Глава 1

Со своим начальником и другом Моисеем Соломоновичем Урицким Саша не могла прийти к согласию только по одному вопросу. Урицкий не одобрял увлечения месмеризмом, хоть и не мог определиться, считать его чересчур опасной и малоизученной практикой или банальным шарлатанством. Саша же сама наблюдала, как месмеристы излечивают больных или, по меньшей мере, облегчают их состояние. Ее, однако, интересовал не медицинский аспект, а возможность воздействия на людей. На допросах она применяла месмерическую сонастройку, чтоб почувствовать состояние подследственного. Иногда удавалось чуть подтолкнуть человека к тому, что он и так был уже готов сделать — помочь переступить через слабеющие запреты. Пока у Саши не получалось гипнозом заставлять людей делать то, чего они на самом деле не хотели. Но она верила, что возможно обрести полную власть над сознанием другого человека, надо только практиковаться.

Говорили еще, будто через месмерическую связь можно вернуть умирающего к жизни. Этого Саша никогда не практиковала, но ей давно хотелось. Проводить опыты на людях, которых она убивала по работе, ей представлялось неэтичным. А вот Щербатов… если она уйдет сейчас — ее работа чекиста была здесь закончена — он просто умрет в одиночестве. Что плохого выйдет, если она получит наконец тот опыт, о котором мечтала? Заодно, возможно, спасет жизнь этому ненужному революции, но такому интересному человеку. Щербатов нравился Саше, в нем было какое-то благородство — хотя как большевичка она не должна была употреблять это слово в положительном значении.

Щербатов пока оставался в сознании, и это явно давалось ему с трудом. Похоже, если он сейчас заснет, то уже не проснется.

Саша села на пол у изголовья больного. Попробовала поймать ритм его поверхностного, лихорадочного дыхания.

— Я вижу, вам хуже, Андрей Евгеньевич. И совсем скоро сделается еще хуже. Но это хорошо. Это значит, вы входите в кризис, и быстро входите. Болезнь не успела вас слишком уж измотать. Скоро вам понадобятся все силы, какие у вас есть. Просто для того, чтоб оставаться в сознании. Вы все еще держитесь. И вы сможете держаться дальше. Не засыпайте сейчас. Оставайтесь со мной. Слушайте мой голос. Помните: пока вы слышите мой голос — вы живы.

Дыхание удалось синхронизировать. Саша поняла это по тому, что у нее участился пульс. Сердце стало биться неровно, по телу прокатилась волна озноба, на спине выступил пот.

Но ее задача — не умереть вместе с ним, а вернуть к жизни его. Надо чем-то его зацепить. Заставить его слушать ее, превозмогая сон, преодолевая смерть. Вызвать у него сильное чувство, которое привяжет его к миру живых.

Но какое это может быть чувство?

Страх? Трудно. Капитан наш не из робких. А если передавить, так просто отдаст богу душу, и в чем тогда смысл.

Сострадание? Может сработать. Контрразведчица, не способная работать под деву в беде, профнепригодна. Просто дай ему понять, как ты нежна и уязвима.

Но есть в этом что-то небезопасное. Это же приворот, присуха. Тонкий лед. Да и просто пОшло, в самом-то деле.

Думай, Саша. Как можно подействовать на мужчину?

Ну конечно. Стремление к величию. На это покупаются они все.

— Мы говорили о будущем, Андрей Евгеньевич. О том, что нет другого будущего, кроме того, что строим мы, большевики. Но знаете, почему его нет? Потому что нет того, кто мог бы его создать. Пока нет.

Я открою вам одну тайну. Маркс был прав во многом, но в одном ошибался. Не реальность формирует идеи, а идеи формируют реальность. Только не реальность настоящего, а реальность будущего. Если сейчас появится противостоящая нашей идея — появится и альтернативное, назовем это так, будущее.

...Заткнись, заткнись, заткнись! — орал голос где-то на краю сознания. Саша с легкостью его приглушила. Щербатов медленно, редко дышал и слушал ее очень внимательно. Саша не думала о том, о чем теперь говорить. Она просто настроилась на лежащего перед ней человека, такого сильного и такого беспомощного. Ее речь была собрана из обрывков его слов, мыслей, чувств. Саша нашла волну, и волна подхватила ее.

— Вы говорили о человеческом достоинстве, которое можно обрести, когда занимаешь свое место. Но легко ли человеку обрести свое место в меняющемся мире? Нет большего счастья, чем исполнять свой долг. Но как осознать свой долг среди неопределенности, которую безумцы называют свободой?

— Продолжайте, не останавливайтесь, — прошептал Щербатов.

Саша сосредоточилась на дыхании — сейчас у них было одно дыхание на двоих, и если она собьется, дышать сам он не сможет. Возможно, не сможет дышать и она, слишком тесной стала их связь. Теперь и ее сердце болело и билось неровно, словно она тоже горела в тифозной лихорадке — что так и было в некотором смысле.

— Не в том ли задача государства, чтоб найти всякому человеку его служение? — Слова не имели значения, важно было только продолжать говорить то, что могло удержать его на этом берегу. — Россия измучена хаосом и потрясениями. Она ждет того, кто принесет ей умиротворение. Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым у каждого будет свое место.

Саша не думала, что говорит, и не следила за тем, что происходит вокруг. Удар, выдернувший ее из транса, пришел словно ниоткуда, из пустоты. Били ногой в плечо, пытаясь придавить к полу и не дать ее руке добраться до кобуры. Уклониться Саша не успела, но успела использовать энергию этого удара, чтоб откатиться в сторону.

Напали двое. В движении Саша выхватила маузер и разрядила магазин в их сторону. Половина пуль ушла в стены, и все же один завопил во всю глотку и рухнул куда-то в сторону двери, а другой, покачнувшись, упал на Сашу сверху.

Он был здоровенный детина, и хотя в него вошло две или три пули, кажется, это только разъярило его. Нож из простреленной правой руки он выронил, но левой намертво прижал к полу Сашину ладонь, сжимающую маузер. Не понял, что магазин расстрелян? Саша извивалась, пытаясь ударить его — ступней в голень, коленом в пах, лбом в лицо — но ни один удар не достиг цели. Он был тяжелее и сильнее. Черт, этот пистолет должен спасать ей жизнь, а не стать причиной ее смерти! Обидно, если это цвета сырого мяса лицо, яростный вой и запах сивухи из распахнутой глотки станут последним, что она узнает в жизни! Сейчас нападающий догадается, что кисть сжимающей маузер руки можно не только придавливать к полу, но и выкрутить, и тогда…

Выстрел. Громила посмотрел на Сашу изумленно, выпустил ее руку, обмяк и навалился на нее всем весом. Струйка крови из его рта вытекла Саше на лицо.

— Саша, вы не ранены? — спросил Щербатов.

Саша вывернулась из-под мертвого тела. Несколько секунд они с Щербатовым смотрели друг на друга, тяжело дыша. В руках Щербатова дымился браунинг.

Кисть правой руки горела от пульсирующей боли, но все пальцы сгибались как надо. Плечо, на которое пришелся первый удар, онемело, но кое-как двигалось. Саша неуверенно поднялась на ноги. Стерла ладонью с лица чужую кровь. Похоже, обошлось ушибами. Ничего.

Шипя от боли в руке, с грехом пополам вставила запасную обойму. Подошла к первому, еще стонущему, громиле и выстрелила ему в затылок. У нападавших даже стволов не было, заточки только, они были пьяны и явно нацеливались на легкую добычу… впрочем, легкой добычей она едва и не стала. Не сама она, а ее пистолет, вот что интересовало их.

— Так все-таки годы кропотливой работы, чтоб превратить их в людей, или достаточно одной обоймы маузера? — спросил Щербатов.

— А вам, я смотрю, лучше, — огрызнулась Саша. Только вчера выстиранная гимнастерка перепачкалась кровью. — Передумали помирать, сдается мне. Что мне следовало делать, в больницу его отправлять?

— Да нет. Просто зачем же вы… сама? Я мог бы.

— Ну, знаете! Чекист из нас двоих пока еще я. Но спасибо вам за этот выстрел. В самом деле, Щербатов, как вы?

— Не знаю, что вы сделали, но это помогло, — отозвался Щербатов. — Я благодарен вам, хотя и не понимаю, за что именно. А вот стреляете вы из рук вон плохо. Эх, будь вы у меня в батарее, со стрельбища бы не вылезали. Как вы собираетесь защищать свою революцию, ну или что бы то ни было, если и себя защитить не можете?

Саша тяжело привалилась к стене, через боль разминая ушибленную кисть. Пахло кровью и порохом. Этот запах успокаивал. Саша стала вспоминать, что было до того, как сюда вломились грабители.

Лучше б ей было не вспоминать. Во рту пересохло, сердце бешено заколотилось где-то в районе горла. Она начала сеанс гипноза — и не закончила. Не вывела Щербатова из того состояния, в которое погрузила. Не приказала ему забыть. Это значит… господи, что это значит? Он так и остался привязанным к тому, о чем она ему говорила? А говорила она… черт, черт, черт!

Теперь его, конечно, надо убить. Зачем спасала только. Да, он ничего не сделал. Но не ждать же, пока сделает. Да, это ее ошибка, а не его. Что ж, люди гибнут из-за ее ошибок. Не он первый, не он последний. Пристрелить и дело с концом. Все равно вызывать труповозку, так пусть вывезет три трупа заместо двух. Кто вообще станет считать. Революция все спишет.

Вот только… не так это просто. Они с Щербатовым все еще дышали в одном ритме.

Саша пошевелила сапогом труп второго нападавшего — того, что придавливал ее к полу. Пуля вошла в его левый бок и вышла из правого.

Саша прикинула траекторию от софы, на которой лежал Щербатов. Конечно же, оттуда ему куда проще было бы стрелять нападавшему в спину. Но выпущенная почти в упор пуля прошила бы громилу насквозь и оказалась бы в груди у самой Саши. Потому Щербатов стрелял так, чтоб его пуля прошла в паре дюймов от ее сердца. Рискуя промазать, что стало бы верной смертью и для него тоже, не только для нее. Это был бы превосходный выстрел даже для человека, который не испытывал только что проблем с тем, чтоб просто продолжать дышать.

Что сказал бы Моисей Соломонович? Он, конечно, сказал бы, как говорят теперь все, что в революции нет места буржуазному представлению о справедливости. Что опасно для революции, то и должно быть уничтожено. Но еще Моисей Соломонович сказал бы, что раз уж она играла с тем, с чем ей играть не следовало, то и отвечать за это следует ей, а не другому человеку.

Впрочем, кажется, им теперь обоим предстоит за это отвечать.

Щербатов заметил ее смятение, но истрактовал по-своему.

— Саша, все закончилось, — сказал он. — Вы не должны…

Он не договорил, но она поняла его. Она не должна… продолжать убивать? Бояться? Уходить? Все это, и многое еще, чего он не мог произнести, но ему и не нужно было, она понимала и так. Лучше, чем ей хотелось бы, понимала.

— Все только началось, — резко ответила Саша. — И нет, я должна. А вы должны заснуть, теперь можно. Проснетесь еще слабым, но уже почти здоровым. Насчет этих, — кивнула на тела, — не беспокойтесь. Труповозку я вызову. Я должна уйти.

Не прощаясь, выскочила за дверь. Сбежала по лестнице. Словно если она будет идти достаточно быстро, то сможет разорвать нить, которой неосторожно связала себя с этим человеком.

Впрочем, если она оперативно исправит свою ошибку, ей даже не придется никому рассказывать про эти сомнительные месмерические опыты. Достаточно, что вступать в Красную армию Щербатов отказался даже тогда, когда альтернативой была смерть от тифа. Но кроме как воевать, он ничего не умеет. Значит, он будет сражаться на чьей стороне? Что проще, вместе с труповозкой отправить на Екатерининский расстрельный отряд.

Но Саша знала, что никакого расстрельного отряда не будет. Этот человек не совершил никакого преступления — и спас ее жизнь, рискуя собственной. Ради революции она могла, пожалуй, переступить через любое из этих обстоятельств, но только не через оба разом. Есть вещи, на которые нельзя идти даже ради революции. Урицкий этому ее учил, в это она верила.

Когда Саша вышла на Гороховую, эти мысли мигом вылетели у нее из головы. В здании ПетроЧК всегда кто-то работал и ночью, но сейчас были освещены все до единого окна. Вокруг дверей, мешая друг другу, строились отряды матросов. Воздух разрывали отрывистые беспорядочные команды. Саша попыталась найти кого-то знакомого, но в мутном свете белой ночи все лица сливались в одно, перекошенное и напряженное.

Чекиста Тарновского Саша узнала по уверенной размашистой походке. Побежала за ним, окликнула. Тарновский обернулся к ней, но смотрел сквозь нее. Они работали вместе весь последний год, не раз прикрывали друг другу спину, но сейчас Тарновский будто бы не узнавал ее. Тогда Саша с силой схватила его за плечи, тряхнула, чтоб привлечь наконец внимание.

— Что случилось? — спросила Саша, задыхаясь.

— Урицкий, — ответил ей товарищ. — Урицкий убит.

Мы, общество, эквивалентно меж собою.

Питаемся лишь одинаковой едою,

Живем когда светло, иначе спать ложимся,

Заменой брату своему годимся.

— Что греха таить, белогвардейцев в Николаевске многие ждали. Думали, порядок наконец будет. Городской совет собрался, хотели власть в руки военных передавать. Был там один фронтовик, так он убеждал членов Совета попрятаться на время, говорил «офицерье нас перестреляет». Над ним посмеивались, контуженным называли за глаза. За что, говорят, офицерам стрелять нас, мы же власть не захватывали, нас народ попросил.

Саше достался билет в желтый вагон второго класса. Впрочем, общество стало бесклассовым и поезда тоже. Публика в купе набилась разношерстная: пара пожилых крестьян, интеллигентного вида барышня, солдат, вихрастый паренек и даже поп — без креста, но в рясе. Вниманием собравшихся владел паренек, увлеченно рассказывавший свою историю.

— Они вошли, красиво было так, оркестр играл. Народ собрался к собору, с иконами многие. Девки приоделись, как на гулянье. А офицеры пошли сразу к зданию Совета и выводят всех, кто внутри, на площадь. Мы даже испугаться толком не успели, думали, ну, для острастки это. Брат мой в Совет был избран недавно как раз, так он мне кивнул и говорит: “Не тушуйся, Васька, скоро увидимся”. “В аду увидитесь”, — пошутил офицер. Ни суда не было, ничего, даже проститься толком не дали. Погрузили их в телегу и свезли к оврагу. Выстрелы враздробь, а потом выезжает офицер и кричит: «Кто здесь родственники советских прислужников? Можете забирать их!»

— Ну ты брешешь, парень, — сказала сидевшая рядом с ним крестьянка. — Не может быть, чтоб вот так взяли и постреляли Совет. В Советы ведь уважаемых людей выбирают, тех, кому доверяет народ.

— С чего бы ему брехать, тетка, — вступился за паренька солдат. — Офицерье, от него и ждать ничего другого не стоит. Нет у них никакого уважения к простому человеку.

— Ничего я не брешу! — заволновался парень и стал обводить глазами пассажиров в поисках поддержки. — Вон отец Александр сидит, настоятель собора нашего Николаевского. Батька мой его вместе со мной до станции на подводе довез. Спросите его, он все подтвердит.

— Вот как, — сказала Саша негромко, но что-то такое прорезалось в ее интонациях, что взгляды присутствующих обратились к ней. — А скажи-ка, Василий, — обратилась Саша к вихрастому, — службы-то в соборе шли при белых?

— А то как же, — ответил недалекий Василий, — литургии, молебны, все как положено. Колокола звонили каждый день.

— О победе русского оружия молились небось, — предположила Саша.

— Да. И о победе тоже молились, — ответил за паренька священник. — О скорейшем прекращении междоусобной войны. Я понимаю, о чем вы спрашиваете. И, кажется, догадываюсь, кто вы. Да, я исполнял свой долг священнослужителя.

— В чем же вы видите свой долг священнослужителя? — спросила Саша.

— В том, чтоб давать людям шанс соединиться с Богом. Всем людям, и добрым, и грешникам. Расстрел Совета я не одобрял. Но лишать возможности покаяться тех, кто повинен в этом грехе, не имел права.

— И что, многие из белогвардейцев покаялись и сложили оружие? — задала Саша риторический вопрос. — Вы сами отлично понимаете, какой долг выполнили на самом деле. Вы укрепили в них чувство, что с ними Бог. Как вас зовут?

— Вы можете обращаться ко мне как к отцу Александру.

— Я не могу так обращаться к вам. Моего отца звали Иосиф Гинзбург, и он был убит, когда защищал свою семью от погромщиков. Я никогда не назову отцом другого человека.

— Церковь не одобряла еврейские погромы, — негромко сказал священник.

— Но ведь и не осуждала их, — ответила Саша. Заметила вдруг, что почти кричит. Вдохнула, выдохнула, вернула голосу нормальную громкость. — Те, кто убил мою семью, верили, что с ними Бог. Как и те, кто расстрелял Совет в Николаевске. И эту веру им дают такие, как вы. Вы пытались остановить расстрел своих соседей, выбранных в Совет?

— Я был в тот день на отпевании на селе, тамошний священник заболел. Понимаю, звучит как слабое оправдание. И я не знаю, хватило бы у меня мужества вступиться за тех, кого без вины убивают. Я, конечно, должен был. Но записывать себя в мученики задним числом пошло и глупо. А вы, вы пытаетесь остановить расстрелы невинных людей?

Священник — сильный человек, подумала Саша. Это решило дело. Если б он трусил, юлил и пытался сбросить с себя ответственность, были бы варианты. Но в военное время сильного врага нельзя оставлять у себя за спиной. Никакого больше морального оппортунизма, товарищ Бокий.

— Я не останавливаю расстрелы, — ответила Саша и встала, закрывая спиной выход из купе. — Я расстрелы провожу. Виновных, невинных — неважно. Тех, кто против нас. Тех, кто представляет угрозу революции. Ты, — обратилась Саша к солдату, — к начальнику поезда, живо. Пусть сразу с конвоем придет. Скажи, распоряжение следователя ПетроЧК.

Хоть Саше и назначили другую партийную работу, из ПетроЧК ее формально не увольняли. Саша подозревала, что будет чекистом до конца своих дней. Сколько бы их ни осталось, тех дней. Иронично выйдет, если расстреляют ее раньше, чем этого священника.

Священник попытался было встать. Саша положила руку на кобуру маузера.

— Сидите. Начнется пальба — будут случайные жертвы. Рикошет, знаете ли.

— Те люди, которые расстреляли Николаевский совет, — сказал священник, — вы можете не верить мне, но это же уже ничего не изменит. Я призывал их покаяться. Но никто из них не мог. У каждого из них кто-то погиб — жены, друзья, братья. Расстреляны большевиками, растерзаны матросами — разные истории. И им казалось, что пережитая ими боль снимает с них вину. Прямо как вы.

— Убийца! — вскричала вдруг барышня. — Вы и такие как вы заливаете Россию невинной кровью!

— Заткнись, дура, — бросила ей Саша. Никакой опасности барышня не представляла, а убивать людей за глупость Саша ненавидела. Снова обратилась к священнику. — Я ничем не отличаюсь от них. Цели наши отличаются. За нами будущее.

— Но что за будущее можно построить из всего этого приумножения насилия?

— Мы будем строить будущее из насилия, горя и зла, — ответила Саша, — потому что больше его строить не из чего. Но, по крайней мере, у нас есть будущее. Оно со временем все исправит. А если мы проиграем, будущего у России нет. Никакого. Вы признаете это, если немного подумаете. А что до вас… вы понимаете, что по сути выполняете у наших врагов работу комиссара? Поддержка, наставничество, правильные ценности. Вы даете людям чувство, что у всего происходящего есть смысл и цель. Знаете, что делают казаки с пленными комиссарами? — Саша сама не знала и надеялась не узнать, но товарищ Бокий зря этого не сказал бы.

В купе решительно вошли трое военных.

— Вы понимаете, что пытаетесь себя оправдать? — спросил священник.

— Всегда. Каждый чертов день. Каждую чертову минуту, — ответила ему Саша. И обратилась к начальнику поезда:

— Этого гражданина сдайте в ГубЧК в Пскове. Рапорт я сейчас напишу. Сколько до Пскова, полчаса осталось? Успею как раз.

Саша переступила порог — и едва не выскочила обратно за дверь. На коленях коренастого мужчины сидела девица в расстегнутой на груди блузке. Девица заливисто смеялась. Из граммофона доносился пошлый романс со скверного качества пластинки. Мужчина поднял глаза и глянул на Сашу без особого интереса, будто видел ее каждый день.

— А, комиссар, — сказал Князев. — Чего застыла на пороге? Входи, раз уж приехала.

— Мы могли бы поговорить завтра, раз вы теперь… отдыхаете, — растерялась Саша.

Князев усмехнулся. Мягко столкнул девицу с колен, шлепнул по заду.

— Ладно, ступай, девонька. Видишь, ты смущаешь комиссара.

Девица хихикнула и побежала к двери в глубине комнаты. Князев проводил ее взглядом. Снова глянул на Сашу.

— Садись, комиссар, — и кивнул на массивный дубовый стул по другую сторону стола.

Это не было приглашением, это было приказом. Выполнить приказ означало с порога принять его правила игры. Однако и оставаться на ногах было бы глупо.

Саша прошла мимо указанного ей стула. Обошла стол. Подошла к Князеву. Протянула ему руку.

— Моя имя Александра Гинзбург.

Князев не встал, даже не изменил своей вальяжной позы. Однако протянутую ему руку пожал, и пожал крепко. Несколько крепче, чем это принято.

— Мое имя тебе известно, Александра Гинзбург.

Саша снова обошла стол и на этот раз села, куда ей было указано. Облокотилась на стол, уперлась подбородком в сложенные в замок руки, посмотрела на Князева в упор.

Саша догадывалась, что означает такой прием. Сама она иногда просила, чтоб матросы перед допросом избили подследственного. Слегка, чтоб он успел осознать реальность, в которой находится, и ей не приходилось тратить время и силы на донесение до него его ситуации. Князев сейчас делал то же самое с комиссаром, пусть и в своей манере.

— Лекса! — позвал Князев. Рыжий с готовностью просунул голову в дверь. — Дуй на кухню. Ужин принеси товарищу комиссару. И чаю горячего.

— Буудь сделано! — бодро ответил Лекса и прикрыл дверь.

— Зачем ты приехала, Александра Гинзбург? — прямо спросил Князев.

Обманывать этого человека явно не стоило. Говорить недомолвками — тем более. Правда, при всей ее опасности, осталась единственным возможным решением.

— Я приехала решить вопрос о возобновлении снабжения пятьдесят первого полка.

— Будешь судить, довольно ль я хорош для Советской власти? — усмехнулся Князев.

— Не так. Достаточно ли Советская власть хороша для тебя, Федор Князев.

С минуту они, отставив условности, разглядывали друг друга. Князев выглядел так, как Саша и ожидала. Голубые, навыкате, глаза, мясистый нос, румяные щеки, самые простецкие усы с бородой. Рязанская ряха, что называется. И так не вяжущийся с внешностью тяжелый, пристальный взгляд. Саше захотелось проверить, все ли пуговицы застегнуты на ее гимнастерке.

Романс наконец закончился. Игла граммофона уперлась в картонную середину пластинки, наполнив комнату шипением и треском.

— Ты приехала сюда одна, — медленно сказал Князев. — Ты ведь неглупая баба, комиссар. Настолько веришь в себя?

— Я настолько верю в тебя, командир, — ответила Саша, не отводя глаза. — Верю, что ты хочешь продолжить воевать за общее дело народа. За таких же людей, как ты.

Ввалился рыжий Лекса с подносом, принялся неловко накрывать на стол. Саша перевела дыхание и воспользовалась паузой, чтоб окинуть взглядом комнату. Богатая, элегантная даже гостиная купеческого дома явно использовалась в последнее время людьми, не привыкшими к такой обстановке. На полированной столешнице виднелись пятна и круги от стаканов. На табурете в углу — жестяное ведро с колодезной водой. Изящная хрустальная конфетница забита окурками. На столе еще до прихода Лексы стояла тарелка с хлебом и грубо нарезанным салом.

Алкоголя не было. Это несколько неестественно: девка, закусь — а выпивки нет. Князев совсем не пьет? Или, наоборот, запойный?

Перед тем как уйти, Лекса снял иглу с пластинки, и треск прекратился.

— Я за народное дело воевал, — сказал Князев. — Дак после понял, что оно стало делом большевиков. Вы вот говорите “воевать за власть Советов”. А сами расстреливаете советы, когда в них большевиков не выбрали. Что ответишь, комиссар?

— Отвечу, что мы на войне. И мы воюем со всяким, кто объявляет себя нашим врагом. Каким бы ни было его классовое происхождение. Еще я скажу, что есть вещи, изменить которых мы не можем. И есть то, что мы можем. Что я могу — так это наладить для тебя связь с партией и правительством Советской республики. Обеспечить пятьдесят первый всем, чем только возможно. Снаряды, обмундирование, провиант — все это получить сложно, но реально. И это я буду делать, если только ты, командир, скажешь мне, что готов продолжить воевать за Советскую республику.

— Если я скажу! — Князев поднялся со своего стула и в возбуждении заходил по комнате. — Тебе довольно будет моего слова?

Предыдущий комиссар оскорбил его недоверием, догадалась Саша. Ах, черт. Какая грубая, какая глупая ошибка. И как дорого она еще может обойтись.

— Мне будет довольно твоего слова, — твердо ответила Саша.

Князев резко повернулся на каблуках, шагнул к ней, встал почти вплотную к ее стулу, уставился Саше в лицо. От него пахло порохом, табаком и еще чем-то, кажется, мокрой звериной шерстью — и дешевым одеколоном поверх этого всего.

— Дак ты ведь и не знаешь обо мне ничего, комиссар. Почему ты веришь мне?

— Потому что я верю им, — ответила Саша, глядя на Князева снизу вверх, и кивнула на дверь. За дверью — дом, двор и город, полные верных Князеву людей. — Люди бы за тобой не пошли, будь ты тем, кто не держит слова.

— Ты, должно быть, голодна, — сказал Князев неожиданно мягко. — Поешь.

Саша кивнула. Только что она полагала, что ей кусок в горло не полезет. Но ведь она действительно не ела ничего со вчерашнего утра. И она больше не нервная петроградская барышня, она теперь солдат. А солдат ест всякий раз, как выдается возможность.

Чай оказался сладким. Когда-то Саша не любила сладкий чай, в гостях обыкновенно просила чаю без сахара. Странно было это вспоминать. Теперь никто не пренебрегал никакими калориями.

Кашу в пятьдесят первом варили на сале. Они тут не бедствуют, отметила Саша. Чай с сахаром могли достать специально для важной гостьи, но каша-то явно из общего котла.

Князев отвернулся к окну. Пока Саша ела, он смотрел на своих солдат во дворе, на силуэт церкви вдали, на заметающий все это снег.

— Правды ждешь от меня, комиссар, — сказал он наконец. — Что ж, правду я тебе и скажу. Но это не то, что тебе охота услышать. Правда в том, что я воюю за Советы. И хочу дальше воевать за Советы. Вот только пятьдесят первый — мой. Двоевластия никакого я здесь не потерплю. Я могу принять комиссара как посредника между полком и командованием. В вопросах снабжения прежде всего, прочее после. Там, снаружи, ты можешь быть кем угодно. В моем полку ты останешься гостьей, комиссар. Приказывать тебе я не стану. Но и ты здесь не командуешь. И в наши внутренние дела не встреваешь.

Саша достала папиросы и спички, чтоб выиграть немного времени и подумать.

Ясно, чего Князев добивается. Ему нужен для пятьдесят первого статус по сути анархистского отряда, действующего в составе РККА, но не подчиняющегося внутреннему распорядку РККА.

И хотя у Саши был приказ сохранить пятьдесят первый на службе Советам любой ценой, этих условий она принять не могла. У нее попросту не было полномочий на создание такого прецедента.

Действительно ли Князев ценит прямоту и откровенность? Возможно, пришла ее очередь проверить его.

— Я понимаю, чего ты хочешь, командир, — сказала Саша, глубоко затянувшись папиросой. — И ты ведь получаешь подобные предложения. Тебе обещают, что не будет никакого надзора, никаких комиссаров. Ты станешь выполнять только боевые задачи. Но как бы ты ни был справедлив, ты тогда окажешься частью армии, где каждый командир вершит суд и расправу на свое усмотрение. И над своими солдатами, и над попавшими под руку гражданскими. Как это бывает, ты знаешь. Поэтому ты не хочешь становиться частью этой армии.

— Дак не только поэтому, — спокойно ответил Князев. Он достал трубку и начал не спеша ее раскуривать. — Продолжай, комиссар, я слушаю тебя.

Князев смотрел на нее в упор. Так просто, кажется, было бы установить контакт, попробовать почувствовать его и, может, немного повлиять… но Саша поклялась себе, что на этом человеке применять гипноз не будет. Даже если от этого будет зависеть ее жизнь или его жизнь. Потому что тогда она не сможет быть с ним предельно честной. А честность — единственное, что могло сработать.

— То, что делаем мы, может быть жестоко, — сказала Саша. — Но у этого есть смысл и цель. И мы можем справиться, пока мы едины в этом. Солдаты, рабочие, крестьяне, партия. Работа таких людей, как я — обеспечивать это единство. Ты не можешь быть частью единого народного фронта, отказывая своему комиссару в возможности делать его работу. Потому что мы не откладываем строительство будущего на потом. Оно строится уже сейчас — на заводах, в деревнях, в войсках.

— Будущее, — хмыкнул Князев. — Будущее, которое вы, большевики, строите сейчас — оно совсем не похоже на те сказки, что вы рассказываете. Но оно все еще лучше, чем то, другое. Чем солнце, под которым у каждого есть свое место.

Саша вздрогнула, как от удара нагайкой. Открыла рот, чтоб спросить, от кого Князев услышал это — и тут же закрыла рот. Ей не нужен был ответ на этот вопрос. Сказала другое:

— Ты прошел путь от рядового до штабс-капитана. Ты умеешь бороться за свое место под солнцем.

— Я умею. Но у меня трое ребят дома. Сыновья, Иван и Федька. И дочка, Настя, — голос Князева потеплел. Впервые Саша увидела в командире пятьдесят первого что-то человеческое. — Я не хочу, чтоб им занадобилось драться за место под чьим-то там солнцем. Я хочу для них будущего, в котором они сразу будут людьми. Чтоб не выслуживаться ни перед кем. Многие из моих парней всю Большую войну спали и видели, как бы скорей вернуться к своим детям. Но замест того пошли за мной. Бороться за лучшее будущее для своих детей. Для всех детей. Некоторые уже погибли, так своих ребят и не увидев. Многие не увидят. Но впрямь, что ли, к такому хорошему будущему вы, большевики, ведете их? Готова ты держать ответ за это, комиссар?

— Я готова разделить эту ответственность с тобой, — ответила Саша. — Будущее — это не большевики. Будущее — это мы все. Моя работа в том, чтоб ты и твои люди не только сражались за будущее, но и стали его частью. Определили его. Вошли в него не как материал, но как строители.

Время идти на уступки, сейчас или никогда. На все уступки, которые она может себе позволить. Но ни на шаг больше.

— Я не хочу драться с тобой за власть, командир. Я не стану отдавать приказов твоим людям, пока ты не разрешишь мне — и только в тех пределах, в каких ты мне разрешишь. Я не стану давать тебе советов, пока ты сам не спросишь меня. Но мне нужно стать частью пятьдесят первого. Мне нужно вникать, понимать, разбираться в том, что происходит тут. Мне нужна возможность доказать, что я могу быть полезна.

Князев поднялся со стула, и Саша угадала, что ей следует сделать то же самое.

— Ты принята в пятьдесят первый полк, Александра Гинзбург. Можешь проявить себя. А теперь ступай. У нас много дела завтра. Лекса проводит.

Саша медленно кивнула, пошла к двери. Князев окликнул ее, когда она уже стояла на пороге.

— Ты тут не помри смотри, Александра. Я людей посылаю на верную смерть, коли так надо для пятьдесят первого. Дак только еще один мертвый комиссар нам не сдался.

Саша улыбнулась впервые с того момента, как вошла в эту комнату.

— Наши жизни, — ответила она, — не принадлежат нам.

Койка, которую Саше выделили, оказалась ничуть не хуже большинства тех, где ей обычно доводилось спать в последние годы. И все же Саша долго не могла заснуть.

Ты просишь меня оставаться в живых, командир. При этом ты знаешь, почему и как погиб мой предшественник. Ты знаешь, откуда исходит угроза для меня — и для твоего союза с Советской властью. Ты ничего не сказал об этом именно потому, что все знаешь. И ты не хочешь, чтоб узнала я. Почему, командир?

— Барин, ну коли нету совдеповских пятаковок, то я и керенками не побрезгую. Или хоть мануфактурой какой. Идемте уже, холодно! — ныла раскрашенная девица. Отчаявшись добиться своего словами, она неохотно приспустила с плеч пуховый платок и обнажила в вырезе сарафана мигом пошедшую пупырышками на ноябрьском морозе грудь.

— Иди домой давай. Или еще кого поищи. Пять раз говорил тебе уже, не пойду я с тобой, — устало сказал Щербатов.

Полковник Добровольческой армии чувствовал себя дураком. Битый час он подпирал столб на платформе богом забытого уездного вокзала. Линия фронта проходила в нескольких милях, и Щербатов ждал того, кто должен был перевести его к своим. Желтая латунная пуговица, пришитая к его кашемировому пальто, смотрелась по-клоунски. Однако связной, для которого был предназначен этот опознавательный знак, так и не явился. Зато вокзальная проститутка приклеилась намертво, никакие слова на нее не действовали. Щербатов сперва принял ее за связную и потому заговорил с ней; осознал свою ошибку почти сразу, но она уже решила, что контакт установлен и клиент просто сбивает цену.

— Ежели идти до комнат не изволите, то я и здесь прямо могу, — не отставала девица. — Ну хоть катушка ниток сыщется же у вас, барин?

Должно быть, из-за ее нытья Щербатов не услышал, как чекисты подошли.

— Вы окружены! Не двигаться! Руки поднять над головой!

Их было трое. Отстреливаться смысла не имело. Щербатов повиновался.

— Вон она, пуговица! — выкрикнул второй, вихрастый молодой парень. — Пройдемте в чеку, гражданин.

— И эту берем. Связная, небось, — седоусый кивнул на проститутку, повторив недавнюю ошибку Щербатова.

Третий чекист, неприятный тип с лишаем в половину лица, молча толкнул Щербатова наганом в спину. Вихрастый сноровисто ощупал его карманы. Извлек портмоне и браунинг.

— С оружием, значит, разъезжаем, — довольно констатировал он.

Чекисты окружили задержанных и повели по грязным, покрытым глубокими лужами улицам. Тонкая корочка льда противно хрустела под сапогами. Злобно лаяли голодные псы за кривыми некрашенными заборами.

Уездная ЧК располагалась недалеко от вокзала, в жарко натопленной бревенчатой избе.

— Ну-с, — сказал седоусый, усевшись за стол. Щербатову сесть не предложили. — Чистосердечно признаетесь по-хорошему или будем говорить по-плохому?

— Мне не в чем вам признаваться, — ответил Щербатов.

— Да признавайся не признавайся, нам что за печаль, — заржал вихрастый. — Четвертого с желтой пуговицей уже ловим, и все как один к белым перейти хотели. Не соврали товарищи с Петрограда!

— Ты, это, при задержанном-то не очень оперативные сведения вываливай, язык твой без костей, — укорил его седоусый.

— А чего покойника стесняться?

— Покойник-то он, может, и покойник, — ответил седоусый, — но решать это не нам, а трибуналу в Перми. Завтра свезешь его туда.

— Игнатьич, да к чему Пермь? Дорогу развезло, а кляча наша хромает, знаешь же. Чего б здесь прямо не кончить контру-то эту?

— Затем, что революционная законность — не фунт изюма. Читал же я вам на той неделе “Инструкцию Чрезвычайным комиссиям на местах”. Забыли уже, остолопы? Штрафы мы имеем право налагать и арест сроком до трех месяцев. Что серьезнее — в ГубЧК. Так что проверь подковы у нашей клячи сегодня, завтра повезешь задержанного в Пермь.

— Пошто, Игнатьич? В семнадцатом-то мы таких церемониев не разводили. Чуть у кого выправка офицерская — на штыки, и вся недолга!

— Так то в семнадцатом! Теперь не то, что тогда. Кончилась дикая вольница, началась революционная законность, вот оно как.

— А вдруг он сбежать попытается? — подал голос лишайный. — Тогда-то хоть пристрелить можно гниду, или тоже сперва протокол заполнить надобно?

— Вот ежели попытается сбежать, тогда и будешь стрелять, — отрезал седоусый. — А допрежь станем блюсти процедуру. Баста, отставить пререкания.

— А девку что, тоже в Пермь? — спросил лишайный.

— Девку тут допросим сперва, — решил седоусый. — А до утра сведите их в сарай.

— Ну зачем же девушку-то в сарай. Замерзнет! — сказал лишайный и мерзко осклабился. — Тут пускай переночует, в тепле и уюте. Переночуешь же, красавица?

Седоусый передернул желваками, но ничего не сказал. Щербатов посмотрел на девушку. При свете керосинки она выглядела моложе, чем показалось ему на вокзале. Дешевая косметика размазалась, теперь она смотрелась не вульгарной, а просто чумазой. Светленькая, курносая. На тощей шее отчаянно билась жилка.

Сарай стоял недалеко от избы, через грязный двор. Окон не было, только щели в бревенчатых стенах едва пропускали слабый вечерний свет. Против двух державших его на прицеле людей Щербатов не видел смысла ничего предпринимать, но оказавшись взаперти, немедленно стал обшаривать свою убогую тюрьму в поисках того, что можно использовать как оружие.

Бревна стен и потолка были подогнаны друг к другу плотно, выломать одно из них не представлялось возможным. Оставался пол, покрытый густым слоем перемешанного с соломой навоза. Щербатов стал по одной прощупывать доски, пока не нашел прогнившую, которую смог выломать. В качестве оружия трухлявая доска не годилась, зато удалось расшатать и вытащить соседнюю с ней, вполне еще крепкую.

Следовало отдохнуть, пока была возможность, но садиться на грязный пол Щербатов побрезговал. Остался стоять слева от двери, сложив на груди руки в попытке согреться.

Наступила ночь, но луна взошла полная, сарай оказался щелястый, и глаза привыкли к полумраку. Часов у него не было — свою “Омегу” он обменял на хлеб и хинин еще в Петрограде — но по внутреннему ощущению прошло часа два с половиной, когда снаружи послышались шаги. Шел один человек. Скрипнул массивный замок от поворота ключа. Дверь распахнулась.

— Эй ты, контра, — голос вихрастого молодого чекиста. — Выходь. В Пермь тебя повезем. На справедливый, значицца, революционный суд.

За тридцать верст среди ночи? Это было сомнительно. Скорее, юнец решил навязываемой ему старшим товарищем революционной законностью пренебречь и застрелить арестованного якобы при попытке к бегству. Что ж, есть надежда, что молодой чекист глуп достаточно, чтобы зайти внутрь.

— Давай выходи, — повторил вихрастый, но сам в сарай заходить не стал.

Щербатов, двигаясь бесшумно, набрал полную ладонь навоза с пола. Ориентируясь на голос, кинул навоз вихрастому в лицо и тут же выступил в дверной проем.

Как и ожидалось, чекист целился туда из нагана. Щербатов ударил его по рукам доской, выбивая оружие. Наган отлетел за несколько шагов в голые кусты.

Щербатов не оставил чекисту времени проморгаться, а сразу ударил его под дых, не давая закричать и позвать на помощь. Чекист захрипел, но быстро сбил противника с ног прямым ударом. Падая, полковник поставил подсечку, и чекист следом за ним рухнул в холодную грязь. Пропустив два удара — в грудной клетке что-то хрустнуло — Щербатов заломил чекисту руку за спину, повернул лицом вниз. Уперся коленом ему в затылок и вдавил голову в землю. Возле входа в сарай кстати нашлась глубокая вязкая лужа. Жидкая смешанная с навозом грязь забила парню рот, не давая позвать на помощь товарищей. Щербатов надавил сильнее, чтоб жижа заполнила дыхательные пути. Вихрастый дергался сперва резко, потом все слабее и наконец затих. Выждав минуту для верности, Щербатов приложил пальцы к его шее. Пульса не было, широко открытые глаза остекленели. Гримаса ярости сошла, лицо приняло удивленное выражение. Куда было этому увальню тягаться с кадровым офицером!

Щербатов подобрал отброшенный в кусты наган. Это была солдатская модель, дешевая и устаревшая, требовавшая ручного взведения курка перед каждым выстрелом; не чета оставшемуся в ЧК браунингу.

Вытер руки о жухлую траву. Дышать стало больно — похоже, противник сломал полковнику ребро или два. Измазанное в вонючей грязи кашемировое пальто очищать было нечем, да и некогда. Задерживаться здесь опасно. Карты у Щербатова не было. Оставалось только пытаться пересечь линию фронта наудачу, обойдя позиции красных с восточной стороны. Щербатов знал, что места здесь болотистые. Но лучше уж увязнуть в топях, чем стать жертвой этой жалкой пародии на жандармерию.

В избе, где размещалась уездная ЧК, все еще горел свет. Щербатов вспомнил арестованную вместе с ним девицу. Не так — арестованную из-за него девицу. Ведь эти нелюди замучают ее и убьют. И что с того? Она всего лишь вокзальная проститутка, подумал Щербатов — и тут же устыдился этой мысли. Не от хорошей жизни эта девушка пошла торговать собой за катушку ниток. До такого страну довели большевики, но не сами по себе, а при преступном попустительстве таких людей, как сам Щербатов. Уйти, оставив несчастную девушку расплачиваться за него, было бы бесчестно.

Щербатов подкрался к окну избы, прислушался. Изнутри доносился громкий мужской голос — похоже, лишайного. Ему иногда отвечала девушка. Кажется, она умоляла о чем-то, даже рыдала.

Ждать под окном на пронизывающем ветру было нечего. Щербатов взвел курок нагана и толкнул дверь избы.

Лишайный нависал над девицей, уже полураздетой и плачущей навзрыд. Седоусый, отвернувшись от них, сидел за столом и заполнял документы. Его Щербатов оценил как более опытного и опасного противника, потому выстрелил в него с порога. Обернулся ко второму чекисту и увидел направленное на него дуло пистолета. Секунда на взвод курка едва не стоила Щербатову жизни. Лишайный выстрелил, но мгновеньем раньше девушка с визгом повисла на нем, ухватила за плечо и резко дернула, и пуля его ушла в потолок. Прицелившись, чтоб не задеть девушку, Щербатов убил лишайного выстрелом в середину груди.

Седоусый еще хрипел, пальцы его шарили по столу, сминали судорожно только что заполненные формуляры. Щербатов снова взвел курок и добил пожилого чекиста в затылок.

— Одевайся, — сказал Щербатов еще вздрагивающей от рыданий девице. — Уходить надо быстро, пока никто не явился на выстрелы. Пистолет мой куда они убрали, ты видела?

Девушка указала на стенной шкаф. У этих дилетантов не было даже сейфа.

— Тебе есть куда уйти? — спросил Щербатов девицу. — Домой тебе нельзя, искать будут.

— Да к тетке подамся, в Покровское.

— Погоди… — Щербатов пытался припомнить виденную на днях карту. — Покровское… Это ведь по ту сторону линии фронта?

— Под белыми, да. Тут недалеко, ежели тропку через топь знать. К рассвету выйдем на нее, к полудню как раз дойдем. Вы ведь со мной, барин?

— Я сдаюсь, Николай Иванович! Что это за вещи, для чего они?

— Неужто ваш дедуктивный метод дал сбой? Следователь ВЧК не в силах разгадать какую-то тайну? Сейчас закончу пересчитывать гимнастерки и посмотрю.

Саша в недоумении перебирала предметы, извлеченные из лакированного ящика. Пузырьки, щипчики, деревянные дощечки… странная ложка, полуприкрытая футляром. Возможно, что-то медицинское? Но почему пахнет дешевой косметикой?

Уже неделю комиссар вместе с интендантом Николаем Ивановичем проводила ревизию на полковом складе. Боеприпасы проверили в первый же день, и их действительно оказалось катастрофически мало. Саша часами висела на полковом телефоне и отправляла пачки телеграмм в Петроград. Запрашивала, доказывала, убеждала, разыскивала знакомых снабженцев, орала на секретарей; умоляла, льстила, угрожала и шантажировала. В итоге ей удалось добиться возобновления снабжения полка по критически важным направлениям. Теперь оставалось ждать прибытия грузового поезда.

Тем временем ревизия продвинулась в глубины склада, и каждый день происходили удивительные открытия. Склад наполнялся хаотично: трофеи, остатки, невостребованные заказы, вещи погибших. Происхождение многих коробок установить теперь не было никакой возможности. Содержимое не всегда соответствовало надписям.

Удалось обнаружить много ценного и полезного. Некоторые находки наводили на печальные мысли. Часто встречались письма и фотографии людей, которые никогда уже не дождутся своих родных с фронта — того ли фронта, этого, или прежнего еще, общего.

Но бывало и смешное. Вчера, например, Саша с Николаем Ивановичем обнаружили сорок семь упаковок американских презервативов, спрятанных внутри ношеных валенок. А сейчас Саша и вовсе не могла понять, что за приспособления держит в руках.

— Ах, это, — Николаю Ивановичу хватило одного взгляда, — это очень полезные вещи, между прочим. Давайте сюда. Вам без надобности. Это набор для ухода за усами.

— Что?

— А откуда, по вашему мнению, у мужчин усы?

— В смысле откуда? Просто растут. Разве нет?

— Ну, расти-то они растут, — хмыкнул Николай Иванович. — Но ведь красивые усы сами собой не вырастут. А усы — это важно. В каждом роде войск положено носить усы на определенный манер. В уставах такие вещи, конечно, не прописывают… Но в ином полку правильные усы важнее, чем ордена и награды. Ничего-то вы не понимаете в армейских порядках, Александра Иосифовна, не в обиду вам будь сказано… Конечно, в коммунистической армии это уже не так значимо все. Хотя и тут многие еще уважают традиции, — Николай Иванович пригладил свои небольшие, но, как только сейчас заметила Саша, ухоженные усы.

— Ну, допустим, вот это для завивки. Это расческа, ладно. Это… краска? Пускай. Бриллиантин… Но ложка-то, ложка зачем такая странная? Как бы в получехле металлическом и с прорезью?

— Это ложка с ограничителем. Чтоб не запачкать усы, когда суп кушаешь. Что тут смешного, Александра Иосифовна? Полагаете, одни только дамы беспокоятся, чтоб выглядеть красиво и прилично? Хотя, конечно, не всякие дамы об этом беспокоятся в наше время… Вот что, идемте лучше чай пить. Нельзя же весь день копаться в вещах покойников.

— Кстати, о вещах покойников, — небрежно сказала Саша. — Вещи комиссара Родионова тут, на складе? Я бы забрала.

— Все рабочие бумаги его я отнес в штаб, — сказал Николай Иванович напряженно. Официально Родионов числился пропавшим без вести, но интендант не поправил комиссара.

— Это я видела. Но были же у него и личные вещи?

— Ничего примечательного. Но раз они вам занадобились, принесу вам завтра в штаб.

— Зачем же вам ходить куда-то лишний раз, Николай Иванович, — Саша говорила мягко, но глаза ее сузились. — Мы ведь уже на складе. Заберем вещи комиссара и отправимся пить чай.

— Как попасть к адмиралу Колчаку? — спросил Щербатов у дежурного офицера штаба Сибирской армии в Омске. С офицером этим он был знаком еще по фронту, так что проблем с подтверждением личности особого посланца генерала Деникина не возникло.

— К Колчаку? — переспросил дежурный, лицо его сделалось странно задумчивым. Тут вошел солдат с пачкой телеграмм и офицер отвлекся. К Щербатову подошел штатский, подтянутый востроглазый блондин. Секретарь штаба сопровождал его к выходу.

— Вы, полагаю, только что прибыли? — спросил блондин. — Что ж, я охотно провожу вас к адмиралу Колчаку. Хоть тотчас же. Тут недалеко. Мне как раз в ту сторону.

— Адмирал принимает? В такое время? — удивился Щербатов. Уже давно стемнело.

— Адмирал теперь принимает всех и в любое время, — ответил блондин. — Идемте, сами увидите. Один момент, я только получу отметку на пропуске…

Щербатов последовал за самозванным проводником к выходу из штаба, в прихожую. Блондин быстро надел бобровую шубу и шапку, распахнул дверь. Щербатов поежился — петроградское пальто не держало сибирского мороза.

Они прошли через две улицы к зданию Омского кафедрального собора — нарядного кирпичного здания в русском стиле. Из пяти глав храма одна, центральная, была обширнее и мощнее всех остальных, вместе взятых. Собор окружал садик, скудно освещенный газовыми рожками. Кусты и деревья были покрыты снегом, однако по центру садика шла широкая протоптанная дорожка, и вела она не к порталу собора.

— Вот здесь и пребывает теперь адмирал Колчак. Уже четыре дня, — сказал провожатый Щербатова. В центре вытоптанной площадки стоял дощатый крест, до половины заваленный венками. Живых цветов в ноябрьском Омске было не достать, венки состояли из еловых ветвей, перевитых разноцветными лентами. — Этот вид зловещ; и английские вести опоздали. Бесчувствен слух того, кто должен был услышать, что приказ его исполнен.

— Чьих уст нам ждать признательность? — машинально закончил цитату Щербатов.

Блондин глянул на него с интересом.

— Михайлов моя фамилия, — представился он. — Иван Адрианович. Батюшка мой, Адриан Михайлов, в “Земле и воле” состоял, потом в этих краях срок тянул. Большой был борец с, как теперь говорят, кровавым царским режимом. А я вот стал министром финансов в Директории.

— Рад знакомству, — пожал протянутую ему руку Щербатов. Сам он представился еще в штабе. — Кто же теперь возглавляет военное министерство взамен новопреставленного? К кому мне надлежит явиться с докладом?

— Это чрезвычайно интересный вопрос, — Михайлов быстрым движением поправил сползающую на глаза шапку. — Предлагаю не обсуждать его тут, на морозе. Вы одеты не по сибирской погоде. Надо будет выписать вам полушубок, пока не разворовали все… Вот как мы можем поступить. Сегодня вам все равно не успеют определить приличной квартиры, и при Колчаке царила неразбериха, а уж теперь и говорить нечего. А я как раз собирался навестить своего доброго знакомого, генерала Алмазова. Он занимает особняк неподалеку и, не сомневаюсь, рад будет случаю принять у себя в гостях боевого офицера. И тем паче известия от Деникина его заинтересуют. Вы же, если я верно понимаю, не ординарный посланник.

О генерале Алмазове Щербатов, разумеется, многое слышал. Настоящая его фамилия была другая, куда менее звучная. Но, подобно большевикам, известность он получил именно под подпольной кличкой, поскольку был организатором антисоветского подполья в Сибири. Он совершал чудеса храбрости, уходя из-под носа у охотившихся за ним чекистов, и одновременно чудеса такта, объединяя различные враждебные большевикам силы — от ультраправых монархистов до эсеров с анархистами. В течение лета 1918 года Сибирская армия под руководством Алмазова очистила всю территорию Сибири от войск РККА.

Особняк Алмазова оказался целым комплексом строений, окруженных каменным забором. На воротах стоял полный караул, во дворе горели костры, со стороны конюшни доносились громкие голоса и конское ржание.

— Здесь квартирует личная гвардия Алмазова, — пояснил Михайлов. — Полсотни татар, поклявшихся ему в верности на Коране.

Дверь дома, где проживал сам Алмазов с семьей, открыл, однако, не башибузук, а ливрейный лакей. Проводив посетителей в гостиную, он отправился к хозяину с докладом.

Гостиная не ломилась от дорогих вещей, но была просторной, светлой и элегантной. Только репродукция врубелевской “Царевны-Лебедь” украшала белые стены. На столе в высокой тонкой вазе стояла композиция из сухих веток. Щербатову давно не доводилось бывать в домах, содержавшихся в таком порядке.

Генерал ждать себя не заставил. Даже в домашней обстановке он носил застегнутый на все пуговицы китель с георгиевским крестом.

— Ну здравствуй, Ванька-Каин, — сказал Алмазов Михайлову. Мужчины обнялись. К удивлению Щербатова эта, казалось бы, оскорбительная кличка прозвучала дружелюбно и даже уважительно.

— Это эсеры прозвали меня Ванькой-Каином, — пояснил Щербатову Михайлов. — Не доверяют! А я ведь, считай, одним из них заделался. Все для пользы дела. Давайте, однако же, я вас представлю…

Алмазов пригласил гостей в столовую, где прислуга споро сервировала ужин. Генерал живо заинтересовался новостями Вооруженных сил Юга России. За едой Щербатов рассказывал об общих знакомых и одновременно изучал гостеприимного хозяина.

Алмазов оказался моложе, чем Щербатов ожидал — генералу было немного за тридцать. Вопреки армейским обычаям, усов он не носил. Светло-серые, чуть навыкате, холодные глаза под тяжелыми веками, крупный нос, тонкие губы.

— Вы будете гостить у меня, полковник, — сказал Алмазов первым делом. — Возражения не принимаются. Комнату для вас уже готовят. Живите здесь столько, сколько пожелаете.

— Благодарю вас за гостеприимство, — ответил Щербатов. — Однако мне нужно будет найти квартиру, поскольку я планирую жить не один. Я ожидаю в скором времени прибытия своей кузины, Веры Александровны.

— В таком случае моя супруга поможет вам отыскать квартиру, достаточно просторную для двоих. И обязательно с прислугой — вы не представляете, как сложно стало отыскать приличную прислугу, народ страшно развращен большевиками и даже в голодные времена не стремится идти в услужение. Однако моя супруга имеет связи во всех сферах и подберет вам человека с хорошими рекомендациями. Сейчас она утешает несчастную возлюбленную покойного адмирала, так что представлю вас я ей завтра. И вашу кузину моя жена охотно введет в местное общество. Здесь, представьте себе, есть общество.

К ужину подали бульон с пирожками, запеченную нельму и жареных цыплят с гречневой кашей. Пожалуй, тяготы военного времени сказались только в отсутствии столового вина, замененного морсом из брусники.

После ужина вернулись в гостиную, где вместо кофе и коньяка прислуга сервировала наливки местного производства и травяной чай. Настоящего чая было теперь не достать, все пили суррогаты; но здесь разлитый в маленькие белые чашки напиток выглядел скорее признаком эксцентричности, чем нищеты. Алмазов раскурил трубку, Михайлов достал портсигар. Щербатов, по обыкновению, от табака отказался.

— Могилу, которую мы посетили сегодня, — сказал Михайлов, когда хозяин дома отпустил прислугу, — многие полагают могилой не только одного человека, но и всего белого движения. В последнее время отношения военного руководства Восточного фронта и Директории обострились до крайности. Причем с какого же вздора все началось… Господ министров Директории, видите ли, фраппирует исполнение государственного гимна Российской империи. Изволят оскорбляться и выходить вон.

— Но это вовсе не вздор, — возразил Алмазов. — Пусть Империя и перестала быть таковой, но ее гимн остается священным для всех патриотов России.

— Эсеры не то чтоб не считали себя патриотами, но вставать под “Боже, Царя храни” для партии с такой богатой традицией цареборчества как-то не с руки, — ответил Михайлов. — Так или иначе, а теперь члены ЦК партии эсеров в открытую рассылают прокламации с призывами, по сути, к партизанской войне против белой армии. Ни для кого не секрет, что военные намеревались свергнуть Директорию и прочили Колчака на роль диктатора. Он был, пожалуй, единственным, кого все командующие армиями хоть номинально, для проформы, признали бы в этом качестве. Угораздило же бравого адмирала, когда все уже фактически было готово, выйти на дуэль из-за, прости Господи, дамы…

— О покойниках ничего, кроме правды, — сказал Алмазов. — То, что Александру Васильевичу мало оказалось собственной семьи и понадобилось зачем-то уводить жену у сослуживца — тут уж Бог ему судья. Что до прочего… Колчак был человеком благородным и доблестным. Его, безусловно, уважали. Эта фигура устраивала многих, его считали человеком надежным… и предсказуемым.

— Предсказуемость, — повторил Щербатов. — То ли это, что требуется сейчас России от правительства или правителя? Отказ от решения ключевых вопросов русской жизни до созыва будущего Учредительного собрания выглядит надежной и безопасной политикой. Так же, верно, полагает ребенок, прячущийся под кровать во время пожара. Потому что, для начала, на равных, тайных, прямых выборах в Учредительное cобрание однажды уже победили социалисты; с одними из них мы теперь воюем, а с другими — не можем договориться. Но это не так уж важно, потому что тот, кто отказывается от принятия насущных решений, не победит в этой войне ни именем Учредительного собрания, ни отрицанием его.

— И что же генерал Деникин? — спросил Алмазов. — Он разделяет эти воззрения?

— Мы много говорили с ним об этом, — ответил Щербатов. — Антон Иванович из тех, кто предпочел бы не решать задач за рамками сугубо военных. Но у него достаточно мужества, чтоб взглянуть в глаза реальности. Так что да, в итоге мне удалось убедить его. Что до генерала Юденича, он также трезво смотрит на вещи и понимает, что без поддержки финнов и прибалтов ему Петроград у большевиков не отбить. Поддержка же эта возможна только на условиях признания за национальными окраинами автономии, которую они фактически уже получили. Причем признание требуется сейчас, от Временного сибирского правительства, а не от мифического Учредительного собрания будущего. Так что нет оснований полагать, что командование Западного фронта в этих обстоятельствах станет держаться за политику непредрешения.

— Однако многие увидят предательство национальных интересов России в предоставлении независимости национальным окраинам, — заметил Михайлов.

— Так ли это важно теперь, когда решается вопрос о самом существовании России, — горячо возразил Щербатов. — Когда мы победим большевиков и восстановим величие нашей державы, национальные окраины вернутся под ее крыло — сами или после некоторого давления. Тем более что многие из них, получив независимость, примутся грызться между собой, чем упростят нам задачу.

— Вы демонстрируете сейчас превосходную степень политического цинизма, — сказал Михайлов с интонацией, которую Щербатов не смог сходу распознать. Но ведь носит же этот человек прозвище Ванька-Каин с некоторой даже гордостью…

— Настоящая ситуация требует политического цинизма, — твердо сказал Щербатов. — Но верно понятого и грамотно проведенного в жизнь цинизма. Разумеется, я не одобряю цинизм тех, кто пользуется междоусобицей, чтоб вывезти из России ценности. Но и желание драматически погибнуть ради России, а там хоть трава не расти, тоже не вызывает у меня сочувствия. Слова про крестный путь и искупительную жертву звучат возвышенно, однако на деле война ради войны ведет только к бессмысленному приумножению насилия. Наконец, многие прямо мстят за потерянное, за поруганное, за перенесенное. Я могу это понять. Но это никуда нас не приведет.

— Что же, по вашему мнению, может куда-то нас привести, полковник? — спросил Алмазов. — Что, к примеру, мы могли бы противопоставить большевистскому Декрету о земле?

— Год назад — ничего не могли. Тогда раздача земли крестьянам без всяких условий и выплат принесла большевикам сокрушительный успех. Но с тех пор даже самым простодушным селянам стал очевиден популизм этой меры. Продовольственная диктатура, голод… Теперь крестьяне пойдут за любым, кто предложит альтернативную земельную программу.

— Даже если по существу она окажется столь же популистской, как и ленинская? — улыбнулся Михайлов.

— Правда в том, что крестьян много, а земли мало, — ответил Щербатов. — Потому решения, способного удовлетворить всех, не существует. Вопрос стоит так: на какой слой землепашцев делать ставку. Большевики отнимают землю у богатых хозяйств и раздают бедноте; по сути грабят лучших в пользу худших. При помощи дифференцированного земельного налога мы могли бы обратить эту ситуацию. Опереться на крепких хозяев, на соль земли. Такая возможность будет заложена в нашу аграрную программу изначально.

— Вы же понимаете, что отменять сейчас итоги черного передела 1917 года — это политическое самоубийство? — спросил Михайлов. — Крестьяне даже без всяких большевиков взяли землю самозахватом и насмерть встанут против любого, кто попытается ее у них отобрать. Но и оставить им награбленное — преступление против частной собственности.

— Я согласен, что черный передел придется признать, — сказал Щербатов. — Но, в отличие от большевиков, мы станем выплачивать компенсации прежним законным собственникам.

— На какие шиши? — вскинулся Михайлов.

— Ты ж у нас министр финансов, Каин, — усмехнулся Алмазов. — Тебе и изыскивать, как ты изволил выразиться, шиши. Впрочем, это уже вопрос к нашим союзникам. Видит Бог, Россия заплатила за победу в Великой войне более страшную цену, чем все страны Антанты вместе взятые. Нам по справедливости принадлежит доля в контрибуции. А из нее уже можно выделять компенсации тем русским землевладельцам, кто потерял имущество в результате революционных потрясений. Прошу вас, угощайтесь, господа, — Алмазов вспомнил свои обязанности хозяина и разлил по опустевшим рюмкам вишневую наливку из хрустального графина.

— “Боши заплатят за все”, — хмыкнул Михайлов. — Боши-то, конечно, заплатят, вот только кому? Думаете, англичане охотно поделятся с обескровленной Россией этим сладким пирогом?

— Англичане всегда ведут двойную игру, — поморщился Алмазов. — И когда предали царскую фамилию, и сейчас тоже. Покойный Колчак слишком уж им доверял — чтоб не сказать, был их марионеткой, по существу. Нет, вести переговоры следует с французами. Комиссар Реньо — дельный человек. Помимо верности союзническим обязательствам и прочего такого, что не имеет, к сожалению, определяющего значения в наш прагматичный век, у него есть здравое понимание, что если сейчас революцию в России не задушить, эта зараза может перекинуться на Европу. Полагаю, если предъявить Реньо программу, которую он сочтет разумной, со временем средства поступят.

— Вопрос только, кто предъявит эту программу, — сказал Михайлов. — Эсеровская Директория? ЦК партии эсеров уже в открытую противостоит руководству белой армии. С Колчаком или без него, Директория обречена. Ее сметут, это вопрос уже не недель, а дней.

— Я понимаю, многим не терпится радикально решить эсеровский вопрос, — сказал Щербатов. — Эти демагоги и святого из себя выведут. ЦК эсеров не смог договориться с большевиками, превратив единственное заседание всенародно избранного Учредительного собрания в клоунаду. И сейчас таким же образом разваливает белое дело. Но пренебрегать эсеровским движением в целом было бы непростительной ошибкой. Нельзя забывать, что это самая массовая партия, чрезвычайно популярная среди простонародья. Единственная политическая сила, способная составить конкуренцию большевикам.

— Что ж, принцип решения такого рода конфликтов был известен еще римлянам: разделяй и властвуй, — сказал Алмазов. — Что думаешь, Каин?

— Пожалуй, многие эсеры из Директории вполне способны отречься от собственного ЦК, лишь бы сохранить власть, — протянул Михайлов. — Вернее сказать, иллюзию власти. Надо прощупать почву… Потому что вопрос с ЦК надо решать радикально. Парадокс, но ради блага самой же партии эсеров. Выделить козлов отпущения, пока гнев армии не обрушился на всех эсеров без разбору.

Мужчины немного помолчали. Алмазов разлил по рюмкам наливку.

— Все это выглядит, в первом приближении, работающим планом, — задумчиво сказал генерал. — И все же у нас, в отличие от большевиков, нет ясной, простой и понятной народу идеи. Слова “свобода, равенство, братство” могут оказаться сильнее любой самой продуманной стратегии.

Щербатов прикрыл глаза. Сладкая наливка оказалась крепче, чем он думал, а он еще почти не спал трое суток… возможно, последняя рюмка была лишней. Там, в охваченном пожаром революции Петрограде... то ли тифозный бред, то ли предрассветный сон. В глазах женщины, стирающей кровь с лица — кипящая ртуть. Что-то, чего он не мог забыть, но и вспомнить как следует не мог.

— Не в том ли задача государства, чтоб найти каждому человеку его служение? — сказал Щербатов. — Россия измучена хаосом и потрясениями. Она ждет того, кто принесет ей умиротворение. Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым каждому будет отведено его место.

— Недурственно, — отметил Михайлов. — На нынешние поэтические настроения юношества вполне ляжет. Да и простонародью должно понравиться. Всяко лучше, чем призывы “за Единую-Неделимую умри, но сдохни”.

— Солнце, под которым каждому будет отведено его место, — повторил Алмазов. — Это то, чего ждали от старого порядка и с чем он не справился. И последнее, что я хотел бы сегодня предложить, господа. Необходимо в ближайшее время поставить вопрос о едином именовании нашей армии. “Белая армия” — слишком уж неофициально. Нет единого названия — нет единой силы. У каждого корпуса свое имя, свой устав, свои обыкновения.

— Отчего бы всем частям нашей армии не принять общее наименование Добровольческой армии? — предложил Щербатов.

— Но армия давно уже не добровольческая, — хихикнул Михайлов. — У нас вовсю идет призыв. Впрочем, в нынешней войне победит тот, кто не всегда станет провозглашать вещи тем, чем они на деле являются.

— Ты нарушила мой приказ в бою, — сказал Князев. — Будь ты моим человеком, пристрелил бы тебя на месте. Свезло тебе, что ты не мой человек, Александра. Никогда им не была. И никогда не будешь. Просто вернешься туда, откуда приехала. Сегодня. Сейчас.

Утром Саша прощалась с пятьдесят первым полком, для которого так и не смогла стать комиссаром. Горячо обняла Аглаю. Крепко пожала руку Лексе. Выпила на дорогу чаю с Николаем Ивановичем. Взяла пачку бумаг у Белоусова, клятвенно пообещав добиться виз и подписей в кратчайшие сроки. Пошепталась с пареньком, которого вытащила вчера с хутора. Он пока еще говорил совсем мало, но быстро приходил в себя.

Боевую задачу пятьдесят первый вчера успешно выполнил. Саша знала, что ее заслуги в этом нет никакой.

Прохор уже вывел “Лиззи” из гаража, чтоб отвезти несостоявшегося комиссара на станцию.

— Если ты хочешь, чтоб я уехала, командир, — сказала Саша, — я уеду.

Они сидели друг напротив друга за столом в гостиной купеческого дома, где встретились впервые. Саша заняла стул, на который тогда Князев пытался усадить ее приказом. Теперь он, видимо, предпочел бы, чтоб она осталась на ногах и вообще ушла поскорее. Но разбитые вчера колени сильно болели. Хорошо хоть ребро, сказал полковой доктор, при падении всего лишь треснуло, не сломалось. Однако каждый вздох теперь отдавался болью.

За прошедшие с приезда Саши недели комната стала еще более заброшенной. Лекса прибирался в меру своего разумения, но этого было недостаточно. Прежде богатая обстановка стремительно теряла лоск.

Саша внимательно осмотрелась и увидела то, что могла бы заметить и раньше, если б знала, что искать. Один из углов каминной решетки, потускневшей и захватанной, был начищен до блеска. Недавно.

— Я знаю, что не должна была нарушать твоего приказа, командир, — продолжила Саша. — Но что-то на меня нашло. Я не всегда управляю тем, что делаю. Иногда что-то поднимается со дна и толкает меня на действия, которых я бы не совершила, будь я... в разуме. Это меня не оправдывает. Я не снимаю с себя ответственности. Такое просто случается.

Князев нахмурился.

— Это все?

— Да. И нет. У меня две просьбы. Мы не так уж плохо работали вместе, потому, полагаю, я могу высказать тебе две просьбы. Решение по каждой — твое. Но ты меня выслушаешь.

Князев нехотя кивнул.

— Первое. Позаботьтесь, пожалуйста, о мальчике. У него никого и ничего не осталось. Ванька его зовут. Он скоро придет в себя. Год-другой — станет солдатом. Пока может быть еще чем полезен.

— До того мы бы и без твоих напутствий дошли. Парень — часть пятьдесят первого. Мы будем живы — он будет жив. О нем не печалься у себя в Петрограде. Что у тебя еще?

— Что у меня еще, — повторила Саша. — Еще я бы хотела забрать личные вещи комиссара Родионова. Отослать их его родным. Написать им, как он погиб. Ну и не только им, конечно. В Наркомат юстиции тоже, с копией в ВЧК. Закрыть это дело.

Князев тяжело облокотился об стол. Глянул на Сашу исподлобья.

— Вот к чему это тебе, Александра? — спросил он. — Знал же, ты не дура и все поймешь. По уму, лучше б тебе смолчать.

— Проблемы не решаются, если молчать о них. Тем более что даже при всем желании это дело нельзя было не раскрыть.

— Не держи себя, старший следователь ВЧК, — подбодрил Князев. — Поделись, что же тебе такого удалось раскрыть?

— Комиссар Родионов, — ответила Саша, быстро и глубоко вздохнув, — был человеком строгих правил. Такие люди твердо следуют своим принципам. Иногда — слишком твердо. Без учета оперативной обстановки. У тебя тоже есть принципы, командир. Ты никогда не говоришь о них, они не записаны на первой странице твоего дневника — ты и дневник-то не ведешь. Эти принципы просто должны быть очевидны и понятны всем, с кем ты имеешь дело. Когда это не так, происходит… то, что произошло. Кто тот единственный человек, кого будут прикрывать здесь все, вплоть до самых идейных большевиков? Всякий, кто видел тебя в бою, легко поймет это.

— Продолжай, Александра, — сказал Князев, постучав пальцами по столу.

— Я не знаю, что он говорил тебе в вашу последнюю встречу, — послушно продолжила Саша. — В его последнюю с кем бы то ни было встречу. Возможно, он упрекал тебя за пьянство. Возможно, выражал недоверие. Возможно, требовал себе больше полномочий. Но особого значения это не имеет. Ведь ты, командир, и сам, видимо, этого не помнишь. А Родионов уже никому не расскажет.

Князев продолжал спокойно смотреть на Сашу исподлобья. Саша прикрыла на секунду глаза, потом продолжила говорить:

— Не думаю, что ты имел намерение его убить. Но он переступил границы, которые ты ему очертил. Последующее, полагаю, было случайностью. Возможно, вы бы подрались, а после этого стали бы лучше понимать друг друга. Но ты сильный человек, Федор. На свою беду, очень сильный. Ты ведь просто оттолкнул его? И он упал, головой скорее всего, на угол этой бесполезной каминной решетки.

Князев усмехнулся.

— Что ж, раз следователю ВЧК все ясно, дак дело закрыто?

— Следователю ВЧК, — подтвердила Саша, — все ясно. И дело закрыто. Отчего бы не закрыть дело, есть же вещественное доказательство. Комиссар Родионов аккуратно вел дневник. На последней заполненной странице зафиксировано, куда он планировал пойти, но так и не пришел. По пути туда он и погиб. Взгляни, командир.

Князев взял протянутый ему дневник, пролистал до последней заполненной страницы. Чуть поднял брови, взглянул на Сашу вопросительно.

— Я работала с такими уликами, — объяснила Саша. — Я знаю, на что будет смотреть следователь, чтоб установить, вырывали ли из тетради листы. И могу удалить страницу так, чтоб следов не осталось. Потому теперь дневник подтверждает, что последней работой комиссара Родионова было посещение четвертой роты. Она расквартирована в трех верстах от штаба. Идти нужно через город. А в Пскове, как и везде теперь, неспокойно. Человека могут пытаться убить, чтоб завладеть его табельным оружием, бывали такие случаи. Тем более что Родионов не приучился ездить верхом. Предпочитал ходить пешком. Тело так и не нашли — что ж, в речке с несуразным названием Великая течение быстрое. Все ясно. Нет причин не закрыть дело.

— Ты ж разве не должна стоять за правду?

— Правда — то, что хорошо сейчас для революции.

— И ты берешь это на себя? Почему?

— Ты свободен признавать или не признавать меня своим человеком. Но ведь свобода есть и у меня. Я — твой человек, и им останусь. Так я, руководствуясь революционной целесообразностью, решила. Здесь или в Петрограде, и даже если ты решишь закопать меня рядом с Родионовым — свой выбор я сделала.

Князев поднялся со стула, стал расхаживать по комнате. Саша закурила. Однажды в зоологическом саду она видела тигра, который часами ходил из угла в угол по своей клетке. Такое сильное, красивое животное — и такие бессмысленные, будто у сломанного механизма, движения. Командир не любит выходить за рамки ясных и четких понятий.

— Ну положим, — сказал наконец Князев. — Положим, так. Дак что вышло на самом-то деле, с этим чего?

— От тебя ожидают, что ты будешь стальной машиной, командир. Без права на ошибку, на сомнения, на слабость. В пятьдесят первом ты царь и бог, и должен оставаться им всегда. Каждую чертову минуту. Полторы тысячи человек зависят от тебя. И только когда ты остаешься один…

— По тонкому льду идешь, Александра, — сказал Князев.

— Когда ты остаешься один, ты можешь наконец перестать быть стальной машиной. Но так велико давление все остальное время, что когда оно наконец спадает, ты теряешь над собой контроль. Ты настолько привык жить для других, что когда никто тебя не видит, отпускаешь вожжи полностью. Алкоголь немного помогал. Долгое время все обходилось. Могло бы, верно, обходиться и дальше, не окажись в тот вечер Родионов так настойчив. Но ведь есть и другие последствия, и они уже, полагаю, сказываются все сильнее.

Князев резко повернулся, подошел к Саше очень близко, оперся обеими руками о подлокотники ее стула. Дерево скрипнуло, но выдержало. К Князевскому запаху звериной шерсти сейчас явственно примешивался перегар, одеколон не перебивал его. Саша смотрела командиру в глаза спокойно и твердо.

— Я видела лицо Алексея… Лексы, — сказала Саша. — Когда он знал, что в любой момент получит приказ, которого не сможет выполнить — но ведь и не выполнить тоже не сможет. Окажется соучастником преступления, в котором даже нет никакого смысла. Ты не должен поступать так со своими людьми, командир.

Князев отпустил ее стул, отошел, отвернулся к окну.

— Поделать-то с этим что можно? — спросил Князев негромко.

— Хотела бы я знать, — Саша встала, подошла к командиру, встала рядом — близко, но не касаясь его. — Не думаю, что человека может исправить кто-то, кроме него самого. А если такое и возможно, этого не должно происходить. Ошибки, слабости, преступления даже — это тоже проявления свободы. Но мы всю жизнь сражаемся не только с врагами, но и сами с собой. Иногда нам удается одержать верх. На время. А потом мы умираем. Я одно только знаю. Что бы ни происходило с тобой, тебе совсем не обязательно пытаться справиться с этим в одиночестве.

— Ты не должна была нарушать мой приказ, Александра. И не в том дело даже, что ты могла выдать нашу позицию. Командиру своему ты должна верить больше, чем себе. Тогда б и я мог тебе верить.

Они немного постояли рядом у окна, молча глядя на греющихся у костра караульных, на заснеженные деревья, на церковь вдали.

— То, что я сделала, непростительно, — сказала Саша.

— Как и то, что я наделал, — ответил Князев. Похоже, слова эти потребовали от него большего мужества, чем все вчерашние подвиги вместе взятые. — Стоим мы с тобой друг друга, комиссар.

Саша внимательно посмотрела Князеву в лицо, пытаясь угадать, не ошибся ли он с обращением.

— Ты можешь остаться комиссаром пятьдесят первого, — подтвердил Князев. — Стать, взаправду, его комиссаром. Ежели все еще хочешь.

— Принято, — ответила Саша. — Скажи, командир, сколько людей мы вчера потеряли?

— Сорок три человека, насколько теперь известно. Не все кавалеристы вернулись, может статься, еще кого недосчитаемся. И девять раненых в тяжелом состоянии.

— Я бы хотела обратиться к полку во время похорон.

— Можно, — кивнул Князев. — Попик полковой сбежал давно. Да и толку было с его завываний. Глядишь, у тебя лучше получится поддержать боевой дух.

— И еще, у нас есть пленные. Нам нужны пополнения. И нам нужна информация. Первое — моя работа как комиссара. Второе — моя работа как чекиста.

— Работай, — кивнул Князев.

Вошел, как всегда без стука, Лекса.

— Телеграмма, срочная.

Подал запечатанную телеграмму Князеву. Вообще-то комиссар должен читать телеграммы первым, но в пятьдесят первом было заведено иначе. Хорошо хоть Князев отдавал Саше телеграмму после того, как сам прочитывал.

— Переходишь в распоряжение товарища комиссара, — сказал Князев Лексе. — Что прикажет, выполнять. А сейчас к Белоусову. Пускай подготовит список вопросов к господам офицерам. И вот еще что. Прохору скажи, чтоб машину в гараж завел. Чего ей понапрасну под снегом ржаветь.

Командир распечатал телеграмму. Прочел. Поднял глаза на Сашу.

— Это хорошо, что ты остаешься, комиссар, — сказал Князев, чуть помедлив. — Возвращаться тебе теперь некуда. И не к кому. Кто послал тебя сюда, те уже мертвы. Вчера Петроград пал.

— Петроград освобожден! Поднимем бокалы, дамы и господа!

Супруга генерала Алмазова обладала поистине выдающимися организаторскими талантами. Известие о взятии Петрограда поступило вчера, а сегодня уже был устроен праздничный прием. На первый взгляд зала Омского Дворянского собрания выглядела так же блистательно, как в благословенные дореволюционные времена. Требовалось присмотреться, чтоб заметить приметы скудного смутного времени. В разномастных бокалах вместо шампанского искрился яблочный сидр местного производства. Платье и особенно обувь многих гостей не вполне подходили к торжественному случаю, на костюмах виднелись заплаты и следы штопки. И хотя здание Дворянского собрания было электрифицировано, ламп накаливая в хрустальной люстре отчаянно не хватало, потому зала дополнительно освещалась чадящими сальными свечами.

Но дубовый паркет сверкал, военный оркестр без устали играл мазурки и вальсы, а главное — радостное событие, послужившее причиной торжества, заставляло собравшихся позабыть о трудностях и невзгодах. Освобождение Петрограда вселяло надежду, что в войне наконец произошел перелом, взбунтовавшаяся темная масса в скором времени будет укрощена и возвращение старых добрых порядков уже близко.

Щербатов танцевать не любил, однако провести весь вечер за мужскими беседами означало бы проявить неуважение к хозяйке праздника. Оттанцевав три вальса и две кадрили, полковник с чувством исполненного долга взял бокал, встал у стены и всмотрелся в зал. В первую очередь он нашел глазами Веру. Как он и ожидал, Вера стояла в центре небольшого кружка гостей и увлеченно что-то рассказывала. Внимание слушателей, преимущественно дам, было устремлено на нее. Вера прибыла в Омск только три дня назад, но уже успела включиться в подготовку празднования. В любом обществе Вера держала себя так, будто знакома тут со всеми с отрочества, и заводила друзей с невероятной скоростью.

В углу на диванах Щербатов увидел группу мужчин в штатском, не принимающих участия в общем веселье. Некоторые из них выглядели угрюмыми, другие — потерянными. Щербатов не со всеми из них успел познакомиться лично, но знал, что это эсеры из Директории. Три дня назад ЦК партии эсеров был почти в полном составе арестован по обвинению в государственной измене. Министров Директории аресты не коснулись, но положение этого правительства сделалось чрезвычайно шатким. Офицеры, проходя мимо, бросали в сторону дивана презрительные взгляды. Из всех министров один только Михайлов был оживлен, он постоянно что-то говорил, активно жестикулируя, то одному своему коллеге, то другому, то сразу всем.

— Будьте любезны, попросите оркестр сделать перерыв после этого вальса, — обратился Алмазов к своему адъютанту.

Когда музыка закончилась, танцующие не сразу прекратили кружение. И вот наконец даже самая увлекшаяся пара распалась, умолк последний смех и собравшиеся, будто притянутые магнитом, посмотрели в сторону Алмазова, угадывая в нем центр происходящего.

От Алмазова многие ожидали, что он займет освобожденный Колчаком пост военного министра Директории; но он предпочел возглавить Министерство внутренних дел.

— Дамы и господа, — Алмазов вроде бы не повышал голоса, но слышно его было в каждом углу залы. — Сегодня мы празднуем великую победу. Она не только вернула нам славную столицу Империи, но и знаменует коренной перелом в ходе кровавой междоусобной войны, развязанной большевистской сворой. Мы уже поднимали бокалы за генерала Юденича и за наших доблестных воинов. Пришло время почтить человека, без которого нам сегодня нечего было бы праздновать. Потому что победы куются не только на театре военных действий, но и политической волей. Народы Финляндии и Прибалтики выступили в битве за Петроград нашими союзниками. И этот союз был заключен своевременно благодаря полковнику Щербатову, который провез послание с Южного фронта через захваченные врагом территории.

Алмазов поднял бокал. Щербатов склонил голову, благодаря собравшихся за аплодисменты.

Признание Директорией автономии национальных окраин пришлось по вкусу далеко не всем, но новость о взятии Петрограда заткнула недовольным рты.

Щербатов ощутил теплую ладонь на своем плече — Вера взяла его под руку. Он и не заметил, как она подошла, а наверняка она стояла рядом с ним, пока Алмазов говорил тост.

Выглядела Вера, как всегда, неподражаемо. Она приехала в Омск с одним небольшим чемоданом, а теперь у нее появился вечерний наряд. Кажется, Щербатов узнал узор портьеры из их квартиры в ткани ее платья.

Даже в разгар революционных потрясений Вера Щербатова неизменно выглядела так, будто к ее услугам были лучшие модистки Парижа. Элегантность была присуща ей с ранней юности. Тонкие черты лица, широко расставленные глаза, нежная линия шеи. Темные волосы собраны в высокую пышную прическу, подчеркивая царственную посадку головы. В ушах Вера носила серьги с дешевым лазуритом — немногое оставшееся от родителей серебро давно обменяно на хлеб — но они оттеняли блеск ее глаз так, что, кажется, и с бриллиантами она не могла быть краше.

И все же Щербатова коробили явные знаки бедности в ее облике. Ведь это его вина, что его единственный родной человек живет в шаге от нищеты. Для себя полковник хотел немногого, но Вера, конечно, должна получать только самое лучшее. И Щербатов надеялся, что скоро сможет обеспечить уровень жизни, который ей подобает.

— Спаси же меня от дамского общества, дорогой брат, — негромко сказала ему Вера, не переставая ослепительно улыбаться. — Их послушать — Гражданская война затеяна для того лишь, чтоб эти курицы могли снова пить шампанское и обливаться французскими духами.

Оркестранты вернулись на свои места после перерыва. Дамы и девицы начали было оглядывать залу в поисках кавалеров. Но с первых аккордов стало ясно, что с танцами придется обождать. Оркестр заиграл гимн Российской империи — “Боже, Царя храни”.

Стульев в зале было немного, большая часть присутствующих и так находилась на ногах, что избавило их от необходимости демонстрировать почтение. Гимн полагалось слушать стоя, но государства, где действовал этот закон, уже почти два года не существовало. Бог не сохранил царя, да и сам царь не сохранил ни вверенной ему страны, ни даже собственной семьи. Пели немногие. И все же те, кто сидел, предпочли подняться — не стоит шутить с чувствами людей, утративших все, что было им дорого.

Взгляды собравшихся обратились к группе министров Директории, продолжавших сидеть на угловом диване. Михайлов в центре группы скрестил руки на груди. Щербатов видел, как он что-то говорит своим коллегам. Почтить гимн Российской империи — для эсера это было равнозначно отречению от своих политических идеалов.

Министры похожи, подумал Щербатов, на небольшое стадо косуль, окруженных плотным кольцом хищников. Похоже, кто-то решил положить конец эсеровскому вопросу.

Алмазов резко вскинул правую руку вверх. Музыка оборвалась, словно оркестр только и ждал этого знака. Один трубач несколько секунд тянул свою партию в обрушившейся на залу тишине, потом выдал пару фальшивых нот и утих.

— Это провокация, господа, — четко сказал Алмазов. — Кто-то пытается разрушить наше политическое единство. Покажите, — обратился генерал к дирижеру, — кто отдал распоряжение поставить гимн?

Жезлом, которым только что управлял оркестром, бледный дирижер показал в сторону стоявшей чуть особняком группы офицеров.

Алмазов едва заметно кивнул, и взявшиеся невесть откуда люди в синих мундирах вывели этих офицеров за дверь.

— Достойно сожаления, что это произошло посреди праздника, дамы и господа, — сказал Алмазов. — Но пока идет война, такого рода казусы неизбежны. Враги не только по ту сторону фронта, они притаились и среди нас. Наша сила — в единении гражданской и военной власти в деле противостояния большевистской заразе. Никакие символы старого порядка не должны становиться препятствием на пути построения нашего великого будущего. Вам особо приношу свои извинения за этот инцидент, господа, — последнее было адресовано министрам Директории, словно примерзшим к своему дивану. — Обещаю, подобное не повторится.

Тут один из министров резко поднялся на ноги. Он сказал оставшимся несколько фраз, заглушенных музыкой, развернулся и направился к выходу из бальной залы. Он шел, глубоко засунув руки в карманы сюртука, сгорбившись, не глядя перед собой; празднующие сами отшатывались с его пути.

Оркестр снова заиграл вальс.

Вера несколько раз слегка ударила ладонью о ладонь, изображая аплодисменты.

— Великолепный спектакль, — сказала она брату. — Этот, в сюртуке, далеко не уйдет ведь?

— Разумеется, — ответил Щербатов. — Будет осужден вместе с другими предателями из числа эсеров. Злоумышление против государственного порядка. Раз он находит оскорбительным союз с властями, арестовавшими его товарищей — что ж, пусть разделит их судьбу. Через несколько дней — процесс над офицерами, которые устроили эту провокацию. Та же статья. Я уже работаю над этим, пока неофициально. И хотя многие понимают, кто здесь играет музыку, мы сегодня сохранили Директорию.

— А зачем нам Директория?

— Номинально Директория наследует всенародно избранному, а впоследствии разогнанному большевиками Учредительному собранию; по крайней мере в большей степени, чем любое другое правительство в стране — а их расплодилось великое множество, в каждом втором уезде свое. Директория может консолидировать разные политические силы, вернее, давать им благовидный предлог к консолидации. Но есть еще одна причина, возможно, более важная… Пока военные правят из-за спины Директории, не встает вопрос о личности правителя — Диктатора, каким планировалось поставить покойного Колчака. Не то чтоб кто-то рвался к единоличной власти — но ты же знаешь, как народ в России нуждается в сильном правителе… Пока, впрочем, есть и более насущные дела.

— А ходили слухи, будто Алмазов сам из монархистов…

— Это так. Но чтоб привести Россию к тому историческому моменту, где возможна, хотя бы гипотетически, реставрация монархии, нам придется идти на политические компромиссы.

— Представь же меня своим новым соратникам!

— А вот, на ловца и зверь бежит.

— Вы не имеете права единолично наслаждаться обществом такой красавицы, полковник, — белозубо улыбнулся подошедший Михайлов. Щербатов представил его. Михайлов поцеловал Вере руку — причем в самом деле прильнул губами, а не коснулся воздуха в паре дюймов от запястья, как велел этикет. То ли сын политкаторжанина не знал тонкостей светского обращения, то ли пренебрег ими осознанно. Вера лишь улыбнулась, лазурит в ее ушах блеснул.

— А вот и наш герой дня! — Алмазов подошел в окружении группы офицеров. — Господа, хочу, чтоб вы первыми узнали о грядущем преобразовании в правительстве. Законопроект пока не утвержден Директорией, но по существу вопрос можно считать решенным. Мы создаем департамент охраны государственного порядка в составе моего министерства. Полковник Щербатов любезно согласился его возглавить, а заодно принять должность товарища министра МВД.

— Но разве вопросы охраны порядка не в ведении контрразведки? — спросил кто-то из офицеров.

— Контрразведка занимается вопросами тактического значения, — пояснил Алмазов. — Ловит шпионов, допрашивает военнопленных и так далее. Это необходимо, но нам надо решать и более масштабные задачи.

— Что-то вроде большевистской чрезвычайки, в таком случае?

— Само название “чрезвычайная комиссия“ указывает на временный характер работы учреждения, — сказал Щербатов. — Как и многие большевистские затеи, чистая непродуманная авантюра. Охрана государственного порядка же должна осуществляться на постоянной основе. Большевики провозгласили классовую войну; наша же цель — классовый мир. Классовый мир может быть выстроен только в условиях четкого, ясного, рационального порядка, при котором каждому отведено его место.

Оркестр заиграл “Дунайские волны”.

— Ах, это мой любимый вальс! — вздохнула Вера. Михайлов, ослепительно улыбнувшись, подхватил ее за талию и увлек в круг танцующих.

— Но разве возможно в нынешних условиях избежать террора? — спросил другой офицер.

— Разумеется, в первое время террор неизбежен, — ответил Щербатов. — Пока не закончена война, и в послевоенный период. Надо смотреть правде в глаза: будут расстрелы, тюрьмы, концентрационные и фильтрационные лагеря. Невозможно вывести истерзанную междоусобной войной страну к стабильности и процветанию, не отсекая гнилые и безнадежно испорченные части общества без всякой жалости. Но если большевики не могут предложить обществу ничего, кроме непрерывного и нарастающего террора, то для нас эти меры будут лишь временными. Суть нашей деятельности — в умиротворении мятежной страны. Если установление государственного порядка неизбежно потребует насилия, то его поддержание должно стать бескровным.

Госпожа Алмазова, лучезарно улыбаясь, вступила в круг беседующих мужчин.

— Давайте же оставим беседы о политике для суровых будней, господа, — поспешно сказал генерал. — Сегодня праздник. Нам должно быть стыдно, что дамы скучают! Не так уж много балов мы могли им предложить в последнее время.

— Вас можно поздравить, — сказал Алмазову Щербатов, когда офицеры разошлись. — Сегодня вы отстояли наше демократическое правительство.

— Социалисты это, никакие не демократы, — лицо Алмазова скривилось. — От большевиков отличаются разве что тем, что упустили власть в стране. А так одним миром мазаны, и болтаться бы им на соседних виселицах. Полагаете, мне приятно было прерывать гимн Империи в угоду этому сброду? Я ведь по глубокому своему убеждению монархист, Щербатов.

— Как же вы относитесь к последнему русскому императору?

— Как и любой монарх, Николай был послан России Богом. Полагаю, в наказание за грехи, которые нам только предстоит еще искупить. Император ввел страну в мировую войну, разрушившую миллионы семей — а сам радел прежде всего об интересах семьи собственной. Романовы утратили как юридическое, так и нравственное право на престол. Однажды, возможно, Бог смилуется над Россией и пошлет ей новую династию. Пока же, к великому моему сожалению, нам не обойтись без союза с этими пустобрехами.

— В чем вы видите первоочередную цель этого союза?

— Без правительства, издающего законы и контролирующего их соблюдение, мы не сможем покончить с таким уродливым явлением, как атаманщина. Постоянно поступают донесенья о бессудных, жестоких и, главное, бессмысленным расправах, чинимых над населением казаками Семенова, Анненкова и других атаманов. Они грабят, насильничают, мучают и убивают без разбора, и тем возбуждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только порадоваться наличию таких ценных и благодетельных для них сотрудников. Население должно видеть в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а не худших мучителей, чем комиссары.

— Проблема с атаманами в том, что ими невозможно управлять, — ответил Щербатов. — Я полностью с вами согласен, атаманщина должна быть искоренена самым решительным образом. Хоть и не тотчас же, а когда в войне с большевиками будет достигнут перелом и мы получим преимущество. А пока мы подготовим для этого почву, изыскав Новому порядку союзников во всех слоях населения. Лучшие люди страны могут и даже должны оказывать ОГП содействие в выявлении и уничтожении вредоносных элементов. Общество в тесном сотрудничестве с властью станет очищать само себя.

— То, о чем вы говорите, в народе называют “чужими руками жар загребать”, — нахмурился Алмазов. — Впрочем, на войне хороши все средства. Сейчас, однако же, неподходящее место и время для обсуждения этих вопросов. Смотрите, моя дражайшая супруга ведет к вам свою очередную протеже. Будьте предельно осторожны, полковник, более двух танцев с одной барышней — и вы уже жених. Женихов теперь остро не хватает, а ваша карьера на взлете, потому невесты откроют на вас сезон охоты. Вам, вне всякого сомнения, следует жениться, но я бы рекомендовал не спешить с этим. По-настоящему хорошую партию вы сможете составить через год-другой.

— Я приму это во внимание, — ответил Щербатов и обернулся к госпоже Алмазовой и ее протеже с самой любезной улыбкой.

Протанцевав с разными барышнями четыре перемены, Щербатов нашел Веру в обществе Михайлова.

— Вот, Андрей не даст соврать, — говорила Вера, — я всегда ненавидела войну. Свою жизненную миссию я вижу в том, чтоб исцелять нанесенные войной раны.

— Вы говорите о благородном труде сестры милосердия? — улыбаясь, спросил Михайлов.

Как и многие дамы, Вера в патриотическом 1914 году окончила сестринские курсы.

— В том числе и о нем. Но мои амбиции простираются дальше того, чтоб перевязывать раны нашим доблестным воинам. Я говорю об исцелении общества.

— Вот как! И какими же, позвольте полюбопытствовать, методами вы намерены исцелять общество? — Михайлов, кажется, все еще считал разговор шуточным.

— Методики исправления и усмирения человеческой природы известны с древнейших времен, — серьезно ответила Вера. — Если мы изучим и модифицируем их с помощью достижений современной науки, они смогут стать по-настоящему эффективными, а в перспективе даже и массовыми.

— О каких методиках вы говорите?

— Я всегда живо интересовалась религиозными практиками. Знаете ли вы, что монастыри издревле были не только местом молитвы, но и тюрьмами для особо опасных или важных преступников? Иногда в них ссылали постылых жен и неудобных наследников. Иногда — убийц и насильников, людей необыкновенной жестокости и силы. Иногда — еретиков и мятежников, тех, чьи слова оказывались разрушительнее пушечных ядер. И часто эти преступники были людьми непростыми — для простых всегда существовала каторга. Они происходили из влиятельных семей либо к ним было приковано много внимания. Их необходимо было сохранить живыми и в добром здравии. Заключение в каменном мешке этому не способствует. Более свободные условия содержания могут привести к побегам или мятежам. В монастырях умеют работать с людьми так, что в скором времени они становятся смирными и безобидными.

— Неужели такие чудеса достигаются постом и молитвой?

— Постом и молитвой, в частности. В действительности там несколько более сложный комплекс воздействий. Суть его состоит в чередовании жестокости и ласки. Побои, голод, измождение и участие, доброта, принятие сменяют друг друга хаотично, без понятной объекту закономерности. Кроме того, обряды — отчитка, сугубая молитва… По существу эти техники весьма похожи на те, что практикуются сейчас гипнотизерами в месмерических салонах. Иногда применяются опиаты и другие алкалоиды. В итоге человек утрачивает собственную способность к выстраиванию логических связей и целеполаганию. Даже отчаянные бунтари становятся тише воды ниже травы.

Лицемер и манипулятор Ванька-Каин не мог более скрывать изумление. Щербатов не раз наблюдал этот эффект: отвлеченные красотой Веры мужчины не ожидают обнаружить в ней острый ум и прагматичность, граничащую с цинизмом.

— Неужели вы полагаете, — спросил наконец Михайлов, подобрав челюсть, — что Церковь согласится помогать Новому порядку в деле… как бы это назвать… умиротворения населения?

— О, вы, полагаю, даже не представляете себе, каким ценным союзником может стать для Нового порядка Русская Православная Церковь. Революционные потрясения принесли много горя и зла, однако в то же время открыли новые пути и возможности. Освободившаяся от назойливого контроля Святейшего Синода Церковь может раскрыть свой потенциал. Знаете, ведь многие, даже и внутри Церкви, согласны с мнением графа Толстого о том, что в Российской империи церковная деятельность не отвечала реальным потребностям общества. Возможно, пришло время, когда любовь должна из слов претвориться в действие.

Блестел сидр в бокале Веры, блестел лазурит в ее ушах, блестели ее глаза.

— Любовь — это очень возвышенно, — сказал Ванька-Каин. — Не хотел бы показаться вульгарным, но я ведь работаю с финансами… То, о чем вы говорите, будет дорого стоить. Пуля или веревка намного дешевле. Хотя, учитывая масштабы страны, и эта статья расходов окажется существенной. А когда времена станут гуманнее, можно будет заставить заключенных в тюрьмах или лагерях отрабатывать свой хлеб.

— Разумеется, — ответила Вера. — Одних только большевиков в России сейчас более двухсот тысяч, не говоря уже о врагах Нового порядка в других партиях, да и просто уголовных преступниках. Пока речь не идет о том, что эта методика в обозримом будущем сможет стать массовой. Хотя, возможно, развитие медицины сделает возможным достижение подобного эффекта с помощью простой и дешевой операции. Наука, разумеется, требует вложений. На этом историческом этапе мы не сможем умиротворить страну без массового террора, это очевидно. Но чем раньше мы исследуем принципиальную возможность заставить любого человека занять отведенное ему место, хочет он того или нет, тем скорее мы сможем от хирургических методов лечения общества перейти к терапевтическим.

— Однако же вы говорите о вещах, которые многие сочтут жестокими, — заметил Михайлов.

— Любовь не знает жалости, — ответила Вера Щербатова.

***

— Верно ли я понял, что вы просите содействия светских властей в организации контроля за посещением богослужений? — спросил Щербатов. — То есть вы хотите вести учет, кто как ходит на службы? И считаете нужным применение санкций к тем, кто недостаточно регулярно посещает церковь?

— Вы поняли все совершенно правильно, — ответил отец Савватий.

Щербатов и прежде с трудом разбирался в церковной иерархии, а после отделения Церкви от государства она вовсе перестала подчиняться формальным правилам. Насколько ОГП удалось установить, иеромонах Савватий, настоятель епархиального Собора, по сути исполнял обязанности Рязанского епископа, хотя формально эта должность уже год была вакантна.

Невысокий худой священник с жидкой козлиной бородкой носил простой, забрызганный уличной грязью подрясник. На груди его висело штампованное оловянное распятие. Отец Савватий никак не выглядел фигурой, наделенной авторитетом и властью. Но теперь многое оказывалось не тем, чем выглядело.

— Ничего невозможного тут нет, — сказал Щербатов. — Однако я хотел бы сперва понять цель таких мероприятий. Я не слишком сведущ в вопросах богословия… но разве участие в церковной жизни не предполагает добровольности? Говорят же в народе: невольник — не богомольник. То есть мы можем заставить людей молиться из-под палки, но пойдут ли такие молитвы им на благо?

— Вы же военный. В армии добровольность не в чести, и в вопросах религиозной жизни тоже.

— По моему опыту, принуждение к соблюдению обрядов не делает людей христианами. Я помню, как в шестнадцатом году на Пасху причащался весь личный состав, за исключением инородцев, а в семнадцатом, когда это перестало быть обязательным — хорошо если десятая доля.

Щербатов не стал говорить священнику о том, что сам он в семнадцатом году в число причащавшихся не вошел. Хватало более насущных дел. Мало что из происходящего в армии весной семнадцатого радовало его, но разрешение не отстаивать больше мрачные предпасхальные службы он воспринял с облегчением.

— Ну и когда армия была ближе к тому, чем ей следует быть? — спросил священник. — В шестнадцатом году или в семнадцатом?

— Ответ всем прекрасно известен. Однако не возьмусь с уверенностью судить, что стало причиной разложения, а что — лишь следствием. И разве к гражданской жизни армейские уложения применимы?

— В большей степени, чем вы полагаете, — священник улыбнулся. — Знаете, как люди живут в деревне? Они не ходят на службы строем, как в армии. Никто не стоит на входе в храм с амбарной книгой, отмечая молящихся. Но все постоянно находятся на виду друг у друга и внимательно друг за другом наблюдают. Не держишь посты, не посещаешь церковь, не соблюдаешь себя в чистоте? С тобой не будут вести дел, за тебя не отдадут завидную невесту, ты станешь изгоем. В твоих лучших интересах вести жизнь непостыдную, мирную и безгрешную. Но стоит человеку перебраться в город, все меняется. Он должен работать у станка от начала до конца смены, а что с ним происходит в остальное время, никого не заботит. Он свободен пьянствовать, сквернословить, посещать публичные дома, дурно обращаться с домочадцами или вовсе бросить семью — общество не осудит его. Год крестьянина состоит из постов и праздников. Страда сменяется урожаем, весеннее воздержание — осенним изобилием. А дни рабочего похожи один на другой; ты знаешь, что завтра тебя ждет то, что и сегодня, потому что это же было вчера. Горожане живут пусть и в тесноте, но каждый сам по себе; никому нет дела ни до кого. Соседи не осудят тебя за греховное поведение, не придут на помощь в тяжелые времена, не станут праздновать твои радости и сопереживать твоим горестям. Потому когда на завод приходит большевик и рассказывает про общее дело рабочего класса, его слова падают на подготовленную почву. В них видится избавление от одиночества, неприкаянности и безразличия всех ко всем.

— Это, безусловно, заслуживает внимания, — сказал Щербатов. — Я не рассматривал происходящее с таких позиций. Вы утверждаете, что Церковь при поддержке департамента охраны государственного порядка могла бы организовать жизнь рабочих в подобие сельской общины?

— “Не в том ли задача государства, чтоб найти всякому человеку его служение? — процитировал священник. — Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым у каждого будет свое место”. Эти слова нашли отклик во многих сердцах. Должно быть, они были вдохновлены Богом. Но это ведь не произойдет само собой. Церковь и государство должны объединить усилия, чтоб провести Россию по этому пути.

— Вы высказали крайне интересные соображения, — сказал Щербатов. — Я создам комиссию по вопросу взаимодействия ОГП с церковными властями. Вас известят.

Всякий чиновник понял бы, что беседа окончена и пора откланяться. Однако священник остался сидеть за столом напротив Щербатова.

— Да благословит вас Бог в вашем служении, Андрей Евгеньевич, — сказал отец Савватий.

Щербатов задумался, достаточно ли будет ответить на это “благодарю вас” или тут требуется последовать церковному этикету, в котором он плохо разбирался. “Спаси вас Господи” — уместная ли фраза для такого случая? Щербатов был, как полагается, воспитан в православной вере, но тонкости обихода давно забыл. И сам не понял, как сказал вдруг то, чего говорить не собирался:

— Вы знаете, я, к сожалению, не верю в Бога.

— Вера не всем дается раз и навсегда, — ответил священник. — Одни люди обретают ее в детстве и проносят через всю жизнь, как горящую свечу. Другие теряют и вновь обретают в тяжких испытаниях. Ваше служение России — деятельное проявление христианской любви к ближнему. Потому не так уж важно, что сейчас вы не можете ощутить в себе веру в Бога. Важно, чтобы Бог верил в вас.

Священник встал и вышел из кабинета. Благословлять Щербатова он не стал, что было с его стороны весьма тактично. После иерейского благословения полагалось целовать священнику руку, что для неверующего было бы жестом неловким и неуместным.

Щербатов прошелся по кабинету. Задумавшись, наткнулся на второе кресло для посетителей и едва его не опрокинул: к этому кабинету он не успел еще привыкнуть. Штаб ОГП был недавно переведен в Рязань. Щербатову нравилось, что оба широких угловых окна выходят на площадь у нарядной белой церкви, окруженной ивами. Но внутри кабинета явно чего-то недоставало.

— Вот эта стена пустует, — сказала Вера. Щербатов не заметил, как она вошла. — Здесь должна висеть картина или полка с иконами.

— Икона многим посетителям понравилась бы, и все же это было бы лицемерием с моей стороны, — ответил Щербатов. — Прежде в таких случаях без раздумий вешали портрет Государя императора. А теперь времена такие, что голову сломаешь…

Из украшений Вера носила здесь только нитку жемчуга на шее и маленькие серебряные серьги. Ее строгий костюм смотрелся дорогим. Однако Щербатов оплачивал счета от портного и знал, что Вера умеет выглядеть элегантно, тратя весьма разумные деньги. Теперь жалования Щербатова хватало и на большее, экономить каждую копейку более не было нужды. Но Вера сама оформилась на службу в ОГП — не ради заработка, просто ее деятельная натура требовала реализации.

— Нужен зримый и понятный символ, — сказала Вера. — За что мы сражаемся?

— За Москву. Освободим Москву — войну можно считать законченной.

— Тогда вид на Кремль, на Собор Василия Блаженного?

— Лубок какой-то получится, — Щербатов поморщился. Этой пряничной архитектуры он не любил. — Что есть в Москве узнаваемое и не настолько избитое?

— Храм Христа Спасителя, — предложила Вера. — Символ победы народного духа в Отечественной войне 1812 года.

— Да, это подходит. Европейская архитектура в сердце России. Интересно, храмы же обыкновенно не называют в честь самого Христа. Обычно по праздникам или святым, то есть по пережиткам языческих верований.

— Полагаю, так пытались обозначить центральное значение этого собора. Одна страна — один правитель — один Христос. Я закажу литографию. Как бы большевики не сотворили чего с этим великолепным строением…

— Им теперь не до того, уверяю тебя. Москву они еще держат крепко, но наше кольцо вокруг них уже сомкнулось. Революции в Германии и в Венгрии, на которые столько возлагалось надежд, захлебнулись.

— Тогда твой следующий кабинет в литографии нуждаться уже не будет, дорогой брат. Оттуда откроется вид на сам собор. А в этом углу поставим диван.

— Диван в рабочем кабинете? Ты уверена, что это уместно?

— Так принято, — Вера пожала плечами. — Сейчас пустовато как-то. Надо заполнить пространство.

— Ну, тебе виднее. Расскажи, ты посетила местные общественные учреждения, как собиралась?

— Да, — на лицо Веры легла тень. — Я была в детских приютах. Оба они в чудовищном состоянии. Воровство повальное, дрова и продукты почти открыто вывозят телегами, а детей едва кормят и держат в холоде. У мальчиков тиф. У девочек… мерзко говорить об этом, но их, кажется, принуждают к проституции. Следует решительно положить этому конец.

— Полностью согласен с тобой, моя дорогая. Но разогнать, пусть даже перевешать людей, допустивших такое — это лишь начало. Нужны гарантии, что на несчастных сиротах никому даже в голову не придет наживаться. Это означает, что за такого рода учреждениями нужен неусыпный контроль. Тут мало одних только попечительских визитов, требуется действовать систематически. И карать виновных без всякой жалости. Ты осмотрела помещения для своего центра?

— Старое здание уголовной тюрьмы отлично подойдет. Для использования по прямому назначению оно все равно невместительно по нынешним временам. Двадцать одиночных камер — курам на смех. Зато есть отдельные корпуса. Для наших скромных экспериментов в самый раз.

— Тебе скоро понадобятся подопытные?

— Да, из числа приговоренных к смертной казни. Молодые люди, женщины — те, кого есть смысл пытаться спасти. И будут добровольцы. Я говорила с местными монахами, они знают семьи в отчаянных ситуациях. Брать под опеку отработанный материал они тоже готовы. И еще меня интересуют, в разных качествах, люди с месмерическими способностями. Тут тоже можно искать по церковным каналам, но если станет о ком-то еще известно, я хочу, чтоб мне сообщили.

— Вера, дорогая моя, — Щербатов не сразу смог подобрать слова. — Я не хочу подвергать сомнению серьезность твоих устремлений… но уверена ли ты, что месмеризм является научным методом?

— О, это распространенное заблуждение — относить все, чего мы пока не понимаем, в область мистического. Я убеждена, что наука двадцатого века будет изучать человеческую психику и животный магнетизм так же, как теперь изучает хирургию или артиллерийское дело. Мы исследуем природу скрытых способностей и довлеющих над людьми ограничений, а в перспективе, быть может, победим саму смерть. Прогресс — это и есть расширение сферы познаваемого.

— Не ожидал, что увлечение антропософией заведет тебя так далеко.

— Так ведь антропософия — это и есть научное познание духовного мира. Я понимаю, что обилие людей излишне экзальтированных создало антропософии скверную репутацию. Эта наука ассоциируется с лохматыми чудаками и истеричными старыми девами. Что же, многие научные направления в своем развитии проходили этап, на котором вызывали презрение и насмешки. Но в конечном итоге разум всегда побеждает. Кстати, об играх разума... Женщина, с которой ты говорил в Петрограде — она все еще снится тебе?

— Женщина? Ты о Саше Гинзбург? — Щербатов прикрыл глаза. — Знаешь, а ведь ее настоящее имя — Юдифь. Да, эти сны повторяются. Я не могу вспомнить потом, о чем мы с ней во снах говорим; но беседуем мы накоротке, как добрые друзья. Пробуждения печальны, потому что я знаю: этот сон не сбудется, мы не сможем никогда быть друзьями.

— Однако ты говоришь о ней так, будто она близкий человек тебе, — заметила Вера.

— За два часа, что мы провели вместе, мы успели спасти друг другу жизни. Это сближает. Жаль, напрасно.

— Да, эта война трагически разделяет людей, — кивнула Вера. — Меня вот что более всего заинтересовало в этой истории. Те слова, которые легли в основу наших агитационных материалов и, отчасти, политической программы — ты упоминал, что не уверен в их авторстве.

— Это странное, смутно тревожащее меня обстоятельство. Я был в горячке, в полубреду… Я убежден, что это именно те слова, которые я хотел, обязан был сказать. Но у меня есть воспоминание о том, как их произносит Саша. Это, однако же, не увязывается со всей остальной ее деятельностью, с ее жизненной позицией. Я даже думал какое-то время, что она, возможно, двойной агент и решила дать о себе знать таким вот несуразным способом. В этом мало смысла, но не все на этой войне имеет смысл, люди часто действуют не вполне рационально. Однако же впоследствии Гинзбург стала комиссаром пятьдесят первого полка и оказалась, нам на беду, чрезвычайно эффективна на этом посту. Я полагаю, если б не Гинзбург, мой боевой товарищ Федор Князев теперь сражался бы на нашей стороне. Слишком сложная маскировка для внедренного к большевикам агента. Так что, полагаю, болезнь сыграла злую шутку с моей памятью.

— Возможно, и так. Однако нельзя исключить, что эти, судьбоносные для России, слова действительно были сказаны той женщиной.

— Но зачем?

Вера задумчиво сплела тонкие пальцы.

— Видишь ли, дорогой мой… Чтоб рассказать тебе об этом обстоятельно, мне придется углубиться в дебри антропософской теории…

— Ты всегда умела объяснять сложные вещи доступно. Снизойди же к простому вояке!

— Этот феномен известен с древности. Некоторые люди время от времени говорят вещи, которых им, казалось бы, знать неоткуда — но эти изречения являются своего рода отображением или даже предвестником глобальных исторических процессов. В разных культурах этих людей называли по-разному: пророки, пифии, ясновидцы. Мы знаем о них, что обыкновенно они были из числа истово, фанатично верующих — но это, возможно, характерно скорее для их среды, чем для них лично. При этом то, что они изрекали, вполне могло выходить за рамки их убеждений.

— Извини, Вера, но это представляется мне относящимся скорее к религиозной сфере, чем к знанию, которое можно применять на практике.

— Что ж, и молнию долгое время считали объектом божественного происхождения, а теперь мы изучаем электричество и грозовые фронты. В существование невидимых глазу и неслышимых уху радиоволн, воспринимаемых приборами, здравомыслящий обыватель прошлого поколения не поверил бы. Ты же своими глазами видел женщину, которая говорила то, чего говорить не должна была. Отчего же ты отказываешься выдвинуть гипотезу, что это может быть связано с присущими ей способностями?

Щербатов сморщил лоб:

— Вера, дорогая моя. Допустим, мы выдвинем гипотезу. Но мы никак не сможем ее подтвердить или опровергнуть. Не на этом материале по крайней мере. Я знаю эту породу людей. Даже если удастся взять ее живой, Саша не станет с нами сотрудничать.

Вера очаровательно улыбнулась:

— Просто достань для меня этот материал, Андрей. Есть разные методы принуждения к сотрудничеству. Таких людей не следует жалеть, сами они не жалеют никого. Или, — Вера приподняла бровь, — к этой женщине, Саше, должно быть особое отношение?

Щербатов посмотрел в окно. Ветви растущих вдоль площади ив были покрыты пушистыми почками и скоро обещали зазеленеть. Весна вступала в свои права.

— Для этого нет никаких причин, — ответил он наконец. — Гинзбург — чекист и комиссар, она должна держать ответ за свои преступления, как они все. Если при помощи таких людей мы сможем разработать технику, которая позволит нам не уподобиться им и избежать массового террора — значит, так тому и быть. Я отправлю запрос в контрразведку. Пусть Гинзбург возьмут в плен и доставят сюда после допроса. Вот только сам я предпочел бы не встречаться с ней. Ни к чему это.

— Мне надо сперва разобраться в природе того, что тебя с ней связывает, — ответила Вера. — И если ничто меня не насторожит, этот вопрос разрешится без твоего участия.

— Я поначалу и сам не верил, товарищ комиссар, — рассказывал новобранец. — Думал, ну, тюрьма новая. Будто мало их строили при царе. Теперь вот еще умиротворение какое-то придумали на наши головы. Говорят, люди сидят в этом доме совсем недолго, а выходят оттуда другими. Ну, чего только не болтают. А потом сосед мой, Никита, туда угодил. И то сказать, буен он был больно. Родным от него житья не было. Как пьянка или драка, он тут как тут, а как работать — не дозовешься его или, говорит, ослаб. Под конец совсем с глузда съехал, на мать свою руку поднял, так приложил ее, что едва Богу душу не отдала… Ну, отец его поговорил с попом нашим и свез Никиту в отделение, значит, охраны государственной безопасности. Едва уговорил, чтоб не на каторгу сына отправили, а на умиротворение это. Христом-Богом молил. Нет, говорит, сил никаких больше терпеть эдакую напасть в своем доме — а все же единственный живой сын. Прочие померли кто на фронте, кто от тифа.

Вернули Никиту через месяц, и что думаешь, комиссар — тише воды, ниже травы стал. Поначалу, правда, под себя ходил и забыл, как ложку в руках держать. Но со временем ничего, заново всему выучился. Говорить даже стал кое-как. Поглупел, конечно, ну так он и допрежь не семи пядей во лбу был. Работой больше не брезгует, что ему велят, то и делает. Робкий стал, ласковый, как ребенок. Если кто на него голос повышает — плачет.

— Ясно, — Саша рассеянно постучала по столику пальцами. Купе поезда, везущего пятьдесят первый полк на юг, за последние недели успело стать ее рабочим кабинетом.

Полгода службы комиссаром. Уже ведь, вспомнила Саша, лето. Она и не заметила, что оно наступило. Много работы, новобранцы вон прибывают каждый день… Саша долго искала среди них тех, кому что-то было бы известно об этих курируемых Церковью опытами над людьми. Слухов гуляло много, но с человеком, который видел умиротворенного своими глазами, Саша говорила впервые.

— Сам-то ты почему в Красную армию решил податься? — спросила Саша. — Не из-за того ли, что с соседом твоим случилось?

— Не, товарищ комиссар. Соседу-то умиротворение это на пользу пошло. И семье его, ясное дело. Бог даст, оно и к лучшему, — новобранец испуганно глянул на Сашу, но она только слегка улыбнулась ему, поощряя продолжать говорить. — А вот сам их Новый порядок, он мне не по ноздре. Правил понавводили. Прежде в воскресенье хоть отоспаться можно было, а теперь чуть свет — к обедне. Дьяк стоит на входе в церкву, отмечает. И по женской части… извините, товарищ комиссар.

— Ничего, продолжай, — подбодрила его Саша.

— Ну, к бабе я одной ходил, Анюткой звать. Нравился я ей, а сам-то голову от нее терял вовсе. Кому от этого плохо было, товарищ комиссар? Но вот незадача, замужняя она. Муж ейный — пятое колесо в телеге, шушваль, и семьи-то нет у них давно, одно название. А развестись при Новом порядке никак нельзя, не Совдепия же. Ежели кого ловят за энтим делом вне брака, посечь могут. За нравственность, мать их так, борются. И ладно б я, привычный, чай, после царской-то армии, но Анютка баба нежная у меня. Ну и не только это. В мастера не производят меня, хотя я работник справный и механизм выучил как свою пятерню. Но чтоб повышение получить, теперь надо подтвердить эту, как ее, роя… лор…

— Лояльность, — подсказала Саша.

— Вот! А я в том году с мастером подрался… Ну и решил я, что раз мне так и так не судьба жить по-людски, то лучше уж я воевать уйду за дело народа, против, значит, Нового порядка этого. Потому что всяко не жизнь мне при нем.

— А что другие фабричные? — спросила Саша. — Многие недовольны, как ты?

— А то сказать, бурчат-то многие. Относятся же к нашему брату как к скотине. С другой стороны, как ни крути, жалованье растет понемногу. Больницу открыли для рабочего люда, хоть и принимают туда не всех, очередь большая. О всякой этой борьбе за права не заикается никто уже. Один вот вспоминал как-то в столовой про профсоюзы, так увезли его на другой же день, и поди узнай — куда, а больше не видали мы его. За доносы премии выдают. Друг у меня есть… был, верно, друг. Тоже Новый порядок не по нраву ему. И думал я, прежде чем сюда уходить, позвать его с собой. Он, может, и пошел бы. Но мать болеет у него, а за донос могут в больницу ее определить вне очереди. Поразмыслил я и решил не испытывать судьбу. Один ушел, никому не сказавшись. Так оно надежнее, при Новом-то порядке, будь он неладен…

Саша тонула. В первые секунды она ощущала только прохладу и покой, но потом вода хлынула в легкие, и они словно запылали. Саша забилась, пытаясь вырваться к воздуху, но что-то давило сверху, не позволяя вынырнуть. И только когда она уже почти перестала дергаться, кто-то выдернул ее из воды за волосы.

Через минуту она откашлялась и снова смогла дышать.

— Так-то лучше, — сказал человек, перед которым она почему-то стояла на коленях. Он сдвинул в сторону ведро с водой, размахнулся и ударил ее по лицу.

Саша упала на бок, попыталась подняться, что непросто оказалось со связанными за спиной руками. Рана на затылке ритмично посылала волны боли по всему телу.

Подняться удалось только на колени. Перед глазами все плыло, склеенные запекшейся кровью волосы падали на лицо, и все же Саша рассмотрела на том, кто ударил ее, погоны прапорщика. Солнце в глаза… двор, мощеный булыжником… рядом солдат… нет, двое.

Прапорщик взял траншейный нож и методично разрезал по швам ее гимнастерку, оставив на ней только сорочку.

— Работайте нагайками,— приказал прапорщик. — Не калечить. Пока.

От первого удара Саша вскрикнула, после прикусила губу. Ее хватило на пару минут и десяток ударов, но когда нагайка попала по сгибу локтя, Саша дернулась и закричала в голос. Прапорщик поднял ладонь, приостанавливая казнь. Взял Сашу за подбородок, посмотрел ей в лицо.

— Попроси, — сказал он, — и мы остановимся.

Саша судорожно всхлипнула, набрала полную грудь воздуха и высказала, в каком именно виде она хотела бы видеть солдат с их нагайками, Новый порядок, Великую Россию, лично прапорщика, его матушку и чертово солнце. Особенно солнце. Все грязные ругательства, некоторых из них она никогда не произносила прежде, пришлись теперь кстати. Уязвить прапорщика она не надеялась — он наверняка каждый божий день слышал и не такое. Саша наполняла злостью саму себя. Злость вытесняла страх, притупляла боль, прочищала голову.

Прапорщик усмехнулся и ударил ее мыском сапога в лицо. Рот наполнился горячей кровью. Саша едва успела наклониться вперед, и ее вырвало.

Пока ее выворачивало, ее не трогали, и это дало шанс собраться с мыслями.

Им ничего не стоит засечь ее до смерти, для контрразведки это обычное дело. Виновата сама — не сберегла для себя последнюю пулю! У Саши не было иллюзий, что она выдержит долго. Под пытками ломаются все… все, кроме тех, кто либо умирает раньше, либо оказывается так близок к этому, что продолжать воздействие нет смысла.

Умирать чертовски не хотелось, но она встретила лицом кавалерийскую атаку и, значит, была готова к смерти. Не в их интересах дать ей умереть сейчас, но они могут допустить ошибку. Надо только понять, какую и когда.

Их жестокость не была бессмысленной. Саша знала, что как только она попросит их прекратить, они начнут задавать вопросы. Человека, признавшего власть над собой один раз, доломать уже нетрудно.

Ее продолжили избивать, и она уже не могла сдержать крик. Новые удары попадали в следы от первых, умножая боль. Она корчилась, пытаясь увернуться от нагаек, но это вызывало у исполнителей только смешки. Теряя над собой контроль, Саша выворачивала руки в суставах в бессмысленных попытках освободиться от веревки. Из-за судорог стало трудно дышать. Брызнули горячие злые слезы, смешавшиеся с покрывающей лицо кровью.

Всходило солнце, под которым комиссар Александра Гинзбург заняла наконец отведенное ей Новым порядком место.

— Попроси, — повторил прапорщик, — и мы остановимся. Пара ответов на простые вопросы — и мы оставим тебя в покое. Продолжишь молчать — будет хуже. И в итоге ты все равно ответишь.

Саша попыталась заговорить, но не могла совладать с дыханием. Она сама не знала, проклянет сейчас своих палачей или попросит о пощаде. Судорожный кашель не позволял ничего сказать.

Прапорщик понял это и остановил солдат:

— Перекур. Три минуты тебе на размышление, комиссар.

Им следовало спешить. Ценность того, что они могли заставить ее рассказать, таяла с каждым часом — обстановка на фронте менялась стремительно. Информация, которая утром может решить исход сражения, уже к вечеру будет представлять интерес разве что для военных историков будущего.

Саша постаралась успокоить рвущее грудь дыхание. Они должны были что-то упустить. Да, они ни к чему ее не привязали! Решили, что связанных — видимо, еще там, у горящего обоза — рук достаточно для того, чтоб она не смогла сопротивляться, даже закрыться. Это оставляло один, пусть и скверный, выход.

Второй удар по затылку она может пережить, а может и не пережить. Но то, что происходит сейчас — оно прекратится в любом случае.

Солдаты смолили самокрутки чуть поодаль, переговаривались, негромко смеялись. Черт, как же курить хочется, больше хочется, чем жить. Прапорщик подошел к солдатам, стал что-то говорить. На Сашу никто не смотрел.

Пересиливая бьющую тело дрожь, Саша тяжело поднялась на ноги. Прижала связанные руки к спине, чтоб они не приняли на себя удар. Кинула взгляд в высокое бледное небо и сделала то, чего от нее не ожидали, вещь для человека противоестественную: упала спиной вперед, чтоб разбить уже пульсирующий болью затылок ударом о землю.

Мир вспыхнул перед глазами — и погас.

— Это скверный сон, моя бедная Суламифь, — шептала Саше сестра. — Твои чувства предадут тебя. Твое сознание предаст тебя. Твоя воля предаст тебя. Не верь никому, и более всех себе не верь.

— Я пить очень хочу…

— Разумеется. Вот вода, пейте. Понемногу, осторожно…

Стакан к ее губам поднесла женщина. Не Юдифь, конечно.

Саша закрыла глаза. Кто это и что происходит, ее не заинтересовало.

Единственное, что имело теперь значение — боль ушла. Боли больше не было.

Однажды Саша посетила по случаю роскошную турецкую баню с небольшим теплым бассейном. После парилки можно было лежать на поверхности воды, не прикладывая никаких усилий, не двигаясь, ни о чем не беспокоясь. Так же она чувствовала себя теперь. Ничего не болело. Ничего не тяготило. Ничего не тревожило. Совсем недавно было иначе, но если ей удастся сохранить эту безмятежность, боль, страх и сомнения не вернутся. Может, даже никогда не вернутся.

— Вам нечего бояться и не о чем тревожиться, — подтвердила женщина, словно услышав Сашины мысли. — С вами происходили ужасные вещи, но все это можно оставить в прошлом. Доктор вколол вам морфий и наложил швы. Ничего непоправимого не случилось. Вы восстановитесь — и лицо, и тело. Разве что несколько шрамов останется. А пока вам нельзя вставать с постели. Я — сестра милосердия. Меня зовут Вера Александровна Щербатова.

— Щербатова? — эта фамилия показалась важной, Саша вынырнула из дремы. — Вы жена ему?

— Кузина. Двоюродная сестра, — пояснила Вера. — Саша… могу я обращаться к вам запросто, по имени? Андрей так вас называет. Он много о вас рассказывал. Беспокоился за вас, разыскивал вас всюду.

— Зачем? — спросила Саша. Не то чтоб ей было интересно, это просто показалось вежливым.

Вера носила форму сестры милосердия, но не такую, какую Саша видела прежде. Другую, без красного креста. И еще Вера была очень красивой женщиной. Яркое, четко очерченное лицо, высокие скулы, темные глаза. Пахло от нее духами, каких медсестры не используют. Это запах прекрасных экзотических цветов, медленно тлеющих под полуденным солнцем.

— Я все расскажу. Но сперва вам надо поесть. Давайте я помогу вам сесть… вот так. Проверим, можете ли вы держать ложку. Превосходно.

Еда была теплая и сладкая.

— У вас такие красивые волосы, — мягко говорила Вера. — Доктор хотел срезать их. Из соображений гигиены. Я не позволила. Пришлось только сбрить немного вокруг раны, чтоб наложить шов. Но если вы станете зачесывать их назад, а не на пробор, будет совсем незаметно. Кровь я вымыла и вычесала.

Снявши голову по волосам не плачут, вспомнила Саша. Это именно то, что она делает. Мысль показалась ужасно смешной.

Осторожно потрогала затылок. Шов действительно наложили очень аккуратно. Однако даже это небольшое движение отняло почти все силы.

Комната, куда ее поместили, скорее напоминала средней руки больничную палату, чем камеру. Кровать застелена накрахмаленным бельем. Стол, пара стульев. Лампа накаливания под белым абажуром. Окно, разумеется, небольшое и зарешечено.

— Теперь вам лучше лечь. Вы еще слабы после наркоза, — сказала Вера. — Я обещала рассказать вам про Андрея.

Саша с некоторым усилием припомнила, кто такой Андрей и почему ей надо что-то о нем знать.

— Андрей благодарен вам за то, что вы для него сделали. Вы ведь спасли ему жизнь каким-то образом. Хоть не должны были. Но вы причиняли много зла другим людям и себе. Потому Андрей искал вас, чтоб спасти от себя самой. И вот теперь вы здесь, под его защитой.

— Это хорошо, — сказала Саша. — Это в точности так, как в моих снах.

— Андрей тоже снится вам? — спросила Вера обеспокоенно.

Саша кивнула.

— Ладно… — Вера, кажется, чуть растерялась, но продолжила говорить. — Если вы будете вести себя разумно, с вами никогда больше не случится ничего дурного. Вот, выпейте, это поможет вам.

Отвар в стакане был густым из-за концентрации сахара, но даже такая сладость не могла скрыть, насколько сам напиток горький. Настоящего чая давно ни у кого не было, заваривали любые травы и листья, иногда чуть ли не просто сено. При болезнях из-за недостатка медикаментов лечились народными средствами, потому о вкусе разнообразных настоев растений Саша знала намного больше, чем ей хотелось. Но такого не пробовала никогда. Вкус просто кричал, что принимать это вещество внутрь нельзя ни при каких обстоятельствах.

Но она выпила. Так было проще.

— Превосходно, — сказала Вера. — Теперь я буду задавать вопросы. Отвечайте, когда и как сможете. Я знаю, что вы владеете месмерическими техниками, гипнозом. Расскажите, где и как вы этому научились?

— О, в разных местах, везде понемногу. В Петрограде были салоны, я как-то попала в один. У меня сразу обнаружились способности, и меня охотно стали приглашать. Там не то чтоб кто-то чему-то учил… скорее, разные люди практиковались вместе, — Саша старательно назвала все имена и адреса, какие только смогла вспомнить. — Но едва ли все это сейчас действует, — добавила она виновато. — Столько всего случилось, всем стало не до салонов. А учитель у меня был один, это Глеб Иванович Бокий.

Саша ощутила прилив энергии, даже приподнялась в подушках. Говорить стало чрезвычайно легко, даже необходимо; рассказать этой чудесной женщине все, что она хочет знать, сделалось неодолимой потребностью. На каком-то уровне Саша понимала, что происходящее — допрос под наркотиками и она должна сопротивляться. Но это были плохие мысли, они вызывали тревогу и могли вернуть боль, потому она их отбрасывала. Она не так уж сильно поглупела, просто теперь ее ум работал иначе. Чтоб все было хорошо, нужно было делать все, что ей говорят — и как можно лучше; вот так просто.

— Глеб Бокий, — повторила Вера. — Расскажите, Саша, чему он учил вас?

— Множеству вещей. Концентрации. Дыхательным упражнениям. Самоконтролю, у меня не очень хорошо с самоконтролем. Понимать себя, понимать другого человека. Внимательно слушать людей. Извлекать информацию не только из слов, еще из жестов, пауз в беседе, интонаций. Взвешивать риски и просчитывать стратегии. Разделять, когда надо принимать решение и когда надо следовать принятому решению, не тратя силы на сомнения…

Это было явно не то, что Вера надеялась услышать.

— Вы рассказываете мне не все, — укоризненно сказала Вера. Тонкая морщинка прорезала ее высокий лоб. — Вам, право же, не стоит меня расстраивать. Вы умеете воздействовать на людей, транслировать им свои идеи. Как вы делаете это?

— Для начала, надо очень хорошо знать, о чем говоришь, — Саша сконцентрировалась на том, чтоб ответить как можно полнее и правильнее; на лбу от усилия выступила испарина. — Важно при этом опираться на то, что слушатели уже знали раньше. Находить понятные слова и верные интонации для каждой аудитории, для любой ситуации. Со временем развивается интуиция, ты не то что управляешь народной массой… нет, она становится для тебя как море, ты можешь поймать волну и оседлать ее так, чтоб оказаться на гребне. Если не угадаешь с волной или просто не будет нужной — потонешь, и слова твои будут мертвы. Простите, я не могу объяснить лучше, это все очень прикладные вещи. Теорией я не владею, если она вообще существует.

— Все хорошо, Саша, не волнуйтесь, — успокоила ее Вера. — Вы, верно, устали. Скоро вы сможете отдохнуть. Расскажите, что вам известно о ритуальных оргиях, проводимых Глебом Бокием?

— Оргии? — Саша не сразу вспомнила, что означает это слово и, вспомнив, не смогла сдержать улыбку. — Слухи ходили по городу, но сильно сомневаюсь, что они были на чем-то основаны. Не в восемнадцатом, по крайней мере. Знаете, сколько у ПетроЧК работы было в восемнадцатом? Бывало, за целый день в уборную отлучиться некогда. Какие тут оргии, ей-богу…

Вера улыбнулась.

— Саша, вы знаете, что вы красивы? Не сейчас, разумеется, но это временно. Я видела фотографию в личном деле. На казенных фотографиях люди редко выглядят хорошо, но даже там вы весьма интересны.

— Вы очень добры. Но я некрасива.

— О, вы просто многого не знаете о возможностях современной моды — и о себе. Ваша красота неброская, нуждающаяся в раскрытии. Если вы когда-нибудь позволите, я помогу вам подчеркнуть ее. Брови, прическа, макияж, подходящий фасон платья… мы можем сделать из вас женщину, которая всюду вызовет интерес. У вас будет такая яркая биография: драматические ошибки молодости — и искупление. Великие святые нередко выходят из великих же грешников. Вы так стремитесь перестроить весь жизненный уклад, а меж тем совсем не знаете жизни. Что вы видели, кроме притеснений и бесконечной борьбы? Вы еще не жили, вам надо только начинать. У меня последний вопрос к вам. Что произошло между вами и Андреем в Петрограде год назад?

Задумываться о том, что случилось в Петрограде год назад, было нельзя. Саша знала, что если вспомнит это, то потеряет так тяжело обретенное равновесие. Там было что-то, от чего она сейчас всеми силами отгородилась.

— Я не помню, — ответила Саша. — Не важно, наверное. Мы можем вернуться после к этому разговору?

— Это важно, — настаивала Вера. — Вы должны вспомнить.

Саше стало неуютно под этим давлением. Она не могла вспомнить ответ, потому что не знала его. Но расстраивать Веру тоже было нельзя. И Саша вернулась мысленно в ту тревожную белую ночь, когда она встретила умирающего от тифа Щербатова… и когда был убит Моисей Соломонович.

В ее теплый бассейн словно опрокинули бак ледяной воды. Саша захлебнулась, принялась биться и хватать ртом воздух. Через секунду обрела равновесие снова и поплыла, уже сама.

Урицкий грустно улыбнулся ей из глубин памяти. Мертвый, он помог ей вспомнить то, чего она никогда им не простит. Она никогда не простит им его смерти. Всех этих смертей.

...Твое главное оружие — твой ум. Его никто у тебя никогда не отнимет… Они пытались отнять у нее то, чего отнимать нельзя, нельзя никому.

Хуже того, не просто отнять — обратить против нее самой.

Думать все еще было трудно, но пробудившаяся злость помогала.

Неважно, что там случилось с Щербатовым в Петрограде. А важно, почему Вера об этом спрашивает сейчас. И что она делает. Что вообще, черт возьми, происходит.

Вера, поняла Саша, сейчас гипнотизирует ее, пытаясь получить ответ. Неопытные месмеристы самоуверенны. Как сама Саша год назад в Петрограде.

Вера успела установить между ними хорошую, прочную связь, открыв себя полностью. Открыв себя противнику опытному, сильному, загнанному в угол и чертовски злому. Знала ли она, что месмерический транс работает в обе стороны?

Они дышали в одном ритме, и Саша перехватила над ним контроль. Замедлила дыхание, ослабляя их общий пульс. Глаза Веры расширились, взгляд застыл.

— Между мной и Андреем в Петрограде, — сказала Саша очень медленно, с давлением, впечатывая в сознание собеседницы каждое слово, — случилось именно то, что вы подозреваете. Я спасла ему жизнь. Особым способом. Вы знаете, что такие вещи всегда имеют цену и последствия. Теперь его жизнь — моя жизнь. Погибну я — погибнет и он. Уничтожая меня, вы уничтожаете и его. Он просил вас об этом? Почему?

— Я боюсь, что он ищет смерти, — Вера поделилась жгущим ее страхом, который она не могла, не хотела больше держать в себе.

— Он ведь всегда носит оружие? Даже когда нельзя?

— Да, браунинг в кармане френча.

— Вы знаете, что это значит. И меня он искал по той же причине. Покончить со мной — и с собой. Защитить меня от меня самой, да? А кто защитит его от него самого? Вы получили ответ, который искали, Вера. Ответ, который давно знали в глубине души. Теперь проснитесь.

Вера моргнула.

— Вы знаете, Саша, — сказала Вера после паузы, — вы, полагаю, запомните то состояние, в котором были сейчас. Если б я приняла решение продолжать, вы бы через неделю-другую изменились навсегда. Но я не стану продолжать, не теперь. Вами займется врач — обычный врач, который поставит вас на ноги. А потом Андрей вернется и решит, как быть с вами дальше.

Вера встала, подошла к двери, но вспомнила что-то и обернулась.

— Андрей приказал разрешить вам выходить во двор, когда вы сможете вставать. Он сказал — чтоб вы могли видеть небо.

***

— Светает… Было ли вообще темно? Я не заметила.

— Ночи теперь короткие.

— Да, ужасно короткие…

Она лежала рядом с ним, опустив голову на скрещенные руки, и старалась запомнить все, каждую мелочь. Прищур, иногда придававший его правильному европеоидному лицу что-то неуловимо азиатское: бескрайняя степь, дикие табуны, блеск ятаганов… Морщинки в уголках губ и поперек лба — достигнутое далось ему нелегко. Россыпь родинок на правом плече — как карта незнакомого созвездия.

Не важно было теперь, один день она сможет помнить его или полсотни лет. Короткая летняя ночь, когда столько запретов было нарушено — это уже случилось в ее жизни, никто не сможет этого у нее отобрать.

Щербатов провел пальцами по ее спине очень осторожно, не задевая шрамы.

— Не вините себя, — тихо сказала Саша, отвечая на его взгляд. — Те люди просто делали свою работу, уж как умели. А риски такого рода — часть моей работы, на которую я вызвалась сама, по своей воле. Не ваша вина.

— Для вас есть что-то важнее вашей работы, Саша?

— Нет, разумеется, нет. Как и для вас.

— Для меня это не работа — служение. Служение своей стране, ее будущему.

Утренний свет стремительно прибывал, и украденное ими у войны время таяло, как снежинки на ладони.

Он не удерживал ее, касался ее кожи совсем легко — и все же ей потребовалось колоссальное усилие, чтоб отстраниться и встать. Тело стало тяжелым, словно много часов она провела в воде и только теперь вышла на берег.

Собрала разбросанные по кабинету вещи. Принялась одеваться. Старалась не спешить, чтоб движения не выглядели суетливыми. Пальцы дрожали. Коса давно уже расплелась, и волосы цеплялись за застежки. Пришлось с силой рвануть их, чтоб застегнуть сзади чертово платье. Тонкая прядь осталась на крючках.

Щербатов оделся много быстрее ее — когда она снова глянула на него, его френч был уже застегнут на все пуговицы. Саша подошла к столу, взяла папиросу из оставленной там пачки.

Чашки с присохшими ко дну чаинками. Заветрившаяся еда, почти нетронутая. Браунинг.

Все это время он так просто лежал на столе, его браунинг.

Осечка… какие шансы, что это была случайность?

Саша не верила в чудеса, не верила.

— Пистолет заряжен учебными патронами? — спросила она.

— Разумеется, - Щербатов грустно улыбнулся. — Я же знал, с кем имею дело. Чего еще ждать от женщины с именем Юдифь? Простите, что не стал вашим Олоферном, чтоб вы убили меня из моего же оружия.

— Но… зачем, Щербатов?

— Я сам не знал доподлинно… Догадывался, что вы не видите другого выхода. Рассудил, что если дать вам возможность стрелять в меня, это, возможно, изменит ваше отношение к ситуации. Нет-нет, что вы отреагируете так, я не рассчитывал…

— Об этом не беспокойтесь, — Саша улыбнулась ему. — Я хотела этого. Мы оба хотели. Все случилось по моей воле.

— Вот чего вам стоило не догадаться об учебных патронах… или промолчать, раз уж догадались. Разве плохо складывалось: благодаря роковому стечению обстоятельств, почти чуду враги становятся любовниками, а после друзьями и, главное, соратниками.

— Соратниками… — Саша старательно затушила окурок в пепельнице.

Щербатов, глядя Саше в лицо, пошел к ней. Она резко вздохнула и коротко мотнула головой. Он остановился в трех шагах от нее.

— Помните, что вы говорили мне в Петрограде, Саша? Нет, сказали вы тогда, другого будущего, кроме того, что создаете вы, большевики. И тот, кто хочет исправить это будущее, должен стать его частью. Я возвращаю вам ваши слова. Теперь у России нет другого будущего, кроме Нового порядка. Вы можете войти в него вместе со мной. Работать со мной. Тогда я смогу от всего вас защитить. Ваши преступления чекиста и комиссара будут забыты. Прошлое, происхождение, национальность, пол — вам ничего не посмеют предъявить. Никто не дерзнет даже взглянуть на вас косо. Вам нужна власть над будущим — и я дам ее вам. Вы останетесь субъектом исторического процесса, раз это для вас так важно.

Саша взяла со стола чашку, повертела в руках, поставила на место. Передвинула пресс-папье, пепельницу, браунинг. Запустила пальцы в волосы, собрала их в узел, как делала много лет каждое утро — и тут же рассыпала. Закрепить прическу было нечем.

— Вам, полагаю, кажется, что, приняв мое предложение, вы предадите своих товарищей, оставшихся на фронте? — продолжал Щербатов. — Это не так. Напротив, вы сможете помочь им. Напишите Князеву, убедите его принять ультиматум. Он тяжело ранен, но мы оба знаем его упрямство. Только вы сможете его убедить. Как герой Великой войны он попадет под амнистию и скоро вернется к семье. Вы ведь знаете, как он тоскует по своим детям.

Саша продолжала механически передвигать лежащие на столе предметы. Щербатов поймал ее взгляд и продолжил говорить:

— Мне известно, что вы усыновили сироту. Ваш подопечный сможет жить с вами.

— Где жить, в тюрьме?

— Разумеется, нет. Вы останетесь под строгим наблюдением, но тюремным заключением это не будет. У вас будет дом. У вас будет все, чего вы только пожелаете. Богатством вас, конечно, не соблазнить, но подумайте вот о чем: ваш приемный сын получит возможность учиться, его ждет полное перспектив будущее. А что до нас с вами… Мы могли бы иногда видеться. Речь, вы ведь понимаете, не идет о браке, жену мне следует выбрать из своей страты. Но, если вы захотите, вы можете быть…

Он замялся, подбирая слово.

— Наложницей, — подсказала Саша.

— Да. Боже правый, какая архаика… Но только если и пока вы будете того хотеть. В этом вопросе не будет никакого давления.

— В этом — не будет, — Саша сделала над собой усилие, чтоб перестать наконец бессмысленно переставлять предметы, и подняла глаза. — В этом и не нужно, вы же знаете. Я осталась бы с вами, просто осталась бы. Но что до прочего… — Саша потерла виски. — Что со мной станет, если я откажусь?

— Вы это знаете.

— Почему вы не можете просто меня расстрелять? Это бы я для вас сделала, будь у меня возможность.

— Не сомневаюсь. Но я не могу себе этого позволить. Если есть шанс, что ваш дар каким-то образом работает на будущее — значит, вы станете работать на то будущее, которое создаю я. Служить тому же, чему служу и я. По своей воле либо если для этого придется лишить вас воли. В крайнем случае вы не станете работать ни на кого. Видите, я с вами предельно честен.

Саша поняла, что стоит ссутулившись, скрестив руки перед собой.

— Я, право же, благодарна вам за честность. Что вы хотите, чтоб я для вас делала?

— О, перед нами бездна работы. Нужно восстанавливать страну. Вашим талантам нашлось бы применение. Вы ведь гипнотизировали меня, чтоб я подошел к вам? Я не заметил бы, если б не ожидал чего-то в таком духе. Вы очень сильны. Мне нужно, чтоб вы встали у меня за плечом. Я хочу, чтоб вы сообщали людям идеи Нового порядка, как раньше сообщали идеи большевиков. Создавали образ солнца, под которым каждому отведено его место. Как для меня в Петрограде. Кстати, расскажите наконец, почему и с какой целью вы тогда это сделали. Это было частью какого-то замысла?

Саша встала, подошла к окну. Отбросила назад волосы. Прижалась лбом к холодному стеклу. Всмотрелась в белый рассвет над церковной площадью.

Ударил утренний колокол — монотонный, размеренный, упрямый.

— Не ищите здесь еврейских заговоров, Щербатов, — сказала Саша. — Там, в Петрограде, я не позволила вам умереть, потому что испытала сострадание к вам… и симпатию. Вот так просто. Но я ведь комиссар. Своих обязанностей в полку я исполнять теперь не могу, но ведь и смерть бывает партийной работой. Комиссар — представитель силы, и сила продолжает жить, пока последний ее комиссар ей верен.

— Черт вас побери, это же не о вас, Саша, — в голосе Щербатова прорезалась ярость. Впервые Саша увидела, как он теряет самообладание. — Носитесь со своим долгом комиссара, как с писаной торбой. Рветесь в герои, а там хоть трава не расти. Подумайте раз в жизни о чем-то, кроме своей этой великой исторической роли. Вы же не видите ничего больше, ничего! И так вы продолжаете и продолжаете чертову войну. России не нужно это, это разрушает ее, вы понимаете? Я о будущем России вам говорю!

Он резко подался вперед, словно намеревался схватить ее за плечи и встряхнуть, но остановил себя. Вспомнил, должно быть, в каком состоянии ее плечи.

— А я говорю о будущем всего человечества, — ответила Саша, глядя ему в лицо. — Вот только вы не понимаете, как создается будущее. Полагаете, будущее сообщают другим с помощью дара убеждения, или гипноза, или еще каких салонных фокусов? Нет. Будущее создается идеей. Ты живешь идеей, сражаешься за идею и, когда приходит время, умираешь за идею. Так идея побеждает — если даже не сейчас, то хоть через десять лет, хоть через сто. Вот и все.

Они смотрели друг на друга, тяжело дыша.

— В вашем упрямстве нет никакого смысла, — тихо сказал Щербатов. — Все равно вы будете работать на Новый порядок, своей волей или иначе. Почему вы вынуждаете меня идти на крайние меры? Зачем делаете это с нами обоими?

Черт, губы дрожат.

— Не все мы можем изменить, — сказала Саша. — Но есть вещи, на которые соглашаться нельзя. Я хочу, конечно, чтоб мой Ванька учился в нормальной школе. Чтоб ребята из полка остались в живых. Чтоб Князев вернулся домой. Чтобы война наконец закончилась. И быть с вами я тоже хотела бы. Вот только ничего этого не будет. Пусть мои товарищи и я, мы невероятно далеки от святости. И я даже согласна с вами — то, что мы могли бы построить после этой войны, сильно отличается от того, что было задумано. Вот только зло, которое создаете вы… нам все наши грехи простятся за одно лишь то, что мы пытались, сколько могли, ему противостоять.

— Из нас двоих выбор был только у вас, — помедлив, ответил Щербатов. — И вы его сделали. Прощайте, Саша.

— Живая!

— Живой.

Саша и Князев обнялись настолько крепко, насколько позволила им его рана — Саша с порога заметила, как медленно, неловко он двигается. Левый рукав его гимнастерки был разрезан, рука под нечистыми бинтами распухла в два раза против прежнего. В лице нездоровая краснота. Тело горячее, как печка. У него жар…

Саша прикрыла глаза. К родному князевскому духу крепкого табака, перегара и мокрой шерсти примешивались запахи крови и гноя. Им предстоял тяжелый разговор, но объятие дало несколько секунд отсрочки.

Пока Сашу вели к штабу, ей успели рассказать, что все большие дома в деревне, где расквартирован полк — она называлась Тыринской Слободой — заняты ранеными. Кто остался цел, ночевал в палатках или под открытым небом. Штаб разместили в обычной избе. Князев и Саша сидели рядом на кровати — больше негде было — в крохотной спальне. Фотографии выгнанных из дома хозяев укоризненно смотрели на них с застеленной вышитым полотенцем доски. Вместо стола использовали деревянный сундук.

— Какие у нас потери? — спросила Саша.

— Серьезные. Три сотни только убитыми и пропавшими без вести. Ранеными — почти столько же. Многие тяжелые. Что ни час, отходит кто-нибудь.

Саша взяла в руки мятые списки. Фамилии были записаны от руки, разными почерками. Листы перепачканы то ли грязью, то ли кровью. Многих из внесенных в списки людей Саша успела узнать, некоторых довольно близко.

Смахнула одинокую слезу с левой щеки. Нет времени.

— Что с техникой, с боеприпасами, с транспортом?

— Артиллерии, считай, больше нет. Пять из двенадцати пулеметов потеряны. По боеприпасам крепко просели после кавалерийской атаки на обоз. Сейчас пустые. Транспорта хорошо если треть осталась.

— Господи…

— Ваньку сберегли твоего. Молодцом себя показал.

— Он молодец, да. А сам ты как, Федя? С рукой что?

Лицо Князева исказила гримаса. Ему больно, поняла Саша.

— Да ничего с рукой! — раздраженно ответил он. — Заживет рука, все на мне как на собаке заживает и рука заживет, никуда не денется. Вон уж и не болит, почитай.

У Саши перехватило дыхание:

— Рука не чувствует ничего больше? А доктор что говорит?

— Доктор, — Князев выплюнул это слово. — Руку надо пилить, говорит. Им лишь бы что отпилить, коновалам этим. Гангреной пугает. Да сам он, я ему сказал, гангрена ходячая…

— Но, Федя, у тебя же жар! И что боли нет больше, это, может быть, к худшему. Давай я позову врача, пусть посмотрит еще!

— Отставить! — рявкнул Князев. — Не лезь в это, комиссар. Вот о чем расскажи-ка лучше: как из плена живой ушла? Почему тебя к нам привезли? С чем пожаловала? — взгляд Князева стал тяжелым. — Станешь звать нас сдаваться?

Саша встретила его взгляд своим, спокойным и серьезным.

— Многое случилось, — сказала она. — Я тебе после расскажу все, командир. Ты, может, решишь расстрелять меня за то, что я сделала, и будешь прав. Спорить тогда не стану. Но что для нас важно прямо сейчас: ни полк, ни тебя я не предавала. И здесь я для того, чтоб помочь тебе увести полк в леса. Не сдавать ни в коем случае. Не веришь мне — убей на месте, не тяни. Веришь — давай работать.

Князев встал и зашагал туда и обратно по узкому проходу между кроватью и сундуком. Он всегда делал так, когда напряженно думал, и напоминал в такие минуты мощное, опасное, но запертое в клетку дикое животное. Теперь клетка стала совсем маленькой. Двигался Князев без прежней легкости, ступал неуверенно, словно был пьян — но Саша всяким его повидала и знала, что сейчас дело не в выпивке. Она скинула сапоги и забралась с ногами на кровать, чтоб он не натыкался на ее колени.

— Работать! — процедил Князев. — А то без тебя я тут баклуши бил! Многие сдаваться думают. В леса не все хотят уходить.

— А есть у нас шансы уйти?

— Дак мы не окружены. Пятьдесят первый уже списали со счетов. На московском направлении плотные заслоны, а отход к югу, в леса, почитай, открыт для нас. Можем прорваться.

Князев снова сел на жалобно скрипнувшую под его весом кровать. Его лоб покрылся испариной. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Лицо сделалось багровым, почти малиновым. Жар в его теле нарастал, это чувствовалось даже на расстоянии вытянутой руки.

— Уходить на Тамбовщину надо, — сказала Саша. — Там уже идет вовсю восстание против Нового порядка. Полторы сотни верст дотуда. Уведем тех, кто за нами уйдет.

— Я так и хотел. Так и управил бы. Ежели б не ты.

— Я?

— Ты, Александра. Ты вернулась. Теперь те, кто надумал сдаваться, потребуют тебя. Часть, сдаваясь в плен, комиссара своего выдает, живым или мертвым, один черт. Но отдать им тебя я не могу. Не потому, что ты нужна мне — ты теперь никому не нужна, нет больше за тобой ни партии твоей хваленой, ни советской власти. Ты — пустое место, комиссар. И все ж таки ты мой человек. Ты верила моему слову и сама не обманывала меня. Потому сдать тебя я не могу. Говно я после этого был бы, а не командир.

— Выходит, — медленно сказала Саша, — мы должны увести в леса весь полк. Всех.

— Выходит, так. Нюни не распускай только, комиссар, — сказал Князев. — Я тут приберег для тебя кое-что.

Он вышел и через минуту вернулся, держа в руках маузер. Сашин маузер. Протянул ей рукоятью вперед.

— Дельная вещь, не разбрасывайся ей больше. Я его зарядил. Второй обоймы нету. Но ежели с одной не управишься, то перезарядить всяко не успеешь.

— Спасибо тебе, командир. Действовать так станем. Через десять минут, — Саша глянула на циферблат “Танка”, — экстренное партийное собрание. Я назначила по дороге в штаб. Потом, в четыре, давай соберем командный состав. Расскажу, что мне удалось узнать. Уверяю тебя, желания сдаваться после этого у всех поубавится. Срок ответа по ультиматуму какой?

— Завтра в полдень выходит.

— Значит, утром все и решится, — Саша принялась натягивать сапоги. — А ты бы лег сейчас, командир. Завтра тебе надо твердо стоять на ногах. Давай все ж врача пришлю?

— Нет! Иди уже, комиссар, делай свою чертову работу.

***

Усталость отступила. Саша чувствовала себя сильной, спокойной, собранной. Она знала, что ей следует делать. Тот, кого она спасла год назад, сделался вдохновителем реакции. Тот, кого спасет теперь, должен стать защитником революции.

Очень осторожно Саша начала устанавливать связь. Ее дыхание и пульс постепенно замедлялись. Конечно, она может умереть сама вместо того чтоб вытащить к жизни Федора. Но это не страшно — она погибнет, пытаясь сделать то, что должна.

Спешить было некуда. Все когда-либо существовавшее время сейчас принадлежало ей.

Саша прикрыла глаза и мысленно протянула нить от себя к Князеву. Тогда, год назад, она не понимала, что делает. Теперь знала: нить свяжет их намертво — и навсегда.

Сам Князев этого бы не хотел. “Щербатов будто ставленный”, — сказал он, объясняя, почему ему не по нраву Новый порядок. Но его желания, как и ее, не имели значения. Наши жизни не принадлежат нам.

Теперь служение революции станет проще для него. Он перестанет пить, волочиться за юбками, перечить своему комиссару.

Она спасет командира, хочет он того или нет — так же, как Щербатов пытался спасти ее саму. Вот только Щербатов не смог, а она сможет. В этом она несоизмеримо сильнее. Она теперь во многом будет сильнее.

Ее враги, чтоб победить большевиков, взяли на вооружение методы большевиков. Что ж, значит, она позаимствует методы своих врагов. На войне как на войне.

Ее собирались пытать до беспамятства, чтоб завладеть ее силой, да? А ведь все, что она на деле умела — парочка салонных фокусов. Но вдруг она не знает о себе чего-то важного? Вдруг они правы и у нее действительно есть сила, способная влиять на ход истории? Значит, пришло время эту силу обрести и пустить в ход, ни на что не оглядываясь.

Ее дыхание и пульс стали уже почти такими же медленными, как у Князева. Еще немного — она отыщет его там, куда он уходит, остановит, вернет к жизни.

“Никогда не применяй гипноз на своих”, учил Бокий. Простите, Глеб Иванович, но время правил прошло. Настало время решительных, ничем не ограничиваемых действий.

Связь стала прочной, надежной. Надо только дать командиру знать, чем она теперь привяжет его к миру живых. Борьба за революцию… за общее дело народа… за свободу.

За свободу?

Но разве можно лишить человека свободы, чтоб он сражался за свободу?

“Мы воюем за будущее, в котором все станут свободны. Только это и важно. Свобода”.

Это она сказала сегодня Ваньке.

Саша лгала, когда для революции так нужно было — врагам, друзьям, самой себе. Командиру она до сих пор всегда говорила правду — и потому дожила до дня, когда сможет обмануть его по-крупному.

А Ванька — то самое будущее, ради которого все и делается.

Если ты лжешь будущему, за которое сражаешься — сражаешься ты за него на самом деле или подменяешь его другим?

Но от жизни Князева зависит смысл и цель ее жизни — будущее их полка. Будущее революции, быть может.

На все ли можно идти ради революции?

Или революция, ради которой идут на все, перестает быть той революцией, ради которой стоило идти на все?

Она не сможет смотреть в глаза Ваньке, не сможет.

Осторожно Саша отпустила нить, протянутую между ней и командиром. Дыхание и пульс постепенно возвращались к обычному ритму. Только у нее. Князев остался там, где и был.

Она все еще держала его правую руку в своих.

— И все-таки ты возвращайся ко мне, Федя, — сказала она вслух, без всякого гипноза, зная, что он не слышит ее. — Силой я не стану тебя тащить с того света. Но ты все же возвращайся, пожалуйста. Ты так нужен мне, Федя. Так нужен нам всем. А коли уж не можешь вернуться — ступай с миром.

Изнеможение навалилось в один миг, будто снежная лавина, и прямо на грязном полу возле его кровати она заснула.

Сообщения о сдавшихся частях РККА поступали по телеграфу каждый час.

В первые два дня казалось, что ультиматум не сработал, красноармейцы не поверили в посулы Нового порядка и, даже лишенные правительства и командования, будут продолжать сопротивление до конца. Но потом пришло сообщение о первой сдавшейся части РККА. О второй. Теперь списки сдавшихся частей не всякий раз умещались на машинописной странице.

Для пленных спешно обустраивали фильтрационные лагеря — в агитационных материалах их называли “лагерями временного содержания”. Транспорта, конвоя, следователей отчаянно не хватало. Заподозренных в членстве в РКП(б) и других преступлениях расстреливали на месте. Военно-полевые суды и особые совещания не всегда успевали хотя бы задним числом оформлять протоколы. Основанием для расстрела могло стать любое показание сослуживцев, нередко получаемое под давлением или под пытками.

Среди сдавшихся было много раненых, и в первый день для них еще выделяли медикаменты, но быстро стало ясно, что это непозволительно. Ресурсов не хватало даже для Добровольческой армии. Где в сдавшихся частях оставались медики, там они могли, хотя бы и без лекарств, пытаться что-то для своих раненых сделать. Где медиков не было, там приходилось, как назвал это генерал Алмазов, положиться на волю Божью.

Щербатов не верил в Бога.

В лагерях военнопленных с первого дня пошли вспышки тифа, сокращая фронт работ военно-полевым судам.

Пленных было много — и все же не так много, как следовало бы. Некоторые части РККА отступали, перегруппировывались, переходили на партизанское положение. Да и в сдавшихся частях нередко обнаруживался некомплект личного состава и техники, не всегда убедительно объясняющийся последними военными действиями.

Не на всех освобожденных от большевиков территориях власть Нового порядка удалось установить мирно. Несдавшиеся красноармейцы оказывали сопротивление, и гражданское население, бывало, явно или неявно поддерживало их. Небольшие города обычно удавалось подчинить быстро, уставляя виселицами соборные площади. Но вспыхнули и масштабные мятежи в Тамбове, Кронштадте, Иваново-Вознесенске. Красноармейцы отрядами и целыми частями пытались прорваться в эти центры, чтоб воссоединиться с восставшими.

Левые эсеры из тех, что не признали Новый порядок, начали призывать к Третьей Гражданской войне. Первой они считали мятеж 1905-1907 года, второй — закончившийся только что разгром большевиков.

Пятьдесят первого полка не было ни в одном списке: ни среди сдавшихся, ни среди перешедших к сопротивлению.

До истечения срока действия ультиматума оставалось три часа.

Победа в гражданской войне, сказал себе Щербатов, может быть только такой. Но даже когда последний полк РККА будет разбит и последний мятеж подавлен, настоящая работа только начнется. Война закончится, но причины, вызвавшие ее, никуда не исчезнут. Многие считают, что довольно перевешать пару сотен тысяч большевиков и загнать на каторгу их пособников, и тогда благорастворение воздухов настанет само собой. Щербатов же знал, что для умиротворения истерзанной страны одних только казней недостаточно. Требуется радикальное переустройство всей жизни общества. Жесткий контроль и репрессии многие считали вынужденными решениями на время войны. Полковник знал, что это только основа дальнейших преобразований.

Но сперва, хочет того Щербатов или нет, будет праздник. Грандиозный бал в Москве, настоящее французское шампанское и настоящие бриллианты в ушах дам. Вот только те, кто придет на этот бал, люди, поднявшиеся на вершину общественной иерархии на мутной волне гражданской войны, не вызывали у Щербатова ни уважения, ни доверия. А тех, кто нужен ему по-настоящему, рядом с ним не будет ни в этот торжественный день, ни когда-либо потом.

Князев не раскурит свою трубку, не усмехнется добродушно, не скажет “Людей своих никогда не бросай, иначе говно ты будешь, а не командир”. Надежный как дредноут Князев, слово которого нерушимо, “да” значит да, а “нет” значит нет. Предать своих или себя для него немыслимо, в какие бы передряги его ни кидала жизнь. Человек, которому верят и в которого верят. Хоть бы ты остался жив, Федор… Вестей из пятьдесят первого до сих пор нет.

Саша Гинзбург не изречет, подняв кверху указательный палец “да, но нет!” и не начнет, забавно жестикулируя и перебивая саму себя, излагать некий только что открывшийся ей аспект диалектики, успевая за один монолог рассмеяться, уронить слезу и снова рассмеяться. Такая безалаберная — и такая упрямая, когда доходит до жизненно важного. Эх, Саша, Саша…

Более многого другого в этой войне Щербатов ненавидел агитационные плакаты, изображавшие врагов. Красные рисовали капиталистов, попов и офицеров заплывшими жиром уродами. Белые представляли большевиков обезьяноподобными выродками с ярко выраженными семитскими чертами. Искусство должно проявлять в человеке образ Божий, но стало оружием и служит тому, чтоб люди могли запросто, почти весело убивать, мучить и лишать самого необходимого таких же людей, как они сами.

Война между народами требует этого в меньшей степени. Враги говорят на разных языках и знают, что интересы их государств противоречат друг другу. Если ты не победишь противника, то каждый день будут ужинать его дети, а не твои. Здесь нет ничего личного. Гражданская война - иное дело. Она идет между людьми, которые могли бы вместе служить одной стране, строить общее для всех будущее, прикрывать друг другу спины. Линия фронта разделяет вчерашних соседей, сослуживцев, друзей, родных. Чтоб было возможно их убивать, их надо расчеловечить.

Но вот уже и линии фронта нет, а необходимость бороться с внутренним врагом никуда не делась…

— Ты вызывал меня, Андрей? — спросила Вера, входя в кабинет.

Щербатову стало неловко. Формально Вера была теперь его подчиненной, но все равно такое обращение от родного человека коробило. Возможно, не стоило смешивать семейные дела со служебными. Как, впрочем, и личные дела со служебными…

— Да, дорогая моя, входи, прикрой дверь… Я думаю, нам надо очень осторожно провести служебное расследование. Сдается мне, кто-то из наших людей нас обманывает — и по-крупному.

Вера села напротив брата, внимательно посмотрела ему в лицо.

— Откуда у тебя такая информация?

— Да в том все и дело… ты — единственный человек, кому я могу сказать все как есть. Ниоткуда. Интуиция. Несколько часов назад я задремал ненадолго и проснулся с четким ощущением, что со смертью Саши Гинзбург что-то неладно. Слишком быстро все произошло, и тела ни ты, ни я так и не увидели. Возможно, зря мы набирали людей из контрразведки, мало ли какие связи у них сохранились. Я хочу, чтоб ты осторожно расследовала эту историю.

— Расследование уже идет, — сказала Вера. — Я знаю, что Саша жива. Потому что ты жив.

— Это глупости, которые она каким-то образом внушила тебе, — поморщился Щербатов. — Я тебе объяснял это. Нет между нами никакой особенной мистической связи. Не более, чем это обыкновенно бывает у мужчин и женщин. Не надо слепо верить всему, что рассказывают такие люди.

Лоб Веры прорезала тонкая морщинка.

— Андрей, ты задумывался когда-нибудь, что власть и мятеж — две части единого целого?

— Хоть ты избавь меня от диалектики!

— Она обманула тебя, эта подлая женщина.

— Прошу тебя, не говори о ней так, — Щербатов встал, заходил по кабинету. — Саша, разумеется, должна быть уничтожена вместе со всем, что она делает. Но не уважать ее нельзя. Все, что между нами случилось - моя и только моя вина. Как и то, чего не случилось… Но до того ли теперь. Приходится принимать скверные решения, потому что выбора, по существу, нет. Если не принять их, будет еще хуже. Думаешь, мне легко было подписать приказ о прекращении снабжения фильтрационных лагерей медикаментами? Бросить на произвол судьбы людей, которым мы обещали жизнь. Но я видел описи того, что осталось у нас на военных складах… мы и своих не всех сможем поставить на ноги.

Щербатов сел на диван, уперся локтями в колени, прижал кулаки к вискам. Вера осторожно подошла к нему, взяла его руки в свои, разжала стиснутые пальцы.

— И знаешь, что отвратительнее всего, Вера? Вот так же примерно теперь будет со всем. Пленные ждут, когда им разрешат вернуться домой. Некоторые, разумеется, вернутся. Но есть те, кого нельзя оставлять в живых после всего, что они делали… а главное, еще могут сделать. Не всегда возможно отделить зерна от плевел. И это только начало. Раньше хотя бы шла война. Война план покажет. Война все спишет. Теперь война закончена, а все самое сложное только началось.

— Давай бросим это все и уедем в Париж, Андрей, — сказала Вера. — Или еще дальше, в Аргентину или в Мексику. Ты и я. Будем жить как люди. Без генералов с наполеоновскими замашками, без скользких эсеров этих бесконечных, без намертво контуженных войной деятелей, которые навсегда, кажется, застряли сознанием в ипритных воронках. Пусть делают что хотят, пусть хоть сожрут друг друга, лишь бы мы с тобой были от этого подальше. Ты выиграл эту войну, разбил Красную армию, и довольно с тебя. Разве твои обязательства перед Россией не исполнены? Нельзя же быть бесконечно, неизбывно должным.

Щербатов молчал.

— Представляешь, жить мирно, далеко от этого всего? — продолжала Вера. — Просыпаться утром и не думать о том, что опять за ночь случилось непоправимого. Не нести ответственность за вещи, которых ты не можешь контролировать. Не решать постоянно проклятых вопросов жизни и смерти. Просто проживать каждый следующий день. Мы могли бы совершить кругосветное путешествие. Посетить все те места, о которых читали у Майн Рида и Жюль Верна. Помнишь, как мы изрисовали дядюшкин глобус, прокладывая маршруты наших будущих путешествий, и нас за это оставили без ужина? Мы ведь теперь взрослые, мы можем отправиться туда на самом деле, и никто нас за это не накажет. Станем легко знакомиться и расходиться с людьми, ни к кому не привязываясь. И, может, однажды ты встретишь женщину, с которой станешь чувствовать себя живым, не разрывая себя на части. Жизнь ведь не обязана постоянно быть борьбой и подвигом. Что тебя удерживает?

— Я думал об этом, — признался Щербатов. — Долг, честь, патриотизм — именем этого всего было уже совершено столько мерзостей, что эти слова уже и произнести нельзя, не чувствуя себя подлецом…

Ударил одинокий колокол церковки за окном. Щербатов усмехнулся и после минутной паузы продолжил говорить:

— Я бы, может, сделал так, как ты говоришь, дорогая моя. И все же я любой ценой должен закончить гражданскую войну. Не только завершить боевые действия с большевиками, но и устранить причины, которые бесконечно будут вызывать новые и новые междоусобицы в России. Сейчас мы погасили пламя пожара, но угли его тлеют где-то очень глубоко. Немного подходящего топлива — и гражданская война вспыхнет с новой силой. Пока война явно или скрыто идет, я не найду мира и внутри себя. И на другом конце света, среди антиподов мне от этой войны не спрятаться. Скорее всего, покинув Россию, я прозаически спился бы через год-другой, как это обыкновенно происходит с людьми сдавшимися. А вот тебе, дорогая моя, стоило бы сейчас уехать, хотя бы на время, пока здесь не станет поспокойнее. Мне не нравится внимание, которое Михайлов тебе оказывает; полагаю, ты понимаешь, насколько это опасный человек.

— Даже не надейся, ты от меня не отделаешься, дорогой брат, — Вера улыбнулась. — Твоя война — моя война. А Ванька-Каин меня не съест — подавится.

— Значит, — Щербатов ответил на ее улыбку, — остаемся до конца?

— Вместе до конца, — сказала Вера. — Пойду узнаю, нет ли телеграмм с фронта.

— Должна вас предупредить вот о чем. Вы, разумеется, при оружии, но пускать его в ход вам не разрешается ни при каких обстоятельствах. Ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?

— Ты уже в пятый раз повторяешь это, комиссар, — сказала Аглая. — Тебе что, фраза нравится? Успокойся, не станет никто стрелять по своим ради тебя.

— И я не стану, — Саша протянула Аглае рукоятью вперед свой маузер. — Сбереги.

Если б было достаточно пристрелить двух-трех смутьянов, Саша не колебалась бы. Но здесь желающих сдаться было столько, что целый отдел ВЧК не перестрелял бы их за полную рабочую смену.

Группа из пяти-шести десятков человек стояла чуть отдельно. Это им Саша запретила применять оружие. Эти люди намеревались уйти в леса сразу после митинга, чем бы он ни закончился.

Тех, кто никуда уходить не собирался, здесь было уже около пяти сотен, и солдаты все продолжали прибывать. Некоторые, не дожидаясь начала митинга, бурно дискутировали, собираясь в группки. Саша замечала то тут, то там Мельникова и его прихвостней.

Подтянулись даже раненые из госпитальных изб, кто мог держаться на ногах, хотя бы и с помощью товарищей.

Многие стояли апатично, не проявляя интереса к речам и разговорам. Они просто ждали, когда им разрешат уже отправиться, как они надеялись, домой.

Дождь, утихший было, стал усиливаться. Митинг еще не начался, а поле уже сделалось скользким от жирной грязи. Срезанные по плечи Сашины волосы намокли и прилипли к лицу и шее.

Саша рассмотрела рыжего Лексу, проталкивающегося к ней. Она уже третий раз посылала его проведать, как там командир. Их взгляды встретились и Лекса отрицательно качнул головой.

Князев не очнулся.

Ждать больше нечего. Пора начинать. Саша повернулась было, чтоб отойти от тех, кто только и мог бы прикрыть ей спину. В последнюю секунду все же дернула к себе за руку Ваньку и крепко обняла его — как тогда, на холме.

— Все будет хорошо, — прошептала Саша. — Запомни: мы до конца остаемся свободными, только это и важно.

— Я знаю, — ответил ее сын.

Обычно Саша стояла у командира за плечом. Сейчас она сделала бы шаг и выступила из-за плеча Князева. Второй шаг — обошла его. Третий шаг — вышла вперед.

До последней секунды она надеялась, что командир восстанет от своего смертного сна, придет сюда и все исправит. Но чуда не случилось. Она обходила пустоту.

Привычно глубоко вдохнула и начала говорить от диафрагмы, посылая голос вперед:

— Товарищи! Мы прошли через испытания!

— Что-то тебя не было с нами в этих испытаниях, комиссар! — выкрикнули откуда-то слева.

— Тамбовский волк тебе товарищ! — из центра.

— Баста! Навоевались! Домой!

Толпа засмеялась. Саша медленно пошла вперед, чтоб, когда по ней станут стрелять, те, кто дорог ей, не оказались на линии огня. Как там, на исповеди — к сердцу пожара. Только бы не поскользнуться и не упасть. Руки чуть развела ладонями вперед, демонстрируя отсутствие оружия.

Она была одна — и не была. Сколько таких же, как она, комиссаров в эти дни стояли перед своими частями, поднимая людей на бой, в котором невозможно победить? Те, кто в этой попытке погибал, вставали за плечами оставшихся. Кто не мог утвердить свою правду своей жизнью, тот утверждал ее своей смертью.

Живые не заставят ее сдаться, потому что мертвые не позволят ей сдаться. Мертвые ничего не боятся. Мертвых нельзя переубедить. Мертвые всегда правы.

Саша выждала, пока смех уляжется, и попыталась снова:

— Наш командир очнется скоро. Как вы будете смотреть ему в глаза, если он проснется в плену? Мы вышли на бой за общее дело народа, и теперь народ нуждается в нас, как никогда прежде!

— Большевики — не народ!.. Земли и мира!.. Смерть коммунистам! Долой комиссародержавие!

— Командир ясно сказал: комиссара всем слушаться! — пытался урезонить толпу кто-то из ротных.

— Она заморочила командира и сгубила его! — возражали ему. — Ты чего это, в сговоре, что ли, с ней?

Толпа гудела, шла волнами. Что бы она сейчас ни сказала, ее не услышат, не станут слушать. Слова, рождавшиеся в ее сердце, появлялись на свет мертвыми. И все же заорала со всей силы легких, срывая голос:

— Вы воевали за свободу! Почему отказываетесь от нее теперь?

— Ой, хватит. Натерпелись мы комиссарской брехни, довольно с нас. — Мельников. Ему сразу удалось то, что не выходило сейчас у Саши: его слушали. — Командир, видать, не выйдет к нам сегодня. А ведь пока комиссарша не вернулась из плена незнамо как, он был на ногах! Сами видите, братцы, куда большевички нас привели. И все им мало, прорвам! Сколько уже кровушки нашей выпили, ан нет, продолжай ее проливать им в угоду!

Толпа загудела, теперь скорее одобрительно.

— Они обещали нам равенство, а дали диктатуру! — кричал Мельников, распаляя толпу и себя. — Обещали хлеб, а дали голод! Обещали мир, а дали братоубийственную войну! Новый порядок — это порядок! Хватит умирать за кровавых комиссаров! Поживем наконец за себя, братва!

Мельников подчеркнуто медленно достал и направил на Сашу наган. Там, у амбара, он мог совершить разве что простое насилие, теперь же устремления собравшихся здесь людей давали ему власть. Он намеревался произвести не убийство, но казнь. Многие отводили глаза, но никто не пытался его остановить. Не все одобряли происходящее, но все осознавали его неизбежность. Саша стояла между ними и тем, что они полагали возвращением домой.

— Смерть коммунистам и комиссарам! — торжествующе проорал Мельников и нажал на спуск.

Саша подняла глаза к плачущему небу.

И пропустила момент, когда белобрысый мальчик встал между ней и предназначенной ей пулей.

Саша кинулась вперед и вниз, рухнула на колени и успела подхватить на руки падающего Ваньку. Обняла, прижала к себе, закрыла ладонью дыру в его груди. Сердце его сократилось еще дважды, выталкивая кровь из раны, и остановилось. Голубые глаза застыли.

— Братцы, он же… я же… — пролепетал Мельников в обрушившейся на поле тишине. Выстрелы прогремели одновременно — десяток, два десятка? — и со всех сторон. За Ваньку пятьдесят первый готов был порвать любого. На секунду тело Мельникова замерло, словно удержанное в воздухе потоком свинца. Кровь била фонтанами сразу из нескольких перебитых артерий. Гора мяса, бывшего только что человеком, тяжело рухнула на грязную землю.

Саша осталась бы навсегда на коленях, прижимая Ваньку к себе. Но тогда вышло бы, что он умер напрасно. Она ведь обещала ему, что он еще многих убьет. Потому она закрыла ему глаза, бережно положила его на землю. Поднялась на ноги под прицелом сотен пристальных глаз.

— Кто еще хочет сдаваться? — спросила Саша.

Дождь перешел в ливень. Саша выдохнула, и сотни людей выдохнули одновременно с ней. Она протянула к ним руки, покрытые кровью сына. Толпа ответила гулом.

— Все кончено. И все только начинается. Не цепляйтесь за прошлое. Сражайтесь за будущее, которое зависит от вас сейчас. Мы стольким уже заплатили. Позволим ли этой страшной цене пропасть напрасно? Наши товарищи умирали за свободу. Мы что же это, хотим вернуться под плеть?

Саша медленно поднимала руки, и гул нарастал. Она сделалась катализатором реакции, переплавляющей боль и страх в чистую, неудержимую ярость.

— Мы ждали помощи. Теперь мы станем помощью тем, кто ждет ее! Красная армия разбита. Мы соберем ее из осколков! Нам причинили много зла. Боль сделала нас чужими друг другу. Но если боль объединит нас, мы и окажемся возмездием!

Ливень смыл кровь с Сашиных рук и с Ванькиной груди. Теперь толпа уже почти кричала, но голос комиссара не тонул в этом крике, напротив, усиливался им.

— Мы вернем себе свое, и они заплатят за все, через что мы прошли! Мы останемся свободными и поможем освободиться другим! Мы уничтожим ад, который они создают! Потому что мы будем до самого конца вместе! Мы выступаем в бой!

Саша заметила движение в штабной группе. По жестам Белоусова она поняла, что он отдает приказы ротным.

Пятьдесят первый полк выходил сражаться за будущее, в котором Ваньки уже нет.

Вторая часть https://author.today/work/213911