

И украинская компартия решила пойти ва-банк.

Ну… настолько это было возможно.

Прибыла с большим количеством подарков и посулов. И все для того — чтобы Фрунзе прекратил уже их дискриминировать. Одаривали его всяким привычным в таких делах. Оружием красивым и прочими сувенирными безделицами. Коня привезли. Породистого. Просто загляденье. Псов ему под стать. Ну и так далее. Нарком даже с ходу не мог оценить сколько стоят все эти подарки. Один миллион? Два? Три? Ну так они и дальше шли, намекая даже на большие суммы, которые тот сможет получить в частном порядке. Например, сообщив также, что его книга «Сказки на ночь» поступила во все книжные магазины УССР и активно продается. Так-то нечего. Но ему «подмигнули», указав, что объемы продаж будут завышены и, как следствие, он получит куда больший гонорар, чем рассчитывал…

Нарком в своей прошлой жизни никогда с таким не сталкивался. Да, иногда приходилось брать, чтобы не провоцировать на более резкие шаги. Но ТАКОГО…

Причем в делегацию, кроме действительно нужных и важных людей во главе с Чубарем включили приличную группу «активисток». Очень красивых. На любой вкус и цвет. С явным намеком на «сотрудничество». Ведь нарком женился на молодой, красивой женщине, старше которой он был более чем на десять лет. То есть, в определенных кругах считался большим ценителем женской красоты и юности. Вот и решили, прощупать почву. Чтобы через любовницу получить какой-никакой, а рычаг влияния.

Михаил Васильевич от такого захода только челюсть успевал ловить. Чтобы не опростоволоситься.

И волей-неволей сдал назад.

Немного.

Было совершенно очевидно — приперло их. И если упрешься рогом, они начнут действовать иначе. Благо, что украинская компартия активно спонсировала, наравне с немцами, деятельность украинских националистов в Польше. И даже позволяли им организовать на территории УССР разного рода лагеря.

Понятно, что между этими двумя группировками отношения были далеко не радужные. Но вполне свойские и рабочие. Поэтому подключить боевиков для «решения вопроса» с Фрунзе они вполне могли. Причем весьма себе опытных и матерых боевиков, которые который год кошмарили поляков у них дома.

Нарком не только эту угрозу отчетливо почуял, но и сумел не выдать своих опасений. Уступив. Но не сильно. Что, в принципе, давало им надежду на конструктивный формат сотрудничества. Ведь стало понятно — схема работает. И вопрос упирался лишь в конкретную сумму…

Он им клятвенно пообещал, что после создания ряда архиважных проектов на Урале, он сосредоточиться на «крайне перспективном» направлении Восточной Украины. А чтобы они поверили его словам на дальнюю перспективу, он пообещал поставить в Днепропетровске концессионный завод Opel по выпуску дешевых легковых автомобилей и малых грузовичков на их основе. А в Запорожье — большой завод Lanz Bulldog — маленьких, но очень полезных и нужных тракторов. Переговоры по поводу этих заводов уже шли и нарком легко мог их перенаправить практический любой город Союза. Чем их и подкупил.

Интересно?

Ну… лучше, чем ничего. По сути — это первые два грандиозных завода, которых на УССР Фрунзе пропустил. Что в известной степени воодушевило делегацию.

— Ну как вам? — спросил он у Дзержинского и Бухарина, оставшихся после трехчасового совещания в его кабинете.

— Вы себе оставите их подарки? — излишне холодно спросил Феликс.

— Еще чего? — раздраженно воскликнул. — Коня я Буденному отдам. Он ведь коневодством занимается. Вот пусть и пристроит его куда к делу. Мне он без надобности. А остальное… Не знаю — в музей какой-нибудь? Или куда еще?.. А вообще — мне бы сейчас пару толковых сотрудников сюда. Чтобы переписать все чин по чину. И оценщика. Вон он, телефон. Можете сразу и позвонить, чтобы как мы закончим, они сразу начали. Дело ведь не быстрое. С час точно одного оценщика будут искать. Такого, которого членам Политбюро показать не стыдно. А потом — не знаю… Может на аукционах каких продадим? Деньги же найдем куда деть. Сумма ведь для одного человека очень большая, а для страны — плевая. Или даже вот, мысль пришла, можно же организовать при ОГПУ этакий — "Музей коррупции". Где экспонировать то, что людям на серьезных постах давали. С пометкой — "сдал сам", или же — "конфисковано в ходе следствия". Вот я и внесу первые экспонаты. И вообще — Феликс Эдмундович, расслабьтесь пожалуйста. Я знаете ли мзды не беру. Мне за страну обидно!

Тот выдохнул.

Нарком же пояснил за боевиков-националистов. Высказав опасения насчет того, что эти ребята на грани. И если им не уступить — дальше они перейдут к террору.

— Советский Союз держится на самоопределении свободных народов! — патетически произнес Бухарин. — А вы я смотрю невысокого мнения о фундаментальном нашем принципе.

— Вы читали книгу «Спартак» Рафаэлло Джованьоли?

— Нет.

— А зря. Почитайте. Там он, проанализировав восстание Спартака, вывел ключевые причины его поражения. Одной из них стало разделение армии восставших рабов на легионы по национальному признаку. Точнее этническому, так как наций в те годы еще не было. Как итоге — эти легионы между собой передрались, из-за чего критически ослабли. А потом их перебили по-одиночке.

— То есть, вы считаете, что Владимир Ильич ошибся?

— Мы все люди — и все совершаем ошибки. Вы сами сейчас видели эту делегацию и слышали ее риторику. Им плевать на Союз. Им важно — только развитие их края. О том, что это в стратегическом ключе попросту опасно они и слышать не хотят. Как и о том, что в случае большой войны из-за их капризов мы можем проиграть. Все. Скопом.

— Это частный случай…

— Отнюдь…

И Фрунзе начал долго, вдумчиво беседовать с Бухариным на эту тему. Пытаясь донести мысль, что национализм вкупе с социализмом порождает нацизм — очень пагубную и опасную идеологию. При которой начинается очень яркая сегрегация по национальному признаку на тех для которых социализм строится, и тех, за чей счет это все происходит. Указав, что национал-коммунизм еще более горькая форма нацизма, которая хуже древних рабовладельческих обществ. Ибо не дает рабу никаких шансов по праву рождения.

Дзержинский поначалу молча слушал. Но потом включил и разошелся. Он ведь сформировался в среде польского радикального национализма. И прекрасно понимал, насколько пагубно национализм влияет на людей. Разрушая их. Озлобляя. И стравливая между собой. Поэтому он в свое время и оппонировал Ленину в этом вопросе…

На XIIсъезде ВКП(б) в апреле 1923 года Бухарин всецело поддержал Сталина в его развернутой национальной программе. А тот считал знатоком этого вопроса еще с тех пор, как написал свою знаменитую книгу. Еще до революции.

Идеи и тезисы Сталина, озвученные на XII съезде, были весьма специфичны. На первый взгляд он выступил с решительным осуждением национализма. Всякого.

Но, потом начались нюансы.

Например, он взял, да и разделил национализм на наступательный и оборонительный. И первый назвал однозначно плохим, а со вторым предложил мирится. Ведь он борется с безусловным, абсолютным злом в лице которого выступал, по его словам, великорусский национализм и шовинизм. Который он призывал уложить на обои лопатки. Полностью изничтожив. И предсказывал, что после этого национализм оборонительный, то есть, таких народов как грузин, эстонцев и так далее — само собой уйдет. Ведь, по его мнению, он есть лишь отклик и реакция на великорусский. Посему эти оборонительные национализмы, хоть и дурная вещь, но их можно и нужно поддерживать. Чтобы найти в их лице верных союзников против общего врага. Больше того. Поддержка этих оборонительных национализмов есть важнейший инструмент в уравнивании наций…

Тему Сталин поднимал тогда важную.

Национализм — зло.

Но, как Михаил Васильевич твердо знал, он зло безотносительно чего бы то ни было. И деление его на оборонительный и атакующий не только ошибочно, но и порочно. Вся история СССР в его глазах была иллюстрацией того, что ослабление великорусского национализма привело не к самозатуханию региональных национализмов, а, наоборот, их бурному расцвету. В том числе и в весь токсичной, едва ли не радиоактивной форме. Так что в глазах Фрунзе эта позиция Сталина была логическим абсурдом, основанным на в корне не верных вводных. На уровне какого-нибудь Байдена. Который все уши уже прожужжал своим избирателям о белом супрематизме и угнетении негров в условиях, когда стоило бы говорить о черном расизме и дискриминации белых.

И Михаил Васильевич старательно пытался переубедить Бухарина. Который держал в «модном тренде» тех лет на всякие национальные игрища. Ему же пытались доказать, что в СССР может быть только одна нация — советская. В противном случае — это приведет к катастрофе. И надо сказать — не безрезультатно. Во всяком случае он сильно задумался. Если не с точки зрения идеологии, то с позиции практической политики.

Наконец, они откланялись вместе с Дзержинским. А Фрунзе отправился обедать.

В темпе.

Чтобы немного, хотя бы полчаса после подремать перед следующим делом. Этот непродолжительный сон днем очень его освежал. И он старался им не манкировать. Прекрасно помня, что детям тихий час очень полезет. Особенно тем, которые перешли в старшую группу, разменяв тридцать годиков…

Вздремнул.

Умылся.

Выпил чашечку кофе.

И пригласил уже ожидавшего в приемной Леонида Курчевского. Которого его доставили из Соловецкого лагеря особого назначения. Куда его посадили в 1924 году за растрату денег при создании вертолета. Того самого Курчевского, автора печально известных динамо-реактивных пушек, которых он так соблазнил Тухачевского в оригинальной истории.

Выяснить был ли факт растраты не удалось.

Дело велось небрежно и, по сути, из имеющейся «писанины» даже состава преступления не вырисовывалось. Но это, увы, касалось общего уровня расследования в Союзе тех лет.

— Добрый день, — сурово взглянув на заключенного, произнес нарком. — Можете идти. — Скомандовал он представителю «органов», сопровождавшего заключенного. — А вы, гражданин Курчевский — присаживайтесь.

— Благодарю, Михаил Васильевич, — покладисто произнес изобретатель и быстро присел на край стула, указанного ему.

— Рассказывайте. Как вы докатились до такой жизни?

— Я… даже не знаю, с чего начать…

И следующие минут двадцать они беседовали о том самом злосчастном вертолете, который Курчевский пытался спроектировать. Причем, судя по описанию конструкции, он был вполне себе нормальный. Хоть и безгранично сырой. Зарубили же его из-за оценки военно-технического комитета ВВС, признавший эти изыскания не реальным.

Пока он рассказывал, Фрунзе думал.

В 1930-е годы Леонид Васильевич развернулся по полной программе. При поддержке Тухачевского и Орджоникидзе. Налепив массу безоткатных пушек-уродцев. Однако их конструктивные недостатки были продиктованы во многом неправильно поставленными задачами. И попыткой добиться унификации там, где она не требовалась. В целом же его конструкция, изобретенная в 1924 году в лагере — была вполне рабочей схемой. Во всяком случае шведы в свое время слепили Pansarvärnsgevär m/42 — 20-мм безоткатную противотанковую винтовку с нарезным стволом. Бывшую, по сути, «косплеем» пушки Курчевского. А потом на ее базе свой знамениты гранатомет Карл Густав. Да, более тяжелый чем РПГ, выпущенный в том же году. Но кардинально более точный и дальнобойный.

Так что — сам по себе Курчевский разработал не дурость и не глупость. Беда в его случае проистекала из куриных мозгов заказчика. Который поддавшись эйфории от первых успехов не сумели правильно оценить потенциал и возможности идеи. В силу общего уровня технической грамотности.

А Фрунзе смог.

И заказал Курчевскому разработку 20-мм Pansarvärnsgevär m/42. Самым подробным образом описав ТЗ и ТТТ для этого. Чтобы этот слишком увлекающийся и бурный мыслями инженер не ускакал куда-нибудь не туда.

Почему он решил пойти по линии Карла-Густава? Почему не Фаустпатрон и далее в РПГ?

Потому что гладиолус.

То есть, технически и технологически Карл-Густав был доступнее. Кроме того, он позволял бить прицельно в несколько раз дальше. Да и вообще стрелял дальше.

Почему 20-мм?

Так это для начала. Опытный образец. Все равно кумулятивных боеприпасов у Михаила Васильевича пока не имелось. И требовалось отработать технологию. Заодно получив вполне годный вариант тяжелой безоткатной винтовки, способной со ста метров пробивать 40-мм брони. На ближайшие лет десять — за глаза. А потом и 80-85-мм вариант можно будет сделать, с кумулятивными гранатами.

Совсем уж ветку технологий фаустпатрона Фрунзе не стал отбрасывать. Идея дешевых одноразовых гранатометов выглядела довольно привлекательно. Пусть и бьющих едва ли не в упор. Как специальное средств для штурмовых групп и боевых операций в городе — очень неплохое подспорье. Но это было не к спеху. Да и ясной картины по философии применения не имелось. Он ведь не просто кумулятивные фаустпатроны хотел делать. Нет. И, вероятно, было бы намного рациональнее остановиться на перезаряжаемом гранатомете для армии. Просто делая для него большую номенклатуру разных боеприпасов. И кумулятивные, и фугасные, и осколочно-фугасные гранаты, и шрапнели, и дымовые, и, если получится, объемного взрыва, и прочее…

Иными словами — тут с кондачка не подойдешь к вопросу.

Требовалось поэкспериментировать. И тщательно продумать тактику и стратегию применения такого рода оружия. Во всяком случае при переходе от 20-мм безоткатной винтовки к нормальным гранатометам.

[1] Глубинные регионы — хартлэнд, то есть, heart land — сердце земля.

[2] В оригинальной истории он строился в 1927–1930 годах, применяя трубы 10-дюймового диаметра, произведенные в Германии. И обошелся казне в 49 млн. рублей.

[3] 1 баррель нефти — это приблизительно 0,1364 тонны. Само-собой в зависимости от сорта меняется вес, но не принципиально.

[4] Для сравнения в 1925/26 году экспорт СССР составил 551 млн. рублей, в 1926/27 — 632 млн., в 1927/28 — 620 млн. рублей.

1927 год, июнь, 27. Москва

Михаил Васильевич взглянул на вошедшего посетителя и чуть не уронил челюсть. Перед ним стоял Андрей Миронов в образе великого комбинатора. Те же тоненькие усики, полосатый костюм, шарф и штиблеты.

— Бендер. Остап. — представился гость.

— Проходите, — указал Фрунзе на стул.

Гость излишне уверенно прошествовал к указанному месту и вольготно на нем разместился. Окинув взором весь кабинет взглядом опытного оценщика. Ну или воришки.

— Скажите, а вам не знакомы такие товарищи как Ильф и Петров? — спросил Михаил Васильевич, не отрывая взгляда от странного посетителя.

— Нет. — после небольшой заминки ответил собеседник.

— Странно. А эти двое сейчас большую книгу начали писать про авантюрные приключения — плутовской роман. И в качестве главного героя описали человека, удивительно похожего на вас. Даже с таким же именем и фамилией.

Эта новость Остапа напрягла. Было видно, как он подобрался и как-то неуловимо изготовился ко всякому дурному исходу.

Фрунзе же прям расцвел, поняв, что эти веселые ребята, Ильф и Петров, судя по всему писали свою книгу с прототипа. Без всякого сомнения приукрасили историю, возможно чем-то дополнили, но… Это вполне вписывалось в их амплуа. Они специализировались на малой форме. И практически больше ничего в формате романа не писали. Фантазия иссякла? Вряд ли. Очень плодотворные люди. Скорее всего просто воспользовались обстоятельством после знакомства с крайне интересным человеком. Возможно даже являющимся живой карикатурой на дельца-проходимца времен НЭПа.

А может они и не имели личного знакомства. Возможно им все поведал тот самый Киса под рюмочку горькой. Мог. Полагая, что Остап мертв. А может и не им. Но, так или иначе, кто-то всю эту историю до Ильфа с Петровы донес.

Михаил Васильевич знал о том, что прототипом Остапа являлся либо писатель Валентин Катаев, либо авантюрист из Одессы по имени Осип Шор. Но вон как судьба вывернула ситуацию. Видимо не все так просто и однозначно в этой истории…

— А ваш отец не был турецким подданным? — после затянувшейся паузы спросил нарком.

— Был. — чуть дрогнувшим голосом ответил гость.

— Удивительно. И эту деталь биографии они отметили. Осталось понять — какой именно город эти шутники окрестили Старгородом. И… кстати, вся эта история с наследством, спрятанном в стулья старушкой, действительно имела место?

Остап побледнел. Но продолжал молчать и держал лицо. Хотя и с трудом. Вид смотрящего на него наркома его явно пугал. Так как тот напоминал энтомолога, приметившего диковинную букашку о которой до этого только в книжках читал…

— Вы, кстати, по какому ведомству служите?

— Я…

— И по какому вопросу ко мне?

В общем — гость попытался как можно скорее откланяться, почувствовав себя явно не в своей тарелке. Но так просто ему удалиться не удалось.

— У меня для вас есть очень интересное предложение, — перебив Остапа произнес Михаил Васильевич.

После чего снял трубку. И через «девушку» вызвал Дзержинского.

— Кто у трубки? Феликс Эдмундович? Доброго дня. Да. Да. Спасибо. Как твое здоровье? Сердце как? Отменно. Очень рад это слышать. Тут ко мне зашел один любопытный персонаж. Аферист и проходимец высшей пробы. Ему не повезло только в том, что я о нем знаю. Да, хотел меня втянуть в какую-то махинацию или просто ограбить. Но вовремя одумался. И сейчас сидит — раскаивается. Жаждет с тобой познакомится. Нет. Расстреливать не надо. Я предлагаю его привлечь к делу. Как к какому? Поставить каким-нибудь оперуполномоченным центрального аппарата ОГПУ по финансовым преступлениям. Разумеется, без права принятия процессуальных решений, а то проворуется. Я серьезно. Кто сможет лучше понять преступника, как ни бывший преступник? Хорошо. Договорились.

Фрунзе положил трубку.

Взглянул на Бендера у которого дергался ус. И, пожалуй, глаз.

— Вы сами все слышали. Сейчас я вызову своего сотрудника, чтобы он отвез вас к Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. И проводил. Чтобы не возникло неприятных эксцессов. Как вы договоритесь — ваше дело. Хотите — можете сбежать. Уверен, вы найдете способ. Но повторно лучше бы вам не попадаться. На выходе мы сделаем фотокарточку, на всякий случай.

— Я ведь не нарушил никаких законов.

— А вас еще и не начинали допрашивать, — улыбнулся Фрунзе, скорее оскалился самым кровожадным образом. Аж глазами сверкнул. Но почти сразу же вернул себе благоприличный облик. — В общем — рад знакомству. Если надумаете стать приличным человеком и поработать на благо общества — милости просим. В гости. С удовольствием послушаю о ваших похождениях.

— На благо общества?

— Оперуполномоченный ОГПУ — серьезный чин. Да, Москва не Рио-де-Жанейро, — от этих слов Бендер вздрогнул, — но доход стабильный, неплохой. И главное — работа интересная. Прекрасная возможность проверить себя. Сможете вы обойти матерых жуликов или нет? Сможете раскопать схемы, по которым они деньги воруют или вы на их фоне моська? Один восставший комбинатор против всего уголовного мира советской России. А? Ну ступайте. Не будем тянуть время.

С этими словами он нажал на кнопку. Вызвал сотрудника личной охраны. Поставил ему задачу. И отправил «под ручку» с гражданином Бендером «навстречу приключениям…»

На самом деле «великий комбинатор» явился к нему не просто так. На то имелись веские основания. Михаил Васильевич вел очень насыщенную коммерческую деятельность. И имел деньги, которые можно было сравнительно честно отнять. Во всяком случае тот, видимо, подумал именно об этом, решившись на эту авантюру…

К лету 1927 года на него было зарегистрировано без малого семь десятков разных патентов в СССР. И все они благодаря помощи Чичерина оказались закрыты патентами в Англии, Франции, Германии и США. Но они не лежали мертвым грузом. Что в Союзе, что за рубежом нарком ими приторговывал. По сходной цене, не жадничая, продавал не эксклюзивные права на использование. Денег это приносило не сильно много, но достаточно для того, чтобы созданное им молодое ГРУ занималось активным поиском интересных, перспективных разработок. И скупало их на взлете. Пока они еще стоили «три копейки».

Для чего в каждом патентном бюро всех ключевых мировых стран был завербован свой осведомитель. Как минимум один. Который ежемесячно формировал бюллетень с примечаниями и передавал его агенту ГРУ за некое вознаграждение.

Сведения в общем-то открытые. Но так было удобнее работать.

К серьезным задачам ГРУ пока не подходило. Нарабатывало пока аналитический отдел. Который с этими патентами и разбирался. Подтянув узкоспециализированных экспертов.

Благодаря чему Фрунзе удалось сформировать пакет из более чем двухсот интересных патентов, на первый взгляд никому не нужных. И правильно их оформить во всех ключевых странах уже на себя. Среди них, например, были разработки по ПВХ. Как ни странно, но в 1927 году он никого из серьезных игроков не интересовал. В отличие от Союза. Который тут же запустил его в разработку. В том числе и начав поиск пластификатора для выпуска хорошей изоляции, очень важной и нужной в полевой телефонии. И не только. Да и базовый, твердый ПВХ уже к лету 1927 году осваивался на маленьком предприятии. Из него нарком собирался делать стандартные канистры. Ну а что? Дешево и сердито. Не горит, не гниет, и бензин прекрасно держит. Что может быть лучше? Да и трубы из ПВХ его привлекали, но это уже потом…

Само собой, ГРУ финансировалось и нормальным образом. Но лишний доллар или франк были не лишними.

Деньги, которые нарком выручал внутри Союза, шли доброй половиной на разные учебные заведения. В первую очередь школы. Которые он оснащал всем необходимым. По мере своих возможностей. За 1926 год, в своем публичном отчете, опубликованном им в газете, Михаил Васильевич пожертвовал больше 520 тысяч рублей на оснащение школ…

На одну зарплату он жить также не собирался. 250 рублей — сумма большая для одного человека, но у него финансовые обязательства были внушительные. Ему приходилось содержать не только себя, но и жену, двух детей, маму, тещу и тестя. Да еще и оказывать материальную помощь другим многочисленных родственникам. Так что 2–3 тысячи в месяц на бытовую «текучку» у него уходило в лет. А иной раз и больше.

Но ничего сверх необходимого не покупалось.

Никакого шика и блеска. Никаких кутежей и гулянок. Просто спокойная, достойная жизнь в достатке, сытости и тепле. Этакий крепкий мещанский уровень. Разве что одежду всегда шил из очень качественной ткани, да обувь покупал на заказ у хорошего сапожника. Для себя и супруги. Чтобы соответствовать. Но все одно — внешне никаких пустых рюшек. Часы у него были тоже крайне непростые. Но также без украшательств. Просто очень точные. Изготовленные по спецзаказу в Швейцарии. Под стать им были и прочие аксессуары. Утилитаризм, функционализм и минимализм во всем. Почти что спартанский. Разве что на косметику жене разорялся. Это была ее страсть, в которой он ей уступал.

Помимо этого, Фрунзе регулярно вкладывался в новые проекты. Так, например, по осени 1926 года, он потратил около 120 тысяч рублей для создания под Москвой парникового хозяйства. И к весне все уже построили и запустили.

Пространственные металлические каркасы. Двойное остекление. Паровое отопление в зимний период. И небольшой хозяйство медоносных насекомых для опыления. Выращивать там планировали клубнику и голубику. Не только и не столько для внутреннего потребления, сколько на экспорт. В сезон ей не удивить. Но цикл производства был выстроен так, чтобы урожай можно было собирать круглый год. Что открывало очень большие перспективы для «вкусных» валютных поступлений. Так как подобных предприятий пока еще в Европе не строили. В массе они появятся позже — уже в послевоенные годы.

Из-за этого проекта они с Феликсом чуть не поссорились. Он был не в духе из-за ломки, вызванной отказом от кокаина. И излишне резко бросил фразу:

— Да ты, я смотрю, совсем буржуем стал!

— А я для себя стараюсь что ли?

— Сам же говорил, что из-за жены и детей все задумал. Чтобы по зиме ягоды кушали.

— Так не в ущерб же общественным интересам! Знаешь СКОЛЬКО стоят клубника и голубика зимой в европейских ресторанах? Ее даже самолетами поставлять выгодно. Или дирижаблями, кстати. А это валюта. Много валюты. И ее всяко лучше получать так, чем торговать зерном, отнимая последний кусок хлеба у своих же крестьян.

— Так-то да, но…

— А что, но?

— Ты ведь все это оформил как частный бизнес.

— Предлагаешь управлять им Пятакову? Или еще какому-нибудь дураку, ничего не смыслящему в хозяйстве?

— Можно же подобрать соображающего.

— Можно. Но такого лучше на уже существующие заводы поставить. Сам же знаешь — беда с руководящими кадрами на государственных предприятиях…

Немного еще попререкались. Но утихли. Тем более, что проект этот действительно сулил очень неплохие валютные прибыли. Крайне важные для Союза. И не только утихли, но и Дзержинский лично отстаивал сохранение текущего порядка дел перед комиссией ЦК. Сталин ведь не усидел и постарался боднуть Фрунзе. Дескать, не утратил ли тот связь с партией? Хотя, конечно, и сделал это исподтишка и еще до того, как произошел арест Литвинова.

Вот Феликс и вступился за наркома на разбирательствах. Защитил. И даже убедил в случае коммерческого успеха этого начинания, необходимо выделить государственный беспроцентный кредит под создание большого агрохолдинга. Само собой, преимущественно в трудовых векселях. Более того, выступил с поддержкой ряда новых проектов, предложенных Михаилом Васильевичем. Например, чтобы организовать в 1927 году заготовку белых грибов. Засушку их. С целью последующей продажи в ту же Европу. Зимой. Опять же для дополнительной валютной выручки. А если получится — то и заморозить. Но тут надо посмотреть…

Так или иначе, но маленькая бизнес-империя Фрунзе разрасталась. И везде он выступал как дольщик, от которого была идея и, отчасти, финансирование startup’а. Управление и реализация уже лежала на других людях. Что требовало регулярных вливания. То есть, Михаил Васильевич, как он сам себя называл, выступал «пролетарием умственного труда». Несколько превратно трактуя этот термин. Но с ним не спорили, так как себе он от всех этих прибылей забирал в разы меньше, чем у иного наркома «к рукам прилипало». Все остальные прибыли пускал на общественное благо.

Кроме того, к нему регулярно шли просители всех мастей. Благо, что записаться на прием к наркому в те годы мог любой желающий. И, что примечательно, попасть. Из-за чего в рабочем сейфе Михаил Васильевича почти всегда лежало от 20 до 30 тысяч рублей. Своих. Для помощи в частном порядке.

Например, он уже к лету 1927 года прославился как ценитель живописи. Который поддерживал художников, работавших в стиле реализм или гиперреализм, фактически созданный под его влиянием. Модная тема, но «вся эта мазня» ему была не по душе. Поэтому он частенько покупал картины «у художников, которые умели рисовать», и безвозмездно дарил их Третьяковской галерее или какой-нибудь еще. Что потихоньку стало формировать даже тренд и прокачивать этих художников и гиперреализм как новое направление в живописи. Ведь не станет же целый нарком покупать гадость?

Аналогично он поступал со скульпторами. И так далее. Да и студентов или разные пытливые умы поддерживал. Где-то целевой стипендией. Где-то помощью с жильем. Где-то финансированием исследований, если они ему казались интересными. Чем Остап Бендер и попытался воспользоваться. Дабы прильнуть к этому освежающему ручейку финансовых средств.

Но не вышло…

— Остап, мать твою Бендер… невероятно… — бурчал Фрунзе приходя в себя после завершения приема. — Осталось встретить только русалочку или бабу Ягу. Хотя с последней я, пожалуй, погорячился… — поправил он сам себя, вспомнив престарелую жительницу из дома через дорогу.

Посидел.

Перевел дух.

И подняв трубку вызвал секретаря.

— Есть там кто еще на прием?

— Камов. Вы его просили вызвать. Ожидает.

— Зови… — нехотя произнес Михаил Васильевич, предвкушая долгий и непростой разговор.

Камов Николай Ильич — знаменитый в будущем конструктор советских вертолетов. В 1927 году делал свои первые шаги. Сначала, с 1924 года в мастерских Добролета, где шло производство легкого пассажирского самолета Junkers J-13. А в 1927 году его пригласил к себе Григорович в Ленинград.

Тут его Фрунзе и выловил.

Всех не упомнить и не отследить. А тут мелькнула в сводке фамилия и нарком зацепился взглядом. Навел справки. И оказалось, что Камов уже увлекался винтокрылыми машинами и многим своим коллегам все уши ими прожужжал…

— Проходите, Николай Ильич. Присаживайтесь. — вполне доброжелательно произнес Михаил Васильевич. — Чаю? Кофе?

— Э-э… — несколько опешил молодой собеседник.

— Я слышал, что вы увлекаетесь винтокрылыми машинами. И если это так, то разговор у нас будет долгий. Вот и предлагаю. Так что вы выбираете?

— Чаю, — неуверенно произнес Камов.

Фрунзе распорядился по телефону. И вновь вернулся к гостю.

— Вы, наверное, уже знаете, что на некоторых больших кораблях у нас используются гидросамолеты. Для разведки.

— Конечно, — охотно закивал тот.

— Но гидросамолет — это громоздкая катапульта. А чтобы его подобрать так и вообще требуется останавливаться и вылавливать его краном. В условиях боя это смерти подобно. Да и не всегда возможно из-за волнения. Ну да что я вам рассказываю? Полагаю, Григорович сам уже в деталях вас посвятил во все тонкости.

— Дмитрий Павлович постарался меня ввести в курс дела наиболее полным образом. — максимально нейтрально ответил Камов.

— Отлично. Смотрите. Есть мнение, что для решения отдельных задач РККФ требуются легкие винтокрылые машины. Способные взлетать с корабля без катапульты и туда же садиться. Сами. Разумеется — без разбега и пробега.

— Автожиры в принципе на это способны.

— Автожиры летают на принципе авторотации. Дело неплохое. Но здесь потребуется нечто большее. Вот, ознакомьтесь. — произнес нарком и подтолкнул к гостю папку. В которой лежало ТЗ и ТТХ на маленький двухместный вертолет.

Изначально Фрунзе хотел сделать ставку на некий аналог германского Flettner Fl 282 — знаменитой «Колибри». Крошечного вертолета, выполненного по двухвинтовой поперечной схеме с большим перекрытием перекрещивающихся несущих винтов. Но такой вариант был сложнее традиционного варианта. И хотя он нес определенные преимущества в плане удельной грузоподъемности, был труднее в реализации. Именно поэтому Михаил Васильевич остановился на классической схеме.

В свое время он видел ни раз всякие любительские видео, где моделисты собирали из «говна и палок» в гаражах сверхлегкие вертолеты. Пространственная рама из стальных труб. Движок от какого-нибудь мотоцикла. И так далее. Очень просто. Очень примитивно. Но именно это ему сейчас и требовалось. Вот этот «колхоз» он и описал. Правда в двухместном варианте и с крепежом под рацию.

Радиус действия и скорость полета не имели особого значения. Главное, чтобы он был в состоянии догнать корабль и сесть на него. Вот и все требования по скорости. По дальности — ну — километров сто за глаза. Будет больше? Огонь! Нет? Да и ладно. Для начала и таких параметров вполне хватало для оснащения ими кораблей. Что резко бы подняло их боевые возможности…

Камов перекладывал листы и ошалело чесал затылок.

— Понимаю. Вы не специалист в этой области. — тяжело вздохнув, произнес Михаил Васильевич. — Но единственный в мире человек, который что-то подобное уже разрабатывал — это Сикорский. Полагаю, вы слышали о нем.

— Как же не слышать? Конечно слышал. Сбежал контра.

— Не стоит его осуждать. В годы Гражданской разное творилось. И лично он бежал от внесудебной расправы. Из-за чего испытывает к Союзу самые негативные чувства. Не каждый человек может легко принять тот факт, что какие-то бандиты, прикрываясь именем Советской власти, пытались тебя ни за что, ни про что ограбить и убить. Я уже полгода с ним переписываюсь. И пока подвижек мало. Он оттаивает. Хоть и медленно. Не верит нам. Боится нас.

— Так чего же нас боятся?

— Повторяю, Николай Иванович, вы никогда не попадали под паровой каток таких вот преследований. Если хотите я могу попрошу Феликса Эдмундовича… хм… ввести вас в курс дела. Чтобы вы затравленным зайцев попытались сбежать из Союза, спасая свою жизнь и жизнь близки от несправедливой расправы.

— Так это что же, все беглецы беленькие?

— Почему все? Отнюдь, нет. Огульно только судить не стоит. Вы ведь слышали — в «органах» идет чистка. Дела изучаются. Массу всяких перегибов на местах находят. И так далее. Люди просто так с насиженного места не срываются.

— Понимаю, — после долгой паузы произнес Камов, кивнув.

— Так вот. Сикорский свой геликоптер разработал где-то в районе 1909 года. Вроде бы даже собрал образец, и он оторвался от земли. Но это не точно. В любом случае, ни чертежей, ни иных материалов у нас нет. Да и он сам хоть и согласился на дистанционное сотрудничество, но предоставить чертежи не может. Их у него попросту нет. Бежал второпях. И вам предстоит, опираясь на голую теорию и идею, сконструировать по сути принципиально новый тип летательного аппарата.

— Ох… — выдохнул Камов каким-то диким взглядом уставившись на наркома.

— Возьметесь?

— Возьмусь! — излишне решительно воскликнул Николай Иванович.

«Кто бы сомневался» — мысленно фыркнул Фрунзе.

Горячий и решительный Камов, склонный к инициативе не мог отказаться. Получится у него этот проект или нет — бог весть. В любом случае попробовать он должен был…

В принципе в СССР имелся и Юрьев Борис Николаевич, который аж в 1911 году изобрел автомат перекоса. Но его Фрунзе поставил на куда более важную работу. Он руководил разработкой воздушного винта с переменным шагом. Вертолет — это, конечно, очень важно и нужно. Но не так уж и к спеху. А вот винт переменного шага мог кардинально повысить летные качества советских самолетов. Даже самых поганых и примитивный. И этот level-upв условиях вероятных военных конфликтов, преимущественно локальных, хотелось бы получить. Не «кровь из носу», конечно, но намного более желательно, чем вертолеты.

1927 год, июль. 1. Ленинград

Летний Питер традиционно хорош. То есть, Ленинград.

Даже образца 1927 года.

Угрюмые люди, как и в XXI веке, брели по своим делам среди прекрасной архитектуры. Недовольно поглядывая на окружающую их суету. Из отличий в глаза бросалась только чистота. Так как мусор своевременно вывозился. Да и вообще все выглядело очень чистенько. Хотя конных повозок на улицах Союза хватало. И в Москве, и в Ленинграде. А конные повозки генерируют навоз. Много навоза. Но он если где и встречался, то эпизодически.

В прошлой жизни Михаил Васильевич прошел этот город вдоль и поперек. Во всяком случае историческую его часть. Посетил все более-менее значимые музеи. А многие по нескольку раз. И стал воспринимать Санкт-Петербург как город особый, в чем-то даже романтичный. Особенно после того, как на выходе из Московского вокзала все оказалось заклеено объявлениями об оказании интимных услуг. Его это не раздражало. Скорее казалось чем-то в роде перчинки. Изюминки. Он даже в шутку стал называть северную столицу «городом любви». И это было всяко лучше, чем путаться с обезьянками, как в те же годы практиковали в более «развитых» странах[1]…

Впрочем, и в этих «обезьяньих» делах «прогрессивный» Советский Союз сумел обойти своих «примитивных» соседей. Потому что еще в 1925 году профессор Иванов Илья Иванович, на деньги, выделенные управляющими делами СНК СССР, занялся опытами по скрещиванию людей и обезьян.

Самые первые он провел на станции Конкари во французской Гвинее. Но пробыл там недолго. Прихватив с собой партию половозрелых шимпанзе он в феврале 1927 года вернулся в СССР. Где, создав научно-исследовательскую станцию в Сухуми, развернулся во всю ширь. Аккуратно до того момента, как в 1930 году был снят с должности его покровитель, а его самого сослали в Алма-Ату, сняв с должности. Причем сняли не за свои «веселые» опыты, а за политическую связь с опальным Горбуновым…

Но Фрунзе пока этой темы не касался.

Не время еще. Не время…

Он вновь окинул взглядом улицы Ленинграда. Сейчас, конечно, в 1927 году, ему многого не хватало. Столетие развития не прошли для города бесследно. Но в целом — глаз радовался.

И Фрунзе катился по городу в своем кортеже очень не спеша.

Наслаждаясь видами.

В первый раз за все свои посещения северной столицы в этой жизни. Стараясь, как и во время поездок по Москве, вглядываться в лица прохожих. Пытаясь понять их настроения.

Так и доехали до хозяйства Григоровича. Который намедни связался с наркомом и доложился — есть результаты. И он готов их продемонстрировать.

— Ну, здравствуйте Дмитрий Павлович. Чем порадуете?

— Доброго дня, Михаил Васильевич. — Крепко и энергично пожал протянутую руку конструктор. — Пойдемте. Только вас и ждем.

Фрунзе от этих слов несколько напрягся, но вида не подал.

В конце концов зайти на него в такой камерной обстановке и ликвидировать — задача не сложная. Внедри в такое КБ какого-нибудь лаборанта. И задействуй в нужный момент. Даже не ставя в известность остальных «аборигенов». Поэтому он подал знак своей охране быть наготове. И с максимально дружелюбным выражением лица отправился вслед за Григоровичем.

Бойцы все поняли правильно. Рассредоточились. И стали плотно контролировать территорию. Не хватаясь за оружие, чтобы лишний раз не провоцировать людей. Оно у них и так висело на груди на плечевом ремне. Достаточно удобно для того, чтобы максимально быстро быть использовано. Да и пистолеты находились в новых кобурах, куда более удобных для быстрого выхватывания.

Прошли в ангар.

Открыли его.

При этом Фрунзе отошел с просвета.

И… перед ним предстал большой airboat. Ну или аэроглиссер, как его в русской традиции принято называть. Даже в тех случаях, когда он совсем не глиссер.

— Как вы и заказывали, Михаил Васильевич. Двигатель воздушного охлаждения. Днище двухслойное. Сварное. С водонепроницаемыми секциями между слоями. Легкие борта. По нашим расчетам должен идти и по открытой воде, и по болоту, и по снегу, и по льду, если он более-менее ровный.

— Скорость?

— До шестидесяти пяти километров в час груженый. Крейсерская порядка сорока — сорока пяти. Не бог весть что. Но вы больше и не просили.

— Все так. Верно. Аппарат готов?

— Конечно. Он полностью заправлен и готов к использованию. Повторюсь — мы только вас и ждали.

— Ну что же? Давайте наполним его людьми по полной программе и прокатимся?

— С удовольствием. — расплылся в искренней улыбке Григорович. — Пробные выходы были крайне приятны. Особенно сейчас — в жару. Удивительно простая и интересная штука выходит. Мы, признаться, ей занимались всего две недели. Не до нее было. Собрали буквально сразу. И первый блин оказался весьма неплох.

Загрузились.

Поехали.

Поначалу не спеша, прокатились по каналам. Собирая зевак, привлеченных шумом авиадвигателя на воде. Проскочили несколько малых мостов, вроде Аничкова. И направились на Неву.

Все пассажиры сидели на лавках. А чтобы держаться — имели перед собой ручки, приделанные к спинкам переднего ряда. И пока шли медленно — это не было проблемой. Когда же поддали газу на Неве, жесткое прикрепление сидений к корпусу сразу дало о себе знать. Небольшая волна уже на скорости порядка 30 км/ч начинала неприятно бить в днище аэроглиссера. И, как следствие, по задницам пассажиров. На скорости же в 40 км/ч это уже начинало напоминать нежное похлопывание доской по «пятой точке».

Довольно быстро добрались до Петропавловской крепости. И вполне уверенно взобрались на песчаный пляж, пройдя по нему на малой скорости вдоль стены, распугав отдыхающих. Но они были не сильно расстроены, так смогли очень близко увидеть необычный корабль-амфибию.

Скатились обратно в воду.

— Товарищи, держитесь крепче! — крикнул Фрунзе, стараясь перекричать шум мотора. И дал отмашку Григоровочу. Дескать, жги.

И тот не подвел.

Вывел аэроглиссер на прямой участок и постарался выжать из него максимальную скорость.

Пассажиры запрыгали, подлетая на каждом гребне волны. А нос аппарата стал подниматься, стремясь перейти в глиссирование. Но то ли вес был велик, то ли двигатель слабоват, но он так в каком-то пограничном состоянии и оставался.

Airboat пролетел, поднимая за собой облако мелких водяных брызг, мимо Ростральных колон, Зимнего дворца и пошел по Большой Неве. И обогнув Васильевский остров, снова вышел к Петропавловской крепости. Около 20 км. Не бог весть какое расстояние. Уложились в 21 минуту, как засек нарком. Но людей вымотало. Задницы-то у них неказенные. Поэтому обратно, в опытную мастерскую, отправили в мягком, прогулочном режиме на скорости около 25 км/ч.

Пока ехали — Михаил Васильевич сводил в уме «дебет с кредитом». Вместимость этого «пепелаца» была подходящая для размещения пехотного отделения со всем вооружением. Что позволяло его использовать как очень интересный десантный катер.

Но главное — это, конечно, что-то сделать с сиденьями. Потому что на полной скорости если идти хотя бы пару сотню километров можно сойти на берег с красной задницей. Ибо отобьет ее на волнах только в путь.

Ну и, памятуя о «прекрасных» здешних погодных условиях — что-то решить с защитой от ветра и осадков. А то, если зимой через Финский залив десант на этих аппаратах перебрасывать, можно будет довести не бойцов, а свежезамороженные тушки. Что совсем не дело.

Перегружать аппараты, правда, не хотелось. И так тяжеловаты получились… В голову лезли мысли только о каких-то пластиках. Но ПВХ еще толком не освоен в производстве. Хотя скорлупка из него получилась бы что надо…

— Интересная машинка получилась, — констатировал Фрунзе.

— О да! Я сам полон восторгов. На пустом еще веселее. Он на глиссирование переходит и получается выжать больше скорость.

— Не страшно?

— Шутите?

— А что по экраноплану?

— Вот из-за него мы этим аэроглиссером то толком и не занимались.

— И есть успехи?

— Есть, но готового аппарата пока нет. Только опыты.

— Жаль… жаль… он должен получится еще более веселым[2].

— Без всякого сомнения! Экранный эффект открывает очень интересные возможности. Вот у меня мысли и возникли — скрестить аэроглиссер и экраноплан.

— В каком смысле?

— Этот аппарат получается достаточно тяжелым. С большим сопротивлением воде. Вон — нос то плоский. Вот я и подумал: а что, если взять два поплавка, вроде тех, что на моем гидросамолете стоят. Сделать их подлиннее. Загнуть на носу. И уже на них поставить уже этот аэроглиссер? Приподняв, так сказать. У него ведь при разгоне будет задираться нос и…

— И получится задействовать экранный эффект?

— Да! Именно! Взлететь такая бандура не сможет, во всяком случае на таком моторе. Но немного вылезти из воды сможет, встав на поплавки. Что позволит резко уменьшить сопротивление воды. А значит на том же двигателе получиться развить большую скорость.

— А что с движением по льду ли снегу?

— Тоже самое, полагаю. Площадь скольжения будет меньше. На воде, кстати, эти поплавки будут еще и остойчивость серьезно повышать. Давая возможность навигации на малых скоростях при большем волнении.

— Любопытно… — чуть подумав, покивал Фрунзе. — Очень любопытно.

Пока Григорович рассказывал дальше, он припоминал, что ни раз и ни два видел такую конструкцию в видеороликах. И она там, в XXI веке, как минимум, существовала.

— Вы только подумайте, как поставить основной корпус на эти поплавки через амортизацию. Хоть на рессоры четверть эллиптические. Очень уж немилосердно долбит на волне.

— Так удар будет слабее.

— Вы сами посмотрите. Но километров двести-триста полным ходом такой долбежки — мало удовольствия. Понятно, что красноармейцы не кисейные барышни. Но к моменту высадки они не должны быть измучаны.

— Посмотрю, что можно сделать.

— И про экраноплан не забывайте. Он важен. Очень важен.

— Я понимаю. Но… что приоритетнее?

— Аэроглиссер. Как его закончите, беритесь со всем рвением за экраноплан. Высокого полета не нужно — будет на метр лететь над водой — уже хлеб. Прежде я хочу из них сделать высокоскоростные торпедные катера. Во вторую очередь — военно-транспортные катера особого назначения. Для пограничников, НКВД и прочих всяких служб. Тех же браконьеров ловить и контрабандистов. Ну и, в-третьих, высокоскоростной десантный катер для специальных операций.

— Посмотрю, что можно будет сделать. — серьезно произнес Григорович.

— Посмотрите. И если можно — ускорьтесь. Время утекает как вода между пальцами. Нужно уже вчера сформировать хотя бы один отряд аэроглиссеров, чтобы начать тренировать морскую пехоту. Так что мы сильно завязаны на вас и ваши успехи.

— Может таких построить для начала? Тренироваться то какая им разница на каких?

— Это замедлит вашу работу?

— Ничуть. Есть кому заняться их изготовлением. В конце концов ничего сложного в них нет. Мне лишь время от времени придется их контролировать. Но это совсем немного времени.

— Хорошо. Давайте так и поступим. Сделаем для начала десяток. Как будет готово — свяжитесь со мной. Семен Михайлович будет рад такому подарку…

На этом и распрощались.

Михаил Васильевич отправился в гости к Кирову. Руководителю ленинградской партийной организации. Которая притихла мышкой. Потому что Железный Феликс чистил местные ОГПУ. И находил там ТАКОЕ… что приличное количество чиновников сидело на чемоданах, планируя сбежать при первом намеке на опасность. Благо, что до Канадской границы недалеко. Ну, то есть, Финской.

И в чистке этой отчасти были задействованы подразделения СОН в качестве силового звена. Строго говоря создавать спецназ Фрунзе с Дзержинским начали вместе. Только Феликс Эдмундович на этом вопросе особенно не фокусировался. И он развивался по остаточному принципу. А потом и вообще — занялся чистками и стало не до того. Поэтому к моменту ареста Литвина ситуация складывалась следующим образом. У НКВД и ОГПУ не было никакого спецназа вовсе.

В единый учебный центр, в котором работало масса германских и старорежимных специалистов людей Феликс еще находил. А вот на тренировочные базы для спецназа уже нет. Из-за острейшего дефицита проверенных кадров в центральном аппарате ОГПУ. А не проверенным Феликс не доверял…

К лету 1927 года СОН давно переросла изначальную роль. И из крохотной службы защиты наркома по военным и морским делам превратилась в маленькую, но достаточную крепкую структуру силового спецназа широкого профиля: сопровождение VIP-персон, оборона узловых точек, захват VIP-персон, штурмовые действия, в какой-то мере отрабатывались и уличные бои. Точнее даже не спецназа, а эрзац-спецназа, потому что их уровень был совершенно ничтожен по сравнению с обычным бойцом СОБРа или АЛЬФы из XXI века.

Сказывалось все.

И уровень образования. А он, в лучшем был начальным. В то время как в тот же СОБР брали только с высшим.

И уровень физических кондиций. Ведь подобрать мастеров спорта и кандидатов в мастера спорта подходящих профилей в СССР тех лет было не реально. Даже в столь небольших количествах. Тем более, что и уровень тех мастеров был несравненно ниже, чем у ребят из XXI века. Мир не стоял на месте.

Поэтому бойцы СОН были скорее заготовками для спецназа, чем таковым. Однако, даже такие они на голову превосходили большинство своих оппонентов. Например, тем, что умели стрелять. Фрунзе не жалел на это денег. И начальный уровень самого «зеленого» бойца СОН начинался с 50 тысяч выстрелов из пистолета Кольт 1911, пистолет-пулемета Томпсона и карабина СКФ-26. И на этом подготовка не заканчивалась. Особенно для тех, кто шел на роль снайпера…

Общая физическая подготовка так же была не только регулярной, но и довольно серьезной. Даже по меркам XXI века. И сочеталась с хорошим питанием да отдыхом.

Плюс — рукопашный бой.

Михаил Васильевич не пожадничал и нанял им лучших инструкторов, которых только смог найти. Которые не только ставили им базовые удары и приемы, но и, выковывали, по сути, единый новый стиль армейского рукопашного боя. Жесткого, прикладного и максимально утилитарного. Само собой, с коррекцией самого наркорма. Чтобы не ушли куда-то не в ту степь. Сам он славным рукопашником не был, но представление имел. Приходилось много общаться.

Так что СОН к лету 1927 года была маленьким местным пугалом. Именно они выезжали по тревоге помогать бойцам ОГПУ или НКВД в случае обнаружения очередной укрепленной «малины». Именно они давали силовое прикрытие задержания сложных подозреваемых. Из-за чего появление группы хорошо вооруженных мужчин с головой волка на рукаве вызывало трепет у многих. У кого-то восторженный. У кого-то полный липкого ужаса.

Феликс очень высоко ценил их действия. И старался создать свой спецназ. Но, увы, дело шло ни шатко, ни валко. Тут и кадровый голод, и время, которое требовалось на подготовку, и общая обстановка. Так что да — часть эта номинально существовала. Но лишь на бумаге. На практике Дзержинский постоянно уговаривал Фрунзе поделиться и выделить ему половину СОН для закрытия кадрового голода. А тот кормил его завтраками. Ибо структура его хоть и была очень хороша, но отличалась весьма незначительными размерами. То есть, там делить собственно и нечего было. Феликс это понимал, но не просить в очередной раз не мог. Все-таки армия — это армия, а «органы» — это «органы». Разная специфика работы. И СОН, «заточенный» явно на иные задачи, иной раз действовал слишком жестко.

Буденный же варился в своем котле, формируя из бывших кавалеристов специальные рода войск вроде горных стрелков и морской пехоты, ВДВ и инженерно-штурмовыми частями. Формально они тоже назывались спецназом, но лишь на словах. Потому что их все же тренировали как воинские подразделения, а не как настоящий спецназ. И тратили удельно кардинально меньше ресурсов. По принципу лучшее враг хорошего.

Но и это дело.

В любом случае, Семен Михайлович был при деле. И втянулся в него по уши. Увлекся. И даже последний год общаясь с Фрунзе даже больше, чем Феликс. Причем он был не только «свадебным генералом», которого привлекли как уважаемого, авторитетного человека. Он оказался весьма полезен. Да, никаких концептуальных вещей он предложить не мог. Но вот по бытовым и практическим мелочам оказался настоящим кладезем житейской мудрости. Сказывался опыт, полученный в Первую Мировую.

Дополнительным поводом для их общения стало то, что Михаил Васильевич убедил его отправиться-таки учиться. Ведь дорожная карта была создана и для него. И наркому приходилось частенько решать разные «нюансы» и подтягивать Буденного. Так как учился он тяжело. Упорно, но наука давалась ему с трудом. Однако он умудрялся держаться графика. И даже немного его опережать, чем откровенно бесил такие персонажей как Якир или Тухачевский…

[1] Здесь речь про обезьянью оспу и легенду о ее происхождении.

[2] Фрунзе знал, что в XXI веке малые экранопланы выпускали серийно и они много где применялись. Поэтому был уверен — дело стоящее.

1927 год, июль, 7. Москва-Подмосковье

Фрунзе стоял на наблюдательном посту и смотрел в бинокль за разворачивающимися на поле действиями. Вот пехотное отделение подорвалось и после короткой перебежки заняла новую позицию. При этом два других пехотных отделения взвода поддерживали его. Открыв по обозначенным позициям противника огонь на подавление.

Потом такой же фокус проделали остальные отделения.

Быстрым рывком, короткими перебежками — вперед. И прикрывать товарищей, которые также продвигались.

Вот заработал макет пулеметного гнезда. Замаскированный. Бьющий холостыми патронами. Людей, там, разумеется, не было. Как и всюду на полигоне. Только несколько манекенов, расположенных за щитком, да электромеханический спуск, управляемый по проводам. К этому учению готовились тщательно. Пытаясь использовать весь опыт, полученный на опытных и стрелковых полигонах. Включая некую механизацию мишеней и сценарий.

Пехотный взвод залег.

Постаравшись прижаться к земле.

А командир взвода достал из подсумка сигнальный пистолет. Зарядил его. И выстрелил в сторону пулеметного гнезда, обозначая цель. Проделав все это, разумеется, лежа. Аналогичный комплект, к слову, был и у командиров отделений. На всякий случай.

Секунд пятнадцать спустя из ближайшего тыла наступающей роты заработал легкий 60-мм миномет. Обрушивший на позицию пулеметного гнезда свои небольшие мины.

В ответ с уже вражеской стороны заработали имитации легких минометов. И для их купирования были подключены уже 80-мм с батальонного уровня.

Пулеметное гнездо замолчало.

Очередным взрывом у него, видимо, то ли провод перебило, то ли повредило само оружие. А может и просто патроны в ленте закончились. Хотя она была длинная — сборная из кусков по 50 гнезд.

Тут же включился расчет 13-мм крупнокалиберной винтовки, который «отлип от земли» и отстрелялся по вражескому оружию. Прямо через щиток. На всякий случай, стараясь его гарантированно вывести из строя. Он бы и раньше это сделал, но уж больно открытым был участок. Их взвод поймали буквально «со спущенными штанами» с помощью замаскированного пулеметного гнезда.

А тем временем пехотные отделения продолжили продвижение. Благо, что было уже недалеко. Да и весь полк потихоньку продвигался. На все ширине участка наступления. Полк, развернутый по новым штатам. Уже образцам 1927 года. Куда более насыщенным и интересным, чем в 1926 году.

Минимальной единицей организации пехоты войск постоянной готовности стало звено во главе с капралом. Собственно, сам командир, пулеметчик с 6,5-мм ЛПД-27, помощник пулеметчика и три стрелка с 6,5-мм СКФ-26.

Три таких звена собирались в отделение. Усиливаясь расчетом 7,92-мм пулемета РПД-26. А потом из трех подобных отделений формировали уже взвод. Для усиление которому вводили отделение тяжелого вооружения, где числился расчет 13-мм крупнокалиберной винтовки Маузер и расчет ручного 40-мм гранатомета Дьяконова.

Этот гранатомет Дьяконов разработал следом за 60-мм минометом и уже запустил в серийное производство на Тульском оружейном заводе. Простейшая «переломка» куркового типа в духе ИЖ-17. Только приклад трубчатый с пружиной для дополнительной амортизации.

С выстрелом пришлось чуть помудрить.

Простейший штампованный корпус «из консервной банки», как у РГД-5. Внутри спиралька из надсеченной каленой проволоки. И взрыватель двойной. С замедлителем, который так или иначе подрывал гранату через 5 секунд после выстрела. По сложности не бог весть что. Никаких особых хитростей. Просто, по сути, два взрывателя в одном. Первый — простейшая ударная трубка. Второй — такая же простейшая ударная трубка, инициирующая при выстреле, только со спиральной канавкой замедлителя во вставной гильзе. Опыты показали — такие гранаты надежно взрывались что при падении в глубокий снег, что в стог сена. По замедлителю.

Вышибной заряд — короткая латунная гильза охотничьего типа. Достаточная для того, чтобы граната массой 200 грамм вылетала с начальной скоростью 70 м/с. Что позволяло стрелять гранатой метров на 400 метров. И достаточно прицельно. Во всяком случае, с пары сотен метров попасть в окно дома не представляло большой сложности…

Помимо крупнокалиберной винтовки и легкого гранатомета на каждый такой взвод шло по одному егерю с доработанным карабином Маузера. По типу еще не существующего Spanish FR 8 Mauser, только со сменными коробчатыми магазинами на 10 патронов, оптическим прицелом кратностью 2,5.

Поначалу Фрунзе хотел поставить нормальный «длинномер», но задачи для егерей были куда скромнее. А на дистанции в 400–500 метров карабина с его полуметровым стволом за глаза хватало. Только со стволом потолще и нарезка более качественная — многопроходная. «Длинномер» получался менее удобным и ощутимо тяжелее. И кардинально менее «разворотистая», что в условиях ожидаемых дистанций было очень важно.

Для выпуска егерских карабинов в Туле было поставлено предприятие. Относительно небольшое. И покамест удалось на месте наладить выпуск всего, кроме стволов. Но до конца 1927 года Mauser обещали запустить и их производство. Там же изготавливали и патроны…

В самом начале Михаил Васильевич хотел в этот карабин «поставить» либо 6,5х40, либо 7,92х57. Чтобы не плодить сущности и не вводить во взвод еще один патрон. Но довольно скоро выяснилось, что патроны для егерского карабина все равно пришлось бы делать особой выделки. Потому что на обычных он показывал слишком скромные результаты по кучности, даже с толстым стволом. Так что, хочешь не хочешь — а голову дополнительным патроном все равно морочить. Поэтому, «почесав репу», решили взять какой-нибудь существующий патрон и просто делать его качественно.

После недолгих поисков выбор остановился на 6,5х57 Mauser, как на патроне, который и в штатном исполнении давал очень неплохую кучность с настильностью. Гильзу на него ставили с увеличенной толщиной стенки. Навеску пороха, выверяли с высокой точностью и обязательной пробой партии перед засыпкой. На скорость и чистоту горения. Ну и пули выполняли с особым качеством. Их производство наладили на том же предприятии. А весь стрелковый комплекс позиционировался как качественное оружие для охоты и спортивной стрельбы. Помимо армии. Ведь в войсках таких карабинов требовалось не очень много — примерно по 18 на полк. Слезы. А остальные куда? Вот о коммерческой компоненте Михаил Васильевич и подумал…

Это пехотный взвод для 1920-х получился очень жирный и солидный[1]. На уровне роты в организационную структуру вводили пулеметный взвод с 7,92-мм ручными пулеметами и батарея с 60-мм минометами. Кроме трех взводов. Батальон из трех рот, усиливался батареей 80-мм минометами и рота 7,92-мм станковыми пулеметами Максим. Тех самых — модернизированных. На полковом уровне к трем батальонам «подкидывали» артиллерийский дивизион из двух батарей 76-мм гаубиц и одной батарей 122-мм полковых гаубиц.

В роли последней выступало орудие, очень напоминающее 122-мм мортиру М-5 образца 1932 года. Оригинальная установка при боевой массе 560 кг кидала легкую 122-мм гранату на 3,5 км. И Дурляхер создал примерно тоже самое. Одни и те же технологии при схожих задания часто порождают конвергентные решения.

Фрунзе не устроила дальность в 3,5 км. Чтобы усилить заряд требовалось либо серьезно укрепить и, как следствие, утяжелить лафет, либо ввести дульный тормоз компенсатор. На ДТК и остановились, иначе вся затея теряла смысл, ведь установка в этом калибре получалась слишком тяжелой. Но на ствол длинной 6,5 калибров ДТК не поставить — коротковат и начинали мешать противооткатные механизмы. Поэтому применили адаптер из фальшь-ствола. Что позволило не только усилить заряд, доведя дальность до 6 км, но и облегчить установку. Более того, лафет ей оснастили подрессоренными колесами, пользуясь резервом массы. И даже несмотря на это установка уложилась в 490 кг для боевого положения.

Конечно, в РККА тех лет было предубеждение перед ДТК. Дескать, демаскируют позицию. Но это удалось опровергнуть простыми опытами. Которые показали, что орудие без ДТК поднимает облако пыли перед собой. А с ДТК — по бокам. То есть, облако пыли поднималось в любом случае. И выстрел демаскировал установку так или иначе. Поэтому Фрунзе смело ввел эту доработку, заткнув рот критикам результатами испытаний.

Аналогичной трансформации подверглась и 76-мм гаубица[2]…

Вместо всей этой игры с гаубицами Михаил Васильевич поначалу хотел ввести 120-мм миномет на полковом уровне. Чтобы закрыть одной системой все артиллерийские позиции. Ну, исключая зенитную и противотанковую артиллерию. Ну а что? Удобно. И дистанция огня у такой «игрушки» была плюс-минус подходящая. Для полкового уровня. Там ведь стрелять дальше 5–6 км и не нужно.

Но тщательно все обдумав, отказался от этой затеи.

Конечно, минометы выходили легче. Опытный 120-мм миномет, изготовленный Дьяконовым, получился массой в 282 кг, в то время как 122-мм легкая полевая или пехотная гаубицы была аж 490 кг. Но был нюанс… как, впрочем, и всегда.

Вроде легче, а с маневренностью вопрос.

Дьяконов сделал эту всю конструкцию просто масштабировав 60-мм и 80-мм миномет. То есть, расчету приходилось ворочать деталями по центнеру весом для установки их на транспортную тележку и снятия. Так-то да, это можно было довести установку до ума, сделав как в позднем Союзе. Но это утяжеляло конструкцию. И 120-мм 2Б23 весил 420 кг. Понятно, что это крайности, но беда была в том, что 120-мм был уже слишком тяжел для ручной переноски. И перевод его на более-менее удобный колесный ход лишал его заметного преимущества в массе установки.

Без всякого сомнения меньший вес и возможность раздельной транспортировки были важны. Но скорее в специальных войсках, таких как морская пехота, горные стрелки или ВДВ, нежели в обычных, линейных частях. Где куда полезнее была возможность перекатывания по полю установки с большими колесами и удобной буксировки на марше.

Впрочем, и в специальных войсках все было не так просто с минометами. Которые не могли конкурировать на равных с разборными нарезными системами.

Почему?

Тут и траектория огня, и его действенность.

По траектории все понятно. Минометы не стреляют прямой наводкой. Как правило. Действенность же складывалась из производительности, точности и эффективности.

На легких минометах производительность была впечатляющей. До 25–30 выстрелов в минуту. А вот на 120-мм миномете это было уже не так. И он показывал обычную скорострельность для легких нарезных систем в районе 15 выстрелов в минуту.

Эффективность же литых чугунных мин была кардинально ниже стальных снарядов с аналогичным количеством взрывчатого вещества. Это было можно компенсировать, изготавливая мины стальными. Что получалось существенно дороже. Сталь ведь дороже чугуна. И отливка стали была куда более проблематичным занятием, чем чугуна. Особенно точная.

Точность же у гладкоствольных минометов традиционно была ужасной. И она пропорционально падала с ростом дальности. Из-за чего у них шел перерасход снарядов, существенно опережая нарезные системы аналогичной мощности. Это было можно в некоторой степени компенсировать, повышая точность изготовления мин. Но в этом случае повышается и их стоимость. Особенно в сочетании с переходом на сталь вместо чугунных отливок, что сближало их с ценой на выстрелы для нарезных систем.

Вот и получалось, что 120-мм миномет на испытаниях показал действенность огня где-то на уровне 76-мм гаубицы. Чуть-чуть выше. Его можно поднять. И существенно поднять. Но в этом случае будет утрачен выигрыш по низкой стоимости боеприпаса… в общем — замкнутый круг.

И таких нюансов было много.

Из-за чего в сухом остатке 120-мм минометы получались очень специфическим оружием, которое уже не имело преимуществ легких минометов, но еще не обладало качествами нормальных артиллерийских систем. При этом вопрос стоимости эксплуатации установкой с лихвой перекрывал дешевизну производства установки на достаточно коротком плече. Поэтому Фрунзе видел такие установки только как средство усиления разного рода подразделений из ведомства Буденного. Само собой, со стальными минами особой выделки. Во всяком случае пока. Для частей же постоянной готовности нарком остановился на пехотных гаубицах, ну или легких полевых, как их еще можно было называть…

— Дивно, — огладив усы заметил Брусилов, наблюдая за учениями.

— Да уж… нам бы такие войска в пятнадцатом… — тяжело вздохнул Свечин, имея в виду большое отступление 1915 года.

— Мы бы и теми войсками справились, если бы у них было чем стрелять, — резонно возразил Брусилов.

— Да, но такие полки бы шуму наделали…

Фрунзе усмехнулся.

Полк был укомплектован по обновленным штатам. Весь обоз переведен на грузовики. Артиллерийские системы перевозились колесными тягачами, сделанными из грузовиков. Пехота перемещалась не «одиннадцатым маршрутом», а на велосипедах, что сильно поднимало ее подвижность. Очень хотелось сделать полностью моторизированный полк, но грузовиков остро не хватало. Пока. Однако даже так — маршевая подвижность полка поражала.

Не хватало по сути только бронетехники. Но это был обычный пехотный полк новых штатов для частей постоянной готовности, в котором она не была пока предусмотрена. Пока один полк. Только-только завершивший перевооружение. И вот — учения по проверке освоения им материальной части. Для чего воссоздали типичную полосу германской обороны времен Империалистической войны. И… полк щелкал его как орешек. Быстро. Слишком быстро.

Связисты оперативно протягивали телефонные линии. Частично используя переносные батальонные радиостанции. Ранцевые. Опытные. К сожалению. Но очень удобные. Позволяющие координировать весь полк в единое целое.

Очень не хватало ротных радиостанций, что для себя Фрунзе отметил. Хотя бы на 2–3 километра действия. Слишком хорошо было видно сколько «мартышкина труда» было на связистах из-за этого. Сколько проводов приходилось прокладывать оперативно. А вестового посылать в условиях огневого боя — затея рисковая с абсолютно неопределенным результатом.

Но в целом — работу полк показывал слаженную.

И оперативно подавлял вновь выявляемые огневые точки противника. Будь то пулеметные гнезда или минометные позиции. Активно применялась тактика забрасывания гранатами. Когда пехотные отделения сближались с траншеей условного противника. Пользуясь огневым прикрытием своих пулеметчиков. И метали туда множество гранат разом.

Отработали и отражение контратаки.

По сигналу «дирижера» были подняты ростовые мишени атакующих противников. И бойцы, занявшие траншеи, в самые сжатые сроки открыли по ним огонь, стремясь как можно скорее всех перебить.

Потом новый рывок.

Разведка боем. С прощупыванием геометрии и структуры обороны.

И новое продвижение.

Подтягивание артиллерии.

Причем 60-мм и 80-мм минометы легко переносили руками, а 76-мм и 122-мм гаубицы катили прямо по полю. Благо что для их расчета это не было проблемой. Проблема была только в форсировании траншеи полного профиля. Вроде тех, что имелись под Верденом.

Широки. Глубоки.

Но на тягачах имелся шанцевый инструмент и кое-какие бруски для формирования эрзац-переправы. И бойцы их спешно наводили. Буквально в считанные минуты. Впрочем, это было уже после того, как основным силам полка удалось продвинуться вперед на пару километров и дальности артиллерии стало уже не хватать…

— Как вы оцениваете потери полка? — задумчиво спросил Брусилов.

— Порядка семи, может восьми процентов. — ответил Фрунзе.

— А может за двенадцать-пятнадцать?

— Вряд ли, — возразил Свечин. — Я бы пять-шесть процентов дал. Очень хорошо и чисто работают. Большинство потерь — следствие неожиданности и маскировки огневых точек неприятеля.

— И некоторой усталости. — добавил Фрунзе. — Не забывайте — они перед этим прошли форсированным марше сто шестьдесят километров за два дня. Грузовики — ладно, но для груженого велосипеда — это не такое и маленькое расстояние. Люди явно устали. И сразу в бой. Полагаю, что полк драгун тут бы опростоволосился.

— Ваша правда, — согласился Брусилов.

— Как быстро получится перевести все части постоянной готовности на эти штаты? — спросил Триандафилов.

— До зимы, полагаю, с пехотой, думаю, получится быстро все решить. У нас всего три корпуса. А вот с АБТ-силами есть сложности.

— Вы от них хотите слишком много. — примирительно произнес Свечин.

— Ничего сверх возможного. Просто постоянная перемена планов сказывается. Из-за чего мы, по сути, никакой бронетехники современной не имеем. Только старье, которое ужасно и бестолково.

— Соглашусь с Михаилом Васильевичем, — подал голос доселе молчавший Тухачевский. — Нам нужно много современных танков и бронеавтомобилей. Уверен, что если бы на этом участке было хотя бы несколько легких танков, то оценочные потери полка были бы ниже.

— Или бронеавтомобилей, — добавил Егоров.

— Бронеавтомобили по этой местности могли застрять. — возразил Триандафилов.

— До траншеи первой бы дошли и поддерживали огнем наступление.

Фрунзе скосился на говорящих.

Как раз их деятельность и приводила к тому, что постоянно срывались работы как по легкой гусеничной платформе, так и по колесной. Все время какие-то идеи и доработки предлагали. Неплохие. Но лучшее — враг хорошего и абсолютное зло для времени, которое стремительно убегало…

Завершив смотр этих учений Фрунзе поблагодарил выстроенный перед ним полк за службу. Похвалил. И отбыл в Москву. Дел хватало… Тем более, что учения эти были больше не для него, сколько для начальствующего состава РККА. Да еще и Троцкого, который как бывший глава этого ведомства, также присутствовал. От Политбюро. И молчал. А что ему комментировать? Он был малый не дурак и прекрасно понимал НАСКОЛЬКО разительно этот полк отличался от всего того, что он в свое время сколотил из разного сброда. Но Фрунзе его адресно не критиковал. Более того — часто называл старые решения вынужденными. Дескать, иначе было нельзя. Что в известной степени смягчало ситуацию, так как Льву Давидовичу и без того доставалось…

Москва встретила наркома дождем.

Мелким.

Грибным.

Прямо по асфальтовой мостовой.

И Хуаном де ла Сьерва, который уже битый час ожидал его в приемной. С переводчиком.

— Прошу простить. Был на полигоне.

— О! Ничего страшного!

— Прошу, — указал Фрунзе на кабинет и прошел туда следом за довольно любопытным испанцем.

Прошли.

Разместились.

Попросили принести кофе.

И перешли к беседе.

— Итак, Хулио…

— Я Хуан.

— Ох, извините, — максимально искренне произнес нарком. — Испанские имена мне пока слишком непривычны. Давайте сразу к делу? Хорошо? Отлично. Смотрите. Я очень заинтересовался вашим автожиром.

— Каким именно?

— Мне подавали материалы на Cierva C.8.

— Я могу сделать автожир на базе буквально любого легкого самолета. Это только один из вариантов.

— Вот и я об этом. А зачем? Зачем его делать на базе какого-то самолета? Представьте себе пространственную сварную раму из тонких стальных труб. Двигатель воздушного охлаждения. Толкающий винт. Предварительная раскрутка несущего винта. Как вам такой вариант?

— Очень интересно!

— Вот и займитесь им. Меня интересует аппарат, который сможет поднимать двух человек и еще килограммов 30–40 груза. Получится больше? Замечательно! По скорости. Будет сотня? Отлично! Дальность — давайте по ходу дела определимся. Но хотя бы две-три сотни километров. Главное — сделать аппарат легким и с минимальным разбегом. Метров в сто. Ну и со складывающимся несущим винтом, чтобы можно было его хранить в компактном гараже и перевозить на автомобильных фургонах.

— А сколько вам таких автожиров потребуется?

— Их потребуется много. Сотни. Возможно тысячи. Я хочу обеспечить каждый пехотный полк своими «глазами». Чтобы выкатил аппарат из фургона, быстро привел в рабочее состояние и взлетел глянуть что-как. Иной раз это бывает бесценно. Также этот аппарат я вижу очень полезным на заставах пограничников. И не только. Везде, где бывает нужно иногда «взглянуть сверху», а нормальный самолет или избыточен, или ему негде взлетать-садиться. Так что, повторюсь, если сделаете все как надо, то от Советского Союза вам будет и гражданство, и беспроцентный кредит на создание завода, и постоянные, стабильные заказы. Справитесь?

— ДА! — порывисто ответил Хуаном де ла Сьерва.

У него к тому времени уже была открыта небольшая фирма в Великобритании. Но дела у нее шли отвратительно. Строго говоря — приходилось ограничиваться опытными поделками. Ибо никого из высоких чинов такие аппараты не привлекали.

А зря.

Михаил Васильевич знал, что в XXI веке автожиры были очень популярны в западном мире как сверхлегкие летательные аппараты. И довольно бодро набирали «вес» в остальных регионах. В первую очередь потому что они были дешевы. Обходясь существенно дешевле даже самого простенького самолета. Во вторую очередь из-за надежности и безопасности. В случае отказа двигателя на них можно было сесть просто на авторотации. Даже на лужайке в лесу, так как пробег они имели крошечный. Ну и в третью очередь это простота управления. Подготовить на него пилотов было можно быстрее и дешевле, чем даже на какой-нибудь «кукурузник».

Да, они не умели зависать над каким-то местом.

Да, они не умели вертикально взлетать.

Да, они не умели летать быстро или нести большой груз.

Но это и не требовалось для тех задач, которые на них возлагали там, и которые хотел возложить Фрунзе тут. Видя в нем своего рода воздушный мотоцикл…

[1] На взвод получалось 1 крупнокалиберная винтовка (13х80), 1 егерская винтовка (6,5х57), 1 легкий ручной гранатомет (40х45), 3 ручных пулемета (7,92х57), 9 легких пулеметов (6,5х40), 27 самозарядных карабинов (6,5х40).

[2] Из-за чего стала напоминать 7,5 cm leIG 18 с ДТК поставленным через адаптер фальшь-ствола. Что позволило получить установку массой около 360 кг.

1927 год, июль, 9. Москва

— Доброго дня, — произнес Дзержинский, встречая местоблюстителя Петра Полянского. Того по его приказу освободили из заключения и доставили лично к главе ОГПУ.

— Чем же он добрый? — хмуро произнес гость, вид которого был в высшей степени изможденный.

— Хотя бы тем, что ваше заключение закончилось.

— И для этого вы вызвали меня к себе?

— Чая? Кофе?

— Нет, спасибо.

— Может быть хотите закурить?

— Не приучен.

— Я понимаю, между Советской властью и вами пролегла полоса отчуждения. Но таковы были обстоятельства. И я, к сожалению, слишком поздно спохватился.

— Вы? Спохватились? — с нескрываемым сарказмом переспросил Петр.

— Строго говоря если бы не Михаил Васильевич, который указал мне на то, что творит Тучков, я бы так и пребывал в неведении. Меня перегрузили работой по другому ведомству и не мог должным образом вникать в деятельность своих подчиненных. Что и сказалось самым пагубным образом.

— Михаил Васильевич? Это кто?

— Фрунзе. Наш нарком по военным и морским делам. Он провел краткое расследование и указал мне на контрреволюционную деятельность Тучкова.

— Вот даже как? — усмехнулся Петр Полянский. — Прям вот контрреволюционную?

— Мы делали революцию, чтобы избавиться от бедности и добиться социальной справедливости. Но, как вы видите, не все гладко выходит.

— И вы этому удивляетесь? — едким тоном поинтересовался Петр.

— Удивляюсь. — максимально серьезным тоном ответил Дзержинский.

— А я — нет. Я с самого начала видел, сколько мерзавец бросилось «помогать» революции. И из этого ничего хорошего получиться не могло. Какие бы высокие цели не ставь. Сколько вы уже пролили крови? А сколько прольете? И сколько из этих убитых было невинных жертв?

— Гражданская война всегда такая. Михаил Васильевич любит приговаривать, что хуже Гражданской войны испытаний для народа и не бывает. Ибо брат на брата и отец на сына идут с оружием. Что может быть хуже? И большей жестокости, чем в Гражданской войне не бывает.

— Тут сложно поспорить, — несколько более примирительным тоном заметил Петр.

— Он, правда, обычно идет дальше. И говорит, что в такой войне не бывает победителей. Но я с ним спорю. Каждый раз. Мы же победили.

— Он прав Феликс Эдмундович. Разве можно выйти победителем в войне с собственным народом?

— Мы сражались с царизмом и буржуазией!

— Тогда почему стреляли в крестьян? А в рабочих, которые не захотели вас принять? Сколько было случаев, в Гражданскую войну, когда представители Советов стреляли в людей, который тяжким ежедневным трудом добывали свой кусок хлеба?

— Во время Гражданской войны творилось разное, — нахмурившись, ответил Дзержинский. — Но я вас пригласил не только, чтобы принести наши извинения за поведение Тучкова.

— Я не буду сотрудничать с ОГПУ. — твердо произнес Петр Полянский.

— Даже для противодействия сатанизму?

— Какому сатанизму? — несколько растерялся он.

— Вот, посмотрите, — произнес он и, достав из ящика папку, положил ее перед местоблюстителем.

— Что это?

— Небольшая сводка. Здесь указан перечень гекатомб и установленное количество принесенных в них человеческих жертв. Количество убитых людей с ритуальными целями. И так далее.

— Что, простите? — опешил Петр Полянский.

— В 1918 году мы нуждались в верных людях. И брали в ЧК по сути всех подряд. Почти что. Главное, чтобы человек хотя бы на словах разделял идеи революции. И, как оказалось, зря.

Дзержинский задумался, замолчав.

— Почему зря? — наконец спросил Петр Полянский. — Неужели вы разочаровались в идеях революции?

— Почему? Нет. Но революция слишком сильно притягивала мерзавцев всех сортов. На нее как на мед слетаются не только пчелы, но и навозные мухи. Из-за чего очень многое оказалось не тем, чем мы задумывали. Так, например, в ЧК проникли сектанты и развели, пользуясь своим положением, какой-то кошмар. Вы, знаете, кто такие тюкальщики?

— Читал. — серьезно ответил местоблюститель. Он прекрасно знал, о чем идет речь, но не был к излишним откровениям с «этим чекистов». Об этой мерзости знали в РПЦ, наверное, все, от уровня епископа и выше. Ибо головной и зубной болью все это было знатной.

— А я своими глазами видел тела семейства, которое эти сектанты убили. Представьте. Лежит мужчина, женщина и трое детей, один из которых практически младенец. И у всех разбиты молотками кости. Все. Жуткое, кровавое месиво. Как они попали на расправу? Шли на заработки в поисках лучшей доли. Были замечены сектантами. И оприходованы. Они ведь считают, что только так можно отправиться в царствие небесное.

— Знаю. Я и читал, и фотокарточки видел. — продолжил дистанцироваться Петр. Он не был расположен к излишним откровениям. Прошлое знаете ли мешало. И оснований доверять главе спецслужбы, у него пока не было никаких. — А вам то какое до них дело?

— Как это — какое? Шутите? До такого будет дело любому руководителю специальной службы и органов правопорядка. Они же занимаются серийными убийствами! По религиозному мотиву. Что кстати прямо ведет их в "объятия" сотрудников ОГПУ, и оперативников УГРО. Но последние могут только задержать. Следствие все равно вести нам. Я такое не отдам прокурорам. Ну или ребята из розыска сами побудут и следователем, и судьей, и палачом… Знаете ведь — насколько сектанты бывают зловредны? И я в таких случаях, не стану настаивать на проверках… Эти уроды изо всех щелей повылезли. Читали «Вий» у Гоголя? Вот и тут так. Хоть круг вокруг себя черти. Защитники и свои люди в органах позволили им развернуться по полной программе. Тот же Тучков, что вас арестовал, был во всем этом кошмаре по уши завязан.

— Ожидаемо…

— И вы так об этом спокойно говорите?

— А вы Феликс Эдмундович, не задумывались о том, как вас народ простой видит?

— Как сатанистов-богоборцев. Михаил Васильевич подсказал. До сих пор в шоке. Не поверите — был как забытье. Словно узду закусил. Думал, правильно все делаю. Мы ведь стояли и стоим за что? За свободу совести. Чтобы каждый верил в то, во что пожелает. А тут…

— А что тут? Сатанизм — тоже вера. Хоть противная человеческой природы. Не так ли?

— Вот ради этого я вас и пригласил.

— Рассказать все это? Как будто я не знал. Или, быть может, вы думаете, что я поверю в ваше раскаяние?

— Мне от вас не вера нужна, а помощь.

— Повторюсь — я не буду сотрудничать с органами. Тем более, что в моих глазах — вы — не лучше этих, — мотнул он головой, подразумевая сектантов.

— Вы твердолобый человек. — усмехнулся Феликс Эдмундович. — И смелый. Не каждый бы решился так разговаривать со мной.

— Вы родились и выросли в верующей семьи и должны прекрасно понимать, чем я дорожу и что для меня важно. А также почему я вас не боюсь.

— Тучков и вся его компания арестованы. Аресты всех церковных чинов, теперь на моем личном контроле. И только за три момента! Первое. Пропаганда против Советской власти. Второе. Работа на иностранную разведку или на частные разведки всяких банкиров. Третье. Общеуголовные преступления. Надеюсь не станете говорить, что святые отцы не так святы и за ними тоже бывают грешки? Думаю, нет. Но это исчерпывающий список. Если на местах будут что-то чудить — можете всегда звонить по прямому номеру. Вот, — он передал ему конверт. — Здесь все необходимые телефонные номера, имена и пропуск на вас лично. Вы в любой момент можете лично прийти ко мне на прием и рассказать о непотребстве моих сотрудников, если такое заметете. Также вот в папке, что вы уже начали смотреть, материалы по сектам. Выжимка из того, что мы нашли. Мне нужна ваша максимальная помощь. Информацией. Постарайтесь мобилизовать приходы. Уверен, что люди видят и слышат намного больше, чем мои сотрудники. Повторюсь — меня интересуют ТОЛЬКО опасные сектанты. И это — не вмешательство в дела церкви, а просьба о помощи. Чтобы прекратить убийства и прочие непотребства, творимые этими людьми. Кроме того, очень славно будет, если вы сможете обеспечить нас консультантами. Во всех этих породах сектантов сам черт ногу сломит — целый зверинец. Само собой — не бесплатно. А если получится найти достаточно компетентных и смелых священников, которые станут выезжать с нами за держания и осмотр мест преступлений — то вообще замечательно. Уверен, что они смогут заметить намного больше, чем наши сотрудники. Мы, все-таки на таких вопросах не специализируемся.

— Я не могу самостоятельно принимать такие решения. — настороженно произнес Петр. Что примечательно, не едким тоном и без ехидства или иного деструктивного оттенка в голосе.

— А и не надо. Обновленцы и прочие созданные Тучковым структуры распущены и лишены государственной регистрации. Наиболее рьяные их деятели задержаны. По ним идут проверки. Поэтому мы вам очень настоятельно советуем созвать Поместный собор и избрать нового патриарха.

— Вы же были против.

— Все течет, все меняется. — пожал плечами Дзержинский. — Ах да, есть одна просьба.

— Какая же?

— От Михаила Васильевича. Он просит не морочить голову с календарями. Знает, что в церкви есть разные течения. И очень сильно желание сохранить старый юлианский календарь. Если вы это сделаете, то породите лишние конфликты. Например, Рождество окажется после Нового года. И его празднование окажется практически под табу из-за поста. Не хотите Григорианский, используйте Новоюлианский или какой-то иной подходящий. Главное сейчас — достигнуть примирения. Дров мы и так все знатно наломали.

— Неужели Советская власть решила отринуть свое богоборчество?

— Я вам этого не говорил, — несколько напрягшись, произнес Дзержинский. — Но в Союзе очень много верующих. Изначальная идея отдельных мечтателей перековать их быстро в атеистов оказалась не более чем мечтой. Для этого нет никаких возможностей. Поэтому, скажем так — мы решили придерживаться нейтралитета и позиции свободы совести. Да, нам не нравятся верующие люди, но они граждане СССР.

— Интересно, — каким-то не верящим взглядом уставился Петр на собеседника.

— Может быть все же кофе? Или чая? Я признаться совершенно без них не могу. После отказа от кокаина пью эти напитки почти постоянно. Чтобы хоть немного взбодриться.

— Если можно молока. — чуть помедлив, произнес местоблюститель. — Почти все заключение мечтал попить молока.

— Конечно, — улыбнулся Феликс Эдмундович, видя, что собеседник вроде как пошел на контакт. Снял трубку и заказал кофе для себя, и молока для Полянского.

А тот тем временем листал документы в папке. От чего местами у него удивленно взлетали брови «домиком» и шевелились волосы.

Начал задавать вопросы.

И где-то через час беседы уже дал подписку о неразглашении кое-каких сведений. В папке-то они были специально подобраны материалы, утечка которых не выглядела критически важной. Но кое-что отдельно пояснять потребовалось.

Самое главное же произошло. Войдя в этот кабинет, он чуть ли не матом в известном направлении посылал Дзержинского. А выйдя — был в целом настроен на некий конструктив, уцепившись за возможность для церкви. Запугать его было нельзя. Как и сломить. Как показало следствие, Петр был человеком совершенно несгибаемой воли. Поэтому ничего кроме сотрудничества не подходили в данной ситуации. И Феликс нехотя пошел на него. Тем более, что, по сути, у него не оставалось вариантов, кроме как дальше загонять ситуацию в тупик, двигаясь по пути Тучкова…

Тем временем Михаил Васильевич Фрунзе встречал очередного специалиста, выписанного из-за рубежа. Антона Флеттнера. Личность эпохальную для всех любителей истории авиации. И не только. Например, он изобрел знаменитые роторные паруса.

Отучившись по юности в Государственном педагогическом колледже Фульды, он имел уровень крепкого средне-специального образования. Но отнюдь не высшее. Нехватку знаний он добирал своей горящей, увлекающейся природой, страстью в деле и выдающимся талантом.

Рядом с ним на стуле сидел Николай Камов. В отличие от Антона он уже в возрасте 16 лет был зачислен в Сибирский Томский технологический институт, став самым молодым его студентом. Закончив его в 1923 году с отличием, по механическому факультету. И став к 1927 году уже очень крепким специалистом по технологии авиастроения и ремонту. И пробовал себя как конструктор, получив от Фрунзе свое маленькое КБ. А вот полет его мысли, в отличие от Антона, был достаточно приземленным, материальным.

— Я рад что вы друг другу понравились. — произнес Фрунзе, оценив встречно неприязненные взгляд двух крепышей.

Переводчик перевел.

И Антон, вслед за Николаем удивленно вскинул брови.

— Друзья, вас обоих увлекает интерес к винтокрылым машинам. В остальном же вы очень разные. И, как мне кажется, эта разность будет очень продуктивной. Она поможет вам дополнить друг друга к пользе общего дела.

— Вы в этом уверены? — осторожно спросил Флеттнер.

— Конечно. Вы, Антон — натура увлеченная. Николай — крепкий инженер-технолог. Это позволит ускорить и облегчить не только разработку опытного геликоптера, но и запуск его в серию.

— И как мы будем общаться? — мрачно поинтересовался Камов.

— Вы, Николай Ильич, будете учить немецкий язык. А Антон — русский. Пока же с вами постоянно станет находится переводчик.

— А чем обусловлен мрачный взгляд этого господина?

— Его зовут Николай Камов. Его взгляд обусловлен тем, что он имел не самое благоприятное знакомство с немцами. После окончания института он работал на заводе, выпускающего самолеты JunkersJ-13. И мастер-немец вел себя по отношению к нему грубо и вызывающе. Что привело к серии конфликтов и, как итог, увольнению Николая Ивановича.

— Сожалею, — нейтрально, но без даже тени сожаления голосом, произнес Флеттнер.

— Что не помешало, — продолжил Фрунзе, — в последствии Николаю Ивановичу не только запустить производство Junkers J-13, отказавшись от помощи немецких специалистов, но и заметно усовершенствовать сам аппарат. Уменьшив пробег и разбег. Он бывает упрям, но он очень упорен и грамотен. И силен именно как технолог. Так что очень рекомендую. Если сработаетесь, то из вас получится отличный тандем.

Переводчик замолчал.

Эти двое внимательно осмотрели другу друга. И хором ответили:

— Не думаю.

Один на русском, второй на немецком.

Фрунзе же от этой реакции только засмеялся. Причем по-доброму и достаточно зажигательно. Что невольно вызвало улыбку у обоих.

— Михаил Васильевич, — спросил Камов, — я слышал вы заинтересовались автожирами…

— Переживаете, что я откажусь от идеи геликоптера?

— Да. — прямо и в лоб произнес Камов.

— Не дождетесь! А если серьезно, то это аппараты разного класса. Автожир — это воздушный мотоцикл. В силу его особенностей он не может быть большим и тяжелым.

— И что же вы ожидаете от геликоптера? — поинтересовался Флеттнер.

— Для начала я хочу легкий аппарат для кораблей, чтобы заменить гидросамолеты. Ничего особенно — просто вертикальная взлет-посадка, два члена экипажа и радиостанция. Это, по сути, проба пера. В дальнейшем можно будет построить геликоптер крупнее. Или, давайте лучше называть эти аппараты вертолетами. Мне этот термин больше нравится. Так вот. Области применения у такого рода аппаратов — огромны. Как транспортные, так и специальные, например, поисковые или патрульные. Он ведь может сесть где угодно — на любой лужайке в лесу. Даже на дрейфующей льдине, спасая людей. И оттуда же взлететь. Можно делать специальные корабли — вертолетоносцы. Они смогут, например, осуществлять контроль акватории от подводных лодок. С неба же их видно хорошо. Потом спасательные операции в случае наводнений или еще какой напасти. Перевозка важных грузов в бездорожье. Эвакуация больных и раненых. Обеспечение работы правоохранительных органов. И так далее. Задач для них — вагон и маленькая тележка. Да тот же воздушный кран при высотных строительных работах.

— А как же дирижабли? — аж подавшись вперед, спросил Камов. — Вы же видите их в роли воздушных кранов.

— У вертолета и дирижабля свои роли и ниши. Сколько сможет поднять вертолет? Тонну? Две? Три? При лучшем раскладе. Во всяком в ближайшие лет двадцать-тридцать. А сколько дирижабль? На порядок больше. При этом он не в состоянии так тонко маневрировать на строительной площадке. И взлетать-садиться где угодно. Вертолет — это более тонкий инструмент с ограниченной дальностью применения. Очень важный и крайне нужный. Дирижабль же этакий воздушный корабль дальнего плавания.

— Если честно, господин Фрунзе, я не совсем понимаю вашего увлечения дирижаблями, — заметил Флеттнер. — Мне кажется это устаревшая технология.

— Мягкие дирижабли — да. Надувные кондомы, ни к чему ни годные. А вот дирижабли жесткой конструкции — отнюдь, нет. Если они правильно спроектированы, то могут находится в небе неделю или даже больше. Практически как воздушные шары. Только при этом еще и перемещаться на большие расстояния, перевозя большие грузы. Ни самолеты, ни вертолеты на это не способны. Советский Союз — огромная страна. Ее протяженность более семи тысяч километров в длину. И далеко не все в ней обжито и имеет хорошие дороги. Даже пассажирское воздушное сообщение между Москвой и, допустим, Владивостоком мы покамест сможем организовать только дирижаблями. Если без пересадок.

— Но самолет быстрее!

— Сколько нужно времени, чтобы заправить пассажирский самолет, осмотреть его и подготовить к новому полету?

— Несколько часов.

— А отдых пилотов?

— Хорошо. Пусть будет двенадцать часов.

— У новейшего Ford Trimotor дальность полета — 885 километров. Чтобы добраться от Москвы до Владивостока ему придется преодолеть около 6,5 тысяч километров. По прямой. То есть, совершить от восьми до десяти «прыжков». Пусть будет восемь. Его крейсерская скорость — 145 километров в час. Так что совершать этот «прыжок» он будет примерно часов шесть. Итого восемнадцать часов на восемь — 144 часа или шесть суток. Можно ускориться. Например, применив пару пилотов, которые станут сменять друг друга и другие условности. Но меньше восьми часов на «прыжок» с отдыхом не выходит. И быстрее, чем за без малого трое суток ему не добраться от Москвы до Владивостока. Да и то — при таком режиме и пассажиры, и экипаж окажутся измотаны до крайности. Последнее особенно опасно, так как это — вероятность ошибок и, как следствие, аварий.

— И сколько это расстояние пройдет дирижабль?

— LZ-120 имеет дальность полета — 1700 километров с крейсерской скоростью около 100 километров в час. Причем для погрузки топлива ему даже не нужно садиться. Просто сбросил концы. За них зацепили канистры. Поднял лебедкой на палубу. Заправил баки. Спустил пустые канистры. И полетел дальше. На все про все — около получаса.

— А осмотр двигателей?

— На борту есть специалист, которые может осуществлять ремонт двигателей прямо в воздухе. Ведь их отказ не ведет к немедленному крушению. И они работают в спокойном, размеренном режиме. Без надрыва.

— А экипаж?

— У него режим как на корабле. Он изначально рассчитан на долгий полет. Кстати, также лебедкой можно загружать не только топливо, но и все необходимое. Включая баллоны со сжатым водородом для компенсации утечки. Еду. Воду. Газеты. Почту и так далее. По нашим оценкам дирижабль LZ-120 преодолеет расстояние от Москвы до Владивостока примерно за те же неполные трое суток, совершив три промежуточные заправки. Только довезет больше грузов и людей. Пассажиры при этом не будут измождены, а экипаж измотан. И это — LZ-120. Сейчас мы работаем с компанией Luftschiffbau Zeppelin GmbH над новым дирижаблем с объемом газа порядка ста тысяч кубов и новым газообразным топливом, имеющим удельную массу воздуха. Он по нашим подсчетам сможет совершать перелеты на десять тысяч километров без дозаправки, перевозя порядка 20 тонн груза. А при заполнении топливных баллонов водородом — до 40 тонн.

— Ого! У вас хороший аппетит! — воскликнул Флеттенер.

— Как видите — у всех видов воздухоплавательных аппаратов свои ниши, свои задачи. И они во многом не конкуренты. Я уверен, что когда-нибудь появятся самолет, способные на беспосадочный перелет дальностью в десять тысяч километров. Но когда они появятся? Через двадцать лет? Через тридцать? А дирижабли, способные на это, можно получить уже завтра, по сути — уже сегодня.

Михаил Васильевич немного лукавил. Первый беспосадочный полет самолета, превысивший отметку в 10000 километров был совершен в СССР в 1937 году. В оригинальной истории. АНТ-25 пролетел 11500 км. Другой вопрос, что он при этом не вез никакого полезного груза. Только экипаж, топливо и прочее, потребное для полета. После полета АНТ-25 подобные рекорды посыпали как из рога изобилия — один ярче другого. Но был нюанс — это все рекордные полеты, в которых экономическая целесообразность отходила на второй план. И, например, расход топлива у них выходил в пересчете на километр/тонну полезной нагрузки совершенно разорительный. И даже лучше бомбардировщики времен Второй Мировой войны в практическом применении едва превышали 6 тысяч километров. Опять-таки с весьма неутешительным расходом топлива[1].

Регулярные же коммерческие же рейсы на такие дистанции начали совершать только в 1960-1970-е годы. И, если бы все это время жесткие дирижабли продолжали развивать, то, без всякого сомнения, они к тем же 1960-1970-м годам сумели бы достигнуть намного большего. Например, повседневных беспосадочных полетов вокруг земного шара. Продолжая лидировать с опорой на динамические развивающиеся авиационные технологии. Магниевые сплавы. Стекло- и углепластики. Маршевые турбовинтовые двигатели. Солнечные панели. Маневровые электродвигатели. И многое другое. Дирижабли жесткой конструкции были одной из крайне полезных и интересных технологий, которая отпала от ветки развития человечества в силу политических, конъюнктурных обстоятельств.

Нарком это отчетливо понимал. И ему хотелось исправить эту историческую несправедливость. Заодно получив высокопроизводительный и эффективный дальний авиатранспорт уже сегодня…

[1] Например, перегоночная дальность (с максимальным запасом топлива и без бомб) у Boeing B-29 составляла 8321 км. Полная емкость топливных баков 35443 литров (с баками в бомбоотсеках). Практическая же дальность составляла 6380 км при 4536 кг нормальной бомбовой нагрузки.

1927 год, июль, 18. Москва

Михаил Васильевич спал.

Нервно.

Тревожно.

Ему снилось, что он едет за рублем грузовика по раскисшей дороге, подбрасывая двух местных селян. Которыми были «чужие» по всему своему виду. Но его это ничуть не смущало. Прокатил. Высадил возле больницы, куда они ехали на прививку от оспы.

И направился домой.

Припарковался.

На лавочке сидела Шапокляк и о чем-то шепталась с темным эльфом, внимавшего ее так, словно это сама верховная богиня.

Вошел в подъезд.

Поздоровался с котом Бегемотом. На всякий случай отнял у него примус. И пошел дальше.

И вот — родная квартира.

Он открыл дверь. А там… целая толпа миньонов запела ему здравницу, под руководством мастера Йода, который ими дирижировал.

— Сюрприз! — воскликнула жена, заглянувшая в прихожую. Только она была сама на себя не похоже. Особенно улыбка, что сделала бы честь Баракке…

Тут Фрунзе и проснулся.

Лихорадочно втянув воздух. От чего даже слегка всхлипнул.

— Ты чего? Приснилось что? — спросила Люба.

— А? — вздрогнул он от ее голоса. Скосился. Да нет — нормальная. — А ты чего не спишь?

— Да ты так стонал и ворчал во сне, что меня разбудил. Кошмары?

— Да… хотя уже толком не помню…

Михаил Васильевич не хотел с женой это все обсуждать. Суть она все равно не поймет. Но подумать о том, что он ума лишился — подумает. Еще и сообщит кому-нибудь. Поэтому он встал и отправился в уборную. Мочевой пузырь давил. Да и вообще — засыпать после такого «мультика» не хотелось. Вдруг он продолжится?

Закончил свои дела.

Прошел на кухню.

Щелкнул включателем, освещая сумрачное помещение. Так-то светила Луна, света от которой вполне хватало для того, чтобы уверенно перемещаться по комнатам. Но все равно — сидеть в темноте не хотелось.

Налил себе в стакан воды из графина.

Выпил.

Сел.

Потер лицо.

Видимо переутомился.

Что странно — работу он организовал славно. И имел прилично свободного времени на нормальный отдых и частные дела.

В свое время, еще в той жизни, когда он совершил политическую ошибку, его попытались утопить. Просто перегрузив разноплановой работой, когда ему приходилось одновременно вести десятки проектов самого разного толка. Если бы он хватался за них сам, то без всякого сомнения утонул в текучке и не справился бы. Чего и добивались, чтобы за реальные практические «косяки» отправить его на пенсию. Или даже куда-то подальше.

Но не вышло.

А все почему? Потому что у Михаила Васильевича оказалось чутье на людей. Оно и во время работы в «органах» помогало. Тут же — развернулось по полной программе. Он находил ответственных исполнителей. Находил, чем их замотивировать. Формировал им рабочую группу. Корректно ставил задачу. И время от времени контролировал. Бессистемно и внезапно. Чтобы держать в тонусе.

И вуаля.

Имея тяжелейшую нагрузку в два-три десятка проектов, он работал едва по два-три часа в день. Остальное время уделял своим делам и интересам.

Как говорится, правильно подобранный зам — половина работы. И в этой шутке, не было ничего смешного. Потому что вторая половина — правильно поставленная задача с адекватно отмеренными сроками. Сообразно целям и выделенным ресурсам.

Здесь, в 20-е, это пригодилось в полной мере.

И к лету 1927 года аппарат наркомата по военным и морским делам представлял собой просто образцовое ведомство. Несколько раздутое, конечно. Но не сильно. Причем образцовое не только в масштабах СССР, что было бы не сложно. Ведь опыт бюрократической работы молодых советских чиновников был аховый. Частенько они даже приблизительно не понимали, что им нужно делать и тонули в текучке. Ну или забивали нее… равно как и на свои обязанности, пытаясь перевести стрелки на других. Нет. Тут речь шла о мировом масштабе. Ведь человечество не стоит на месте. И теория-практика управления прогрессирует вместе с ним. Да, разной шелухи нарастает прилично. Но и толково много придумывают.

Так вот — Фрунзе не бегал самолично затыкать все дырки пробками. Он организовывал пожарные команды и направлял их в нужное место. Если это можно было, конечно, так назвать.

Например, при Генштабе у него действовала уже постоянная рабочая группа из Свечина, Триандафилова, Шапошникова и Слащева, которая занималась «бумажками» и теорией. Само собой, привлекая профильных специалистов и штат помощников. Именно им Фрунзе заказывал уставы, наставления, концепции и прочее подобное.

Понятно, не в духе — идите и сделайте мне хороший устав. Нет. Он изначально собирался рабочую встречу и долго с ними беседовал, делая заметки. Потом еще одну. Где уже беседовал со служивыми, которым потом этот устав выполнять. Далее ставил задачу исполнителям. Несколько промежуточных проверок. Принятие устава смешанной комиссией. Если что не так — доработка и новая комиссия. Фрунзе во всем этом вопросе был лишь верховный арбитр, который управлял процессом в целом. И изредка вмешивался по каким-то важным моментам.

С разработками тоже самое. Например, с Федоровым от постановки задачи до выхода на государственные испытания самозарядного карабина он общался менее десяти раз. А какой у него был секретариат? А ГРУ, развивавшееся как мощный аналитический центр? Ну и так далее. Из-за чего реальной разгрузки по ведомству у него было мало. И он мог позволить себе лично посещать предприятия с проверками, куролеся по стране.

Ну и своими делами заниматься. Используя при этом своих подчиненных.

Да, может быть, это выглядело и не совсем красиво, а в чем-то и не справедливо. Но к лету 1927 года наркомат по военным и морским делам был в состоянии работать, даже без Михаила Васильевича. То есть, он выстроил систему. Пусть и далекую, на его взгляд, от совершенства. При этом люди, занимавшие в аппарате ключевые должности, либо были обязаны Михаилу Васильевичу, либо связывали свою карьеру с ним…

— С тобой все в порядке? — спросила жена, зайдя на кухню.

— Да. Сейчас лягу. — чуть вздрогнув при ее появлении, ответил нарком.

Встал.

Подошел.

Обнял ее, стараясь не придавить животик.

Поцеловал.

И щелкнув выключателем, повел в спальню.

В какой-то момент ему снова что-то померещилось боковым зрением. Но он даже не стал туда оборачиваться. Просто тайком от жены показав кулак. Для собственного успокоения. Решив для себя пить поменьше чая с кофе и больше отдыхать.

Выспаться, впрочем, не удалось.

Просто не шел сон.

Так и провалялся до самого утра, прислушиваясь к тому, как жужжат мухи в комнате. Да прокручивая в голове события последних дней. Просто для того, чтобы хоть чем-то себя занять.

На днях он завершил освоение курса Военной академии и сдал последний экзамен. Это оказалось несложно. Тут его бэкграунд из будущего удачно лег на упрощенный, по сравнению с 1913 годом, курс. Все-таки каждое последующее высшее образование дается проще, чем предыдущее. Вот и тут сказалось. И теперь он собирался «продолжить обучение» уже в МВТУ имени Баумана. В своей альма-матер, с которой он там, в будущем, начинал.

Его пример вдохновил многих. Военных Фрунзе их просто обязал под страхом увольнения в запас. Так что «вдохновения» им было не занимать. Там имелась, конечно, группа не желавших учиться по разным причинам. Но основная масса не стала кривляться. Тот же Блюхер с Буденным вполне себе сели «грызть гранит науки». Да и Дыбенко «закрывал пробелы», причем рьяно. Настолько, что удивил этим даже Фрунзе. Но старались не только они. Это стало в целом большим магистральным трендом для всего Союза.

Ведь Ленин завещал учиться? Вот.

Это вспоминать было и смешно, и грустно. Михаил Васильевич ведь на ряде таких экзаменов присутствовал. Словно «Большая перемена» в каком-то специфическом антураже. Смешно потому что взрослые и влиятельные люди иной раз тушевались и мямлили, словно натуральные школьники. А грустно… от того, насколько глубока была трагедия СССР. Ведь без этого тренда все эти руководители и пошли бы дальше руководить. Со всеми, так сказать, вытекающими и дурно пахнущими…

Ему бы радоваться.

Ведь удалось эту беду исправить. Переломить пагубную тенденцию. Но не получалось. Радость получалась слишком грустной… из-за воспоминаний.

Так рассвет и встретил.

Люба проснулась. И сразу на кухню. Завтрак мужу готовить.

У них, конечно, имелась домработница. Но ночевала она у себя. И именно что завтрак всегда был на ответственности супруги. Которая к таким делам относилась очень серьезно. Как и вообще к любым семейным ритуалам, укрепляющим их маленькое гнездышко.

— С тобой что-то происходит, — тихо произнесла она, за завтраком.

— Что?

— Не знаю. Мне кажется ты стал бояться теней. Уже несколько дней подряд. Словно видишь в них что-то.

— Тебе кажется.

— Очень надеюсь, что это так. Но… если тебя что-то тревожит — скажи мне. Я пойму. Помогу.

— Мне нужно просто сходить в отпуск и хорошенько выспаться.

— Может на море съездим?

— А ты выдержишь столько часов в поезде с животом?

— Не знаю.

— Мне кажется, что твоим здоровьем рисковать не гоже.

— Когда живот был маленький, ты тоже не захотел ехать. Но уже по другим причинам.

Фрунзе промолчал.

— Что происходит? — после затянувшейся паузы, спросила она.

— Я не хочу отдалятся от Москвы. Слишком много дел.

— Серьезно? Не хочешь говорить?

Нарком пожал плечами. Дескать, не понимаю, о чем ты.

Она поджала губы, но тему не стала развивать. Вспомнила, чем закончилась история с поездкой в Крым его предыдущей супруги. Но тогда это означало только одно — им обоим грозила серьезная опасность. Смертельная. А ей он ничего не говорил, просто для того, чтобы не волновать супругу «в положении».

Любовь Петровна остро скосилась на него.

— Мне нужно носить с собой пистолет?

— А ты из него умеешь стрелять?

— Нет.

— Тогда не стоит. Сейчас же учиться, — кивнул он на живот, — не время. Просто будь осторожнее и осмотрительнее.

— Я поняла…

Михаил Васильевич обнял ее. Поцеловал. И одевшись отправился по делам. Рабочий день начинался. Вот таким вот не выспавшимся и отправился. Рассчитывая днем хотя бы часик в обед где-нибудь покемарить.

Его ждал ЗИЛ. Точнее АМО. Ибо Лихачев так и не стал его директором. Ему нашлась другая работа, не менее важная и полезная. Сам же завод АМО и без него на выделенные правительством деньги завершил модернизацию.

В Союзе, с первых лет его существования, стала невероятно популярной риторика о строительстве всякого рода гигантов: ГЭС, заводов и прочего. И в этом не было никакого экономической или рациональной компоненты. Нет. Союзу требовалось продемонстрировать всему остальному миру свои успехи. Что он могёт! Ого-го-го! И лидеры Союза хотели это сделать единственным понятным им способом. Из-за чего Фрунзе пришлось потратил массу усилить, чтобы не допустить начала этого безумия.

В чем суть дела?

Каждый школьник прекрасно знал, что чем крупнее предприятие, тем меньше его издержки в производстве товаров. Тем оно эффективнее. И с этим не поспоришь.

Так? Так.

Но, как всегда, есть нюансы.

Первый из них гласил, что это утверждение справедливо только применительно к крупносерийным товарам. Так что какой-нибудь гигант, который вместо выпуска нескольких изделий производит большую номенклатуру товаров умеренными сериями, такими показателями похвастаться не может. Из-за чего, например, знаменитый Ижевский завод в далеком будущем получался заложником своего АК.

Но это то, что лежит на поверхности. Однако, если взглянуть на вопрос глубже, появляется еще несколько «нюансов». Очень, надо сказать, неприятных.

Прежде всего — это стоимость самого производства. При масштабировании мощностей предприятия их стоимость растет не линейно, увеличиваясь по экспоненте. Более того — местами скачкообразно. И совершенно не пропорционально росту эффективности.

Во-вторых, чем крупнее предприятие, тем больше на нем работает людей. И возникает острая проблема — как-то их размещать. В условиях 20-30-х годов она более-менее рационально решалась только одним способом — созданием вокруг этого предприятия-гиганта целого города для рабочих. Со своими школами, магазинами, больницами и так далее. А это — тоже деньги и ресурсы. То есть, часть той самой стоимости завода, которая не очевидна.

Все это приводило к тому, что такие предприятия-гиганты стоили ОЧЕНЬ дорого. Намного дороже чем несколько заводов меньше сопоставимой производительности. Иной раз в разы дороже. Из-за чего окупались долго. Обычно легко «выпрыгивая» за полувековой рубеж.

Мир же не стоит на месте.

Он развивается.

Особенно в парадигме научно-технического прогресса, когда каждые 10–20 лет нередко меняется поколение технических изделий. В условиях XX века во всяком случае. На все это нужно реагировать, своевременно модернизируя производство. Из чего Михаил Васильевич делал вполне очевидный вывод. Строить заводы-гиганты в условия СССР 20-30-х годов — это глупость на грани вредительства. Пустые растраты. И он продвигал концепцию средних предприятий как магистрального типа. У них стоимость и время развертывания выглядели самыми сбалансированными по отношению к издержкам. Да и управлять заводом средней руки было проще. И модернизировать его легче. А главное — они выходили гибче. Что позволяло в масштабах всей страны живее реагировать на актуальные вызовы. И производить более разнообразную номенклатуру товаров.

Так что без работы Лихачев не остался.

Завод же АМО к июлю 1927 года собирал на конвейере по два десятка[1] модернизированных АМО Ф-15, которые теперь назывались АМО 152. С обновленным блочным четырехцилиндровым двигателем АМО 44Р4. Тот же объем со сжатием, что и раньше, те же размеры цилиндров и ход поршней. Только мощность подросла до 60 лошадиных сил. Из-за чего этот грузовичок прямо ожил. А нормальный задний мост с ручной блокировкой дифференциала, хорошей коробкой с шестернями постоянного зацепления и демультипликатор превращали его просто в сказку.

При старом облике.

Внешне его можно было от старой модели отличить только по задним колесам, которые немного расставили. Ну или заглянув «под юбку» и заметив иной мост да кардан без кожуха.

Кроме 60-сильного 44Р4 Микулин сделал и его 6-цилиндровую версию, мощностью уже в 90 лошадиных сил. И вот ради нее Михаил Васильевич сегодня завод и собирался посетить. Потому что под этот двигатель разрабатывали трехосный грузовик на базе АМО 152 по формуле 6х4. И сегодня были намечены испытания.

А вообще планы у Михаила Васильевича были наполеоновские.

В Дмитрове уже строился завод, который на базе платформы АМО-152 выпускал бы быстроходные гусеничные тягачи. С ходовой частью, унифицированной с легким танком. Она для этого вполне подходила. В Твери — возводился чистый дублер АМО для выпуска 152-ой модели. Во Владимире — дублер, производящий трехосный вариант АМО-152. Еще не созданный. Но там и завод не возвели. В самой Москве уже существовал завод Орленок, создающий на базе АМО-152 колесные тягачи для армии и разную спецтехнику. Те же самосвалы или мобильные краны. Понятно — платформа слабенькая. Но после начала производства трехосного АМО-301 он переквалифицируется на него.

Сам Микулин тоже без дела не сидел.

Его Михаил Васильевич уже «напряг» переделкой по отработанной схеме двигателя BMW V в блочный вариант. Для установки в различную наземную технику. Заодно «приспособив» для него блок впрыска от двигателя Хессельмана, который был со всеми потрохами выкуплен Союзом. Да, не бог весь что, но это впрыск. Что позволяло на том же октановом числе поднять степень сжатие.

Строго говоря — этот двигатель был первым опытом с этим блоком впрыска. Этакая «парта», открывающая большие перспективы.

Самих же BMW «запряг» включиться в процесс. Помочь Микулину. А потом на базе получившегося агрегата сделать новую версию рядной шестерки в формате так называемого перевернутого двигателя. Это когда он работает в штатном режиме, расположившись головкой блока цилиндров вниз, а картером вверх. Для авиации. Хотя это и другая тема…

Сторонних производителей автомобилей Фрунзе также продолжал приглашать. Так, например, шведская компания Scania-Vabis строила сразу четыре завода средней руки для выпуска своего 3-тонного грузовика модели 325. Что грозило сделать его производство довольно массовым. Строились в Союзе и чехи, готовящиеся к производству 4-тонных Tatra 24. Пока на одном заводе.

И пока все.

В какой-то мере к транспорту относились трактора. И уже был подписан контракт на строительство в Харькове, Сталинграде и Челябинске компанией Hanomag трех заводов. Для выпуска колесного трактора WD26 и его гусеничных собратьев WD25 и WD50.

В остальном же пока шли переговоры.

Репутация СССР как торгово-промышленного партнера была пока еще слабой. Сказывалась выходка с конфискацией иностранной собственности в годы революции. Поэтому не сильно то и верили словам представителей Союза. Тем более, что в Европе кризис еще не наступил. И Великая Депрессия, накрывшая как Новый, так и Старый свет пока еще была слишком далеко, чтобы компаниям хвататься за выгодные контракты мутных партнеров…

[1] Это примерно 7300 автомобилей в год. Немного, но на порядок больше, чем раньше.

1927 год, июль, 27. Москва

Фрунзе стоял у открытого окна и дышал свежим воздухом. Излишне жарким и пыльным. Раннее утро давно закончилось и дело шло к обеду. Но делегация только еще втягивалась в зал и рассаживалась. Англия и Франция, возмущенные нарастающим сотрудничеством между СССР и Германией, решили вмешаться. Во всяком случае — тема беседы была именно он концессиях.

Очень хотелось курить.

Но нарком лишь хрустел костяшками пальцев. Иногда на него накатывало. Видимо сказывалась привычка оригинального Фрунзе. А может и окружение на него так действовало. Курили ведь повально. И тут хочешь не хочешь потянет. Чтобы от коллектива не отбиваться.

Нарком оглянулся, взглянув на этих людей.

Медленные. Пышные.

Они его раздражали.

Он совершенно не любил с такими общаться и работать. Так как находился с ними не на одной волне. Что еще сильнее обострилось после слияния с остатками личности старого Фрунзе.

— Михаил Васильевич, — произнес кто-то из молодых сотрудников НКИД, — вас просят.

— Куда просят то? Эти парализованные индюки еще полчаса будут задницы на стульях устраивать. — произнес он достаточно громко, чтобы переводчики услышали и шепнули перевод на ушко своим.

— Так… говорят — вас ждут только.

Ничего не отвечая Фрунзе направился к столу. Прошел на центральное место рядом с главой СНК Рыковым, где и уселся. Бросив остальным:

— Присаживайтесь. Давайте начинать.

От чего Чичерин поморщился, так как выглядело слишком грубо. Гости же держали лицо. Им был явно интересен этот странный нарком.

Посидели.

Поболтали.

Строго говоря, французы и англичане выражали «обеспокоенность» таким стремительным и обширным развертыванием «концессий» германских компаний в СССР. Дескать, это позволяло немцам обходить ограничительные запреты Версальского договора. То есть, санкции, направленные на то, чтобы в Европе никогда больше не было такой страшной войны.

Фрунзе молчал, но внимательно слушал.

Кое-что фиксировал на листочке.

Наконец, когда возникла пауза и потребовалось от него что-то прокомментировать. Он с максимально невозмутимым лицом заявил:

— Прежде чем начать, я хотел бы поблагодарить правительства Великобритании и Франции, а также их представителей — Мориса Палеолога и Джорджа Уильяма Бьюкенена — в самом деятельном участии по свержению проклятого царизма в России. Это был на редкость самоотверженный шаг. Под конец тяжелейшей войны прийти на помощь народу своего союзника, находящегося под пятой монархии, и помочь ему обрести демократию.

Пауза.

За столом раздался сдавленный кашель. А лица некоторых представителей англо-французской делегации побледнели, покраснели, а местами покрылись пятнами. Ведь эта встреча проходила не за закрытыми дверями. И присутствовали журналисты, которые прям очень оживились. Много журналистов. Притом приглашенных по просьбе именно англо-французской стороны, привыкшей доминировать в переговорах. И собиравшихся потом отразить в газетах, как Советская сторона будет снова выглядеть в не лучшем свете.

— К слову сказать, сэр, — обратился он к главе делегации Туманного Альбиона. — Очень похвально, что англичане так рьяно стоят за республику, демократию и социальную справедливость. Но почему в вашей стране до сих пор монархия?

— Я вас не понимаю, — с трудом произнес этот англичанин.

— Ну как же? Такое радение в России. А перед тем помощь французским патриотам по свержению монархии и утверждении республики. Ну… в годы франко-прусской войны. Такая самоотверженность не может не вызывать восхищения. Я не могу говорить за весь Советский Союз, но лично я, если вы надумаете, наконец, и у себя дома взяться за утверждения демократии и социальной справедливости, всячески буду вас поддерживать. А то получается, как в старой и грустной шутке про сапожника без сапог.

Снова пауза.

Англичанин молчал, собираясь с мыслями. И французская делегация прям напряглась. Серьезно. Этот вопрос они очень не любили вспоминать. Тем более в таком ключе. Журналисты же строчили в своих блокнотиках так рьяно, что чуть ли не дым шел.

— Я грешным делом даже хотел выступить с предложением награждения Мориса и Джорджа революционным оружием за их вклад в дело революции. Но потом товарищи мне подсказали, что эти люди, после Великой Октябрьской революции приняли самое деятельное участие в организации интервенции против Советской власти. И это, друзья, вызвало у меня прямо когнитивный диссонанс, как любят говаривать наши врачи-психи.

— Психиатры, — поправил его Чичерин.

— Ах да, точно, психиатры. Благодарю. Как же так? И ладно Великобритания. Монарх всегда может задушить самые благостные порывы своих подданных. И, без всякого сомнения, заставил бедного Бьюкенена заниматься этой злодейской деятельностью. Но как же Франция? Республика решила выступить против республики? Да еще парламентской! Ведь Советы — это парламент, переводя на привычные термины. И мы у себя в державе регулярно привлекаем к законотворчеству широкие круги депутатов. В том числе и из простого народа. И ладно это. Ведь Советская Россия подняла лозунги совершенно каноничные и близкие французами. Liberté, égalité, fraternité! Не так ли? Как же так?

— Мы… я… — французский посол выглядел растерянным.

— Емко. Внушает. — с абсолютно невозмутимым видом произнес Фрунзе. — Полностью вас поддерживаю. Но ладно. Что было то прошло. Союз Советских Социалистических Республик утвердил свою власть на землях бывшей Российской Империи. В международном практике — по праву завоевания. И теперь принял на себя наследство Империи. Из чего у меня возник простой и очевидный вопрос. ГДЕ. НАША. ДОЛЯ. — по словам и с нажимом буквально прорычал Фрунзе.

А потом откинулся на спинку стула и взглядом энтомолога стал рассматривать своих собеседников.

— Мы не об этом собрались разговаривать, — первым произнес англичанин.

— Разве? Наверное, меня ввели в заблуждение. И сказали, что делегации Франции и Англии хотят обсудить с СССР его долю за четыре года тяжелейшей войны. В котором гибли наши рабочие и крестьяне. Мы ведь именно их интересы представляем в первую очередь.

— Вас ввели в заблуждение, — уже взяв себя в руки вежливо произнес англичанин. — Мы хотели обсудить вашу помощь Германии в обходе Версальских ограничений.

— Правительство Германии нарушает хотя бы один пункт этих ограничений?

— Нет, но…

— На нет — и суда нет. — перебил его Фрунзе, повышая тон. — Если правительство Германии не нарушает свои международные обязательства, то все остальное — ее личные, суверенные дела. Которые решать народу и правительству Германии, а не нам с вами. Не так ли? Причем, хочу заметить, законно выбранному народом правительству. Или вы отказываете германскому народу в праве выбирать себе правительство?

— Михаил Васильевич, вы же понимаете, о чем я говорю? Советское правительство помогает обходить ограничения Версальского договора. Не нарушать их, а обходить.

— Быть может французские, английские или американские компании горят желанием с нами сотрудничать? Что-то я не вижу очереди. А все переговоры раз за разом заканчиваются ничем. С кем еще нам сотрудничать? С благими намерениями? СССР открыта для сотрудничества. У нас большой план развития и реконструкции всей державы. Не хотите, чтобы мы так тесно сотрудничали с Германией, так включайтесь. Нам, например, нужно модернизировать судостроительные верфи Ленинграда. И вы со своим опытом могли бы очень пригодится, чтобы научиться строить самые передовые линкоры. Не хотите? По глазам вижу — не хотите. Ну так какие претензии могут быть к нам? Мы никаких международных обязательств и соглашений не нарушаем. И, кстати, очень интересуемся, когда правительства Антанты уже соберутся с мыслями, чтобы обсудить с нами нашу долю, как страны-победительницы в Мировой войне. Ведь отказ вас это делать выставляет уже вас как нарушителей своих обязательств. Не так ли?

— В войне участвовала Российская Империя, а не СССР, — заметил француз. — И СССР не в праве претендовать на…

— То есть, когда вы желали с нас взыскивать долги Российской Империи, вас этот момент не смущал? — вновь перебил собеседника Фрунзе, повышая голос. — Ведь юридически, если уж по существу, вопрос не к нам. Кто наследник покойного Николая II? Какой-то очередной князь в изгнании? Вот с него его долги и взыскивайте. А по частным кредитам — с тех кредиторов, что их набирали. Тем более, что они почти все живут во Франции. Что же имущества, которое было утрачено гражданами Франции в ходе революции, то тут вопрос к персоналиям во французском правительстве, и конкретным исполнителям, которые всячески помогали эту самую революцию совершить. Мы то тут причем? Ведь даже хомяку было ясно — февралем дело закончиться не могло. Как и нельзя быть беременной немножко, так и с утверждением Liberté, égalité, fraternité, то есть, социальной справедливости, не получится остановиться на полпути.

— Эм… — опешил посол.

Тон и вид наркома обороны был совершенно непривычен для дипломатического формата бесед. Он говорил громко и таким тоном, словно отдавал приказ. Позволял себя перебивать. И всяческим доминировал в беседе, опираясь на достаточно примитивные риторические приемы. Но действенные, так как собеседники были к ним не готовы. Ведь так никто переговоры обычно не вел на столь высоком уровне.

— Несмотря на здравый смысл и логику мы, правительство Союза советский социалистических республик, благородно и великодушно приняли на себя наследство Российской Империи. Взвалив на свои плечи все обязательства. И, как следствие, стали выгодоприобретателями по всем, заключенным Империей договоренностям. Так что тут ваша позиция выходит очень скользкой. Вы либо крестик снимите, либо кальсоны наденьте. А то какие-то слишком уже наглые двойные стандарты у вас выходят…

Поговорили.

Фрунзе продолжал свою атаку в едких выражениях продавливая нужную ему линию. Заставляя собеседников оправдываться раз за разом. Например, он припомнил собеседникам кражу имущества царского правительства. Которое, вообще-то советское. Ну и так далее. Англо-французы попытались съехать с темы, ссылаясь на то, что это все — вина предыдущей администрации. То есть, используя свой вполне традиционный прием для таких случаев. Но и это не «прокатило» и не вынудило Михаила Васильевича споткнуться и потерять темп наступления.

— Вы нас за лемуров держите что ли?

— В каком смысле? — уточнил англичанин.

— Почему лемуров? — спросил француз.

— Администрацию выбирает народ. Так?

— Так. — нехотя ответил посол Франции.

— То есть, администрация выражает волю народа?

— Вы не так нас поняли… — возразил английский посол.

— А как я вас должен понять? — перебил он его. — Вы разве не пытаетесь сейчас вмешаться в суверенные дела Советского Союза и помешать ему развивать свою экономику? Кстати, — обратился он к французам. — У нас тут все больше и больше набирает силу мнение о том, что французы специально содержали корабли, принадлежащие СССР, в ненадлежащем состоянии, из-за чего они все сгнили. А потом еще и денег за них запросили… Что вы на это скажете?..

В общем — переговоры удалось сорвать. С оглушительным треском. Таким, что уже на следующий день все европейские газеты пестрели заголовками самого скандального толка.

Причем каждая страна склоняла переговоры на свой лад. Финляндия, «прибалтийские тигры», Польша и Румыния громче всех возмущались бестактностью и хамством Фрунзе. Немцы же и итальянцы подняли вопрос о бессовестности лидеров Антанты и их двуличности. Немцы понятно. А вот итальянцы чувствовали себя по итогам войны крайне ущемленными и в чем-то даже обворованными. Поэтому озвученные Михаилом Васильевичем тезисы задели их за живое…

Нарком же, завершив этот фарс, поехал к себе. Где пообедал, выпил немного коньяку и пару часиков поспал. Он последнее время был несколько взвинчен из-за плохого сна ночью. Поэтому старался, по возможности, добирать днем. После чего привел себя в порядок и вернулся к запланированным мероприятиям. Ведь переговоры завершились сильно раньше ожидаемого времени, открывая ему «окно» для отдыха.

— Владимир Иосифович, — доброжелательно произнес он, обращаясь к вошедшему Рдултовскому. — Давненько не виделись.

— Да уж три месяца как прошло. — добродушно он заявил, пожимая руку.

— Присаживайтесь. С чем пожаловали?

И дальше они погрузились в дела.

Работы по 20-мм автоматической пушке, которая потенциально должна была пойти на вооружение самолетов, подтолкнула Михаила Васильевича к опытам по так называемым minengeschoß, то есть, тонкостенным боеприпасам с повышенным наполнением их взрывчатым веществом. В сочетании с чувствительным взрывателем это должно было стать очень важным аргументом для воздушного боя. Даже в калибре 20-мм.

Рдултовский пошел дальше. И, зная о поставленных на вооружение 76-мм и 122-мм гаубицах с низкой начальной скоростью снарядов, разработал для них в инициативном порядке новые снаряды. Понятно, что не minengeschoß, но тоже довольно интересные. Он, опираясь на результаты испытаний, предположил делать их намного более тонкостенные. Укладывая внутрь спираль из надсеченной каленой проволоки, как Дьяконов с подачи Фрунзе сделал для 40-мм гранатомета.

Его опыты на полигоне показали, что такой подход показал кардинально большую эффективность. Осыпь осколков стала более густая и летели они с большей скоростью.

Михаил Васильевич полистал принесенные им бумаги. Послушал его. И прям очень заинтересовался.

Да, такой выстрел получался дороже обычного. Но и действовал НАМНОГО лучше. Что позволяло для подавления любой цели из этих гаубиц существенно уменьшить расход боеприпасов. Особенно по сравнению с чугунными, даже из сталистого чугуна.

По цене собственно подавления, правда, в ноль выйти не удалось. В первую очередь из-за большего количества взрывчатки и иного, более качественного материала. Но, если присоединить к этой оценке стоимость логистики, то в целом, они оказывались выгоднее.

Оставалось только придумать — как их выпускать в достаточном количестве. Потому что старая еще царская черная металлургия, доставшаяся СССР, не отличалась высоким качеством выпускаемых сталей. Все острее и острее поднимался вопрос о выпуске электросталей. Без которых становилось все тяжелее и тяжелее справляться.

Нет, конечно, Михаил Васильевич прикладывал все усилия, чтобы интенсифицировать этот вопрос. Но пока дела шли вяло. В 1926 году единственное предприятие, выпускающее электросталь в СССР смогло «осилить» только 3,5 тонны. В 1927 году должны были войти в строй еще несколько небольших предприятий, которые строили с опорой на немецкие технологии. Но, пока, сильно радужным прогноз не был. И без запуска каскада ГЭС в Камском бассейне, который уже строился, серьезно «прокачать» эту отрасль не получилось бы.

Так что, все эти классные идеи пока были хороши только для небольшой армии под локальные конфликты. То есть, если их и выпускать, то достаточно ограниченное количество. Ну и как некий «запас» наработок, позволяющий при получение подходящей промышленной базы, сделать мощный level up.

Раз уж «пошла такая пьянка», Фрунзе, вдохновленный успехами Рдултовского, поставил перед ним две новые задачи. Прежде всего — попытаться что-то родить в области кумулятивных боеприпасов. Для все той же 76-мм легкой полевой гаубицы. Во вторую очередь подумать над темой боеприпасов объемного взрыва[1]. Рассказав ему общий принцип их работы. Со ссылкой на «разведданные», и источники, которые он не может разглашать. Само собой, под по подписку о неразглашении. И обязал того привести к такой же всех, привлеченных к исследованию людей.

Тоже заготовка на будущее. На всякий случай, который, как известно, бывает разный. Тем более, что кое-какие шаги в этом направлении Фрунзе уже сделал. И уже строил маленький заводик по выпуску гексогена. Опытный. Формально не для них, но он ведь не трамвай и имеет возможности к маневру. Да и Курчевский, как ему докладывали, все-таки больше занимался 80-мм гранатометом, практически «забив» на 20-мм поделку…

[1] В оригинальной истории первые кумулятивные боеприпасы изобрели в 1939 году. Боеприпасы объемного взрыва придумали и того позже.

1927 год, июль, 28. Москва

— И зачем вы это сделали? — со смеющимся взглядом спросил Сталин. Он уже прочел расшифрованную стенограмму переговоров и до сих пор веселился. Такие шутки он любил. Грубоватые. Ставящие в неловкое положение.

— Да. Зачем вы это сделали? — вмешался Троцкий, у которого с чувством юмора все было не настолько хорошо. Поэтому он выглядел до крайности озадаченным и серьезным. — Неужели вы действительно думаете то, что там сказали?

— Товарищи. Все, что я говорил на переговорах, делалось исключительно для журналистов. Англичане и французы собрались нам обрезать единственный надежный канал поступления современных технологий. Без которого мы не сможем в разумные сроки и без критического надрыва для своей экономики провести индустриализацию.

— Что значит для журналистов?

— В классической теории говорится о трех ветвях власти — законодательной, исполнительной и судебной. Но когда эту теорию придумывали, журналисты находились в состоянии зародыша и о том, какую они имеют силу никто даже не задумывался. Равно как и иные инструменты пропаганды.

— Причем тут пропаганда? — не унимался Троцкий.

— Как при чем? Пропаганда — это инструмент манипуляции общественным сознанием. От умения правильно подать информацию зависит то, как ее воспримут простые люди. И я постарался сыграть на противоречия внутри западного мира. Сначала я кинул яблоко раздора, напомнив о франко-прусской войне и том участии, которое в нем приняли англичане.

— То есть, вы отрицаете народный порыв? — аж повысил тон Троцкий.

— Причем тут это? Слухи о том, что именно англичане стояли за организацией революции в Париже ходили уже в те годы. И имеют место до сих пор. Удобное объяснение. И я на высоком уровне подкинул дровишек в костер этих слухов, чтобы затруднить сотрудничество англичан с французами. Уверен, что во Франции оппозиционно настроенные силы постараются это высказывание раздуть.

— Уже раздули, — заметил Рыков. Подняв со стола Le Figaro. — В едкой и очень желчной форме. Думаю, что скандал будет знатный.

— Вот! Именно. Что я и задумывал. — улыбнувшись, произнес Фрунзе. — Это яблоко раздора. Пускай грызутся. Да, ничего кардинально оно не изменит, но все лучше, чем если бы между ними было полное согласие.

— А эта вся история с участием Палеолога и Бьюкенена в организации нашей революции?

— Они же принимали участие. И их роль в организации Февраля довольно существенна. Поэтому отрицать это не выйдет. Масштаб можно обсуждать, но факт был. А значит это яблоко раздора уже брошенное промеж французской администрацией и российской эмиграцией.

— Его очень активно подхватили в Италии, — произнес Сталин. — Их глава правительства — Беннито Муссолини открыто назвал англичан и французов «великими мошенниками». И заявил, что они обманули не только Россию, но и Италию, которая за свою самоотверженную борьбу не получила ничего. Ну, почти ничего, так как «те подачки», что ей бросили, не стоили участия в войне. И лучше бы Италия поддержала Германию, которая так своих союзников не обманывала.

— Италия? — удивленно переспросил Троцкий. — Они же постоянно терпели поражения от австро-венгров. На что они могут претендовать?

— Как будто французы вели себя лучше? — смешливо фыркнул Фрунзе. — Не забывайте — война закончилась, когда немцы удерживали весьма приличные французские земли, не отдав ни пяди своей. И, несмотря на массу неприятностей, били французов и в хвост, и в гриву. Однако же победители — французы. И они себе отрезали довольно жирный кусок. В Европе — небольшой. Но колонии они себе прирезали очень обширные и довольно жирные. Да и репарации распределяются не так равномерно и справедливо, как хотелось бы итальянцам.

— Но ведь из итальянцев ужасные вояки.

— Ужасные. — согласился Фрунзе. — Но, как это не смешно, они держались лучше французов. Да, против Австро-Венгрии. Номинально. Хотя там регулярно участвовали германские дивизии. Да и, чего уж стеснятся, Россия против Австро-Венгрии в 1915 году очень серьезно натерпелась. И если взглянуть на то, сколько квадратных километров своих территорий уступили наши любители спагетти, и сколько другие их союзники, выходят весьма занятно.

— Именно об этом Муссолини и пишет. — произнес Сталин, полностью подтверждая слова Фрунзе.

Нарком едва заметно, краешком губ улыбнулся.

Эти переговоры не были внезапными. И их готовили около двух недель. Как и обычно в таких делах — быстро дела не делались. Дипломаты вообще ничего быстро не делают обычно. Видимо, чтобы не наляпать ошибок.

И Михаил Васильевич воспользовался этим.

Он успел написать письмо дуче со своими размышлениями на тему несправедливой судьбы итальянского народа, что героически сражался на полях Мировой войны. Включая чисто статистические выкладки, как по абсолютным, так и по относительным показателям. Указав на то, что даже Румыния, сразу все продувшая и спасаемая Россией, получила намного больше.

Суть его выводов базировалась на довольно занятном и в чем-то казуистическом подходе. Он брал протяженность фронта. Соотносил с экономикой и мобилизационным потенциалом. А потом сравнивал с неприятелем по такому же показателю. И полученные коэффициенты использовал для оценки результативности в ходе войны. Как модификаторы. А успехи собирал из процента от занятой или утраченной территории, потерянных своих бойцов и уничтоженных солдат неприятеля.

И получилось весьма занятно.

Лидером в «личном зачете» становилась Германия. На второе место становилась Австро-Венгрия. На третье — Россия. На четвертое — Италия. На пятое — Франция. На шестое Великобритания.

Что в целом, плюс-минус, совпадало с общей картиной войны. Ведь немцы дрались на два фронта. И делали это успешно, добившись серьезных успехов на всех направлениях. Россия выдвигалась на третье место из-за поистине монументального фронта и тех колоссальных сил, с которыми ей приходилось иметь дело. Номинально. Ну и что, что немцы держали в основном большую часть войск на западном фронте? Ведь они ими активно маневрировали. И в 1915 году, практически лишенная боеприпасов из-за головотяпства царского правительства, Россия сумела сдержать совместный натиск Германии и Австро-Венгрии. И не выйти из войны. Причем, в отличие от французов, из-за очень широкого фронта, добротно окопаться российские войска попросту не могли. А «союзники» ее во время этого наступления не поддержали. Дескать, спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Хотя себя спасать регулярно требовали.

Итальянцы тоже получались молодцы.

Французы же в этой справке выглядели уже очень спорно. Англичане — так и вообще — позорно. Понятно, Великобритания морская держава. Но показать себя хуже Италии? Хотя отжали себе они очень прилично. Не по вкладу.

Беннито так вдохновился письмом Фрунзе, что, переработав его и дополнив, разместил на трех газетных полосах обширной статьей. Уже как свое воззвание к народу Италии. Россия в нем отводилось почетное первое место за вклад в общую победу, Италии же — второе. И всячески оговаривалось, что, если бы не Италия — «лягушатники не справились бы».

Понятно, что Михаил Васильевич натянул выводы. Но сделал это так, чтобы его нельзя было уличить во лжи. И собственно к логике самих выводов не придраться. Что должно было стать еще одним яблоком раздора.

Собственно, эту статью Сталин сейчас вкратце и пересказывал.

— И как это понимать? — потер переносицу Троцкий. — Вы же говорили о том, что российская императорская армия оказалась худшей в этой войне.

— Так и есть. Полагаю, что для вас не станет большой новостью, — он кивнул Сталину, — что статья дуче, написана мною. В качестве еще одного яблока раздора. Уже между итальянцев с французами и англичанами. Ну и чтобы наших эмигрантов завести, сделав ершистыми по отношению к французскому правительству.

— То есть, как вами? — удивленно переспросил Троцкий.

— Вот так. Мною. Предвидя эти насквозь гнилые переговоры, я подготовился. Продумал линию поведения на них. И заложил кое-какие мины. Для аккумуляции эффекта. Написать такую статью в правдоподобном ключе было не сложно. Достаточно было «забыть» упомянуть один фактор, что разом переворачивает все кверху дном. Самая долгая война в мире покамест была между Нидерландами и архипелагом Силли. Она началась в 1651 году и идет до сих пор.

— Как так?

— А вот так. О ней просто забыли. Вот и не оформили мирный договор. Что не разу не говорит о том, что архипелаг Силли — держава, в военном плане, равная Нидерландам. Там сейчас проживает тысяча или две человек. Всего. Но если правильно все подать… это ведь какие они героические воины получаются! Почти что триста лет сдерживают натиск Нидерландов не уступил ни пяди родной земли.

— Да вы игрок! — нервно расстегнув воротник воскликнул Троцкий.

— Какое там, — снисходительно махнул рукой нарком. — Просто военная хитрость. Самая, что ни на есть обычная. На войне и не так крутится приходится, чтобы победить. Особенно, если враг сильнее.

— Французы с англичанами могут опровергнуть тезисы Беннито. А он переведет стрелки на вас. — заметил Каменев.

— Во-первых, тот кто оправдывается уже виновен в глазах простых людей. То есть, оправдываться всегда сложнее. Во-вторых, если это оправдание слишком сложное оно не выглядит убедительно. Умные поймут. Но что им делать с толпой? Так что игра стоит свеч.

— Все-таки игра?

— Я не зря ввел в обязательную практику военно-штабные игры для развития тактического и стратегического мышления. Война — она многогранна. И нам сейчас нужно как можно сильнее рассорить между собой наших врагов. Как в Гражданскую. Чтобы, воспользовавшись паузой, как можно лучше подготовился к новой войне. Например, я очень надеюсь этой своей выходкой спровоцировать расширение сотрудничества с США. Уверен, что акулы с Уолл-стрит не упустят такую возможность откусить свой кусок пирога.

Троцкий на автомате кивнул, соглашаясь с таким выводом. И беседа продолжилась. Уже в формате уточнений деталей. Политбюро было в целом довольно и самой выходкой, и ее результатами.

Сталин же до конца этой встречи просидел молча.

Он вдруг осознал, что Ягода никуда не сбежал. И Зиновьева убил не он. И… не понимал, почему Фрунзе медлит? Почему не устраивает демарш в духе ареста Литвинова. Ведь он совершенно точно знал, кто был причастен к тем покушениям.

Лицо он сумел сохранить.

Но, чтобы не выдать сильное волнения, при котором у него всегда появлялся акцент, просто курил. Лишь поддерживая улыбкой шутки. Потому что Политбюро перешло к стенограмме переговоров и начало «обсасывать» самые смачные моменты. Дошло даже до того, что Томский даже предложить действительно чем-то наградить Палеолога. Чтобы, так сказать, подбросить масла в огонь.

С 01.01.1927 года в Советском Союзе была введена система наград, созданная по синкретическому принципу смешения всего и вся. Ордена, медали, знаки отличия, нашивки и так далее. Достаточно лаконичная, но охватывающая буквально все аспекты военной и гражданской сферы. Ордена Ленина, кстати, вводить не стали. В рамках нового тренда — борьбы с культом личности. Любым.

— Если награждать, то не одного Палеолога, — усмехнулся Фрунзе.

— А кого еще?

— Нужно подкинуть им ежа в штаны. И наградить весь состав французского и английского парламента и кабинеты министров за то, что «призрев свой союзнический долг они пришли на помощь братским народам Российской Империи в их борьбе с проклятым царизмом, чем помогли с утверждением истинного торжества демократии и мира». Что у нас наградных шашек или маузеров не хватит что ли? Если уж гадить им, так по-крупному.

— Вы серьезно? — ошалело переспросил Троцкий.

— Конечно. В газете об этом написать. На первой полосе. Получат или нет — дело десятое. Пусть лорды и сэру друг другу волосы на заднице рвут. Можно им для пущего веселья еще передать удостоверения кандидатов в члены ВКП(б). Вы представляете, ЧТО там у них будет после такой выходки? Их же оппозиционеры живьем сожрут…

Тем временем в английском посольстве мрачные дипломаты двух стран «морщили лоб», обсуждая истерику, которая развернулась в европейских газетах.

— Вот урод…

— Мы его недооценили.

— А как его оценить, если он так никогда не делал?

— Как же не делал? А его выступление на съезде партии? А многократные выступления на Пленуме ЦК? Он умеет выступать. Что не удивительно для революционера. У них у всех глотка луженная, как говорят русские.

— И что теперь?

— Теперь нам нужно долго и кропотливо подчищать за ним то дерьмо, что он вывалил.

— Легко сказать… итальянцы словно с цепи сорвались. Вы же видели, что они опишут в своих газетах. Поверьте — дальше будет хуже. Этот Муссолини, их дуче, он одержим мыслями о том, что их обделили. И теперь вся страна станет его рьяно поддерживать.

— Нашли кого бояться…

— А если статья верна? Как по мне — в ней нет явных противоречий.

— То есть, вы хотите сказать, что французы сражались плохо?

— Я хочу сказать, что не нужно недооценивать Италию. Особенно сейчас. Когда мы все не готовы начинать новую войну…

— Кто бы сказал, что этот румын это затеет.

— Кстати, Палеолог — тоже румын. И он себя очень неплохо показал во всех этих делах.

— Нашли кого вспоминать…

— А разве он не отличился? Что по существу Фрунзе сказал не так?

— СССР не является победившей страной и ей не полагается доля. Потому что она заключила сепаратный мир с Германией.

— Вот как? Но не мы ли виновны в этом?

— Мы не это хотели.

— Что мы хотели — дело десятое. Важно, что мы сделали. Совершенно очевидно, господа, что революция почти сразу вышла из-под контроля. И если с Керенским мы могли хоть как-то договариваться, то с новыми красными уже нет. И они уже действовали на свое усмотрение, пытаясь выжить.

— Они заключили сепаратный мир!

— Франция в 1871 году тоже заключила мир с Германией, когда та заняла половину ее территории.

— У СССР немцы заняли далеко не половину территории.

— Если отбросить те земли, которые можно считать колониями, то больше половины обжитых и промышленно развитых территорий. То есть, продолжать войну они технически не могли. Тем более, что мы поддерживали их противников и активно их «топили».

— И все равно…

— И все равно в глазах широких масс мы теперь выглядим очень кисло. Обмануть партнеров чтобы не платить по счетам — это низко.

— Вы думаете, электорат нам это не простит?

— Причем тут электорат? Толпа она и есть толпа. Бояться не их стоит. Есть масса оппозиционеров, которые попытаются с помощью этой темы получить себе кусочек власти. Да и Германия и так не сильно рвется платить репарации. Теперь же велик шанс их приостановки под самым благовидным предлогом. Да и итальянцы теперь самым отчаянным образом станут мутить воду.

— Не только итальянцы.

— А кто еще?

— Вы забыли про русских эмигрантов. А зря. У нас сотни тысяч этих людей. Преимущественно военных. Которые вряд ли равнодушно отреагируют на все это. Пока они были нашими союзниками. А что дальше? А Романовы? Боюсь представить какую бучу они поднимут.

— Этих можно осадить. И действительно возложить на их плечи государственные займы Российской Империи.

— Вы серьезно?

— А почему нет? Или вы хотите признать на СССР права на проливы? Фрунзе ведь не уймется.

— Значит ему нужно помочь.

— В минувшем году уже пытались. Хотите вновь испытать его удачу? Не каждый человек встает с операционного стола после того, как его зарезали.

— Отравили.

— Суть это меняет?

— Если группа Тухачевского проковыряет в нем несколько лишних дырок, то я могу биться о заклад, что похорон не избежать. Его похорон.

— А если нет?

— В конце концов они так и так собираются предпринять решительные шаги. Мы можем их только подтолкнуть и поддержать, дав гарантии. Чтобы не медлили.

— Полагаете, что нам того говна, что вывалил Фрунзе, мало? Хотите еще?

— Если он сдохнет — это мы как-нибудь разгребем.

— А если нет?

— Мы то тут при чем? Подталкивать этих красавцев будут наши агенты. Или вы переживаете из-за того, что нескольких безвременно сгинувших туземцев?

— Я переживаю из-за того, что этот румын слишком неприятен, чтобы его лишний раз провоцировать.

— Вообще-то он на половину русский.

— Тем более…

Михаил Васильевич тем временем как ни в чем ни бывало занимался своими делами. Принимая все возможные меры безопасности. Но сидеть, закрывшись где-то в бункере он не хотел. Нападут или не нападут — писями по воде виляно. А время будет утрачено. Более того, если он покажет, что боится только сделает хуже.

Он направлялся в лабораторию Теслы.

Этот серб еще в прошлом году приехал в СССР. И в самые сжатые сроки разработал технологию поверхностной закалки металла токами высокой частоты. Для нее вся элементная база уже имелась. Так что особого труда Николе эта задача не составила. Союзу же принесла великую пользу. Тут и простая да дешевая закалка тонких броневых плит, и новая веха в изготовлении пуансонов для штамповки, и многое другое. После чего Союз выделил ему небольшую, но хорошо оснащенную лабораторию поставив спектр перспективных задач, и… он пропал. Вот уже полгода от него было не слуху, не духу. Сидел у себя в лаборатории и занимался чем-то. Чем именно — не ясно. Но явно увлеченно, так как опыты регулярно сжирали довольно круглую сумму денег. Так что терпение наркома лопнуло, и он решил сам навестить этого гениального ученого.

Мог бы и вызвать.

Но своим взглядом хотелось взглянуть. Мало ли? Умение объяснять не было сильной стороной Теслы. Так что пусть лучше показывает…

Лаборатория его стала удивлять с первых же шагов.

Странное освещение.

Куча непонятных приборов, имеющих, судя по всему, какое-то отношение к электричеству. Прикасаться к чему бы то ни было лишний раз он опасался. Потому что у таких без всякого сомнения «чокнутых» ученых можно ожидать чего угодно.

Самого Николу он обнаружил в самой дальней комнате. Он сидел за столом в ультрафиолетовом освещении и возился с какими-то деталями.

— Доброго вечера, — поздоровался нарком, зная, что на ломанном русском его собеседник уже вполне общается.

Ученый вздрогнул.

Оглянулся.

И буркнул.

— Я вас не ждал.

— А меня не нужно ждать, я сам прихожу. Вот — соскучился. Решил навестить. Пообщаться. Может помочь чем?

Никола смерил его скептическим взглядом, но, секунду спустя указал ему на кресло стоящее напротив.

— Над чем трудитесь?

Тесла еще немного помедлил. А потом начал рассказывать, со свойственной ему манерой стремительно увлекаясь.

Как Михаил Васильевич и думал, на перспективные разработки он «забил», занявшись новым своим увлечением — самолетом. Что вызвало у наркома как минимум недоумение. Он ведь не знал, что примерно в это время в США Никола также им и занимался. А мысли у него крутились о том давно.

Получалось не очень.

Все-таки в таких делах он был безгранично далек от профильных специалистов. Однако Фрунзе легко опознал в его поделке конвертоплан. Понятно, он задумал не Bell V-22 Osprey. Но задумал же. И весь был им поглощен, ничего не понимая в авиации.

Конвертоплан не вписывался в задуманную наркомом концепцию развития летательных средств. Он про него попросту позабыл. И вот теперь смотрел на Теслу, который с болезненно горячим взором что-то рассказывал, и напряженно думал.

Отказать и зарубить проект?

Можно.

Только зачем? Тем более, что пока этого безумца охватила идея, он все равно ничем другим заниматься не сможет. А он недешево обходится Союзу. Да — статусная персона, благодаря которой постоянно удается пиариться, набирая очки международной репутации. Но все равно — хотелось бы с него и на хлеб что-то намазать. То есть, получить какой-нибудь практически полезный результат.

Оставить как есть?

Еще хуже. Он ведь в самолетах ничего не смыслит. И пока разберется — пройдет куча времени. И, что особенно печально, денег. Поэтому Михаил Васильевич чуть помедлив прошел к телефону и набрал Туполева. Тот еще был в своем КБ. Готовил к государственным испытаниям свою «Пчелку». То есть, версию Ан-14 на местных ресурсах.

— Андрей Николаевич? Добрый вечер. Не отрываю? Прошу прощения. Но все же прошу вас взять парочку своих самых толковых ребят и подъехать в лабораторию Николо Теслы. Как зачем? По телефону об этом нельзя. Машины нет? Сейчас пришлю. Это очень важно. И связано с вашим большим проектом. Да-да. Тяжелым стратегическим бомбардировщиком. Похоже тут появилась одна идейка. Не знаю, получится ли ее реализовать. Вот ваш совет и нужен. Хорошо. Жду.

— Андрей Николаевич? — переспросил Тесла. — Кто это?

— Туполев. Он как раз сейчас разрабатывает малый военно-транспортный самолет. И, как мне кажется, его конструкция прекрасно подходит под вашу задумку. Там двигатели воздушного охлаждения размещены на крыле высокоплана. Если отрезать внешние консоли, укрепить центральную и поставить на нее эти двигатели на поворотной штанге, то может, как мне кажется, получится. Разумеется, перед этим все уравновесив противовесом…

Согласиться Туполев или нет — был большой вопрос. Но, в принципе, Ан-14, способный к вертикальному взлету и посадке — это бомба. Из него много чего потом можно будет налепить.

Само собой, стандартную версию «зарезать» нарком не собирался. Да и строить стратегические бомбардировщики с такими установками. Но… мало ли удастся хотя бы как-то купировать эту страсть Теслы? Чтобы он уже наелся самолетиками и занялся полезными вещами.

Туполева правда, жаль. Работать в тандеме с чокнутым ученым удовольствия мало. Но он постарается его убедить. Если не стратегическими бомбардировщиками, то веткой специальной палубной авиации… очень попробует…

1927 год, август, 16. Париж

— Ваше высочество, — произнес Гучков подсаживаясь к столику.

— Императорское.

— Да будет вам, — махнул он рукой. — Империи больше нет. Чего ворошить было? Да и, Александр Михайлович, вам с этого титула какой прок? Вы — личность. Сильная и значимая безотносительно происхождение.

— Если бы я вас не знал столько лет, то подумал бы, что вы хотите меня уязвить. — поиграв желваками, произнес его собеседник широко известный под семейным прозвищем Сандро.

— Может я и грубоват, но честен.

— За это и ценю.

— Вы, полагаю, хотели встретиться из-за всего этого скандала?

— Именно. В РОВС сильнейшее брожение. Уже случилось две дуэли и один Бог знает еще сколько их произойдет.

— Дурная голова рукам покоя не дает, — усмехнулся Гучков, прекрасно понимая, каково это, ибо сам был таким же, имея за плечами четыре дуэли. — Лучше бы англичан вызывали. Чего они дурни промеж себя режутся?

— Стреляются.

— Да-да. Осталось только начать разыгрывать русскую рулетку с помощью пистолета. Это было бы на том же уровне здравомыслия.

— Вы такого невысокого мнения о них?

— А вы разве не понимаете, что произошло?

— Что?

— У нас, судя по всему, народился достойный наследник Бисмарка. Так суметь взбаламутить европейское болото — это только покойный Отто мог.

— Вы про этого румына?

— Ох оставьте! Или мне прикажете вас считать немцем? В вас ведь русской крови сколько процентов? Капля на ведро? Но разве это обстоятельство делает вас меньшим русским?

— Так вы считаете его русским?

— Я считаю, что он действует в интересах России. Все остальное не имеет никакого значения. Я, знаете ли, в черносотенных отрядах никогда не состоял. И если уж на то пошло, то я тоже русский лишь на половину.

Сандро замолчал.

— Я вас обидел?

— Вы сегодня удивительно несносны.

— Вы читали то первое послание Муссолини?

— Разумеется.

— Догадались, чьих это рук дело?

— Вы полагаете?

— Я сопоставил его со старыми выступлениями Муссолини. И, вы знаете, ничего общего. Он никогда не выбирал такую стратегию доводов и аргументации. Тогда меня озарила догадка и я запросил у знакомых стенограммы выступления Фрунзе. Какие имелись. И его публичные статьи. И вы знаете… сомнений у меня не осталось никаких в авторстве того, что нас маленький дуче разместил от своего имени.

— Странно. Перед съездом партии он назвал Российскую Императорскую армию худшей армией Мировой войны. А тут — лучшая среди союзников.

— Он достойный наследник Бисмарка. И говорит каждому то, что тот должен услышать. Внутри страны он занимался борьбой за власть и ему, без всякого сомнения, требовалось напугать этих людей. Чтобы получить большее финансирование и большее влияние. А здесь — усилить эффект от внешнеполитических требований. И выставить Россию — страной, которая вынесла на себя основную тяжесть войны, но обманом лишенной своей доли от победы.

— А на самом деле?

— Бог весть. Мне кажется, что Михаил Васильевич в обоих случаях не лукавил. Немцы, если бы Россия не выступила в союзе с Францией, разбили бы ее в пух и прах. Повторив успех 1870–1871 годов. И никто не знает, чем бы это закончилось. Так что лишать Россию доли — наглость и кощунство. И тут он, без всякого сомнения, прав. Равно как и в том, что наши воины не слишком блистали на полях сражений. Да, храбрые. Но…

— Им не хватало боеприпасов.

— И это тоже. Но как объяснить катастрофу 1914 года? Когда они были разбиты совершенно дурным образом в Пруссии? А 1916 год с его Великим Брусиловским прорывом? Который, как я слышал, не Брусиловский, не прорыв и в целом не имел никакого стратегического значения.

— И поэтому он начал делать все эти «водопроводные трубы»? — скривившись фыркнул Александр Михайлович.

— У меня есть надежный человек там, — мотнул он головой. — И вот он — принимал участие в государственных испытаниях карабина. Лично из него стрелял. И он уверял меня в письме, что карабин честно прошел весь комплекс испытаний и принят на вооружение по праву. На дистанциях до пятисот метров он на голову превосходит нашу старую-добрую винтовку.

— Серьезно? — с нескрываемым скепсисом переспросил Сандро.

— У меня нет оснований считать, что этот человек меня обманывает. Во всяком случае везде, где я мог его проверить, он оказывался правдив.

— А этот ужасный Шоша?

— Новый пулемет только основан на пулемете Шоша. И да, он тоже прошел полный цикл испытаний. И на дистанциях до пятисот метров неплох. Стоит как влитой при стрельбе, больше не прыгая. И почти не имеет задержек. А учитывая, что он, как и тот «водопроводный» карабин крайне дешевы — это аргумент.

— Мне во все это как-то не верится.

— Практика — единственный критерий истины. Фрунзе сам об этом регулярно говорит. Поэтому нам остается только подождать первой войны, в которой эти «водопроводные трубы» будут использоваться. И посмотреть на то, как они себя там покажут.

— Война… мне кажется она в ближайшие годы не возможна.

— Большая — да. Но локальные конфликты неизбежны. Во всяком случае теперь, после провокации Фрунзе. Или вы думаете, что англичане это оставят без ответа?

— Польша?

— Без всякого сомнения. Сейчас в определенных кругах бытует мнение, что если немного помочь Польше современными видами вооружений, то она легко раздавит Союз. Так что, могу делать ставки, что в ближайшие год-два поляки что-нибудь предпримут, дабы забрать себе Белоруссию и Украину. В той или иной форме.

— Им мало этих повстанцев, что у них злодействуют?

— Повстанцы сильны тылами. А кто их поддерживает? СССР и Германия. Причем, как мне шепнули на ушко, их базы отдыха и подготовки находятся именно что у Советов. Так что занятие всей Украины позволило бы решить этот вопрос.

— Возрождение Речи Посполитой? Я слышал об их проектах. Но как по мне — все это чушь.

— В Лондоне так не считают. Да и в руководящих кругах Франции. Нынешнее стремительное сближение СССР и Германии выглядит очень угрожающе. Поэтому между ними нужна крепкая прокладка, способна отгородить их друг от друга. И такая химера вполне устраивает многих. В том числе и из-за своей рыхлости. Так что, когда в ней отпадет надобность — ее можно раздробить на маленькие гордые и независимые государства.

— Ну… даже не знаю. Оценки слишком оптимистичны.

— Если Польша нанесет военное поражение СССР, то вполне реальны. Армия советов сейчас мала как никогда. Идет ее модернизация и обновление. Много недовольных. В общем — если не в ближайшее время нападать, то потом будет поздно. Поэтому я к этим слухам отношусь очень серьезно.

— Вы думаете справятся?

— Вот и посмотрим. Признаться, я сам путаюсь в ожиданиях. Слишком противоречивые сведения до меня доходят. Кто-то хвалит реформы Фрунзе. Кто-то считает, что таким образом он разрушает победоносную армию. Кто-то открыто называет его дураком и прожектером. Ясности нет. Идея же по сути профессиональной армии, которую он создает в Союзе, популярна и во Франции. Так что… — развел руками Гучков.

— Вы, я смотрю, больше не ждете военного переворота.

— Так он уже произошел. И сейчас от Фрунзе зависит — станет он диктатором или нет. Но он, видимо, пошел по другому пути. Хотя все может измениться в любой момент. Всей полноты сведений о «внутренней кухни» у меня нет. Там нужно самому в нее с головой окунуться.

— И что вы предлагаете? Сейчас много кто говорит, что пора действовать. Только как?

— Это очень странный совет от меня, но я предлагаю подождать. И постараться унять горячие головы в РОВС. Сейчас слишком много неопределенности. Но нам нужно подготовиться действовать, если в этом появится необходимость. Решительно и быстро.

— А она появится? — излишне грустно спросил Сандро. — Я, пожалуй, потерял уже всякую надежду.

— Почему нет? Вряд ли мы сможем вернуть свои позиции. Но вернуться и жить в России — почему нет? Первый шаг уже сделан. Николай Александрович и его семья признаны жертвами бандитского террора. Борьба против православной церкви прекращена. Да и со многими эмигрантами Фрунзе ведет переписку, агитируя возвращаться.

— Мне он не пишет.

— Значит пока рано. Но уверен у нас у всех есть шансы. Понятно, что многое не вернуть из былого. Чтобы в такое верить нужно быть отчаянным мечтателем вроде Краснова. Но даже возможность спокойно закончить свои дни на Родине уже дорогого стоит. А если получиться, то и послужить ее интересам.

— Вы оптимист.

— Отнюдь. Фрунзе уже наводит справки о разных представителях дома Романовых. И даже, как мне шепнули, проводил консультации с Политбюро. Дескать, их возвращение и включение в жизнь общества скажется благотворно на международной репутации Союза. Вон — дворяне то новой власти вполне служат. Да и сам Фрунзе женился на дворянке, что тоже показательно. Понятно, что он за ней целенаправленно не гонялся, но… не представляю себе Сталина или Троцкого на его месте.

— А я не представляю, как они там все уживаются.

— Трудно. Поэтому я и предлагаю — не спешить. И эти горячие головы, что затеяли стреляться друг с дружкой нужно остудить. Они все еще смогут пригодиться на Родине.

— Ваши слова бы да Богу в уши.

— Каждый день о том молюсь…

Тем временем в Москве происходила не менее интересная встреча.

Намедни явилась германская делегация, которую возглавил лично президент Гинденбург. С целью обсудить и как-то упорядочить военно-промышленное сотрудничество.

В первый день они провели предварительные консультации, чтобы оформить повестку. После чего Фрунзе «украл» Гинденбурга и утащил его на «встречу без галстуков по-русски», то есть, в баню. Это было несложно, потому как старик был чертовски заинтересован и сам с глазу на глаз пообщаться с этим «русским министром».

Понятно, пошли они не вдвоем, а с некоторым окружением. Но очень небольшим и исключительно доверенным, которое не станет ничего лишнего болтать.

— Я вообще удивляюсь с этих ваших национал-социалистов. Зачем вы их себе завели?

— Мне уже сообщили о вашем мнении по этому поводу.

— Вы его проверили?

— Принял к сведению.

— Доверяй, но проверяй. Вдруг я вру? Хотя, — махнул он рукой.

— Что?

— Там история — дрянь, если дальше рассказывать. Все упрается в войну, в которую наши страны втравили.

— Что значит втравили?

— Пауль, вы действительно хотите ворошить это грязное белье? Вы уже не молодой человек и ваше сердце может не выдержат многих неприятных подробностей.

— Молодой человек, вы зря меня недооцениваете.

— Тогда извольте. Ответьте — что было делить Германии и России в минувшей войне? У наших стран были какие-то неразрешимые личные противоречия?

— Личных — нет. Но опосредованные были.

— Они тоже не были неразрешимыми. — улыбнулся Фрунзе. — Однако же наши страны сошлись в тяжелой и в общем-то бестолковой войне. В которой проиграли все, кто взял в руки оружие.

— Я, признаться, вас не понимаю.

— Россия была выбита из войны через революцию и сепаратный мир, а потом разрушена последующей Гражданской войной. Германия — также в руинах. Австро-Венгрия развалилась на россыпь лоскутков. Франция — в тяжелейшем кризисе и в долгах, как в шелках. Англия — там же. У англичан все настолько плохо, что они даже были вынуждены продавливать международные соглашения об ограничении морских вооружений, так как не в состоянии строить новые корабли. Они почти что банкрот.

— Так иногда бывает.

— В любой войне есть победитель. И в этой он есть.

— И кто же это?

— А кто заработал на военных поставках и кредитах?

Гинденбург ненадолго завис. После чего ответил:

— США тоже взяли в руки оружие.

— США — это США. Вопрос был о том, кто заработал на этом всем безобразии? То, что сенат отправил умирать негров и реднеков — дело десятое. Причем, хочу отметить, сделал он этого он далеко не сразу.

— И кто же это этот выгодоприобретатель?

— Давайте я зайду немного издалека? Хорошо? Отлично. Вы знаете, что такое ФРС?

— Достаточно неплохо. Мне несколько раз предлагали что-то подобное устроить в Германии.

— А знаете кто акционеры ФРС?

— Это так важно?

— О! О ключевой вопрос. Дело в том, что из порядка двухсот тысяч акций, выпущенных при первичном размещении, шестьдесят пять процентов оказались в руках банкирских домов Старой Европы. Если мои источники не врут, то это семья Rothschild, прежде всего лондонская и берлинская их ветка, парижский дом Lazard, итальянский банк Sieff и гамбургский дом Warburg.

— Вы уверены?

— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в таких делах. Оставшиеся 35 % были разделены между четырьмя банками, которыми владеют дома Моргана и Рокфеллера[1].

— Интересно, но, к чему вы это говорите?

— Вы не припомните, кто не так давно выдал Германии кредит для погашения репараций? Тот самый, который вы даже в руках подержать не успели.

Гинденбург скрипнул зубами, промолчав.

— Не открою вам великой тайны, если расскажу, что революцию в России также финансировали. В частности — Лев Давидович выступал этаким «расчетным счетом», через который нам поступали деньги из City bank, который контролировал Рокфеллер, и из финансовых структур Моргана.

— И вы так легко об этом мне говорите?

— Мы были готовы сотрудничать хоть с дьяволом, чтобы свергнуть ненавистный царизм. Романтическая увлеченность, которая сыграла с нами дурную шутку.

— Шутку? Разрушение собственной страны — это трагедия, а не шутка!

— Это так. Но я не об этом. О процентах. Развязанный Свердловым красный террор привел к обширному ограблению населения. И все эти средства ударно выводились за рубеж. Формально — на нужды мировой революции. Фактически они оседали в основной своей массе на счетах тех же самых выгодоприобретателей. Львиная доля — в финансовых структурах того самого Рокфеллера и Моргана. Напрямую, в виде золота. Хотя был еще вывоз антиквариата и куда уходили деньги от его продажи мне точно не известно. Или вы думаете, я структуру Коминтерна просто так постарался придушить? Через нее до сих пор продолжали утекать деньги из страны. Это была ТАКАЯ дыра в борту нашего корабля, что и утонуть недолго.

— Много денег ушло?

— Намного больше десяти миллиардов рублей золотом. Точно оценить потери невозможно. Никто ведь толком не вел документацию. Даже после захвата документов Коминтерна мы можем только предполагать. У Феликса есть более точные числа, так что могу путать. Но там точно больше десяти миллиардов.

— В революцию, надо полагать, они вложили сильно меньше?

— Разумеется. Опять же, точных сведений у меня не было. Но вряд ли там было больше пятидесяти миллионов. Потом она уже была на самоокупаемости и платила проценты.

— И зачем вы в это впряглись?

— Я? Потому хотел утвердить в России общество социальной справедливости. Но я от денег был очень далек. Те же, кто все это проворачивали, вряд ли верили в успех революции. Маркс и его последователи не верили в победу революции в России. Страна то насквозь правая. Как тут левые могут победить? Но оказалось, что норманны, если будут достаточно организованны и решительны, могут многое завоевать.

— Какая дрянь…

— Революцию не делают чистыми руками, — пожал плечами Фрунзе. — Россию воспринимали как ресурс. Завертеть дела. Ограбить настолько, насколько можно. А потом заняться нормальной революцией в стране, которая намного лучше для этого подходила. Например, в Англии с ее развитым рабочим классом.

— И вы хотите сказать, что не были к этому причастны?

— Я об этом вообще узнал совсем недавно. В те годы шутили, что революция держится на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках. Вот я, видимо, этим дураком и был. Даром что молдаванин. И не я один.

— Допустим. А причем тут Германия?

— Вы знаете о том, что уже упомянутый мною Лев Давидович Троцкий, он же Бронштейн, незадолго до убийства эрцгерцога завез денег казначею "Черной Руки" Владимиру Гачиновичу?

— Думаете, что это как-то связано?

— За подробностями к Троцкому. Я тут могу лишь предполагать. Потому что никакого резона убивать им Франца не было. Очень глупая выходка.

— Но убийство было лишь предлогом для начала войны.

— Разумеется. Выше я уже называл вам банкирский дом Варбургов? Помните?

— Конечно.

— И вы помните о том, как Макс Варбург опубликовал в контролируемых им берлинских газетах информацию о том, что объявлена мобилизация до того, как кайзер ее объявил?

— Разумеется. Скандал был знатный!

— А что вы знаете о том, что последовало из этого скандала? История о пропавших телеграммах вам известна?

— Что за пропавшие телеграммы?

Фрунзе грустно улыбнулся и поведал собеседнику о том, что телеграмма Николаю II о том, что Германия на самом деле не начинала мобилизацию, «затерялась» у министра иностранных дел Сазонова. Но кайзер подстраховался и дал личную телеграмму Николаю. И тот своим телефонным звонком главе Генерального штаба Янушкевичу приказал отменить мобилизацию. Однако ответная телеграмма Николая по какой-то причине не дошла до кайзера. Как и сведения о том, что Россия отменила мобилизацию. Поэтому, решив, что Николай молчит, потому что решил воевать, он таки объявил мобилизацию.

— … Как вам? Прелестно, не так ли? А вы спрашиваете, какое это все дело имеет к Германии?

Гинденбург ничего не ответил, мрачно смотря куда-то в пустоту.

Фрунзе же тем временем рассказал ему еще одну интересную историю о том, как в войну оказалась втянута Англия…

Германия не рвалась ввязываться в войну на два фронта. Особенно в условия вступления в войну Англии, которая бы без всякого сомнения обрезала ей всякое морское снабжение. Такая конфигурация была очевидной глупостью. Кто сам себя добровольно посадит в тотальную блокаду?

Так что затевать войну на два фронта Германия была в теории готова только если Англия гарантированно в нее не вступит. В самой Великобритании и сами не рвались в бой. Предпочитая выждать и постараться «срубить» проценты от этой драки на материке. Однако Уинстон Черчилль, без ведома правительства, мобилизовал Гранд Флит. А Герберт Асквит через Холдейна — армию. Что отрезал Англии дорогу к отступлению. Причем, что примечательно, перед тем премьер-министр Асквит уверял Вильгельма в своем миролюбии и нежелании Великобритании воевать…

Гинденбург молча слушал, поскрипывая зубами.

— И вот теперь мы получаем прекрасную картинку. Германия и Россия в руинах. И долгах, потеряв многие свои территории. Австро-Венгрии вообще больше нет. На ее месте горстка голодных оборванцев-лимитрофов. Франция и Англия надорвали свои экономики и в долгах. В чьих это интересах? Кто выгодоприобретатель?

— Твари… — процедил Гинденбург. — Столько миллионов людей положить…

— А теперь вернемся к тому, с чего начали. К национал-социалистам. Я вам очень настоятельно советую проверить мои слова. Но это даже не так и важно. Намного важнее то, кто финансирует этих «прекрасных ребят».

— Они же?

— Да. Насколько я знаю. Цель — развязать новую войну и вогнать всю Старую Европу в полноценное долговое рабство. Так как одной войны им не хватило. Для чего им нужны боевые хомячки. Германия жаждет реванша. Ее легко поманить опасной утопией, сулящей простые ответы на сложные вопросы.

Гинденбург промолчал.

— Кто из нас выиграл от минувшей войны? Германия? Россия? Ну или ладно, СССР. Кто? Что? И сейчас — начинает нагнетаться новый виток конфликта. Крики этих безумцев настолько абсурдны, насколько это только возможно. Потому что добрая третья Германии — это славяне германизированные. Причем самый, что ни на есть, хартленд: Бранденбург, Пруссия, Померания, Мекленбург и Силезия… Да и Шлезвиг-Гольштейн по сути. С кем они собрались воевать за жизненное пространство? Со своим же народом, только говорящим на другом языке?..

Незадолго до своей смерти там, в XXI веке Фрунзе обратил внимание на то, как ловко этот самый финансовый интернационал стравливал народы. Ну и «копнул». А потом ужаснулся тому, насколько масштабной была эта игра «в долгую» в плане долгового порабощения и ограбления. Понятно, в 1927 году они были еще далеко не так могущественны. Но очнувшись тут он не терзался иллюзиями, прекрасно понимая, с кем ему придется столкнуться, если выживет.

Каждый раз посещая ту же Германию в XXI веке он тогда недоумевал. Где те бравые ребята, что, встав плечом к плечу и опустив пики, молча шли на пушки? Куда исчезли те, настоящие европейские ценности, подмененные маргинальным мракобесием фриков и каким-то кошмарным количеством долгов на всех уровнях? Это ужасало. Это пугало. Это вгоняло в печаль.

По этой же причине он испытывал некоторый пиетет к Сталину. Формально — своему системному врагу в борьбе за власть. Он мог его уже убить много раз самыми разнообразными способами, но не решался. Просто из уважения к священнику-недоучке, который, не имея к тому ни образования, ни подготовки сумел хотя бы на время обломать этих злодеев хотя бы локально. Да, грубо и бестолково. Да, наломав ТАКОЕ количество дров, что неизвестно, хуже он сделал или лучше. Но он это сделал на одном только природном, прямо-таки зверином чутье и таланте.

Он хотел бы, чтобы Иосиф стал его соратником. Но… не видел для того никаких возможностей из-за стремления того к единоличной, как можно более полной власти.

Впрочем, это не важно.

Сейчас он ломал мозг Гинденбургу. Рассчитывая на то, что тот сумеет донести озвученные сейчас мысли до ассоциированной с ним военно-промышленной аристократии. Со всеми, так сказать, вытекающими последствиями. Ну и, заодно, сделает прививку Германии от национал-социализма. Во всяком случае на время. И вроде как делал свое дело успешно. Старик вон какой мрачный сидел. Поэтому, чтобы окончательно его добить, Михаил Васильевич перешел к 1918 году. А точнее к тому, как так получилось, что Германия технически выиграв войну, оказалась проигравшей стороной. Опять же, вывалив ему массу интересных нюансов, связанных с упомянутыми ранее банкирскими домами…

[1] National City Bank — 30 000 акций (Рокфеллер), Chase National — 6 000 акций (Рокфеллер), National Bank of Commerce — 21 000 акций (Морган), First National Bank = 15 000 акций (Морган). Таким образом Морган и Рокфеллер получали по 36 тысяч акций.

1927 год, август, 19. Москва

Банька 16 августа закончилась глубоко за полночь. А на следующий день начали официальные переговоры.

В целом — ничего особенного. Просто фиксация в документах итак уже сложившихся норм военно-технического сотрудничества. Кроме того, Германия на государственном уровне гарантировала, что ее концессионеры будут неукоснительно соблюдать законы СССР. А Союз гарантировал их право собственности. Для чего создавалась межправительственная комиссия по разбору всех спорных моментов и конфликтов.

А вот Фрунзе выступил с предложением подписать соглашение о двойном гражданстве. Суть его сводилась к тому, что любой гражданин Германии может получить по запросу гражданство СССР, не утрачивая свое. И не ущемляясь в нем. И наоборот.

Зачем это делалось?

Очень просто.

Над Германией довлело очень суровое ограничение по организации военной подготовки призывников. Что не позволяло ей иметь обученный резерв. Фрунзе же предложил германским призывникам проходить начальную военную подготовку в СССР. Вперемежку с гражданами Союза, на тех же правах.

Правительство Германии просто оплачивало своему гражданину «санаторно-курортное лечение» на территории СССР. И он, прибывая, начинал «лечиться». Без наценок. По себестоимости. Включающей дополнительно разве что изучение на базовом уровне русского языка. Чтобы не было мороки во время службы. Аналогично обстояли дела и с военными училищами.

Тема крайне заинтересовала всю германскую делегацию и ее начали обсуждать. Обговаривая разные технические тонкости вроде налогов и прочего.

Хотя принимать решение не спешили.

И правильно. С кондачка такие вещи не делаются. Нужно все обдумать. Обговорить. Прикинуть перспективы. Потому что Михаил Васильевич, таким образом, по сути предлагал пойти намного дальше и начать оформлять военно-политический союз. Со смычкой не только на верхах, но и на низах.

Этому в какой-то степени мешали идеологические противоречия. Но СССР стремительно смягчался в этом плане. Публично отказался от Мировой революции. Распустил Коминтерн, арестовав большую часть его руководства. И во внутренней политике взял курс на консолидации общества и его гармонизацию. Понятно, что на либерально-демократическую платформу СССР не перейдет. Но Германию вполне устраивал и формат социальной демократии. Тем более, что в самом Дойчланде также наблюдались сильные социально-демократические тренды.

— Ваше предложение интересно. Очень интересно, — произнес уже после окончания встречи Гинденбург. — И я постараюсь обсудить это с… хм… кабинетом министров как можно скорее. Но намеченный военный союз имеет одно осложнение. Между нами лежит Польша.

— Какая Польша? — удивленно похлопав глазами спросил Фрунзе.

Пара секунд заминки.

И Гинденбург криво усмехнувшись, кивнул, прекрасно поняв этот намек. На этом они тепло попрощались.

Очередной день переговоров закончился также плодотворно, как и предыдущие. В отличие от англичан или французов немцы сами цеплялись за свой шанс и были настроены крайне конструктивно. Особенно после той ночной беседы…

Михаил Васильевич вышел на улицу.

Прошел к своему автомобилю.

Сел в него.

И весь кортеж двинулся по указанному ему адресу.

В этот момент неприметный человек в доме напротив поднял трубку с уже установленной связью. И четко произнес:

— Он выехал.

— Куда?

— Налево по улице. От кремля.

— Понял.

В динамике раздались гудки.

Неприметный человек тщательно вытер трубку платочком. Положил ее на место. И вышел. Аккуратно закрыв за собой дверь отмычной. Владелец квартиры был на отдыхе. В Крыму. Поэтому можно было подождать в ней совершенно спокойно. Если не привлекать внимания шумом и светом.

Тем временем кортеж встрял в пробку.

Да-да. В 1920-е годы тоже случались пробки.

У одной телеги отвалилось колесо, и она завалилась на бок. С нее просыпался молодые яблоки, стоявшие там в корзинах. И теперь владелец, матерясь и махая руками бегал и спешно их собирал. Как следствие — столпились другие повозки и автомобили. Кто-то терпеливо ждал. Кто-то сигналил и матерился.

В принципе — обычное дело.

Несмотря на научно-технический прогресс в Москве образца 1927 года хватало и извозчиков, и повозок. И разного рода инциденты случались с ними достаточно часто.

Нарком устало вздохнул.

Стоило провалиться в прошлое почти что на сто лет, чтобы оказаться в пробке где-то в центре Москвы. Да еще в какой! Вон — «меринок» хвостом от мух отбивается, совсем не напоминая «мерина» из XXI века.

Смешно.

И тут ему краем глаза почудилось, что на тротуаре стоит та самая девушка в черном. Которая мелькала на грани восприятия там — в 21 веке незадолго до смерти.

— Опять ты… — раздраженно шепнул он и резко обернулся.

Девушка не исчезла. Ушло лишь наваждение. Оставившее после себя довольно юную черноволосую селянку в платочке и темных одеждах, что с интересом и любопытством смотрела на кортеж. Столько одинаковых автомобилей разом не так-то просто встретить. Особенно в те годы пестрого разнообразия.

Почему селянка?

Так у нее в руке была коса. Клинок которой правда был сложен и примотан бечевкой к дереву. Зачем горожанке коса? Разве что какие-то дела на природе. Вот он и подумал…

«Коса!» — нервно ударила в виски мысль наркома. И он как завороженный стал ее разглядывать.

Самая обычная с виду. Новая. Как говорится, ни разу не надеванная. А вся эта ситуация с девушкой — пустые глупости воспаленной фантазии.

Чистой воды совпадение. Но…

И тут раздался тот самый смех, что ему почудился тогда, во время всей этой свистопляски с операциями. Он опять-таки резко обернулся — уже «на другой борт». И увидел там еще одну стройную длинноволосую женщину в темных одеждах, которая заливисто смеялась, общаясь с подругой.

Прислушался.

Нет. Другой смех. Опять почудилось.

— Михаил Васильевич, случилось чего? — спросил порученец.

— Передай по кортежу — полная боевая готовность. Предчувствия у меня плохие. ОЧЕНЬ плохие.

— Есть. — сухо и четко ответил тот и потянулся к радиостанции.

К этому времени все автомобили кортежа были оснащены небольшими радиостанциями с небольшим радиусом действия. Достаточным для связи на марше. Само собой — не азбукой Морзе, а голосом.

«Видимо подсознание шалит» — сам себя успокоил Фрунзе.

Он был уверен в том, что англичане с французами уже знают про идею «двойного гражданства». И постараются принять меры. Так что ожидал нападения в любой момент. Наверное, поэтому и чудилось всякое. Бойцы его охраны к таким внезапным тревогам относились с пониманием. Только за 1926 года было два покушения. Дерзких. Наглых. И в этом еще одно на Дзержинского. Враг явно не дремлет. Поэтому выполняли они свои обязанности очень ответственно.

Наконец «яблочный затор» рассосался, и они поехали дальше. Сам же нарком все это время терзался дурной мыслей — пригласить ту девушку с косой в машину. И прокатить.

Понятно, если Люба узнает, с потрохами съест. Но ему хотелось ее коснуться и убедиться в том, что она настоящая. Впрочем, он так и не решился. Кортеж тронулся, и он немного выдохнул. Но, все же, произнес, обращаясь к порученцу:

— Передай по экипажам — не расслабляться.

Они выехали на Бульварное кольцо. Немного проехали по нему. И дальше отвернули на север — к усадьбе Неклюдово, где у Фрунзе была дача. Именно там сейчас сидела его беременная супруга, мама и дети. На природе.

И он собирался их навестить.

Ненадолго.

Там переночевать. И с утра отправиться с рабочим визитом в Долгопрудный. Точнее самого города этого еще не существовало. Просто здесь стали возводить предприятие для опытного дирижаблестроения. Все-таки Казань достаточно далеко находилась. Не наездишься. И там, в будущем городе Долгопрудном, завод в целом уже почти закончили. Начав работы по первому опытному дирижаблю…

Вроде бы пронесло…

Вроде бы все обошлось…

Как из окна одного из домов ударил пулемет. Судя по тональности звучания — Максим. Потом еще один. И еще. И еще.

Нарком с первыми же выстрелами упал на сиденье, прижавшись к нему. В надежде, что эти злодеи не догадались зарядить патроны с бронебойными пулями…

Он еще в конце прошлого года озаботился тем, чтобы его автомобили забронировали. Очень добротной броневой сталью. Но не толстой. А от простых винтовочных пуль. Что потребовало усилить подвеску. Скорость упала. Но сильно быстро они все равно не ездили организованной колонной. Так что никто ничего и не заметил. А люди, что проводили эту модернизацию, помалкивали.

И теперь Михаил Васильевич лежал в тонкой скорлупе брони. Только с окнами не удалось ничего сделать. Опытные бронестойкие выходили очень тяжелыми и толстыми. Из-за чего их поставить не получалось. Во всяком случае так, чтобы не привлекать внимание.

Пулеметы заткнулись.

И на улицу из здания посыпали бойцы с оружием. С карабинами, револьверами и пистолетами. Только для того, чтобы их почти сразу встретил шквал огня. Пистолеты-пулеметы Томпсона и карабины СКФ-26 бойцов СОН дали им в этом кардинальный перевес. Буквально сдувший нападающий за считанные секунды.

Раздался звук свистка.

И отряд перешел в контрнаступление. Пользуясь локальным огневым превосходством. Заодно отработав по окнам, где рядом с пулеметами зашевелились стрелки. Видимо бросившись их перезаряжать.

Половина же группы охраны осталось с наркомом.

Минуты через две все было кончено.

Нападающие не рассчитывали на бой. Планируя из засады расстрелять кортеж, а потом добить выживших и быстро отойти. Но натолкнувшись на жесткий отпор, спасовали.

Пленных удалось взять прилично. Семь человек. Причем трех — совсем целеньких. Ну, разве что с разбитым лицом. СОН действовал порой слишком жестко.

В помещение, где сидели нападающие, был телефон. Рядом лежал труп, лишенный трети головы пулей 45-калибра.

Михаил Васильевич осторожно переступил через него. Смахнул с трубки фрагменты окровавленной кожи с волосами. И подняв трубку попросил девушку соединить его с хорошо знакомым номером.

Секунд пять ожидания.

И усталый голос произнес:

— Слушаю. Дзержинский.

— Ты жив? Все нормально?

— Кто говорит?

— Фрунзе. На меня только что было покушение. По кортежу из пулеметов ударили.

— … — грязно выругался Феликс Эдмундович.

— Сам не выезжай. Могут и тебя стеречь. Просто отправь своих людей. И передай мое распоряжение прислать мне запасные авто. На эти смотреть страшно.

— Броня помогла?

— Еще как! Ладно, мой адрес…

И завертелось.

Как и в ситуации с Литвиновым Феликс решил действовать быстро и жестко. Благо, что кое-какие «языки» имелись. Да вот беда — они знали лишь обрывочные сведения. И требовалось не просто бежать по цепочке исполнителей с раскаленным паяльником в руке. А проводить экстренные оперативные мероприятия. Для чего подключили всех приглашенных специалистов из учебного центра.

Ближе к вечеру Фрунзе направился в кремль.

Так-то его основное рабочее место находилось на Знаменке в бывшей усадьбе Апраксиных. Но и в кремле, в Сенатском дворце у него имелся «уголок» — небольшой рабочий кабинет. В который, впрочем, он нечасто заезжал, используя как вспомогательный.

Он всем кортежем въехал внутрь.

Сталин был на своем рабочем месте. Вон — огонек любимой зеленой лампы пробивался через тяжелые шторы окна.

Михаил Васильевич поднялся с парой бойцов охраны в свой кабинет. Оставив их караулить у двери. А сам замер в нерешительности.

О том, что часть начальствующего состава собираются вокруг Тухачевского в некую протестную группу он знал уже давно. Крови она ему попила изрядно. Равно как и то, что их прикрывал и поддерживал Иосиф. Но ему казалось, что таким образом он хочет создать себе группу влияния в РККА.

Новое покушение же расставило все на свои места.

Фрунзе не хотелось это делать, но, больше надеяться на мир не оставалось никакой возможности. Четвертое покушение. И только лишь чудом удалось выжить. Первые пули-то могли его вполне пристрелить — вон он как в окне торчал.

Что дальше?

Михаил Васильевич еще раз сверился с картой и компасом. Проверил ориентацию переносного направленного рентген-аппарата. И нажал на включатель.

Кабинет Сталина находился на втором этаже. Его — на третьем. И так, с некоторым смещением. Из-за чего можно было направить этот излучатель Х-лучей прямо на рабочее место Сталина. Сквозь деревянное перекрытие и кусок тонкой внутренней кирпичной кладки. Не бог весь какая преграда.

Этот аппарат оказался в его кабинете не случайно.

Он уже полгода проводил эпизодические эксперименты в кремле как с всякими звуковыми приборами, так и вот такими вот рентген-аппаратами. Пытаясь найти скрытые полости в стенах. В Политбюро на это смотрели с улыбкой, но не мешали. Тем более, что о вреде радиации в те годы еще ничего не знали и относились к ней очень нейтрально. А в чем-то даже и положительно. Например, в той же Франции в эти же самые дни печатали футуристичные картинки, где изображалась семья, греющаяся у камина, в котором шла радиоактивная реакция со свечением. Наивные времена…

Самое ценное оборудование Фрунзе и хранил у себя в кабинете. Куда даже уборщица из-за этого без ведома наркома не входила. Чтобы ничего не испортить. Среди прочего — переносной рентген-аппарат.

Угол Михаил Васильевич выбрал такой, чтобы пятно накрыло только кабинет с рабочим столом. И почти не затрагивало квартиру Иосифа, расположенную на первом этаже.

Включил.

Взял папку с пустыми листами. Чтобы было со стороны видно — заезжал по делам. И погасив свет вышел, закрыв дверь. Выбранная смерть не должна была всколыхнуть сторонников Сталина в партии и насторожить. Ведь никаких признаков убийства в эти годы обнаружить бы не удалось. Даже если кто-то нашел бы включенный излучатель, то вряд ли придал бы этому никакого значения.

Фрунзе медленно прошел по коридорам, стараясь не таиться и нормально так топая. Вышел на улицу. Повертелся у машин, зная, что Сталин без всякого сомнения за ним наблюдает. Поэтому специально постарался попасть в свет фар с толстой папкой.

После чего сел в автомобиль и отбыл к Дзержинскому.

Дело было сделано. Осталось лишь подождать.

Его же самого мучало чувство вины. Слишком силен в его сознании был образ Сталина, как ключевой фигуры Союза 20-40-х годов. Без которой бы ничего не получилось. И вот он, фактически, нажимает на спусковой крючок, отсекая этот пласт… эту эпоху прежде всего в собственном сознании…

Доехали быстро.

По ночной Москве подводы почти не ездили.

Вышел.

Нервно потер лицо.

И быстрым шагом направился в кабинет к Дзержинскому. Благо, что никаких препятствий ему даже формальных не чинили.

Тот жестом выпроводил всех и спросил, когда они вышли:

— Ну как?

— Включил. Надеюсь удастся избежать партийного скандала.

— Ты уверен, что он умрет от этого? Я что-то о губительном действии рентгена не слышал.

— Я несколько опытов провел на мышах. — пожал плечами нарком. — Если не срастется, придется арестовывать. Но, надеюсь, до этого не дойдет. Не время нам внутрипартийную бучу поднимать. Не время…

Отпускайте идиотов и клоунов из своей жизни. Цирк должен гастролировать.

Фаина Раневская

Глава 1

1927 год, августа, 20. Москва

Где-то через полтора часа после возвращения Фрунзе к Дзержинскому, начались аресты группы Тухачевского. Что пришлось уже за полночь.

Пошли бы и быстрее. Но у Феликса ранее попросту не имелось доказательной базы из-за чего не вполне было ясно кого именно брать. А брать их требовалось скопом, разом, чтобы не разбежались.

Конечно, удалось выйти и на английский след. Но он был очень призрачным и тщательно подчищенным. Он если и сыграл какую-то роль, то исключительно как некий катализатор, ускоривший сход лавины. Но сам по себе заговор сформировался и вызревал в совершенно самостоятельной автохтонной среде. И англичан тут особенно-то и винить не в чем.

Участие Сталина в заговоре также удалось достаточно четко понять, но не доказать. Так как он не возглавлял заговор. Он просто помогал ему оформиться и укрепиться, а потом перейти в терминальную стадию. Причем, зачастую даже не своими руками, а через неких посредников. Иными словами — без его ареста и признаний — доказать что-то ЦК или съезду по нему будет проблематично. Поэтому и решились на устранение «мягким» образом. Чтобы «сам умер».

А вот Тухачевского и компанию брали. Проводили тщательный обыск и рассаживали по одиночным камерам. Причем их семьи также изолировали от общества, чтобы бучу не подняли, вывозя в подмосковные санатории под охрану. Связей ведь у них хватало. И к телефону их пускать было крайне нежелательно.

К огромному удивлению Фрунзе в эту «теплую компанию» попал и Ворошилов.

— И ты Климент? — спросил он, подойдя в упор и глядя ему в глаза.

Тот потупил взор и промолчал.

— За что?

— Ты мне всю жизнь сломал. — тихо пробормотал Ворошилов.

— Я спас тебя после разгромных маневров, прикрыв от вполне справедливых обвинений. Держал своим замом, даже несмотря на то, что ты в общем-то ничего полезного не делал. Отбывал номер, так сказать. Дал мягкий график обучения, чтобы удержать на должности. И это называется сломать жизнь?

Тот промолчал.

Фрунзе тоже.

Очень хотелось ему свернуть челюсть. Но он сдержался. Тут и люди смотрели, и он сам с самого начала 1926 года стоял последовательно за соблюдение процессуальных процедур. В которые избиения задержанных не входили. Во всяком случае вот так — под настроение. И краем глаза он заметил, как кое-кто из сотрудников наблюдали за ним и его реакцией. Включая немца — Генриха Мюллера. Того самого. Который среди прочих был привлечен в межведомственный учебный центр инструктором. Да — не великая фигура, но уголовников славно гонять он умел уже в те годы.

Зависла пауза.

Ворошилов же внезапно вскинулся и гордо взглянув ему в глаза «выплюнул»:

— Контра! Думаешь задушишь революцию?!

— Нашел в чем меня обвинять. — смешливо фыркнул Фрунзе.

— Смейся… смейся. Придет и наш черед!

— Чей? Пособников финансового интернационала?

— Чего? — нахмурился Ворошилов.

— Ну и дурак же ты Клим. Даже не знал в чьих интересах действовал. Кто тебя в темную использовал. Или не в темну?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Тем хуже для тебя… — устало вздохнул Михаил Васильевич. И глянув на Ворошилова с сожалением, направился на выход. Причем сожалел он больше не из-за того, что этот дурак ввязался во всю эту историю, а потому что лишний раз ляпнул. Рано было еще болтать про финансовый интернационал. Рано. А тот же Мюллер, который мал-мало уже по русский «шпрехал» вон как ушки насторожил…

Дзержинский, кстати, решился впервые задействовал спецполк ОГПУ. Что стало его дебютом. Он не сильно хотел, но выбора не оставалось. Требовалось слишком много людей для столь масштабной операции.

Эти его новые бойцы пока не годилась для нормального штурма или захвата. И, понятное дело, СОН покамест был где-то на голову сильнее. Из-за чего именно он и шел в первой линии. Бойцы же ОГПУ обеспечивали периметр и контроль вероятных путей отступления. Тоже важное дело. Особенно в связи с тем, что задерживали бывших революционеров с богатым боевым и диверсионным опытом. Эти кадры могли удивить.

По аналогии со Службой охраны наркомата — СОН, Дзержинский дал и своему полку название. С подачи Фрунзе они стали отрядом Барс. Аббревиатуры частично слишком безлики и не благозвучны. Ему чисто эстетически нравились «тотемические» названия. В своей же структуре он пошел на временный компромисс, планируя в дальнейшем развернуть СОН в целый ряд специализированных структур.

Этой специализацией он и Феликса Эдмундовича заразил. Тот то поначалу стремился к излишне широкому универсализму бойцов. Но Фрунзе его отговорил. Из-за чего кроме уже тренирующихся «барсов» уже шла работа по первичному формированию ядра для отрядов Беркут и Кентавр. Первые строились как некий аналог ОМОНа, а вторые — как специализированная конная полиция для патрульно-постовой службы и помощи в подавлении уличных беспорядков. Для чего им планировалось закупить лошадей тяжелых и крупных пород.

Хотя, конечно, до всех этих красот было далеко. Но даже то, что было сейчас внушало уважение. И объединенным силам СОН и Барс было практически невозможно противостоять даже самым крупным бандам. Да и в подобной операции они в целом показали себя очень хорошо.

— Нарисовалась «картина маслом»? — спросил Фрунзе у вошедшего Дзержинского.

— Картина? Если бы! Ужасная мазня какая-то получалась…

— Не тяни. Рассказывай.

— А что тут рассказывать? Они планировали сначала убить тебя. Потом меня, когда я побегу на место преступления. А дальше выйти к войскам постоянной готовности и обвинить Политбюро в убийствах неугодных. То есть, нас с тобой.

— И Сталина?

— Среди прочего. — усмехнулся Дзержинский. — Собирались откусить кормящую руку по самое плечо. Но не только его. Всех скопом. Привести войска в Москву и по-быстрому избавиться от Политбюро с частью ЦК. Банально расстреляв без суда и следствия. А потом установить в Союзе военную диктатуру с собой во главе.

— Это точно?

— Кроме их показаний изъяты проекты воззваний, ряд будущих газетных статей, ведомости с распределением должностей между заговорщиками, и даже расстрельные списки с указанием кого сразу «зачищать», а с кем попытаться договариваться. Ну и, разумеется, общий план операции с засадами, наблюдательными пунктами и прочее. Они не поленились и его очень тщательно прописали. Все, вот буквально до каждой мелочи. Такого кропотливого планирования я никогда не встречал…

Дзержинский продолжал вещать мрачному соратнику, раскрывая все новые и новые подробности. И картинка вырисовывалась очень мрачная.

Опять внешние силы, как в событиях 1914 и 1917 годов, умело пользовались аварийной ситуацией внутри страны. Для здорового государства такого «инфекция» опасности не представляет. А вот для больного…

Строго говоря он и сам Гинденбургу рассказывал о том, что все эти мерзавцы не смогли бы воспользоваться ситуацией, будь в Германии все ладно. И не только в Германии, но и вообще в Старом Свете.

Монархические элиты к тому моменту уже находились в тяжелейшем кризисе из-за близкородственных браков. Банальное вырождение. Гинденбург тогда от этих слов поморщился. Но Фрунзе настаивал:

— Любой элите нужна свежая кровь. Иначе она вырождается.

— Я слышал иное мнение.

— Габсбурги тоже его слышали. И оно им понравилось. Особенно Карлу II Габсбургу. Это который испанский. По нему и его предкам очень легко можно проследить стремительное вырождение. А покойная супруга Николая II, одарившая наследника престола столь отвратительной болезнью? Если покопаться, то монаршие Европы находятся в тяжелом кризисе. Они сгнили заживо. В них не вливается кровь наиболее успешных, умных, удачливых, красивых и так далее. Порода не улучшается…

Они еще немного поспорили. И Гинденбург отступил. На доводы собеседника ему оказалось нечего ответить. Поэтому Фрунзе перешел к наркотикам, пояснив, что тот же кокаин, который вот уже более полувека использовался состоятельными людьми как обычный энергетик — крайне мерзкая вещь из-за того, что отрубает критичность мышления. Если для какого-нибудь циркача, певицы или проститутки — это не проблема, то для любого представителя элиты — это катастрофа. Ведь перестает адекватно воспринимать реальность. А его ошибки могут аукнуться в масштабах всей страны. Из-за чего Фрунзе в свое время и удалось убедить Дзержинского отказаться от этого «тоника».

— … именно по этой причине я практически не пью, не курю, не употребляю наркотиков и выделяю по несколько часов в неделю на тренировки. Общее физическое развитие, отработка рукопашного боя и стрельба. Плюс бег и ходьба. В здоровом теле — здоровый дух! Если у тебя закисшее тело, то и мозг нормально не работает. Он просто кровью должным образом не снабжается, а та не насыщается в легких кислородом нормально.

— Да, возможно, в этом есть что-то здравое, — кивнул вполне благожелательно президент Германии, скосившись на коньяк, которого они действительно выпили очень немного.

Помолчали.

Подумали о чем-то своем.

Фрунзе отхлебнул ароматного можжевелового чая и откинулся на спинку лавки. Гинденбург же его спросил:

— Вы упомянули, что Лев Троцкий привозил деньги в Сербию накануне войны.

— Да, казначею «Черной руки».

— И сколько?

— Около шести миллионов фунтов стерлингов. Чеками. У того они не задержались и почти сразу ушли к Драгутину Дмитриевичу, известному также как Апис. Если вы, конечно, помните, кто это такой.

— Знаю ли я — кто такой Апис? Естественно! Кто ж из германских или австрийских генералов про него не знает? Редкий мерзавец был, хотя конечно отчаянной храбрости. Этого у него не отнять. Но в итоге его свои же и убили, как помнится. А жаль, я бы с ним ОЧЕНЬ желал пообщаться. Предпочтительнее в тюрьме Моабит… после некоторого… хм… размягчения характера.

— Я бы тоже. Но увы…

— Но воскрешать мы не умеем. Мда. Сумма странная какая-то. Для частного лица она слишком большая, а в масштабах государства, даже той же Сербии, мелочь, не более. Причем Апис в те годы уже мог взять сколько нужно из бюджета. В разумных пределах, но все же. И эти шесть миллионов просто теряются на общем фоне.

— Насколько я понимаю — это обычный гонорар за наемное убийство лица монарших кровей. Для вас, я думаю, не секрет, что «Черная рука» занималась политическими убийствами. Для них — такой заказ обычное дело.

— Не много?

— Это не так-то просто. Для начала нужно найти исполнителя с молочком вместо мозга и подходящими обстоятельствами. А то, вдруг он жениться задумал? Убедить бедолагу в благородстве предстоящего дела. Мал-мало его подготовить. Подвести к объекту в нужном месте и в нужное время. И вовремя выпустить. Чуть ошибешься — и «торпеда пройдет мимо цели».

— Занятно. А деньги он куда спустил?

— Да кто его знает? На увеселения. Впрочем, это только домыслы. Вместе с Аписом постреляли и всех его дружков. Разве что Троцкий может быть в курсе. Но пока его не получится допросить.

— Пока? — сощурился Гинденбург. — Я вас правильно понял?

— Правильно. Но тут есть острый момент. Как вы думаете, в Лондоне уже знают, что мы тут вот с вами чаи гоняем?

— Уже? Ну… может быть утром. Вряд ли ради такого события станут кого-то будить. Но да, согласен, англичане должны отреагировать.

— По моим ожиданиям покушения на меня должно произойти в самом скором времени. Тут их ничто останавливать не будет. Я для них туземец. Для них любой туземец, если только он не может их так треснуть по голове дубинкой, что зубы просыплются в кальсоны. А вот в отношении вас я не знаю решатся они поднять руку или нет. Вы лучше знаете внутреннюю кухню Германии. Но главное — нам с вами для начала нужно выжить. Придумать как накрыть этих дельцов. Хотя бы на территории своих держав. И только потом уже наступит это «пока». В том числе и для Троцкого…

В общем — знатно они тогда поговорили.

Увлекательно.

Сейчас же со всем этим покушением ситуация получилась всецело комичной. Вот увещевал Фрунзе, рассказывал, пояснял, предупреждал… а сам в это же гуано и вляпался. Понятно, что в моменте и даже за пару лет кардинально переделать насквозь нездоровую обстановку в государственном аппарате Союза не получится. Но ведь расслабился. Потерял бдительность, понадеявшись, что его враги испугаются с ним связываться после предыдущих демонстраций. Да и вообще, ему казалось, что эти «кадры», как и в оригинальной истории, ограничатся лишь болтовней и не решатся начать действовать.

Или в там их тогда упредили?

Фрунзе не знал ответа.

— Слушай, — перебил он его, — а ведь дело становится горячим.

— А тебе про что?

— Меня спасли только броневые плиты, вставленные тайком в корпус автомобилей кортежа. Но этот прием уже был использован и второй раз ими не удивишь. Знаешь, новое покушение может оказаться более результативнее.

— Думаешь подкатят пушки?

— Это вряд ли. Такое не скрыть. Нет. Тут либо станут в первые секунды массировать огонь по окнам, либо пытаться заложить дистанционную мину. Может быть из винтовок по окнам стрелять. Черт его знает. Вариантов масса. Я бы себя давно ликвидировал, если бы хотел.

— И что ты предлагаешь? — нахмурился Дзержинский.

— Нам пора делать тяжелые бронированные автомобили. Но не для военных нужд, а внешне выглядящие как обычные «моторы». Разве что более массивные. И тебе, и мне. Да и вообще, было бы недурно создать общий гараж специального назначения, чтобы обеспечить безопасным транспортом руководство государства.

— Ну… — протянул Феликс. — Признаться, я в этом всем не шибко смыслю. Если ты считаешь, что надо и понимаешь, как это все сделать — действуй. Я тебя поддержу.

— Вот и славно, — оживился Фрунзе.

Вскочил. И, не откладывая в «долгий ящик» отправился на завод АМО. Чтобы поставить им новую задачу.

Где и «завис».

Ведь на дворе было раннее утро. И требовалось время, чтобы вызванные им специалисты съехались и включились. Так что только где-то к обеду удалось утрясти общий формат будущего автомобиля.

Собирать его планировали на базе усиленной рамы от АМО-152 на рессорной подвеске и новыми колесами увеличенной ширины.

Двигатель предполагалось ставить 320-сильный BMW V. Эта рядная «шестерка» позволяла обеспечить авто должную динамику. Само собой — пока. В дальнейшем — доработанный блочный вариант с впрыском, со сниженной мощностью за счет обеднения смеси. Для большего ресурса. Коробка скоростей 5-ступенчатая с шестеренками постоянного зацепления и демультипликатором.

Пока, вроде бы, все обычно.

Интересное начиналось дальше.

Корпус автомобиля имел броневую капсулу из сварных плит, поверх которого «наращивался» декоративный корпус. Чтобы броневая защита не бросалась в глаза. Причем днище у этой броневой капсулы было не ровным, а с скошенным. Что сильно повышало его стойкость ко всякого рода минам. А толщина плит достаточная для противостояния 13-мм пулемету или тому же.50 BMG.

Стекла тоже ставились не простые, а бронированные. Толстенные такие. Ими ворочать было очень сложно в тех условиях, поэтому их ставили неподвижно. Для проветривания же автомобиля требовалось продумать определенную дополнительную систему.

Понятно, такой же как у броневой капсулы стойкости у стекол получить вряд ли бы получилось. Несмотря на все эксперименты. Но обычную винтовочную пулю они должны были держать.

В колесах же, кроме покрышки и камеры вводилось центральное кольцо из жесткой резины. Который бы позволял продолжать движение даже после того, как покрышки окажутся пробитыми. Не так комфортно, но достаточно быстро.

Ну и так далее.

Михаил Васильевич постарался не только аккумулировать все самое интересное, что было доступно в этой области. Но и подкинуть идей из будущего. Ведь этот проект — по сути парта для нового поколения армейских бронеавтомобилей. Разве что полного привода на четыре управляемых моста не получалось пока сделать. Во всяком случае — в рамках этого проекта. Но тут и технологических уровень не тот, и кататься по улицам на фактически БТР-80 или Пуме было как-то странно. Но и без них хватало интересного. Так что, забрав все бумажки с мозгового штурма, поехал его обдумывать и обобщать. В таких делах промахи не желательны. Ибо от этого «мотора» зависела его жизнь. И чем дальше, тем больше.

Выходя на улицу нарком горько усмехнулся, вспомнив о том, как шведы в XXI веке гордились тем, что их король свободно ходит по улицам будто простой человек. Вот уж потеха. Действительно, если бы от него также ничего не зависело Фрунзе с удовольствием бы занимался такой же «фигней».

Но чем больше власти — тем сильнее угроза и больше градус политической борьбы. Во всяком случае со второй половины XIX века, когда политические убийства стали модными. Хотя, конечно, подобными вещами баловались во все времена.

Что будет дальше?

Спрячется в бункер?

«Скорее бы наладить работу ГБ…» — подумал он. Так как слишком это все становилось мерзким и тошным.

Взглянул на часы.

Мысленно выругался. И помчался на совещание, куда он безнадежно опаздывал. Заговор-заговором, а дела по расписанию. Город ведь еще даже толком ничего не знал про произошедшее происшествие. И отменить свои дела он тупо не успел. Не до того было…

1927 год, сентябрь, 1. Москва

— Товарищи! — патетично воскликнул Дзержинский, открывая пленум ЦК и закашлялся.

Минувшие десять суток тяжело его измотали. И оттого он выглядел особенно пронзительно — словно ожившее изваяние тяжелой рабоче-крестьянской жизни. Щеки впалые. Глаза блестят, скорее даже сверкают нездоровым блеском. Движение нервное. Так что он одним своим видом наводил шороху, представляясь довольно агрессивным и не вполне вменяемым.

Михаил Васильевич с грустью отметил, что здоровья у Феликса не прибавилось. И да, он сумел пережить свою кончину в 1926 году, но вряд ли проживет сильно дольше. Слишком уж он износил свой организм ударным трудом без всяких поблажек к себе и наркотиками. Да, он с них вроде как «слез». Однако свой след многие годы «кокаиновой диеты», без всякого сомнения, оставили.

Сколько он еще протянет?

Год? Два? Три? Вряд ли больше.

Одержимость навязчивыми идеями делало его крайне сложным человеком. В чем-то даже бесноватым. Но Фрунзе с ним сработался, потому что эти идеи, которыми Феликс Эдмундович буквально жил, были близки и самому наркому.

Прежде всего борьба с любыми проявлениями национализма. Вплоть до критики любых национальных автономий внутри единого советского государства. Феликс Эдмундович еще со времен знаменитой ругани Ленина с Розой Люксембург по этому вопросу сделал свой выбор и за него твердо держался, считая, что любой национализм похоронит идею создания общества социальной справедливости.

Другим «китом», на котором сошлись Фрунзе с Дзержинским стала поддержка НЭПа. Вкупе с последовательной критикой плановой экономики в той ее форме, в которой ее отстаивал Сталин. Просто потому, что он не видел никакой возможности это все так реализовать по-человечески, без чудовищных перекосов. Для этого в Союзе попросту не было ни кадров подходящей квалификации, ни вычислительного оборудования, ни институтов оперативного сбора многопрофильных сведений, без которых любые планы лишены смысла.

Кроме того, Дзержинский любил говорить о том, что революцию он делал дабы побороть бедность. И регулярно, едва ли не на системной основе выступал против перегибов в политике ЦК и Политбюро. Например, он был против, когда Пятаков отдал приказ на максимальном повышении отпускных цен на товары народного потребления, чтобы собрать побольше налогов в казну. Чем спровоцировал лишь кризис, известный как «ножницы цен». Ведь сырье, в первую очередь у крестьян, он же распорядился скупать как можно дешевле. Из-за чего в самые сжатые сроки получилось, как в песне Семена Слепакова: «как же так, в стране все есть, а народу не… есть?». Причем Политбюро эту инициативу поначалу поддержало, стремясь наполнить бюджет в моменте. Потом, правда, когда стал стремительно прогрессировать кризис, все откатили. Но это уже была аварийная рефлексия.

А народ? Ну они же коммунисты… как в том анекдоте про Анку, пулемет и патроны[1]. И такие «чудеса» шли с чрезвычайной регулярностью. Поэтому Дзержинскому жутко становилось от одной мысли, что все эти «прекрасные люди» сунуться со своим «свиным рылом» в детальное планирование всего и вся.

Если бы смогли — пожалуйста. Первым бы поддержал. Но ведь не могут. Ибо вели себя в экономике как слоны в посудной лавке.

И его опасения в целом подтвердились реальной практикой. Если в 1926 году средняя зарплата рабочего составляла 45 рублей и была по покупательной способности несколько ниже такой же средней зарплаты рабочего образца 1913 года. То в 1940 году, несмотря на номинальный рост ее до 150 рублей, из-за девальвации рубля и инфляции покупательная способность средней зарплаты рабочего снизилась втрое по сравнению с 1926 году. Про 1913 и речи не шло.

Жить, как говориться, стало легче, жить стало веселей[2]. Одна радость — люди, что жили хорошо в СССР почти поголовно были к 1940 году либо партийными функционерами, либо бандитами, ну и очень небольшая группа демонстративно лояльных ученых да инженеров[3]. Все же остальные «хлебали из одного чугунка» из-за чего чисто психологически было не так обидно и как-то успокоительно что ли. Если плохо, но не только у тебя, а у всех вокруг скопом, то это воспринимается намного спокойнее. Иной раз даже в чем-то позитивною. Особенно на контрасте катастрофы 1930-х с их насильственной коллективизация, сиречь конфискацией вполне законного имущества, репрессиями и голодом.

И это были только пара аспектов.

Сходились Михаил Васильевич с Феликсом Эдмундовичем и в других вопросах. Да и что говорить? Фрунзе в прошлой своей жизни не раз слышал о том, что если бы Дзержинский дожил до середины 1930-х, то его, без всякого сомнения расстреляли. Слишком уж нарочито он выглядел системным противником радикального левого уклона, который сначала был идеологически оформлен Троцким, а потом реализован Сталиным, пусть уже и под своим брендом.

Так что Фрунзе с Дзержинским спелись на удивление хорошо. И Михали Васильевич, глядя на своего друга и соратника, испытывал боль и тоску, понимая — это все очень ненадолго. И все негативные процессы в его организме зашли слишком далеко.

А как он будет без Феликса?

Вопрос.

И весьма неоднозначный.

Тем временем Дзержинский продолжал вещать медленно и обстоятельно все рассказывая. Про засады, в том числе выявленные и нейтрализованные. Про наблюдателей. Про саму схему заговора. Про планы заговорщиков, включая те, которые подразумевали ликвидацию почти что всего ЦК.

Он даже список озвучил с фамилиями на ликвидацию. И те, кто в него не попали, оказались в очень неловкой ситуации.

Переждал волну негодования и криков.

Продолжил…

Тем временем журналисты строчили в своих блокнотах. А иностранные наблюдатели, приглашенные на это мероприятие, обменивались записками и перешептывались.

С доказательной базой Дзержинский предлагал ознакомиться любому желающему из ЦК. Но в его присутствии. Чтобы нечаянно ничего не пропало или не испортилось. Причем пригласил он таких людей в самом начале. Несколько человек вызвались, включая Сталина, и подойдя к трибуне взяли предоставленные им папки. Сели рядом и начали читать. Все прочитать они не успели, но, к моменту завершения выступления Феликс Эдмундович вновь обратился к ним. И те встав подтвердили, что в том объеме, в котором они сумели ознакомиться с материалами — все верно.

— Смерть тварям! — ревели члены и кандидаты ЦК в зале.

— Смерть бешенным собакам! — в унисон им кричал Сталин, явно тронутый до глубины души прочитанными материалами. Ведь его они планировали «зачистить» в первую очередь.

И так кричал не только он.

У того же Троцкого даже очки запотели от возмущения. А Киров умудрился глотку сорвать, что было удивительным. Так как он был обладателем удивительно луженного «орала».

— Товарищи, — произнес Фрунзе, занимая место Дзержинского на трибуне. — Преступление, что совершили эти люди — чудовищно. И я хочу обратиться к вам, как лицо пострадавшее — побывавшее под пулеметным обстрелом заговорщиков. И хочу, чтобы вы подумали вот о чем. Другого народа у нас нет. И у нас уже который год чувствуется острейший кризис квалифицированных и опытных кадров. Именно поэтому я старался и тянул всех старых полевых командиров до уровня действительной военной компетенции. Поэтому я прошу вас — помочь Феликсу Эдмундовичу провести самое тщательное расследование. После учинить публичный, открытый суд, проследив, чтобы никто не посмел нас обвинить в каких-либо фальсификациях. И, если на будет возможность, заменить смертную казнь трудовыми лагерями. Пусть даже и пожизненным сроком.

— А где мы их возьмем эти лагеря?! — крикнул кто-то.

— Создадим. В конце концов негоже, чтобы люди, совершившие преступление против общества, попросту сидели в тюрьме и харчевались на налоги простых работяг. Пускай отрабатывают. У нас вон сколько всяких интересных месторождений открыто по Уралу, Поволжью и Западной Сибири. К ним требуется прокладывать дороги и не только. Вот пусть и потрудятся, вместо того, чем трутнями сидеть по нарам. Расстрелянный же человек компенсировать вред, причиненный обществу, уже не сможет…

Предложение вызвало неоднозначную реакцию. Но, в целом скорее положительную, чем негативную. Слишком уж сильно члены ЦК испугались. А страх всегда порождает неконтролируемую агрессию…

Под конец заседания вышел Томский. И выступил с предложением ввести в Политбюро Дзержинского и Фрунзе, так как они по своей сути и так выполняют функции члена Политбюро. Де факто.

Возрождений не последовало. Даже воздержавшихся не было.

После смерти Зиновьева на его место в этой организации продвинули Молотова. Теперь же оно было расширенно еще на два человека и состояло из Сталина, Троцкого, Рыкова, Бухарина, Томского, Каменева, Молотова и Дзержинского с Фрунзе.

На самом деле после смерти Зиновьева шли разговоры о том, чтобы на его место продвинуть Фрунзе. Ведь он вел крайне активную деятельность, как по военной части, так и по хозяйственной. И статус члена Политбюро облегчал бы ему решения массы задач. Но Сталин смог парировать эти настроения и «пропихнуть» Молотова. Дополнительное усиление Фрунзе ему было ни к чему. Сейчас же он одним из первых поднял руку, голосуя «за».

Испугался.

Ведь одно дело подкармливать волков в вольере и совсем другое узнать, что они едва не вырвались на свободу, стремясь тебя самого сожрать. Да и выступать против на этом голосовании было не в его интересах. Формальных оснований для отказа никаких не имелось. И если бы он не поднял руку, то кое-кто мог бы и вспомнить, как он был «Вась-Вась» с Тухачевским и его компанией последние месяцы.

Страшно то стало не только ему.

И идея оказаться «сожранным» так тщательно взращённым им партийным аппаратом нравилась Иосифу меньше всего…

— Михаил Васильевич, — спросил Молотов сразу после завершения Пленума. — А зачем вы просили за жизни этих мерзавцев?

— Да? Зачем? — присоединился к вопросу также подошедший Сталин.

— По трем причинам. Первое — в этом заговоре есть много мутных мест. И нам следует его расследовать максимально тщательно. Наши партийные игры — это наши партийные игры. — произнес Фрунзе, выразительно взглянув на Сталина. — Но по косвенным данным в этом деле очень тесно замешана французская и английская разведка. Как на стадии его формирования, так и потом. Более того, скорее всего именно внешние силы и спровоцировали нападение. А вам ли не знать, как умеют манипулировать и обманывать эти «прекрасные люди».

— И вы хотите, чтобы они не понесли заслуженного наказания?! — нарочито громко удивился Сталин. — Они ведь в вас стреляли!

— Провокация — это суть преступления. Феликс подозревает, что как минимум части заговорщиков кто-то напевал на ушко. И накручивал их. То есть, провоцировал. А они, в силу своей умственной недоразвитости поддались на льстивые речи. Если мы их расстреляем, то никогда не узнаем, как и кем это было сделано. И окажемся уязвимыми перед новым ударом.

— А вторая причина? — после небольшой паузы спросил Молотов, кивнув, принимая довод наркома.

— Мы хоть и отказались от идеи Мировой революции, но разве нам не нужно искать союзников? Пусть даже не военных, а экономических? По данным ГРУ очень благодатной почвой для сотрудничества является Монголия и страны Латинской Америки. И было бы недурно расширить там наши представительства. В том числе за счет военных инструкторов. А кого посылать?

— Они же станут мстить! — воскликнул удивленный Сталин. Опять же перегибая палку с излишне наигранными эмоциями, что заметили многие вокруг.

— Не все. Для этого и нужно разобраться — кто непримиримый враг, а кто просто оступился и оказался втянут на скользкую дорожку. У нас действительно очень мало людей компетентных и опытных. И отрывать от армии или флота кого-то просто так — чревато ее заметным ослаблении.

— А третья причина? — поинтересовался Молотов, повторивший свой жест с кивком в качестве принятия аргумента.

— Директория. Я считаю, что нам нужно постараться максимально избежать ее печальной участи. В свое время Свердлов уже устроил массовый террор, который едва не стоил нам победы в Гражданской войне. И нам нужно быть осторожным, чтобы нечаянно не спровоцировать начало массового террора. Процесс это совершенно самодостаточный, как горение дров в сарае. И потушить его далеко не всегда также просто, как начать. Вон — бросьте непотушенную папиросу летом в жару на сухой торф. А потом попробуйте потушить бушующий лесной пожар, в котором у вас будет буквально земля под ногами гореть…

— Мне кажется вы сгущаете краски, — заметил Молотов. — Революция должна уметь себя защищать. Да и преступников должно наказывать. И неизбежность наказания должна стать предостережением для остальных.

— Все верно Вячеслав Михайлович. Все верно. Но для того, чтобы наказывать — нужно выявить виноватых, а потом установить у каждого степень вины. Иначе у нас получатся законы уровня какого-нибудь Дракона.

— Как это? Почему дракона?

— Жил в незапамятные времена такой человек в Греции по имени Дракон. Законы у него были простые и незамысловатые — почти за все — смерть. Как вы понимаете — здравого в этом мало. Кстати, в честь него назвали и чудовище, о котором вы подумали. Кроме того, это будет провоцировать волны «дворцовых переворотов». Ведь оступившиеся члены партии, зная, что теперь их ждет смерть, в случае вскрытия преступления, станут охотно вступать в решительные заговоры ради собственного выживания. В том числе и с иностранным управлением.

— Не глубоко ли вы копаете? Мне кажется все проще.

— Может и так. Но я думаю, что в суп очень важно добавить соли и перца ровно столько, сколько требуется. Если положить мало — он станет невкусным, а если много — есть его станет попросту невозможно. В обоих случаях это грозит Союзу катастрофой. И нам вместе с ним…

Поговорили.

К концу разговора вокруг них уже образовался кружок слушателей. И позиция Фрунзе нашла в целом очень живой отклик. У многих членов ЦК рыльце было в пушку. Иной раз даже доходящим до натуральной шерсти с густым подшерстком. Поэтому снижение ставок, задранных до небес революционными обстоятельствами, они примеряли на себя и очень к ним располагались.

А вот Сталин дергался и явно злился.

Тщательное расследование вело его к катастрофе, так как оно бы безусловно доказало причастность Иосифа к заговору. Тем более, что Фрунзе явно дал понять — он об этом прекрасно знает. И, возможно, давно знал. Если же появятся вески доказательства, то это станет не только крестом на карьере Сталина, но и, возможно, на его жизни.

Впрочем, Михаил Васильевич очень вежливо парировал его возгласы о справедливости. И старался всяческими намеками показать — что ему не стоит опасаться расследования.

Причем говорил это совершенно искренне. Ведь рентген-излучение потихоньку «проливалось», облучая генерального секретаря потихоньку на его рабочем месте. Да — очень слабенькое. Но в пересчете на сто-двести часов воздействия — вполне действенное. По задумке наркома из-за его продолжительного влияния у Иосифа Виссарионовича должны были критически снизиться лейкоциты в крови. Ну и, как следствие, он бы погиб от вполне себе обычной болячки. Той же простуды, без сопротивления организма вышедшей на осложнение какое-нибудь, например, воспаление легких. Или еще чего.

Чисто.

Спокойно.

Аккуратно.

И ни у кого даже подозрения не должно было бы возникнуть из-за смерти «верного ленинца» и «большого друга физкультурников».

Что будет дальше?

Большой вопрос.

Потому что кроме ухода Сталина шли очень большие трансформации и в партии. Так, несмотря на смерть Зиновьева, его дело продолжало жить и всячески поддерживаться. Например, был составлен список типовых вопросов для «среза знаний». И с его помощью велись планомерные «замеры», отбраковывающие членов ВКП(б) с недостаточным образованием и кругозором. Вопросы ведь касались не только идеологии, но и естествознания в целом. Кое-кого из них переводили в статус кандидатов, но большинство отбракованных просто вычеркивая как профессионально не пригодных.

Из-за этого «фильтра» к сентябрю 1927 года очень много членов партии, «набранных по объявлению», отсеяли. Настолько много, что это стало даже пугать Сталина. Но он в моменте ничего не мог поделать. Для того, чтобы переломить тренд требовалось время. Да и удары политически на него следовали один за другим, вынуждая уходить в глухую защиту и лишь изредка огрызаться.

Но это был первым магистральным фильтром. Простым и таким, что лежал на виду, убирая из партии «селюков» и «пролетариев» в худшем смысле этого слова. Второй фильтр действовал через ОГПУ, которое чем дальше, тем больше прорабатывало «дело сатанистов», «дело Коминтерна», «ягодное дело» и «дело Свердлова». А через них потихоньку подчищая низовой слой старых партийцев, выбивая из них наиболее невменяемых.

Понятное дело, что не через расстрелы, как в 1930-е. Нет. Большинство из таких людей просто исключалась из партии «с волчьим билетом». То есть с запретом не только восстановления в партии, но и без права занимать какие-либо руководящие должности в СССР в принципе. Попадая, до кучи, под наблюдение «органов». Как без этого?

Совокупно эти два фильтра привели к тому, что к сентябрю 1927 года численность ВКП(б) упала до 172 тысяч человек. То есть, потеряв три четверти своего состава. И процесс чистки продолжался.

При этом оставшиеся люди оказались представлены наиболее образованными и наиболее грамотными персонажами. Во всяком случае — на низовом уровне. Где, среди прочего, кардинально усилились позиции грамотных крестьян и квалифицированных рабочих, которым никакие радикальные идеи были явно не по душе. Они жили простым, сермяжным умом, не склонным «бороздить большой и малый театры». А потом они совершенно точно бы не поддержали ни курс на коллективизацию, ни сворачивание НЭПа, ни прочие «чудеса».

Процесс миграции от радикального уклона левых идей к умеренному и здравому социал-демократизму шел вполне бодро. Простой «кадровой чехардой», «вычищающей» из партии идеалистов, радикалов и представителей беднейших слоев общества. Что само по себе довольно сильно корректировало ориентиры этой толпы.

Оставалось лишь провести «рихтовку» верхушки. И как-то это все оформить публичными актами, разворачивая модель развития в сторону чего-то похожего на «Скандинавский социализм» или «северную социал-демократию». Но не все сразу. Большего слона нужно кушать маленькими кусочками. Слишком уж много всего требовалось сделать в этом плане…

[1] — Василий Иванович у меня патроны кончились! — крикнула Анка.

— Ну ты же коммунист!

И пулемет застрочил вновь…

[2] Кроме материалов статистики это очень наглядно продемонстрировала реформа совнаркомов 1950–1960 годов, когда на местах при ослаблении доминанты Госплана стали строить жилье, магазины и предприятия для производства товаров народного потребления. В чем острейший дефицит. Ведь экономика — это не 100500 танков и прорва объектов тяжелой промышленности. Экономика — это ведение хозяйства в целом, комплексно. То есть, в том числе, институт обеспечения народа всем потребным для жизни. Госплан же СССР всю свою историю грешил острейшим перегибом в сторону тяжелой и военной промышленности.

[3] К 1940 году печально известные «шарашки» уже вполне существовали, аккумулировав достаточно прилично технической интеллигенции. Их начал создавать еще Ягода в 1930–1931 годах.

1927 год, сентябрь, 12. Москва

— Ну что, не справились? — с усмешкой спросил Михаил Васильевич у английского посла, когда они вновь уселись за стол переговоров. Для второго раунда консультаций.

— С чем? Я вас не понимаю.

— Не прикидывайтесь. Следствием было установлена связь покушения с английским посольством. Вы просто не успели подчистить все хвосты. И не только с покушением, но и с самим заговором. И я могу так сказать — вы смелый человек, потому что вы лишь чудом избежали ареста и только по моей просьбе.

Посол побледнел, но, стараясь сохранить «товарный вид лица», процедил:

— Вы не посмеете. Я пользуюсь дипломатической неприкосновенностью!

— Да вы, я погляжу, шутник. Как там у вас на Родине говорят? Если джентльмен не может выиграть по правилам, джентльмен меняет правила. Так что ли? Или вы думаете, что если вам можно нарушать все писанные и не писанные правила, то остальным это делать нельзя? Не заставляйте меня думать о том, что вы кретин с интеллектом улитки. Вы оставлены на свободе и сейчас не даете бурные признательные показания только по одной причине — в вас есть кое-какая заинтересованность.

Послом промолчал, поджав губы.

— Вы бы так его и арестовали? — смерив очень характерным взглядом англичанина, спросил французский посол. Он ведь не верил в то, что получится все сделать чисто.

— А что меня должно остановить? Доказательства его причастности к заговору есть. Просчитать его действия было делом плевым. Ваши, кстати, тоже. В тот же день, как начались переговоры с германцем за вашими посольствами было выставлено наружное наблюдение. И его глупые, топорные действия удалось задокументировать очень качественно. Включая арест части исполнителей и посредников. А вот французы нас удивили. Мы полагали, что вы также побежите смешно что-то предпринимать.

— Вы блефуете, — нервно сглотнув произнес английский посол.

— Заходите как-нибудь ко мне в гости в наркомат. Дам почитать дело на вас. По законам СССР там на несколько расстрелов накопилось. И обсуждая вас мы гадали, как быть? Ведь если один раз виновника расстрелять, то это будет несправедливо. Он ведь ответит не за все преступления. Я предложил расстреливать крупными резиновыми пулями из гладкоствольных ружей дюймового калибра где-нибудь час или два. Ослабленными зарядами, разумеется. Но, увы, товарищи мое предложение не поддержали. Дескать, это неуважение к божьим коровкам…

— Михаил Васильевич, прошу вас, — осторожно произнес Чичерин, явно смущенный такими высказываниями. А вот граф Игнатьев боролся с желанием посмеяться. Да и французская делегация сдавленно улыбалась.

— Ладно. Побалагурили и ладно. — усмехнулся Фрунзе. — Давайте к делу. Вы, я полагаю, очень хотите заключить с СССР договора о наибольшем благоприятствовании концессий?

— Нет, но…

— Жаль, — перебил его Фрунзе. — Очень жаль. Потому что СССР очень заинтересовалась возможностью присоединения к Вашингтонскому договору об ограничении морских вооружений.

— Причем здесь это? — удивился французский посол.

— Как причем? У Советского Союза есть определенные геополитические цели и задачи, для решения которых ему требуется флот. Горячие головы считают, что им должен стать большой флот Открытого моря. И речь идет о как минимум десятке тяжелых линкоров.

— Сколько?

— Десятке. Причем учтите — вы в своей Англии ограничены уже построенными кораблями, которые сковывают вас по рукам и ногам. Ведь они стоили денег и их нельзя просто сдать на металлолом. А у нас шаром покати. Можно действовать «с чистого листа». Вот мы и задумали «слепить» комиссионные линкоры из уже отработанных и проверенных решений, надерганных отовсюду по кусочку. Только не будучи ничем ограниченными, мы запланировали их достаточно крупными.

— Насколько большими вы их видите? — нахмурился военный моряк, входящий в английскую делегацию.

И Фрунзе на голубом глазу выдал ему характеристики линкора Ямато. Приблизительно. Насколько он вообще их помнил. Само собой, дополнив всякими техническими футуризмами. Например, подходящей турбины им в Союзе не сделать. Ну и ладно. «Слепят» турбоэлектроход. Да — спорное решение. Но ведь сделать можно? Можно. Поплывет? Поплывет. Ну и так далее.

Англичане аж вспотели от таких размышлений в слух наркома. Ведь в 1927 году экономика Великобритании была далека от идеала, мягко говоря. Собственно, из-за тяжелых финансовых проблем они и спровоцировали международный договор 1922 года, ограничивающий гонку морских вооружений. И не только они.

Посол прекрасно понимал состояние советской промышленности. И знал — прямо сейчас они ничего внятного построить не смогут. Но за завтра или послезавтра он поручиться не мог. Ибо сидящий перед ним человек — Фрунзе — уже успел отличиться в деле именно авральным приведения производств в порядок.

А значит, что? Правильно. Сам факт того, что Союз затеял строительство ТАКИХ линкоров просто разрушит всю систему договоренностей. Потому что эти монстры будут настолько же доминировать над всеми современными батлшипами, как в свое время дредноут над броненосцами. Что разом перечеркнет теоретическую ценность флотов, спровоцировав своего рода вайп. И запустит новую гонку морских вооружений, победить в которой у Великобритании не было никаких возможностей.

У Франции их наблюдалось еще меньше.

По сути, для катастрофы достаточно было бы даже того, чтобы Союз заложил бы хотя бы один такой корабль. США или Япония были просто обязано отреагировать. Такой корабль даже строить не нужно полностью, притормозив на определенной стадии. И позволить ведущим морским державам первыми принять на вооружение подобного гиганта. Хотя бы одну штуку. После чего — все. Сход лавины будет уже не остановить…

— Но вы ведь не хотите этого? — наконец спросил английский посол, протирая лоб тряпочкой. — Иначе зачем вы мне это говорите?

— Вы правы — не хочу. Это приведет к серьезному перекосу бюджета в сторону флота, оставив армию без денег. Поэтому я и предлагаю вам вполне разумный вариант — принять СССР в Вашингтонский договор. Но, как вы понимаете, я не могу просто принять на Союз такие серьезные ограничения. Тем более, заключая договор с государством, которое не далее, как десятилетие назад кинуло своего важнейшего стратегического союзника, чтобы не платить по счетам…

Такое слышать от Михаила Васильевича было неприятно. Но переговоры пошли дальше. Ходко пошли. Более того — во вполне конструктивном русле. Очень конструктивном.

А дипломатические миссии в полной мере ощутили благость от нежелания Фрунзе пускать на этот раунд переговоров кого бы то ни было лишнего. И вообще освещать его ход журналистам.

Это ведь шантаж.

Обычный наглый шантаж. Вынуждающий Лондон и Париж пойти на достаточно активные и радикальные действия, для спасения ситуации. Да еще это обвинение о причастности английского посла к покушению, которое, впрочем, выглядело лишь перчинкой на общем фоне.

Понятно — англичане с французами могут пойти в отказ и попытаться накрутить обстановку. Но тяжелые линкоры нависали над ними экономической катастрофой…

Что запросил нарком?

Прежде всего официально признать СССР законным наследником Российской Империи. Из чего проистекала необходимость возврата всего имущество Российской Империи, которое находилось в зоне ответственности Франции и Великобритании, присвоенное этими странами. Безвозмездно. В случае необходимости — отремонтировать, вернув надлежащий вид или возместить по полной балансной стоимости на момент присваивания.

Причем особенно оговаривалось, что имущество правящей фамилии, согласно законам Российской Империи, считалось государственным. И управлялось соответствующим министерством. Так что, СССР должен получить и это имущество, либо компенсацию за него.

Во вторую очередь он настаивал на компенсации обмана, совершенного правительствами Великобритании и Франции в отношении своего союзника — России, наследником которого признавался СССР. В чем он видел компенсацию? Прежде всего в списании всех долговых обязательств Российской Империи. Как государственных, так и частных. Как? А как хотят так пусть и списывают. Это их трудности. Главное — чтобы к Союзу не было никаких юридических претензий. А также он требовал признать национализацию имущества, произведенным правительством СССР, законным шагом, продиктованным условиями военного времени. В том числе и иностранного имущества.

Ну и, наконец, запрашивал полное и безоговорочное снятие всяких санкций и ограничений на финансовое, промышленное, научно-техническое, культурное и прочие формы сотрудничества.

Жирно.

Толсто.

Нагло.

ОЧЕНЬ НАГЛО.

Но никто из собеседников этих мыслей не озвучивал. В том числе и потому, что пока не имел полномочий для принятия каких-либо решений. И все происходящее было не чем иным, как предварительными спекуляциями.

— Вы поймите меня правильно. — напоследок сказал им Фрунзе. — Я не торговец. Вы либо платите по счетам. По всем счетам. Либо мы действуем, не учитывая ваши интересы. А уж потянете вы последствия или нет — это ваши генитальные трудности.

Посол Великобритании поморщился, но пожал руку Михаилу Васильевичу. Равно как и остальные переговорщики. После чего они удалились.

— Вы рисковый человек, — произнес граф Игнатьев, едва ли не шепотом, подойдя поближе.

— Я сегодня же отдам приказ о подготовке стапели для закладки корабля длинной около двухсот пятидесяти метров и шириной под сорок. Надеюсь это заставит их активнее думать.

— Так это не блеф?

— Большие танкеры так или иначе нам нужно строить. — пожал плечами Фрунзе. — А если им что-то там показалось, это их дело. Не так ли?

— Не боитесь, что они вас убьют?

— Волков боятся в лес не ходить. Тем более, не я первый начал нарушать договоренности и вести себя как простой разбойник. Одного боюсь — сами видите — британская дипломатия уже не та. И я полагаю, что она не справиться. Японцы рвутся в бой. Жажду отхватить себе побольше места под солнцем. Да и у итальянцев уязвлены амбиции. А на дворе отнюдь не 1922 год. Кроме того, Япония совершенно не пострадала от Первой Мировой войны…

— Вы сказали Первой?

— Конечно. В том, что будет вторая я совершенно уверен. Вопрос лишь в ее форме. Будет ли это серией локальных конфликтов или новой тотальной мясорубкой пока для меня большой вопрос. Ведь и ежу понятно — эта странная война ничего не решила. Скорее обострила имеющиеся противоречия. Кроме того, ручной боевой хомячок, которого англичане растили против России на Дальнем Востоке, отъелся и превратился в саблезубого барана. Я могу поставить все свое имущество на то, что самураи, головы которых кружат грезы побед, в течение ближайших десяти лет начнут действовать. Вероятно, даже — пяти лет.

— В Китае?

— Разумеется. Стремясь зону влияния превратить в колонию.

Постояли.

Помолчали, думая о чем-то своем.

— Вы думаете англичане и французы согласятся на ваши условия? — наконец спросил граф Игнатьев.

— Боюсь даже предполагать. Пятьдесят на пятьдесят. Но попробовать я должен был. Да и, в случае отказа, один линкор мы построим. Пусть даже наполовину из фанеры.

— А стоит?

— Никогда нельзя впустую угрожать. — усмехнувшись произнес Фрунзе, взглянув в глаза первому заму НКИД. — Раз дал слабину и все — спекся. Никто тебе больше не поверит.

— Значит это был не блеф, когда вы говорили про арест?

— Я три часа уговаривал Феликса Эдмундовича не горячиться. — криво усмехнулся Михаил Васильевич.

— Но ведь с их подачи в вас стреляли!

— Я в них тоже выстрелил. Словами. Думаете им теперь легче стало? Что для СССР гибель одного наркома? Просто неприятное происшествие. Незаменимых людей нет. А что для англичан разрушение хрупкого равновесия Вашингтонского договора? По меньше мере — утрата статуса Великой морской державы. Ну или банкротство. Согласитесь — не сопоставимые выстрелы.

— Вы так невысоко цените свою жизнь?

— Для меня лично моя жизнь бесценна. Но для наркома по военным и морским делам она — всего лишь жизнь одного из многочисленных чиновников СССР.

Граф Игнатьев на него как-то странно посмотрел. Кивнул. И попрощавшись отошел.

Он видимо ожидал иных ответов.

Фрунзе же отправился к себе, где в кабинете его уже битый час ожидала супруга.

Прибыл.

И сразу потащил ее на свежий воздух. Так как та сидела сама не своя и хотела серьезно поговорить. Он ведь ее держал преимущественно на даче. Подальше от всякой суеты. И там старался не тревожить никакими страшными подробностями, опасаясь выкидыша или еще какой пакости. Так что она лишь сегодня узнала о случившемся покушении. И сразу же примчалась к нему.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Михаил Васильевич, когда они сели на лавочку.

— Мне страшно.

— От чего? Что-то случилось? Тебе кто-то угрожал? Кто эта сволочь?

И тут Любовь Петровна разревелась. До того держалась, а тут все — «потекла». Начав причитать о том, как переживает за мужа, за себя, за будущее их ребенка и так далее.

Михаил Васильевич слушал ее. Успокаивал. Но делал это словно бы «на автомате». Ничего осмысленного ведь в такой ситуации говорить не требовалось. Женщине просто нужно выговориться, выплеснув на собеседника поток эмоций.

Сам же он мыслями был далек.

Все эти переговоры с англичанами и французами всколыхнули в нем целый пласт дум, связанных с военно-морской тематикой, которая с каждым месяцем на него надвигалась все сильнее и ярче. Например, в проект модернизации эсминцев типа «Новик» уже успели внести первые глобальные изменения. Дело все в том, что 8,8 см германские зенитные орудия были разработаны в виде спаренной установки. И, чтобы не морочить голову их переделкой, пришлось развивать этот формат — спаренный.

Прочность в них немцы заложили приличную. Но все равно кое-какое подкрепление в проект было добавлено. Плюс автомат выстрела, разводящий залп спаренной установки по времени. Из-за чего получался не слитный выстрел разом двух «стволов», а последовательный. Что не только позволило ограничиться очень небольшой доработкой лафета, но и повысить точность.

Таких установок на модернизируемые «Новики» должны были устанавливать две, вместо четверки одиночных. Первую — на «топор» — на место носового орудия. Вторую — на корме, на место последнего орудия. В обоих случаях — аккуратно над артиллерийскими погребами. Что кардинально упрощало модернизацию в этом плане.

И если с вооружением уже все шло ладно, пусть и с небольшими шероховатостями, то с силовой установкой пока висела гадкая пауза. Компания Argus должна была только в следующем месяцев изготовить первую «звезду» из семи блоков по 6-цилиндров каждый. Работы они форсировали, но… чудес не бывает и на все требовалось время. Поэтому программа модернизации «Новиков» буксовала. Строго говоря Михаил Васильевич и не закладывал столь малые сроки. Ибо знал, что это чревато. Но все равно — его раздражал любой простой.

Поэтому почти всегда после изучения документов по «Новикам» он старался «закусить» материалами по канонерским лодкам. В частности, обращаясь к двум тяжелым строящимся судам, которые скорее были мониторами из-за основательности бронирования. В первую очередь потому, что с ними все без каких-либо проблем — как по маслу.

Это был простой проект. Все сложные компоненты имелись либо в наличии, либо производились. Разве что корпус делали сварным, а не склепывали, отрабатывая новую технологию. Но это уже детали. По сути — единственная новинка на весь корабль.

Так до самого вечера они с женой и просидели на лавочке, сорвав ряд мероприятий. К счастью малозначительных.

Любовь Петровна рыдала и причитала, выговариваясь. Михаил Васильевич старательно делал вид, что ее слушает, витая мыслями в далеких далях. А несколько шпионов из наружного наблюдения скучало, ожидая, когда это все … закончится. Их мутить от вялотекущей истерики женщины стало довольно скоро — и часа не прошло. К вечеру же они прям серьезно зауважали наркома, ибо сами на его месте давно бы наорали и одернули «эту бабу», которую явно несло. Им то и невдомек было, что Фрунзе, в отличие от них, ее не слушал…

1927 год, сентябрь, 28. Москва

Третий раунд переговоров состоялся довольно быстро. Едва две недели минуло. И закончился подписанием весьма интересного договора о намерениях.

Англия и Франция обязывались в течение до полугода утрясти юридические вопросы по выдвинутым Фрунзе требованиям. И после этого созвать международную конференцию по Вашингтонскому договору. С участием в ней изначальных подписантов, как минимум. С тем, чтобы урегулировать кое-какие вопросы и включить в него СССР как страну-участницу.

Союз же со своей стороны обязывался принять участие в этой конференции, войти в договор и его неукоснительно соблюдать. А также обязывался в течение полугода не закладывать боевых кораблей больше ограничений, установленных в Вашингтонском договоре. Если же они уже заложены, то приостановить их строительство.

Строго говоря все это можно было бы подписать и намного раньше. Но английским и французским дипломатам потребовалось время, чтобы убедить США, Италию и Японию, а также свои правительства в осмысленности такого шага.

Что было не так?

Никто не верил в то, что СССР в состоянии построить такой большой боевой корабль. Вот не верил и все тут. Для ведущих мировых правительств коммунисты в России выглядели немногим лучше, чем ИГИЛ для ведущих держав в XXI веке. Что-то агрессивное, дикое и непонятное, но экономически и технологи абсолютно беспомощное… вторичное.

А тут такие заявления.

Однако все поменялось, когда дипломаты смогли доказать то, насколько сильно идет военно-техническое и экономическое сближение СССР и Германии. И что строить эти корабли по сути будут немцы. А уже в том, что эти громадные корабли осилят «дойчи» не стал сомневаться никто. Хотя бы ради того, чтобы подложить свинью англичанам и французам. Ну и всем остальным до кучи.

Отчего все напряглись.

Очень.

Совсем.

Тем более, что Германия в начале XX века совершила колоссальный рывок в области морского научно-технического развития. И в 1920-е годы продолжала демонстрировать весьма выдающиеся технологические успехи в области судостроения. Правда, уже гражданского.

Да и вообще — общее сближение этих двух стран выглядело до крайности опасным. Из-за чего, собственно, англичане с французами и попытались надавить на Союз. Ожидая, что СССР традиционно поведет себя очень слабо в дипломатическом плане. И удастся за относительно небольшие уступки серьезно затормозить сближение Германии и Союза. Но не срослось. И теперь, по здравому рассуждению, для Лондона и Парижа виделось только два решения.

Либо выступить с запретом или очень сильным ограничением сотрудничества немцев и русских. Надавив изо всех сил на обе страны. Однако, в случае весьма вероятного игнорирования таких запретов, требовалось начинать новую большую войну, к чему никто не был готов. Ведь иначе получалось бы, что и Англия, и Франция, и прочие — простые балаболы.

Санкции же как инструмент экономического прессинга выглядели в такой конфигурации совершенно лишенными смысла. В первую очередь из-за самодостаточности СССР и Германии в промышленном, сырьевом и продовольственном смысле. Более того, такое экономическое давление выглядело крайне опасным еще и тем, что теснее сближало бы эти две страны, укрепляя их союз.

Альтернативным решением постараться вернуть инструмент влияния, неплохо работавший при царе. А именно зайти крупным бизнесом в Россию и сформировать внешнеполитические лобби. Тем более, что к такому сценарию подталкивали обстоятельства.

Понятно — коммунисты не «плюшевое» окружение Николая 2. И условия их «концессий» сильно отличались от каких-нибудь китайских или латиноамериканских. ОЧЕНЬ сильно. Но, по сути, иных вариантов ситуация не оставляла, вынуждая выбирать из двух зол. Причем, для реализации второго варианта требовалось выполнить запросы Фрунзе, которые, по существу, являлись обычным ультиматумом, озвученным в завуалированной форме.

— Сопляки, — смешливо фыркнул Михаил Васильевич, узнав о том, что договор о намерениях подписан.

— Отчего же? — удивился граф Игнатьев.

— Они боятся войны.

— Любой нормальный человек ее боится.

— Война — лишь инструмент политики. Увы. И как в свое время заметил Макиавелли — войну можно отстрочить только к выгоде своего противника. Сейчас мы ОЧЕНЬ слабы. И они могут достаточно легко нас победить. Но что будет через год? А через пять лет? Вот я и говорю — сопляки.

— Они устали от войны. Их можно понять.

— Нет, нельзя.

— Вы упомянули Макиавелли… — осторожно спросил Игнатьев. — Обычно его не цитируют в позитивном ключе. Слишком уж он вульгарен и циничен.

— Все так. Обычно его ругают. — усмехнулся Фрунзе. — Но не я. Зачем врать или пытаться казаться кем-то иным? Мировые правительства дерутся друг с другом за каждую кость как бешеные дворовые собаки. Иногда это облекается во что-то красивое и изящное, вроде дипломатии. Но суть от этого не меняется. Да, Макиавелли нельзя называть истиной в последней инстанции, но он явно понимал, о чем пишет.

— А Маркс?

— Он был теоретиком… слишком далеким от практики… — осторожно ответил Фрунзе. — Из-за чего допустил ряд серьезных ошибок. Например, социалистическая революция удалась в стране, в которой он считал ее невозможной. А в Англии, где он видел ее шансы самыми большими, нет не только революционной ситуации, но и даже минимальных перспектив для ее успеха. Впрочем, я не расположен сегодня беседовать на теоретические темы…

— Понимаю, — улыбнулся Игнатьев.

С таким видом, что Михаил Васильевич отчетливо понял — эти все беседы, что граф и не только он, регулярно с ним заводили последнее время были своего рода — прощупыванием почвы. Попыткой понять — что ожидать от него в его новой роли.

Все дело в том, что Иосиф Виссарионович тяжело захворал. Сказало облучение. И его 20 сентября отправили на юг. Вялотекущая простуда прогрессировала к тому времени вот уже две недели и никак не реагировала на лечение. Организм просто отказывался сопротивляться. И что с этим делать врачи попросту не понимали. Кто-то даже предлагал вывезти Сталина в Италию. Но дальше разговоров дело не дошло, так сам Иосиф Виссарионович не пожелал туда ехать.

Работать, разумеется, он в таком состоянии практически не мог. А отъезд из Москвы привел к утрате непосредственного контроля за сторонниками. И они теперь «растерянно озирались», потеряв своего вождя.

Троцкий этим обстоятельством пытался воспользоваться, но за ним не было никакого реальности власти. Ни должностей, ни людей на ключевых постах, ни лояльных силовиков. Особенно после серии арестов, связанных с заговором Тухачевского. Поэтому, несмотря на все свои усилия, его воспринимали только как опасного болтуна. Не более. Доходило даже до того, что в ЦК пошли разговоры о ненужности Льва Давидовича в Политбюро.

Таким образом сложилась ситуация, при которой Фрунзе оказался безусловным лидером Политбюро. Причем лидером достаточно удобным и с большим багажом крупных успехов, начиная с того, что именно он был главным «маршалом победы» Гражданской войны. Да и его разговоры о «снижении ставок» в политической борьбе позволяли многим заигравшимся партийцам чувствовать себя спокойнее. Так что теперь уже все, даже самые скептически настроенные люди, ждали — когда же он совершит свой «переворот 18 брюмера».

Но нарком не спешил.

Строго говоря Михаил Васильевич вообще не желал становиться диктатором. Этот путь выглядел слишком опасным. Хотя, конечно, как сложатся обстоятельства — не ясно. И пока обстоятельства складывались самым что ни на есть благоприятным образом. Даже, наверное, слишком благоприятным, что несколько его пугало…

Росту популярности наркома в широких слоях общества поспособствовали три фактора. Реализованные не совсем им, но с ним ассоциирующихся у простых обывателей.

Прежде всего это, конечно, начало серьезного тренда на гармонизацию общества, снижения «революционного накала» и нахождения удобных «виновных». Одно только начало примирения с русской православной церковью чего стоило. Этот СССР в 1926–1927 годах стала делать ставку на поддержку магистральных религиозных течений, возобновив преследование всякого рода маргиналов. В первую очередь опасных. Из-за чего, например, с августа 1927 года во время литургии начали поминать Фрунзе — первое официальное лицо Союза. И не в обновленческих структурах, а в обычных, ортодоксальных. А начало фактически ограниченных репрессий против организаторов красного террора только подкрепляло этот эффект. Само собой — с публичным их осуждением. Равно как и новости в газетах о том, что то и дело органы ОГПУ вместе с бойцами РККА взяли ту или иную банду, накрыли секту, предотвратив человеческие жертвоприношения и так далее.

— Вот они — настоящие враги народа! — восклицали газеты. — И вот как мы с ними боремся!

И абсолютное большинство населения всецело соглашалось с этим утверждением. Враг то понятный и привычный. Связывая борьбу за народное счастье не только и не столько с Дзержинским, сколько с Фрунзе, который все это и спровоцировал. Причем не таясь.

Но это — только одна сторона медали. Куда важнее была ее вторая сторона — экономика.

В оригинальной истории в 1927 году произошла так называемая «хлебная стачка». Что она из себя представляла в оригинальной истории?

Обычно любят говорить, что в течение всего 1927 года нарастала «военная тревога», то есть, угроза войны. И, как следствие, поставщики зерновых заняли выжидательную позицию и государство с 1 июля 1927 по 1 января 1928 года заготовило на 2 млн. тонн зерна меньше по сравнение с предыдущим годом. Что повлекло за собой всякое-разное. В том числе стало основанием для смены курса на селе и начала принудительной коллективизации.

А что произошло на самом деле?

К осени 1927 года правительство установило фиксированные закупочные цены на зерно. Заниженные, разумеется. Из-за чего поставщики не спешили продавать свой товар, надеясь на повышение цен ближе к зиме.

Но что-то пошло не так…

Сначала в коммерческих и государственных магазинах поднялись цены на хлеб. Что вызвало недовольство широких слоев горожан. А потом, защищая интересы пролетариев, правительство начало проводить хлебозаготовительные мероприятия самого что ни на есть репрессивного характера. В духе старой-доброй продразверстки времен военного коммунизма.

Из-за чего Михаил Васильевич еще там, в XXI веке, когда изучал историю индустриализации, пришел к выводу об искусственной природе этого мероприятия. Особенно на фоне того, что в эти же самые годы Политбюро практиковало искусственные и хорошо спланированные стачки, направленные на «отжатие» предприятий концессионеров.

Кроме того, указанные 2 миллиона тонн зерна из-за которых весь сыр-бор и завертелся составляло экспортом СССР за предыдущий год. В этом году Политбюро планировало отгрузить столько же или больше. А тут такая неприятность… То есть никакой угрозы голода технически не имелось. Проблема намечалась с экспортом зерна, ведь в предыдущем 1926 году он составил более 20 % от всего экспорта Союза.

Тяжело.

Особенно в сочетании с тем, что главным пунктом импорта СССР в эти годы было разнообразное сельскохозяйственное сырье. В первую очередь для легкой промышленности, без которых оно бы встало или испытало серьезный кризис.

Проблема. И проблема весьма серьезная. Но всецело проистекающая из действий руководства страны. И если поначалу, там, в будущем, изучая этот вопрос, Михаил Васильевич посчитал это все за очередную попытку «собрать сметану на говне», чем регулярно грешило Политбюро. То позже пришел к твердой убежденности в том, что это была целенаправленная провокация, легшая в основу намеченных планов для социального преобразования сельского населения. То есть, перековки из крестьян, бывших по сути мелкими буржуа настоящих пролетариев.

Тем более это все было очевидно Фрунзе, так как в его понимании являлось стандартным приемом. Именно его использовали для раскачки ситуации и в 1917 году, и в 1991-ом. Так что ничего нового и необычного он тут не увидел.

В этой же истории все пошло совсем по другому пути.

Прежде всего отказ от экспорта революции и разгром Коминтерна привел к тому, что оснований для «военной тревоги» не имелось. А намеченную коллективизацию отложили на неопределенное время. Из-за чего никаких провокаций, необходимых для оправданий смены курса, никем не проводилось.

Иными словами, само по себе все прошло бы относительно спокойно. Но нарком сумел протолкнуть комплекс мер для парирования возможного кризиса. Например, он продавил через Политбюро, а потом и через Пленум ЦК так называемые «элементы социализма» в НЭПе. Одним из таких элементов стала сетка тарифов максимальной маржинальности. Она вводила ограничение на предельное количество посредников и максимальный процент наценки на каждом этапе для разных категорий товаров и услуг. То есть, тут он действовал прямо «по де Голю», который использовал этот же механизм в свое время, чтобы придушить озверевших спекулянтов.

Для исполнения же этого нововведения продавил создании ОБЭП при ОГПУ. Маленькое ведомство, ведущее проверки выявленных нарушений. Пока маленькое, но уже весьма продуктивное. Благо, что проверить выполнения этой нехитрой «сетки тарифов маржинальности» было несложно.

Как следствие — в самые сжатые сроки в стране начали падать цены на товары и кое-какие услуги. Что прямо отразилось на простых обывателях. И рабочие к осени 1927 года наконец-то сравнялись в среднем по своим реальным дохода с дореволюционной Россией…

К удивлению Михаила Васильевича, на ниве борьбы с финансовыми преступлениями отличился старший оперуполномоченный ЦА ОГПУ, майор госбезопасности О. Бендер. Как? Да просто. С его феноменальным чутьем на аферы и махинации, он довольно легко вычленял ключевые точки в общей картине, и быстро находил каналы, по которым денежки и прочие ценности текли от спекулянтов и уголовников к их покровителям. Составлял планы, схемы. Проводил очень толковую аналитику. А потом отдавал это все коллегам. Для которых по получению столь дельных раскладов остальное становилось лишь делом техники. Даже спецназ не всегда "выгуливать" приходилось — многих банально брали дома или в местах увеселения обычные сотрудники УГРО.

Вот и вышло, что товарищ Бендер стал очень уважаемым человеком.

С одной стороны, он получал приличные деньги. Ведь Феликс ввел с подачи Фрунзе премию в виде процента от изъятого у преступников, которую платили после приговора суда.

С другой стороны — почет и уважение. Шутка ли? Именной Кольт ему вручил лично глава ОГПУ при большом стечении народа. Самолюбие Остапа такие «мелочи» грели до чрезвычайности. А тут еще и Фрунзе его частенько вызывал, подкидывая задачи в виде расшифровки схем, по которым воруют чины в войсках. Там было посложнее из-за закрытости структуры, но благодаря своему таланту, а также полному карт-бланшу от наркома, о справлялся и с этим…

Третьим не менее важным фактором высокой популярности Михаила Васильевича стали введенные им в оборот оффа- и мефо-векселей. Названных правда трудовыми и военно-промышленными. И не просто введенными в нужном объеме, но и примененными правильным образом.

При армии были созданы самые разные хозяйственные структуры, которые и финансировались этим образом. Строя дороги, дома, и прочее. Этакие всевозможные военстрои, военавтодоры и так далее. Причем к осени 1927 года они уже развернулись широко. Аккумулируя в своих рядах безработных, каковых в Союзе тех лет хватало. В целом же тут ничего слишком хитрого и ловкого Михаил Васильевич не сделал, просто осторожно используя отработанные инструменты 30-х годов. Частью из «экономического чуда Германии», частью из программы Рузвельта, с помощью которой он вытаскивал США из коллапса еще не случившейся Великой Депрессии.

Понятно — на таких механизмах долго не протянуть.

Но разогреть экономику и запустить ее рост было можно очень здорово. Причем не разгоняя инфляцию и не грабя население. Ибо средства для этого просто печатались по схеме фиатных денег. А потом осторожно вливались в экономику через инфраструктурные проекты. Все эти дома и дороги тянули за собой большой рост всего и вся. И подобный прием в последствии применялся неоднократно.

Кроме того, Михаил Васильевич создал три первых военсельхоза — крупные агропромышленные объекты с серьезной механизацией.

Крестьян туда не сгоняли насильно.

Только добровольный договор с общинами. Благо, что всю страну разом в них загнать не требовалось. Суть этого общественного договора сводилась к тому, что взамен на долгосрочное пользование землей крестьян армия давала целевые инвестиции. Обещая закупить всю потребную технику и построить требуемые здания: машинотракторные станции, больницы, школы, клубы, элеваторы и так далее. Плюс обещал создать училища при МТС, а также пригласить в каждый военсельхоз агронома и адекватного, компетентного директора, ну и прочих специалистов.

В сочетании с достаточно большими размерами трех первых таких организаций это дало свой эффект. Это ведь колхозы 20-40-х годов были созданы на базе пашни, в основном не больше 40-100 гектаров. То есть, по сути, разворачиваясь вокруг каждого более-менее крупного села. Из-за чего толка от них было чуть. Тут же каждый такой объект шагнул далеко за 2 тысячи гектаров.

Понятно — крестьяне не верили в основе своей, не спеша отказываться от индивидуального хозяйства. И даже для создания этих трех военсельхозов пришлось попотеть. Но Михаил Васильевич не спешил. Да и для массирования подобных агропредприятий в СССР покамест не было ни компетентных людей, ни сельскохозяйственной техники…

Вкупе с концессиями эти все три фактора дали колоссальный эффект. За период с августа 1926 по август 1927 года рост ВВП Союза составил 23 %. И это было много. Очень много. Чудовищно много. Прямо-таки советское экономическое чудо, как нередко писали в газетах. По большей части он был связан не столько с ростом, сколько с оптимизацией хозяйства и наведения порядка. Банд опять же стало заметно меньше. Ну и так далее. То есть, то, что раньше воровали, начало учитываться и пошла в дело.

Дальше вряд ли получится держать планку. Но на 10–15 % стабильного годового роста Михаил Васильевич вполне рассчитывал. Не видя в этом ничего необычного. При индустриализации в азиатских странах во второй половине XX — начале XXI века и не такой прирост бывал. Обычное дело.

Главное, что в отличие от оригинальной истории, этот взрывной рост уже сейчас самым позитивным образом отразился на жизни простых людей. Ведь им, как правило, плевать на то, что где-то там поставили очередную гигантскую плотину или еще один мегалитический сталелитейный завод. Нет, ну так-то приятно, конечно, под кружку пива об этом поболтать. Но намного важнее каждому рабочему и крестьянину было иное. Лучше он стал питаться или нет? Не порванные ли не у него штаны? Есть ли обувь? Не замерли ли дети зимой? И так далее. Простые бытовые вещи. И именно этот аспект тогда был определяющим и оставался таковым даже в XXI веке.

Так что к осени 1927 года популярность Михаила Васильевича была высока как никогда. Причем не только и не столько в партии, сколько в широких слоях простого населения. Из-за чего в столице усиленно муссировались слухи о близости переворота. Количество рано или поздно должно было перейти в качество…

Но Фрунзе не спешил.

Взять власть и удержать ее — две большие разницы. Да и претендовать на положение главы государства ему совершенно не хотелось. Чисто психологически. Хотя, конечно, он понимал. Уход Сталина, который плохо ли хорошо, но эту функцию выполнял, требовал какого-то замещения. Кем-то. Как-то. Потому что ситуация, при которой у государства нет формального лидера, не только аномальна, но и опасна…

1927 год, октябрь, 8. Екатеринбург[1]

Бойцы аккуратно, прикрывая друг друга подошли к неприметному, невзрачному на первый взгляд домику. Никакой ухоженности. Отчасти даже казалось, что он заброшен.

Но нет.

Вон — мелькнул в полутьме чердачного окна силуэт.

И туда тут же ударил из 13-мм пулемета бронеавтомобиль. Только брызги кусков «стройматериалов» полетели.

Бойцы не рисковали и работали жестко. Натыкались уже и на пулеметные гнезда на крыше, и на стрелковые позиции. Поэтому к укрепленным «малинам» относились очень вдумчиво и без малейшего такта.

Вот часть штурмовой группы сблизилась с домом. Зацепила за дверь тросик.

Второй бронеавтомобиль дернул. И фальшь-дверь слетела с петель, обнажая массивную настоящую из котельного железа дюймовой толщины.

Сапер под прикрытием «стволов» своих товарищей ловко сблизился с этим препятствием. Установил на нее связку динамита. И, разматывая шнур, отошел за угол. Подключил к динамо-машинке взрывателя. Несколько раз энергично крутанул ручку, заряжая конденсатор. И, убедившись, что свои все в безопасности, инициировал заряд.

Бах!

С оглушительным грохотом отозвался динамит.

Но все приученные. Никто не оглох. Никого не контузило. Все знали, как себя вести при близком подрыве. Штурмовики в смысле. Те, кто внутри, конечно, вряд ли были такие молодцы. Ибо крики поднялись знатные. И стрельба. Вон — из проема за выбитой двери стали вылетать пули, ударяясь в кирпичную стену — напротив.

Бронеавтомобиль сдал чуть и, развернув свой 13-мм пулемет, лупанул прямо в дверной проем. Закутанный клубящейся пылью. Хорошо так саданул. Так как ответный огонь резко прекратился.

«Крупняк» замолчал.

Из дома послышалось какой-то шум падающих предметов и стоны.

Вперед выступили бойцы с дымовыми шашками. Они поджигали их и забрасывали в зев проема. Стараясь при этом не мелькать никак в его просвете. Даже рукой. А то еще отстрелят.

Шашки были дымовыми лишь условно.

Слезоточивого газа у штурмовиков не имелось, поэтому они применяли шашки с особым — едким дымом. Опыт показывал — противогазов у бандитов, как правило, нет. Поэтому средство очень действенное. Каким бы ты ни был крепким, но если тебе глаза, нос, рот и легкие печет… СИЛЬНО печет, то ты вряд ли выдержишь. Обязательно попробуешь бежать, истекая соплями и слезами.

Послышался топот, спешно отходящих на второй этаж обитателей «малины».

Но привезенная с собой 76-мм легкая полевая гаубица, та самая, армейская, гавкнула, отправляя в окно снаряд. Под обветшалыми деревянными ставнями обнаружились листы толстого котельного железа. За ними — занавески из цепей.

Вот на этих цепях осколочно-фугасный снаряд и взорвался, растерзав их и осыпав все помещение вторичными поражающими элементами. Обрывкам цепей и кусками звеньев. Ну и исконно- посконными осколками. Куда уж без них? Заодно вывернув металлические ставки наружу — вон — повисли помятые на петлях.

Раздалась новая волна воя. Видимо зацепило. Так как окно было, судя по всему, в комнате рядом с лестницей.

Командир штурмового отряда, не высовываясь из-за бронеавтомобиля поднес рупор ко рту и громко гаркнул:

— Разбойнички! Выходи по одному. Если жить хотите. Оружие все в доме оставляйте. Иначе всех вас там и положим!

В ответ раздался мат.

Довольно надо сказать обидный.

Пожав плечами, командир отдал короткий приказ, и бойцы стали закидывать особыми дымовыми шашками выбитое окно на втором этаже. С помощью легкой гаубицы «открыли» еще пару окон. И также их «задымили».

Ждать пришлось недолго.

Минут через пять почти все бандиты уже собрались на крыше. Обычной и ничем не приметной, вальмового типа, сооуженной из деревянного каркаса, покрытого кровельным железом.

Бронеавтомобиль отъехал метров на сто. Чтобы крыша оказалась лучше видна. И ударил из крупнокалиберного пулемета.

13-миллиметровые пули легко пробивали деревянные стропила, буквально разрывая их. И не только их. Из-за чего на крыше начался натуральный ад.

Зазвучали ответные выстрелы.

Но толку?

Пули обычного винтовочного калибра, вперемежку с пистолетным и револьверными застучали по броне. Не причиняя при этом никакого ущерба данной единице бронетехники. Ну, разве что сбивая краску.

Пулеметчик равнодушно отстрелял ленту. Перезарядился. Потом еще одну ленту всадил. И еще. Стараясь не положить залегших там бандитов, а просто прижать и «занять делом».

Тем временем, пока бронеавтомобиль шумел, штурмовики пошли на приступ. Надев изолирующие противогазы с небольшими баллонами сжатого воздуха за спиной. Минут на 20. Больше обычно не требовалось. Из-за плотного задымления с обычными угольными фильтрами не рисковали соваться. А то еще надышишься.

Внутри было темно. Поэтому под стволами их пистолет-пулеметов и дробовиков находились фонарики. Довольно тяжелые, как по меркам XXI века. И аккумуляторов их хватало на те же 20 минут. Однако яркости они получились достаточной, чтобы слепить в темноте.

Со стробоскопом пока не сложилось. Но и этих, как показывала практика, было достаточно. Во всяком случае, пока.

«Ломанулись», впрочем, осторожно. Тщательно осматривая помещения, контролируя проходы и прикрывая друг друга.

Первый этаж зачистили быстро.

Там, кроме нескольких уже потерявших сознание раненных, иных людей не наблюдалось. Их вытаскивали на улицу. И сразу «упаковывали», оказывая первую помощь, если она требовалась.

На втором этаже уже пришлось пострелять. Но немного.

Легкие бронежилеты, созданные по типу приталенных бригантин Нового времени, уверенно защищали от пистолетных и револьверных пуль. Ну и всякого колюще-режущего. Их изготавливали из стали Гадфильда[2], получившей наклеп и отпуск внутренней части пластины токами высокой частоты. Получалось довольно неплохо по меркам эпохи. Тем более, что их надевали на крепко стеганную куртку, ощутимо смягчающую удары. Ну и дополняли стальные шлемы на добротной подвеске с X-образными ремнями крепления дополняли этот образ.

Разумеется, это не делали бойцов неуязвимыми. Но никто и не стремился к Абсолюту. Главное, что их теперь во время штурмов стало намного сложнее убить или тяжело ранить. Они же сами давили, пользуясь тотальным превосходством в вооружении и боевой подготовке…

Настал через крыши.

По отмашке сигнальщика бронеавтомобиль замолчал.

И на чердак полетели ручные свето-шумовые гранаты. Раздалось несколько громких хлопков. И штурмовики пошли на приступ.

Причем впереди двигались ребята с переносными баллистическими щитами. Изготовленными из той же стали, что и пластины бронежилетов со стальными шлемами. По той же технологии.

И дальше все было кончено.

Дом был не очень большой. И, как следствие, скромные размеры имел и чердак. Поэтому тех из бандитов, кто залег ближе к лестнице, взяли сразу в бессознательном или полубессознательном состоянии. А какой-то очаг сопротивления в дальнем углу подавили, бросив туда еще несколько свето-шумовых гранат. Укрывшись при этом за щитами и открыв рот.

Оглушило.

И сильно.

Настолько что на несколько минут в ушах был только звон.

Но бандитов вообще выключило…

Шел пятый день большой Уральской чистки…

В процессе наведения порядка в центральном аппарате ОГПУ и НКВД получилось осознать масштаб проблемы. И мало-мальски отработать способы ее решения, разработав тактику штурмовых и прочих операций. Вскрывая связи между задержанными сотрудниками, бандами, сектантами, хозяйственниками и партийцами.

Как итог — в Москве и ее ближайших окрестностях были уничтожены все крупные банды. Где-то физически, где-то через аресты.

Спешно, под новые задачи были разработаны штурмовые изолирующие противогазы, фонарики, едкие дымовые шашки, свето-шумовые гранаты и различное защитное снаряжение. Потому что первые штурмы укрепленных малин первое время заканчивались совершенно обидными потерями. Да и пленных удавалось взять не так много. Также были разработаны методы экспресс-допросов «без порчи тушки», чтобы и сведения выудить, и человека не травмировать безвозвратно. Ну и так далее. Обширнейшая работа проведена.

Потом настал черед Ленинградской чистки.

Сюда уже заходили куда более осмысленно и вдумчиво. Очень сказалось подключение преподавателей специального центра. Которые позволили в самые сжатые сроки расследовать схемы и выходить на ключевые узлы… хм… влияния. Каковыми и были, как правило, банды, выступавшие силовым крылом крупных региональных ОПГ, представленных на самом верху Ленинградского обкома конкурирующими группировками.

Порезвились всласть.

Тем более, что опыт полученный в Москве и сделанные выводы очень помогли. А здесь это все удалось расширить и закрепить. Благодаря чему, кстати, и удалось с удивительной скоростью и решительностью раскрутить заговор Тухачевского.

И вот настал черед Уральской ОПГ… скорее конгломерату из нескольких местных ОПГ, находящихся в своего рода «картельном сговоре».

Это была настолько мощной и влиятельной организацией, что представляла собой по сути — государство в государстве. Ее лидеры занимали почти многие ключевые должности в партийном и исполнительном руководстве региона. Совершенно открыто.

Основу «низовых» составлял совершенно стандартный набор из смычки партийцев с местными «органами», профессиональными мошенниками, бандами и сектами. Только в куда большем масштабе. И вот уже к ним, в качестве местной экзотики, примыкал натуральный зоопарк из разного рода недобитков времен Гражданской войны — всех цветов и фактур.

Что порождало поистине чудовищную организацию. Из-за которой в этих краях можно и без того противоречивая экономика Союза работала совсем никак. Сгорало все. Представляя собой натуральную черную дыру для любого количества ресурсов. Понятно, что таких «прекрасных» персонажей как Иван Кабаков в этот регион еще не заехало. Но и без них — говна хватало.

Нельзя сказать, что в этом регионе ничего не делалось. Делалось. Но слишком уж много «прилипало» к рукам в процессе. Настолько много, что из-за этого фактора, среди прочих, в оригинальной истории Политбюро и сделала ставку на промышленное развитие Украины. Там местные товарищи вели себя осторожнее и «рвали» себе долю куда как поменьше. Тоже большую. Тоже рук не могли поднять от «прилипшего». Но не до такой степени…

В оригинальной истории за этого уральского «Гренделя» взялись лишь в конце 1930-х. Осудив руководство за шпионаж по всецело сфабрикованными обвинениями. Но этот подход Фрунзе попросту не понимал. Зачем? Если у них и так было за что к стенке поставить. Впрочем, экосистема советского правосудия 30-х была достаточно причудлива и плохо поддавалась объяснению с точки зрения здравого смысла.

Сделали и сделали.

Послу чего в этих краях прям стали оживать предприятия.

Здесь же браться за Уральскую ОПГ пришлось намного раньше. Ведь земля по долине Камы и ее притокам выделялась под концессионные предприятия. Тут уже возводились каскады гидроэлектростанций. Прокладывались новые дороги, как автомобильные, так и железнодорожные. Создавалась разветвленная сеть речных портов и портовых складов. И так далее, и тому подобное.

И это ОПГ совало во все эти дела свое свиное рыло. Даже несмотря на то, что Фрунзе прямо и четко обозначил зону своих интересов. Однако расхоложенные безнаказанностью разбойнички его не услышали. И если поначалу просто «принюхивались», то последние несколько месяцев вели себя крайне агрессивно, стремясь «отжать» и «подмять» под себя весь этот вкусный бизнес.

Обычно они старались так открыто не сходиться в клинч, предпочитая покупать «государевых людей». Но немцы вели дела со своей «крышей» в лице Фрунзе и не считали нужным платить еще и этим мутным личностям. Да и сами армейцы не сильно понимали всего этого веселья. И чем дальше, тем становилось хуже. Прям как нарастающий ком сходящей лавины. И даже пошли первые жертвы среди немцев и армейцев, в нарастающем объеме конфликтных ситуаций.

Терпеть дальше этот бред Михаил Васильевич не собирался. Да и у Дзержинского освободились ресурсы после наведения порядка в Ленинградском ОГПУ и НКВД. Вот и нашла коса на камень.

Все руководство этой ОПГ взяли в первый же день. С ходу. Благо, что они и не скрывались. А дальше пошло-поехало.

К делу были привлечены кроме обновленных или прошедших проверку сотрудников ОГПУ с НКВД довольно большие силы. Тут и весь штат преподавателей учебного центра. И спецполк ОГПУ — те самые «барсы». И отряд СОН. И целый корпус, выделенный из войск постоянной готовности. Причем в полном составе, включая приданную ему авиацию. бронетехнику и тяжелые артиллерийские системы. И несколько дирижаблей. И даже два полка горных стрелков, оперативное управление над которыми принял лично Буденный.

И операцию не только проводили.

Ее еще и освещали.

Каждый вечер с журналистами проводился брифинг. В котором зачитывалась сводка и давались развернутые пояснения с массой подробностей и «перчинок». А потом, наутро, вся страна читала о том, как доблестные бойцы «органов» и красноармейцы берут приступом очередную «малину». Находят очередной тупик с кладбищем вагонов — украденных и «обнесенных». Обнаруживают целые «расстрельные полигоны», с тысячами тел неугодных и неудобных людей. Тех, которых ранее считали пропавшими без вести.

Получалось достаточно остросюжетно.

Поэтому вся страна, «набрав попкорна» увлеченно следила за событиями. Да и местные жители втягивались. Большинство простых обывателей и не знало о том, что происходит. Да и откуда? Разве что шепотки. А тут — вот — в газетах читаешь о штурме «малины» по такому-то адресу и с удивлением узнаешь о том, что это та самая перестрелка в двух кварталах от твоего дома.

Зная, чем такие операции заканчивались в Москве и Ленинграде местная публика, замешанная в этих делишках, побежала. Не вся и не сразу. Но чем больше вскрывалось «малин» и задерживалось причастных — тех же скупщиков, тем сильнее становился этот исход.

В небе же постоянно барражировали дирижабли типа LZ-120. Они фиксировали организованные группы, отходящие проселочными дорогами и вообще подозрительных движения. Вместе с ними работала авиация.

Горные же стрелки Буденного, подкрепленные бойцами корпуса, активно маневрируя, старались выявленные группы «отработать». Понятно — наобум не стреляли. Мало ли простые жители? Но кого могли — того ловили. В чем им очень помогали кинологи.

В 1923 году в СССР появилось два центра кинологии. Первым были Центральные курсы инструкторов для пограничных войск. Вторые — Центральная школа и питомник для собак-ищеек отдела УГРО. Фрунзе эти направления всецело поддерживал и продвигал. Особенно после начала активного сотрудничества с Германией, откуда и подходящих породистых собак удалось вывести подходящее количество, и специалистов.

И вот сейчас, мобилизованные, эти кинологи со своими питомцами очень помогали. Надежно садясь на «хвост» отходящей в горы или леса очередной группы.

Впрочем, глобальной цели поймать всех, ни Фрунзе, ни Дзержинский не ставили. Слишком уж их тут было много. И бегство всей этой шоблы «на природу» по поздней осени — само по себе выглядело как большая победа. Дожди, холод и нужда делали их жизнь там совершенно невыносимой. Что позволяло надеяться на то, что они сами в большинстве своем передохнут от «климатических особенностей».

Хотя к зиме готовились. И просто так их никто не собирался отпускать. Наличие дирижаблей было огромным бонусом для проведения поисковой операции.

Строго говоря дирижабли уже играли весьма заметную роль в операции. Зимой же они должны были выйти на ключевую позицию. Ведь кроме передвижных наблюдательных пунктов они выступали командными центрами и узлами радиосвязи. И каждый отряд даже простых лыжников должен был иметь в своем составе радиста с переносной радиостанцией. Для координации.

Пока их не хватало. И их выделяли только на ключевые участки. Но к зиме обещали поставить необходимое количества. Равно как и радистов. Благо что каких-то особых сведений и умений для полевых радистов не требовалось для такой обстановки.

Кроме того, все дирижабли, выходя на задание, имели небольшой запас 250-килограмовых бомб и несколько турелей с 13-мм пулеметами. А потому в случае необходимости могли оперативно поддержать огнем любой из отрядов. Обстреляв, например, с высоты 2–3 километров опушку леса, где принял бой отряд беглецов. Да, 13-мм пуля на такой дистанции уже серьезно ослабевала, даже несмотря на то, что стреляли сверху-вниз. Но все равно сохраняла приличную убойность. Хотели еще и легкие гаубицы на них поставить — те самые — 76-мм. Но не успевали. Во всяком случае — к этой операции.

Но она явно была не последней.

Ведь предстояло наводить порядок в Средней Азии с их откровенно утомившими басмачами да на Дальнем востоке с хунхузами. Ну и в иных регионах вроде Кавказа и Украины, где творилась масса всего интересного. Печальная известная в XXI веке Днепропетровская группировка не на пустом месте возникла и имела довольно глубокие исторические корни. И в междуречье Дона и Днепра все было не ладно в плане законности и в 1927 году. Да и дальше за Днепр — чудес хватало. На Кавказе же действовала так называемая нефтяная мафия со своими боевиками. И они все покамест не понимали, что их время кончилось. Для чего Уральскую ОПГ и планировалось подавить с особой решительностью и бескомпромиссностью. В надежде на то, что остальные, поняв, что к чему, сбегут из страны, хотя бы частью. Ну или сбавят обороты, облегчив последующее наведение порядка. Для чего, кстати, среди прочего, особенно широко и подробно в прессе эта операция и освещалась.

Михаил Васильевич не собирался играться с этими ребятами. Ведь попросили же их по-хорошему. Не услышали. Подумали, что вежливые люди — слабые люди. И вот теперь их вежливо выносили вперед ногами или выводили, также вежливо заломив руки за спину. Иной раз до вывиха суставов, опять-таки предельно вежливого. И то ли еще будет…

[1] После публичного осуждения Свердлова все топонимы и прочие производные культа его личности были приведены к изначальному состоянию.

[2] На самом деле не совсем сталь Гадфильда. Это была броневая высоколегированная сталь с высоким содержанием марганца, которую по инерции так называл (сталью Гадфильда). В данном случае важнейшим легирующим компонентом, кроме марганца, выступал никель.

1927 год, октябрь, 11. Москва

Зазвучал проигрыш электрогитары.

Потом еще.

И еще.

Нарком улыбнулся. По-доброму так. Тепло. За минувшие почти что два года он совсем уже отвык от этого звука. Да, звучала она не так чтобы шикарно. Да и к усилителю были вопросы. Но это была электрогитара и она извлекала достаточно громкий звук, слегка обработанный предусилителем.

Казалось бы — где электрогитара, и где 1927 год? Фрунзе даже и не думал об этом, пока совершено случайно не наткнулся на очередную сводку технических новинок и изобретений. Тут то его и «накрыло» с очередной идеей.

Оказалось, что в 1923 году уже имелись в продаже вполне серийные гитары Gibson L-5 — акустика со звукоснимателем. Очень, надо сказать, востребованные. Так как без звукоснимателя и усилителя струнные тонули в потоке духовых и ударных. В 1925 году Джордж Бошам изобрел магнитный звукосниматель — тот самый тип, который и требовался для нормальных электрогитар.

Усилители звука тоже вполне существовали. Ламповые. Все чин по чину. Да и проблем с предусилителем и эффектами особых не наблюдалось — вполне рабочие вопросы.

Так что все необходимое имелось в наличие.

Оставалось все это соединить воедино, что получилось лишь в 1950-е. В оригинальной истории. Просто потому что так звезды легли. Другие тренды в музыке требовали иных технических решений. Тут же — вот — Фрунзе смотрел на гитариста из коллектива музыкального театра Немировича Данченко и слушал, как он делает то, чего здесь не было и быть не могло.

Строго говоря — это был его второй музыкальный эксперимент. И, судя по тому, как рядом ворковал руководитель театра — вполне успешный.

Сам Михаил Васильевич ни петь, ни играть не умел.

Вообще.

Но Михаилу Васильевичу очень не нравилось, что в музыкально-развлекательной сфере практически весь советский бомонд заглядывал в рот условному Западу. Понятно — оттуда приходило все самое интересное. Однако вместе с тем и появлялся некий контроль. Этакий эффект метрополии, формирующий своего рода низкопоклонство. И бороться с ним в лоб было глупостью несусветной. Ведь альтернативы все равно никакого Союз предложить не мог. А значит тупое отрицание лишь усиливало эффект зависимости и только все усугубляло. Требовалось замещение. Формирование неких встречных трендов аналогичной силы и мощи.

По книгам Фрунзе сумел пропихнуть доминанту самой разнообразной фантастики. И к 1927 году вовлечь в это направление десятки писателей разного калибра.

В живописи и скульптуре он «топил» за гиперреализм, поддерживая самых толковых художников, работающих в этом направлении.

В кино уже ударно трудился Эйзенштейн, снимавший этакую жуткую химеру меру Звездных войн и Вархаммера. Да и иные проекты на подходе имелись. Опять-таки — фантастические. Например, готовилась к экранизации «Чужой» в по книге Беляева, что должно было стать феерией похлеще звездных войн.

Оставалось что-то сделать с музыкой.

Самым простым решением стал рэп.

Понятное дело — не афроамериканский. Его попросту еще не существовало.

Фрунзе как рассудил?

Что такое рэп?

Это стихи, произносимые речитативом под какую-нибудь простенькую музыку. В базе.

Оглянулся по сторонам.

И обнаружил широкий пласт народных традиций такого рода. В первую очередь, конечно, сельскую, частушечную. За что он ухватился. Подыскал исполнителей. И стал раскручивать.

С подачи супруги отправился к руководителю музыкального театра Немировича Данченко. И поначалу не смог его сильно заинтересовать. Тот с ним стал сотрудничать только из уважения к положению. Но все изменилось, когда он добавил в композицию вокальные вставки, где кто-то пел в оппозицию с читающему речитативом. Ну и танцы — опять-таки надергав из разных традиций массу очень подвижных, местами акробатических фрагментов. Тем более, что в 1930-е так и так существовала традиция показательных армейских танцев, которые легко бы дали фору брейк-дансу.

И вот в таком виде — зашло.

Прям вот вообще и добротно зашло.

Тем более, что никаких чужеродных элементов не имелось. И голоса исполнителей Немирович Данченко подбирал приличные. То есть их не хотелось пристрелить из-за омерзительности звучания. Здесь с этим все было очень хорошо. Да и тексты были легкими, озорными[1].

— Настоящая народная советская музыка! — прямо-таки вопили все плакаты.

А выступления в его театре стали собирать аншлаг за аншлагом.

К осени же 1927 года новый музыкальный жанр начал не только расползаться по стране, но и даже вызывать определенный интерес за ее пределами. Теперь же Фрунзе пытался прокачать металлическую музыку в формате «настоящей революционной».

Первой композицией должна была стать знаменитая Nothing ElseMatter, текст которой, в переводе Radio Tapokон достаточно неплохо помнил. Не без пробелов. Но его доработали. И музыку более-менее подобрали с его помощью похожую. Теперь трудились над «Советским маршем» из RedAlert. Опять-таки в некоторой адаптации.

Сейчас главное — запустить тренд.

Ну а дальше? Фрунзе полагал, что дело пойдет само по себе.

Тем более, что на дворе были ревущие 20-е и подходили 30-е в которых очень хорошо «заходила» энергичная, эмоционально заряжающая музыка вроде марша авиаторов или чего подобного. Поэтому Михаил Васильевич был уверен — металл зайдет, особенно если следить за тем, чтобы там всякой мутоты не пели. И Немирович Данченко полностью с ним соглашался.

Он уже предвкушал и концерты, и грамм-пластинки, грозящие не только огромной известностью, но невероятными гонорарами. Долю с которых, правда, он должен был платить Фрунзе. Но это совершенно не огорчало.

За кадром же оставались бурные работы над еще одним очень важным в идеологическом и коммерческом ключе проектом. А именно магнитофоном.

В 1925 году Курт Штилле изготовил первый магнитофон с записью звука на металлическую проволоку. А Фриц Пфлеймер вот буквально недавно запатентовал использование бумажной ленты с нанесенной на нее магнитным порошком вместо проволоки. Поливинилхлорид же уже микро-порциями выпускался в СССР, в том числе и мягкий.

Так что слепить это все во едино не требовало большого ума. Разумеется, выкупив все связанные патенты и самым тщательным образом «закрыв» их дублями в наиболее важных странах мира.

А сейчас «развлекался» тем, что пытался с помощью сборной рабочей группы создать коммерческий магнитофон. Такого формата, чтобы создать ударную конкуренцию граммофонам и патефонам. Ведь пластинки быстро выходили из строя и имели ограниченное звучание. А тут — такое раздолье!

Что он хотел сделать?

Кассету типа Stereo 8 с бесконечной лентой, где-то на час общего звучания. И какой-нибудь простенький магнитофон для нее. Бытовой. Чтобы дома использовать вместо патефона.

Почему Stereo 8? Она была попроще как технология, нежели более привычная — с двумя бобинами. И существенно дешевле. Как сама кассета, так и магнитофон. Может не самая прогрессивная конструкция, но для старта продвижения нового направления — самое то.

Так что финансовые перспективы у новой музыки, в силу указанных приготовлений, были намного шире, чем мог себе только представить Немирович Данченко. Но Михаил Васильевич его не обнадеживал раньше времени. Вдруг у него ничего не получится? Жизнь она такая. Всегда может все вывернуть наизнанку в самый неподходящий момент…

Тем временем, пока Фрунзе в очередной раз «зависал» в музыкальном театре, Дзержинский, науськанный разного рода «наушниками[2]», почуял недоброе. Он решил посетить медицинские лаборатории, которые организовал нарком. Тот не особенно распространялся о том, чем там занимаются. Да и про яды знал. Вроде как. Хотя это не точно. Поэтому Феликс Эдмундович и напрягся.

Да, ему и раньше всякие гадости про Михаила Васильевича рассказывали. Но последнее время, как он стал особенно влиятельным, поток доносов на него стал совсем уж неприличным. Так что глава ОГПУ стал все больше сомневаться в своем соратнике и друге.

И вот — улучшив момент — решил этот аспект проверить.

В одну лабораторию зашел. Не то. Во вторую. Аналогично. В третью. Тоже самое.

Везде и всюду научно-исследовательские группы трудились над разными аспектами повышения эффективности военно-полевой медицины. Причем не просто трудились, но и имели результаты. Пусть и не самые выдающиеся.

Главное — нигде никаких ядов или чего-либо схожего с ними не наблюдалсоь. А уж с этой гадостью Феликс Эдмундович последнее время много возился. Точнее сталкивался. Терзаясь загадкой гибели Зиновьева.

Но нет — не оно.

И вот — последняя лаборатория и последняя надежда.

Его встретила Ермольева Зинаида Виссарионовна, которая ее и возглавляла.

— Добрый день, Феликс Эдмундович. Вы к нам? — спросила она с совершенно невозмутимым видом.

— Да. Вы здесь старшая.

— Так и есть. Заведующая.

— И чем ваша лаборатория занимается?

Следующие полчаса он вынужденно прослушал лекцию о том, что такое антибиотики и какую революцию они совершат в медицине, если им все удастся. Она привыкла общаться с Фрунзе, а тот любил вникать. Пусть даже ничего толком не понимал, но всегда хотел разобраться. Вот и вывалила на Дзержинского целый ворох довольно сложной в восприятии информации. Как, впрочем, и в предыдущих лабораториях.

— Вы я вижу обескуражены?

— О да. Это действительно будет великим лекарством. — соврал Феликс, в голове которого не укладывалась ситуация. Ведь дыма без огня не бывает. И не могли же на Фрунзе клеветать совсем уж в наглую, без каких бы то ни было оснований. — И что у вас уже есть успехи?

— Мы смогли выделить подходящую культуру. И сейчас проводим клинические испытания.

— Это как?

— Предлагаем безнадежным больным принять участие в опыте с некоторым шансом на выздоровление.

— И каков этот шанс?

— Мы обнаружили аллергию на лекарство у части больных. Для них опыт закончился неудачно. Но в абсолютном большинстве случаев мы добились успеха. Больные выздоравливают. Пока еще рано делать какие-то глобальные выводы, но пока нет оснований считать, что испытания провалятся. Слишком устойчив позитивный эффект. Уже в ближайшие месяцы, судя по всему, нам придется заняться решением весьма нетривиальной задачи по промышленному производству этого лекарства. Не только для армии, но и для всего Союза. А, возможно, и на продажу заграницу, так как это даст много валютной выручки, как не раз говорил Михаил Васильевич.

— Понятно, — кивнул Дзержинский. — Благодарю за работу. Вы делаете действительно очень важное и нужное дело. Очень рад нашему знакомству. Если вдруг понадобится моя помощь — прошу — обращайтесь смело.

И пожав ей руку, оставил свои контакты.

После чего вышел на улицу.

И сел на лавочку.

Опустошенным и отрешенным.

Он специально потрудился и составил список лабораторий, связанных с Фрунзе, хоть как-то подходящих для опытов с ядами. Во всяком случае Михаил Васильевич не сильно и шифровался в своих действиях. Но нигде он не обнаружил ничего даже отдаленно напоминающее то, о чем ему постоянно «жужжали» в доносах. Причем обошел он эти лаборатории не «в одну каску», а прихватив специалистов по ядам из профильной лаборатории при ОГПУ. Они «хвостиками» за ним болтались. И присматривались, принюхивались, задавали вопросы, в том числе неудобные.

Все было на виду.

Никто ничего не скрывал.

И люди занимались делом. Большим, хорошим и позитивным делом. Которое по каким-то причинам Фрунзе пока не спешил освещать в прессе. Да и вообще — по возможности шифровался, стараясь, чтобы о деятельности этих лабораторий не болтали. Но на то, видимо, у него имелись веские причины. Хотя о медицине они никогда не говорили. Ну, кроме бесконечных причитаний наркома о здоровье Дзержинского. Иной раз даже начинало казаться, что он словно заботливая мамочка о нем печется. В остальном же им было, о чем поговорить на другие темы…

— Феликс Эдмундович, — спросил один из его охранников. — С вами все в порядке?

— Нет… не все…

— Вы плохо выглядите.

— Еще бы! — рыкнул он. — По машинам!

И направился к себе.

Ему безумно стало интересно — кто же это бомбардирует его доносами. Понятно — анонимными. Но ведь встречались и подписанные. Вот он и хотел пообщаться с этими «прекрасными» людьми. Очень хотел. И выяснить — на кого они работают и зачем клевещут на Фрунзе? Не враги ли революции они случаем?

В Сочи же в это самое время разгорался скандал.

Надежда Аллилуева, выехавшая с мужем на юг, откровенно паниковала и «била копытом». Что, впрочем, было для нее совершенно обычной историей…

Она выросла в семье профессионального революционера. И уже к своим 15 годам была в полной мере «пропитанной» всей той атмосферой «борьбы за светлое будущее» в которой жил ее отец. Когда же на горизонте появился достаточно молодой и лихой революционер в лице Иосифа она без всяких сомнений убежала с ним. Как та задница — на встречу приключениям.

Любовь?

Возможно.

Но много ли 15-летних девочек сбегают из дома с едва знакомым им мужчиной? Да таким, который старше их почти на четверть века? Причем не «под венец», а несколько лет выступая в роли не то «походной жены», не то просто любовницы.

Впрочем, это рандеву закончилось. И они оформили свои отношения. Но тут оказалось, что Наденька, воспитанная в определенных традициях, ничего не смыслит в делах по дому. И вообще — всем увлечениям предпочитает общественные занятия, постоянно вмешиваясь в дела супруга.

Если поначалу Сталину такая задорная «дивчина» была по душе. То с возрастом «шутка затягивалась». И терпеть «охреневшую бабу», олицетворявшую собой советскую форму идеи о равноправии мужчины и женщины становилось все сложнее.

А власть Наденька любила.

И влияние.

И вообще купалась во всем этом, откровенно млея от своего могущества. Фактически вокруг нее в Москве существовал целый кружок с довольно серьезным общественным влиянием. Ну или салон, если говорить на старорежимный манер. И, к слову, именно она познакомила Сталина со своим знакомцем — Хрущевым, обеспечив тем карьеру «кукурузнику».

Что там произошло в 1932 году сложно сказать. Но ее манера дергать тигра за усы попросту не могла закончиться ничем хорошим. Вот она и «застрелилась» от «нестерпимых головных болей…»

Здесь же заканчивался 1927 год. И она вместе с мужем сидела в Сочи вдали от общественной, сиречь светской жизни, отчетливо и растущим отчаянием ощущая, как все то, к чему она привыкла, заканчивается… уходит безвозвратно. И что еще несколько месяцев сидения тут — и там, в Москве они уже будут никем, и звать их станут никак.

Вот и закатывала мужу очередную истерику…

Иосиф Виссарионович сидел в кресле-качалке на веранде и дышал морским воздухом. Он был укрыт пледом. И чувствовал себя относительно неплохо. Во всяком случае лучше, чем в помещении.

Он умирал.

Он это понимал.

Простуда перешла в какую-то тяжелую стадию и уже мучала его легкие. Терзала. Кашель стал страшным. А сил совершенно не оставалось для работы. И с каждым днем становилось все хуже и хуже.

Рядом бесновалась Наденька, упрекая его во всем на свете. Включая то, что она потратила на него лучшие годы своей жизни. Хотя сама же за ним и увязалась.

Вышагивала. Суетилась. Махала руками.

И… вдруг оступилась. В запале шагнув на край ступеньки.

Пошатнулась.

Взмахнула руками.

И упала, рухнув на землю. Ударившись при этом головой о каменную кадку с цветами.

— Тишина… — тихо произнес Иосиф с нескрываемым блаженством. — Наконец-то тишина…

— Может помочь ей? — спросил один из его верных людей, что даже в сложившейся ситуации последовал за ним.

— Помоги-ка мне лучше набить трубку…

[1] Общая стилистика получившегося направления во многом сближалась с творчеством группы Отава Ё, представленная, например, в композиции «Сумецкая». И внешних призраков именно негритянского рэпа практически не имела.

[2] Наушник — это старое название человека, которые нашептывает что-то на ухо. Обычно так называли тайных клеветников и прочих подобных людей.

1927 год, октябрь, 18. Москва

Несмотря на «горячую» обстановку на Урале страна в целом жила своей жизнью. И кроме острых сводок в газетах почти что и не касалась тех обстоятельств.

Да и там все очень быстро стихало. Оказавшись на проверку довольно хлипким пережитком отходящей эпохи. Например, укрепленные «малины», появившиеся в ходе Гражданской войны. Этакие операционные базы, опираясь на которые банды контролировали свои территории, еще до того, как удалось их взаимоотношения перевести в формат картельного сговора. К 1927 году в них преимущественно хранили «общак», ту его часть, которую по какой-то причине нельзя было легализовать. Из-за чего, кстати, за них так и дрались в первые дни.

Золотой век таких «малин» пришелся на первую половину 20-х годов. Когда иной раз не всегда можно было разобрать — кто свой, кто чужой, и кто кого сегодня будет пытаться ограбить.

Издержки Гражданской войны.

Точнее даже не самой войны, а той политики, которую проводил Ленин для удержания советской власти в регионах. Он находил лидеров, с которыми можно было договариваться и договаривался. Их идеология и глобальные цели не имели особенного значения. Хоть там сами черти хороводы водят — плевать. Главное, чтобы советскую власть поддерживали.

Это была химера.

В чистом виде химера, не имевшая никакого отношения к государству. Но так коммунисты и не постулировали создания крепкой державы, рассматривая ее только как временную меру на пути к бесклассовому обществу[1]. Что, в прочем, и аукнулось им потом ни раз. А еще икнулось и прочими образами отозвалось…

В оригинальной истории Сталин в 1936–1939 годах очень осторожно и деликатно зачистил самую верхушку этих «ухарей». Да притушил наиболее невменяемых на низах. Основная масса этого условного ОПГ, а точнее картеля из целой россыпи организаций, вполне себе выжила. И более того — даже встроилась, сохранив, а местами и упрочнив свое положение, приняв власть «сюзерена» в обмен на некую регламентацию объемом «прилипающего к рукам».

На большее он был не готов по ряду причин.

В первую очередь потому, что у него банально не имелось спецназа для силового решения вопроса. А без него он и то, что проворачивал сумел сделать с огромным трудом и большими жертвами. Да и оперативники под рукой у него были весьма и весьма скромные, привыкшие больше дела фабриковать, чем расследовать.

Кроме того, сам Иосиф вполне был продуктом своего времени и среды. А потому, несмотря на стремление к личной власти, не слишком то жаждал построить крепкое государство как систему. Поэтому его этот условный вассалитет вполне устраивал при условии демонстративной лояльности.

Фрунзе же решил не заниматься фигней.

У него и технические возможности имелись, и моральных ограничений он не испытывал. Прекрасно зная о том, что эта история с уральскими ОПГ разного пошиба уходила еще во времена царя и, в целом, сохранялась в преемственной форме до XXI века. Да менялся характер «трудовой деятельности». Но так или иначе — кланы, «державшие регион», оставались во многом либо теми же самыми, либо так или иначе связанными.

И, раз так легли звезды, то было бы недурно этот вопрос решить. Понятно, что не раз и навсегда, но хотя бы на полвека. Для чего он бил в самое мясо. И выбивал не столько руководство, сколько тело системы. Лишая его основы — ресурсов и экономической базы. Именно по этой причине чистились «малины». Именно по этой причине чистились партийные и чиновничьи ряды. Ну и так далее.

По возможности обходясь без расстрелов.

Задержанных вывозили из региона куда-нибудь подальше — в специально создаваемые трудовые лагеря где-нибудь в Казакстане[2], Восточной Сибири или Карелии. Не просто в чистые поля. Отнюдь, нет. Бараки и все минимально необходимое для жизни им обеспечивалось.

Лагеря, кстати, делались небольшие. Человек до ста в каждом. Чтобы легче было их перемещать, вслед за трудовыми задачами, например, по расчистке полосы для прокладки железной дороги. Да и откуда взять большие? Их ведь буквально «на коленке» начали «лепить» в процессе расследования «дела Тухачевского».

Так или иначе — за дело взялись лихо и прямо-таки с кавалерийским напором. И буквально за первую неделю сумели создать шок-эффект, вынудивший многих замешанных бросить все и податься в бега. Так что к 18 октября стычки почти полностью переместились в поля и стали носить эпизодический характер. А города «остыли» и перешли к простой мирной жизни.

Более того — это все успело отразиться и на жизни простых граждан. Цены то упали. Так как с них отрезали то, что «прилипало» по разным схемам к рукам того самого конгломерата местных ОПГ. Что обеспечило нарастающую поддержку этой полицейской операции среди простого населения…

Но не ей единой жило медиа-пространство Союза. Это была уже не самая жаренная новость. Так, например, 18 октября 1927 года в Москве — столице СССР — произошло знаменательное событие. Открылся первый в истории планеты конвент фантастов. И Михаил Васильевич участвовал в его открытии с приветственной речью…

— … и я верю, — говорил он, — что когда-нибудь человечество сможет уже оформиться в единый здоровый организм, а потом родиться — выйдя из той утробы, в которой его вынашивает планета Земля. Именно по этой причине я считаю, что фантастика — важнейшее из направлений литературы. Всякая фантастика. И та, что повествует о будущем, и та, что рассказывает о каких-нибудь средневековых приключения, и та, в которой с былью переплетается сказка и даже магия. Все это — важнейший инструмент для развития общественного сознания. Его широты. Гибкости. Пластичности. Ибо совершенно не ясно с чем мы столкнемся там, за пределами Земли. И мы должны быть готовы, сохраняя адекватность и здравомыслие встретить даже дракона, торгующего в разнос пирожками где-нибудь на Красной площади…

Фрунзе там выступал как один из руководителей СССР. Вместе с Луначарским, ограничившимся более скромным выступлением о фантастике как о новом виде общественного сознания. Без которого, по его мнению, было невозможно преодолеть футур-шок от научно-технического прогресса. Ведь вон уже сколько людей, и вполне здравомыслящих, стали кричать про уход на природу… подальше от прогресса. Так сказать — к истокам. Ломаются… Перегреваются… Перегорают…

Выступали и писатели.

Не только советские. Хотя «наскрести» по всему миру представителей этого направления литературы оказалось очень сложно. В силу его крайней ограниченности. Поэтому иностранные делегации были больше представлены издательствами, журналистами и просто любопытствующими. Да и они не приехали бы, если бы Союз не оплатил им дорогу и проживание, включая банкеты-фуршеты и так далее.

Пиар стоил денег.

И Михаил Васильевич в дуэте с Луначарским сумели убедить ЦК в необходимости выделения этих средств. Не таких уж и больших, хоть и ощутимых.

Но долго на этом конвенте нарком не задержался. Выступил. Немного «пожал руки». И побежал по делам, каковых у него хватало. Прежде всего кулуарных, ставших куда более важными последнее время…

— У меня иной раз ощущение, что революция продолжается… — отхлебнув чаю произнес Каганович. — Столько всего постоянно происходит. Такие титанические подвижки.

— Так и есть, — ответил вполне серьезно Дзержинский.

— Революция — это не беготня с винтовками. Настоящая революция — это изменение нашей жизни. Нашего мышления. — добродушно произнес Фрунзе. — Разруха, она ведь не в сортирах, она в головах.

— Как-как? — оживился Каганович.

— В головах, говорю, разруха, а не в сортирах. Вот заходишь ты, допустим, в переулок. Видишь — нассали. Грязно. Воняет. Кто виноват?

— Кто нассал. — не задумываясь ответил Каганович.

— На первый взгляд — да. Но, если глянуть глубже, то не все так однозначно.

— Отчего? Как по мне — все очень однозначно.

— А скажите — как быть человеку, ежели ему приспичило? Всякое же бывает. С физиологией не повоюешь. Ей сколько не приказывай, а иной она не станет. Природа-с.

— Да. Бывает. Но ссать в подворотнях это… — скривился Каганович.

— А где же этому бедолаге еще пристраиваться? Уж не на улице ли?

— Ну…

— Проблема это комплексная. И виновно в нем намного больше людей, нежели можно подумать на первый взгляд. Тут и сам исполнитель, конечно. Но ведь город большой. И тебе не всегда можно дойти до сортира. А на людях, допустим в сквере, справлять такие дела стыдно. Девицы же смотрят. Да и вообще. Но куда идти? Общественных туалетов то нет. Те люди, что наверху сидят, о них не подумали. Ибо сами с такой нуждой обычно не сталкиваются. И жизнь видят либо из окна своего кабинета, либо из окна автомобиля. У них все хорошо. Плохо у тех, кем они управляют.

— Ну так-то да.

— Но ведь люди как-то оказались у власти. В демократических странах их выбирают сами граждане. В монархиях или диктатурах — назначают. Суть от этого не меняется. Их кто-то на эту должность ставит. И этот кто-то отвечает за то, как сей чиновник трудится. Вот и выходить — нассал в подворотне один, а виновато общество. Слишком много слоев и взаимосвязей. А почему виновато? Потому что, как я выше сказал — разруха она не в сортирах, она в головах.

— Тут уж вы хватили. Слишком все глобально как-то выходит…

Это была их первая встреча в таком формате. И заходили они на важную беседу издалека…

Каганович, сидевший с 1925 года на Украине к концу 1927 года уже вошел в терминальную стадию конфликта с местными националистами. И искал отчаянной поддержки в центре.

Изначально он опирался на Сталина, но тот не стремился ограничивать «оборонительный национализм» УССР. И спускал все на тормозах, но и не говорил «нет». А в оригинальной истории в конце концов сделал окончательный выбор не в пользу Кагановича, сняв его с должности. Теперь же, когда Иосиф Виссарионович выбыл из игры, тот решил обратиться к Фрунзе. Тем более, что нарком и сам находился в достаточно натянутых отношениях с украинской компартией.

Лазарь Моисеевич был не шибко образованным, мягко говоря. Как и большинство революционных вождей. Но был безумно энергичным, решительным и крайне деятельным. Более того, что крайне важно, полностью разделял позицию Фрунзе и Дзержинского по национальному вопросу. Ибо национализм не признавал ни в каком виде. Хотя и был вынужден мириться с тем положением дел, какое имелось. А позиция по НЭПу и образование выглядели вполне поправимыми аспектами. Во всяком случае, куда менее значимыми, нежели национальный вопрос.

Вот Фрунзе и решился на сближение с этим крайне энергичным персонажем. Может быть не самым влиятельным, но чрезвычайно удобным на практически любом направлении. Если к нему приставить толкового помощника, разбирающегося в порученном вопросе, то он был способен лбом тоннели прокладывать…

Плавно беседа перешла на тему Украины. И, почти сразу, коснулись производств. Это было, по большому счету, неизбежно.

— Я понимаю, Михаил Васильевич, ваши опасения. Украина действительно очень уязвима. Но нельзя же так — на голодном пайке. Вы ведь совсем уж режете ножом по живому без всякого наркоза. На Украине это вызывает растущее недовольство.

— Разве моя задумка поставить в Днепропетровске большой автомобильный завод, а в Запорожье большой тракторный — это голодный паек?

— Разумеется! Это воспринимают как кость, брошенную голодающему. Подачку. Вы же понимаете, что украинская компартия желает больше. Намного больше. И ей нужно как-то управлять, что становиться с каждым днем сложнее. Например, судостроение. При царе Николаевские верфи гремели на всю страну. А сейчас?

— Гремели чем? Тем, что отличались крайне низким качеством строительства и постоянно срывали сроки?

— Это частности.

— Это не частности. Если бы не турки, то при царе дешевле бы было строить на севере — в Санкт-Петербурге и перегонять на юг. Сейчас тоже. Но мы ни тогда, ни сейчас этой возможностью не обладаем. Поэтому вынуждены возиться с южными судостроительными верфями.

— Но вы начали строительство большой судоверфи в Новороссийске, а не в Николаеве. Ну или хотя бы в Мариуполе.

— Да. В Новороссийске. Потому что он в должной мере удален от любых вражеских границ. Разве что какую-то угрозу представляют турки. Но они такие вояки… — сделал Фрунзе пренебрежительный жест рукой.

— И все равно, я прошу вас — изыщите возможность. Это становится попросту опасным.

— Опасным? — вклинился Дзержинский. — Чем же?

— Начали ходить плохие разговоры. Очень плохие. При мне, понятно, помалкивают. Но…

— Что?

— Мне стали доносить, что с польской стороны стали появляться люди. И с ними ведутся опасные беседы. Обсуждается гарантии отделения УССР от Союза.

— Этого следовало бы ожидать. — тихо покивав, констатировал Фрунзе.

— Нужно что-то делать. Потому что я не в состоянии остановить эту катастрофу.

— Мы не сможем в ближайшие месяцы провести никакую масштабную операцию на Украине. — нахмурив лоб, произнес Дзержинский. — Все наши силы пока сковал Урал. Во всяком случае силами ОГПУ и НКВД. Армия, понятное дело, не в счет. Но без моих ребят это все лишено смысла.

— До весны, скорее всего, твои молодцы там скованны. — кивнул Фрунзе. — Или даже до лета.

— Да, где-то так.

— А с украинскими боевиками, что шалят в Польше, они как порешали? Это ведь больное место для поляков.

— Я сам в эти круги не вхож. Но, я слышал, что те вроде как затихли и сейчас не озоруют.

— Ясно. — нахмурился нарком.

— Нужно еще что-то. Иначе до весны они не досидят.

— Зимой решатся начать кампанию?

— Треть сил постоянной готовности на Урале.

— А Польше какой с этого резон? — поинтересовался Дзержинский.

— Ясное дело какой. Предлагают конфедерацию создать с Украиной и Белоруссией. Вроде как обновленную Речь Посполитую.

— В Белоруссии разве тоже угроза?

— Белоруссию они планируют завоевать. Болтают, будто бы французы пообещали им танки и прочее оружие. А, возможно, даже завозят кораблями. Во всяком случае нашим в том же Киеве говорят, что танки уже поступают. Рено. Англичане тоже чем-то их снабжают. Кажется, артиллерией и самолетами, но это не точно. Это все нужно проверять.

— Тайно завозят? — уточнил Дзержинский, что-то черкнув на салфетке.

— Тайно.

— Все равно — зимой или в зиму они не начнут. — уверенно произнес Фрунзе. — Всю эту технику нужно освоить. Подготовить экипажи и расчеты. Это время. Кроме того, польская армия — это старая армия Российской Империи. Ее осколок. А значит замашки и ухватки у нее такие же. Значит кампанию начнут по весне. Если вообще начнут.

— И вы думаете не нужно ничего подкинуть этим страждущим?

— Подкинуть кое-что можно. Смотрите. В Серпухове сейчас есть маленькое предприятие. Опытное. На нем сейчас отрабатывают одну технологию…

И дальше Фрунзе рассказал про свою идею легких тральщиков. Деревянных. По типу еще не существующих YMS— самых массовых тральщиков США времен Второй Мировой войны.

Это были небольшие цельнодеревянные суда водоизмещением около 250–300 тонн с парой дизелей. Вот что-то такое нарком и задумал строить. Массово. Потому что массовый типовой кораблик такого водоизмещения был нужен не только как тральщик. Даже с деревянной обшивкой.

Каганович внимательно выслушал объяснение Фрунзе. И скептически покачал головой.

— Почему? Что вам не нравится?

— Масштаба нет. А у них амбиции играют. Ну какие деревянные тральщики? Они линкоры строят хотят. Гигантскую плотину и огромные предприятия по переработке металла. Вот вы электрометаллургию очень поддерживаете и продвигаете. А там, в Киеве, болтают, что если бы поставили большую плотину в районе Запорожья, то рядом можно было бы поставить завод-гигант по выпуску дешевой электростали. И так во всем.

— Поэтому автозавод они и воспринимают как подачку?

— В том числе.

— Ясно… — хмуро кивнул Фрунзе. — Значит тральщик вы даже не поедете смотреть?

— Почему не поеду? Съезжу. Для общего кругозора интересно. И им расскажу. Но, думаю, что их это только разозлит.

— Хорошо. Тогда постарайтесь в самые сжатые сроки составить мне справку по тому, какие реальными силами они располагают. Вы ведь в курсе этого вопроса?

— Очень ограниченно. Сами понимаете — я там повязан по рукам и ногам. До меня только отдаленные слухи доходят. И то — кусками. К тому же я учусь, а это отнимает время.

— То, что учитесь — большой молодец. Тогда сделаем так — держите руку на пульсе. Если что — постарайтесь как можно скорее дать нам знать. А сами продумайте пути отхода. Вряд ли вам там уготована какая-то благая судьба. Может и не сразу, но точно.

— Я лучше вас это понимаю, — с укором произнес Лазарь Моисеевич.

— Извините. Но проговорить я это должен был.

— Я понимаю. Вам не за что извиняться.

— И постарайтесь не подставиться. Особенно следите за тем, чтобы к ним не попали ваши сообщения, направляемые нам. Ругайте нас среде них. Чтобы вас воспринимали если не как своего, то как минимум — как недовольного нами. Сами же подготовьте конспиративные квартиры, закладки и транспорт, чтобы как все начнется — убраться оттуда как можно скорее. Феликс Эдмундович, я думаю, вам в этом поможет.

— Разумеется, — серьезно кивнул Дзержинский.

И беседа продолжилась. Но уже в другом ключе, более позитивном. В так сказать чайном формате совершенно типичном для Союза. Это когда сидя на кухне обсуждают какие-то глобальные вопросы от жизни на Марсе, до путей развития общества и урожая огурцов у бабы Вари…

[1] Бесклассовое общество подразумевает отсутствие государства как такового. Ибо государство невозможно даже теоретически в таком обществе, ибо социальный класс определяется характером трудовой деятельности. А значит если человек служит, то он будет служащим. А если работает на заводе слесарем — то рабочим. И единственный способ эту проблему устранить заключается в ликвидации функциональной дифференциации общества, что автоматически делает существования государства невозможным. В этом марксизм кардинально сближается с анархизмом. Идеология марксизма в этом плане (да и вообще) была буквально соткана из системных противоречий, доставшихся ей в наследство от Гегеля и его идеализма. Являясь, по своей сути, его развитием, со всеми, как говорится, вытекающими неприятностями, характерными как для идеализма в целом, так и данной его ветки.

[2] С 1920 по 1936 годы существовала Казакская Автономная Социалистическая Советская Республика в составе РСФСР. В период с 1920 по 1925 год именовалась Киргизской.

1927 год, ноябрь, 1. Подмосковье

— У нас тут экипаж как я погляжу… — растянуто и с нескрываемым скепсисом произнес Фрунзе.

Перед ним стояли «красавцы».

Командир экипажа имел твердое выражение лица и выдавал свое состояние только остекленевшими глазами и легким кряхтением, с которым ничего не мог сделать. В остальном же казался трезвым. Если не принюхиваться.

По его правую руку находился заряжающий. Его красный нос и придурковатая улыбка дали бы фору опытному клоуну. Да и держался он за руку командира отчетливо пошатываясь.

По левую руку располагался наводчик в абсолютно невменяемом состоянии. Держался он за большую бутылку самогона, которую у него при его приближении пытались отнять. Видимо, чтобы убрать с глаз долой. Но не смогли, даже не смотря на его хилый вид. Смотрел он куда-то в пустоту. И был сам в себе. Михаилу Васильевичу было даже любопытно — как он сохранял равновесие то.

Но ярче всего выглядел механик-водитель, который в одном исподнем выплясывал вокруг танка с балалайкой в руке. Босиком. И зачем-то перевязав себе портянками голову. Причем этот кадр, заметив новых зрителей, только задорнее стал «отжигать».

— Ну ка — доложись. — оглядев фееричную картину танкового экипажа, поинтересовался нарком.

Он часто приезжал с внезапными проверками. Поэтому это была еще не самая горячая картинка. Грязного белья выплывало — масса. Так сказать, на тепленьком он ловил многих. Как-то целого полковника застал в бане с молоденькими девочками из местного села. Симпатичными и даже совершеннолетними, хоть и едва-едва. Но у него имелась семья с детьми и шалил он слишком уж вызывающе, подрывая моральный облик советского командира.

Так что эти — богатыри — были не более чем очередной эпизод. Колоритный. Забавный. Но в чем-то даже милый. Так нажраться не каждый сможет.

— Сын. Два. — с трудом выдавил из себя командир танка.

— У него двойня родилась. Сыновья. Вот — отмечает. — перевел командир роты.

— А чего так скромно? Почему не накрыл стол для сослуживцев роты?

— Так… учения же. — растерялся командир роты

— Учения… да… а вот это, — сделал небрежный жест в сторону экипажа, — тоже учения?

— Виноват. — таким же тугим и ломаным языком выдавил из себя командир танка, продолжая не то кряхтеть, не то скрипеть. Видимо стоять ему было тяжело.

— Как у них с подготовкой?

— Отличники. Поэтому я и позволил. Виноват Михаил Васильевич. Но двойня же. Ребята то — орлы.

— Может мне этих орлов перевести в химические войска? Вон какие стойкие. И к токсинам стойкие.

— Больше не повторится. — с трудом произнес командир танка.

— А если вновь двойня родится? Или даже тройня. А?

Он завис.

Видимо думать в таком состоянии для него было крайне тяжело.

— Ладно. Пускай отсыпаются. Через три дня медкомиссия. Если здоровы — продолжат службу. Еще раз повторится — пойдут под трибунал. А сейчас пусть месяц носят красные клоунские носы.

— Не перебор? — осторожно поинтересовался командир полка.

— У нас учения! — рявкнул Фрунзе на мгновение потеряв самообладание. — А эти клоуны его срывают! Сыновья — это важное. Сыновья — это святое! Но они красноармейцы, а не обосранные раздолбаи! А значит дисциплина и порядок во главе угла! А если бы война? А если бы завтра в бой? Их же идиотов поубивают! И их товарищей! И сыновей сиротами оставят! И не только своих! В увольнении или отпуске — хоть упейся. Но на службе будь добр был воинов, а не раздолбаем! Ясно?!

— Так точно! — синхронно гаркнули и командир полка, и командир батальона, и командир роты.

— Вам тоже ясно? — поинтересовался Фрунзе у экипажа.

Механик-водитель вообще никак не отреагировал, продолжая свой «концерт по заявкам телезрителей». Заряжающий молча кивнул, мотнув головой так, что показалась, будто бы она сейчас отвалиться. Наводчик только икнул в знак согласия. Командир же выдал на удивление твердое:

— Так точно.

И даже как-то подтянулся.

Нарком тяжело вздохнул и обреченно махнув рукой пошел дальше, осматривать экипажи. И едва не споткнулся. Потому что у его ног незаметно разместилась какая-то чудная дворняжка непонятного происхождения и самого карикатурного вида, добродушно виляющая хвостом и державшая в зубах змеевик от самогонного аппарата.

— Мда… — покачал головой Фрунзе и невольно потянулся к этой псине, погладив ее. — Хоть один борец за трезвость на боевом посту…

Влияние Тухачевского и его сторонников, выступавших с постоянной критикой легкого танка Фрунзе привели к тому, что он довольно сильно изменился. Из-за последовательной череды изменений и дополнений. Цеплялись то они по делу, но слишком уж въедливо, явно пытаясь целенаправленно «утопить проект». Строго говоря только в сентябре удалось окончательно принять его на вооружение и начать изготавливать. Пока — штучно. Но шла подготовка к серийному выпуску, который обещали наладить где-то к декабрю-январю.

Танк подрос по габаритам, несколько удлинившись. Но основные изменения касались, конечно, внутренней его организации.

От изначальной идеи разместить двигатель по центру, как на еще не существующей танкетке Т-27, отказались. Моторное отделение сдвинули вправо. И отгородили добротным кожухом с теплоизолирующим асбестовым подбоем. Оборудовав его системой пожаротушения. Ручной. Но хоть такой.

Из-за чего пришлось серьезно пересмотреть размещение экипажа. Изначально слева от мотора сидел механик-водитель, а справа — радист. Радиста пришлось убрать. Понятно — это был очень большой недостаток, так как радиостанции тех лет представляли собой довольно проблемные и требующие постоянного ручного контроля решения. Во всяком случае танковые. В которых необходимо было постоянно ловить волну. Но пока так.

Башня изначально планировалась большой и просторной. Однако и ее пришлось немного расширить, введя развитую кормовую нишу для радиостанции. Ну и, заодно сбалансировав, чтобы вращать ее стало легко и просто.

В ней размещалось три члена экипажа — наводчик, заряжающий и командир. На последнем лежали обязанности радиста. Спорное решение. Но впихнуть пятого члена экипажа без еще большего увеличения размера машины не удавалось.

Почему спорное?

Радио выступало важнейшим инструментом связи отдельных машин в единый организм. Без нормальной, хорошо отлаженной радиосвязи даже танковая рота в бою рассыпалась в горсть одиночек. Из-за чего резко падала боевая эффективность подразделений и частей.

Почему рассыпалась?

Потому что задача командира — наблюдать за полем боя и командовать танкам. Крутить башкой на все 360 градусов. Чтобы не прозевать ничего. Поэтому выполнять обязанности радиста он мог только вне боя. Что катастрофически сказывалось на связности действий даже двух танков.

Настолько, что Михаил Васильевич даже хотел еще увеличить башню, сделав ее четырехместной. Но времени на такие эксперименты не оставалось. На носу маячила новая советско-польская война. И остро требовались относительно современные танки — хотя бы такие.

Вооружение тоже претерпело изменение.

От изначальной идеи вооружить машину 60-мм легкой гаубицей Дурляхера отказались. И поставили ту самую легкую 76-мм полевую гаубицу, что выступала базовым полковым орудием. В спарке со станковым 7,92-мм пулеметом, оснащенным водяным охлаждением. Их в едином блоке помещали в довольно крепкую маску.

Что еще?

Появились бронированные надгусеничные полки. В левую из которых переместили радиатор, как на первых танках Астрова, чтобы выиграть внутреннее пространство в самой машине.

Дополнительно поставили маленький 2-хтактный двигатель с ручным стартером на пару лошадей мощностью. Это был так сказать стояночный двигатель, размещенный в моторном отсеке с основным. Он обеспечивал работу электросети на стоянке и выполнял функции запасного стартера. Например, при севших или поврежденных аккумуляторах. Для него даже имелся небольшой бак, в котором бензин смешивали с машинным маслом. Буквально на три литра. Основной же бак вольготно расположился на полу. Специально в такой плоскости, чтобы минимизировать его прострел вражескими снарядами.

Боеприпасы же разместились на стенках боевого отделения.

Дополнительно внутри разместили принудительный вентилятор. Чтобы в жару было не так тяжело ехать и в бою не допускать излишней загазованности.

Гусеницы пришлось увеличить до 250-мм в ширину. Плиту лобовую, пусть и круто наклоненную, довели до 25-мм.

Да вот, собственно, и все.

Из-за чего общий вес танк шагнул за 8 тонн. Но рядный, 6-цилиндровый двигатель мощностью в 90 лошадей вполне справлялся. Разгоняя танк по шоссе до 35 км/ч. Это был тот самый мотор, что шел на трехосную версию АМО 152. Не бог весть что, но для 1927 года — прям очень хорошо. Во всяком случае пока в мире танков быстрее не наблюдалось. Кроме, разве что, поделок Кристи, которые пока оставались в виде прототипов.

Коробка передач пятиступенчатая с постоянным сцеплением шестерен позволяла относительно комфортно переключать скорости. В сочетании с нормальными фрикционами на феродо. Да и вообще — управлять машиной оказалось достаточно удобно и легко. А демультпликатор обеспечивал очень уверенное поведение на бездорожье.

Дополняла «картину маслом» хорошо развитая командирская башня и вполне вменяемые приборы наблюдения. Их напихали от души. Так что и механик-водители не сидел слепым, ни командир. Да и у наводчика кроме собственно прицела имелась панорама с более широким обзором.

Вход-выход и машины тоже продумали.

У механика-водителя был большой люк в лобовой плите. Достаточно толстый, чтобы не ослабляться защиту. У наводчика и заряжающего — два больших люка в передней части крыши башни. Откидывающиеся вперед. Командир мог пользоваться двухстворчатым люком командирской башенки. Дополнительно в корме имелось две распашные дверцы, через которые можно было относительно быстро забраться в танк или покинуть его. А также загружаться. Плюс, при острой нужде, загрузить одного раненого бойца или какой-то важный груз.

Иными словами — легкий танк получился очень и очень приличный. Но Михаил Васильевич создавал не просто танк, а платформу. И она «разожралась». Из-за чего его идея выпускать на базе этого танка легкие артиллерийские тягачи испарилась. Для того, чтобы таскать легкие полевые орудия полкового уровня машинка получалась избыточной. В эту нишу требовалось что-то в духе тягача Т-20 «Комсомолец» или даже вариации на тему танкетки Т-27. Да и вообще, оказалось, что сверхлегкую платформу лучше разрабатывать отдельно. Слишком она слабенькой выходила даже для легкого танка.

Работы по этому новому сверхлегкому образцу бронетехники велись. Но пока было ясно — не успеют. И Фрунзе решил ограничиться гусеничными версиями грузовиков АМО-152. Их как раз уже начали собирать в Дмитрове. Пока штучно. Но уже собирать. Причем как легкие — с 60-сильным двигателем, так и более мощные, с усиленной подвеской и 90-сильным двигателем. Как раз перекрывая нишу полковых тягачей и транспортных средств для орудий потяжелее — дивизионного и корпусного уровня. И, к весне, Михаил Васильевич рассчитывал полностью обеспечить артиллерию частей постоянной готовности гусеничными тягачами.

С организации танковых сил он также решил все переиграть. Изначально нарком планировал их, по старинке, впихнуть в войска. Чтобы не смущать умы. Однако их не удавалось сделать достаточно. А те, что получились, выходили вполне подходящими для подвижных соединений. Да — проблема радиста никуда не девалась. Но немцы громили поляков и французов, опираясь преимущественно на PzKpfw Iи PzKpfwII, которые еще меньше подходили для этих целей. Так что, поразмыслив, Фрунзе решил создавать этакий местный вариант батальонных тактических групп, подкрепленных мотопехотой на грузовиках[1]. По задумке — три штуки, под единым полковым командованием. Но что там получиться — надо будет посмотреть. Главное — развертывать все последовательно. Сначала полностью «упаковать» первую БТГ, потом вторую и так далее.

А то вдруг что-то пойдет не так?

В свое время Союз уже поймали со спущенными штанами в 1941 году, когда по бумагам у него имелись довольно многочисленные автобронетанковые силы. Только уровень их укомплектованности людьми и техникой оставлял желать лучшего. Из-за чего их боеготовность вышла очень дурной. И вышли этакие мехкорпуса Шредингера. А тут даже одна полноценно развернутая БТГ — уже хлеб. Особенно если получиться 122-мм полковые орудия поставить «на гусеницы» и соорудив на базе имеющегося танка легкую арт-САУ[2]. Ничего сложного он не задумывал. Вместо башни и крыши поставить открытую рубку, куда с минимальными переделками «ворячивать» орудие. И собственно все. Даже такие «агрегаты» должны были кардинально поднять боеспособность этих БТГ.

Плюс зенитные средства, чтобы прикрывать эти части на марше.

Если получится — сделать несколько аппаратов на базе танка, впихнув в баню либо спарку 13-мм пулеметов, либо четверку 7,92-ммых. Если нет — на базе грузовика лепить эрзац-сау. Их, в принципе, должно было хватить…

В отличие от частей постоянной готовности. Которых явно было недостаточно для войны с Польшей. Численно. Слишком широкий получался вероятный фронт, в котором и Украина могла поучаствовать. Так что, на базе территориальных частей он решил начать развертывать так называемые «легкие силы».

Да, личный состав, что переходил туда, заключал контракт на сверхсрочную службу. Из-за чего в теории относился к частям постоянной готовности. Но вооружался и оснащался он совсем иначе. По уровню подготовки был кардинально ниже — просто не успел «прокачаться». И сводился либо в роты, либо в батальоны из-за нехватки компетентных командиров для полкового или более высокого уровня.

Так что, по своей сути, они получались промежуточными.

Почему «легкие»?

Потому что велосипедные. Грузовиков пока для них не хватало. А обычная пехота в предстоящей войны была слишком медленной, чтобы всюду успевать. Это можно компенсировать мобилизацией, но Фрунзе хотел обойтись без нее. Слишком уж она сильно била по экономике страны.

Велосипедов же мал-мало хватало. Так как первую волную заводов по их выпуску уже удалось запустить. Он бы их и на грузовики посадил. Но с ними пока имелся дефицит и приходилось выкручиваться вот так.

Для чего такие части были нужны?

Для организации второй линии. Чтобы производить зачистки населенных пунктов и просто занимать территорию. В идеале бы еще подразделения фельдполиции создать или чего-то в этом плане для поддержания порядка на занятых территориях. Но это было совсем уж фантастикой. Времени на это совсем не оставалось. Так что приходилось рассчитывать только на действия «по старинке» с опорой на военные комендатуры, подкрепленные небольшими гарнизонами из территориальных частей. Для чего начался подбор личного состава, что тоже было очень непросто. Комендантом ведь тоже дурака не поставишь…

В качестве же усиления к легким частям Фрунзе планировал создать несколько летучих отрядов бронеавтомобилей БА-21[3]. Их тоже потихоньку начали выпускать на базе АМО-152на Ижорском заводе. Основная версия — с 13-мм пулеметом уже отлично себя зарекомендовала в Уральской операции. Он во многом походил на оригинальный БА-27, который и без вмешательства Фрунзе потихоньку разрабатывали. Отличия заключались только в сварном корпусе, новом вооружении и командирской башенке, как на танке.

Потихоньку, «допиливали» обновленную версию БА-21 — БА-22 с более интересным корпусом. Ну и рядом других мелких изменений. Причем сразу как целое семейство с разным вооружением, включая легкие САУ такие как 76-мм гаубица, 80-мм миномет или зенитно-пулеметная спарка. Ну и легкий бронетранспортер по типу БТР-40 с открытым верхом. Куда уж без него? Всяко лучше, чем грузовики для пехоты. Во всяком случае в танковых частях.

На подходе был и более тяжелый бронеавтомобиль БА-31 на базе уже трехосной версии грузовика. Но что там со всем этим добром будет к началу кампании — не ясно. Поэтому Михаил Васильевич ориентировался на БА-21 в качестве подвижного усиления легких частей.

Война предстояла получиться очень веселой и сложной. Прямо как в Гражданскую. Когда от скорости, маневра и координации действий зависело почти что все. И связи. О… ценность хорошей связи была намного дороже золота. Поэтому он едва ли не насиловал по расписанию Народный комиссариат почт и телеграфов СССР и связанные с радио научно-исследовательские объекты да предприятия. Ибо запрос на количество радиостанций и подготовленных радистов в связи с вновь открывшимися обстоятельствами вырос невероятно. Он их всех перевел фактически на военное положение в этом плане.

Вновь, как и в первые свои дни тут, в 1920-х годах, Михаил Васильевич стал работать как вол. Как упертый до отчаяния вол. Потому что предстоящая компания должна была решить все. Вообще все. И его будущее, и будущее страны. Выиграет? Завершит разворот советского корабля на новый курс — подальше от опасных скал. А нет?.. Лучше об этом не думать…

[1] БТГ должна была состоять из одной танковой роты и двух рот мотопехоты, плюс разные усиления.

[2] 76-мм легких буксируемых гаубиц в полку не предусматривалось (их должны были заменить орудия танков), поэтому каждую БТГ должна была сопровождать батарея 122-мм легких гаубиц. Получится — самоходных. Не получится — буксируемых.

[3] Индекс БА-21 расшифровывался так: БА — бронеавтомобиль, 21 — это 2 моста, модель 1.

1927 год, ноябрь, 15. Москва

Михаил Васильевич сидел за длинным столом небольшого конференц-зала. Перед ним расположился новоизбранный патриарх Петр. Тот самый, который ранее являлся местоблюстителем.

И они молчали.

Патриарх выглядел потрясенным и все еще собирался с мыслями, несмотря на то, что небольшой киносеанс закончился почти что полчаса назад. Нарком же не спешил. Он ждал «вызревания клиента». Операция «Авель» плавно переходила во вторую свою стадию и тут требовалось не ошибиться… не промахнуться…

Где-то пару месяцев назад в одной из лабораторий, работавшей в интересах наркомата по военным и морским делам получили «случайной» одно вещество. Хлорид диэтилалюминия. Строго говоря Фрунзе помнил это название из своей старой практики, так как с помощью этого «прекрасного» вещества в 90-е убивали серьезных людей. Ведь в те годы киллеры далеко не только с ТТ поджидали своих жертв в подъездах. Отнюдь, нет. «Валили» по-простому в общем-то простых ребят. А тех, кого охраняли, старались прибрать хитрее. То машину заминируют каким-нибудь занятным образом, то отравят чем-нибудь необычным, то еще чего выдумают…

А дальше Михаил Васильевич, улучшив момент, затеял разговор с Дзержинским…

— … у-у-у… Упыри… — с нескрываемой ненавистью прорычал Феликс Эдмундович, во время очередной приватной беседы, посвященной Юровскому и прочим подобным кадрам. Слишком уж колоритными получались результаты допрос и продолжающееся расследование.

— Кстати, об упырях.

— Я в переносном смысле.

— А я нет.

— То есть? Объяснись.

— У нас сейчас очень натянутые отношения с церквями. С православной еще более-менее. Но между нами кровь. И это серьезная проблема. Даже несмотря на то, что они на словах решили пойти на примирение, они все равно считают нас кровопийцами, упырями и богоборцами. С католиками и мусульманами — еще хуже. А тот же Иран крайне интересен для нас с экономической точки зрения.

— И что? Я это прекрасно знаю. Но сделанного не воротишь.

— Это так. Но мы с тобой в этих грязных делах не замешаны. Во всяком случае никогда их не возглавляли. Вот я и подумал — почему бы, хм, так сказать, перевести стрелки. Заодно получив определенную поддержку в лице этих крайне серьезных организаций.

— Перевести стрелки?

— Оформить все эти пакости в понятный для них формат. Они ведь живут верой. И даже те, что по сути своей, атеисты, лишь ведущие «церковный бизнес», погружены в определенную культуру. Тем более, что обстоятельства этому всему крайне благоволят. Вон сколько натуральных сатанистов выловили. Поэтому мне тут пришел в голову способ как предстать в их глазах если не этакими крестоносцами, то кем-то подобным.

— Рассказывай…

И Фрунзе рассказал.

После чего произошло одно трагикомичное шоу, по «странному стечению обстоятельств» снятое на кинокамеру. Причем качественную. Со звуковой дорожкой.

Якова Михайловича Юровского вывели из камеры и отправили на санобработку. Отмывали. Да и вообще старательно придавали «товарный вид». После чего тщательно его высушили и одели в новую одежду.

С иголочки.

И вывели к комиссии, собранной в просторном актовом зале.

Довольно странной комиссии. Во всяком случае Яков Михайлович крайне удивился, увидев несколько священников в характерном облачении. И кинокамеру, которая с его появления начала снимать.

— Что здесь происходит? — осторожно спросил он.

— Разговорчики! — рявкнул надзиратель и жестом указал ему проходить вперед.

Тот подчинился, прекрасно зная, что последует за пустым упрямством в таких делах. Дальше ему предложили раздеться до исподнего, и врач осмотрел его. Что, де, никаких копыт, хвостов и прочей подобной дряни у него не наблюдается.

Дали отмашку. И он спешно облачился обратно. В помещении было прохладно. Даже холодно. Строго говоря холодно было постоянно, еще когда он начал высушенный облачаться. Но он к холоду привык. Заключенных не баловали теплом.

Потом его кратко допросили. Совершенно формально. Кто, откуда, когда родился, за что сидит и так далее. Ничего секретного. Он эти вещи мог даже спросонья отбарабанить.

Тем временем один из священников достал флакон с водой и налил его в специальную чашу. Со всем уважением и каким-то почтением.

Позволил врачу взять пробу. Опечатав пробирку.

Выпил маленькую порцию самостоятельно — черпачком.

Дал выпить нескольким другим членам комиссии.

И взяв венчик направился с этой емкостью к Юровскому.

— Ты что собрался делать?! — раздраженно воскликнул Яков Михайлович. Но тот не медлил и обильно окропил его святой водой, профессиональным жестом…

И случилось невероятное.

Вода запустила химическую реакцию, от которой одежда вспыхнула. Стремительно разгораясь.

Юровский же истошно заорал и завалился на пол, пытаясь сбить пламя.

Получалось плохо.

Тут же набежали стоявшие поодаль сотрудники СИН с огнетушителями. И даже им далеко не сразу удалось сбить пламя. Слишком уж бурная реакция вышла.

Сказать, что священник был ошарашен — ничего не сказать.

Строго говоря — и он, и все остальные непосвященные смотрели на это воспламенение с каким-то ужасом и содроганием. Тем более, что Юровского не удалось спасти. Он умер от болевого шока. Все-таки выделение тепла при реакции было очень приличным и жгло его совершенно немилосердно. А даже если бы он и выдержал боль, то ожоги тела получались настолько обширные, что выжить шансов не оставалось совершенно…

Дальше был осмотр тела.

Проверка на аномальные проявления, вроде клыков.

Но все оказалось чисто.

Следом за этим провели еще с сотню опытов с рядом самых ярых преступников. Которые, по сути, заслужили себе на несколько высших мер. Из числа таких же террористов, что и Юровский, тесно связанных с террором 1918–1919 годов.

Большинство перенесли эту проверку спокойно. Только ругались, явно недовольные ритуалом. С пару десятков задымились из-за силицида магния — еще одного вещества, полученного в той же лаборатории чуть раньше. А вот вспыхнули еще лишь шестеро. Причем под рукой разных священников. Так что один пришелся на долю католика. А одно вспыхнувшего полил водой из колодца Замзад представитель ислама.

И все это — снимали на камеру, тщательно проводя также и фото-фиксацию. Ну и вели подробные протоколы. Потом из полученных материалов смонтировали полнометражную киноленту. И вот ее-то патриарху и продемонстрировали.

— Я… потрясен… — наконец произнес он, после чрезмерно затянувшегося молчания.

— Священники, которые участвовали в этом деле дали подписку о молчании. Под страхом смертной казни и полной репрессии их родственников. Мы не знаем с чем столкнулись. Но это — явно что-то нездоровое. И мы боимся обнародовать сведения. Сами понимаете — поведение общества непредсказуемо.

— Понимаю, — охотно кивнул патриарх. — И полностью вас в этом поддерживаю. Это ведь получается какая-то нечисть была…

— Врачи их осматривали — по всем признакам люди. Вполне здоровые и полноценные. Разве что отличались особенной кровожадностью и зверствами. Но это вполне объясняется психическими отклонениями.

— Но они загорелись! Задымились!

— Это так. И мы не понимаем — как. Состав воды самый обычный. Вся святая вода по химическому составу была неотличима от обычной. А от нее люди не загораются.

— Вот!

— Мы не знаем кто или что это. Пока мы можем установить точно только факт их самого деятельного участия в терроре времен Гражданской войны. Они выступали ядром. Главной движущей силой. И… это пугает. Ведь получается, что кто-то пользовался нашими благими намерениями. И ввел в наши ряды этих…

— Этих упырей.

— У них не было клыков. Мы тоже про них подумали, но… во всей этой демонологии и прочей чертовщине мы не сильны. Возможно — это какая-то их разновидность. Черт их знает? Однако тот факт, что в годы Гражданской повылезала масса всяких сатанистов и прочих сект заставляет задуматься. Большинство из просто моральные уроды и психопаты. Но, видимо, не все…

— Вы полагаете?

— Как атеист я не могу этого даже допускать. Однако мистические ответы напрашиваются сами собой. И я очень прошу вас помочь нам в этом разобраться. И главное — решить — что делать дальше. Ведь этих тварей кто-то создал…они же не самозародились в луже. Во всяком случае — это выглядит каким-то абсурдом. И мы с учеными пришли к выводу, что они — плод какого-то ритуала. Мутации или еще какой трансформации. Возможно здесь использовалась какая-то неизвестная нам технология… Даже не знаю. Мы сами в растерянности.

— Этого не стоит стыдиться. В такой ситуации любой бы был в растерянности. — очень серьезно произнес патриарх.

Поговорили немного.

Обсудили взаимодействие.

Решив собрать рабочую группу для расследования и изучения этого феномена. Под конец же Фрунзе коснулся одного очень сколького и неприятного момента.

— Вы ведь понимаете, что это все неспроста? И террор по отношению к священникам. И ограбления церквей. И появление этой нечисти.

— Антихрист?

— Вряд ли. Причем тут он? Я атеист, но я думал над этим вопросом, пытаясь поставить себя на место верующего. И вы знаете — мои выводы не утешительны.

— Совсем?

— Совсем. Дело в том, что церковь разлагается. Мужеложество. Симония. Стяжательство. И многое иное. Церковь к моменту революции находилась в тяжелейшем упадке. Как и в свое время в Византии. А перед этим — в Западной Римской Империи. Перед их крахом. И все это, — сделал он широкий жест рукой, — выглядит просто как наказание. И для священнослужителей, и для простых верующих.

Тишина.

— Напоминаю — я просто попытался поставить себя на место верующего. Так что я вас очень прошу, кроме помощи нам в расследовании, займитесь клиром. Я могу ошибаться. Как и любой другой человек. А если нет? И выводов не будет сделано? Что последует после этих упырей? Чернокнижники станут поднимать толпы гнилых вурдалаков или устроят страшный мор? Кстати, испанка. Был бы я верующий — очень бы задумался. Такие страшные моры просто так не приходят. Не так ли?

— Да, — медленно кивнул патриарх, — в ваших словах что-то есть.

— На этом, я полагаю, мы сегодня расстанемся. Почву для размышления я вам дал. Рядом с вами папка и ручка. Там подписка о неразглашении. Прочтите и подпишите. Ввод каждого посвященного в это дело через мое одобрение или Феликса Эдмундовича. И это — не пустая предосторожности. Не удивлюсь, если тот, кто их сотворил — среди нас. И никто не знает — сколько у него сюрпризов еще припасено. Да и всех этих уродцем мы вряд ли выловили. А просто так их пристрелить, как вы видите, будет непросто. Поэтому болтать лишний раз не стоит.

— Я понимаю, — медленно произнес патриарх, во взгляде которого что-то поменялось.

Он прочел подписку. Подписал. И вышел.

Фрунзе же выдохнул и выпил стакан воды, чтобы смочить пересохшее горло.

Врать было сложно. Тем более врать убедительно.

Петр Полянский был очень упертым человеком с удивительно твердой волей. Про веру Фрунзе сказать ничего не мог, так ее измерителя пока не придумали. Но то, что этот человек был в состоянии осознанно принять мученическую смерть или пытки — говорило о многом.

Беседа была настолько сложной психологически, что он взмок. Вон — на лбу пот выступил и френч на спине потемнел от него. Поверил Петр или нет — вопрос. Но он сделал все, чтобы его впечатлить. И, на первый взгляд, даже на его, искушенный, кино получилось славным.

В дело было вовлечено минимальное количество людей. Только лишь три сотрудника ОГПУ. Самых верных и циничных, каких только Дзержинский сумел найти. Они вели всю операцию от лаборатории, где изготовили требуемые вещества, до выдачи заключенным комплектов одежды. Все остальные работы выполняли осужденные на «высшую меру социальной защиты» в несколько этапов. С последующим расстрелом.

Остальные участники шоу использовались в темную.

У химиков же, что вещества синтезировали, изъяли их и всю документацию. После чего загрузили другой работой. Несколько странно. Но ради секретности подобный подход уже проворачивали и раньше пару раз. С другими веществами, совершенно иных свойств. Так что они даже обсуждать это между собой не стали. Тем более после весьма суровой подписки о неразглашении.

Прошедших же через этот «тест» и задымившихся задержанных расстреляли без лишнего промедления. Серебряными пулями. А потом сожгли и пепел развеяли. Причем сам расстрел проводили под камеру и тоже разыграли там редкостных цирк. Используя для первого залпа пустотелые фальшь-пули из томпака и ослабленный заряд. Из-за чего расстреливаемые получали попадания — что было прекрасно видно на кинопленке. Начинали истекать кровью. Но не умирали и умирать не собирались. Задорно матерясь. Хотя пули попадали им в грудную клетку или там еще куда. А вот после повторного залпа уже патронами с серебряными пулями — уверено «отбрасывали копыта».

Один раз случилась осечка. Но в целом — расстрел получился еще одним фееричным цирком. Причем расстреливали их как раз та самая троица, что и первую фазу организовывала. Отдача ведь у фальшь-патронов была совсем иной. Так что «в слепую» не получилось бы все это разыграть.

Почему расстреляли?

Так их изучать начнут.

А чего там изучать то? «Раб божий обшит кожей», как порой шутили бродяги, на вопрос кто они. Ни одна медицинская экспертиза не сможет в них ничего странного обнаружить. Более того, повторный эксперимент со святой водой не даст никакого результата и обнаружит подлог. А оно надо?

Вот.

Сжигали тела по той же причине.

Но ни у одного священнослужителя это не вызвало ни малейшего вопроса или возражение. Скорее, напротив. Потому что они потом еще и камеры, где содержали этих смертников, освящать приходили. От греха подальше. И настаивали на том, чтобы сжечь все личные вещи, принадлежавшие им. А лучше — всего, что они касались. Ибо страху эти два фильма нагнали чрезвычайного.

И не только в московских кулуарах нагнали.

Папа Римский, и аятолла Ирана также оказались полны впечатлений. И выразили свое желание оказывать всяческую поддержку в борьбе этими противоестественным, чудовищным явлением. Но это была уже совсем другая история, точнее следующая фаза операции «Авель», которую Фрунзе и Дзержинский задумали играть в долгую.

О том же, как «бомбануло» у Гинденбурга и пересказывать не стоит. Достаточно того факта, что он начал негласную операцию о методичной зачистке всего, что связано со всякого рода обществами Туле и прочей чертовщиной. Фактически в течение недели после предоставления ему материалов все руководство этих мистиков исчезло. Просто пропало без вести. А криминальная полиция Германия стала из кожи вон лезть, создавая видимость поисков. Да и от верхушки НСДАП до нового года не дожил никто, исключая части военных, загодя вышедших «по совету» из состава этой организации. Тех, кто туда был введен ранее от армии, для обеспечения связки и спайки.

К публичной же огласке такие материалы были пока не предназначены. Нарком отчетливо понимал, насколько чудовищными окажутся последствия от такого шоу. И в XXI веке далеко не все посчитали бы эти видео компьютерной графикой. Здесь же народ был доверчив. ОЧЕНЬ доверчив. И любое неосторожное использование таких вот материалов могло спровоцировать люто-бешенный беспредел на низовом уровне с массовой «охотой на упырей». Похлеще всякой «охоты на ведьм» средневекового толка. Поэтому он работал с этими остросюжетным киноматериалом, очень осторожно и исключительно кулуарно…

Строго говоря в этой всей затеи Михаил Васильевич вообще не трогал веру как таковую. Он просто использовал определенный культурный код для манипуляции по схеме:

— Видите? Все плохо. А знаете почему? Это потому что клир занимается черти чем. И сам не верит в Бога. Вот черти изо всех щелей и полезли. И то ли еще будет.

Так что эта разводка убивалась сразу двух зайцев. С одной стороны, она снимала массу вопросов между группой Фрунзе и церквями. Чтобы компенсировать ту кровь, что пролилась в годы Гражданской войны. С другой стороны, для формирования мощнейшего тренда на борьбу с оккультизмом, язычеством, сектантами и всякого рода пороками в магистральных религиях вроде симонии, стяжательства, гомосексуализма и прочих пакостей. Причем тренд не только внутри церквей, но и элитарных кругах.

А тут нужно понимать, что период с 1870-х по 1930-е годы был буквально одержим всякой мистикой и оккультизмом. Плюс лет по 20–30 с каждого «хвоста», когда эти тренды нарастали и спадали. Маги, знахарки и прочие шарлатаны морочили голову не просто широким массам, но и руководителям. Не избежала этой трагедии и царская Россия с Советской властью. Да и НСДАП вырос всецело из оккультных наработок общества Туле и прочих одержимых психопатов.

Вот Фрунзе и давал сразу залпом из двустволки по всей этой «шушере». Заодно окончательно перекраивая карту будущей Второй Мировой войны, если она, конечно, случится в глобальном формате. Перекраивая в пользу СССР и к его выгоде…

1927 год, декабрь, 25. Москва

Начинался XV съезд ВКП(б).

Михаил Васильевич был тревожен, хотя и старался не подавать вида. Раньше главным арбитром и разводящим выступал Сталин. Сейчас же… получается, что он. Хотя формально не занимал никаких должностей, связанных с этим. Просто с ним советовались. Наверное, даже слишком много советовались.

Перед ним по уже сложившейся традиции выступал Дзержинский. Он смог немного отоспаться последнее время и уже не выглядел сошедшим с агитационного плаката о тяжелой судьбе рабочих и крестьян. Посвежел лицом, круги под глазами уменьшились, да и сами глаза перестали блестеть.

— Товарищи! — воскликнул Феликс Эдмундович. И начал свой доклад, подводя итог двухлетней деятельности. Коснувшись и «дела Свердлова», и «дела Коминтерна», и «дела сатанистов», и уральской операции, и многого другого. Последовательно. Вдумчиво. С фактами и статистикой.

Местами его прерывали овации.

Например, когда он сообщил, что удалось вернуть около 1 миллиарда золотых рублей, обнаруженных на счетах Коминтерна. Вывезти их в СССР было технически нереально. Поэтому их истратили на закупку промышленного оборудования для индустриализации страны. Самого передового. Как непосредственно в Германии, так и через посредников во Франции, Великобритании, США и Италии…

В самом конце он предложил изменить структуру НКВД. Прежде всего он видел его не как автономные республиканские организации, а как единый, централизованный и всесоюзный орган государственной власти. Ну, соответственно, утвердить для него новую организацию, чтобы он теперь состоял из центрального аппарата и семи комитетов. А именно: государственной безопасности, контрразведки, народной полиции, пожарной службы, пограничной охраны, внутренних войск и службы исполнения наказания.

Из всего этого перечня в глаза бросался только комитет народной полиции. Феликс Эдмундович особенно обратил внимание на то, что милиция — это название для ополчения. И что временные решения, которые были актуальны в Гражданской войне, теперь не уместны. Теперь Советской власти требуется профессиональная служба для защиты интересов трудового народа. А во всех странах мира она называется полицией.

— Да, от переименования ничего не изменится. — говорил он. — Но какой смысл в сохранении названия, не отражающего суть? В годы революции милиция действительно была милицией. Это были добровольцы из народа, пошедшие охранять общественный порядок. Этакое ополчение. Сейчас же от милиции требуется профессионализм, образование и мастерство. Она уже сейчас не является милицией. Так зачем называть черное белым, а белое черным?

Никто в общем-то не возражал.

Совсем уж дураков и буйных из партии в основном убрали. А даже те, кто хотел бы возразить, завернув демагогическую перепалку, не решался это делать. Толку от этого никакого. Сталкиваться же лоб в лоб с силовым блоком никому не хотелось. События на Урале отчетливо показали — хорошим это не закончится. Фрунзе не поленился и шепнул кому надо на ушко правильные, чтобы иллюзий испытывали. Объяснив, за что на самом деле наказывают уральскую партийную организацию и связанные структуры.

По остальным пунктам вопросов реорганизации НКВД было и того меньше. Проголосовали. Утвердили. Единогласно. Во всяком случае «лес рук» интерпретировали в моменте именно так. На самом деле счетная комиссия пересчитала голоса. И в последствии около семи процентов воздержались. Но на результат это никак не повлияло. Тем более, что никто не высказался против.

После чего Рыков, как глава СНК, выступил с предложением утвердить всесоюзным наркомом внутренних дел Дзержинского.

Аналогичная реакция.

Все «За».

Еще бы они были против?

Строго говоря партийный съезд был настроен максимально компромиссно. Тем более, что наиболее одиозные персоны из оставшихся в партии, в него не попали. По просьбе Михаила Васильевича. Их заняли другими делами.

— Поздравляю, — пожал руку Дзержинскому Фрунзе и направился к трибуне. Наступил его черед выступать.

Начал он издалека.

Предложил переименовать свое ведомство в наркомат обороны. Что возражений не вызвало. Ибо чего спорить? А потом перешел к основному пункту меню.

— … мы все — члены партии. Активные, сознательные, решительные люди, стремящиеся к построение справедливого общества. Что невозможно без саморазвития, как нам и завещал Владимир Ильич…

Он сделал паузу, внимательно окинув съезд взглядом.

Тишина.

Люди внимательно слушали. Более того, даже как-то вперед подались, буквально вперившись в наркома взглядом.

Слухи о том, что переворот по типу «18 брюмера» готовиться со дня на день не утихали. И, услышав такую тональность, многие «сделали стойку», почуяв — это именно он.

— Времена революции и гражданской войны были тяжелыми временами для всех нас. Это был период временных, вынужденных, ситуативных решений, направленных только на то, чтобы победить и выжить. И мы победили. Мы выжили. Мы утвердили свою власть. И теперь настало время наводить порядок.

Он снова сделал паузу.

В зале стало тихо настолько, что на мгновение Михаилу Васильевичу показалось — все эти люди лишь картонные манекены. Вон — сидят — не шелохнуться. Даже, казалось, не дышат.

— Начать я предлагаю с малого. Мы построили Союз СОВЕТСКИХ социалистических республик. Но не имеем постоянно действующего общесоюзного совета. Точнее он был, но в процессе всей этой возни, мы с водой из тазика выплеснули и ребенка. Потеряв то, что легло в основу нашей социалистической государственности. И получили Советский Союз без Совета. И это, я думаю, не правильно. Поэтому предлагаю вам, товарищи, проголосовать за создание рабочей группы, которая в самые сжатые сроки подготовит законопроект о Союзных Советах. А потом подготовит и проведет всенародные выборы для его заполнения постоянно действующими депутатами.

Тишина.

На лицах присутствующих было недоумение.

Совет? Какой Совет?

Члены съезда недоумевали. Тем более, что существовал Всесоюзный съезд советов, представляющий собой собрание представителей всех советов республик. Люди в общем-то не сильно поняли наркома. Да и ожидали другое.

Он мысль развил.

Пояснив, что Совет — это полный аналог парламента — постоянно действующего народного представительства. И в первые годы советской власти подобную роль выполнял Петросовет. Но его низвели до уровня регионального представительства. Сборы же всесоюзные, производимые время от времени, превратили такой орган в чисто декоративную фикцию. Не имеющую никакого смысла.

Заметив также, что вопрос как именно этот Общесоюзный постоянно действующий совет называть — не так важно. Можно и парламентом, и сенатом, и рейхстагом, и сеймом, и так далее. Да хоть думой. Главное — чтобы он был. И чтобы советское, то есть, парламентское государство стало таковым на деле, а не на словах…

Проголосовали.

Единогласно.

В этот раз действительно единогласно.

Никто из присутствующих вообще не понял, что происходит. Какой парламент? И где, собственно, переворот?

Фрунзе же горячо поблагодарив членов съезда за поддержку с трудом сдерживал улыбку. Его просто распирало от переполняющих его чувств.

«Получилось! Получилось!» — вопил он мысленно.

Значение этого шага трудно было переоценить.

В свое время руководство большевиков убрало общесоюзный, постоянно действующий совет не просто так. В первую очередь потому, что партийное руководство стало оказываться слишком часто в клинче с Петросоветом. И, по сути, стал вопрос о власти. Кому она принадлежит? Советам или партии?

И восстание Кронштадтских моряков было лишь одним из проявлений этого противостояния. Косвенным. Но именно они провозгласили такой опасный для Ленина и команды лозунг: «Власть Советам, а не партиям!» Что было продолжением и развитием более старого лозунга: «Советы без большевиков», так как оно было, по сути, направлено против большевиков.

Восстание подавили.

Но «осадочек остался». И в самые сжатые сроки постарались девальвировать Петросовет, низведя его до совершенно декоративной функции регионального представительства. Заодно укрепляя и расширяя партию, через «партийные призывы» и слияния под «соусом» большевиков разных союзных им партий и фракций в единую силу. Само собой, для борьбы с единым врагом, ради которого требовалось объединить усилия.

В оригинальной истории победила партия.

Но Фрунзе прекрасно знал о трагедии «партийных функционеров», которая уже сейчас была остра. После же 1953 года же встала в полный рост, фактически став той силой, которая Союз и уничтожила, сожрав изнутри, как ржа. Поэтому он считал крайне важным ограничить власть партийного руководства, сместив акцент на собственно государственные органы. Чтобы глава правительства был главой правительства, а не мальчиком на побегушках у генерального секретаря партии.

При создании парламента или как там они его назовут, он хотел решительно настаивать на двух ключевых моментах. Во-первых, исключительно одномандатных округах. Во-вторых, на мажоритарной системе выборов с принципом относительного большинства. Это были очень важным моменты, которые позволили бы в последствии расчленить ВКП(б) на две равнодействующие партии. Ну и поддерживать некую конкуренцию и равновесие между ними[1]. Кроме того, мандат, полученный депутатом по системе мажоритарных выборов делают его независимым от партии. Он даже может выйти из нее или баллотироваться, будучи беспартийным. Что также ослабляло партийную роль и влияние. Что вкупе должно было стать важной защитой от синдрома «партийного функционера».

Но это — дело будущего. Возможно далекого будущего. Кто знает, как повернется история? Ему остается лишь ловить момент и осторожными тычками корректировать траекторию огромного тела.

А переворот?

А зачем ему переворот?

Он и так, в спокойном порядке постарается все перестроить. Без излишних потрясений и пустых глупостей. В отличие от оригинального Фрунзе, человек, вселившийся в него был убежден — ни одна революция еще никого до добра не довела. Оставляя после себя только разруху и беды.

В теорию же революции как смены общественно-экономической формации он не верил. Потому что такие тектонические сдвиги происходят не постановлениями большинства, пением интернационала или винтовочной пальбой, а изменением образа мысли и хозяйствования широких слоев общества. А это долгие годы. Десятилетия, если не столетия.

Так что он, среди прочего, и не считал разумным устанавливать диктатуру. Зачем? Фактическая власть у него и так есть в руках. Во всяком случае ее было достаточно. А дальше? Дальше он хотел потихоньку трансформировать политическую систему Союза так, чтобы она обрела человеческий облик. И лишнюю бравурную шумиху ради этого он не видел смысла разводить.

Лихой романтизм революционного хаоса должен был уйти в прошлое. Стать сказкой. Заместившись как можно более продуманным и гармоничным государственным аппаратом. При этому нужно понимать, что Фрунзе считал парламентскую республику самой горькой и бессмысленной ее формой. В целом. Но в текущей ситуации это был тот самый инструмент, который открывал огромные возможности. Вот прямо здесь и сейчас. Поэтому он за него и ухватился. Слишком уж он был удобен для манипуляций.

А потом?

Потом будет потом.

И слона надо есть маленькими кусочками, чтобы не подавиться…

[1] В данном случае подразумевается закон Девюже.

1927 год, декабрь, 26. Москва

Михаил Васильевич проснулся чуть за полночь.

Было темно и тихо. За окном шел снег.

Жена находилась в роддоме, находясь на сносях.

Дети у матери, то есть, у своей бабушки.

В квартире же должен быть только он один. Во всяком случае он был в этом уверен. Однако какое-то необъяснимое чувство тревоги заставило его проснуться. Настолько сильное, что он едва обуздал желание резко вскочить на ноги и перекатом постараться уйти в сторону.

Вместо этого он, стараясь шевелиться как можно плавней, повернулся в сторону окна. Того, что он оставлял приоткрытым для проветривания.

Но оказалось поздно.

Там стоял темный силуэт человека, который воспользовался этим лазом. Несмотря на зиму он был одет достаточно легко. Во всяком случае в силуэте не наблюдалась «толщина», характерная для зимней одежды. За окном, кстати, было темно. То есть, фонари не горели, освещавшие очень неплохо все подходы к дому. Он в свое время специально озаботился. Вряд ли их выбили сейчас. Такой шум не пропустить. Значит это сделали раньше, а дворник прозевал.

— Проснулся с… — крайне неприятным тоном процедил незнакомец. — Сейчас я тебя убивать буду.

— Там растяжка, — меланхолично произнес Фрунзе не двигаясь, чтобы не спровоцировать незнакомца на выстрел раньше времени.

Точнее он двигался, только очень медленно, стараясь дотянуться до пистолета под подушкой. Михаил Васильевич продолжал с ним спать. Более того — держа его взведенным на предохранителе.

— Что?

— Растяжка. Это мина. Делается из гранаты. Я вообще удивлен, что не проснулся от взрыва. Считай тебе повезло.

Тишина.

Гость был явно обескуражен.

— Сейчас ты медленно положишь оружие на пол. — продолжил нарком. — И толкнешь его ко мне. После чего — побеседуем. И если ты ответишь на все мои вопросы, я тебя отпущу.

— На понт берешь фраер?

— Твой выбор — твоя жизнь.

Незваный гость промолчал.

А секунд пять спустя начал дергано осматриваться. Пытаясь обнаружить эту самую «растяжку». Но и не отворачиваясь от своей жертвы надолго.

Фрунзе же, воспользовавшись этой растерянностью довершил начатое. Дотянулся до пистолета левой рукой. Снял его с предохранителя. И открыл огонь. Благо, что за минувшие два года почти полностью восстановил было навык.

Гость, видимо, услышал щелчок предохранителя. Хотя его и гасила подушка. Поэтому постарался отреагировать. И даже сумел выстрелить, прежде чем рухнул на пол, получив пулю в грудную клетку. Увесистую такую. Сорок пятого калибра.

— … мать… — процедил Фрунзе, зажимая рану.

Пятое покушение[1]. И в этот раз ранение было тяжелым и крайне неприятным.

Он с трудом поднялся.

Доковылял до телефона.

Вызвал Дзержинского.

Его на месте не оказалось. В кой-то веке спал.

Сообщил дежурному, кто он такой и сообщил о нападении.

Набрал в каптерку, где сидел дежурный наряд СОН. Он находился на первом этаже. И не известно, слышали они выстрел или нет.

Слышали.

Распорядился взять аптечку.

После чего с трудом проследовал к двери. По стеночки. Открыл замок, чтобы не выбивали дверь.

Да там же в коридоре и осел на пол. Кое как прижимая рану простыней, которую так с собой и волок.

И последнее, что он увидел перед потерей сознания — вбегающие бойцы его охраны. Вон — один даже с переносной аптечкой широкого профиля. Значит шанс выжить еще оставался…

[1] Первое — на операционном столе. Второе — обстрел бандой бандитов у моста. Третье — засада в подъезде. Четвертое — пулеметная засада.

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/207124