Что-то мне в последнее время стала слишком уж часто сниться моя прежняя жизнь… Я уж и забывать ее начал за всей той круговертью, что последовала начиная с переноса моего сознания в тело Алеши Левского, а тут тебе пожалуйста — лежи и смотри. Да еще и события из той жизни снились далеко не самые приятные — то как валялся в больнице с пневмонией, то как в лихие девяностые периодически влезал в очередное дерьмо, чтобы денег заработать, то еще что-нибудь в том же духе. Вот в чем, спрашивается, смысл этого ночного кинофестиваля? Никакой ностальгии по прошлой жизни у меня и близко не наблюдалось, но и на рекламно-пропагандистскую кампанию под лозунгом «Смотри, от чего ты избавлен» все это тоже не особо походило. Думая над неожиданно свалившемся на меня наваждением, я постепенно склонялся к мысли, что имеет место что-то вроде адреналиновой тоски, или, говоря по-простому, отходняка от всех бурных событий, коими сопровождалось начало моей новой жизни[1].

Да, новая жизнь у меня намного лучше старой, тут не поспоришь, но это сейчас. А ведь так было не всегда. За те полгода, что я живу в этом мире и в этом теле, меня четырежды пытались убить — неплохо, да? Зато теперь, когда эта проблема устранена, все у меня, можно сказать, в шоколаде. Ну, или почти все, скажем так.

Матушка, много лет подряд отдававшая свои силы на сотворение и удержание моей магической защиты, пряча неизбежное при этом изнурение под маской неведомой науке болезни, наконец избавилась от чудовищной нагрузки и сейчас хорошеет не по дням, а по часам. Я уверен, что без усилий боярыни Левской, без ее материнского подвига просто не выжил бы. Даже и не знаю, смогу ли хоть когда-нибудь вернуть ей этот долг… Хорошо, что больше ей защищать меня не нужно, я и предполагать не возьмусь, сколько бы еще она смогла продержаться. Отец теперь постоянно ходит довольный и счастливый, что при неизменно хорошеющей жене совсем не удивляет. Этак у меня, глядишь, еще братик или сестренка появятся… Дядя Андрей вообще светится, как новый пятак — ну как же, род Левских, который он возглавляет, сейчас на коне. Извечные соперники — Миловановы и Маковцевы — можно сказать, повержены в прах. Миловановых еще довольно давно попытки конкурировать с нами пусть и не привели к разорению, но об экономической мощи рода говорить уже можно разве что в прошедшем времени, а Маковцевы получили сокрушительный удар три недели назад, когда Боярская Дума наконец-то запретила жениться их умственно неполноценному наследничку. Как я и предсказывал, решение Боярской Думы Маковцевы попытались оспорить, обратившись к царю, а государь, опять-таки, как я и предвидел, их жалобу отклонил. И никуда им теперь не деться от акционирования (по-здешнему — деления на паи) своих предприятий, потому что по мужской линии род считай что пресекся, а по женской вотчинные владения не наследуются, и деление на паи теперь единственный для Маковцевых способ оставить в наследство дочерям хоть какую-то часть своего богатства. Конечно, выставлять паи на биржу Маковцевы будут частями, сразу такой кусок вываливать на рынок опасно из-за риска сильно сбить цены, вот отец и рассчитывает прикупить у них сколько-то паев до того, как те окажутся на биржевых торгах и, ясное дело, по льготной для себя, но более-менее приемлемой для Маковцевых цене. Провести, так сказать, перераспределение собственности на условиях, приемлемых для обеих сторон. Уверен, у него получится.

Мой старший брат Василий как был балбесом, так им и остается, но это меня теперь никак не заботит. Помню, совсем еще недавно я строил коварные планы оттеснить его от старшинства в семье после отца, но сейчас мне это уже совсем не интересно. Я отмеченный, я и так поднимусь, а Васька, пусть и балбес, но человек, как оказалось, все-таки хороший. Да и брат, в конце-то концов. Митька, младший братишка, ничем особенным ни меня, ни отца с матерью пока не радует, зато и не огорчает. Но ему всего двенадцать лет, так что еще успеет. Ну и наша самая младшенькая сестренка Татьянка аж прямо вся теперь не то, что раньше. Ну да, она уже без пяти минут гимназистка, так что детству конец, встречайте юную боярышню!

Дядя Петр еще до казни жены и дочери удалился в свое имение под Владимиром. Знаю, что матушка ему написала, знаю и то, что он пока так ей и не ответил. Дяде Петру, конечно, не позавидуешь, но надеюсь, что все с ним будет хорошо, насколько вообще может быть что-то хорошее в его положении.

Значительно лучше стал жить губной пристав Шаболдин, который вел следствие по моему делу, а раньше, еще до того, как поступить на службу в губное ведомство (это здесь так именуют полицию), работавший у отца и приложивший руку к нашей победе в конкурентной войне с Миловановыми. Он получил повышение по службе и теперь именовать его положено старшим губным приставом. Помимо нового чина Борису Григорьевичу по итогам раскрытого дела досталась изрядная премия, и он буквально позавчера потратил ее на покупку дома неподалеку от нас. Справедливости ради стоит сказать, что одной премией там не обошлось, дома-то в наших местах ох как недешевы, так что часть покупки он оплатил деньгами, полученными от отца и дяди. Мы, Левские, умеем быть благодарными, да и соседа такого иметь очень даже полезно…

Впрочем, не все в моей теперешней жизни так уж лучезарно, не обошлось и без потерь. Точнее, без потери. Получив пулю, предназначавшуюся мне, погибла Аглая — первая и единственная пока моя женщина в этом мире. Я понимаю, никакого особого будущего у нас с ней быть не могло, но хорошо мне с ней было, очень хорошо, чего уж там… И не только из-за сладострастных телодвижений, в которых мы регулярно упражнялись, но и вообще хорошо. Добрая она была, светлая… Да и когда она говорила, что ей хорошо со мной, видел же я, что это далеко не только не из желания удержать выгодного клиента. Смешно, но мне, тогда еще пятнадцатилетнему парню, нравилось помогать и покровительствовать взрослой, по сравнению со мной-то, женщине двадцати одного года от роду. Мне иногда кажется, что я был с Аглаей счастлив, но именно что был… Завтра я уезжаю в Германию, где буду учиться в Мюнхенском университете, и сегодня с утра сходил на могилу к Аглае как бы второй раз попрощаться. Дал кладбищенскому сторожу пять рублей, и тот пообещал, что могила будет всегда чистой и ухоженной. Что ж, вернусь — проверю.

В связи с предстоящим отъездом пришлось выправить себе паспорт, чтобы на законных основаниях пересекать границы. В отличие от покинутого мною мира, правило «без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек» здесь с железной неумолимостью не действует, многие, особенно среди простого народа, вообще всю жизнь без каких-либо удостоверяющих личность документов обходятся, но это не мой случай. Помимо паспорта пришлось сделать еще и копию гимназического выпускного листа на немецком языке — вступительных экзаменов в немецких университетах нет, но без документального подтверждения гимназического образования в них не принимают. Копию свидетельства о четвертом разряде моей магической одаренности и перевод его на немецкий язык тоже оформил по всем правилам.

Несколько вечеров отдал общению с доктором Штейнгафтом на предмет прояснения для себя некоторых реалий немецкой жизни. Сам он, правда, саксонец и о баварцах говорит не шибко одобрительно, но все-таки знает о тамошней повседневности куда больше меня. Впрочем, советы Рудольфа Карловича, боюсь, не сильно мне помогут. Во-первых, он в Германии не живет уже довольно давно, и если что там изменилось, то и не знает, а, во-вторых, я его слушал, честно говоря, вполуха, потому как при нашем разговоре присутствовала докторская дочка. Светловолосая и зеленоглазая Амалия Рудольфовна в свои четырнадцать уже смотрелась более чем неплохо, разве что при очень высоком росте еще не пришла к полному совершенству женских форм, но, боюсь, через два-три годика к докторскому дому просто так не подойдешь — будут мешать уложенные штабелями поклонники юной красавицы. Пока же мешала она сама. Мешала слушать своего отца, как вы понимаете. Амалия деловито и с хорошо заметным умением строила мне глазки, периодически аккуратно встревала в беседу, в общем, нахально и недвусмысленно провоцировала у меня интерес к своей персоне, маскируя свои действия этакой полудетской непосредственностью. Делать это ей было нетрудно — все-таки моему нынешнему телу шестнадцать лет, и все его реакции вполне соответствуют биологическому возрасту. Рудольф Карлович, надо сказать, внимания на поведение дочки не обращал и никак ей не препятствовал — то ли привык уже, то ли не считал происходящее настолько уж серьезным. Впрочем, несмотря ни на что, поговорить по-немецки пусть и в небольшой, но компании в любом случае оказалось весьма полезным для тренировки разговорной практики.

Сам доктор Штейнгафт в свое время прослушал несколько лекций Левенгаупта и даже поучаствовал в паре семинаров, проводившихся великим ученым, поэтому посчитал себя вправе написать профессору рекомендательное письмо, где даже за тщательно подобранными и максимально аккуратными формулировками видно было стремление выставить меня в наиболее выгодном свете. Что ж, я от души поблагодарил доктора, тем более, его письмо давало мне железный повод лично встретиться с Левенгауптом еще до начала занятий. И уж я-то этим поводом воспользуюсь, даже не извольте сомневаться!

…Но основным моим занятием в остававшиеся до отбытия из Москвы дни стали регулярные упражнения с шашкой. После предъявления записки от дяди отставной терский есаул Турчанинов взялся за мое обучение со всей серьезностью и ответственностью, заявив, что учить племянника генерала Левского (а иначе он дядю и не называл) для него большая честь. Впрочем, это никак не мешало есаулу говорить мне «ты». Учителем Турчанинов оказался замечательным, не только отрабатывая со мной разные приемы обращения с шашкой, но и объясняя по ходу занятий смысл этих приемов.

— Шашка, она для боя оружие, не для поединка. Видишь, гарды нет? В поединке это плохо, рука открыта, а в бою, наоборот, хорошо. Хватаешь и обнажаешь не глядя. Опять же, саблю как носят? Лезвием вниз, да еще в железных ножнах. Стало быть, пока носят — лезвие тупится. Перед поединком недруг его уж всяко наточит, а в бою ты врага можешь поймать и при ненаточенном. А у шашки ножны деревянные, да носят ее лезвием вверх, так что точить ее нужно куда реже. Твою-то точить и вовсе не надобно, править только. А вот ежели тебе придется с кем один на один драться, а у него сабля, ты, главное, не дай ему сразу тебя рубануть, да и потом больше закрывайся да уходи от его ударов. Не назад пяться, а по кругу, по кругу обходи. Сам его старайся хоть касанием достать, с твоим-то клинком все рана будет. Два-три касания — и он уже ослабнет, тут ты его и прикончишь. Больше ежели достанешь — и приканчивать не надо, держи его на расстоянии, да подожди, пока он кровью истечет и сам свалится. А в оружную руку уязвишь неприятеля, так не тяни и добивай его быстрее.

Вот это я понимаю! Никакого чистоплюйства, зато здорового прагматизма хоть отбавляй! Сразу видно, человек привык к настоящей войне, а не к ритуальным поединкам. Впрочем, к настоящим тренировкам, точнее, к их проведению, есаул привык тоже. В подтверждение своих слов он дал мне саблю, сам встал против меня с шашкой, и весь наш бой прошел в полном соответствии с его учением. Турчанинов замотал меня постоянными уклонениями от моих ударов, а потом быстро провел серию уколов, завершив ее хлестким и сильным рубящим ударом по плечу. Мастер, что тут скажешь…

В общем, шашкой я, благодаря такому учителю, пользуюсь уже почти вполне уверенно и свободно, но беру ее с собой, буду хоть сам заниматься, тем более, есаул показал мне, что и как нужно отрабатывать, причем отрабатывать регулярно, чтобы не терять приобретенные навыки. А еще мой инструктор сделал мне на прощание полезный подарок — шашку в учебном исполнении. По размеру и даже по весу от моей она практически ничем не отличалась, но изготовлена была из простой стали, да вдобавок с затупленным клинком. Крайне необходимая вещь, если найду, с кем учебные поединки проводить. Честно говоря, я пытался есаулу за эту шашку заплатить, но он и слушать меня не стал.

— Спрячь свои деньги, — отмахнулся Турчанинов. — За учение ты заплатил, и это по справедливости. А подарком моим я по справедливости отдаю хоть часть своего долга твоему дяде. Если бы не генерал Левской, я бы давно кормил могильных червей, да и вся моя полусотня со мною вместе…

Ну и последним, что я успел еще сделать в Москве, было исполнение идеи, пришедшей мне в голову в тот черный день, когда погибла Аглая. Заявившись в мастерскую нашего домашнего умельца на все руки Пахома Загладина, я поинтересовался наличием в его запасах железной проволоки, а когда таковая нашлась, вооружился молотком, зубилом, напильником, клещами и принялся за дело. Пахом, поначалу испытав легкий культурный шок (ну как же, боярич по доброй воле ремесленничать изволит!), с потрясением своим быстро справился, еще быстрее сообразил, чего именно я хочу добиться, и начал активно мне помогать, а через неполный час помогал уже я ему, потому что на моей стороне было только представление о будущем изделии, а на стороне Пахома — мастерство и опыт. В конце концов все у нас получилось, как оно и было задумано, поэтому после обеда я заявился в кабинет отца, где и предъявил боярину Левскому первые в этом мире несколько аршин[2] колючей проволоки.

— Это что? — не сразу понял отец.

— Это то, из чего при помощи деревянных кольев можно быстро возвести загон для скота, — в бывшем моем мире именно для этого колючую проволоку и придумали, служить человечеству в другом качестве она стала намного позже. — А потом, если понадобится, столь же быстро его разобрать, перевезти на другое место и собрать заново. Еще из этого на войне можно сделать заграждение перед нашими позициями, через которое вражеская пехота будет пробираться с большим трудом, а конница не проберется вообще. И пока неприятель топчется на месте, в него можно стрелять из ружей и пушек, не промахнешься. Надо только придумать, как производить это проще, дешевле и быстрее. Я назвал ее колючей проволокой.

Отец у меня умный. С полминуты повертев в руках наше с Пахомом изделие, он вызвал своего поверенного и мы с ним общими усилиями составили отвечающую всем бюрократическим требованиям заявку на получение привилегии на изобретение. Следующим утром я лично подал ее в Палату новшеств и привилегий, затем открыл счет в банке и написал доверенность на имя отца. Посмотрим, что из этой прогрессорской затеи выйдет, хотя предвидение подсказывает, что рано или поздно толк будет.

…Вот, собственно, пока и все. Билет на поезд заранее куплен, вещи собраны и уложены, да и вещей тех всего-то один сундук, пусть и здоровенный, да один саквояж. Завтра еду в Мюнхен. Точнее, в Вену, а в Мюнхен уже оттуда, прямого поезда нет. Учебный год в университете начинается пятнадцатого сентября, так что и добраться, и обустроиться на новом месте успею.

Само по себе путешествие по железной дороге каких-то особо сильных впечатлений не оставило, кроме того, что в Бресте Литовском не меняли колеса — колея тут что у нас, что в Европе одного стандарта. Зато интересно было посмотреть на здешнюю заграницу. Польша поразила резким контрастом роскоши и нищеты, причем и то, и другое можно было наблюдать одновременно. Началось прямо с польской таможни, явившейся к нам в вагон в Тересполе. Если пан офицер щеголял новеньким мундиром, обильно расшитым серебром, шапкой с четвероугольным верхом и гигантским плюмажем из белых перьев, то состоявшие при нем два писаря подчеркивали роскошь его внешнего вида своими скромными серенькими куртками и шапками с опушкой из дешевой некрашеной овчинки. Да и всю работу по переписи паспортов пассажиров делали они, а пан офицер лишь поинтересовался, бывал ли я ранее в Польше, да под конец процедуры пожелал счастливого пути.

Такое же сочетание роскоши и бедности в одном, так сказать, флаконе являла собой Варшава, по крайней мере вокзал польской столицы. Шикарное снаружи и внутри здание самого вокзала, разряженная публика и тут же обслуга, одетая чуть ли не в обноски, за исключением, опять же, самих железнодорожников. В общем, Польша как-то не обрадовала. Совсем.

Через Пруссию поезд ехал недолго, остановившись всего на двух станциях, но чтобы заметить разницу между Польшей и Пруссией, хватило и того. Чистота, ухоженность и упорядоченность были заметны во всем — в ровных линейках деревьев, высаженных вдоль дороги, в расположении домов в придорожных деревнях, в идеальном состоянии переездов с обязательными полосатыми шлагбаумами и будками. Скучновато, да, тут ничего не скажешь, зато удобно и осмысленно. Прусский таможенник порадовал строгим мундиром без роскоши и вычурности, как и той аккуратностью, с которой переписывал паспорта. Но больше всего меня удивила станционная обслуга, одетая скромно, пожалуй, даже и бедно, но выглядевшая, в отличие от своих польских коллег, весьма опрятно. Ну да, знаменитый прусский порядок в наглядном представлении.

Что поезд идет уже по Австрии, понятно стало лишь из-за визита австрийского таможенника на станции Одерберг. Кроме расцветки мундира, никаких отличий от его прусского сотоварища я не заметил — такая же деловитая аккуратность, такая же некоторая суховатость в общении. Что же касается придорожных пейзажей и станций, отличались они от Пруссии разве только в каких-то мелочах, да и то не особо сильно. Народу, правда, подсаживалось в поезд много, ради такого случая нам прицепили еще пару вагонов третьего класса и один второго. Да и останавливался поезд намного чаще — в Польниш-Острау, Вайсскирхене, Прерау, Отроковитце, Праге, Гёдинге и Люнденбурге, нигде, впрочем, надолго не задерживаясь, просто принимая очередную порцию новых пассажиров. Уж не знаю, ехали все эти люди в Вену работать или по какой иной необходимости, но народу в австрийскую столицу наш поезд привез немало.

Поскольку билет на поезд из Вены в Мюнхен у меня был оплачен заранее, как и перегруз и провоз багажа, наблюдать за перемещением сундука со своим имуществом из одного поезда в другой я не стал. Повертел головой в поисках расписания, обнаружив искомое, узнал, когда и с какого перрона отправляется мой поезд, и лишь после этого начал осматриваться по сторонам.

Один из попутчиков дал пару дельных советов насчет убийства времени, остающегося до отправления мюнхенского поезда. Во-первых, поскольку единая денежная система в Священной Римской империи начисто отсутствовала, он посоветовал русские деньги на австрийские не менять, чтобы потом не пришлось снова менять австрийские кроны на баварские гульдены, во-вторых, объяснил, где на вокзале ресторан, в котором принимают любые деньги, особенно в виде золотой и серебряной монеты, а, в-третьих, подсказал, что именно надо заказать в этом ресторане, чтобы составить впечатление о гастрономическом искусстве Австрии. Вот туда я и направился, идя неспешно и по пути осматриваясь.

Вокзал в Вене был… Не знаю, какое слово и подобрать-то. Роскошным он был, что тут скажешь. Причем роскошь Варшавы на фоне венской роскоши терялась, блекла и никакой роскошью уже не воспринималась. С другой стороны, если венский вокзал в плане порядка и организованности чем и уступал прусским станциям, то совсем немного. В общем, ничего лучше я по пути не видел.

В ресторане, убранство которого тоже весьма воодушевляло любителей красивой жизни, я заказал венский шницель из телятины с картофельным салатом и, вдумчиво двигая челюстями, немалое время отдавал должное искусству венских кулинаров — порция была рассчитана явно на большого мастера поесть или, как минимум, на очень хорошо подготовленного любителя. Наевшись, я, по совету все того же попутчика, заказал стакан так называемого «ледяного вина» и, отпивая его маленькими глотками, наслаждался изумительным вкусом напитка, приготовленного из замерзшего винограда. Расплатившись русским серебряным рублем и получив на сдачу несколько местных медяков, я потратил один из них на покупку газеты. Ничего интересного я в ней не нашел, но благополучно убил еще какое-то время, заодно попрактиковавшись в чтении по-немецки. Завершил сеанс борьбы с лишним временем я шикарно — при помощи кофе, штруделя и венских вафель. Уж не знаю, до каких еще достижений в обжорстве можно было бы дойти с такой жизнью, но тут объявили, наконец, посадку в поезд до Мюнхена, и я, с некоторым трудом переставляя ноги, отправился на перрон.

После такого праздника чревоугодия отчаянно хотелось спать, но несколько чашек кофе активно противодействовали исполнению этого желания. Безуспешно проворочавшись полночи, я с радостью воспользовался остановкой в Зальцбурге, чтобы прекратить хотя бы на время свои мучения. Красивый вид и горный воздух сделали свое дело — вернувшись в купе, я почти мгновенно заснул, и разбудить меня утром проводник смог, лишь приложив некоторые усилия.

Баварская таможня какими-то отличиями от прусской и австрийской не поразила, а вот пейзажи за окном вагона откровенно порадовали. Но все когда-то кончается, кончилась и дорога. Что ж, здравствуй, Мюнхен…

Получив в имевшемся прямо на вокзале отделении Коммерцбанка часть переведенных отцом денег в ассигнациях и звонкой монете, я попросил выдать мне чековую книжку. Немолодой банковский служащий порадовал меня наличием бесплатной услуги уведомления о новых переводах, но для этого следовало оставить адрес, куда эти уведомления должны посылаться. Что ж, определюсь с квартирой и оставлю.

…Дьяк русского посольства в Мюнхене, глянув в мой паспорт, взялся за какую-то газету, раскрыв ее на странице объявлений.

— Та-а-ак… Это не то… Это тоже… И это… — недовольно бормотал он себе под нос. — О, нашел! Вот-с, Алексей Филиппович, извольте-с! Комната в очень хорошем доме, от университета недалеко и публика по соседству исключительно приличная, да-с… Записывайте: улица Амалиенштрассе, нумер сорок восемь, спросить госпожу Штайнкирхнер.

Я добросовестно переписал адрес, но дьяк продолжил:

— Только, видите ли, Алексей Филиппович, какое дело… Мыться у немцев в домах можно, конечно, да-с, только вот плату за то берут отдельно, да и следить будут, чтобы вы воды много не тратили. Ежели по-людски помыться пожелаете, лучше в баню-с. Есть в Мюнхене и бани, да-с, там даже отдельно попариться можно… Опять же, заплатив за это. Ежели интересно, то адрес запишите-с…

На всякий случай я записал.

— Комнаты у вдовы Штайнкирхнер с полным пансионом, — продолжал просвещать меня дьяк, — так что обеды пропускать не советую, все равно они оплачены-с. Но всяко дешевле получится, чем в ресторациях обедать, да и готовят тут для постояльцев отменно, потому как и сами едят то же самое, да-с.

Манера дьяка изъясняться со словоерсами[3] несколько раздражала. Вообще, насколько я себе представлял, на дипломатическую службу принимают людей как минимум с гимназическим образованием, а уж правильную речь в гимназиях ставить умеют, и как сюда попал этот персонаж, я даже предположить не мог. Однако советы его стоило признать ценными и полезными, а потому я отблагодарил словоохотливого труженика чернильницы полугульденом. Монету он с невероятной скоростью переправил в карман и добавил еще несколько ценных советов, так что я положил на его стол добавку — монетку в пять пфеннигов, которую он и сгреб с понимающей улыбочкой. Покинув посольство, я прикинул, сколько у меня мелочи и махнул рукой извозчику, как раз очень уж внимательно ко мне приглядывавшемуся…

С квартирной хозяйкой вдовой Штайнкирхнер мы поладили быстро, пусть в ходе нашей беседы я и испытывал некоторое замешательство, вызванное сразу двумя причинами. Первая заключалась в том, что танков тут еще не изобрели, и потому я никак не мог решить, как бы мне изложить свои впечатления от этой достойной женщины, случись вдруг такая надобность. «Слон в юбке» звучит как-то не очень серьезно, «лошадь в юбке» — совсем не уважительно, а вот «танк в юбке» было бы самое то. И не надо, Боже упаси, думать, будто такое определение было бы вызвано только величиной обхвата хозяйки дома в ее, хм, поперечнике. Нет, размер этот был, прямо скажем, изрядным, но при росте в неполную сажень[4] смотрелся вполне гармонично, как гармонично смотрится и сам танк, если это, конечно, не КВ-2. Напади на такую насильник, я бы не поставил на его жизнь ни копейки — фрау Штайнкирхнер просто сотрет его с лица земли и не сразу это заметит.

Тут крылась и вторая причина моего замешательства — что-то мне подсказывало, что кто на кого нападет, еще вопрос — очень уж оценивающе, а затем и многообещающе поглядывала на меня домовладелица, и когда мы ударили по рукам насчет съема комнаты и всех сопутствующих условий, даже с кокетливой улыбкой предложила называть ее Гертой. Нет уж, нет уж, я молодой, я еще жить хочу…

Комната, которую фрау Штайнкирхнер отвела мне для проживания, оказалась, разумеется, поменьше моей комнаты в московском доме, зато тоже на третьем этаже. Обстановка смотрелась вполне пристойно и удобно — стол, четыре стула, лавка, кровать, платяной шкаф, две навесных полки и даже два зеркала — одно, побольше, на стене и второе, поменьше, на столе. Мебель была под стать хозяйке — такая же массивная и основательная. Стулья и полки украшали вышитые салфетки, на стене напротив окна висели две раскрашенных гравюры, одна с горным пейзажем, другая со старинным замком. Не Нойшванштайн, конечно, тут его еще не построили и неизвестно, построят ли, но все равно красиво.

Оставшись в комнате один, я попытался прочесть изречения, вышитые вместе с цветами на салфетках. О-па, засада! Неведомая вышивальщица вместо нормального немецкого языка использовала, надо полагать, баварский диалект, про который мне в прошлой жизни приходилось слышать немало страшилок — дескать, так отличается от немецкого, что вообще хрен поймешь. М-да, пришлось согласиться, что возникли эти страшилки не на пустом месте. Впрочем, кое-как я большую часть этих изречений прочитал. Они являли собой яркие образцы местной народной мудрости и, как это положено у немцев, поражали глубиной мысли, а для лучшего запоминания были еще и зарифмованы. «Лучше пусть один будет тебе завидовать, чем десять тебя жалеть», «На столе лучше маленькая рыбка, чем совсем ничего», «К каждой тени прилагается свет, к каждому удовольствию прилагается долг», «Люби пиво и песню», «Через каждый ручеек найдется мосток» и совершенно меня убившее «Сегодня красный — завтра мертвый». Я даже не сразу сообразил, что под словом «красный» здесь подразумевается не сторонник коммунистической идеологии, а краснощекий здоровяк, и пословица говорит о бренности нашего бытия. Вот уж действительно, нация философов!

Все эти достижения поэзии и философии, однако, не могли заставить меня забыть о главной на данный момент потребности — избавиться от несвежего белья и помыться. Выгрузив все из саквояжа, я закинул в него смену белья, полотенце, мыло, мочалку и отправился в ванную комнату.

Разобравшись с устройством водогрейной колонки, работавшей на огненных камнях, я разделся и с невыразимым наслаждением встал под душ. Смыв с себя дорожную грязь, насухо вытерся, переоделся в чистое белье и надел верхнюю одежду. Вот придет сундук с прочим одеянием, отдам и ее в чистку. Сделать метки на своем белье я, по совету отца, озаботился еще дома, так что грязное белье закинул в предназначенную для него корзину и вернулся в комнату. А что, жить можно…

Обед я, увы, пропустил, поэтому решил покончить с еще остававшимися делами по обустройству на новом месте. Сначала я съездил в банк, где и оставил адрес фрау Штайнкирхнер, а потом на вокзал, откуда вернулся в обществе своего сундука, а также двух дюжих молодцов, лихо затащивших его на третий этаж. Разобрав часть вещей, я мудро решил, что на сегодня, пожалуй, подвигов хватит, после чего как-то незаметно для самого себя задремал.

Пробудился я от того, что кто-то аккуратно, но настойчиво теребил меня за плечо. Разлепив глаза, я увидел юную девушку почти что ангельской внешности. Почти — потому что слишком уж выделялся на ее миленьком личике крупноватый нос. Зато серо-голубые глаза глядели с неподдельным интересом, а густым золотистым волосам, заплетенным в толстую косу, уложенную венком на голове, могла бы позавидовать и Лида Лапина.

Я сел на кровати, девушка отступила на шаг. Хм, а ничего себе общее впечатление… Фигурой своей, смотревшейся уменьшенной и тщательно отшлифованной копией госпожи Штайнкирхнер, девица наглядно демонстрировала все лучшее, что может дать своей обладательнице хорошая крестьянская порода.

— Ты кто? — только и смог спросить я.

— Анна Грау, я служу у фрау Штайнкирхнер.

— Значит, знаешь, где можно почистить одежду, — блеснул я догадливостью.

— На двери снаружи есть крючок. Повесьте вещи на него, я заберу, почищу и повешу обратно, — ответила девушка со столь неподходящей для ее возраста фамилией[5] и стрельнула глазками. — Может быть, господину угодно что-то еще? — сказано это было с таким игривым выражением, что я невольно вспомнил Аглаю и помрачнел.

— Поужинать, — сухо высказал я свое желание. Они тут что, озабоченные все? Или рассчитывают на дополнительный заработок? В принципе, я, конечно, не против… Но не сейчас. Сейчас — поужинать и спать.

Меня несколько удивило озвученное Анной правило, что ужин подается исключительно в комнаты, но сейчас это было как раз кстати. Ужинать в обществе всех жильцов и знакомиться с новыми людьми не сильно хотелось — на сегодня с меня новых впечатлений, пожалуй, хватит.

Ужином тут называли набор из трех больших кусков хлеба, одного яйца, нескольких ломтиков сыра и стакана минеральной воды. Ну да, теперь понятно, почему это носят в комнаты. Когда Анна принесла все это, я еще уточнил у нее насчет завтрака. Она ответила, что это как я пожелаю — или сейчас закажу доставку прямо в комнату, или утром спущусь в столовую. Я заказал в комнату, и перед тем, как отключиться уже полностью, вывесил на дверь одежду.

С утра я успел посидеть в ватерклозете, принять душ, умыться и почистить зубы (да, зубной порошок у нас есть, не дикари, чай), даже побрился, а вернувшись к себе, обнаружил на столе поданный завтрак. Стандартная утренняя трапеза в доме фрау Штайнкирхнер состояла из кофейника с относительно приличным кофе, емкости которого хватало на пару небольших чашек, горячего брецеля[6], блюдечка с куском сливочного масла, двух белых колбасок[7], да стакана пшеничного пива. Забросив все это внутрь своего организма и на полдня обеспечив его питательными веществами, я принялся было размышлять, чем именно сегодня заняться, как в дверь моей комнаты постучали. И кто бы это мог быть?

Открыв, я увидел молодого, немного постарше меня, человека типичной для немца наружности — высокого, правильно сложенного, длиннолицего, светловолосого и голубоглазого. Истинный, чтоб его, ариец, характер стойкий нордический и все такое прочее. Одет он был, что называется, по-парадному, но отсутствие головного убора, перчаток и трости говорило, что явился ко мне не с улицы, однако же, соблюдением приличий озаботился, поскольку пришел не в домашнем халате.

— Добрый день! — поприветствовал меня он. — Фрау Штайнкирхнер сказала, что у меня появился сосед и я посчитал себя обязанным нанести визит. Позвольте представиться, Альберт Вильгельм Теодор граф фон Шлиппенбах! С кем имею честь?

— Боярич Алексей Филиппович Левской, к вашим услугам, — отрекомендовался я. — И проходите, пожалуйста, подавать руку через порог у нас считается дурной приметой.

— Вы русский? — спросил граф, едва мы сцепили ладони в рукопожатии. — И что такое «бо-я-рич»? — не очень уверенно выговорил он. — Я знаю «боярин», у вас так называют графов.

— А «боярич» означает сына боярина, — пояснил я.

— О! Я понял! — обрадовался фон Шлиппенбах. — Но у нас сын графа — тоже граф, так что мы с вами в равных титулах! Не желаете ради такого случая рейнского игристого?

Я прикинул и понял, что отвертеться никак не получится, а потому пожелал. Не прошло и часа, как мы уже были на «ты», граф стал для меня просто Альбертом, а я для него Алексом. За это время я успел узнать, что Альберт является студентом того же Людвиго-Максимилиановского университета, что учится он на юридическом факультете и мечтает о карьере полицейского чиновника, что ему девятнадцать лет, что сам он из Пруссии, что вообще-то он начал учиться в Геттингенском университете и через какое-то время собирается туда же вернуться, а в Мюнхене он исключительно ради лекций и семинаров профессора Фогеля, и что раз уж он, Альберт, отвлек меня от похода в университет для записи в студенты, то не поздно будет сделать это и завтра с утра.

А потом Альберт вывалил на меня целый ворох информации об университетской жизни. Знаете, если бы мне заранее подсунули рекламные материалы о Мюнхенском Людвиго-Максимилиановском университете и даже если бы эти материалы имели вид толстенного и неподъемного фолианта, в них наверняка не нашлось бы и половины того, что я узнал от своего соседа. Причем Альберт упор делал не на то, о чем написали бы в такой рекламе, а на неофициальную, но крайне интересную часть студенческой жизни. Он рассказывал о гласных правилах и негласных обычаях студентов, о том, как ладить с профессорами, что и почему профессура любит и не любит, как вести себя с университетскими чиновниками… В общем, целая кладезь премудрости, пусть и не все удалось запомнить. Ну да теперь-то, если что, есть у кого спросить.

После сытного и вкусного обеда Альберт сумел-таки подбить меня еще на одну бутылку. Я этим делом и в прошлой-то жизни не особо увлекался, и здесь старался не привыкать, но тут не сдержался. В результате к вечеру я был уже никакой, кое-как выпроводил соседа и отключился. Проснувшись уже ночью, обнаружил на столе ужин и кое-как его употребил. Какая-то добрая душа, видимо, все та же Анна, вместо одного стакана минералки поставила два, не иначе, предвидела, что с перепою мне захочется воды. Хорошая девочка, что тут скажешь…

— О, какая необычная сабля!

С утра я успел привести себя в порядок и занялся окончательной разборкой вещей, за каковым занятием Альберт меня и застукал. Он что, так и дальше собирается заходить ко мне когда ему вздумается? Хорошо, я хоть штаны надел… Надо, пожалуй, будет нанести ранний визит и ему. Посмотрим, в чем я его застану и хватит ли ему такого ответного хода, чтобы сделать выводы. Хватит — хорошо, не хватит — придется как-то словами объяснить, что с ранья я гостям не сильно рад.

— Это шашка, — пояснил я, — оружие наших казаков на Кавказе.

— Можно? — глазенки у Альберта аж загорелись.

Я дал ему учебную, подаренную есаулом Турчаниновым. Альберт вдумчиво ее осмотрел, попробовал раз-другой крутнуть рукой и немного разочарованно заключил:

— Легкая и удобная. Но против настоящей сабли не пойдет.

— Хочешь проверить? — включилось мое предвидение.

— С удовольствием! — обрадовался граф. — Бери с собой, в университете есть фехтовальная зала. О, да у тебя их две! А зачем вторая?

— Вторую ты держишь, та — первая. Эта, — я кивнул на шашку в его руке, — для тренировок, а та… Тебе твой носовой платок очень дорог?

— Да как-то не особо, — усмехнулся Альберт. — А что?

Я объяснил ему, что от него требуется и через полминуты мой сосед стоял, держа в вытянутой руке платок — двумя пальцами за уголок. А еще через пару секунд я наслаждался туповатым изумлением, с которым граф переводил взгляд с лоскута, оставшегося у него в руке, на второй лоскут на полу и обратно.

Эту, настоящую, шашку я ему в руки не дал. Нечего, понимаешь, баловать прусскую аристократию. Узор на клинке Альберту пришлось разглядывать из моих рук.

— Настоящий дамаск? — недоверчиво спросил он.

— Нет, — пошутил я. — Подделка из Златоуста.

— Да, такой рубанешь — и все, — Альберт призадумался, но тут же повеселел. — Однако противник с саблей просто не даст тебе до себя дотянуться.

— Вот и посмотрим, — спорить я не стал.

Вышел из дома граф, однако же, налегке.

— А твоя сабля? — удивился я.

— У меня шпага, — ответил Альберт. — Сабля найдется в фехтовальной зале.

Идти и правда оказалось недолго, не зря отдал полгульдена посольскому дьяку. Пока шли, я вертел головой — интересно же! В прошлой жизни как-то до Мюнхена не добрался, так что сравнивать было не с чем, но в общем и целом город мне нравился, по крайней мере, центральная его часть. Широкие улицы, большие дома, не жмущиеся друг к другу, а стоящие как на каком-нибудь проспекте в той, для меня уже бывшей Москве. Видимо, строили все это не так давно, когда задача уместить постройки за городскими стенами уже не стояла. Здание университета тоже вызвало должное почтение как к самому храму науки, так и к мастерству его строителей. А уж внутри меня даже охватила легкая дрожь…

Разумеется, приоритеты в нашем походе в университет я расставил иначе. Сначала — оформление бумаг, потом — письмо Левенгаупту, а уже потом — художественное размахивание железками. Спорить со мной по этому поводу Альберт не стал, немец все-таки, порядок превыше всего и так далее.

Служащий университетской канцелярии добросовестно переписал в толстую книгу данные моего выпускного листа из гимназии, принял оплату чеком за посещение лекций на семестр вперед и даже смог объяснить, где именно найти господина профессора Левенгаупта. Дойдя до указанного кабинета, я передал шашку Альберту и с некоторым волнением постучал…

За массивным письменным столом восседал могучего вида старец с крупным грубым лицом, густой кое-как расчесанной шевелюрой серовато-рыжеватой расцветки и огромными, старательно начесанными бакенбардами. Да уж, соответствие внешности и фамилии в данном случае было полным[8]. Свои большие руки, сцепив их в замок, профессор водрузил на стол, что придавало его облику дополнительную важность.

— Боярич Алексей Левской из Москвы, — представился я. — У меня к вам письмо от вашего бывшего студента доктора Рудольфа Штейнгафта. — Доктора я назвал, естественно, не на русский манер, а по-немецки, Штайнхафтом.

— Штайнхафт? — на несколько секунд профессор ушел куда-то в закоулки своей памяти. — Да, припоминаю… Давайте письмо и присаживайтесь.

По-немецки приглашение садиться звучит очень даже вежливо. В буквальном переводе: «Пожалуйста, возьмите место». Но в устах профессора Левенгаупта оно больше походило на приказ. Пришлось выполнять, хотя, конечно, сидеть в присутствии такого светила науки было как-то не сильно уютно.

— Даже так? — усмешка у Левенгаупта тоже выглядела какой-то хищной. — Получается, что сначала моя книга подтолкнула преступников к действию, а затем помогла вам их поймать? Занятно, очень занятно…

Вот же немец-перец-колбаса! Убили мою женщину, я еле выжил, а ему, видите ли, занятно! Впрочем, а чего тут ждать-то? Это мои проблемы, а не его…

— А в чем проявляется ваша отмеченность? — спросил Левенгаупт. — Штайнхафт об этом не пишет…

— Я часто предвижу действия окружающих, особенно, если они направлены на меня лично. Понимаю, что пишут рядом со мной, даже не видя этого.

— Интересно, — кажется, он и вправду заинтересовался. — Что же, с вашим предвидением мы еще поработаем.

Профессор встал (я, ясное дело, сразу же подскочил со стула), вышел из-за стола и протянул мне свою здоровенную лапищу.

— Я рад, что вы будете у нас учиться, — он даже проводил меня до двери. — До встречи на занятиях!

Легкое обалдение, в котором я вышел из профессорского кабинета, скрыть от Альберта мне не удалось.

— Побеседовал с небожителем? — ехидно спросил граф.

— Да, — признал я. — После небес что-то тут у вас скучновато… Ну что, пойдем разгонять скуку клинками?

— Пойдем, конечно, — Альберт коротко хихикнул.

До фехтовальной залы никто пока, кроме нас, не добрался, и Альберту пришлось поискать служителя, чтобы он нам открыл. Как я и предполагал, граф выбрал саблю, так уж саблю. Настоящую боевую кавалерийскую саблю, длинную, изогнутую, с прикрывающей руку гардой. Мы вместе убедились, что сабля должным образом затуплена, сбросили кафтаны и шапки, надели защитные очки, кожаные фартуки и перчатки с крагами, после чего встали в позицию, договорившись сражаться до шести пропущенных одним из нас ударов и уколов.

Памятуя науку есаула Турчанинова, я старался уклоняться от ударов и выпадов Альберта, тем более парировать их, даже предчувствуя, как и куда они будут нанесены, оказалось не так-то просто. Все же длина и вес оружия увеличивают силу удара, а изрядная кривизна сабельного клинка позволяет наносить очень хитрые и коварные уколы. Однако же легкость и меньшая длина клинка шашки давали мне возможность быстро им вертеть, так, что Альберт иной раз не успевал уследить за моим оружием и пропускал удары и уколы, пусть и довольно легкие.

При счете два-два я обнаружил, что в зале мы уже не одни. Несколько человек следили за нашим поединком и вполголоса его комментировали. Ну да ладно, пусть себе смотрят…

Я успел еще дважды уколоть Альберта в корпус, едва увернулся от мощного рубящего удара, направленного в мое левое плечо, а потом изловчился от души рубануть графа по запястью оружной руки. Фон Шлиппенбах вскрикнул, отступил, но показал готовность продолжать. Силен, однако…

— Остановить бой! — неожиданно приказал один из зрителей, постарше, пожалуй, Альберта, высокий и атлетично сложенный парень со столь же породистым лицом. Кажется, его приказы здесь принято было исполнять, потому что Альберт тут же отступил снова и отсалютовал мне саблей. Пришлось и мне сделать то же самое.

— Ты что, Фриц?! — возмутился граф. — Почему ты нас остановил?

— Потому что ты уже проиграл.

— С чего ты взял? — хм, возмущаться-то Альберт возмущался, но нарушить приказ, похоже и не думал. — Мы договорились до шести поражений!

— Кто из нас изучает медицину, ты или я? — вопросил вмешавшийся в наши дела Фриц.

— Ты, — признал Альберт.

— Именно, что я, — подтвердил Фриц. — И как почти что врач я тебе говорю, что будь у вас не затупленное оружие, последний удар просто срубил бы тебе кисть вместе с саблей. Хотя, пожалуй, и он бы не потребовался — ты и так бы истек кровью и сражаться уже не смог. Представь меня победителю.

— Алексис, позвольте представить вам Фридриха Александра барона фон Мюлленберга. Барон, рад вам представить боярина, по-нашему, графа Алексиса Филипповича Левского, — надо же, из бояричей в бояре меня перевел, а отчество все-таки запомнил правильно.

— Вы русский? — спросил барон, как будто и так не понятно.

— Русский, — каков вопрос, таков и ответ.

— Граф, вы позволите поближе рассмотреть ваше оружие? — какой-то этот барон прилипчивый. И явно не просто так…

— Прошу, — я передал ему шашку.

— Никогда не видел и не слышал о таком, — удивился барон. — Это русская сабля?

— Это называется шашка, — пришлось повторить ликбез. — Оружие диких горцев Кавказа. И наших кавалеристов в тех местах тоже. В горах кавалерия часто спешивается, и в этом случае шашка намного удобнее обычной сабли. Я взял у барона шашку обратно, вложил ее в ножны, повесил их через плечо, показав, как именно должна висеть шашка на боку, и тут же обнажил ее снова, продолжив движение рубящим ударом. — Попробуйте сами, барон — я повторно убрал шашку в ножны и передал ее фон Мюлленбергу.

Барон попробовал. Первый раз с непривычки получилось у него не очень, но товарищ оказался упорным и раза с четвертого у него вышло как надо. Он еще так и этак покрутил шашку в руках, вложил ее в ножны и вернул мне.

— Да, для спешенного кавалериста, пожалуй, идеальное оружие. Но в поединке против сабли с ним нужно особое умение…

— Шашка вообще оружие не для поединка, — я пожал плечами. Они что, не понимают очевидных вещей? — Это оружие для боя. Ударил, поразил, увернулся и рубишь или колешь следующего.

— Признаю вашу правоту, граф, — легким кивком барон подтвердил свои слова. — И, простите, но я вас раньше не видел. Вы новенький?

— Да, начну учиться с пятнадцатого сентября.

— Поздравляю! Кстати, Шлиппенбах рассказывал вам о нашем братстве святого Георга?

Я изобразил нечто среднее между кивком и коротким поклоном, подтверждая, что да, рассказывал.

— Я приглашаю вас к нам в братство. Должен сказать, что здесь это единственное студенческое общество, в которое не зазорно вступить человеку вашего положения. Граф Шлиппенбах, тебе поручается рассказать графу Левскому все, что необходимо и что он пожелает знать о братстве.

— Ты что это так резко на «вы» перешел? — спросил я Альберта, когда мы покинули прибежище любителей и мастеров скрещивать клинки.

— Спасибо, что поддержал, — поблагодарил он. — Откровенно говоря, на «ты» считается пристойным общаться только членам братства между собой. Если бы ты не сообразил ответить тем же, меня бы оштрафовали. Но давай поговорим дома? Сейчас у меня есть кое-какие дела личного свойства…

Ага, мой товарищ решил, стало быть, двинуть к подружке? Ну да и ладно, пусть бежит, а меня, кажется, можно и поздравить. Получить приглашение в братство — это куда солиднее, нежели подавать прошение самому. Только вот драться с шашкой против сабли мне не сильно понравилось. Да, Альберта надо было маленько охолонить, да и с фон Мюлленбергом неплохо вышло, но лучше уж я вспомню, чему меня в гимназии со шпагой и саблей учили…

В прошлой жизни высшее образование у меня было, куда ж без него-то. И пусть по специальности, полученной после пяти лет просиживания штанов в институте, я ни единого дня потом не работал, само наличие «вышки» всегда считал полезным, и вовсе не только из-за диплома. Просто в институте меня приучили к систематическому умственному труду, научили добывать и обрабатывать информацию, привили мне основы самодисциплины и так далее. Подробности учебы уже и в той жизни из моей памяти как-то выветрились, а уж здесь-то, пусть моей второй жизни еще и года не прошло, вообще задвинулись куда-то далеко. Помню, в институте были друзья, были подруги разной степени близости, были загулы и все такое прочее. Помню главное правило институтской жизни: «От сессии до сессии живут студенты весело». Собственно, и все.

Здесь и сейчас все иначе. Начнем с того, что нет сессий. Вообще нет. Качество усвоения знаний проверяется по результатам семинаров и практикумов. Выпускных экзаменов тоже нет. Прослушал полный курс лекций, поучаствовал в положенном количестве семинаров — все, свободен. Экзамены будешь сдавать потом, при попытке получить должность, на которой требуется университетское образование. Нет, конечно, если захочешь заиметь не просто бумагу об прохождении университетского курса, а диплом бакалавра или магистра — тогда сдавать надо. Не захочешь — смотри выше. Я вот, например, о дипломе уже подумывал, причем о магистерском. А что, как говорится, гулять, так гулять!

Но пока что все больше и больше мне нравилась сама учеба — предмет изучения уж больно непривычный, зато дающий возможности, о которых раньше и мечтать не приходилось. Артефактура, наука об изготовлении артефактов, из-за которой я тут и оказался, неожиданно для меня показала некоторое сходство с программированием еще с самого начала, когда профессор Хюбнер, эту самую артефактуру преподававший, в первой же лекции изложил последовательность создания артефакта, а в последствии нам предстояло подробно изучать и на практике осваивать каждый шаг в этой цепочке действий.

Для начала следовало четко представить, какими желаемыми свойствами должен будущий артефакт обладать, записав их на бумаге. Затем подобрать подходящие материалы, из коих артефакт должен быть изготовлен. Потом нужно было вооружиться соответствующими справочниками и описать процедуру трансформации выбранных материалов для получения требуемых свойств, после чего взять другие справочники и составить текст заклинания, исполнение которого и должно привести имеющуюся задачу к решению. Ну точно, программирование! Причем для ускорения и усиления инкантации ее следовало дополнять мануалом либо использованием другого артефакта. Да уж, хорошо, что за те столетия, что магия существует и развивается, тут понаписали десятки, если не сотни, томов справочников, что, для чего и как использовать в артефактуре. Например, наиболее универсальным материалом для артефактов являлись металлы, прошедшие обработку. Золотой самородок или кусок железного метеорита никакой ценности в этом плане не представляли, но если самородное золото переплавить в слиток, а метеоритное железо пустить на какую-нибудь поковку, получался отличный полуфабрикат для многих артефактов. Различные минералы и в необработанном виде тоже подходили для производства артефактов, но такой универсальности тут не наблюдалось. Впрочем, какие артефакты и из каких минералов можно изготовить, тоже нетрудно было найти в тех же справочниках.

Беда в том, что почти все эти справочники написаны по-латыни, как по-латыни требовалось составлять и необходимые для инкантирования заклинания. Оно, конечно, понятно, не на русском же, тем более не на церковнославянском их в европах писать, но вот дома предстояло разбираться, насколько все это можно перевести на более привычные для нас языки — тот же церковнославянский или русский. А еще разбираться с тем, что переводить нужно, а что и так есть свое. Но, как мне кажется, главный секрет немецких артефакторов я узнал, если, конечно, вообще можно назвать его секретом. Заключался он в системе. Немцы работали и работают по четкой, грамотно выстроенной системе, не допуская никаких от нее уклонений, и все этапы их работы настолько тщательно и подробно прописаны, что контролировать добросовестность немецких артефакторов мог бы, в принципе, даже человек, магической одаренности не имеющий — просто стой и слушай, какие заклинания артефактор произносит и посматривай в книжку, проверяя, то ли он говорит, что положено. Короче, система плюс порядок равно качество.

Крайне интересными оказались и занятия по мануалистике с инкантацией. Занимаясь мануалистикой, я мысленно возносил благодарность гимнастическому наставнику Леграну, нещадно тиранившему нас в гимназии физическими упражнениями и фехтованием. Умение совершать четкие, быстрые и выверенные движения, привитое Евгением Леопольдовичем, оказалось тут как нельзя кстати, и многих местных мне частенько удавалось превзойти. А осваивая инкантирование, я добрым словом вспоминал словесника Кирилла Матвеевича, ставившего нам правильную устную речь. Да уж, соваться в университет без гимназического образования даже и пытаться не стоит…

Кстати об устной речи. Случайно выяснилось, что мой приятель и сосед не чужд изящной словесности и на досуге пописывает стихи. Как-то на очередных наших вечерних посиделках за пивом (вроде как не вино, по кружке пропустить вечерком не грех)[9] на него нашло лирическое настроение, вот он и прочитал мне вслух несколько своих сочинений. Я, в общем-то, не мастер стихосложения и не литературный критик, но отличать хорошие стихи от плохих умею. На мой взгляд, стихи Альберта грешили массой излишних и не всегда уместных красивостей при чрезмерной простоте, я бы даже сказал, примитивности своего содержания. Впрочем, злобно каламбурить, называя графа графоманом, я не стал, вместо чего коварно дал товарищу совет, который, как я надеялся, должен был надолго избавить меня от прослушивания явно не лучших образцов любовной лирики.

— Альберт, дружище, а ты не пробовал сочинять песни? — проникновенно спросил я, всячески показывая интерес к его, хм, творчеству.

— Песни? — удивился он.

— Ну да, песни, — повторил я. — Стихи у тебя душевные, сделай их чуть попроще, придумай какой-нибудь залихватский припев и вперед!

— Да? — граф задумчиво почесал щеку. — А где взять мелодию?

— Ой, да этого добра тут избыток! — поспешил я его успокоить. И то верно, музыку баварцы любят. В каждой уважающей себя пивной играют музыканты, на площадях по выходным выступают оркестры, музыку тут можно услышать где угодно. — Попалась тебе мелодия, понравилась, сочинил под нее слова — вот и песня готова!

— Я не знаю… — Альберт колебался и я решил нажать.

— Да ты не сомневайся! У тебя обязательно получится! Твои песни будут петь в народе, а я еще буду хвастаться, что знаком с их автором! — я разливался соловьем, уже мысленно радуясь, что Шлиппенбах погрязнет в безуспешных попытках песенного сочинительства и надолго избавит меня от тягостной необходимости слушать его кривые рифмы и вычурные словесные конструкции. Господи, как же я ошибался!..

В братство меня приняли как раз перед Рождественскими каникулами. Не могу сказать, что я прямо так уж к этому стремился, но меня же приглашали, да и примеривать на себя оперение белой вороны не хотелось, тут почти каждый студент в каком-нибудь братстве да состоит. Исключение составляют разве что евреи и магометане, но магометанин на весь университет у нас один-единственный, а у евреев, по слухам, есть свое собственное братство, куда они чужих не допускают. Опять же, предвидение почти криком кричало, что немецкая артефакторика мне в жизни еще понадобится, а раз так, то лучше иметь в Германии людей, к которым можно запросто обратиться на «ты» и попросить о некой услуге, пусть даже и не бесплатной. Да и люди эти со временем станут чиновниками, учеными, врачами, а то и государственными деятелями, причем будут подниматься по службе, а значит, будет расти и польза от их услуг. Конечно, за услугой могут обратиться и ко мне, но я уже говорил, что такие услуги не обязательно должны быть бесплатными. Добавлю, что взаимопомощь сама по себе никогда и никому еще не мешала. Одно дело, если я, пропустив лекцию, попрошу переписать конспект просто у другого студента, он может дать, а может и не дать. А если мы с ним будем состоять в одном и том же братстве, то дать мне списать он просто обязан. Как, впрочем, и я ему. Кстати, по здешним понятиям это почти что героизм, потому что за списывание конспектов, если, конечно, оно вскроется, можно поиметь кучу неприятностей вплоть до отчисления — именно плата, вносимая студентами за посещение лекций, является основной частью профессорских доходов. Взять взаймы денег в братстве, опять же, куда проще и не так разорительно, как в банке или ломбарде. Для меня это особой актуальности не имело, но некоторые пользовались. Да и вообще…

Вот поэтому на околыше моей студенческой фуражки теперь закреплена лента в цветах братства — черном, белом и голубом, а на донце тульи красуется вышитый серебром вензель из переплетенных букв SGSB — Sankt-Georg-Studenten-Bruderschaft[10]. Братство у нас имеет, в отличие от многих других подобных организаций, две очень примечательные особенности — оно действует по всей Германии, не будучи привязанным к какому-либо отдельному университету, и принимают в него только студентов из благородного сословия. Элита, знаете ли, не просто так погулять вышли…

Так что теперь я «фукс», как называются новички братства. Расходы и обязанности несу наравне со всеми, но права у меня появятся, когда наш господин фукс-майор[11] сочтет меня доросшим до «брудера», то есть полноценного брата. Для этого мне следует сдать нечто вроде экзамена на знание правил и традиций братства, выучить тексты нескольких песен, обязательных к исполнению на устраиваемых братством пирушках, построить за свой счет парадную форму, состоящую из черного кафтана, или, по-здешнему, «рокка», белых панталон на лето и черных на зиму, новомодной шляпы-цилиндра, обтянутой черным шелком, да ленты через плечо — широкой, атласной, все в тех же черно-бело-голубых цветах и с серебряным вензелем. Это еще ладно, тем, кого братья избрали на руководящие должности, положено еще также за свой счет пошить так называемый «церевис» — несерьезного вида шапочку с обилием золотой и серебряной вышивки, жесткую к парадной форме и мягкую для ношения на прочих мероприятиях братства, а фукс-майору раскошелиться еще и на лисий хвост, который он обязан прицеплять к парадному церевису. Ну немцы, что с них взять, все-то у них регламентировано…

Что до деятельности братства, то выражалась она в нечастых парадных шествиях на праздниках общеуниверситетского, городского или государственного масштаба, в куда более частых сборищах самого братства с обязательным распитием изрядных количеств пива и пением песен, а также в регулярном фехтовании. Насыщенная, разносторонняя и бьющая ключом жизнь, короче. Я, конечно, слегка издеваюсь, но развеять скуку господам студентам это и правда помогает.

Фехтование, кстати, тут практикуется двух видов. Один из них — обычные поединки на тупых шпагах и саблях, чисто спортивные, а вот другой… Другой называется «мензур» и представляет собой что-то среднее между дуэлью и мазохизмом. Бойцов одевают в доспехи из бычьей кожи, заматывают им шеи толстыми шарфами во много слоев, глаза защищают очками со стальной сеткой, в руки дают «шлегеры» — рапиры с огромными чашками-гардами, и ставят друг против друга биться до первой крови[12]. Поскольку ниже пояса наносить удары нельзя, единственный способ эту самую кровь сопернику пустить — это внести некоторые изменения в его портрет, поразив в лицо. Теперь мне понятно, почему многие студенты ходят со шрамами, а то первое время как-то диковато смотрелось. Шрамы эти являются для их обладателей предметами гордости, свидетельствами неустрашимости и мужественности. Опять же, считается, что настоящего мужчину шрамы красят. Говорят даже, правда, ни на кого конкретно не показывая, будто некоторые студиозусы сами наносят себе порезы на лице, а потом многозначительно отмалчиваются, когда кто-нибудь интересуется, с кем это у товарища был поединок. Честно говоря, получается как-то не очень справедливо — знаки доблести достаются исключительно побежденным, а победителям приходится довольствоваться моральным удовлетворением. По этой, кстати, причине, правила братства предусматривают мензур между братьями в два захода — чтобы оба участника имели равные шансы на преходящую славу и вечные украшения. Интересно, а что бы больше понравиось мне — шрам или вкус победы?

Я почему этим вопросом задаюсь, так это потому, что мне такое скоро предстоит, как я понимаю. Завелся у меня, скажем так, недоброжелатель, что особенно неприятно, в рядах нашего же братства. Некий Эдмунд Орманди, имперский рыцарь, студент филологического факультета. Сей венгерский дворянчик как-то сумел убедить меня изменить своему решению не вставать с шашкой против сабли. Ну как убедить? Достал меня неуклюжими шутками на тему «дикарского оружия» и «сабли-недомерка». Ох, и пришлось же мне тогда ужом изворачиваться — саблей Орманди владел куда как лучше Альберта. Мое вполне естественное стремление не попадать под его удары Орманди почему-то расценил как трусость и всячески призывал меня прекратить танцевать и начать сражаться всерьез. Ну, на такие дешевые заходы я перестал обращать внимание, еще когда в гимназии бился на кулаках с Мишкой Селивановым, так что и у рыцаря Эдмунда тоже ничего не выходило. А вот дыхалку он себе этими неуместными разговорчиками подсадил… В общем, когда Орманди порядком умотался, я начал потихоньку проводить контратаки и быстренько насовал ему положенные полдюжины ударов и уколов. После этого Орманди вроде как притих, хотя и пытался время от времени отпускать в мой адрес какие-то неуклюжие шуточки, которые сам, должно быть, считал очень остроумными. Так, однако, продолжалось недолго — я как-то побеседовал по душам с нашим фукс-майором бароном фон Мюлленбергом, когда тот выпил слегка больше обычного, и по итогам той беседы обычно отвечал на нападки Орманди вопросом, когда же сей храбрый рыцарь изволит погасить задолженность по своим взносам в кассу братства. А то, мол, мне надоедает оплачивать пирушки, на которых мой оппонент подпитывает свое остроумие пивом, покупаемым не на свои деньги. Орманди такие заходы ужасно злили, но возразить ему было нечего.

В общем, при такой взаимности в отношениях избежать мензура с Орманди шансов практически не было. Да и ладно. Ну подумаешь, он мне портрет попортит, я ему попорчу, это не так и страшно. А вот то, что человечек Орманди гнилой, и очень даже может устроить мне какую-то неприятность, причем исподтишка, это уже хуже. А он, чтоб его, может. Вот чувствую — может. И, черти бы его выпотрошили, еще и хочет. Так что бдительность не теряем, но и не перестраховываемся…

Еще в прошлой своей жизни приходилось слышать, что главный праздник у немцев — Рождество. Что ж, если судить по тому размаху, с которым его отмечали в Мюнхене, то так оно и есть. Две седмицы рождественских каникул были под завязку заполнены весельем, пивом и всяческими вкусностями. Что на квартире, что в пивных, где собиралось братство, что на праздничных ярмарках, куда я пару раз заглянул из интереса — везде можно было от всей души повеселиться, а заодно от пуза наесться и напиться. Честно говоря, к концу каникул я уже боялся даже просто смотреть на еду и на пиво — что-то больно уж трудоемким делом стало застегивать на себе штаны.

Но каникулы кончились, и у нас пошла череда семинаров и практикумов, где господа профессора старались привить нам навыки самостоятельной научной работы — все-таки главной своей задачей германские университеты считали именно подготовку научных кадров, и Мюнхенский университет исключением тут не был. Пока что мы на семинарах больше интеллектуально разминались, проводя под руководством профессоров развернутое обсуждение их же лекций, но скоро каждому студенту предстояло подготовить самостоятельный доклад и вынести его на общее обсуждение. Кое-какие соображения на этот счет у меня уже появились, и я потихоньку начал готовиться.

Что же касается практикумов, то на них мы сначала должны были под руководством профессоров составить план эксперимента или иной практической работы, с указанием того, что требуется узнать, подтвердить или опровергнуть практическим путем, затем, под внимательным присмотром (именно присмотром, без мелочных подсказок и опеки) тех же профессоров этот эксперимент или работу выполнить, после чего полностью самостоятельно изложить полученные результаты с объяснением смысла и последствий своих действий.

Честно говоря, когда из горсти песка и нескольких стеклянных осколков я сам смог изготовить световой камень, и он после приложения стальной лабораторной лопатки засветился, ощущение было непередаваемым. Я чувствовал себя создателем, настоящим магом, да Бог его знает кем еще. Ну да, светился он, конечно, не так ярко, моргал, зараза, но ведь работал же!

Лично у меня появился и свой, персональный, если можно так выразиться, формат занятий. Сам великий и ужасный профессор Левенгаупт заинтересовался моим предвидением и стал периодически заниматься со мной именно его изучением и развитием. Он дотошно расспрашивал, как именно предвидение проявляется, как я его чувствую и как отличаю (или пытаюсь отличить) его от иных своих ожиданий и ощущений, давал полезные советы, как именно следует в тех или иных случаях поступать. После не то шестого, не то седьмого такого индивидуального занятия я мог уже сам более-менее четко отличать, когда у меня действительно работает предвидение, а когда я просто представляю себе один из возможных вариантов своих или чужих действий. Основным правилом тут стало право первенства — какая мысль приходит в голову первой, у той и больше прав считаться предвидением, а не попыткой просчитать варианты. Впрочем, в том же фехтовании предвидение работало куда как лучше — видимо, из-за более высокой скорости движений, на которые и мозг быстрее отзывался.

Но если кому-то покажется, что Левенгаупт успокоился на достигнутом, то совершенно напрасно. Он буквально за несколько дней разработал целую систему упражнений для тренировки предвидения, и догадайтесь с трех раз, кому эти упражнения приходилось выполнять? Вот-вот, вы не ошиблись. Но я не противился. И самому интересно было, и пользу от этих упражнений я почувствовал уже довольно быстро. Нет, гений это гений, и раз уж мне выпала удача у него учиться, упускать такую удачу я не собирался. Дураком надо быть, упустить такое, а это уж точно не ко мне.

…К середине зимы мы с Альбертом обнаружили, что пить пиво в пивной обходится заметно дешевле, чем на квартире. В принципе, ничего неожиданного в таком повороте не было — фрау Штайнкирхнер заказывала пиво у той же пивоварни, которая держала ближайшую к нашему дому пивную, так что к стоимости самого пива прибавлялась оплата его доставки, залоговая цена бочонка, да лишние пфенниги слугам, разливавшим пиво по кружкам и разносившим наполненные кружки жильцам. Это открытие оказалось как нельзя кстати — пусть мы оба и получали ежемесячные денежные переводы от любящих родителей, но прусские аристократы своего младшего сына хоть и не держали в черном теле, однако же и совсем не баловали, поэтому к концу очередного месяца Альберт вынужден был переходить в режим экономии, иногда и весьма жесткой, а на мои предложения угостить его пивом соглашался далеко не всегда. Гордость, что вы хотите… И вот как-то вечером, когда мы сидели за столиком в тихом уголке малолюдной по случаю буднего дня пивной, я осторожно поинтересовался, нет ли у моего приятеля известной связи с Анной Грау, которую для себя я мысленно переименовал в Аню Седову, просто переведя ее имя и фамилию на русский язык. В последнее время Аня с завидной регулярностью намекала на то, что ее постельные услуги обойдутся мне весьма недорого, потому как она даже рада будет оказать их такому симпатичному и обходительному молодому господину. Мой организм настойчиво требовал правильно оценить эти намеки и сделать из них соответствующие выводы, и удерживало меня от полного и незамедлительного исполнения этих требований исключительно нежелание делить Аню с Альбертом.

— О, нет, Алекс, можешь быть спокойным! — заверил меня граф. — У меня уже есть подружка. Но, извини, должен тебя предупредить, чтобы верности от Анны ты не ждал — ко мне она уже пыталась пристроиться.

— Спасибо, Альберт, вот на ее верность я как-то особо и не надеялся. Мне от Ани нужно совсем другое, — ответил я, и мы оба понимающе хмыкнули.

— Я смотрю, тебе тоже нравятся девицы из простого народа? — подначил Альберт.

— Как и тебе, дружище, — вернул я ему этот мяч.

продекламировал граф.

— Да уж, — согласился я.

— А у тебя дома, в Москве, была такая подружка? — спросил Альберт. — Она, наверное, ждет тебя…

— Была, — признал я. — Но не ждет. Ее убили за два месяца до моего отъезда.

— Прости, Алекс, — стушевался Альберт.

— Да ладно, — я вяло отмахнулся. — Я уже привык к этой потере, а ты и не знал…

И нашло на меня что-то такое, что я просто рассказал графу всю эту историю. Слушал Шлиппенбах, что называется, раскрыв рот, да еще и глядел на меня при этом, как на какого-то прямо-таки героя.

— Да… — преисполнившись восхищения, Альберт даже пива отхлебнуть забыл, — вот бы такое дело раскрыть…

— Слушай, а что тебя вообще в полицию потянуло? — мне и правда стало интересно. Граф — и вдруг в полицейские чиновники. Как-то не совсем обычно, не сказать бы сильнее.

— Так я же младший сын, — невесело усмехнулся Альберт. — Денег сколько-то отец мне, конечно, оставит, но поместье и прочее родовое добро мне никак не светят. В армию идти — там среди офицеров таких четверо из пятерых, потеряюсь. А в полиции я со своим титулом на виду всегда буду, карьеру сделать такому лентяю, как я, проще выйдет.

Мы посмеялись и запили это дело пивом. Нет, с юмором и самокритикой у товарища все в порядке. Что уж там у него получится, не знаю, вряд ли ему за один титул карьерную лестницу построят, с перилами и ковровой дорожкой, но если бы служебный рост будущего полицейского чиновника фон Шлиппенбаха зависел от моих пожеланий, он получился бы очень даже впечатляющим… А вечером ко мне в постель с радостным визгом запрыгнула Анька, ставшая за пару минут до того аж на полгульдена богаче.

В братстве жизнь шла своим чередом, иной раз выдавая совсем уж неожиданные повороты. Когда в начале марта мы собрались в хоровом классе, чтобы заслушать отчет казначея по итогам февраля, собрать взносы за начавшийся март, а потом организованно отправиться в пивную, Орманди потряс всех присутствующих тем, что почти полностью погасил задолженность по членским взносам. Я, правда, из разговора с нашим фукс-майором знал, что такое уже было — в тот раз венгр избавился от долгов перед братством накануне голосования о его приеме в полноправные братья. Что ж, что бывало однажды, вполне может случиться и второй раз, и третий, и с той или иной степенью регулярности повторяться в дальнейшем. Кстати, а деньги у него откуда? Многие студенты, даже из благородных, как я знал, подрабатывали — как правило, домашними учителями, но что-то не верилось, что имперский рыцарь с его гонором был бы на такое способен.

Обратил я внимание и на другое — Орманди, на каникулы уехавший домой, по возвращении как-то притих и отпускать свои шуточки в мой адрес пока что не пытался. Не могу сказать, что это сильно меня опечалило, но и радости особой не принесло. Во-первых, плевать я хотел и на самого Орманди, и на его неуклюжие наезды, чтобы тут нашлось место для печали или радости, а, во-вторых, я, честно говоря, даже немного забеспокоился, подозревая, что за своей неожиданно прорезавшейся белизной и пушистостью он прячет подготовку какой-нибудь гадости — уж с него-то станется… Впрочем, со временем это беспокойство само собой утихло, мне более чем хватало и других забот.

— Господа, прошу внимания! — ого, вот уж не подумал бы, что Альберт может так громко крикнуть. Судя по наступившей тишине, такое стало неожиданностью не для меня одного.

— Позвольте мне исполнить новую песню! Я сочинил ее вот только на днях и прошу всех вас стать первыми ее слушателями!

Приехали… С того дня, когда я решил заткнуть поток Альбертова творчества, присоветовав ему сочинять песни, не прошло и двух месяцев, а он уже выдал! М-да, кажется, идея была ошибочной и теперь мне все-таки придется это слушать…

Альберт тем временем уселся за рояль, пробежался по клавишам, разминая пальцы, и на удивление сильным и хорошо поставленным голосом запел на бодрый маршевый мотив:

Народ слушал сначала вполуха, потом все более и более внимательно, к концу куплета некоторые уже подпевали повторяющуюся последнюю строку, а уж залихватское «хай-ди хай-до хай-да!» радостно подхватили все, включая и меня самого. Хм, а я ведь, пожалуй, и вправду еще буду гордиться, что знал автора песни…

Тем временем Альберт продолжал:

— Великолепно! Отличная песня! Браво! Альберт, ты гений! — наперебой загалдели господа студенты. — Качать! Качать Шлиппенбаха! — раздался чей-то призыв, народ на него незамедлительно откликнулся, и через несколько секунд Альберт принялся успешно преодолевать земную гравитацию — не сам по себе, конечно, а исключительно с приложением мускульной силы товарищей по братству.

— Друзья! — провозгласил Альберт, когда полеты, наконец, прекратились. — С удовольствием рекомендую моего друга графа Алекса Левского, давшего мне поистине гениальный совет сочинять песни! Спасибо, Алекс! Без тебя этой песни не было бы!

И кто, спрашивается, тянул Альберта за язык? И зачем? Теперь болтаться между потолком и крепкими руками переполненных энтузиазмом членов братства пришлось уже и мне.

— Внимание! — вмешался Мюлленберг. — Прекратить бардак! Альберт, споешь нам песню еще раз-другой? Чтобы мы слова запомнили?

— Я сделал несколько листков с текстом песни, — вот она, немецкая предусмотрительность! — На всех, к сожалению, не успел, но по листку на двоих или троих будет, — Альберт с довольной улыбкой извлек из-за пазухи стопку листов бумаги и потряс ею.

— Так чего мы ждем?! — деланно возмутился барон. — Выходим на улицу и марш в пивную!

Расту, понимаешь, на глазах… Отличился тут с первым самостоятельным докладом на семинаре у Левенгаупта. Пусть главным для меня оставалось освоение артефакторики, но и магиологию я не запускал. Все-таки понимание общих закономерностей проявлений магии и ее применения помогает быстрее и правильнее решать задачи, казалось бы, сугубо практического свойства.

Темы предлагались на выбор, точнее, не темы, а направления, тему в рамках направления дозволялось определить самому докладчику. Так что я не стал мелочиться, выбрал направление «Пути развития магии» и сделал доклад «Расширение территории мировых держав как средство развития инкантационного потенциала языка». Смысл моего доклада сводился к тому, что захватывая новые территории и распространяя на них свой язык, мировые державы таким образом делают свои государственные языки пригодными для инкантации, поскольку языки эти становятся распространенными более чем у одного народа. Тут, правда, бросалась в глаза и оборотная сторона — новопокоренные народы получают доступ к заклинательству на языке завоевателя и, по идее, самим завоевателям это вроде бы и не на руку. Ясное дело, участники семинара за это уцепились и с ходу накидали мне замечаний — от умозрительной критики до активного отторжения самой идеи допуска диких народов к магии своих цивилизованных победителей. В ответ я напоминал, что диким народам систематическое образование, тем более на чужом языке, дается с огромным трудом, что сам их образ жизни, предполагающий либо тяжелый земледельческий труд примитивными орудиями, либо кочевое скотоводство, не оставляет им времени на учебу, поэтому они не смогут освоить язык своих завоевателей на уровне, достаточном для полноценного заклинательства, и что те немногие из них, кто все-таки сможет овладеть языком победителей, сделают это в ходе многосторонней систематической учебы, каковая непременно приведет их к признанию и принятию преимуществ цивилизованной жизни и они таким образом присоединятся к своим завоевателям, усиливая именно их, а не своих диких сородичей. И даже если найдутся такие, кто решит обратить свои новые знания именно на пользу остальным дикарям, на получении завоевателями возможности использовать свои языки для заклинательства это никак не скажется. Далее я обратил внимание присутствующих на то, что сейчас мы наблюдаем обозначенные мною процессы в ходе их развития, причем развитие это не особо далеко ушло от начальной стадии, и напомнил, что смысл моего доклада — привлечь внимание присутствующих к вполне реальному пути развития природной или, как говорят здесь, натуральной магии, и что мы, люди молодые (тут я со всем почтением извинительно поклонился Левенгаупту), будем иметь возможность лично наблюдать, изучать и использовать на практике изменения в данной области. А напомнив, что как для моей страны, так и для Священной Римской империи этот путь более чем актуален в силу наличия в составе обоих государств обширных территорий с инородным населением, даже сорвал аплодисменты.

Господин профессор Левенгаупт доклад мой одобрил и велел мне изложить его в письменном виде для передачи в университетскую типографию. Что ж, это был триумф, пусть и небольшой. Главное же — благосклонность, которую и так проявлял ко мне Левенгаупт, даже несколько повысилась, и наши занятия с моим предвидением не только продолжились, но и потихоньку стали приносить мне вполне практическую пользу.

Теперь у меня все чаще и чаще получается предвидеть самые мелкие и незначительные события. Ну как незначительные? Например, на семинарах я успеваю понять, что именно возразит мне оппонент, еще только встающий со своего места, соответственно, у меня есть одна-две лишних секунды, чтобы с ходу достойно ответить, а также показать, что его замечание неожиданным для меня не стало. Благодаря этому я потихоньку приобретаю репутацию мастера дискуссий, а такое тоже немало стоит. На практических занятиях по артефактуре мне тоже стало намного проще выполнять все этапы создания артефакта — от составления перечня требуемых свойств до выбора материалов и построения инкантационных формул.

Задорная песенка про нищего балбеса, запойного пьяницу и любимца девчонок, потихоньку пошла в народ. Наше братство горланит ее при каждом походе в пивную, среди других студентов университета она тоже звучит все чаще и чаще, скоро, глядишь, и на улице услышать можно будет. Что ни говори, а и моя заслуга в появлении этой песни имеется, так что и это я с чистой совестью считаю своим успехом.

В личной жизни все тоже более чем неплохо. Интересная история вышла тут у меня с Анькой…

— О, а это у тебя что?! — уж как Анька в тот вечер ни изворачивалась в постели, скрыть от меня кое-какие изменения в своем виде ей не удалось. Несмотря на сопротивление, не такое, впрочем, и активное, я перевернул служанку на живот и смог детально рассмотреть красноватые полосы на ее круглом заду.

— Фрау Штайнкирхнер, — обиженно ответила Анька. — Она меня наказала… ремнем.

— Это за что же? — ответ я почти наверняка уже знал, но все равно хотел его услышать.

— За то, что ложусь с вами… — лицо девчонки моментально приобрело такой же цвет, как и полосы на ее попе.

— И часто она так тебя наказывает? — ничего себе, какие тут у них страсти-мордасти…

— Каждый раз… — Аня шмыгнула носом. — Я после вас к госпоже иду…

— За наказанием? — решил уточнить я. В ответ Анька несколько раз молча кивнула. Хм, интересно, это она такая дисциплинированная или просто мазохистка?

— И что, вот так каждый раз получаешь ремня?

— Нет-нет, — она даже головой замотала. — Фрау Штайнкирхнер добра ко мне, она только ладонью шлепает…

Я вспомнил большие крестьянские руки моей квартирной хозяйки и подумал, что доброта в данном случае — понятие очень уж относительное. Кстати, а с чего бы вдруг она так взялась за Аньку? Просто реализует свои садо-мазо-наклонности или ко мне ее ревнует? Если второе, то как-то не хотелось бы. Хотя, конечно, тоже своего рода успех…

— А вчера не в духе была, ремень взяла… — Анька, похоже, была готова от такой несправедливости разреветься, и мне пришлось ее успокаивать. Ну как успокаивать? Переключать ее внимание на другое. На что — и так понятно.

— Сегодня опять пойдешь? — вернулся я к животрепещущей теме, когда мы с Анькой смогли отдышаться.

— Нет, — Аня широко улыбнулась. — Фрау Штайнкирхнер в деревню уехала, к родственникам, да закупить масла, сыра и муки.

— То есть ты у меня до утра? — обычно Анька не оставалась, уходила. Теперь хоть буду знать, куда и зачем, хе-хе.

— Как пожелаете, — кокетливо улыбнулась она. Я пожелал…

…Еще один успех пришел с совсем другой стороны — выстрелила моя идея с колючей проволокой. Откровенно говоря, получив очередное извещение из Коммерцбанка, я тупо разглядывал его минут, наверное, пять. Конечно, видеть сумму перевода, увеличенную в полтора раза по сравнению с тем, к чему я привык и из чего каждый месяц рассчитывал свою покупательную способность, было приятно, но вместе с тем и слегка страшновато. А вдруг это какая-то ошибка и в следующем месяце отец решит ее исправить? Однако, прислушавшись к себе, я решил не бежать на телеграф и не отправлять отцу просьбу прояснить положение, и предвидение меня не подвело. Промаявшись неизвестностью еще три дня, я получил письмо из дома, и с удовлетворением понял — можно и дальше исходить из того, что мое денежное содержание позволит аж в полтора раза повысить уровень жизни.

У отца отработали технологию производства колючей проволоки и выпустили пробную партию, отправив ее на Астраханскую ярмарку. В преддверии выгона скота на весенние пастбища астраханские и яицкие казаки раскупили новинку влет, и даже кое-кто из калмыков, обычно предпочитающих дедовские методы, оценил и оплатил преимущества нового изделия. Часть следующей партии дядя Андрей, используя старые связи, пристроил на пробу военным и уже успел получить несколько восторженных отзывов. Число заказов, как писал отец, стремительно растет, счет, открытый на мое имя в банке, регулярно пополняется, и под такое дело отец увеличил мое содержание. Что ж магия магией, а и обычное прогрессорство тут, как показала практика, прокатывает. А я что, против? Я только за!

Попрогрессорствовать, кстати, я уже успел и в Мюнхене. Замучившись (это я еще мягко выражаюсь) таскать с собой саквояж с книгами и тетрадями, я посидел пару вечеров за рисованием чертежа нужного мне изделия, с каковым чертежом и обратился в шорную мастерскую Петера Киннмайера, которого любезно порекомендовала мне фрау Штайнкирхнер. Теперь я хожу в университет, таская на плече стильную кожаную сумку, с которой и в бывшем моем мире появиться на людях было бы не стыдно. Альберт, которому моя идея очень понравилась (особенно когда получил от меня в подарок такой же сумарь), взял на себя оформление бумаг для патентования, юрист, как-никак, хоть пока и недоучившийся, с герром Киннмайером я заранее договорился о продаже лицензии на производство, так что еще один источник дохода себе обеспечил. В братстве меня уже не раз и не два спрашивали, где можно такую полезную вещь приобрести, оставалось лишь дождаться получения патента и денежки начнут капать мне в карман.

Патент я получил довольно быстро, мы с графом отправились отмечать это историческое событие в пивную, где и засиделись допоздна. Дожидаться полицейских, проверяющих исполнение питейными заведениями постановления городского магистрата о времени их работы, мы не стали, и, с некоторым трудом перемещая в пространстве отяжелевшие за столом тела, отправились домой.

Нехорошие предчувствия начали одолевать меня где-то на полпути, а на подходе к дому я уже почти зримо представлял, что сейчас последует.

— Альберт, — тихо спросил я, — ты на кулаках драться умеешь?

— Нет, я только со шпагой или с саблей, — мой вопрос его удивил. Так, значит, толку от графа сейчас никакого…

— Тогда очень тебя прошу: держись подальше. Мне бы сейчас самому отбиться, а если еще и тебя защищать, могу и не справиться… И не возмущайся, — добавил я, видя, что граф готов выплеснуть на меня оскорбленную гордость, — если нас обоих поколотят, ничего хорошего не будет, а один я, глядишь и отобьюсь.

Кажется, достучаться до разума прусского аристократа мне все же удалось. И вовремя — из проулка между домами выехала запряженная четверкой лошадей здоровенная телега, уставленная какими-то ящиками, и, медленно разворачиваясь, перегородила улицу. Обойти неожиданное препятствие, конечно, можно было и по тротуару, вот только не я один тут такой умный — с телеги спрыгнули два мужика и направились в нашу сторону.

Альберт занял указанное ему мной место в тени, мужики неспешно приближались. Черт, одного из них я точно где-то видел… Ладно, это потом. Сейчас надо отбиться.

Тот, кто показался мне знакомым, выглядел куда более здоровым и сильным, зато у второго в руках была смотанная веревка. Вот даже как, вязать меня собрались?! Все-таки более опасным противником я определил здоровяка, с него решил и начать. Лучшая защита, это же у нас нападение, не так ли?

До изобретения резины дело в этом мире пока еще не дошло, поэтому подметки моих коротких сапог, которые я продолжал носить по гимназической привычке, были сделаны из толстой кожи и прибиты к подошве деревянными гвоздями. Но и дерево, и кожа имеют свойство стираться о камень, от каковой неприятности подметку спереди и сзади защищали железные набойки, причем передние выполнялись фигурными и прикрывали еще и носки сапог. Вот таким носком я и заехал от всей души по большой берцовой кости левой ноги смутно знакомому бугаю. Последствия оказались ожидаемыми — он рухнул на мостовую и, лежа на боку и держась руками за ушибленное место, довольно мерзко подвывал.

Второй решил до столь близкого контакта дело не доводить, и попытался хлестнуть меня сложенной в несколько раз веревкой. Ох, зря он так…

Подставив руку так, чтобы веревка ударила по касательной, я бросился вперед и ударил противника в живот. Нет, не кулаком. Вспомнив, как мануалом усиливал инкантацию при спрессовывании и спекании песка и стекла в световой камень, я проделал нечто подобное, разве что основное усилие направил именно на удар, а не на температуру.

Зажимая дыру в животе, враг рухнул на колени. «Не жилец», — подсказало предвидение, и я без особых раздумий прекратил его мучения, ударив сзади по шее ребром ладони и объединив удар с мануалом. Отчетливый хруст вместе с падением тела показали, что жизненный путь мелкого уголовника благополучно оборвался.

Телега как-то очень уж резво развернулась и покатилась прочь — не так чтобы и быстро, но всяко быстрее, чем я сейчас мог бы за ней погнаться. Похоже, возница наблюдал за ходом событий и сделал соответствующие выводы.

Пару раз врезав так и не вставшему на ноги бугаю ногой по почкам, чтобы и дальше не думал подниматься, я повернулся к Альберту.

— Здорово ты их! — восхищенно сказал он и, немного подумав, добавил: — Полицию нужно вызвать.

— Вот и попробуй вернуться в пивную, может, полицейские еще там, — предложил я ему. А что, инициатива наказуема. — Если и ушли уже, то недалеко.

Альберт вернулся минут через двадцать в обществе двух полицейских.

— Петер Заика, — уверенно опознал труп один из них, явно старший. — Допрыгался, значит. Чем это вы его? — поинтересовался он.

— Мануалом, — признался я. Блюститель порядка посмотрел на меня с явным уважением и совсем без страха. Мне понравилось.

— Так, а тут у нас кто? — он подошел к притихшему бугаю. — О, Малыш Зепп! Давай, поднимайся!

Подниматься Малыш Зепп желанием не горел, но его мнение никого тут не интересовало. Добрые пинки, которыми его щедро угостили полицейские, в конце концов сделали свое дело — он кое-как встал на ноги и, со страхом поглядывая на меня, поплелся в направлении, указанном ему все теми же пинками. Да, общаться со своими подопечными баварские стражи законности умеют.

Как ни странно, появление в полицейском участке сразу двух графов никакого ажиотажа не вызвало. Пожилой вахмистр отправил Малыша Зеппа в камеру, наказав до особого распоряжения арестанта не кормить, затем со всем почтением опросил нас с Альбертом и составил официальный документ о попытке разбойного нападения на благородных господ, после чего пожелал нам доброй ночи и мы пошли домой. Не знаю уж, как у Альберта, а у меня ночь и правда была доброй — Анька так и не ложилась до моего прихода, ждала. Не, я сегодня оставлю ее у себя до утра. Перебьется фрау Штайнкирхнер со своими садистскими закидонами, пусть утром девчонку наказывает. Или вообще пресечь это дело? Хм, а это, пожалуй, идея…

Утром явился полицейский чиновник, сообщив о поимке третьего участника шайки, того самого возницы. А еще он дал мне почитать протоколы допросов этого возницы и Малыша Зеппа с их признанием в том, что следить за мной (ага, вот почему Малыш Зепп показался мне знакомым!), а затем силой вывезти меня в уединенное место и там выпороть кнутом этих придурков нанял неизвестный им господин. Лицо заказчик спрятал под маской, но возница смог различить, что он носил тонкие черные усики. На вопрос чиновника, знаю ли я кого-то подходящего под такое описание, я ответил, что нет, не знаю. Соврал, да. Потому что из всех моих знакомых такие усики носил только имперский рыцарь Эдмунд Орманди. Но это мое дело, и полицию к нему приплетать я не хотел.

Моим вызовом на мензур Орманди, похоже, оказался даже доволен. И мне это, честно скажу, не понравилось. Совсем не понравилось. Почему? Да потому что когда противник доволен твоими действиями, это большой такой и абсолютно законный повод засомневаться в их правильности…

Барону фон Мюлленбергу причину вызова я объяснил, попросив пока что ее не озвучивать. В конце концов, железных доказательств причастности Орманди к нападению на меня сейчас нет даже у полиции, и я не особо горел желанием помогать служителям закона эти самые доказательства найти. Мое дело, сам разберусь. Ну, так я, во всяком случае, думал, пока венгр не засиял, как новенький пятак, после моего вызова. Но задний ход теперь не дашь, так что действуем в тех обстоятельствах, каковые имеем. Барон, впрочем, со мной легко согласился, что и понятно — не в его интересах было раздувать скандал, способный бросить тень на репутацию братства.

Народу в фехтовальной зале собралось немало, и практически все собравшиеся представляли наше Свято-Георгиевское братство. Ну да, наши с Орманди взаимоотношения обещали народу интересное зрелище. Если я правильно понимал, большинство зрителей было на моей стороне, и это радовало, пусть и не так уж сильно. Пока нас облачали в защитное снаряжение, я еще думал, что именно тут может пойти не так, но на ум ничего подходящего не пришло. А потом и думать стало некогда, пора было действовать.

Атаковать Орманди начал сразу же, как был объявлен бой. Атаковать напористо, сильно и жестко. После отражения его первых выпадов и проведения пары не шибко успешных контратак до меня потихоньку начало доходить, что происходит что-то не то. Предвидение, а оно, спасибо профессору Левенгаупту, работало у меня все лучше и лучше, говорило, что своим шлегером имперский рыцарь метит мне вовсе не в лицо, как того следовало ожидать, а в шею. На что этот урод надеется? Шлегер заточен на манер зубила, и проткнуть им намотанный во много слоев толстый шерстяной шарф нереально. Или?.. Да чтоб того Орманди куда не надо, а ведь он уверен, что реально! Да нет, черти б его взяли со всеми потрохами, не уверен, а просто знает, что реально! Потому и целит мне в шею, паскуда!

Ситуация отчетливо запахла жареным. Надо как-то выбираться, а то чертов козел меня просто убьет, и это будет выглядеть как несчастный случай. Вот почему он был доволен, гаденыш… Ладно, пойду-ка я по пути наименьшего сопротивления, малость ускорив события, а заодно и направив их не туда, куда хочется врагу. Да, будет неприятно, но так все равно гораздо лучше, чем умереть. А раз лучше, то и оттягивать неприятный момент нечего.

Предвидев очередной выпад противника, я легонько подправил движение его шлегера и, одновременно сделав вид, что ошибся, попытался отклониться не в ту сторону и не с той скоростью, как если бы определил его замысел правильно. Получилось! Левую щеку как будто обожгло, и тут же я почувствовал, как по ней потекла кровь.

— Прекратить бой! — скомандовал фон Мюлленберг.

Растерянность, исходившую от Орманди, можно было, казалось, трогать руками. Впрочем, он почти сразу с ней справился и двинулся к стойке со шлегерами.

— Стой! — крикнул я ему в спину. — Проверьте шлегер, пока Орманди не поставил его в стойку! — это уже адресовалось всем присутствующим.

И вот тут венгр крупно ошибся. Честно говоря, не могу даже предположить, что на его месте было бы в этих обстоятельствах правильным, скорее всего, вообще ничего, но уж точно не рывок к стене, у которой располагалась стойка. Орманди перехватили сразу трое, Альберт выдернул шлегер из его руки и принес барону.

Ну вот она и отгадка. Шлегер, которым сражался Орманди, был заточен куда острее зубила, и шарф меня бы от него не защитил. В воздухе повисло тягостное молчание.

— Я его не затачивал! — выкрикнул Орманди.

— А этого никто и не говорил, — рассудительно выдал Альберт. — Но несколько свидетелей подтвердят под присягой, что взят этот заточенный шлегер был именно из твоей руки.

Двое парней с медицинского факультета уже взялись за мою рану — один зафиксировал мне голову, второй довольно бесцеремонно и весьма болезненно наносил на края пореза какую-то мазь. Как я понял, наложение швов в этом мире практиковали нечасто, обходясь целебными артефактами. Мазь, употребленная в моем случае, надо полагать, к ним и относилась.

В зале появился граф фон Дальберг, сеньор, то есть, в терминологии прошлой моей жизни, председатель братства, за которым послали сразу, как у Орманди отобрали шлегер. Барон фон Мюлленберг доложил обстановку, граф фон Шлиппенбах дополнил доклад фукс-майора со своей юридической колокольни, и граф фон Дальберг без особо долгих раздумий начал изливать на собравшихся начальственную мудрость.

— Итак… — он оглядел присутствующих, — кворум братьев имеется, я, шпрехер, фукс-майор, фехтварт и шрифтварт[16] на месте, можно проводить собрание. Боюсь, тебе, имперский рыцарь Орманди, по его итогам придется наше братство покинуть.

— Подождите! — я отпихнул медика, собиравшегося заклеить мою рану новомодным клейким пластырем. — Как пострадавшая сторона, я имею право внести предложение?

— Полагаю такое вполне уместным, — благосклонно кивнул фон Дальберг.

— Итак, — начал я излагать ту часть своего только что придуманного плана, которую считал возможным озвучить, — если Эдмунд Орманди будет исключен из братства, мы с ним теряем право на повторный мензур в соответствии со славными традициями.

Сделав паузу, чтобы дать народу призадуматься, я огляделся. Кажется, сработало. Что ж, сейчас еще подбавим чернухи…

— Следовательно, нам с ним придется драться в ином месте, по иным правилам и до иного исхода, — тут я снова примолк, чтобы каждый присутствующий мог, в меру своей испорченности, представить себе те самые иные правила и тот самый иной исход. — Поэтому я прошу дать нам возможность провести повторный мензур. Здесь и сейчас.

— А ты сможешь драться второй раз подряд? — поинтересовался сеньор.

— Как только медики со мной закончат, — с легким поклоном ответил я.

Думал фон Дальберг быстро. Кивнув собственным размышлениям, он обратился к венгру:

— Готов ли ты, Эдмунд Орманди, воспользоваться великодушным предложением графа Левского?

— Да! Готов! Если ему мало, я добавлю! — а вот это он напрасно… Припомню же я ему эти слова, ох и припомню…

Шлегеры на этот раз были проверены с особым тщанием, в чем поучаствовали почти все собравшиеся. Мне старательно заклеили щеку, нас с Орманди снова обрядили в защитное снаряжение и поставили друг против друга. Ну что ж, продолжим…

Мой противник и так уже пребывал в сильном расстройстве. У него не получилось меня убить, его поймали на применении запрещенного оружия, перед ним замаячила перспектива с треском вылететь из братства, и, возможно, даже из университета, а тут еще и приходится драться снова, да еще и в условиях, когда все присутствующие желают победы вовсе не ему. Что ж, мне оставалось не дать венгру выйти из этого состояния. Чем более нервным и взвинченным он будет, тем больше шансов на удачный исход моего плана мести, родившегося буквально пару минут назад.

Теперь с самого начала поединка атаковал я, быстро загнав Орманди в глухую оборону. Защищался он грамотно, но и я не скажу, чтобы очень усердствовал — все-таки мне было нужно не поразить его как можно скорее, а довести почти что до отчаяния. Зачем? А затем, чтобы потом дать ему надежду на победу и тем самым заставить имперского рыцаря сделать нужную мне глупость.

Решив, что хватит уже Орманди сидеть в обороне, я преднамеренно сделал несколько ошибок. Не грубых, просто надо было показать противнику, что я выдыхаюсь. Убедительно так показать, чтобы поверил…

Поверил! Поверил, мать его!!! Длинный выпад, в который враг вложил всю неожиданно затеплившуюся в его душе надежду на победу, я парировал довольно легко, отведя оружие противника как можно дальше в сторону и тут же изо всей силы хлестнув его шлегером по правой щеке.

Отлично! Как я и старался, острый конец шлегера с мордой лица моего противника не встретился, кожа на щеке от удара тоже не лопнула, так что я имел полное право продолжать. И продолжил — снова хлестнул оторопевшего от такого неожиданного оборота Орманди, на этот раз по уже по левой щеке. А потом завершил расправу, с размаху прочертив острием шлегера полосу на лбу венгра, рассекая кожу. Вот вам и первая кровь, можно заканчивать.

Команду к прекращению поединка Орманди попытался проигнорировать, но не вышло — его схватили за руки и оттащили от меня подальше. А я даже отсалютовал венгру шлегером — а что, дело сделано, можно и благородство показать, народ оценит. И пусть этот урод вместо почетного шрама на щеке носит теперь полосы на лбу и щеках. Ну ладно, на щеках-то они со временем исчезнут, а вот на лбу… А не надо было насылать на меня уголовников! Не надо было пытаться подстроить несчастный случай! Бесчестно действовал — бесчестное наказание и получи, скотина!

— Строго ты с ним, — с некоторым сомнением в голосе прокомментировал Мюлленберг. — Не слишком ли?

— Не строже, чем он хотел со мной, — ответил я.

— Боюсь, он теперь станет твоим врагом, — покачал барон головой.

— Хочешь сказать, что при каких-то других обстоятельствах он стал бы моим другом? — усмехнулся я.

— Пожалуй, что нет, — признал барон и позволил себе понимающую улыбку.

Успокоить Орманди удалось на удивление скоро, однако же, пока шло экстренное собрание братства, несколько человек стояли между венгром и оружейной стойкой, всем своим видом демонстрируя недоверие к нарушителю правил и готовность решительно пресечь любые его попытки продолжить нарушать их и дальше. Решение, принятое братьями, оказалось даже суровее, чем я ожидал — имперского рыцаря Эдмунда Орманди не только исключили из братства, но и настоятельно порекомендовали ему сменить место учебы и покинуть Мюнхен, пообещав в противном случае поставить в известность университетский сенат. А графа Левского собрание постановило принять в полноправные члены славного Свято-Георгиевского братства, перенеся официальную церемонию приема на более позднее время, оговорив, однако, что затяжка тут была бы нежелательна. Что ж, черт его знает, что там дальше будет с Орманди, а стать полноправным братом — это хорошо. Однозначно хорошо!

…Альберт, похоже, хотел использовать произошедшее как повод для очередного распития рейнского, ему как раз на днях отец денег прислал, но ничего не вышло. Потому как мой повод уклониться от попойки, сославшись на боль, причиняемую свежей раной, оказался сильнее. Да и универсальнее тоже — Аньке пришлось ложиться одной и не в мою постель, а в свою. Чего ради я их отшил? Хотелось хорошенько обдумать случившееся, а такое возможно только в одиночестве. Да и умотался я по-настоящему, не без того.

Итак, что мы имеем? А имеем мы полную, можно сказать, тотальную неясность. Орманди, конечно, гигантом мысли не назовешь, но и идиотом считать его тоже нельзя. И вот какой тогда смысл во всех его действиях? Ну хорошо, с теми придурками, что он нанял, вроде бы все понятно. Для человека моего положения битье кнутом — это такое унижение, что мордой в дерьмо и то лучше. Не исключаю, кстати, что сам Орманди спрятался бы поблизости, подглядывал и наслаждался. Хотя вряд ли, по уму если, ему надо было бы на это время обеспечить себе железное алиби, устроив так, чтобы куча надежных, с точки зрения полиции, свидетелей видела его совсем в другом месте. Нормальный заказчик, конечно, озаботился бы смертью уголовников после исполнения ими своих обязательств по найму, угостив их какой-нибудь отравой, а то и выдав «премию» свинцом или железом. Как вопрос с молчанием своих наемников планировал решить Орманди, я, видимо, так и не узнаю.

А вот устраивать, да еще публично, несчастный случай на мензуре, это как обозвать?! Должен же был венгр сообразить, что именно на него в первую очередь подумают? И не только братья, но и полицейские? Хотя не могу исключить, что в конечном итоге нашелся бы какой-то совершенно не имеющий отношения к имперскому рыцарю человек, черт его знает зачем наточивший шлегер и поставивший его в стойку, а Орманди, вот незадача, взял именно это оружие чисто случайно. Я-то уже лежал бы мертвенький и никаким предвидением указать на венгра не мог. Впрочем, от изгнания из братства Орманди это бы не спасло, но вот полиция вполне бы могла от него и отстать, пусть и далеко не сразу.

Нет. Все равно что-то тут не то и не так. Что именно, до меня дошло не сразу, а уж когда, наконец, дошло, мне стало не по себе. Не так тут было то, что истинную причину такой ненависти Орманди ко мне я не знаю. Ну не может обмен насмешками заставить человека хладнокровно продумать план убийства. То есть, может, конечно, но тут нужен другой уровень гонора и другой темперамент, нежели те, что я наблюдал у Орманди. А не по себе мне стало по той простой причине, что такое со мной уже было. Меня несколько раз чуть не убили, а я так и не мог догадаться, какие мотивы двигают злоумышленниками. Правда, когда догадался, то и укоротить убийцам руки получилось… А тут теперь и не догадаешься — если Орманди не клинический дегенерат, а он точно не такой, то пожелание убраться прочь из Мюнхена он выполнит, пусть и без удовольствия.

М-да… Положение-то, прямо скажем, не особо веселое. Он же вполне может подождать, пока страсти не улягутся, а там и вернуться. В Мюнхен вернуться, а не в университет, причем тайком. Вернуться и приняться за старое… Вряд ли те уроды, которых он нанимал в прошлый раз, последние в этом городе, найдутся и другие. Но, черти бы их всех побрали, никакой возможности хоть что-то узнать о мотивах венгра у меня нет, а значит, нет и никаких гарантий безопасности. Я попытался было успокоить себя тем, что пока нет, но тут же вынужден был признать, что это «пока» может растянуться очень и очень надолго.

Выход из этих невеселых размышлений нашелся стандартный — понадеяться на народную мудрость, гласящую, что утро вечера мудренее. Я разделся и завалился в постель, но память снова оказала мне медвежью услугу. Вспомнился ангел, пожелавший мне прожить вторую жизнь так, чтобы о спасении моей души молились как можно больше людей. И что, скажите, надо сделать, чтобы оставить о себе добрую память, когда вокруг сплошные покушения да расследования? Не знаете? Вот и я тоже…

Утро не оказалось мудренее и особого облегчения не принесло. Зато день принес два известия, которые я, недолго подумав, решил посчитать хорошими. Во-первых, фон Мюлленбег, делая мне перевязку, осмотрел мою рану и сказал, что дня через три можно будет уже не заклеивать ее пластырем, а еще через день — брить лицо, правда, лучше пока не самому, а обращаться к брадобрею. А, во-вторых, Альберт сообщил, что Орманди получил в университетской канцелярии справку о посещении лекций, семинаров и практикумов, то есть, говоря языком бывшего моего мира, забрал документы. Известие об отъезде имперского рыцаря из Мюнхена, как я полагал, следовало ожидать уже в ближайшие дни. Что ж, как говорится, скатертью дорога…

Второй семестр, а с ним и первый год моей университетской жизни уверенно подходили к концу, и для меня во весь рост начал вставать вопрос, чем заняться на каникулах. То есть не совсем так. Чем заниматься на каникулах, за нас решили профессора, заранее дав нам список умных книг, которые за восемь каникулярных седмиц надо было прочитать, причем не просто так прочитать, а вдумчиво и старательно, потому как третий семестр нам обещали начать с семинаров по их содержанию. Поэтому вопрос стоял, где я буду эти книги читать — на квартире у фрау Штайнкирхнер или в поезде, затем дома, а потом опять в поезде. Откровенно говоря, мне казалось, что поездка домой принесет больше проблем, чем радости. Читать в поезде не слишком комфортно, а уж дома мне вообще не до чтения будет. И что? Умотаюсь этими поездками туда-сюда, а потом буду иметь бледный вид на семинарах? Нет уж, лучше я погрущу по дому, по родне, но то, за чем сюда приехал, буду делать как надо, а не как получится.

Впрочем, если уж совсем честно, появилась и другая причина, по которой не особо хотелось ехать на каникулы домой, и она, чего уж тут темнить, оказалась главной.

Как-то я слишком рано освободился в университете и домой заявился в неурочное время. Попасть на лестницу, ведущую на третий этаж, можно было двумя способами — с черного хода или пройдя через галантерейную лавку, которую фрау Штайнкирхнер держала в первом этаже, а потом через несколько раз поворачивающий коридор, шедший мимо комнат прислуги, хозяйки и столовой. Обычно я ходил через черный ход, потому что так проще, таким же образом собирался поступить и в этот раз, но проскочил, задумавшись, мимо нужной двери и решил не возвращаться, а изменить своей привычке и пойти более длинным и извилистым путем.

Звуки, раздававшиеся из-за неплотно прикрытой двери комнаты хозяйки дома, никакой возможности для разночтений в толковании не допускали, и мне захотелось это видеть. На масле для дверных петель в доме не экономили, так что приоткрыть дверь, обеспечивая себе обзор, труда не составило. М-да, открывшееся зрелище впечатляло, да еще как!

Анька в одних чулках лежала вниз лицом поперек кровати, и фрау Штайнкирхнер, сосредоточенно сопя, полосовала ремнем аппетитный зад моей наложницы под ее громкие стоны и жалобные всхлипывания. Нельзя сказать, что я себе что-то такое не представлял после Анькиных рассказов, но живьем это шоу оказалось куда более увлекательным. Вот же, черт его дери, кажется, я начинаю понимать, что нашел в этих играх мой брат…

Повинуясь команде домовладелицы, Анька встала на колени и ремень начал свой танец на ее грудях и животе. Издаваемые Анькой звуки постепенно наращивали силу и высоту, я куда более быстрыми темпами заводился, и момент, когда терпеть это стало невмоготу, настал очень быстро.

— Дверь, Герта, закрывать надо, — называть хозяйку «фрау Штайнкирхнер» в данном случае я посчитал неуместным. Войдя в комнату, я аккуратно прикрыл за собой дверь и вдел дверной крючок в петлю. — Отдай мне ремень!

Анька покраснела как помидор и закрыла лицо руками. Ну ничего себе! Стыдно ей, видите ли! А получать по жопе и сиськам ремнем, значит, не стыдно!

Ремень хозяйка отдала. Что ж, раз послушание проявила, продолжим и дальше насаждать тут порядок и дисциплину…

— А теперь раздевайся и ложись, как Анька лежала! — скомандовал я.

Скорость, с которой Герта выполнила приказанное, наводила на мысль о том, что приказ оказался ожидаемым и желанным. Хех, такое усердие можно только приветствовать…

Да уж, кормовая часть домовладелицы смотрелась куда мощнее, чем у Аньки. Монументально смотрелась, я бы сказал. Однако желание изукрасить ее красными полосами почти мгновенно уступило место другому желанию, куда более простому и сильному, и потому скорость моего раздевания оказалась едва ли не выше той, что только что продемонстрировала хозяйка.

…Кое-как отлепившись от Герты, я повернулся к Аньке, ошалело на нас пялившейся.

— Ремень… возьми… — с трудом шевеля губами, велел я ей.

— З-з-зач-чем? — еле выдавила она.

Чтобы объяснить ей задачу, пришлось подождать с полминуты, пока способность говорить вернется ко мне в должном объеме.

— Она тебя лупила за то, что ты со мной… — кажется, девчонка начала что-то соображать. Во всяком случае, глазенки у нее как-то подозрительно заблестели. — А сейчас ты отлупишь ее за то же самое.

Герта зашевелилась, но я прекратил это дело, надавив рукой на ее затылок. Анька глубоко вздохнула и махнула рукой с зажатым в ней ремнем.

Да, не ожидал, что фрау Штайнкирхнер будет так смешно повизгивать, не ожидал. Похоже, особой боли домовладелица не испытывала, а вот удивлена была изрядно. Каждый удар сопровождался коротким взвизгиванием, и с каждым разом Герта брала все более и более высокую ноту. Пришлось разошедшуюся Аньку остановить, а то так, глядишь, и до ультразвука бы дошло…

Наше общее настроение продолжить неожиданную забаву висело, что называется, в воздухе, но подступало время обеда, и пришлось угомониться. После обеда меня перехватил Альберт, не сомневаюсь, что Герта нашла чем озадачить Аньку, так что перерыв в наших играх растянулся до вечера. А вот когда вечером служанка пришла ко мне одна, я, скажу прямо, испытал разочарование. Ну да, так вот секунд десять и оставался разочарованным, пока Анька не сказала, что пришла за мной и что фрау Штайнкирхнер приглашает нас к себе.

Оно, конечно, вдвоем эти достойные женщины отбирали у меня куда больше сил, чем это удавалось Аньке в одиночку, но я пока что чувствовал себя в состоянии такое выдерживать, и мой молодой организм с возросшими нагрузками вполне справлялся, тем более нагрузки эти приносили немало удовольствия. Но если кому-то показалось, что забавы с Анькой и Гертой стали для меня главным в жизни, то это совсем не так.

Я в этот самый Мюнхен зачем приехал? Учиться. А какое учение самое эффективное? Правильно, сочетающее теорию и практику. Вот я и нашел себе вполне практическое занятие, обещавшее самую что ни на есть реальную пользу, и при этом требующее серьезных теоретических познаний. Я захотел, ни больше, ни меньше, как обзавестись этаким чудо-оружием — наговоренной шашкой. А для начала потренироваться на шашке учебной.

Инкантировать ее оказалось не так уж и сложно, но провозился я с этим долго, тщательно и не по одному разу проверяя каждое свое действие, прямо со стадии составления перечня требуемых свойств. Кроме того, я хотел сделать инкантирование шашки обратимым. Зачем? Ну как это зачем, а вдруг попадет она в чужие руки?!

Когда самостоятельно решить вопрос с обратимостью инкантирования у меня не вышло, я обратился за консультацией к господину профессору Хюбнеру. Профессор понял меня не сразу, зато когда до него дошел смысл моей идеи, активно взялся мне помогать, потому что ему и самому стало интересно решить столь нестандартную задачу. Решать, правда, все равно пришлось мне, но вот путь решения показал именно господин профессор. Что ж, если я считал и считаю гением профессора Левенгаупта, это же никак не помешает мне считать гением еще и профессора Хюбнера, ведь так? Потому как только гений мог додуматься заклинать шашку дважды. Первый раз мне надлежало провести обычное, если можно так сказать, придание шашке нужных свойств, а второй — сделать первое инкантирование обратимым, причем обратимым в обе стороны, и привязать эту обратимость к какой-нибудь максимально простой команде. То есть, сказал «раз!» — и вот тебе учебно-боевой артефакт, сказал «два!» — и, пожалуйста, пользуйся обычным учебным оружием.

При всей кажущейся простоте такого решения с его реализацией я провозился долго, закончив только в июне. И наконец, выбрав время, когда в фехтовальной зале никого не было, мы с Альбертом устроили обновленной шашке испытания. «Мы с Альбертом» — это я так, для порядка сказал, на самом деле граф и представления не имел, с чем ему придется столкнуться. Исключительно для чистоты эксперимента.

Да-а-а… Наговоренное оружие — это что-то с чем-то. Не то чтобы шашка прямо зажила собственной жизнью и начала отбивать и наносить удары сама по себе, нет, конечно, но вот делать ею движения в правильную сторону получалось намного легче и быстрее, чем раньше, а в неправильную сторону почему-то и вовсе не хотелось. В результате никаких шансов пробить мою защиту у Альберта не было — я не просто с невероятной скоростью реагировал на его атаки, но часто их даже упреждал. С собственными атаками сначала почему-то получалось сложнее, но в процессе наладилось и это. В итоге я три раза подряд победил Альберта всухую, и лишь потом рассказал ему, в чем тут дело.

Шлиппенбах мне не поверил. Уж не знаю, почему — сомневался ли он в моих способностях или в том, что такое вообще возможно, но я обратил инкантирование и предложил попробовать еще, и на этот раз граф меня уделал. Однако тут пришли позвенеть клинками господа студенты, и мы по-быстрому закруглились, направившись в ближайшую пивную.

— Алекс, а зачем тебе это? — спросил Альберт, когда мы сделали по первому глотку. — Ты же и так отлично фехтуешь?

— Для тренировки, — ответил я. Неужели не понимает?

— Что-то не вижу, в чем смысл таких тренировок, — буркнул Альберт. Точно, не понимает. Ладно, объясню.

— Я вообще-то собрался инкантировать ту шашку, боевую. Вот на этой и тренировался.

Вообще, немцы — народ чудной. Умные, организованные, работать, что руками, что головой, любят и умеют. И при этом какие-то ограниченные. Такое впечатление, что все их достоинства снабжены предохранителем, который не дает им перейти порог некой заранее рассчитанной мощности. Впрочем, если немца как следует припечет, он быстро найдет способ этот предохранитель отключить, но… Но это пока не сработает следующий.

Надо отдать графу фон Шлиппенбаху должное, свой предохранитель он отключил. Напряженная работа мысли, заметная по его лицу, свое дело сделала, и через несколько секунд он выдал:

— Но… Но это же получится чудо-оружие!

Ну вот, наконец-то сообразил. Однако же, умственные способности моего приятеля я явно недооценил — поработав мозгами еще пару секунд, он развил тему:

— А мою шпагу инкантировать сможешь?

— Пожалуй, смогу, — честно говоря, мне и самому стало интересно. За такое дело мы сделали еще по паре хороших глотков, но тут принесли обацду, редьку[17] и брецели, так что оба сосредоточенно заработали челюстями.

…Шпага у Альберта оказалась непростая. «Колишемард» — так он назвал этот ранее мне незнакомый вид оружия. Клинок у нее был широким и толстым примерно на шесть вершков[18] от эфеса, а дальше — узким и тонким. Я сообразил, что сделано это для усиления парирующих свойств оружия без общего его утяжеления, и не ошибся. Повертев шпагу в руке и выполнив несколько приемов, насколько это позволяли размеры комнаты, идею я оценил, но все же уточнил у графа:

— Не слишком слабый рубящий удар получается при таком клинке?

— Ничего подобного! — заверил меня Альберт. — У меня рука твердая, да и клинок из отличной стали! Золинген![19]

Ну, Золинген, это да. Ножницы и бритвы из Золингена и у нас в Москве продают. Недешево продают, между прочим, очень недешево, но все равно долго они на прилавках не залеживаются. Мысленно я начал набрасывать контуры плана работы по инкантированию шпаги, когда граф несколько невпопад похвастался:

— Эта шпага уже попробовала крови!

— Вот как? — удивился я. — Ты на дуэли дрался? Разве они у вас не запрещены?

— Два раза, — Альберт аж приосанился. — Запрещены, конечно, но… У нас в Восточной Пруссии на это смотрят не особенно внимательно.

— Если не секрет, из-за чего дрался-то? — мне стало интересно.

— Из-за длинного языка, — Альберт довольно усмехнулся. — Один раз из-за чужого, один — из-за своего.

Я уже не раз замечал, что с самокритикой у товарища полный порядок. На этом я интерес к причинам поединков потерял, а вот кое-что другое узнать, наоборот, захотелось.

— И как? Кто кого?

— Две победы, — самодовольно засиял граф. — Правда, оба раза дрались до первой крови, но без защиты, как на мензуре… А у вас как с этим?

— Тоже запрещено, — ответил я. — Только у нас еще смотрят, кто прав, кто виноват. Так что и наказать могут от всей души, и отпустить с миром. Могут и весь род наказать за одного виновного…

— Строго… — покачал головой Альберт.

— Строго, — не стал я спорить. — А если в поединке несовершеннолетний участвовал, достанется и родителям. Поэтому я пока что только на кулаках дрался. Да и кто постарше, тоже нередко кулаками машут вместо железок — властям до такого дела нет.

— На кулаках? — удивился граф. — Да уж, видел я, как умеешь на кулаках… И чем это безопаснее железа?

— Да я раньше так не умел, с магией-то, — честно признался я. — Обычным образом бился.

— Но это же прямо как англичане! — слово «англичане» он произнес так, как будто это совершенно недопустимое в приличном обществе ругательство. Впрочем, я Альберта понимал и понял бы даже в бывшем своем мире — что там, что здесь островитяне очень хорошо умеют вызывать неприязнь к себе.

— Не знаю, как там на чахоточном острове, — употребленное мной название обиталища коварных британцев Альберту явно понравилось, — а у нас ходить с синяком позорно. Так что если ты кулаком попортишь противнику портрет, он будет долго сидеть дома, почти что как раненый.

— А если тебе попортят? — осведомился граф.

— Будешь сидеть дома сам, — пожал плечами я и мы оба дружно расхохотались. — Ладно, Альберт, — я вернулся к упущенной было теме, — что тебе нужно от твоей шпаги?

С инкантированием двух единиц холодного, или, как тут говорят, белого, оружия я закончил уже за пару дней до каникул. Заказчики, что я, что Альберт, остались вроде бы довольны. Вроде бы — потому что по-настоящему такое оружие проявит себя только в настоящем поединке, а таковых пока не предусматривалось. Зато обнаружилась интересная особенность — иметь сразу две инкантированные шашки оказалось невозможно. Когда настоящая боевая шашка после всех моих трудов не показала никаких отличий от того, что было раньше, я вообще подумал, что ничего у меня с ней не вышло, пока в голову не пришла мысль вернуть к обычному состоянию шашку учебную, так и остававшуюся в режиме чудо-оружия. Мысль оказалась правильной, не иначе, опять сработало предвидение — едва тупая шашка снова лишилась магической подпитки, боевая показала себя во всей красе. На испытаниях же мне приходилось сильно сдерживаться, чтобы не покромсать Альберта, как и он старательно умерял свою прыть, дабы не наделать во мне дырок. Тем не менее, меня это более чем устраивало. Настолько устраивало, что я подумал-подумал, да и не стал делать инкантированность боевой шашки обратимой. Пусть она так и остается боевой, а учебная — учебной. В конце-то концов, раз с ней у меня не будет решающего преимущества, это даже полезнее — не зря же у римлян учебное оружие было тяжелее боевого, а уж они-то в боевой подготовке толк понимали. Да, немного обидно и жалко было оставить в прошлом столь нелегко давшуюся мне обратимость свойств наговоренного оружия, но жизнь ставит свои условия, не выполнять которые обойдется себе дороже. Ну и ценный опыт, полученный на этом, никто тоже не отменит.

Каникулы наступили как-то незаметно. Просто вчера надо было идти в университет, а сегодня уже нет. В последние дни семестра я стал полноправным членом братства, и это историческое событие было должным образом отмечено в пивной вместе с окончанием учебы. А где-то на второй или третий день каникул мы с Альбертом отмечали наступившую свободу уже куда скромнее и всего вдвоем.

— Алекс, — сказал Альберт, когда мы одолели по полкружки и нанесли невосполнимые потери закускам, — я, конечно, понимаю, что тебе очень хорошо с хозяйкой и служанкой, но…

— А ну-ка, стой! — что там за такое «но», он еще скажет, сейчас меня куда больше интересовало другое. — Ты вообще откуда знаешь?

— Если помнишь, — Альберт хихикнул, — я собираюсь стать полицейским чиновником. И чему-то меня уже научили. А еще я не слепой и не глупый. Ты часто не ночуешь у себя в комнате. Вряд ли вы с Анной прячетесь у нее, в каких тесных каморках живет в доме прислуга, я пару раз видел. Как в спальню хозяйки подают завтрак на троих, я видел всего один раз, но почему-то именно в то утро ты у себя не был. А уж как вы с фрау Штайнкирхнер переглядываетесь за обедом, мне в последнее время приходилось видеть часто.

Да, все, как говорится, не просто, а очень просто. Похоже, в полиции мой сосед будет на своем месте. Внимательность товарища я отметил поднятием кружки за будущего гения сыска, а заодно такой простенькой лестью простимулировал его продолжать свои речи.

— Но я вот что подумал, — с попыткой сделать умное лицо Альберт, пожалуй, слегка перестарался, — мы же с тобой благородные господа, а потому при всех преимуществах прелестниц из народа должны хотя бы иногда общаться и с барышнями нашего круга.

Хм, к чему это он? Впрочем, послушаю дальше…

— В Мюнхен моя кузина скоро приедет, — выдал он. — Просила показать ей Альпы. Поедем втроем? Познакомлю тебя с Катариной, она чудо как хороша!

Захотелось устроить графу допрос с пристрастием, но не потребовалось — сам рассказал мне целую историю.

…Кузине моего приятеля повезло. Катарина София Луиза баронесса фон Майхоффен родилась на свет по большой любви, и росла, окруженная любовью. Сначала отец Альберта не сильно одобрял роман своей младшей сестры и капитана фон Майхоффена, но определяющим тут было мнение родителей, а граф фон Шлиппенбах, который Альбертов дед, поначалу также воспринимавший любовь дочки к офицеру гвардейских гренадер в штыки, резко поменял свое мнение, когда барон фон Майхоффен за отличие в войне с поляками за Силезию был произведен из капитанов сразу в подполковники и получил из рук прусского короля орден «За заслуги». Хотя тут Альберт уверен не был — после этого или же после того, как его величество прямо попросил старого графа не препятствовать счастью дочери и героя-офицера, заодно пообещав лично присутствовать на их свадьбе. Свадьбу эту, по словам Альберта, до сих пор помнят во всей округе и любое местное празднество сравнивают с женитьбой барона Майхоффена, как с эталонным образцом веселого и удалого разгула.

Погуляв на свадьбе офицера своей гвардии, его величество героя не забывал. Катарина родилась, когда у короля прусского гостил король баварский, обговаривая какие-то моменты, которые оба монарха не горели желанием делать предметом официальной дипломатической переписки, и, поскольку охотничьи угодья прусского короля соседствовали с землями Майхоффенов, крестины новорожденной баронессы ознаменовались присутствием сразу двух коронованных особ, причем гостю из Баварии досталась почетная обязанность стать крестным отцом девочки, а через три года уже сам король прусский стал крестным ее младшего брата. А потом полковник Майхоффен отправился на Вторую Датскую войну, с которой вернулся генералом, кавалером ордена Черного Орла и калекой.

Жизнь лекаря барону спасли, а вот с оторванной рукой, перебитыми ногами и изуродованным лицом справиться не сумели. Альберт, стыдливо пряча глаза, признался, что смотреть на барона Майхоффена ему и до сих пор страшновато, а в детстве даже кошмары по ночам мучали. Тем не менее, на семейном счастье Майхоффенов такой удар судьбы отразился не сильно, судя по тому, что у Катарины и ее брата со временем появились еще две сестрички и братик.

Неплохие доходы от поместья и пенсионные выплаты заслуженному генералу, на которые не поскупился его величество, позволяли Майхоффенам нанимать для детей самых лучших учителей, обходясь без гимназического обучения. Результаты работы нанятых педагогов сильнее всего проявлялись, ясное дело, на старшенькой — на Катарине. Альберт чуть ли не в деталях расписывал, как замечательно она поет, как играет на клавире и скрипке, как изящно и грациозно танцует, а также насколько стихи ее сочинения лучше его собственных. Опять же, Господь еще и одарил юную баронессу поистине ангельской красотой (это я Альберта цитирую, если что), и в данное время Катарина по праву считалась в округе невестой номер один.

Честно говоря, пока Шлиппенбах все это рассказывал, я старательно пытался пустить слезу умиления, но, увы, не удалось. Что юная Катарина фон Майхоффен быстро стала любимицей всей своей родни, и в первую очередь, ясное дело, любимицей Шлиппенбахов, поскольку они еще и жили по соседству, я понял, а вот конкретику из Альберта пришлось вытаскивать с помощью наводящих вопросов. Нет, кажется, насчет «будущего гения сыска» я хватил лишнего…

Однако же своими ответами на мои вопросы товарищ частично реабилитировался. Я узнал, что Альбертова кузина моя ровесница, что в Баварии она дважды уже побывала, но до Альп так и не добралась — оба раза застревала в королевских резиденциях Мюнхена и окрестностей, и, самое, пожалуй, интересное, что по итогам экзаменов за пройденный дома гимназический курс юная баронесса получила четвертый разряд магической одаренности. Хм, прямо как я. Сам Альберт, кстати, застрял вообще на втором разряде.

В общем, после такой массированной, хотя и не лучшим образом проведенной рекламной кампании мне даже стало интересно, чем именно может обернуться для меня знакомство с этой самой Катариной, я обратился к своему предвидению… и не получил никакого ответа. Вообще. И поскольку до этого предвидение подводило меня только в случае с другой кузиной, моей собственной, чтоб ей черти в аду побольше угольков подсыпали, такой оборот мне не скажу чтобы прямо так уж понравился.

…Сеанс тяжелого немецкого порно в живом исполнении, но без зрителей сегодня не предусматривался — уж так совпало, что известные женские цикличные проблемы настигли Герту и Аньку почти одновременно. Что ж, значит, у меня есть возможность поработать настоящей головой, а не той, которая загружена в том самом порно. Вспомнились поучения Левенгаупта о том, что предвидение может защищать одаренного не только своим проявлением, но и отсутствием тоже. Я тогда профессора не понял, но поскольку мне и в голову не могло прийти, что он ошибается, попросил разъяснений.

— Знаете, Левской, — сказал мне Левенгаупт, — сильные неприятности, если знать о них заранее, могут оказать очень тяжелое воздействие на душевное и умственное здоровье. Скажем, некто заранее знает о том, что скоро умрет. Он постоянно думает о смерти, о том, как тяжело и страшно будет ему умирать, о том, что его родственники поссорятся из-за наследства, о том, что его возлюбленная будет счастлива с другим мужчиною и так далее. Сможет ли он в таком состоянии принимать продуманные решения? И не легче бы ему было не знать совсем ничего о сроках своей кончины?

— Но простите, господин профессор, — возразил я, — в таком положении многие люди вспомнят молитву: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, дай мне мужество изменить то, что могу, и дай мне мудрость отличить одно от другого».

— Отлично, Левской! — довольно улыбнулся Левенгаупт. — Это вы верно сказали. Вот только пути Господни, как мы знаем, неисповедимы. Что прикажете делать тем, кому Бог ни разума, ни мужества, ни мудрости не даст?

Да уж, спорить тут было не с чем. Кстати, знай я с самого начала моей жизни в этом мире, что убить меня пытаются мои же родственницы, сильно бы мне это помогло? Вот уж не уверен… А вот выбить из колеи, ввергнуть в панику и привести к вызванным ею неверным решениям — да сколько угодно.

И все же, от каких таких неприятностей уберегает от меня молчащее предвидение в случае с кузиной Альберта? Уж убивать-то меня она точно не будет? Если только… Нет, от этой мысли я отмахнулся, но она тут же и вернулась. Вот что если я влюблюсь? Оно, конечно, любовь — чувство яркое, возвышенное и так далее, но…

Во-первых, не обязательно это будет взаимно. И что тогда? Страдать и мучаться? Во-вторых, даже если обозначится взаимность, кто его знает, как к такому повороту отнесется Альберт? О том, что прочая родня, что с моей, что с ее стороны воспримет такую коллизию без большой радости, и говорить не приходится — как я понимаю, вопрос о моей женитьбе моими родителями уже обсуждается (если не решается), да и Катарину Альберт поименовал первой в округе невестой наверняка не просто так. В общем, проблем с такой любовью мне достанется куда больше, чем того хотелось бы, и если предвидение своим молчанием пытается это хотя бы оттянуть, то спасибо ему большое.

Самое же тут главное — вот прямо сейчас мне это просто никуда не уперлось. У меня есть Герта с Анькой, и на ближайшее время мне ничего другого от женщин не нужно. Жениться еще успею, а пока не успел, погуляю от души.

Хм, а вот интересно, кого из нас в этих рассуждениях больше — меня прежнего или Алеши Левского? В одну личность мы с ним уже давно срослись, но составляющих-то у этой личности две… Скажем, в том душевном спокойствии, с которым я вспоминаю, что собственноручно убил человека (как там полицейские называли того уголовника? А, Петер Заика) причиной однозначно было отношение к этому Алеши Левского, аборигена мира, в котором насильственные смерти случаются куда как чаще, нежели в мире, откуда я пришел, а потому и воспринимаются проще. Здесь не бывает ничего похожего на какой-нибудь «вьетнамский» или «афганский» синдромы, а еще убийство врага, что на войне, что в иных случаях, гораздо чаще происходит, если можно так выразиться, в тесном личном контакте с помощью холодного оружия, а не дистанционно. Да и дистанции тут намного короче — дальность стрельбы даже местной артиллерии сравнивать с радиусом действия пушек, самолетов и ракет бывшего моего мира просто несерьезно. И ладно. Дистанции дистанциями, а в своих мыслях и ощущениях я какой-никакой порядок навел, и потому спать улегся с чувством выполненного долга.

…Утро очередного дня каникул началось тихо, мирно и спокойно. Умывшись, побрившись и позавтракав, я, так и не придумав себе более приятного занятия, отправился в университетскую библиотеку за книгами из списка, заданного нам на каникулы, а вернувшись, сразу и принялся за первый том «Исторического обзора европейской артефакторики» некоего профессора Дюрнбергера. Надо отдать ученому немцу должное, писал он живо и увлекательно, а потому в его изложении история становления и развития артефакторики в Европе выглядела не просто набором дат, событий и фамилий, а стройным логичным процессом, тесно взаимосвязанным с историей Европы вообще. Интересно, а нечто подобное применительно к русской истории есть? Или и тут Европе удается насаждать мнение о себе как о пупе Земли?

Читал я до самого обеда. Поглощая обед, предвкушал продолжение интереснейшего чтения, но все пошло не так…

Уже в самом конце обеда Альберту принесли телеграмму. Прочитав ее, он сорвался с места, и, невнятно извинившись, буквально бегом нас покинул. А часа через полтора, когда я успел снова углубиться в книгу, заявился ко мне.

— Алекс, — мой сосед выглядел встревоженным и растерянным, — Алекс, ты можешь мне помочь?

— Что случилось? — его тревожность тихо, но неотвратимо переходила и мне. Неприятное ощущение…

— Катарина пропала.

Я не сразу сообразил, кто такая Катарина, но ума хватило не спросить вслух, потому как почти тут же и вспомнил, что речь идет о той самой кузине, знакомство с которой Альберт мне на днях обещал. Но товарищ молчал, поэтому наводящие вопросы задавать все-таки пришлось. Начал, ясное дело, с самого дурацкого:

— Как пропала?

— Она со служанкой вышла из поезда на стоянке в Ландсхуте, видимо, погулять по перрону. Назад в поезд ни Катарина, ни служанка не вернулись.

— Откуда ты узнал?

— Начальник поезда доложил начальнику станции. Тот обратился в полицию, и полицейские телеграфировали ее отцу, — четко доложил Альберт. Умеет же, когда захочет!

— Мне только что из дома телеграмму прислали. Отец отправил в Ландсхут доверенного человека, велел и мне приехать, — продолжил Альберт и добавил после небольшой паузы: — Поедешь со мной?

— Когда едем? — отказаться мне даже не пришло в голову. Потому что первым сработало предвидение, подсказав, что отпускать графа одного не стоит.

— Поезд завтра утром. Я тогда на вокзал за билетами?

Пока Альберт мотался на вокзал, я собрал вещи. Ничего лишнего я в ходе сборов вроде бы и не взял, но и саквояж, и новая сумка оказались в итоге плотно набиты всяческим имуществом, в основном запасами свежего белья и портянок — если помыться можно много где найти, не дикая все же земля, то ждать, пока высохнет отданное в стирку белье, может оказаться и некогда. Времени, впрочем, сборы заняли немного, так что я еще успел съездить в банк и выяснить, есть у них отделение в Ландсхуте, чтобы не возить с собой слишком много наличности. Таковое отделение имелось, более того, мне выдали список всех отделений Коммерцбанка по всей империи. Ну мало ли…

Ближе к вечеру мы с Альбертом нанесли визит нашей домовладелице и обрадовали ее платой за месяц вперед, попутно договорившись, что если задержимся на больший срок, то комнаты она оставит за нами, а мы либо расплатимся по возвращении, либо найдем способ перевести деньги через банк. Договориться с Гертой вычесть из уплаченных вперед денег расходы на мытье и кормежку мне тоже удалось, так что удар по нашим карманам оказался несколько смягчен. Жаль, конечно, что не удалось попрощаться с Гертой и Анькой самым уместным в данном случае способом, но что поделать… Зато тем приятнее будет вернуться.

…Ранним утром мы уже были на вокзале, а еще через два часа с небольшим сошли с поезда на станции Ландсхут. В дороге мы с Альбертом пытались обсуждать, что же могло случиться с его кузиной, и неумолимая логика привела нас к неутешительному выводу — баронессу фон Майхоффен похитили. Кто и зачем, у Альберта никаких соображений не имелось, а у меня и подавно, но никаких иных вариантов тут, к сожалению, не просматривалось.

Гостиница «Черный лебедь», куда в итоге доставила нас карета, размещалась в старом, средневековом еще здании. Впрочем, все дома, что я успел увидеть по пути от вокзала до гостиницы, были старинными, но настолько ухоженными, что казались новенькими и какими-то игрушечными. В городе царили тишина и полусонная размеренность, никакой суеты на улицах не наблюдалось. Интересно, здесь всегда так тихо и спокойно, или только по утрам? Однако же, спокойствие спокойствием, но людей-то здесь похищают. Тем не менее размышлять об особенностях здешней жизни времени не оставалось — мы вошли в гостиницу и принявший нас служитель сказал, что господина графа уже ожидают.

В комнате, куда нас проводили, навстречу нам поднялся из-за стола худой и прямой как палка человек лет, наверное, пятидесяти, в скромном коричневом одеянии.

— Доктор Грубер, поверенный семьи Шлиппенбахов, граф Левской, мой университетский товарищ, — представил нас друг другу Альберт.

— Левской? — сухо поинтересовался доктор Грубер. — Русский?

— Русский, — если что-то господину доктору во мне не нравится, это его проблемы, а не мои. Во всяком случае, именно это я постарался ему показать.

— Можно уточнить, в каком качестве вы здесь присутствуете? — своими блекло-голубоватыми глазами Грубер, похоже, пытался просверлить во мне дырку, и не одну.

— В качестве частного лица, действующего по приглашению графа фон Шлиппенбаха и в его интересах, — свой статус я обозначил максимально точно, не забыв перевести стрелки на Альберта. Как ни странно, доктор Грубер этим вполне удовлетворился. Кратко поклонившись, скорее даже просто обозначив поклон, он перешел к практической части:

— Завтрак я заказал сюда, думаю, не следует обсуждать наши дела при посторонних.

Спорить со столь разумным мнением ни я, ни Альберт не стали, пусть и успели позавтракать еще в Мюнхене.

Говорил за завтраком доктор Грубер, мы больше слушали. Судя по манере изложения, доктором господин Грубер был вовсе не по медицинской, а по юридической части.

— Полицмейстер Ландсхута заверил меня, что к концу сего дня сможет со всей уверенностью выяснить, находится ли баронесса Майхоффен в городе, и в таком случае разыскать ее, либо же установить ее отсутствие в городских пределах. Есть свидетель, утверждающий, что видел баронессу и ее служанку Марту Йеске в обществе четырех неизвестных мужчин, двое из которых, по его словам, были похожи на слуг, один на офицера и еще один — просто на благородного господина. Однако, по словам полицейских, надежность этого свидетеля вызывает определенные сомнения, поскольку он склонен к неумеренному потреблению пива и сам признает, что видел баронессу и ее служанку, будучи в изрядном подпитии. Сейчас он находится в полиции, его задержали, чтобы он проспался и протрезвел перед обстоятельным допросом. Я договорился, что мне и вам, господин граф, можно будет присутствовать при допросе. Думаю, что с вашим присутствием, — последовал поклон-кивок в мою сторону, — трудностей также не возникнет. В полицию мы отправимся после завтрака.

Хм, а этому Груберу палец в рот не клади — и с полицией связь наладил, и какие-никакие сведения раздобыл.

— Обер-бургомистр и начальник железнодорожной станции также весьма обеспокоены случившимся и обещают любую помощь в прояснении обстоятельств происшествия и розыске баронессы фон Майхоффен, — продолжал Грубер. Это как раз понятно, происшествие, как мягко поименовал его доктор, ставит на их репутации большое и грязное пятно. — Но, как я понимаю, взаимодействовать при этом они будут с полицией, так что любые новости, если таковые последуют, мы будем получать именно от полицмейстера.

Ну да, тут он прав. Главное, чтобы они как можно сильнее и дольше взаимодействовали в розыске Альбертовой кузины, потому что рано или поздно взаимодействовать они начнут в поисках отмазок и оправданий — предвидение старательно нашептывало, что Катарину фон Майхоффен местные блюстители порядка не найдут. Я, впрочем, это свое мнение держал пока при себе, и после завтрака вместе с Альбертом и доктором Грубером отправился к ландсхутскому полицмейстеру.

…Честно говоря, мир, откуда я сюда попал, я начал потихоньку забывать, но вот одно словечко оттуда сейчас всплыло в моей памяти, потому что идеально подходило к свидетелю, которого сейчас допрашивали в нашем присутствии. Хмырь. Именно хмырь. Низкорослый, сутуловатый, весь какой-то нескладный и жалкий, терзаемый похмельем и потому постоянно просящий воды. Вдобавок говорил он на совершенно ужасном диалекте, и один из полицейских вполголоса переводил для нас с Альбертом и доктором Грубером его слова на нормальный немецкий. Впрочем, и для писаря, ведущего протокол, кажется, тоже.

А полицейские меня порадовали. И даже не на фоне этой пародии на человека, тут любой тупой служака показался бы родным братом, нет. Радовали они тем, что тупыми не были и шаг за шагом, продираясь сквозь непроходимую и дремучую глупость свидетеля, вытаскивали из него описание того, что он видел.

— Руку, говоришь, из-под плаща высунул? А в чем та рука была?

— Н-ну… это… в рукаве, в чем…

— А рукав, какого цвета он был-то?

— Это… белого…

— Весь белый? Или обшлаг другого цвета?

— А обшлах-то, это что?

Полицейский показал на своем мундире.

— Не-е… не белый… красный он был…

— Точно красный?

— Ну-у-у… да… о, вот прям как цветы у господина на чашке! — скрюченным пальцем свидетель показал на чашку с остывшим кофе, стоявшую на столе, за которым работал писарь. Цветы на чашке были розовыми.

Описание головного убора человека, похожего на офицера, полицейский вытаскивал из свидетеля примерно так же. В итоге выяснилось, что на голове этот «офицер» носил черную шляпу с плюмажем из черных же перьев и черно-золотой имперской кокардой. К сожалению, столь несомненный успех в допросе свидетеля так и остался единственным — вытащить из этого хмыря более-менее внятное описание «благородного господина» и «слуг» не удалось, за исключением самых основных примет, да еще того, что все трое, в отличие от «офицера», униформу не носили.

Полицмейстер Ландсхута господин фон Штеккен, невысокий толстяк с красным лицом и маленькими умными глазами, внимательно прочитав протокол допроса, разразился краткой, но весьма эмоциональной речью, из которой, если опустить многократные упоминания жопы (обычной, обезьяньей и совсем уж невообразимой жопы с ушами) и дерьма (простого и свинячьего) следовало, что он крайне недоволен. Пояснив, что белый с темно-розовой отделкой мундир является отличием императорской ордонансной жандармерии, ответственной за курьерскую передачу корреспонденции центральных имперских учреждений, полицмейстер крайне неодобрительно высказался о непонятных действиях имперских структур на территории, где ему поручено надзирать за соблюдением закона и порядка.

Объяснив нам суть проблемы, полицмейстер составил запрос в ордонансную жандармерию и велел отдать его на телеграф, после чего позвонил по телефону какому-то Петеру, по-свойски попросив его разузнать, какого такого рожна понадобилось имперским ордонансникам в Ландсхуте.

— Петер ответит быстрее, но телеграмма будет официальным документом, — хитро улыбнувшись, пояснил он нам. — Вы, господин граф, не волнуйтесь, скоро у нас будет за что зацепиться. Имперцев нам тут еще не хватало, — недовольно проворчал он.

Фон Штеккен распорядился подать нам кофе, а сам спустился в дежурную часть, видимо, организовать поиски того самого офицера. Вернулся он минут через пятнадцать, а еще через полчаса ожил телефон, не иначе как перезвонил неведомый нам Петер. В разговоре полицмейстер раза два или три употребил простейшие вопросы «Что?» и «Как?», остальными словами вновь оказались ругательства разной степени затейливости.

— Прошу простить, господа, я вынужден буду дождаться официальной телеграммы, — растерянно сказал он. — Петер говорит, что никаких офицеров императорской ордонансной жандармерии у нас в городе нет и быть не должно, так что… — тут он развел руками.

Вид у нас, надо полагать, был идиотский, и потому полицмейстер принялся нас успокаивать, рассказывая, что могут быть всякие накладки, но официальная телеграмма все прояснит. В конце концов он уговорил нас вернуться в гостиницу, пообещав прислать нам известие, как только он сам таковое получит. Ничего другого в таких обстоятельствах нам все равно не оставалось…

— Сумасшедшую поймали! Сумасшедшую поймали! — радостно подпрыгивая, кричали мальчишки, когда мы проходили через рынок.

В моей голове щелкнуло. Предвидение? Оно, не иначе…

— Эй, малый! — я порылся в карманах и показал одному из мальцов монету в пять пфеннигов. Малец резво подбежал ко мне, снял шляпу и поклонился.

— Что за сумасшедшая? А то мы тут приезжие, даже не знаем…

— Известное дело, сумасшедшая, не извольте сомневаться, ваша милость! — с важностью ответил мальчонка, зажав пятак в кулаке. — Она уж давно тут шлялась, все чего-то бормотала про то, что госпожу свою потеряла, да спрашивала, не видал ли кто ангела в обличье девы. А какие ангелы обличье девки-то примут? Сумасшедшая, точно вам говорю! Да и делать ангелам на рынке-то нечего, чего уж там! Вот. А потом еду начала воровать с прилавков, да прятаться. Ее искали-искали, а теперь вот изловили! В дурдом свезут или в монастырь в женский! Только сначала сдадут в полицию, потому положено так по порядку!

Две крепких бабы крестьянской внешности, чем-то напомнившие мне Герту Штайнкирхнер, тащили под руки совсем молодую женщину, скорее даже девушку, их окружили еще несколько торговок, с пяток мужиков и вся эта группа двигалась в направлении полицейского управления. Доктор Грубер и Альберт как-то очень уж внимательно приглядывались к происходящему, наконец, Альберт повернулся к Груберу, потом ко мне, потом снова к тащившим пойманную женщину торговкам и опять ко мне.

— Но ведь это же… — он пару раз глуповато хлопнул глазами, — это же Марта Йеске, служанка Катарины!

Мы развернулись и скорым шагом двинулись обратно.

Пока торговки, отпихивая и перебивая друг дружку, морочили голову дежурному вахмистру, искренне полагая, что рассказывают ему суть дела, мы пообщались с полицмейстером. Фон Штеккен лично спустился в дежурку, разогнал галдящую толпу, оставив лишь двух баб, которых, надо полагать, посчитал самыми толковыми. Через полчаса все положенные бумаги были составлены и подписаны, а состояние Марты Йеске определено как требующее квалифицированной медицинской помощи — девушка даже не узнавала Альберта и доктора Грубера, хотя оба утверждали, что она с ними хорошо знакома.

Лучший, по словам полицмейстера, врач в городе доктор Детеринг, осмотрев Марту, только головой покачал.

— Это не моя компетенция, господин полицмейстер, — признался он. — Здесь помогут только монахини. Пошлите в монастырь святой Маргариты, а я напишу записку настоятельнице.

Прочитав составленную Детерингом записку, фон Штеккен приписал внизу листа еще несколько строк и отправил в монастырь коляску с посыльным. Разумно, обратным рейсом сразу нужных специалисток и привезет.

…Сестра Цецилия и сестра Аделаида затребовали для работы отдельную комнату и непременно с кроватью или любой другой лежанкой. Полицмейстер извиняющимся тоном сказал, что таким условиям у него отвечает лишь одна из имеющихся одиночных камер, но монахини привередничать не стали. Что они там делали, не знаю, но часа через полтора сестра Цецилия вернулась.

— Кто-то очень грубо запечатал несчастной девушке часть памяти. Мы сделали все, что необходимо, и сейчас ей надо хотя бы пару часов поспать, потом можете задавать ей вопросы. Но мы должны будем присутствовать, могут проявиться остаточные явления воздействия. И еще — когда девушка проснется, ее нужно покормить. Она очень голодна.

Ох, опять ждать… Чтобы скоротать время, мы с Альбертом и доктором Грубером вернулись в гостиницу, где и пообедали, а как раз к завершению обеда за нами явился полицейский, посланный фон Штеккеном. Как и ожидалось, пришла телеграмма с официальным ответом на запрос полицмейстера, из которой следовало, что никаких офицеров имперской ордонансной жандармерии в Ландсхуте в настоящее время быть не должно. Большой новостью для нас это уже не являлось, так что и расстраиваться по таковому поводу никто не стал. Кстати, делайте что хотите, но я готов поспорить, что тот же полицмейстер считал такой оборот делом полезным. Причем скажи господин полицмейстер об этом вслух, я бы первый с ним и согласился, потому что одно дело — пытаться обвинять в причастности к исчезновению баронессы имперского офицера, и совсем другое — ловить преступника-самозванца. Сами догадаетесь, в каком из этих случаев имперцы стали бы совать баварской полиции палки в колеса, а в каком нет, или подсказать? Однако размышлять обо всем этом оказалось некогда — сестра Цецилия сообщила, что Марта к допросу готова, и напомнила, что девушку надо покормить. Ради такого дела доктор Грубер и полицмейстер фон Штеккен скооперировались — первый профинансировал кормежку для Марты, а второй послал за едой полицейского.

…Марта Йеске, надо сказать, оказалась весьма симпатичной девушкой, просто до допроса у меня как-то не было времени к ней присмотреться. Сероглазая и русоволосая, с приятной фигурочкой и тихим голоском, она не то чтобы являла собой прямо-таки идеал служанки, но очень сильно к нему приближалась. Темно-серое платье выглядело относительно опрятно даже после нескольких дней, в течение которых Марта его не снимала, живя при этом считай что на улице. Держалась она столь же скромно, как и выглядела, на вопросы отвечала честно и без утайки, но принципиально нового мы от нее почти ничего не узнали.

Когда они вышли из поезда на перрон прогуляться, подошли четверо мужчин. Один, назвавшийся ордонанс-капитаном Мальфи, отозвал госпожу в сторонку, сказав, что у него есть для нее важное известие, другой, представившийся доктором Вайсманом, принялся вводить Марту в состояние подавленности и полного подчинения своей воле. Теперь же, когда монахини сняли это воздействие, Марта могла вспомнить и то, что видела, как госпожу усаживали в стоявшую рядом со зданием станции красно-синюю карету, и то, как именно воздействовал на нее саму этот доктор Вайсман. Доктор Детеринг, кстати, определил действия Вайсмана как трехступенчатую ментальную блокировку, применение которой запрещено императорским эдиктом еще в 1676 году, о чем после допроса и составил официальное экспертное заключение в письменном виде. Двое других мужчин, бывших с «капитаном» и «доктором», просто стояли в стороне, должно быть, загораживая происходящее от взглядов тех, кто в это время находился на перроне.

Доктор Грубер посчитал необходимым пока что оставить Марту в Ландсхуте, а то, как именно предложил сделать это полицмейстер, всем нам показалось идеей, поистине гениальной. Фон Штеккен поговорил с монахинями, те заверили, что мать-настоятельница возражать не станет, и Марту отправили в монастырь. Там она будет сыта, ухожена и пристроена к чему-нибудь полезному, чтобы не маяться бездельем. И ей хорошо, и всем спокойнее.

В самом Ландсхуте полиция тем временем не дремала, и установила, что самозванец, именующий себя ордонанс-капитаном Мальфи, нанял две дорожных кареты. Интересный подход, да… Интересный своей показной глупостью. Именно показной — не мог же Мальфи, будем пока называть его так, не понимать, что эти его действия станут известны полиции, причем довольно быстро. Но зачем-то именно так, по-глупому, и поступил… Нет, когда дурак прикидывается умным, это даже хорошо, потому как его дурацкая сущность все равно всплывет и всего его потуги пойдут коту под хвост. А вот когда умный прикидывается дураком, это уже хуже. Он, гад, провоцирует тебя этим на действие, кторое никакого успеха тебе не принесет. Ладно, ничего другого у нас пока нет. А нет, кое-что есть. У нас есть сведения, что одна их нанятых карет должна была ехать в Регенсбург, а вторая — в Пассау. То есть вариантов всего два…

— Но почему в Пассау?! — обсуждение грозило зайти в тупик. Я настаивал на том, что Катарину увезли в Пассау, Альберт утверждал, что в Регенсбург, а доктор Грубер полагал, что нужно не гадать, а дождаться первого ответа на посланные фон Штеккеном запросы и строить дальнейшие планы в зависимости от того, каким этот ответ будет и откуда он придет. Причем самое неприятное положение в завязавшейся дискуссии было у меня. Я-то точно знал, что похитители увезли добычу именно в Пассау — спасибо профессору Левенгаупту, уровень моей работы с предвидением заметно повысился. Раз уж оно действовало преимущественно в отношении меня, достаточно было правильно сформулировать вопрос. Поэтому я думал не о том, куда повезли баронессу, а о том, куда мне (соответственно, и нам всем) за ней ехать. А теперь думать приходилось о том, как бы втолковать это остальным участникам нашего предприятия — у них ведь тоже имелись свои резоны.

Альберт считал, что в Регенсбурге похитителям с Катариной проще будет затеряться, потому что сам город намного крупнее Пассау, да и к Ландсхуту он ближе, а потому они оказались бы там быстрее. Доктор Грубер, как мне показалось, вообще всецело полагался на полицию и свою задачу видел в том лишь, чтобы ей не помогать даже, а скорее, не мешать. Хорошо хоть, у нас не было разногласий по поводу происшествия как такового — мы все втроем пребывали в полной уверенности, что Катарину фон Майхоффен похитили, причем ни Альберт, ни доктор Грубер, ни даже я не могли даже предположить, с какой целью.

Наиболее, на мой взгляд, простая и близкая к истине мысль о похищении за выкуп графу с доктором в голову не пришла. Нет, я с ними, конечно этой идеей поделился, но меня не поняли — не бывает здесь таких преступлений пока что. Честно говоря, я уже и сам сомневался, что дело именно в этом, потому что никаких требований о выкупе так пока и не поступило. Впрочем, скорость передвижения и передачи информации тут совсем не та, что в моей прошлой жизни, так что, может, на днях и получим. Кстати, требования эти похитители предъявят, скорее всего, не нам, про нас-то они и не знают пока что, а родителям Катарины. А пока известия дойдут до Восточной Пруссии, а оттуда к нам, пройдет еще больше времени. Затем я вдруг вспомнил об отличии отца баронессы в боях с мятежными поляками и пришедшими им на помощь польскими войсками, после чего вслух предположил, что Катарину могли похитить и поляки. В ответ доктор Грубер логично заметил, что этим проще было бы выкрасть девушку прямо из поместья и тут же увезти ее в Польшу, благо рядом. Хотя вообще такое допущение и доктору, и Альберту крайне не понравилось — уж они-то хорошо знали, что в жестокости и зверствах поляки способны превзойти даже турок, особенно если поверят в свою безнаказанность. Как бы там ни было, мы все втроем не сомневались — Катарину похитили, и похитили умышленно. И все же, как мне заставить графа и доктора отправиться в Пассау?

— Но почему, почему именно в Пассау? — повторил Альберт. Это я что, вслух, что ли, думать начал? Уф-ф, нет, слава Богу, еще в своем уме. Просто мой приятель с некоторой задержкой отреагировал на очередную попытку нажать на него и доктора.

— Потому, Альберт, что уж больно удобное место. С одной стороны — рядом лесистая местность с немногочисленным населением. То есть пленницу есть где держать вдали от людей. С другой стороны — железная дорога, несколько обычных дорог, три реки, можно быстро сбежать в любом направлении. Опять же, рукой подать до австрийской границы, — все эти преимущества Пассау для похитителей я, честно говоря, бессовестно взял с карты, сам-то я в Пассау никогда раньше не был, да и только сегодня узнал, что такой город вообще существует.

— А вы что же, полагаете, похитители попытаются спрятаться где-то недалеко, а не убежать и увезти баронессу как можно дальше? — включился в разговор доктор Грубер.

— Видите ли, доктор, как бы быстро ни передвигались поезд, пароход или карета, телеграмма все равно идет гораздо быстрее, — напомнил я ему очевидную истину. — Я так понимаю, что уже сегодня, в крайнем случае завтра, полицейские во всей империи получат сообщение о преступлении и приметы похитителей. Отсидеться в тихом месте и переждать первую, самую сильную, волну поисков станет для них едва ли не единственно возможным решением. А Пассау и тем более его окрестности подходят на роль такого тихого места куда лучше Регенсбурга.

— Хм, — доктор Грубер задумчиво покачал головой, — а вы, пожалуй, правы… И все же, поиск баронессы и поимка похитителей — это прежде всего работа полиции.

Вот тоже, не было печали… Альберта я бы убедил в конце концов, если бы не доктор Грубер — его непробиваемая вера в закон, порядок и то, что каждый должен делать свою работу, сводила все мои усилия на нет. Ох, уж эти немцы со своим «орднунгом»…

Ладно. Придется ждать, пока фон Штеккену ответят коллеги из Пассау или Регенсбурга. А чтобы ожидание не было таким уж скучным, вернусь-ка я к вопросу о причинах похищения…

Вариант с поляками был бы, конечно, самым неприятным — искать в этом случае, боюсь, пришлось бы не баронессу, а ее обезображенное тело — но его я, поразмыслив, все-таки отверг. Баварская провинция, знаете ли, совсем не похожа на место, где поляк может не то что почувствовать свою безнаказанность, но даже просто на нее понадеяться. Здесь и на остальных-то немцев глядят как не на своих, а уж заговорить на улице по-польски — это все равно что повесить себе на грудь плакат «я чужой и замышляю недоброе», еще и написанный на баварском диалекте, для большей доходчивости.

Так… Кто там еще у нас на роль похитителей претендует? Турки с их пристрастием к блондинкам в гаремах? Вообще никуда не годится. Эти тут похлеще поляков с плакатами смотрелись бы, одних шмоток и рож хватило бы. Да и с какой стати туркам переться в самый центр Европы, если такие потребности они привыкли удовлетворять морским пиратством или покупая живой товар у кавказских и туркестанских разбойников?

Так что, хочешь, не хочешь, а получается именно похищение с целью получения выкупа. Говорите, тут такого не бывает? Так все когда-то случается в первый раз. Вот, похоже, оно и случилось…

Дело потихоньку шло к вечеру, а там и к ужину с последующей укладкой на боковую, но тут по наши души явился полицейский с приглашением от фон Штеккена. Эх, надо было видеть, с какими лицами глянули на меня Альберт с доктором, когда полицмейстер дал им прочитать телеграмму из Регенсбурга! Из телеграммы следовало, что ни на въездах в город, ни на железнодорожной станции, ни в речном порту никаких людей, подходящих под описание пропавшей баронессы и ее похитителей, обнаружено не было. А значит…

— Что же, экселленц[20], вы оказались правы, — с полупоклоном признал доктор Грубер, и, предвосхищая вопрос полицмейстера, пояснил: — Граф Левской с самого начала утверждал, что похитители увезли баронессу в Пассау. Следовательно, завтра с утра и мы туда отправляемся.

— Ответа из Пассау я пока не получил, — фон Штеккен развел руками, — но теперь это не так и важно. На месте все и узнаете.

Когда мы вернулись в гостиницу, меня ожидал легкий шок. Доктор Грубер откинул крышку сравнительно небольшого сундука, стоявшего у стены, и они с Альбертом начали деловито извлекать оттуда целый арсенал, раскладывая его на столе. И арсенал, очень даже солидный — аж восемь стволов!

У меня пока как-то не было повода разобраться со здешним огнестрелом, за исключением проклятого литтихского штуцера, из которого убили Аглаю, но то, что я сейчас видел, явно представляло что-то особенное на общем фоне. Сначала мое внимание привлекли два карабина, стволы которых заканчивались раструбами. Помнится, в детстве (моем, а не Алеши) видел такие в мультиках и на картинках в детских книжках, там обычно ими были вооружены всякие разбойники. Оказалось вполне реальное оружие, Альберт называл его мушкетоном. Стреляли мушкетоны дробью, для чего и раструб — чтобы одним выстрелом поразить двоих-троих сразу, а если одного, то уж с гарантией. Опять же, по словам Альберта, в отличие от обычного карабина мушкетон удобно заряжать как во время езды верхом, так и в движущейся карете.

Еще два карабина назвать обычными тоже не представлялось возможным. Нет, они никаких раструбов не имели, зато у них наличествовали барабаны классического револьверного вида, так что каждый такой карабин был шестизарядным, что изрядно повышало его скорострельность. Четыре собственно револьвера на фоне такой оружейной экзотики смотрелись уже почти как родные.

Суровая действительность, однако же, быстро поумерила мои восторги насчет технического прогресса в здешнем оружейном деле. Заключалась упомянутая суровость в полном отсутствии привычных мне патронов. Впрочем, задачу обеспечить скорострельность оружия неведомый мне конструктор решил и без патронов, только вот решение оказалось, как бы это помягче выразиться, сложноватым — менять нужно было барабан целиком, снимая опустошенный и ставя на его место новый. А сами сменные барабаны предварительно требовалось снаряжать, чем граф фон Шлиппенбах с доктором Грубером сейчас и занимались. Работа, надо сказать, кропотливая — в каждое гнездо каждого барабана нужно засыпать строго определенную дозу пороха, вставить продолговатую свинцовую пулю в деревянном поддоне, заглубить ее шомполом, заодно трамбуя порох, затем вставить с обратной стороны капсюль. Если учесть, что всего им предстояло снарядить сорок восемь барабанов — по двенадцати на карабин и по шести на револьвер, то есть двести восемьдесят восемь гнезд, то изобретать патрон надо срочно. Ясно же, что его тут и так не сегодня-завтра изобретут, раз уж капсюли придумали, однако же понадеюсь, что смогу-таки оказаться первым, по той хотя бы причине, что уже имею представление, что и как там должно быть устроено. Почему понадеюсь, а не подам заявку прям завтра? А куда, скажите, подавать? В баварский аналог нашей Палаты новшеств и привилегий?! Вот уж фигушки! Это надо патентовать дома, а то у немцев патроны появятся раньше, чем у нас. С ними вроде никакой войны нам не грозит, но мало ли…

Доктор Грубер извинительно напомнил, что не знал о моем участии в деле, собирая оружие в поездку, и предложил перераспределить имеющиеся стволы. Это что же, каждому из них с Альбертом полагалось по карабину, мушкетону и паре револьверов? Интересно живут в Восточной Пруссии, если у тамошних такие представления о сборах в дорогу! В итоге решили, что Альберт и доктор, как более привычные к огнестрелу, возьмут по карабину, мушкетону и револьверу, а пара револьверов достанется мне.

Альберт показал, как менять барабан, благо, барабаны револьверов и карабинов были унифицированы вместе со способом установки, а заодно и устроил мне тренировку под своим чутким руководством. Так, отжать защелку фиксатора, энергичным наклоном оружия влево откинуть барабан, снять его с оси, надеть новый и резким ударом ладонью поставить на место, при этом услышать характерный щелчок, подтверждающий правильную установку и фиксацию барабана. В принципе, ничего сложного, если не считать того, что барабаны довольно увесисты, а таскать их придется на себе. Впрочем, Альберт пояснил, что все их навьючивать на себя не надо, только половину, а остальные сложат в отдельный короб.

Собственно, попасть в Пассау можно было и по железной дороге, но расписание поездов нас не сильно устраивало, решили нанять экипаж, вот Альберт с доктором таким интересным образом и собирались в дорогу.

— Уверен, что нам это пригодится? — спросил я Альберта, кивнув на стол с оружием.

— Не знаю, — от снаряжения барабанов он не отвлекался, — но мы у себя так привыкли.

— Что так? — мне стало интересно.

— Поляки, — меланхолично пояснил граф.

— Разбойники, что ли?

— Контрабандисты и браконьеры, — Альберт все же на время оторвался от туповатой работы. — Но если встретят легкую добычу на двух ногах, долго сомневаться не станут. Наши егеря и драгуны их, конечно, гоняют немилосердно, пойманных вешают так, чтобы было видно с польской стороны, но все же с оружием в лесу и рядом как-то спокойнее.

Да уж, вот они, прелести пограничной жизни… А понадобится ли нам этот арсенал? Попытавшись обратиться к предвидению, я, однако, наткнулся на глухую завесу неопределенности. Что ж, выезжать нам завтра утром, тогда и попробую еще.

…Погода к утру ощутимо испортилась — заметно похолодало и в воздухе повисла мерзкая сырость, напоминающая мелкий моросящий дождик, но заказанная повозка была уже подана к гостинице, так что хочешь, не хочешь, а пришлось выбираться из тепла и уюта на холод и сырость. Немного утешил солидный вид транспортного средства — нас ждал открытый экипаж темно-серого цвета со складным кожаным верхом, уже поднятым по случаю плохой погоды, на подрессоренном ходу, с четырьмя холеными и откормленными лошадиными силами. Под стать экипажу был и его водитель, извините, конечно же, кучер Герхард Мюллер, этакий типичный баварец, жизнерадостный краснощекий здоровяк, одним своим видом начисто опровергающий все теории о вреде употребления в изрядных количествах пива, свинины и мучного. Хотя что-то я в этом мире таких теорий пока и не слышал. Чемодан с пожитками доктора Грубера тщательно пристегнули ремнями к багажной полке сзади, нашим с Альбертом саквояжам и сумкам, как и стволам вместе с коробом запасных барабанов, нашлись места в пассажирском отделении. Чтобы уберечься от сырости, а заодно и прикрыть от лишних глаз наше снаряжение — револьверные кобуры, подсумки с барабанами, шпагу у графа, шашку у меня и длинный охотничий нож у доктора Грубера, мы надели только-только вошедшие в моду непромокаемые плащи Чарльза Макинтоша. Да, сколько плохого ни говори об островитянах, и вполне заслуженно, умения совмещать в одежде практичность и элегантность у них не отнимешь. Да и ладно, хрен бы с ними, с теми островитянами… Забравшись в экипаж, мы разместились на вполне удобных сиденьях, Герхард, также облачившийся в плащ Макинтоша, занял свое рабочее место, и наша повозка тронулась в путь под лихой посвист кучера и веселое щелканье кнута.

Ехали молча. Доктор Грубер вообще особой разговорчивостью не отличался, я как-то не был на разговоры настроен, а потому и Альберту, попытавшемуся было вовлечь меня в беседу, смысла которой я так и не уловил, быстро пришлось умолкнуть. Приятель, понятно, доволен таким поворотом не был, но меня куда больше напрягало не его, а мое собственное настроение. Вроде бы мы наконец-то занялись какой-то осмысленной деятельностью, можно сказать, взяли след, а я никак не мог даже толком сосредоточиться, хотя и честно пытался. То ли дурацкая погода была тут виной, то ли затянувшееся бездействие предвидения, но мне показалось, что лучшим выходом сейчас было бы задремать, раз уж полноценно поспать все равно не получится.

Вот из-за этого дурацкого состояния я почти и прошляпил момент, когда предвидение, наконец, ожило и заверещало в моей голове сигналом тревоги.

— Герхард! — закричал я, тут же придя в себя. — Тормози и пригнись, это засада!

Герхард неожиданно быстро и ловко перевалился через свое сиденье, едва не заехав ногой мне в лицо, и резко натянул вожжи, тормозя движение. Очень вовремя — едва мы миновали густые заросли каких-то кустов, стало видно, как не то четверо, не то пятеро мужиков тащили на веревке поваленное дерево с кое-как обрубленными ветками, укладывая его поперек дороги. Еще двое вышли на обочину, и я никак не мог разглядеть, что они держали в руках. А, чтоб их, это же…

Фф-фисщ! Фф-фисщ! — мы все успели пригнуться, и два арбалетных болта с мерзким присвистом прошли мимо, лишь продырявив верх нашей повозки. Тут же вскочил Альберт, вскинул карабин и пару раз пальнул. Ничего себе товарищ стреляет — один из арбалетчиков нелепо взмахнул руками, выронив оружие, и упал, второй моментально исчез в кювете.

Тут же доктор Грубер разрядил мушкетон в мужиков, тянувших дерево. Не знаю, уж скольких он там зацепил, но раздавшиеся оттуда вопли и ругательства убедительно показали, что хоть кого-то да задело.

Герхард, так и пригнувшись за своим сиденьем, попытался развернуть экипаж, чтобы экстренно покинуть негостеприимное место, но не успел — разбойники оказались не робкого десятка и бросились врукопашную с вилами и топорами.

Рассчитали они все правильно — двое из троих пассажиров свои стволы разрядили, зарядить их по новой времени не остается, так что нарваться эти романтики с большой дороги могли максимум еще на один выстрел. Только вот правильным этот расчет был для обычных дульнозарядных ружей и пистолетов, а ждало нападавших совсем другое…

Граф и доктор открыли частую пальбу из двух карабинов, швырнув на дорогу сразу троих разбойников — двух неподвижно валяться, фонтанируя кровью, и еще одного корчиться, держась за живот, но еще двое успели-таки добежать. Слева раздался характерный посвист кнута, дикий визг и выстрел, но мне было не до того.

Лошади, испугавшись нападения, слегка двинулись, повозка чуть тронулась, однако же и этого мне хватило, чтобы упасть задницей на сиденье. Так что выпад вилами, исполненный длинным жилистым мужиком, пришлось отбивать ногой, одновременно доставая из ножен шашку. Махнув ею, я провел своему противнику экстренную, а потому и не очень аккуратную, ампутацию кисти левой руки и прекратил его бестолковую жизнь колющим ударом в шею. Кажется, все…

Альберт с доктором Грубером проверили кюветы, никого там не обнаружили и вернулись к повозке. Герхард осматривал свое транспортное средство и лошадей, не особо злобно ругаясь по поводу необходимости латать верх, я пошел осматривать убитых разбойников. Именно убитых — живых не осталось. Потыкав шашкой того, который получил пулю в живот, я убедился в его смерти, а внимательно его оглядев, понял, что пуля пробила ему печень. Тот, кого задело дробью из мушкетона, тоже уже помер — две крупных дробины в горло с жизнью не совмещаются. Еще один хрипел и подергивался с простреленной грудью, но видно было, что это ненадолго. М-да, надо учиться владеть огнестрелом — пока я своей шашкой покончил всего с одним, Альберт и доктор Грубер перестреляли шестерых.

Я от души выругался, естественно, по-русски, но Альберт сообразил, что я чем-то недоволен.

— Ты что, Алекс? — недоуменно спросил он. — Мы же отбились, положили их всех! Победа!

— Вот именно, что всех, — мрачно подтвердил я. — Допросить некого. И дерево это стаскивать с дороги самим придется.

Доктор Грубер внимательно на меня посмотрел и легким кивком изобразил одновременно одобрение и разочарование. Как ему такое удается, Бог его знает! Но я, кажется, понял доктора правильно — то, что я верно оценил обстановку, ему понравилось, а то, что этого не сделал Альберт, доктора явно огорчило. Интересно, доложит он папаше Альберта, что сынок так протупил? Доложит ведь, немецкая его душа, еще как доложит! А вот о том, что и сам не догадался стрелять разбойникам в ноги, доложить почти наверняка забудет…

— Что, Герхард, не каждый день с двумя графами вместе бревна ворочать приходится? — подначил я нашего кучера, когда этот здоровенный малый, доверив доктору Груберу присмотреть за лошадьми и повозкой, впрягся с нами в работу. Силушкой баварца Господь не обидел, и участие Герхарда стало залогом успеха нашего дела — дерево на обочину мы оттащили довольно быстро и не так чтобы уж очень при этом запыхались.

— И то правда, ваша милость, — широко улыбнулся Герхард, не забыв, однако, поклониться, — кому рассказать, так и не поверят.

Да, жаль, фотографию тут еще не изобрели, а то бы, честное слово, сделал фото мужика между двумя графьями да и подарил ему на память, еще с автографами. Чтобы в пивных верили его рассказам, пусть бы он и привирал слегка, как же без этого-то…

Эпическая битва, принесшая нам славную победу, состоялась недалеко от деревни Фильсхофен, потому и поставить в известность о случившемся следовало местного бургомистра. До него, правда, пришлось еще добираться на другой конец деревни, а она оказалась неожиданно большой. Обладатель роскошной совершенно седой, аж белой, бороды Францль Липперт никакой радости от свалившегося на него известия, ясное дело, не выразил, но орднунг есть орднунг — отправился с нами на осмотр места происшествия.

— Дурной Фердль, — опознал бургомистр одного из мертвецов. — Не наш он, из Айденбаха, к нам сюда к подружке своей бегал, Агнете Крампль, такой же дурехе. Дураком жил, дураком и помер. Остальных не знаю, не видел никогда. В полицию-то сообщите?

— Конечно, — подтвердил Грубер.

— Эх, конечно-то конечно… — тяжко вздохнул бургомистр. Перспектива общения с полицией его, кажется, не особо радовала. — Ладно, пошлю сейчас кого прибрать мертвяков пока что.

…В Пассау мы въехали почти сразу после полудня. Небо так и не прояснилось, но хотя бы перестало моросить. Где здесь покормить лошадей, Герхард знал, так что довез нас до гостиницы и собрался в обратный путь. Мы все втроем скинулись и прибавили ему к оговоренной оплате, тепло простились, и занялись своими делами. Плащи Макинтоша, как нам удалось выяснить на собственном опыте, защищали от дождя, а не от сырости как таковой, поэтому перед обедом пришлось сменить одежду, переодевшись в сухое, а отсыревшие вещи отдать на просушку. Отдав должное обеду, мы направились в полицию. Правду говоря, предвидение мое подсказывало, что успеха наш поход иметь не будет, но действительность оказалась даже еще хуже.

Началось с того, что нас промурыжили больше часа, прежде чем господин полицмейстер фон Прюлль изволил оторваться от чрезвычайно важных дел и уделить нам толику своего драгоценного внимания. Выслушав с непроницаемым лицом наш вопрос, толково изложенный доктором Грубером (о засаде на дороге доктор также рассказал), фон Прюлль сухо отметил:

— Да, про нападение разбойников мне только что доложили. Я распорядился отправить людей в Фильсхофен. Это, несомненно, очень удачно, что вам удалось отбиться. Что же касается исчезновения баронессы фон Майхоффен…

— Похищения, — поправил Альберт.

— Исчезновения, экселленц, именно исчезновения, прошу меня простить, — фон Прюлль неубедительно попытался изобразить вежливость, хотя на его длинном и как будто высушенном лице явственно читалось адресованное нам пожелание отправиться ко всем чертям. — Никакое похищение пока не доказано и даже не обнаружено. Так вот, что же касается исчезновения баронессы фон Майхоффен, то я бы убедительно попросил вас не предпринимать каких-либо самостоятельных действий. Закон и порядок в Пассау охраняет городская полиция и проведение расследований есть ее исключительная прерогатива. Разумеется, я незамедлительно вас извещу, как только в деле появятся новые проверенные сведения. На этом прошу меня простить, но служебные дела не терпят отлагательств.

Да-а-а… Вот интересно, что именно фон Прюлль на нас вылил — ушат холодной воды или ведро помоев? Что-то мне кажется, на второе это походит больше…

— Ну как, доктор, вы по-прежнему полагаете необходимым доверяться полиции? — ехидно поинтересовался я, когда мы вернулись в гостиницу.

— Хм, — доктор не сразу нашел, что и ответить. — Полицмейстер фон Прюлль формально абсолютно прав, но с полицмейстером фон Штеккеном взаимодействие получалось намного лучше.

Дипломат прямо… Но прав же, с ландсхутской полицией было что лучше, то лучше. Проблема, однако, состояла не в этом, а в том, что с фон Прюллем никакого взаимодействия вообще не просматривалось — ни сейчас, ни, как подсказывало предвидение, в будущем. Этот будет действовать сам, один, ну, если не считать, конечно, его подчиненных. Или… Да, или не будет. Не в том смысле, что не будет действовать один, а в том, что не будет действовать вообще. Не видел я в этом фон Прюлле никакого желания искать Катарину фон Майхоффен. И вот это мне очень и очень не нравилось.

Мне вообще сейчас много чего не нравилось. Не нравилось, что на нас напали. Не нравилось, что ни Альберту, ни доктору Груберу не пришла в голову здравая идея пострелять по ногам. Не нравилось, что из-за кровожадности доктора и Альберта мы так и не узнали, что это было — выходка обычных разбойников или попытка не пустить нас в Пассау. Не нравилось, что этого, похоже, не поняли мои партнеры. А уж как мне не нравился лично полицмейстер фон Прюлль, вообще скромно промолчу.

Тему о смысле нападения на нас я поднял за ужином.

— Кстати, коллеги, — поименовал я Альберта и доктора Грубера на университетский манер. Против истины я тут не погрешил — раз делаем общее дело, стало быть, и правда коллеги, — вам не показалось странным поведение дорожных разбойников?

— Странным? — удивился Альберт. — А что там было странного?

Доктор промолчал, но посмотрел на меня о-о-очень внимательно. Похоже, он с юных лет впечатлился разъяснением причины, по которой у человека аж целых два уха и всего один рот[21].

— Сам смотри, — я приготовился объяснять, — действовали они вполне грамотно. Дорогу перегородили, когда развернуться мы уже не могли. В атаку кинулись молча, не сбивая дыхание криками и ругательствами. Храбрости им тоже не занимать. То есть видно, что опыт таких дел у них есть. Но, дружище, опытные разбойники всегда имеют сообщников среди обычных людей. Кто-то скупает награбленное, кто-то наводит на богатую жертву, неспособную оказать серьезное сопротивление, кто-то предупредит об опасности, если в деревне появятся солдаты или полицейские. А что было в нашем случае? Они не знали, что звонкой монеты и шуршащих ассигнаций у нас с собой не так много, почти все наши деньги — это чековые книжки. Они не знали, чем и в каких количествах мы вооружены, иначе действовали бы по-другому, а скорее, просто бы не сунулись. Что скажешь?

— И правда, как-то странно… — Альберт умолк и задумался.

— То есть, вы, экселленц, полагаете, что это не было обычным разбойным нападением? — подал голос доктор Грубер.

— Я полагаю, что нас, возможно, не хотели пропускать в Пассау, — ответил я. — Хотя и против такого допущения найдется немало доводов.

— И каких же? — доктор обратился ко мне, но при этом буквально ткнул своим острым взглядом Альберта, будто говоря ему: «Смотри, балбес, слушай и учись!».

— Мы, если помните, ехали не главной дорогой, — да, тут мы положились на опыт Герхарда, утверждавшего, что так будет быстрее, — вот и вопрос: откуда разбойникам это знать? Откуда, опять же, им вообще знать о нас?

Доктор задумчиво покачал головой. У меня, правда, проскочила мысль, откуда они могли о нас узнать, но пока я не имел никакой возможности это проверить, поэтому просто отложил ее в сторону, сделав в памяти зарубочку. Поглядим попозже, если получится…

— У вас, экселленц, очень интересные суждения, — хм, что-то я пока лести от доктора не слышал. Это что, признание моих талантов или заход к вопросу с подковыркой? — А еще вы невероятно удачливы в предсказаниях, — так, а теперь надо слушать с особым вниманием… — Скажите, как вам удалось предупредить нашего кучера о засаде? Вы же ее не видели?

— Кстати, да, — влез Альберт. — Алекс, как тебе это удалось?

И что теперь? Признаваться им в наличии предвидения? А оно того стоит? Тут же то самое предвидение и проявилось, просигналив, что нет, пока не стоит. Что ж, значит, и не будем. Но что-то отвечать надо… Ну хорошо, пусть будет так:

— Я все-таки одаренный… — начало получилось туманным, но да ничего, сойдет.

— Прошу простить, экселленц, какого разряда? — с обычным для себя кивком-поклоном спросил доктор.

— Четвертого, — я постарался, чтобы ответ прозвучал скромно, уж не знаю, получилось или как, но тут приятель испортил мне всю музыку.

— Алекс — ученик профессора Левенгаупта, — с гордостью за столь продвинутого друга возвестил он.

— Вот как, — Грубер, похоже, такого оборота не ждал, но сразу взял себя в руки. — В этом случае многое становится понятным…

Что там стало ему понятным, что было непонятным и что оставалось непонятным до сих пор, он не сказал, а я не стал спрашивать, имелись вопросы и поважнее, поэтому я вернулся к разговору о разбойниках.

— К сожалению, мы не озаботились взять кого-то из них живым, — Альберт и доктор, если я не ошибся, сообразили, что камешек полетел в их огород, — поэтому узнать это сможем, лишь когда будут схвачены непосредственные похитители.

— Вот только когда это будет… — недовольно проворчал Шлиппенбах. — Еще и фон Прюлль этот…

— А что фон Прюлль? — похоже, надо дать коллегам возможность произнести некоторые слова самим. Для них же лучше будет, если не я это скажу, а они решат, что сами додумались.

— Что фон Прюлль?! — взвился Альберт. — Да он вообще не желает искать Катарину!

— А вы как считаете, доктор? — спросил я Грубера.

— Господин граф, на мой взгляд, несколько эмоционально оценивает ситуацию, — ага, я, значит, «экселленц», а сынок работодателя просто «господин граф», — но, должен с сожалением признать, что некоторые основания к такому предположению полицмейстер фон Прюлль своими высказываниями дает.

Ну что ж, вот и сказали. Теперь и мне можно. Сам я полагал, что прав, как ни странно, именно Альберт, и никакую баронессу фон Прюлль искать не горит желанием, но пока это не подтверждено даже моим предвидением, а тем более хоть какими-то фактами, говорить так не стану. По-другому скажу.

— Но если мы предоставим полицмейстеру сведения о баронессе, деваться ему будет ведь некуда, не так ли?

— Вы правы, экселленц, — подтвердил доктор. — Он будет вынужден либо всерьез приняться за следствие, либо убедительно объяснить причины своего бездействия. И не только нам объяснить. Но, прошу прощения, — с недоумением спросил он, — как мы сможем предоставить ему какие-то сведения, если он запретил нам их собирать?

— А разве я сказал, что именно мы будем их собирать? — изобразить невинность я, конечно, попытался, но играть в театре, похоже, работа не для меня. — Мы будем сидеть в гостинице и отдыхать, время от времени попадаясь на глаза полицейским, чтобы они видели наше бездействие, а уж кому рыть носом землю, в городе найдется.

— И кто же это? — скептически вопросил доктор Грубер.

— А вот кто, — я отодвинул от себя недопитый стакан минеральной воды и начал излагать коллегам свой план…

Более или менее ориентироваться в баварском диалекте, пусть и с пятого на десятое, я за этот год научился, так что, назвав мальчишку Вастлем, а не Себастианом, показал, что хоть и чужак, но что-то в местной жизни соображаю и вообще человек вроде как неплохой. Установлению контакта такой подход поспособствовал, и пусть я и дальше продолжал говорить на правильном немецком, а он на «боарише»[22], общались мы вполне нормально. Да, я вспомнил свой опыт с Ванькой Лапиным и решил, что раз это сработало в Москве, то и в Пассау сработает тоже. А почему, собственно, и нет? Мальчишки — они же везде мальчишки.

Вастля я присмотрел на городском рынке, где малец активно вел борьбу за существование, предлагая продавцам и покупателям широкий ассортимент услуг по сходной цене. За пфенниг-другой он подметал за прилавками, выносил мусор, помогал перебирать овощи и зелень, таскал чужие покупки, в общем, выполнял любую работу из разряда «подай-принеси». Выполнял, кстати, старательно и добросовестно. Было дело, ловко стащил яблоко с прилавка у зазевавшейся торговки, но за два дня наблюдения это противоправное действие оказалось единственным с его стороны. Ну, или единственным, которое заметил я.

Отношение Вастля к перспективе заработать никак не меньше полугульдена мне тоже понравилось. Глазенки, конечно, загорелись, но сначала он пожелал выслушать условия, затем задал несколько толковых и уместных уточняющих вопросов, и только получив и обдумав мои на них ответы, дал свое согласие.

Вастль должен был разыскать в городе приехавшую в красно-синей карете группу из четырех мужчин, двое из которых выглядят благородными господами (один, возможно, даже офицером), а двое слугами, и молодой благородной барышни, либо найти убедительные следы их пребывания и узнать, куда они уехали. Сделать это ему надлежало чем быстрее, тем лучше, и потому я сразу указал парню, что в одиночку он не справится, так что пускай подбирает себе помощников. Тут Вастль выразил некоторое сомнение, что полугульдена хватит на оплату работы целой команды, но я заверил его, что полгульдена — это именно его плата, а на остальных он получит еще столько же и распределять эти деньги между своими товарищами будет сам. Ну и помимо получившегося гульдена пообещал еще немного сверху, вспомнив, что с Ваней Лапиным в свое время ограничиться рублем у меня не вышло. На такие условия Вастль с видимым удовольствием согласился и оставалось только договориться о способе передачи сведений — мне не сильно хотелось, чтобы малый ходил к нам в гостиницу и хозяин донес бы об этом фон Прюллю. Сошлись на том, что я буду каждый день гулять по рынку в предобеденное время, и если у Вастля будет чем поделиться, пусть ищет меня там.

Доктор Грубер поначалу отнесся к моей идее весьма скептически, и когда я попросил его предложить альтернативный вариант поиска, даже честно над этим задумался, однако после полутора часов размышлений неизвестной мне степени напряженности признал, что ничего иного в имеющихся обстоятельствах придумать не смог. А вот Альберт мгновенно встал на мою сторону, чуть позже объяснив причину такой поддержки.

— Мальчишки найдут что хочешь, — с полной уверенностью заявил он и, коротко хихикнув, добавил: — Помню, когда мне было лет десять, мы с сыновьями кухарки и конюшего всегда точно знали, куда и когда пойдут купаться деревенские девчонки!

— Тебе разрешали общаться с детьми прислуги? — с недоумением спросил я. Сам я, например, такой возможности был лишен. Ну не я, конечно, а Алеша Левской, но теперь это одно и то же.

— А с кем еще? — искренне удивился граф. — Это ты в большом городе вырос, где у тебя были приятели среди ровни, а я в поместье, где ближайший благородный моего возраста жил даже не у соседей, а за лесом. Я и в школу деревенскую ходил, в гимназии только три года проучился перед поступлением в университет, правда, по усиленной программе.

М-да, вот тебе и оторванность аристократии от народа… А я все думал, откуда у товарища такое пристрастие к простолюдинкам? У меня-то от Лидии и Аглаи, понятно, ну теперь и с Альбертом все ясно…

Говорят, самые неприятные занятия — ждать и догонять. Охотно соглашусь, особенно с первым, до второго у нас дело пока так толком и не дошло. Сидишь в этой гостинице, медленно толстеешь, потому что единственное доступное развлечение — это еда и пиво, и даже толком не знаешь, движется дело или нет. Первые пару дней Вастль в условленное время на рынке не появлялся, и в закоулках моего сознания зашевелились червячки сомнения — а не решил ли малец за мои деньги просто ничего не делать, дожидаясь, пока я уеду из города? Когда Вастль не нарисовался и в третий день, червячки изрядно подросли и превратились в жирных неприятного вида червей, но на четвертый день мальчишка уже сам меня поджидал, сияя, как припасенный для него серебряный полугульден, который я для пущего эффекта не поленился еще и надраить суконкой.

— Ох, ваша милость, задали же вы работенку, — напуская на себя побольше важности, начал он, когда мы нашли место, где можно было поговорить без чужих глаз и ушей. — Но мы с приятелями все разузнали!

Я повертел пальцами надраенную монету, стимулируя словоохотливость юного сыщика, и тот с радостью продолжил:

— Все, как ваша милость сказали! Офицер в белом мундире, доктор да двое слуг и благородная барышня с ними. Офицера-то сам я не видал, его Ягль видел, говорит, не наш, но и не прайсс[23], совсем чужак какой-то. А барышню видел, красивая! И доктора с нею тоже видел! Только уехали они, вчера к ночи и уехали. Я как узнал, так и сюда бегом, мало ли, думаю, может, ваша милость пораньше прийти изволят…

Вот же!.. Подавив рвавшееся наружу ругательство, пусть мальчишка его бы и не понял, я принялся задавать наводящие вопросы, чтобы вытянуть из Вастля все. Эх, сюда бы Бориса Григорьевича Шаболдина, вот кто справился бы моментом! Но пришлось самому…

— Так, Вастль, по порядку давай. Где ты их видел? И где твой Ягль видел того офицера?

— Ну, Ягль вчера прибежал, сказал, что в Нидерхаусе они. Мы с ним туда побежали, но офицера я уже не видел. А барышня с доктором гуляли во дворе, то есть, барышня гуляла, а он присматривал за ней. И слуги были, так-то. А потом из окна кто-то крикнул, может, и офицер тот самый, и они в дом ушли.

Час от часу не легче! Ладно, спокойствие, только спокойствие…

— А Нидерхаус — это что? И в какой дом они ушли?

— Так крепость же, где Ильцштадт[24] начинается, ваша милость, — бодро начал малец и был уже готов продолжать, когда я переспросил:

— Крепость?

— Ну да, ваша милость, крепость.

Точно же! Видел я эту крепость, просто названия не знал. Солидный такой и явно старинный каменный замок у впадения Ильца в Дунай. Но раз это крепость…

— И что, там солдаты?

— Известно, солдаты, ваша милость. Куда ж в крепости без солдат-то? — кажется, Вастль уже жалел, что связался с таким бестолковым нанимателем. — Только их там два десятка всего, они цейхгауз[25] стерегут. А так там господин полицмейстер командует. А дом, говорят, еще в старину епископ для своих гостей построил, сейчас там начальство всякое из Мюнхена живет, когда приезжает, а так пустой стоит.

Оп-па! Господин полицмейстер, значит, командует? Ничего себе…

— А утром сегодня мы туда пошли все разведать, так и узнали, что вчера все они уехали, — в голосе Вастля появились виноватые нотки.

— Куда уехали, не слышал?

— Как же, ваша милость, слышал, — парнишка снова гордо засиял. — В Графенау они уехали, вот!

— А точно в Графенау? — спросил я, подпустив в голос строгости.

— Обижаете, ваша милость! — кажется, малый и вправду обиделся. — Самолично слышал, как один солдат другому жалился, что вчерась, значит, в обед проиграл денег в карты кучеру Лехнеру, а когда отыграться сможет, и сам не знает, потому как Лехнера к ночи отослали в Графенау, отвозить туда барышню и господ со слугами из гостевого дома!

Что ж, собранные Вастлем и его помощниками сведения на звание хороших новостей не тянули никак, но давали хоть какое-то более-менее внятное представление о происходящем. Поэтому я без колебаний вручил парню серебряный баварский полтинник да еще гульден медяками разного достоинства, и мы расстались довольные друг другом. Вастль побежал куда-то по своим мальчишеским делам, а я поспешил в гостиницу.

— Так, — только и смог сказать доктор Грубер, выслушав мое сообщение. — Так, — снова произнес он после почти минутной паузы.

Что там было у него «так», я не понимал, но чувствовал, что от Альберта сейчас толку мало и придется ждать, когда доктор соберется с мыслями. На это доктору Груберу хватило еще полминуты, после чего он заговорил четко и внятно.

— Итак, получается, что полицмейстер фон Прюлль прямо связан если не с самим похищением баронессы фон Майхоффен, то как минимум с ее похитителями. Поэтому сообщать фон Прюллю сведения, с такой изобретательностью добытые вами, экселленц, — последовал полупоклон в мою сторону, — было бы не только бессмысленно, поскольку ему они и так известны, но и неразумно, ибо тем самым мы показали бы, что знаем больше, нежели он об этом думает.

Хм, и не поспоришь. Я, кстати, пока вообще не представлял, как с нашими новыми знаниями поступить. Что ж, как говорится, ум хорошо, а два лучше. Ну у нас-то сейчас вообще прямо трехглавый Змей Горыныч, значит, и вообще чудесно.

— В связи с этим встает вопрос, — продолжил доктор Грубер, — о наших дальнейших действиях.

— Вопрос?! — Альберт вскочил со стула. — Какой еще вопрос?! Надо ехать в Графенау! И так уже десять дней прошло, как Катарину похитили!

Грубер посмотрел на графа как на неразумного ребенка, но говорить ничего не стал. Ждет, когда скажу я? А я что, я скажу…

— Надо, — подтвердил я, и, поймав разочарованный взгляд доктора, добавил: — Но если мы поедем в Графенау отсюда, фон Прюлль узнает об этом едва ли не раньше, чем мы наймем повозку.

— Но как же тогда… — начал былоАльберт, но я не дал ему договорить.

— Просто ехать в Графенау нужно не из Пассау. Вот, скажем, из Ландсхута было бы лучше.

— Из Ландсхута? — недоверчиво переспросил Альберт. — Если помнишь, когда мы ехали оттуда сюда, нас встречали не очень приветливо.

— Помню, — согласился я, — и знаю, как не допустить такого на этот раз.

— Тогда нужно немедленно возвращаться в Ландсхут! — ох, все бы Альберту немедленно… Прямо «здесь и сейчас», как говорится.

— А вот этого как раз делать и не следует, — возразил я приятелю. — Потому что в этом случае фон Прюлль сразу сообразит, что хоть что-то мы накопали. Тогда он может начать копать сам и, не дай Господь, доберется до мальчишек.

— И что же тогда нам делать? — опечалился Альберт.

— Изображать поиски, — пожал я плечами. По-моему, это было очевидно. — И пусть фон Прюлль требует от нас покинуть Пассау. Желательно в письменном виде, — закончил я под одобрительное кивание доктора.

Изображать поиски мы взялись сразу после обеда. Больше, правда, гуляли по городу, благо посмотреть здесь было что. По мне, так Пассау выглядел поинтереснее Ландсхута — и из-за холмов, на которых располагался, и из-за трех рек, на слиянии которых стоял, и из-за домов с улицами, которые были красивыми и ухоженными, но не смотрелись игрушечными, да и обе крепости — тот же Нидерхаус и еще Оберхаус — прибавляли городу солидности и основательности.

Ну и зарабатывать себе изгнание из Пассау мы тоже не забывали. Приставали с дурацкими вопросами к городским лавочникам, железнодорожным служащим, работникам на причалах, с демонстративно заинтересованным видом разглядывали пассажиров проезжавших мимо нас повозок, в общем, как говорилось в бывшем моем мире, старательно палились. В итоге желаемое получили, причем очень быстро — уже вечером полицмейстер вызвал нас к себе и вручил предписание покинуть Пассау и заранее запросить его, фон Прюлля, разрешение, если мы вдруг захотим снова посетить город. Так что я вспомнил еще одно выражение из полузабытой прошлой жизни — «каждая подпись ведет к тюрьме» — и попросил доктора Грубера сохранить сей исторический документ, чтобы впоследствии можно было использовать его против фон Прюлля. Впрочем, важность этой бумаги доктор оценил и без меня.

Рано утром мы, под надзором полицейского вахмистра, сели в поезд и еще до обеда снова оказались в Ландсхуте. Честно говоря, полицмейстеру фон Штеккену я обрадовался прямо как родному, да и он, похоже, рад был видеть нас снова. Тому, как у нас сложились (точнее, не сложились) отношения с полицмейстером Пассау, он не удивился, и отреагировал на наш рассказ привычным для себя и для нас образом — вспомнив жопу, дерьмо, свинью и очень тихо, едва слышно, пробормотав себе под нос что-то непонятное про Империю и ее тень. А мог бы, кстати, и заранее сказать. Или намекнуть хотя бы…

История с нападением разбойников вызвала у фон Штеккена куда больший интерес. Когда я предположил, что о нашем выезде из Ландсхута кто-то сообщил по телефону тем, кто уже непосредственно посылал этих уродов на дело, полицмейстер сразу со мной согласился. Я, кстати, был почти уверен, что он даже предполагал, кто бы это мог быть, но нам так и не сказал. Видимо, не хотел выносить сор из избы. Да и ладно, пусть сам со своими городскими делами разбирается, нам-то эти разборки вообще ни к чему, нам Альбертову кузину найти надо. Хорошо хоть, что фон Штеккен пошел нам навстречу в сокрытии нашего следующего выезда из города, а заодно дал пару полезных советов.

— Вообще-то в Графенау фон Прюлль считай что никто, — пояснил он. — Командовать там он может только своими людьми, которых туда послал. За порядок в округе отвечает земельная стража с управлением во Фрайунге, это по соседству. Там ротмистр Бек главный, зайдите к нему и в разговоре упомяните, что с фон Прюллем у вас, хм, отношения не сложились. Не скажу, что Бек после этого сильно вам поможет, но мешать не станет, это уж точно. И в самом Графенау лучше не останавливайтесь. Вы там чужих увидите, конечно, сразу, но и они вас увидят как бы не еще скорее. А раз на вас уже этих безмозглых разбойников натравливали, черт его знает, что может выйти. Там между Фрайунгом и Яндельсбрунном есть большой постоялый двор Хютенхоф, лучше места, чтобы квартировать, вы не найдете. Хозяину, Арнольду Пастеру, я с вами письмецо передам, все в лучшем виде будет.

Что ж, как говорится, и на том спасибо. Впрочем, меньше чем через час у нас состоялась еще одна полезная встреча — в полицию явился уже знакомый нам Герхард Мюллер. Собственно, фон Штеккен по нашей просьбе и послал за ним полицейского, в присутствии нескольких человек объявившего кучеру, что господин полицмейстер желает еще раз его допросить по поводу разбойного нападения. Не хотелось, чтобы нашу встречу с Герхардом кто-то отследил. В этот раз мы собирались нанять Герхарда с его экипажем и лошадьми не просто для разовой поездки, а на какое-то время — без транспорта в сельской местности делать нечего. Опять же, человек побывал с нами в деле, показал себя очень хорошо, так что для нас это был бы, пожалуй, идеальный вариант.

Видимо, и мы в качестве нанимателей Герхарду понравились, потому что к соглашению стороны пришли быстро. Вопрос с хозяином гостиницы, которую мы собирались покинуть, не прощаясь, взялся урегулировать фон Штеккен, вещи наши Герхард забрал ближе к вечеру, а в предрассветной темноте мы тихо выбрались на улицу, добрались до условленного места где Герхард уже нас поджидал, и рассвет встретили в дороге.

— Кстати, доктор, а что говорил полицмейстер фон Штеккен про какую-то «тень Империи»? — я решил малость развеять дорожную скуку, а заодно и разжиться новыми знаниями. Рассвет только-только занимался, Альберт бессовестно дрых, вот я к доктору и пристал.

— Тень Империи… — доктор Грубер хищно ухмыльнулся. — Так в Германии называют чиновников, которые, состоя на службе своему суверену, явно или скрыто действуют в интересах Империи, в том числе и тогда, когда имперские интересы противоречат суверенным. Для нас, пруссаков, как и для баварцев, это особенно болезненная тема.

— Почему? — мне и правда было интересно. В гимназии, помню, устройство Священной Римской Империи рассматривалось, но без особых подробностей. А тут с этими самыми подробностями столкнулся, можно сказать, лично.

— Видите ли, экселленц, — доктор устроился поудобнее и продолжил: — в имперскую казну Пруссия, благодаря своей развитой промышленности и обширной торговле, уже вносит денег сравнимо с Австрией, и в ближайшие несколько лет станет главным источником доходов Империи. Прусская армия не столь многочисленна, как австрийская, но и в Польской войне, и в обеих Датских войнах именно прусские войска приносили Империи победы. А главное — немцев в Пруссии живет намного больше, нежели в Австрии. Австрию с ее многочисленным венгерским и еще более многочисленным славянским населением вообще сложно признать немецким государством, — доктор скривился в презрительной усмешке. Хм, кажется, в бывшем моем мире на это же жаловался один малоизвестный австрийский художник[26]…

— То есть Империя существует во многом за счет прусского труда и прусской храбрости, но их плодами распоряжается Вена. Если вы полагаете, что нам, пруссакам, такое положение нравится, то совершенно напрасно, — завершил свою мысль доктор.

— А Бавария? — спросил я.

— С Баварией случай особый, — доктор явно обрадовался найти во мне внимательного и заинтересованного слушателя. — Император Рудольф очень стар, и вопрос о наследовании трона Империи встанет в самое ближайшее время. Обоих своих сыновей император пережил, и наследовать ему должен кто-то из внуков. Старшим среди них является принц Карл, кузен короля баварского, но в Вене уже давно в открытую говорят как о решенном деле, что императорский престол достанется эрцгерцогине Елизавете. Формальным основанием для передачи короны Елизавете служит то, что она дочь одного из сыновей императора, в то время как Карл — сын императорской дочери. Сторонники Карла резонно напоминают оппонентам, что передача трона по женской линии является мерой пусть и допустимой, но крайней, и потому основанием для наследования в данном случае должно быть именно старшинство. Пруссия готова поддержать баварского монарха, если он предпримет решительные действия для обеспечения законных прав своего кузена, в том числе и военной силой. Мы, конечно, считаем, что место императорской короне не в Вене, а в Берлине, но и Мюнхен в этом качестве устроит нас намного больше, нежели Вена.

Да-а-а… Тяжелый случай. Из гимназического курса истории я помнил, что воевать друг с другом ради власти в Империи германским государствам не привыкать, но последний раз такое было лет уже полтораста назад. Впрочем, и в оставленном мною мире такое бывало. Ладно, в конце концов это их, немцев, дело.

— Сложность тут заключается в том, — продолжал доктор, — что в Мюнхене очень сильна имперская партия. То есть, австрийская партия, если называть вещи своими именами. Ее возглавляет первый министр королевства граф Руфельд, поэтому «теней Империи» в Баварии намного больше, чем у нас в Пруссии, и чувствуют они себя здесь куда более свободно.

— Вот как? То есть получается, что Империя через свои «тени» как-то причастна к похищению баронессы? — только в политику вляпаться не хватало!

— Знаете, экселленц, — задумчиво проговорил Грубер, — мне бы очень этого не хотелось, но боюсь, что так и есть. Впрочем, в любом случае нам следует найти баронессу Майхоффен.

— Не только найти, доктор, — поправил я его. — Не только найти. Но и освободить.

Доктор Грубер молча проделал свой фирменный трюк с поклоном-кивком. Однако сейчас это было похоже именно на поклон несколько больше, чем обычно.

…Летний день тем временем вступал в свои законные права, солнце поднималось выше, а останавливаться у колодцев приходилось чаще. Переехав Дунай через мост в Деггендорфе, и проехав эту крупную деревню, мы неожиданно для себя оказались в совершенно другой местности, чем та, по которой двигались до сих пор. Если до Деггендорфа дорога пролегала по равнине и с обеих сторон ее обступали небольшие, пусть и многочисленные рощицы и лесочки, то сейчас наша повозка весело катилась среди пологих холмов, поросших густыми смешанными лесами. Впечатленные открывшимся видом, мы в восхищении осматривались, а Альберт даже попытался прямо на ходу что-то рифмовать.

— Байервальд[27], — пояснил Герхард. — Правда же, красиво?

Спорить никому из нас в голову не пришло. Красиво, да. Еще как красиво! И не только красиво, кстати говоря. Из-за холмистого рельефа и обилия деревьев мы намного чаще ехали через тенистые участки дороги, чем это было на правом берегу Дуная.

…Обсудив наши дальнейшие действия, мы решили начать с официальной части, посетив управление земельной стражи. Как и обещал фон Штеккен, упомянутое доктором Грубером «недопонимание» с полицмейстером фон Прюллем вызвало у ротмистра Бека, пожилого и на вид изрядно потрепанного жизнью служаки, одобрительную ухмылку.

— Вы же через Графенау ехали? — спросил он.

Это да, ехали мы как раз так. Альберт все порывался посмотреть по сторонам, пока проезжали эту то ли большую деревню, то ли малюсенький городок, но мы с доктором от такого любопытства его удержали. Нечего пока что показывать всем и каждому свое присутствие, фон Прюлль, если не дурак, должен был бы снабдить похитителей нашими приметами.

— Там сейчас люди фон Прюлля отираются, — сказал Бек, услышав что Графенау мы проезжали. — Что они там забыли, не знаю, да и знать не хочу, сказать по чести. Делать им тут у нас, как по мне, нечего.

И тут Альберт не выдержал — выложил всю историю с похищением баронессы фон Майхоффен и всеми его последствиями, имеющими место на текущий момент. Мы с доктором недовольно переглянулись, но это единственное, что здесь и сейчас можно было сделать.

Ротмистр Бек задумчиво пожевал губами, медленно переложил несколько бумажек на столе и веско сказал:

— По службе я пока никаких сообщений и указаний на сей счет не получал. Поэтому так: я велю записать ваше обращение ко мне, вы его подпишите, но дату ставить пока не будем. Иначе мне придется подать это наверх, а оттуда все спустится в том числе и фон Прюллю. А я тем временем подумаю, что тут можно сделать. Вы где остановиться собираетесь?

— В Хютенхофе, — ответил доктор.

— У Пастера, значит, — усмехнулся ротмистр. — Хорошее место. Если что, буду знать, куда за вами послать.

Ну да, как и говорил фон Штеккен — и помощи особой нет, и помех не просматривается. Впрочем, и так куда лучше, чем оно было в Пассау.

Официальная часть на том и закончилась, мы отправились дальше и уже вскоре оказались на месте. Выглядел постоялый двор Хютенхоф солидно и основательно. Тщательно выбеленные стены двухэтажного каменного дома с мансардой, балконы, на деревянных оградах которых теснились самые разнообразные цветы, вымощенный камнем двор с большой конюшней и менее крупными, но столь же серьезными хозяйственными постройками, которые язык не поворачивался назвать сараями — все говорило о том, что дело процветает, а следовательно, и гостей здесь ждут комфорт, уют и спокойствие.

Такая же солидная основательность бросалась в глаза и внутри — массивная мебель, кованые люстры, на крепких цепях подвешенные к толстым брусьям под потолком, белоснежные льняные скатерти с вышивкой, опрятно одетая прислуга. Большая зала на первом этаже, судя по мебели, одновременно служила холлом и столовой. Особого многолюдья не наблюдалось, и очень юная, однако же здоровая как лошадь, девица откровенно скучала за стойкой. Впрочем, нас она увидела быстро и сразу же включила радушную улыбку.

— Что угодно господам? — поинтересовалась она.

— Для начала, нам нужен хозяин. У нас для него письмо, — ответил доктор Грубер.

Юная лошадка резво ускакала за дверь и не прошло полминуты, как вернулась с солидным, под стать заведению, усачом.

— Арнольд Пастер, — представился он. — Чем могу услужить?

Доктор Грубер передал ему сложенный вчетверо лист бумаги — заморачиваться с конвертом фон Штеккен не захотел.

Шикнув на девчонку, попытавшуюся заглянуть ему через плечо, хозяин прочитал послание и, даже не поворачиваясь к девочке, скомандовал:

— Густля и Андерля зови, да пусть пошевелятся!

— Да, папа, — дисциплинированно отозвалась та и побежала выполнять. Хозяйская дочка, значит…

Увидев явившихся по вызову хозяина Густля и Андерля, я не смог сдержать улыбки — моментально вспомнились те самые «двое из ларца, одинаковых с лица». Густль тут же был послан за нашими вещами, а Андерль отряжен помочь Герхарду распрячь лошадей, пристроить их в конюшню, а повозку откатить на крытую стоянку.

Хозяин распорядился подать пива и закусок, что с его стороны оказалось прямо-таки образцом человеколюбия — в дороге мы ограничились лишь хлебом и сыром, запивая их водой из колодцев. Затем та самая хозяйская дочка развела нас по комнатам и сказала, что на обед нас позовут, как только он будет готов. Устроили нас с максимальным в имеющихся условиях шиком — каждому, включая Герхарда, досталась отдельная комната, пусть и небольшая (Герхарду так совсем уж каморка), девочка, носившая редкое для Южной Германии имя Астрид, показала, куда выложить белье для стирки, верхнюю одежду и обувь для чистки, пообещала прислать слуг с водой для умывания и с особой гордостью за продвинутую клиентоориентированность семейного бизнеса похвасталась наличием душевой, куда утром и вечером закачивают горячую воду.

На обеде хозяин подсел к нам за стол. Начали мы с того, что договорились об оплате его гостеприимства, то есть просто без торга согласились на названные им цены, не особо, надо сказать, и высокие, хотя почти наверняка повыше, чем для обычных клиентов.

— Господин фон Штеккен пишет, что вам надо будет последить кое-за-кем в Графенау. Это так? — поинтересовался Пастер.

— Так, — ответил Альберт. Нам с доктором оставалось только подтвердить.

— Есть один надежный человек, — деловито сказал Пастер. — Подойдет попозже.

В ожидании обещанного надежного человека мы сосредоточились на поглощении обеда, но уже через минут пять с сосредоточенностью начались неожиданные затруднения. В зале появилась та самая Астрид Пастер вместе с еще одной девчонкой столь же юного возраста, похожей на нее — такая же высокая светлогривая лошадка. Девочки принесли цитру и мандолину, уселись за пустой стол и начали играть. Играли они на удивление здорово, а уж когда еще и петь начали, немногочисленная публика одобрительно захлопала и загалдела.

— Дочка моя, Астрид, со своей подружкой Франциской Паули, — мы тоже увлеклись приятным зрелищем и не заметили, как подошел хозяин, да не один. С ним рядом стоял высокий и крепкий малый лет, наверное, тридцати, одетый, как и почти все здесь, по-баварски, загорелый, рыжеватый и голубоглазый, с пышными усищами. — А это Пауль Лингер, я вам о нем говорил.

— Тогда еще один обед, — распорядился Альберт. — Пауль, присаживайся, — это он уже Лингеру.

— Благодарю, ваша милость, — Лингер устроился за нашим столом, — но я не голоден. Вот от пива и обацды не откажусь.

Альберт глянул на хозяина, тот молча кивнул и пошел к стойке. Уже через пару минут перед Лингером стояли кружка, тарелка с обацдой и блюдце с парочкой брецелей.

— Арнольд мне сказал, вам надо приглядеть за приезжими в Графенау, — отхлебнув пива, малый перешел к делу.

— Надо, — подтвердил Альберт. — А еще нам надо узнать, как подобраться к дому, где они сидят, и как проще убраться оттуда. И в какое время лучше всего это сделать.

— Хм, такой интерес гульденов на пять потянет, — назвал Лингер цену.

— А не на три? — с усмешкой уточнил Альберт.

— Тогда на четыре, — улыбнулся Лингер. — И половину вперед.

— Договорились, — Альберт протянул Лингеру руку, тот явно удивился, но протянул свою навстречу и крепкое рукопожатие скрепило достигнутую договоренность. Тут же пара серебряных монет перебралась из кармана Альберта в карман Лингера.

Девчонки, Астрид с Франциской, начали рассказывать в лицах какие-то короткие истории, судя по дружному смеху публики, очень забавные. Увы, но говорили они на столь жутком диалекте и так быстро, что я этого юмора не улавливал. Альберт и доктор Грубер, похоже, также были лишены возможности оценить мастерство девчат в разговорном жанре. Зато общий интерес собравшихся к юным артисткам позволял спокойно говорить о наших делах.

Альберт снабдил Лингера описанием некоего чужака, который выдает себя за имперского ордонанс-капитана Мальфи, человека, именовавшего себя доктором Вайсманом, двух состоявших при них слуг и, ясное дело, своей кузины. Допив пиво и доев обацду, наш новый помощник отправился отрабатывать свои четыре гульдена, а мы, закончив с обедом, поднялись к себе в комнаты.

Снова мы увидели Пауля Лингера через день. На этот раз отказываться от обеда за наш счет он не стал, и в ожидании подачи заказанной еды начал излагать добытые сведения.

— Вот уж не думал, ваша милость, что за тюрьмой присматривать придется, — начал он. — Барышню там считай что в тюрьме держат, — ответил он на наши изумленные взгляды. — Они сняли дом на отшибе и все там сидят. Еду им туда и приносят. Только там еще одна женщина есть, служанка из местных, ее прямо в Графенау и наняли.

Что ж, логично — какие-никакие условия пленнице такого положения обеспечивать надо, и здесь без прислуги женского пола не обойтись. Заодно наличие служанки успокоило нас всех в плане того, что угроза чести баронессы смотрелась при таком раскладе не сильно вероятной. Хоть что-то хорошее услышали…

— Гулять барышню выводят перед обедом и перед ужином, — продолжал Лингер. — Одну не выпускают, с ней всегда толстяк выходит, которого ваша милость доктором называли. Вот не сойти мне с места, но он ее магией держит! Она прямо вся такая как полусонная ходит.

А вот это хуже. Если Катарину контролируют магически, увести ее оттуда без шума не получится. Придется и пострелять, и железками помахать, и обеспечить себе погоню на хвост — если в Графенау и не останется, кому гнаться за нами, то фон Прюлль уж точно найдет, кого на это отрядить…

— А офицера я никакого не видел, — в голосе Лингера зазвучали извинительно-недоуменные нотки. — Да, их без барышни да служанки четверо, как ваша милость и говорили, но никого в мундире нет. Один, правда, по приметам-то похож — и чужак чужаком, и волосы черные, и усики тонкие, но без мундира. И еще у него шрам на лбу, вот так, — Лингер, не зная русской приметы не показывать на себе, провел указательным пальцем по лбу от левого виска к правому. — А про шрам ваша милость ничего не сказали.

— Шрам на лбу?! — чуть не одновременно выдали мы с Альбертом.

— Ну да, ваша милость, как будто ему чем острым прочертили, — Лингер нашего удивления явно не понимал. Ну, подумаешь, шрам на лбу? Бывает, что ж тут такого прямо уж удивительного?

Мы с графом ошалело переглянулись, а потом я до невозможности грязно выругался.

— Я чего-то не знаю? — недоуменно поглядывая то на меня, то на Альберта, спросил доктор Грубер, когда Лингер ушел. Пришлось нам с Альбертом рассказывать всю историю про Орманди — про его неумелые шуточки, про попытку натравить на меня уголовников, про двойной мензур, про исключение из братства и фактическое изгнание из Мюнхена. Альберт не забыл упомянуть и о вольностях венгра с уплатой членских взносов — видимо, для полноты картины.

— Дело осложняется, — озадаченно и недовольно заключил доктор. — Тем более, что этот Орманди — имперский рыцарь. Опять Империя, черт ее раздери! Или… — тут он на несколько секунд запнулся, — …или похищение баронессы — это его месть вам обоим?

Теперь пришлось задуматься нам с Альбертом. Не знаю, что там думал он, мне же представлялось, что похищение его кузины никакой местью ни ему, ни мне не является. Орманди, конечно, тот еще урод, но… Как-то уж слишком натянуто. Нет, что хотите со мной делайте, а похищение баронессы фон Майхоффен никакого отношения ко мне не имеет. Я уже собирался поделиться этим умозаключением с доктором и графом, как вдруг внезапно пришедшая в голову мысль заставила притормозить.

Ладно, — подумал я, — пусть похищение и не имеет отношения ко мне, но это же не значит, что я не имею отношения к нему, не так ли? Это как? — спросите вы. А вот так! Не были ли попытки Орманди сделать меня потерпевшим от нападения уголовников или жертвой «несчастного случая» продиктованы стремлением устранить некоего русского графа от участия в последующих поисках пропавшей кузины графа фон Шлиппенбаха? А что, очень и очень могло именно так и быть. Уж Орманди, зная о нашей с Альбертом дружбе, не составило бы труда предсказать, к кому именно обратится граф за помощью в таком случае…

Я вновь был уже готов потрясти коллег титанической мощью моего разума, как снова в последний момент остановился. Это что же получается, а? Кто-то настолько серьезно оценивает мои способности и возможности, что учитывает их в своих планах? И это уж точно не Орманди, у него на такое мозгов не хватило бы. Передать свои наблюдения куда-то на сторону — это он запросто, но придумал и спланировал всю комбинацию кто-то другой, поумнее. А с чего бы таинственному планировщику так высоко меня оценивать? Ответ лежал, как говорится, на поверхности, и совсем мне не нравился. Потому что для такой оценки нужно знать, на что я способен. Именно знать, а не предполагать и уж тем более не гадать — хоть на кофейной гуще, хоть на картах. А единственный в Мюнхене человек, который обладает такими знаниями в максимальном объеме и с наибольшей степенью достоверности — это господин профессор Вильгельм Левенгаупт.

Сам ли профессор поделился с кем-то сведениями о своем отмеченном ученике, или нет, это я еще выясню. Обязательно выясню. Нельзя такое оставлять просто так. Из-за моей отмеченности я и так четыре раз запросто мог расстаться с жизнью, и продолжение такой тенденции в мои планы на будущее никак не вписывалось. Но это потом. Сейчас надо решить проблему с Альбертовой кузиной. Решить проблему — это значит не только освободить юную баронессу, но и разобраться с причинами и возможными последствиями ее похищения…

Впрочем, соображениями о наиболее вероятной роли Эдмунда Орманди в этом запутанном деле я с Альбертом и доктором все-таки поделился. Как я и ожидал, оба с моей оценкой в общем и целом согласились, разве что Альберт сделал это более эмоционально, проехавшись по имперскому рыцарю в выражениях, далеких от того, что предписано этикетом, а доктор Грубер просто признал, что я, вероятнее всего, прав. Дальше обсуждение вопроса завязло в различных предположениях, допущениях и прочем словоблудии, но как-то незаметно подобрался вечер, и нашим вниманием завладели более приличествующие этому времени суток дела — ужин, мытье, отход ко сну.

Рано утром, едва мы успели умыться, побриться и позавтракать, по наши души явился сержант земельной стражи в голубом мундире и объявил, что господин ротмистр Бек наипочтительнейшим образом приглашает нас к себе и со всем уважением просит воспользоваться его приглашением как можно скорее. Мы благоразумно решили, что такую просьбу игнорировать было бы неправильно, и Альберт велел Герхарду запрягать лошадок. Дисциплинированный сержант имел, как я понял, приказ нас сопровождать, каковой со всем тщанием и исполнил, двигаясь верхом впереди нас.

— Вот что, господа, — после обмена положенными приветствиями ротмистр Бек сразу перешел к делу, — мне стало известно, что по полиции и земельной страже разослан циркуляр о похищении неизвестными лицами баронессы фон Майхоффен. Именно стало известно, потому что сам я упомянутого циркуляра не получал.

Дав нам немного времени осознать и прочувствовать весь идиотизм ситуации, ротмистр добавил:

— Как вы понимаете, я ничего вам не говорил, вы ничего не слышали, и ничего о том, что вы намерены предпринять, я не знаю. Но один совет все же прошу принять.

Так, а вот сейчас стоит слушать особенно внимательно…

— Следить не будем говорить за кем вы ведь Пауля Лингера наняли? — ответа вопрос явно не требовал, и мы с пониманием промолчали. — Так вот, — продолжал Бек, — Лингер в наших местах человек, хм, известный, и если уж я знаю, что он работает на вас, то это могут узнать и… — он сделал многозначительную паузу, — …и другие. Поэтому вам лучше бы не привлекать Лингера к поискам места, где можно будет спрятаться и некоторое время пересидеть после того, как вы сделаете то, о чем я ни малейшего представления не имею. Зайдите сейчас в пивную Шустера, там к вам подойдет Антон Хефер. Возьмет он недешево, но доверять ему вы вполне можете.

Что ж, совет вполне дельный, и мы без особых колебаний решили ему последовать. Попрощавшись с ротмистром, мы направились в рекомендованную нам пивную для встречи с его, ротмистра Бека, человеком — в том, что этот Хефер именно таковым и является, никто из нас не сомневался.

Антон Хефер появился в пивной примерно через час после нас, когда ожидание нам начало уже надоедать. Невысокий плотный крепыш с большими сильными руками и седеющей бородой подсел за наш стол и сразу же спросил, подойдет ли нам домик в лесу. Со слов Хефера, там есть где пристроить повозку Герхарда, рядом родник, а место довольно глухое. Ну, по здешним понятиям глухое. У нас-то глухие места поглуше будут, пожалуй. За свои услуги как проводника и в последующем поставщика съестных припасов Хефер запросил аж десять гульденов. М-да, явно не скромничал мужик, понимая, что деваться нам особо и некуда. Хорошо, мы еще в Пассау заглянули в банк и пополнили запасы наличности, вот они и пригодились.

Собственно, до перехода к решительным действиям нам оставалось сделать еще два дела. Во-первых, неплохо было бы провести личную, так сказать доразведку места, где содержат Катарину, а, во-вторых, назначить, наконец, время для осуществления того, о чем ротмистр Бек, хе-хе, никакого представления не имеет. Да, еще и само предстоящее действие хоть как-то спланировать было бы неплохо.

Велев Герхарду ехать в Графенау, но не шибко при этом торопиться, мы вооружились картой, чтобы прикинуть дальнейший маршрут. Увы, но на карте были обозначены только нормальные дороги, лесным тропам, где нам можно было бы проехать, места не нашлось, а следовательно, выходило, что либо нам придется в самом Графенау разворачиваться в обратном направлении, что может привлечь нездоровое внимание к нашей повозке, либо нужно делать уж очень большой крюк на обратном пути. В итоге решили действовать по обстановке, в зависимости от того, где именно стоит интересный нам дом.

Нам повезло. Дом, описание которого дал нам Пауль Лингер, действительно стоял на отшибе, но с дороги, она же главная улица деревни, его было видно. Пока Герхард старательно изображал устранение внезапных технических проблем с повозкой и упряжью, мы успели, укрываясь в тени поднятого верха, по очереди воспользоваться подзорной трубой, имевшейся у Альберта.

— Это Катарина! — слава Богу, у Альберта хватило ума не повышать голос. — Я ее вижу! Да, точно она!

Ясное дело, следующим пользователем оптического прибора стал доктор Грубер, также уверенно опознавший баронессу. Мне было проще, я Катарину фон Майхоффен никогда раньше не видел, поэтому не морочил себе голову ее опознанием, а высматривал удобные подходы к дому. Приглядев такой подход и отметив, что на прогулку пленницу вывели в сопровождении одного лишь человека, который, судя по всему, был тем самым доктором Вайсманом, я напомнил коллегам, что пора бы и сворачиваться. Развернуться нам удалось в таком месте, которое, по моим прикидкам, из дома, где держали похищенную баронессу, видеть никак не могли, и мы покатили обратно.

Спор о времени проведения операции по освобождению Катарины начался, естественно, прямо в дороге. Альберт требовал провести акцию сегодня же, во время вечерней прогулки, я с ним соглашался в плане времени суток, но предлагал провернуть дело завтра, а доктор Грубер в своей обычной манере с умным видом обдумал наши слова и встал на мою сторону, мотивируя свое мнение необходимостью тщательной подготовки.

Собственно, эту самую тщательную подготовку мы начали, еще не добравшись до Хютенхофа — во Фрайунге мы разыскали Антона Хефера и договорились, где и когда он завтра будет нас ожидать. А в Хютенхофе, плотно пообедав, взялись приводить в максимальную боеготовность уже знакомое мне оружие, в процессе обсуждая детали завтрашней операции.

План, появившийся в результате не самых корректных обсуждений, но в итоге единогласно утвержденный, особой изощренностью не отличался. Нужно тихо и незаметно подобраться как можно ближе к дому со стороны заднего двора, далее Альберт должен привлечь внимание Катарины и в дальнейшем заняться непосредственно ее освобождением, то есть вывести девушку со двора, мне с моим опытом хоть какого-то противодействия магическим атакам надлежит отвлечь внимание доктора Вайсмана, а когда Катарина окажется у нас, мы с доктором Грубером откроем огонь по всем, кто выберется из дома, исключая, разумеется, женщину-служанку. Честно говоря, меня план не вполне устраивал — я предлагал начать с отстрела доктора Вайсмана, чтобы проблем с магическим воздействием вообще не возникло, но Альберт с доктором кое-как меня отговорили. И эти люди мне еще рассказывали о пользе оружия в их повседневной жизни дома! Гуманисты недоделанные! Справедливости ради скажу, что обосновывали они свое нездоровое человеколюбие нежеланием создавать проблемы ротмистру Беку, раз уж он пошел нам навстречу. Вроде как предумышленное убийство на подведомственной ему территории может выйти Беку боком, простите за невольный каламбур. Как бы там ни было, в одиночку противостоять двоим — удовольствие ниже среднего даже когда знаешь, что ты прав. Так что я вынужден был согласиться, но про себя решил действовать по обстановке, а не по предварительной договоренности. Победителей не судят, знаете ли.

Остаток дня прошел как-то бестолково. Альберт ходил из угла в угол, доктор Грубер просто отдыхал (кажется, поспал даже), я же извлек из саквояжа предусмотрительно взятого с собой Дюрнбергера и принялся внимательно его читать. Пусть времени до конца каникул оставалось еще много, учебу никто не отменял. Да и книга интереснейшая, от ее чтения я получал искреннее удовольствие.

То же самое продолжилось с утра и до обеда. На обеде опять появился Лингер, мы заплатили ему вторую половину условленного гонорара, на чем и попрощались. Он такому обороту явно удивился, наверняка рассчитывая на продолжение сотрудничества, но, как говорится, не срослось. Кажется, Альберту удалось заставить Лингера думать, что наша задача — именно разведка, а вовсе не освобождение пленницы. Во всяком случае, Шлиппенбах честно старался.

С Арнольдом Пастером мы тоже попрощались, чуть-чуть добавив ему денег сверх оговоренной платы. Астрид и Франциске, снова блеснувшим своими талантами, лично я вручил по полгульдена. Хорошие девчонки. Да, маловаты, конечно (им, как выяснилось, было всего-то по двенадцать), но годика через три вырастут такими красавицами, что только держись!

А сам обед мы, можно сказать, проигнорировали. В смысле есть ничего не стали и даже пива не попили. Это я объяснил Альберту и доктору, что на голодный желудок человек злее дерется и легче выживает, получив ранение в живот.

— Вы разве воевали, экселленц? — удивился доктор Грубер.

— Я нет, а вот мой дядя и старший брат моего приятеля по гимназии воевали, — вспомнил я Якова Селиванова, так и не ставшего даже женихом моей двоюродной сестрицы, чтоб ей в аду сковородка самая неудобная досталась. Впрочем, Васька писал, что Якову невесту уже приискали, так что все в порядке. А ведь он даже не знает, как ему повезло не заполучить себе такую жену, а с нею — и такую тещу…

Ладно, вернемся из прошлого в настоящее. А в настоящем у нас были сборы, начавшиеся с создания запасов съестного. Немцы — люди практичные. Пусть мы и воздержались от еды, но раз уж она оплачена, Альберт с доктором предложили по максимуму забрать ее с собой, потому что еще пригодится. Спорить я с ними не стал.

Перед выдвижением я попытался воспользоваться предвидением, к которому в последнее время обращался нечасто, стараясь не расходовать умственные и душевные силы. Предвидение дипломатично отмолчалось, но я посчитал это хорошим признаком. Грози мне, а значит, и нашему делу, какая неприятность, оно бы уж точно просигналило.

Выдвинулись с таким расчетом, чтобы успеть и не шибко при этом торопиться, тем более, что транспорт наш мы планировали оставить чуть подальше от места, во избежание раннего обнаружения противником, и потому часть пути предстояло проделать мало того, что на своих двоих, так еще медленно и на полусогнутых, стараясь продвигаться по возможности незаметно и бесшумно. С бесшумностью у нас некоторые затруднения имелись, но тут на нашей стороне выступил ветерок, заставивший шуршать листву на деревьях и кустах, а по части незаметности нас выручали купленные еще в Ландсхуте полотняные плащи-пыльники веселенького зеленовато-сероватого цвета. Двигаться, тем не менее, было тяжеловато — из-за того, что мы обвешались оружием, да взяли с собой побольше сменных барабанов. Лучше уж перестраховаться, чем в критический момент не иметь возможности отбиться от численно превосходящего противника.

Устроившись в не очень-то удобных скрюченных позах за низким заборчиком, мы ждали, когда Катарину выведут на прогулку. Вот тут предвидение и зашевелилось, нашептывая мне, что все у нас пойдет не так, как мы планировали. Впрочем, ни о каких опасностях и засадах оно не предупреждало. Во всяком случае, пока не предупреждало.

Та-а-к… Вот они и начались, те самые обещанные предвидением отступления от плана. Девушка вышла из дома одна, вообще без какого-либо сопровождения. А это плохо, потому что все похитители остались в доме. Следовательно, мы, прикрывая отход, будем стрелять из-за не дающего почти никакой защиты решетчатого заборчика, а в нас будут стрелять из каменного дома. При том, заметим, мы будем стрелять вдвоем, а они — вчетвером. Нехорошо, очень нехорошо…

Но когда я понял, почему пленницу выпустили одну, обстановку я оценил уже не как просто нехорошую, а как очень и очень плохую. Даже мне, никогда раньше баронессу фон Майхоффен не видевшему и не знавшему, как она выглядит в обычном своем состоянии, было заметно, что девушка не в себе. То самое магическое воздействие, чтоб его!..

— Альберт, — прошепнул я. — Видишь? Она не в себе…

— Вижу, — так же шепотом отозвался граф. — Черт!

— Доктор, — это я уже Груберу, — сейчас мы с вами стреляем на любое движение в любом окне и в каждого, кто выйдет из дома. Не хотите убивать, стреляйте в ноги.

— Почему в ноги? — удивился он.

— Потом расскажу, — оборвал я его.

Чего это я раскомандовался? А что еще делать, если они, увидев состояние Катарины, сами сидели, ничего не соображая?! Тут хоть какая-то организующая и направляющая сила требовалась, вот я таковой силой себя и назначил, раз эти умники сами не догадались.

Катарина тем временем вела себя странно — медленно бродила туда-сюда, хаотично меняя направление движения, иногда останавливалась и оглядывалась по сторонам, будто пытаясь понять, где она и почему тут оказалась, а то и вообще замирала на месте, какое-то время изображая статую. Движения девушки были замедленными и смотрелись не очень-то и естественно. Никакого шевеления за окнами дома не наблюдалось, поэтому и мы с доктором Грубером огонь пока не открывали.

Как я понимал, рано или поздно хаотичное перемещение Катарины по двору должно было привести ее поближе к калитке, недалеко от которой мы затаились, и мысленно молил Бога, чтобы это произошло как можно скорее. Похоже, Господь мои молитвы услышал — минуты через полторы девушка снова застыла на месте шагах в десяти от выхода на свободу. Только вот выходить явно не собиралась.

— Альберт, выводи ее! — команда оказалась излишней, граф сообразил сам. Держа револьвер наизготовку, он открыл калитку, буквально подлетел к девушке и обхватив ее свободной рукой, потащил со двора.

Ах ты ж, мать-перемать! Похоже, программа, залитая в голову Катарины, никакой свободы не предусматривала, потому что девушка отчаянно упиралась и пыталась вырваться из рук своего избавителя. И до кучи, как будто и ее поведение само по себе не было проблемой, в доме раскрылась дверь, в которой появился невысокий пухловатый человечек, каковой не мог быть никем иным, кроме как тем самым доктором Вайсманом.

Вскинув карабин, я выстрелил. Мимо, м-мать! Вайсман тут же отступил назад, а из дверного проема кто-то пальнул в ответ. Я сделал два выстрела, Грубер еще разок добавил, и на порог вывалился одетый по-крестьянски человек, судя по рыжим волосам — не Орманди. Жаль…

Катарина так и продолжала вырываться из объятий кузена, всячески мешая ему тащить ее на свободу. Значит, Вайсман продолжает ее контролировать… Эх, была, не была!

Перемахнув через заборчик, я выхватил шашку и встал между Катариной с Альбертом и домом, выставив клинок перед собой, чтобы пресечь линию воздействия Вайсмана на Катарину. Только вот своего противника я явно недооценил — судя по отчетливо слышавшейся возне позади, пленница не переставала сопротивляться попыткам ее освободить.

Азарт доктора Вайсмана я недооценил тоже. Выйдя из дома, он начал сокращать дистанцию, медленно, маленькими шажками, наступая на меня. В голове помутилось, ни с того ни с сего появилось желание опустить шашку и присесть отдохнуть. Ага, как же, прям ни с того, ни с сего! Да он, гад, перенес магическое давление на меня! И не боится, сволочь, потому как я сам же и перекрываю Груберу линию огня! О-о-ох-х… Тяжело-то как… Шашка в руке как будто стала весить пару пудов… Нет! Только не опускать ее! И ноги слабеют… Держаться! Держаться изо всех сил! Только держаться!..

Сзади-справа грохнул выстрел. Доктор Вайсман взвыл на неожиданно высокой ноте и осел на землю, нелепо суча ногами и прижимая руки к животу. Молодец, Альберт, выручил! Тут же стрельнули из окна второго этажа, и пуля, мерзко свистнув возле уха, сбила с меня шляпу. Доктор Грубер начал палить в окно, оттуда ему ответили, и под прикрытием этой перестрелки я решил покинуть, наконец, двор, а заодно придать скорости Альберту с Катариной.

Ого! Не Альберту, оказывается, надо сказать спасибо! Граф тащил кузину за руку, а она, держа другой рукой револьвер, тоже палила в окно, откуда меня так неласково приветили. Звонкий щелчок удара курка по опустевшему барабану — и я хватаю девушку за руку с револьвером. Вдвоем вытащить Катарину со двора оказалось куда легче.

Так, а вот сейчас нам придется несладко… Доктор Грубер, привалившись боком к забору, зажимал рукой левое бедро, и между его пальцами струились тоненькие красные ручейки. Только бы не бедреную артерию! Я кинулся к доктору, от души матюгнув Альберта, чтобы он уводил явно пришедшую в себя Катарину подальше и побыстрее, а на дворе тем временем нарисовались с ружьями наперевес Орманди собственной персоной и оставшийся слуга.

Подхватив свой карабин, прислоненный к забору рядом с Грубером, я выпустил в сторону врагов все три остававшиеся в барабане пули, а затем взял карабин Грубера и добавил еще два выстрела. М-да, тренироваться мне еще с огнестрелом и тренироваться — слуга так и остался неподвижно валяться на земле, но главную мишень поразить не удалось, Орманди улизнул обратно в дом. Кажется, он зажимал рукой левое плечо, но, черт бы его побрал, уверен в этом я не был.

Оторвав руку доктора Грубера от бедра, я облегченно вздохнул — кровяной фонтанчик не забил, стало быть, артерия не задета. Понимая, что тратить время на перевязку было бы неразумно, я рывком поднял Грубера на ноги, закинул его руку себе на плечо и под аккомпанемент сдавленных стонов и шипящих ругательств потащил доктора вслед за Альбертом и Катариной.

Герхард со своей колесницей ждал нас в конце главной улицы. Граф с кузиной уже стояли рядом, Альберт, увидев нас, кинулся на помощь, и уже через несколько мгновений мы сидели в повозке, немедленно тронувшейся в путь. Катарина сразу же принялась оказывать первую помощь доктору Груберу, перевязав его рану рукавом, оторванным от изъятой из саквояжа кузена рубашки. Сильна девочка, нечего сказать!

Через несколько минут, прошедшие в постоянном высматривании погони или засады, мы увидели Антона Хефера, стоявшего на обочине дороги и махавшего нам рукой. Остановившись, чтобы подобрать нового пассажира, дальше мы двинулись, подчиняясь его указаниям. Добравшись до Шонберга, мы вместе с дорогой повернули на Хенгерсберг, но на полпути свернули в лес. Ехали мы медленно, но все равно очень скоро настал момент, когда лошадей пришлось выпрягать и вести в поводу, а повозку протаскивать через реденький подлесок на руках, да и ее уже минут через пять оставили, старательно замаскировав ветками. Если учесть, что приходилось еще помогать передвигаться раненому Груберу, назвать темп нашего продвижения «скоростью» было никак нельзя. Еще сколько-то времени — и мы уперлись в спрятанный среди подлеска забор, а затем, обойдя его по кругу, оказались перед входом на полянку, часть которой занимал домик, коему и предстояло стать нашим прибежищем на ближайшее время.

Уж не знаю, есть ли в баварских сказках что-то подобное нашей избушке на курьих ножках, но это точно не про стоявший перед нами домишко. Да и домишком-то я его называю так, для красного словца. Нормальный такой дом, что называется, «не вверх, но вширь», на той же полянке — коновязь, поленница под навесом и сортирная будка. Легкое журчание, слышное за домом, выдавало присутствие обещанного родника, вокруг царили тишина и умиротворение. Хорошо! Хефер, пожелав нам всего хорошего, на том нас и покинул, но предварительно мы с ним договорились, что завтра он принесет еду по составленному Альбертом списку.

— Катарина, позволь представить тебе моего друга русского графа боярина Алексиса Левского! — несколько пафосно провогласил Альберт. — Граф Левской любезно согласился помочь мне найти и освободить тебя. Алекс, — Шлиппенбах повернулся ко мне, — представляю тебе мою кузину Катарину Софию Луизу баронессу фон Майхоффен!

— Весьма польщен, — я отвесил самый изысканный поклон, на который оказался способен. — И, с вашего позволения, просто Алекс.

— Я очень признательна вам, граф, — баронесса ответила мне реверансом, изящества которого не смогли испортить ни мятое платье, на бледно-зеленом шелке которого виднелись пятна крови, не иначе как доктора Грубера, ни общий довольно уставший вид девушки, ни обстановка, в которой этот реверанс был исполнен. — Вы — настоящий герой! И для вас я просто Кати.

— Герхард Мюллер, — представил Альберт нашего кучера, тут же почтительно поклонившегося и получившего от Катарины благосклонный кивок.

— А теперь прошу меня простить, — Катарина снова повернулась к нам, — но доктору Груберу требуется моя помощь.

Ого! Резко девочка взялась! Впрочем, она права — нечего политесы разводить, у нас на руках раненый. А взялась Кати и правда резко. Повинуясь ее командам, мы с Альбертом занесли порядком ослабевшего Грубера в дом, после чего Герхард был послан за водой, а я присел на табурет и осматривался.

Дом изнутри изысканностью убранства не отличался, что и понятно, зато если кому нужны практичность и основательность, ему явно сюда. Стол, две лавки и четыре табурета — все прочное и массивное. Печь, она же плита для готовки, кухонный стол рядом с ней язык не поворачивался назвать «столиком» несмотря на невеликие размеры. Две кровати, одна из которых отгорожена от общего объема занавеской, комод да изрядных размеров сундук, который запросто можно использовать как еще одно спальное место, полки со всяческой посудой, ну и, как я уже здесь в Баварии привык, белые скатерти и салфетки с вышивкой. Что особенно интересно — дом явно ухоженный и обжитой. И кто у нас в теремочке живет? Или жил до самого недавнего времени? Подумав, я решил, что если хозяева не заявятся, пока мы будем тут квартировать, то знать это нам вовсе ни к чему.

Так, а теперь стоило приглядеться к будущей, по крайней мере в течение ближайших дней, хозяйке этого замечательного жилища.

Помнится, Альберт говорил об ангельской красоте своей кузины. Так вот, первым моим впечатлением от ее внимательного, насколько это позволяли приличия, рассмотрения, была уверенность в том, что граф, как бы это помягче выразиться, слегка преувеличил. Впрочем, ему простительно, он, в отличие от меня, ангелов не видел. Лицом Катарина, на мой взгляд, походила скорее на крестьянку, чем на аристократку, настолько простым оно мне показалось. Хм, а ведь именно что показалось… Герхард принес воду, Катарина велела нагреть пару котелков, и вот когда она распоряжалась, лицо прямо-таки светилось аристократизмом. Именно что аристократизмом, то есть спокойной уверенностью в том, что отдавать приказы — ее право и обязанность, а иначе и быть не может. А светло-голубые глаза своим льдистым сиянием эту уверенность подчеркивали.

Вода нагрелась. Один котелок Катарина вылила в тазик и тщательно, с мылом вымыла в нем руки, после чего с помощью Альберта столь же тщательно промыла их чистой водой из второго котелка. Почему-то я не удивился, когда Катарина пожелала, чтобы нагретым оказался еще один котелок.

Доктора Грубера мы уложили на стол, с которого Катарина предварительно сняла скатерть и убрала ее, аккуратно сложив. Ножницы она не искала — просто достала из комода, с первого раза угадав ящик, где они были, как будто знала. Впрочем, резать штанину, что Катарина явно собиралась сделать, не пришлось — доктор попросил так не делать, и мы с Альбертом избавили его от этой детали одеяния.

Рана доктора выглядела, прямо скажу, неприятно. Нет, я понимаю, приятно выглядеть раны не могут в принципе, но все равно… Кати даже слегка поморщилась, пока разглядывала.

— Альберт, Герхард, держите его за плечи. Прижмите к столу и держите, — скомандовала она и подняла глаза на меня. — А ты, Алекс, держи его ногу.

Ну да, она права — хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается. Кстати, а чем она пулю извлекать собирается? Пальцами? Да уж, тут точно держать придется, и еще не факт, что удержим…

Глубоко вздохнув, Катарина осторожно положила изящную ладошку на рану. Грубер вздрогнул. Левой рукой Кати уперлась в стол, а правую стала приподнимать, почти неслышно бормоча что-то по-латыни — я не разобрал, молитву или заклинание. Казалось, будто она поднимает что-то очень тяжелое, и дается ей это с большим трудом.

Доктор Грубер заскрипел зубами и напрягся всем телом, стараясь не дергаться от боли, мы с Альбертом и Герхардом крепко его держали и тоже стиснули зубы от напряжения, Кати тесно сжала побелевшие губы. Из раны показалась круглая пуля и секунду спустя с глуховатым стуком упала на стол, за ней вывалился окровавленный комок, видимо, кусок сукна штанов, вбитый пулей в рану. Грубер наконец расслабился, и лежал, тяжело дыша, Катарина облегченно вздохнула. Промыв рану, она приступила к перевязке. Корпия[28] в доме, как оказалось, была, причем Кати нашла ее столь легко, как и ножницы, на бинты она безжалостно порезала Альбертову рубашку. Доктора мы перенесли на кровать, Кати положила руку ему на лоб и через несколько секунд он уже мирно спал. Отмыв от крови стол, баронесса выпихнула нас наружу, чтобы иметь возможность заняться приведением в порядок своего платья.

— Хорошая у тебя кузина, — сказал я приятелю. Мы присели на лавку возле дома, а Герхард принялся обихаживать своих лошадей. — Ее бы в армию, там ей цены бы не было…

— В армию?! — изумился Шлиппенбах. — Что женщине делать в армии?!

— Ну, Катарина могла бы стать замечательным военным врачом, — я пожал плечами. На мой-то взгляд это было очевидным, но для здешнего общества женщина в армии — дичь и абсурд. — Лечить умеет, крови не боится, санитарами командовать может.

— Знаешь, Алекс, — задумчиво начал Альберт, — твои суждения иной раз бывают очень оригинальными, но… — тут он усмехнулся, — но сейчас ты просто фантазируешь. Женщина-хирург, да еще военный… Это… — он замялся, подбирая нужное слово, — это… Невозможно это, вот что! Да и неприлично к тому же.

— Брось, — отмахнулся я. — Тебя в детстве матушка пеленала и купала, все видела.

— Но это в детстве! — возмутился граф. — Даже не в детстве, а во младенчестве!

— Здесь все то же самое. Только размер побольше, — немудреная шутка вызвала у нас обоих приступ хохота. Психологическая разрядка, что вы хотите…

— Что у вас такого смешного? — как рядом с нами оказалась Катарина, мы и не заметили. Следов крови на ее платье уже не было, вместо них темнели мокрые пятна.

— Прости, Кати, но наши грубые шутки не предназначены для воспитанных благородных барышень, — Альберт даже привстал и поклонился.

— Тогда подвиньтесь хотя бы, шутники, — что интересно, Кати подошла к лавке с моей стороны, так что, когда мы исполнили ее просьбу, присела ко мне. — Доктора Грубера к врачу везти нужно, — уже серьезным тоном сказала она.

— Разве ты не извлекла пулю? — удивился граф.

— Извлекла, — согласилась Катарина. — Но и только. Заживить рану без целительных артефактов я не смогу. А сама по себе она будет заживать долго, доктор уже совсем не молод.

— Ты права, — признал я. — Но в любом случае нам придется провести здесь несколько дней. Ему хуже за это время не станет?

— Думаю, не станет, — ответила девушка не сразу, чем и порадовала. Это хорошо, когда люди сначала думают, а потом говорят. — Но зачем нам здесь находиться? И почему еще несколько дней? Вы же меня освободили уже! Надо отцу и маме телеграфировать! И, кстати, что с Мартой? Ее тоже освободили? И как вы меня нашли? И почему…

— Тише, тише, — я поспешил прервать поток вопросов, которым Катарина явно намеревалась нас захлестнуть. — Мы тебе обязательно все расскажем, чуть позже. Но сначала ты расскажи нам, что с тобой произошло?

В рассказе Катарины об обстоятельствах ее похищения ничего принципиально нового мы не услышали — почти все нам уже рассказала еще в Ландсхуте Марта Йеске. Разве что мы узнали, что Орманди, выдававший себя за ордонанс-капитана Мальфи, заманил баронессу в карету, утверждая, что имеет для нее письмо от родственников из Кенигсберга, прочитать которое она обязательно должна не на виду у посторонних, а уже в карете приложил к ее лицу какую-то мокрую тряпку и в себя девушка пришла только спустя несколько часов где-то в незнакомой обстановке. А дальше…

— Этот доктор Вайсман как будто хотел залезть ко мне в голову, — Катарина аж поежилась. — Омерзительное ощущение! И сам он мерзкий человечишка, все время глядел на меня нагло, как на… — Кати попыталась подобрать слово, но так и умолкла. Должно быть, приличные слова ей на память не приходили, а произносить неприличные не позволяло воспитание. — Нехорошо так говорить, но когда ты, Алекс, пресек воздействие Вайсмана на меня, я выстрелила в него с удовольствием. Прости меня, Господи! — она истово перекрестилась.

— Но зачем он это делал? — не понял Альберт. Я, кстати, тоже не понимал, но лезть с вопросами не спешил.

— Я сама не могла понять, — тут Катарина сверкнула глазами, — но однажды подслушала его разговор с этим Мальфи. Они почему-то были уверены, что я знаю какую-то важную для них тайну, и хотели узнать ее сами. Может быть, они меня с кем-то перепутали?

Хм, вот уж вряд ли… Я бы, например, не перепутал Катарину ни с кем, даже если один раз всего и увидел бы. Но послушаем дальше…

— Так продолжалось каждый день, иногда по несколько раз, — продолжала Кати. — Потом Мальфи стал часто ругать Вайсмана, что тот ничего не может, и надо приглашать настоящего мастера. Я знаю, они писали какому-то Мансфельду в Зальцбург…

— Мансфельду в Зальцбург?! — со своей кровати подал голос доктор Грубер. — К вам хотели позвать Иоахима Мансфельда?! Хвала Господу, мы успели вовремя!

— Кто такой этот Мансфельд? — встревоженно спросил Альберт.

— Инквизитор, специалист по допросам одаренных. Иногда проводит расследования в интересах Империи. Одаренный шестого разряда. Достоверно известно полтора десятка случаев, когда после его допросов люди сходили с ума, и ни одного, когда кому-то удавалось хоть что-то от него скрыть, — сухо ответил доктор.

Альберт помянул черта и его дерьмо, тут же виновато покаявшись перед кузиной. Надо же, похоже, барышню это высказывание не особо и смутило. Я и сам не удержался от эмоционального комментария, но мне-то проще, я выразился по-русски и никто меня не понял. Главное, сам душу отвел.

— Потом меня повезли сюда, — Кати грустно улыбнулась. — Я не понимала, почему меня никак не освободят, ведь мой крестный — сам король Фердинанд Второй. Но оказалось даже лучше, свободу мне принесли свои, — Кати улыбнулась снова, на этот раз ее улыбка просто сияла как весеннее солнышко.

Настала наша очередь рассказывать. Рассказчиком по общему молчаливому согласию назначили Альберта, и ему пришлось поведать кузине всю историю, начиная с моего самого первого поединка с Орманди, еще учебным оружием. Впрочем, получалось у графа очень даже неплохо, похоже, писать протоколы на полицейской службе он сможет такие, что начальство будет зачитываться, даже домой их брать, чтобы не отрываться. Да и устные его доклады будут иметь оглушительный успех.

— Вот поэтому нам и нужно некоторое время тут отсидеться, — закончив с изложением наших похождений, назидательно сказал он. — Если уж в этом запутанном деле каким-то образом замешаны имперцы, полицмейстер фон Прюлль обязательно попробует нас найти, а здесь у него с этим возникнут немалые сложности. Мы же через несколько дней выедем отсюда, доберемся до Ландсхута и полицмейстера фон Штеккена, а оттуда отправимся в Мюнхен.

— Все равно не понимаю, — вздохнула Катарина. — Я же действительно не знаю никаких тайн! И все это — какое-то глупое недоразумение!

— Ты Орманди и Вайсману это говорила? — поинтересовался я, изо всех сил стараясь скрыть сарказм.

— Конечно, и не один раз! — с чувством подтвердила баронесса.

— И сколько раз они к этим твоим заверениям прислушались?

— Ни разу, — пристыженно признала Кати, до которой, кажется, только сейчас начала доходить вся серьезность положения. — Кстати, а где мои вещи? Надеюсь, они не пропали? — да уж, каким бы сложным это положение ни было, женская натура свое взяла.

— Нет, с ними полный порядок, — доложил доктор Грубер. — Начальник станции в Ландсхуте приказал забрать ваш багаж из поезда, затем его изъял полицмейстер фон Штеккен и ваши вещи сейчас хранятся в полиции.

С видимым облегчением баронесса вздохнула, но тут же лицо ее опять погрустнело.

— И переодеться не во что, — с тяжелым вздохом посетовала она. Ну да, для благородной барышни проблема весьма серьезная. А вот на отсутствие служанки не жалуется, молодчинка.

Разговор сам собой утих, все занялись своими делами. Катарина вооружилась иголкой с нитками и принялась приводить в порядок одежду доктора Грубера, Альберт взялся заряжать опустошенные при освобождении кузины гнезда барабанов для карабинов и револьверов, Герхарда наша хозяйка озадачила доставкой большого количества воды уж не знаю для каких целей. Мне дела не нашлось, и я, прихватив Дюрнбергера, улизнул на двор, где и пристроился на лавке.

Чтение как-то не шло, и я принялся обдумывать недавний разговор. Что-то меня в нем не очень хорошо зацепило, что-то было сказано не то или не так…

Ну, во-первых, очень уж по-дурацки смотрелась сама история про попытки выведать у Катарины какую-то тайну, которую она сама не знает. Нет, умственный уровень Орманди я по-прежнему оценивал невысоко, тот же его заказ двух карет в Ландсхуте лишний раз это мое мнение подтверждал. Я-то боялся, что нас пытаются хитро обмануть, подсовывая дурацкое, на первый взгляд, действие, а оно и правда оказалось дурацким, потому что исполнял его этот дурак. Но так лопухнуться — это слишком даже для него. Во-вторых, в дело явно вовлечены имперцы. Прикажете и их считать идиотами? Можно, конечно, но я бы не стал. Недооценка противника — дело, знаете ли, рискованное и опасное.

Значит, у нас одно из двух. Либо Катарина действительно знает какую-то тайну, до крайности интересную имперцам, а возможно, и не только им, либо баронесса стала жертвой грандиозной системной ошибки в действиях Империи и ее теней.

Я вспомнил слова доктора Грубера об этом инквизиторе Мансфельде и меня передернуло. Бр-р, страшно даже представить, что было бы с Катариной, попади она к такому «специалисту»… Стоп! Вот же и оно, то, что меня зацепило!

Общение с доктором Грубером приучило меня к его манере задавать прямые или хотя бы уточняющие вопросы, если ему что-то непонятно или он чего-то не знает. Но история Катарины у него ни одного вопроса не вызвала! И что бы это значило? А то, что ничего непонятного или неизвестного для него в этой истории нет! Ну ладно, насчет неизвестного я, пожалуй, хватил через край. Всего он, по всей видимости, не знает, но сам факт, что Катарина является носителем некоего секрета, для него очевидно не нов. Эх, знать бы, какие инструкции получил доктор дома… Впрочем, если подумать…

Как вел себя доктор Грубер? Сначала, в Ландсхуте, он всячески настаивал на ведении поисков Катарины исключительно полицией. А вот в Пассау его мнение поменялось. Нет, не в Пассау. В Пассау Грубер еще не дошел до идеи действовать вместо полиции. Это с ним случилось, когда фон Штеккен просветил его в вопросе мотивации фон Прюлля. Вот из этого можно вывести смысл тех самых инструкций, с которыми Грубера отправили в Ландсхут — не допустить попадания Катарины к имперцам. Да уж, поговорить бы с господином доктором по душам, да без свидетелей… Увы, такая возможность долго еще не представится, пока он лежит в доме раненый и никуда не выходит. Хотя… Кое-какие соображения, как это устроить, у меня появились.

Ладно, с доктором Грубером вроде как понятно, но это с ним. А что у нас с Катариной? Похоже, она и вправду не представляет, что за тайна такая ей известна. Знала бы — Вайсман из нее в первый же день все бы и вытащил. То есть, либо эта тайна для Катарины настолько естественна и привычна, что она и тайной ее не считает, либо… Либо кто-то очень способный запечатал часть памяти баронессы и извлечь сведения оттуда можно или только имея ключ, то есть зная способ открыть запечатанное, или с привлечением, не дай Бог, конечно, мастера уровня того самого Мансфельда. А у кого такой ключ мог бы иметься? А у того, к кому баронесса фон Майхоффен направлялась, то есть у его величества Фердинанда Второго, короля Баварии, герцога Франконии и Швабии, графа-палатина Рейнского, у кого ж еще-то? Так что нас всех можно поздравить — мы героически вляпались в запутанное болото германской политики, чтоб ее… И выбраться из того болота можно одним-единственным способом — в целости и сохранности доставить Катарину к его величеству, а уж с имперцами пусть король сам разбирается, у него тут возможностей всяко больше, чем у нас, особенно в свете того, что говорил доктор Грубер о правах королевского кузена на корону Империи. Ну и, ясное дело, отучившись в Мюнхене, домой я поеду как угодно, но не через Вену.

Так, с этим я вроде разобрался, теперь на очереди второй вопрос — делиться мне с Альбертом, Катариной и доктором результатами своих размышлений или как? С одной стороны, поделиться надо бы. Люди не чужие, опять же, право знать, во что вляпались, имеют. С другой… Вон, доктор Грубер, который и без того что-то знает, он что, своим знанием с нами поделился? Да и знает он явно не все, и почему-то мне кажется, что знать все ему и не положено. Альберт? Ну он тут в том же положении, что и я, с той лишь разницей, что я до многого додумался, а он нет. Ох, не сделать ему карьеру в полиции… Ему, кстати, сказать можно бы, все же о родственнице речь, и он, зная суть дела, все что угодно сделает, чтобы кузину защитить. Но… В прошлой еще жизни довелось мне услышать очень удачный вариант известной русской пословицы: «Заставь немца Богу молиться, он и стальной шлем расшибет». Прожив среди немцев почти год, я не раз и не два убеждался, что неизвестный острослов переделал пословицу не просто так. А стального шлема у Альберта нет, и потому расшибет он не его, а свой собственный лоб. Нет уж, терять своего единственного здесь друга и оставлять Катарину без любимого кузена мне что-то не хочется. А уж ей-то самой точно ничего знать не надо, хватит и того, что в ее голову уже загрузили. Это еще я не говорю о том, что запросто могу ошибаться и на самом деле все обстоит вовсе не так, как я тут себе намудрствовал. Было у меня уже так, дело знакомое. И чего, спрашивается, тогда волну поднимать? Нет уж, промолчу. Во всяком случае, пока промолчу. Когда посчитаю нужным — скажу.

По привычке я попытался задействовать предвидение и снова наткнулся на его молчание. Хм, что-то в последнее время частенько такое случается… Неужели, как это объяснял Левенгаупт, оно своим молчанием пытается меня защитить от каких-то переживаний? Ладно, перед засадой на дороге предвидение все-таки сработало, перед освобождением Катарины сработало, и то уже хорошо.

Насчет поделиться с народом итогами моих умственных упражнений имелся, конечно, еще один вариант — поговорить со всеми по отдельности, соответственно, каждому выдать ту часть сведений, каковую он сможет переварить, но и от этого я, по здравом размышлении, отказался. Как я уже сказал, могу же и ошибиться, да и поди тут определи, кому что будет по уму и по силам. Вот на такой не сильно оптимистической, но и не так чтобы уж очень грустной ноте этот насыщенный событиями день и подошел к завершению…

Утро следующего дня началось с кучи мелких, но необходимых дел — умыться, одеться и так далее. Впрочем, для Катарины одеться таким уж мелким делом не стало. Я еще вечером обратил внимание, что она по-тихому, явно думая, что я, доктор и Герхард спим, привлекла Альберта помочь ей избавиться от платья, да и утром они пробудились явно первыми, чтобы он успел помочь ей облачиться.

— Кати, — сказал я, когда мы с ней и с Альбертом вышли после завтрака подышать свежим воздухом а Герхард отправился проверить, как там его повозка, — почему бы тебе не переодеться в дирндль[29]?

— В дирндль? — удивилась она.

— Одежда баварских крестьянок, — пояснил я.

— Но зачем? — так, барышня не понимает…

— Во-первых, в наших условиях тебе в нем будет просто удобнее, — начал я объяснять. — Во-вторых, за баварскую крестьянку тебя, конечно, никто не примет, даже если ты будешь молчать, но издали сойти сможешь. Внимания, по крайней мере, привлекать будешь меньше. А, в-третьих, дирндль застегивается спереди, и вам с Альбертом не придется позже всех ложиться и раньше всех вставать.

Катарина с Альбертом синхронно покраснели. Нет, я-то ни в чем таком-этаком их не подозревал, но какое это имело значение? Важно же не то, что думаю я, а то, что они думают о том, что, по их мнению, я могу подумать. И судя по их пунцовым щекам, подумали они именно то самое.

— Но где его взять? — Катарина пришла в себя раньше кузена, видимо, сработала женская практичность.

— Не знаешь, как решить задачу, найди того, кто знает, и заплати ему, — изрек я с глубокомысленным видом. — Добавим пару гульденов Антону Хеферу и будем считать, что он знает.

Хефера мы, кстати, и так ждали как родного. Буквально десять минут назад обнаружилось, что после вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака запасы еды, прихваченные вчера в Хютенхофе, вот же незадача, подошли к концу.

— Знаешь, Альберт, — задумчиво сказала Кати, — тебе, по-моему, очень повезло с товарищем.

— О, еще как! — радостно согласился Альберт. — Ты даже не представляешь, какая у Алекса светлая голова! Он даже новую моду завел у нас в университете!

— Моду? — Кати заметно оживилась. Ну да, разговор затронул животрепещущую для женской натуры тему.

— Ты видела мою сумку? — спросил граф.

— Да, обратила внимание на необычный фасон, — ответила Кати. — Алекс, а где ты ее взял?

— Фасон придумал сам, изготовление заказал шорнику, привилегию мне оформил Альберт, — честно признался я.

— Альберт, принеси, пожалуйста, я хочу посмотреть поближе, — загорелась Катарина.

Через несколько мгновений она вертела сумку и так, и этак, внимательно изучила устройство ее отделений и кармашков, примерила на себе различные способы ношения и с видимым сожалением вернула вещь законному владельцу.

— Удобная и практичная, — вынесла Кати экспертное заключение. — Закажу себе ридикюль[30] на ремешке и с отделениями внутри, так и носить будет удобнее, и вещи класть и доставать.

Да и пусть заказывает. Устраивать тут дележ интеллектуальной собственности и спор об авторских правах не буду. Не хватало мне еще женскими вещами заниматься…

Парой гульденов отделаться не вышло — за дирндль Хефер запросил шесть и лишь после отчаянного торга с Альбертом согласился на четыре с половиной. Хорошо хоть, обещал доставить к вечеру сегодня же, да и съестного принес даже чуть больше, чем мы ожидали. Новостей, правда, у него не было никаких, но в нашем положении и это вполне могло сойти за новость, причем хорошую. Сейчас здешние скорости прохождения информации играют нам на руку — пока о нашем налете станет известно в Пассау, пока фон Прюлль свяжется со своими имперскими кураторами, пока вышлет людей на поиски…

Эх, зря мы все-таки поддались авторитетному мнению ротмистра Бека. Рванули бы в бега, освободив Катарину, и ночью были бы уже в Ландсхуте, а сейчас — на пути в Мюнхен. В одиночку даже Орманди не рискнул бы нас преследовать, тем более, я его, кажется, все-таки подранил. В отличие от своих вчерашних раздумий этими мыслями я с народом поделился, и народ вроде как проникся. В итоге, правда, мое предложение рвать когти сегодня к ночи не приняли, зато постановили провести эвакуацию завтра с утра. Мне, откровенно говоря, такое решение активно не нравилось, о чем я со всей прямотой и сообщил коллегам, но слушать меня они не стали. Кати, умничка, оказалась единственной, кроме меня, правильно оценившей ситуацию, а остальные… Доктор Грубер жаловался на свою рану, как будто через сутки ему будет так уж сильно и лучше, Альберт почему-то продолжал упорно верить, что в лесу сейчас безопаснее, чем на дороге, а Герхард, которому дали право голоса, поскольку именно ему управлять нашим транспортным средством, смущенно признался, что опасается ехать ночью по незнакомым дорогам, потому что можно заблудиться. Развели, короче, демократию…

Итак, нам предстояло провести здесь еще сутки. Соответственно, встал вопрос, чем бы таким заняться, чтобы не погрязнуть в безделье и скуке, поэтому каждый из нас принялся искать себе дело, ну, кроме доктора Грубера, конечно. Проще всех с этим было у Катарины — помимо перевязки раны доктора ей пришлось постирать бинты, предварительно их прокипятив, а затем она взялась приводить в человеческий вид одежду кузена. Честно говоря, даже интересно было смотреть, как благородная барышня выполняет работу, более приличествующую прислуге. Интересно и приятно — Кати не напускала на себя страдальческий вид, но и не изображала непомерную гордость, подразумевающую, что за такой трудовой героизм мы все теперь ей должны до конца жизни. Нет, работала она просто и спокойно, всем своим видом как бы говоря: «Ну так вот сложилось, и хорошо, что руки у меня растут откуда положено, и я это умею». Тоже, знаете ли, проявление настоящего аристократизма — надо, значит сделаю и сделаю хорошо.

Герхард тоже нашел себе полезное дело — принялся превращать притащенную из леса жердину в костыль для доктора Грубера. Нет, нам с Альбертом не составляло особого труда помогать доктору добираться до сортира и обратно, но вот сам Грубер такой помощью явно тяготился. Что ж, теперь сможет передвигаться по названному маршруту самостоятельно.

А мне никакого занятия не нашлось, поэтому я со спокойной совестью вернулся к чтению Дюрнбергера, периодически отвлекаясь на размышления о текущем моменте.

На сей раз я упражнял разум, рассматривая различные гипотезы о принадлежности нашего убежища. Перечислять весь список пришедших мне в голову предположений не буду, за некоторые из них мне до сих пор стыдно, но остановился я на том, что сей уютный домишко является чем-то вроде охотничьего домика, куда можно и компанию приятелей привести, чтобы вместе поохотиться или предаться загулу на лоне природы, и с подружкой тайком от законной супруги встретиться. И принадлежит домик никому иному, как ротмистру Беку. Ну да, расширять круг посвященных в свои не вполне служебные дела я на его месте и сам бы не стал, а уж этот хитрый жучара и подавно. Есть у него один доверенный человек — тот самый Антон Хефер, и хватит.

Упомянутый Хефер заявился еще засветло. Помимо очередной партии еды и заказанного дирндля он принес новости, которые по разряду хороших, увы, никак не проходили. Нас начали искать. Причем особенно тревожно выглядел полученный ротмистром Беком приказ оказывать содействие людям фон Прюлля. Через Хефера ротмистр передал нам обещание всячески от помощи полицейским из Пассау уклоняться, но предупредил, что покидать убежище пока не следует. Эх, а я-то надеялся, завтра нас тут уже не будет…

Заодно пришлось получить от Альберта и доктора Грубера ударную дозу товарищеской критики на тему моего нездорового паникерства и того, как мы все счастливо избежали нежелательной встречи с подчиненными фон Прюлля, каковая несомненно случилась бы, послушай они меня вчера. Хорошо хоть Кати молчала, а мнением Герхарда мы на этот раз не интересовались. Кати в конце концов пришла мне на выручку, переключив внимание на себя — выгнала всех нас из дома, а через несколько минут вышла на двор и сама, уже в дирндле. У Хефера оказался, что называется, глаз-алмаз, с размером он угадал в самую точку, и смотрелась Катарина в новом наряде очень… ну, скажем так, привлекательно. Вот только…

— Кати, ты завязала тесемки передника справа, — обратил ее внимание я, — а надо слева.

— Почему? — удивилась она.

— Справа узел завязывают замужние женщины и помолвленные невесты, свободные девушки делают узел слева, вдовы — посередине или сзади, — насчет правил завязывания тесемок меня просветили в свое время Герта с Анькой[31]. — Хотя… Оставь так.

— Не хочешь, чтобы крестьянские парни пытались со мной знакомиться? — догадалась Кати.

— Именно, а то мы с Альбертом замучаемся отгонять их от тебя, — подтвердил я ее догадку.

Льдисто-голубые глаза девушки неожиданно весело сверкнули. Что ж, раз наряд ей понравился, тем лучше. А вообще она умничка. И линию поведения выбрала единственно в нашей ситуации правильную — быть в центре общего внимания, но своего предпочтения никому не отдавать. Потому как выказывать то самое предпочтение Катарина могла только мне. Почему именно мне? Так больше же некому. Альберт — родственник, доктор Грубер и Герхард чести принадлежать к благородному сословию не имеют, вот я один-единственный и остаюсь. А я как-то не горел желанием закручивать интрижку на виду у всех. Катарина мне, конечно же, нравилась, и при других обстоятельствах я, может, и попробовал бы за ней приударить, но не здесь и не сейчас.

…Следующий день нашего вынужденного отдыха начался вроде бы вполне привычно, но обратив внимание на некоторые изменения в поведении Катарины, я пришел к выводу, что пора готовиться к неприятностям. Как-то очень уж старательно она прятала лицо, когда оно становилось задумчиво-встревоженным, и за утро такое случилось не раз, не два и не пять. Улучив момент, когда Катарина вышла из дома, вышел и я, заняв позицию на лавке и делая вид, что просто сижу и отдыхаю, а вовсе не жду возвращения нашей хозяйки из приюта смиренного уединения.

— Что-то не так с доктором Грубером? — тихо спросил я, когда девушка присела рядом.

— Рана начинает гноиться, — так же тихо ответила она. — Дня три-четыре еще, и надо будет срочно везти его к врачу. А ты молодец, догадался…

— Не догадался, а заметил, — поправил я. — Ты очень встревожилась, когда сделала ему перевязку.

Кати очень внимательно, слегка даже переступив за грань приличий, посмотрела на меня. Похоже, оценивала, уж не знаю, по каким критериям.

— Мы еще долго будем здесь скрываться? — спросила она.

— Не знаю, — честно признался я, и, чтобы хоть как-то ее обнадежить, добавил: — Но про три-четыре дня я тебя услышал.

— Мне иногда кажется, что из вас с Альбертом старший ты, а не он, — едва заметно улыбнулась девушка.

— Мне тоже, — улыбнулся я.

Кати снова уткнулась в меня внимательным взглядом, но надолго ее серьезности не хватило. Сначала она как-то не очень уверенно улыбнулась, потом улыбка приобрела хитренький оттенок, а затем девушка неожиданно рассмеялась. Я тоже решил пару раз хохотнуть, так, чисто из вежливости, чтобы поддержать Катарину, но не удержался, и пару минут мы с ней заливисто и неудержимо смеялись хорошо слаженным дуэтом. Если честно, не смеялись даже а натурально ржали как лошади. И с чего бы это вдруг, спрашивается?

— Что тут у вас такого смешного? — Альберт, похоже, как раз на наш смех и вышел из дома.

— О, это наш с Алексом секрет! — Кати постреляла глазками то в меня, то в кузена.

— Даже так? У вас уже секреты от меня? — Альберт театрально вздохнул. — Ах, Кати, на что ты меня обрекаешь? Мне же со всеми соседями драться на дуэлях придется, если они узнают, что я позволил Алексу увезти из наших краев такую невесту!

— Тогда не страшно, — отмахнулась Катарина. — После этих дуэлей у нас в округе и женихов не останется!

Альберт горделиво подбоченился. Ну прям герой-победитель! Да, вот так женщины нас и читают, как открытую книгу — мне-то раньше и в голову не приходило, что я ощущаю себя старше Шлиппенбаха, а тут Кати сказала, и все, не поспоришь. Потому что так оно и есть.

Кстати, а что я все «Кати» да «Кати»? Или я тут совсем онемечился? Если уж Анна Грау у меня Анькой Седовой стала, то баронесса фон Майхоффен будет Катей. Пока для себя буду ее так звать, появится повод — назову и лично.

Катя в своих прогнозах не ошиблась — уже назавтра доктору Груберу стало заметно хуже. У него весь день поднималась температура и уже к ночи Катя клала ему на лоб тряпку, смоченную водой с уксусом, чтобы унять жар. Помогало, но не так чтобы уж очень сильно — приходилось периодически повторять. Со следующего утра Груберу вроде бы полегчало, но к вечеру снова стало хуже, он периодически проваливался в забытье, тяжело дышал и почти не говорил. Рана его на вид сильно хуже не стала, должно быть, очаг воспаления был где-то глубже. Даже мне было понятно, что тут уже и артефактами не обойтись — по-настоящему помочь доктору Груберу мог сейчас только хирург.

Вечером Хефер принес очередные новости от ротмистра Бека. Вроде бы поиски в Байервальде прекратились, но ротмистр предостерег нас от излишнего оптимизма — нас могли ждать на дороге, шедшей вдоль Дуная, а именно с нее можно было повернуть на Ландсхут, и избежать этой дороги мы никак не могли бы. Но что именно затеял фон Прюлль, ротмистр толком не знал.

Как бы там ни было, Грубера надо было везти к врачу, так что выбора тут не просматривалось, и с рассветом мы начали эвакуацию. Сначала мы с Герхардом и Альбертом кое-как вытащили повозку, потом Герхард привел лошадей и запряг их, с большим трудом мы дотащили доктора Грубера и погрузили его в повозку, сами же сначала шли за ней пешком, и забрались на сидячие места лишь когда Герхард выехал не более-менее проезжую тропу.

Я предложил добираться до Ландсхута окольными дорогами, но Альберт с Катей меня отговорили. Резон в их словах имелся, потому что для этого надо было сначала довольно сильно проехать по большой дороге в сторону Пассау, и мы запросто могли нарваться на людей фон Прюлля. Так что, доехав до Хенгерсберга, мы повернули направо к уже знакомому нам мосту через Дунай у Деггендорфа.

Вот перед самым Деггендорфом нас и перехватили. Видимо, понадеявшись на численное превосходство, а было их уж никак не меньше десятка, и все конные, перегораживать нам дорогу приспешники фон Прюлля не стали. Ну, мы и проскочили… Со стрельбой. Вот уж не берусь сказать, стреляли бы мы в них, будь они в полицейской форме, но почему-то мундиров на них не было, и троих мы завалили сразу, да потом еще одного, слишком рьяно пустившегося в погоню и оказавшегося угрожающе близко к нам. Однако же потеря почти трети личного состава противников не охладила, и оставшиеся пустились нам вслед.

— Катя! На пол! — крикнул я, и, не встретив понимания приказа, грубо спихнул возмущенно ойкнувшую девчонку вниз. Туда же пришлось столкнуть и доктора Грубера, до кучи и Герхард забрался к ним, чтобы не торчать привлекательной мишенью, так что на полу нашей повозки образовалась та еще куча мала. Ничего, в тесноте, да не в обиде, целее будут.

Преследователи, впрочем, не стреляли — видимо, у них был приказ взять нас живыми. Что ж, ребята, ничего личного, но пользоваться вашим гостеприимством — извините, у нас другие планы. Еще одного удалось ссадить с седла, но остальные свой пыл не умерили. Главное — не давать им нас обогнать, потому что тогда они смогут стрелять в лошадей, и с гарантией нас остановят…

— Я их задержу! — прихватив карабин и сумку с барабанами, Альберт спрыгнул на дорогу, ловко перекатился на обочину, спрятался в кювете и оттуда открыл частую пальбу по преследователям. Да чтоб его куда не надо! Охренел, идиот! Герой, штаны с дырой! Пропадет ведь к свиньям собачьим!!!

Отчаянно ругаясь, я и сам покинул повозку. Пропадет же, балбес, это Катька им живой нужна, а его просто пристрелят на хрен! А Альберт, хоть и придурок, но мой друг!

Вдвоем дело у нас пошло веселее — число преследователей удалось сократить до троих, и те, вместо того чтобы гнаться за нашей колесницей, спешились и перестреливались с нами из кювета с противоположной стороны дороги. А ведь и отобьемся!

Да хрена лысого! Отбились одни такие…На дороге показалась еще одна группа всадников. Сколько их было, я сосчитать не успел — моментально оценив обстановку, они спешились и принялись обходить нас с двух сторон. Вдохновленные приходом подкрепления, наши, если можно так выразиться, старые противники бодренько поползли по кювету, стремясь отрезать нам путь отхода. Двое, осторожно высунувшись, пальнули по разу в нашу сторону, а третий под таким прикрытием рванул через дорогу.

Выстрел — и резвый малый с воплем рухнул на укатанный грунт. Что?! Катька, дурища, она-то куда?! С мушкетоном в руке, револьвером в другой и патронной сумкой на шее она устроилась в нашем кювете и деловито принялась перезаряжать мушкетон. Господи, ну за что?! За что мне такое наказание — попасть в спецдурдом для умственно отсталых героев?!! Ладно, Альберт со своей придурковатой лихостью, ладно, я сам со своей дружбой, но эта-то, эта куда полезла?! Это же ее к тому мозголому в Зальцбург повезут, это ее мы пытались защитить, а она все наши старания вместе с нашим дурацким геройством отправила коту под хвост!!!

Тем временем нас окружили и предложили нам сдаться, обещая сохранить жизнь. Если вы думаете, что такое предложение мы с возмущением и негодованием отвергли, то напрасно. Приняли мы его, приняли сразу и безоговорочно. Потому что пока ты жив, ты можешь хотя бы на что-то надеяться, а то и что-то сделать, а так уж нас-то с Альбертом пристрелили бы к чертям. А героизм… Цена ему после Катькиной выходки упала до отрицательного значения.

Через полчаса к месту боя прибыл врач, принявшийся оказывать помощь раненым, еще минут через пятнадцать появилась арестантская карета, куда нас всех троих и поместили, да еще в обществе полицейского чиновника, вполне вежливо, хотя и суховато, попросившего нас никаких разговоров между собой не вести. Мне, конечно, многое хотелось Альберту и Катьке высказать, но теперь это все равно в пустой след, а им и сказать-то было нечего. Так молча и ехали до самого Пассау.

Как бы гуманно с пленными или арестантами ни обращались, свободы эти люди в любом случае лишены и мнение их по поводу условий своего содержания мало кому интересно. Вот и наши протесты из-за того, что Катю поместили отдельно от нас с Альбертом, слушать никто не стал. Если я ничего не путал, держали нас в том же самом Нидерхаусе, где до вывоза в Байервальд содержалась Катя. Условия заключения особой тяжестью не отличались, кормили сравнительно неплохо, хотя и однообразно, гулять во двор выводили дважды в день, опять же, отдельно нас, отдельно Катю — ее мы могли видеть только в окно. Окно, разумеется, зарешеченное. Решетка была не как в тюрьме, а представляла собой настоящее произведение искусства, но ее кованые узоры глаз совершенно не радовали — решетка, она решетка и есть.

Ни на какие допросы нас пока не водили, но лучше от этого не становилось. Допрос я постоянно устраивал себе сам, и пусть вопросов к себе у меня имелось всего два, для создания и поддержания тягостного ощущения полного непонимания происходящего со мной хватало и этого.

Первый вопрос звучал вполне естественно для положения, в котором мы оказались: что делать? Тут вроде и ответы кое-какие напрашивались. По крайней мере я Альберту сразу разъяснил, что нас наверняка подслушивают, поэтому никаких имен, кроме Кати мы в разговорах не произносим и никаких планов побега не обсуждаем.

Начал я, понятное дело, с того, что едва нас водворили в сравнительно комфортабельную камеру, от всей души отматерил Шлиппенбаха по-русски, и если бы граф понимал язык, то убил бы меня голыми руками, или, по крайней мере, попытался бы это сделать. Выпустив таким незамысловатым образом пар, я, уже по-немецки и тщательно подбирая слова, где-то с полчаса обстоятельно объяснял товарищу, в чем именно он неправ, а потом вежливо поинтересовался, какая муха его укусила. Внятно ответить Альберт мне не смог, однако неправоту свою признал, и вроде бы даже понял.

Линию поведения на допросах мы с Альбертом тоже согласовали. Здесь, кстати, подслушивания можно было не опасаться. Наоборот, слушая нас, тюремщики должны сообразить, в каком дерьме они все оказались по милости своего начальства. Уж не знаю, дурак ли этот фон Прюлль, или у него обстоятельства так сложились, что ничего умного придумать и сделать не получалось, но даже я видел в его действиях сплошные, скажем так, ошибки, а уж Альберт со своей юридической колокольни внес в картину столько дополнительных красок, что я даже испугался. Наворотил фон Прюлль столько, что выйти из того тупика, в который он сам себя завел, можно было только одним из трех способов — либо по-тихому нас прибить и спустить трупы в Дунай, либо устроить нам высылку из Баварии, либо нас же самих и объявить виноватыми. Разумеется, ни один из этих вариантов нас не устраивал.

Нет, ну полный же идиотизм! Захватить трех аристократов, пусть и иностранных, силами целого отряда со стрельбой и погоней, причем отряд этот больше походил на банду разбойников, затем держать нас в заключении без предъявления каких-либо обвинений — это и само по себе уже слишком, а ведь раз нас не убили на месте, то будет и продолжение банкета, причем продолжение не менее идиотское. С другой стороны, насколько растолковал мне Альберт, рапорт об этом деле так или иначе должен лечь на стол его величества, и вряд ли король не обратит внимание на упоминание в документе своей крестницы, если, конечно, Катя там упомянута будет.

Но все это так или иначе проходило дополнением к первому вопросу из тех двух, что я себе задавал, и при всей своей запутанности и неопределенности волновало и пугало меня не так сильно, как вопрос второй: почему о засаде у Деггендорфа молчало мое предвидение? Почему оно вообще никак не проявлялось в те дни, что мы провели в уютном охотничьем домике? Так и терзал сам себя, пока не улегся спать.

С утра предвидение начало зарабатывать себе реабилитацию. Проснулся я с отчетливым пониманием того, что сегодня буду иметь сомнительное удовольствие лицезреть господина полицмейстера фон Прюлля и названное официальное лицо попытается меня допросить. Что ж, вот и попользуюсь нашими с Альбертом заготовками…

На допрос, однако, первым повели Альберта. Вернулся он донельзя довольным, но обсудить с ним подробности не вышло — меня повели к фон Прюллю сразу же, как вернули графа в камеру.

— Итак, господин граф, — с ходу начал фон Прюлль, — вы должны понимать, что вам может быть предъявлено обвинение в заговоре против короны.

— Вам я ничего не должен, — я включил режим аристократического высокомерия. — И я совершенно точно понимаю, что такое обвинение должно быть основано на достаточно убедительных основаниях, которых у вас, господин полицмейстер, не имеется.

— Оснований достаточно, — не унимался фон Прюлль. — Помощь, которую вы оказывали попыткам баронессы фон Майхоффен скрыться от следствия, вооруженное сопротивление полицейским…

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — я изобразил самую издевательскую улыбку, какую смог, — но помощь баронессе фон Майхоффен я оказывал в освобождении ее из рук похитителей, которых возглавлял самозванец, выдававший себя за имперского офицера, а вооруженное сопротивление оказывал людям, одетым в цивильное платье и не имевшим никаких знаков принадлежности к полиции или иным государственным учреждениям, когда указанные лица пытались воспрепятствовать моему законному праву на свободу передвижения.

— Это мои люди, — на слово «мои» фон Прюлль нажал голосом, — и они под присягой подтвердят, что были надлежащим образом обмундированы.

— Несомненно, — согласился я все с той же улыбочкой, — а я потребую, чтобы их присяга сопровождалась соответствующим заклятием.

— Ваше упорство достойно сожаления, — покачал фон Прюлль головой, — и у вас будет возможность убедиться в его неуместности.

— Пока что, господин полицмейстер, я вижу лишь прискорбную неуместность в игнорировании с вашей стороны факта наличия между Царством Русским и Королевством Баварией консульской конвенции. Поэтому впредь отвечать на ваши вопросы буду лишь в присутствии русского консула, — ага, буду отвечать, да-да. Примерно как сейчас, хм, отвечаю.

Хорошо иметь в друзьях и соучастниках юриста, пусть и недоучившегося пока что. На такой аргумент у фон Прюлля возражений не нашлось, и он велел меня увести. Переживать я не стал, общение с этим деятелем не было в списке моих потребностей последним по той лишь причине, что вообще в этот список не входило.

— Тебя тоже фон Прюлль пугал заговором? — спросил Альберт, едва я к нему присоединился.

— Пугал, — подтвердил я. — А еще угрожал, что его подчиненные пойдут на ложь и скажут, что были в мундирах.

— Надеюсь, ты напомнил ему о присяге под заклятием?

— Конечно.

Разговор предназначался для тех, кто по долгу службы сейчас нас подслушивал. Не все же они дураки, кто-то же должен сообразить, куда приведет его слепое следование таким приказам такого начальства. Почему я вообще был уверен в том, что нас слушают? Да потому, что каким бы идиотом фон Прюлль ни был, сажать двух подследственных по одному делу вместе он бы не стал из опасения, что они сговорятся, какие давать показания. И раз нас посадили вместе, то ему как раз и интересно, о чем мы сговоримся. А поскольку сам фон Прюлль подслушивать не будет, у него есть на кого эту малоприятную обязанность переложить, то пусть блюстители порядка прикинут, что к чему. Глядишь, и призадумаются в выгодном для нас направлении, а то и выводы сделают соответствующие…

Ничего почитать у нас не имелось, поэтому заняться, когда наша с Альбертом беседа сама собой иссякла, мне было нечем. Однако же, умственную активность, даже проявляемую в лежачем или сидячем положении тела, называть занятием вполне допустимо, так что вот эту самую активность я и проявлял.

Я уже говорил, что больше всего меня занимали поиски ответов на два вопроса: как бы отсюда выбраться и что же произошло с предвидением, так вот, добавлю, что вопрос о предвидении волновал меня куда сильнее. В конце концов покинуть наше узилище мы могли и не прилагая к тому своих усилий — доктор Грубер почти наверняка добрался до Ландсхута и с помощью полицмейстера фон Штеккена уже пытается подтолкнуть бюрократическую машину в нужном нам направлении, а кто-то из наших тюремщиков мог начать зарабатывать себе прощение и откреститься от своего начальства не только словом, но и делом. Не стоит забывать и про близость семьи Майхоффенов к прусскому королю, который вполне может обратиться к своему баварскому коллеге и призвать его навести порядок у себя под боком. А вот с предвидением разбираться придется мне самому. Я, знаете ли, к нему уже привык, и такие сбои в его работе меня совершенно не радовали.

Нет, был в моей жизни период, когда предвидение действовало очень уж избирательно, что чуть не стоило мне жизни. Но там речь шла о моих же родственницах, умеющих к тому же скрывать свою одаренность, а здесь-то никакой моей родни и близко не наблюдалось! Сокрытие одаренности… А кто ее скрывать будет? Альберт? Не смешите, он и фигу-то в кармане толком не спрячет. Катя? Хм-хм-хм… По уму если, ее одаренность, с четвертым-то разрядом, должна быть очень хорошо заметной — сам с таким же, по себе и сужу. А что видел я в ее исполнении? Извлечение пули и иных инородных тел из раны доктора Грубера? Ну да, безупречно исполненный мануал — но и только. С воспалением справиться она уже не смогла. Или не захотела? Подумав и так, и этак, я решил, что все же не смогла. Подозревать в умении скрывать одаренность того же Грубера или Герхарда было бы просто нелепо — уж я бы их одаренность заметил, имейся у них таковая. Нет, эти двое тут вообще ни при чем.

Они ни при чем, да. Но вот Катя… Если история с некой известной ей тайной не результат ошибки имперцев и в памяти девушки что-то и правда спрятано, то сделать это могли как раз доверенные люди прусского короля — больше просто некому. Как я понимал, работу свою такие люди выполняют качественно, и заклятие, лежащее на баронессе, должно быть очень крепким. Но раз так, то и на использование магии рядом с носителем заклятия обязательно будет какое-то влияние. И, кстати, если содержание тайного послания самой Кате известно и она сознательно его скрывает, это влияние должно быть еще более сильным. А ведь все то время, что предвидение старательно от меня скрывалось, Катя была рядом…

М-да, не порадовал меня такой вывод, более чем не порадовал. Если я прав и все так и есть, то помочь Кате я могу, только держась от нее подальше. Да и чтобы самому не вляпаться в неприятности, тоже придется соблюдать дистанцию. Нет, надо либо оказаться неправым, либо что-то придумать… Как-то не очень мне хочется отдаляться от нее, да что там «не очень», совсем не хочется!

Кстати, раз уж предвидение опять заработало, каким должно быть это самое отдаление от Кати? Насколько я понимал, если нас с Альбертом держали в здании, раньше, судя по всему, бывшим казармой для гарнизона крепости, то Катарину водворили в дом для гостей епископа, где она уже сидела до вывоза в Графенау. По моим прикидкам, расстояние между ею и нами составляло где-то под сотню саженей[32]. Много, слишком много…

На третий день нашего заключения, как раз во время вечерней прогулки, я вдруг отчетливо осознал, что завтра нас тут уже не будет. Интересно, как именно мы получим свободу? Или же нас куда-то перевезут, уж от фон Прюлля сейчас любой гадости ждать можно, из того положения, куда он сам себя загнал, нормального выхода нет. Ну, его-то мне было не жалко, а для нас оно могло обернуться и очередными неприятностями…

Да нет, похоже, не о неприятностях речь… Тюремщик, принесший нам ужин, между блюдами с хлебом и колбасой (то и другое уже нарезано, нечего, понимаешь, заключенным ножи давать) положил клочок бумажки и ткнул в него пальцем. На бумажке корявым почерком было написано пять слов: «Завтра утром ничего не пейте», при этом «ничего» было подчеркнуто жирной и несколько раз проведенной линией. Удостоверившись, что записку мы прочитали, он ловко скомкал ее и засунул за обшлаг. Так, значит, все-таки тюремщики решили проявить инициативу…

На завтрак нам полагались три ломтя ржаного хлеба и довольно большая чашка кофе каждому. Кофе, как я сильно подозревал, никакого кофеина в своем составе не имел, потому что делался из цикория. Впрочем, будь он даже натуральным, чего, конечно, в нашем случае не дождешься, мы бы все равно пить его не стали. Съев хлеб всухомятку, мы принялись ждать дальнейшего развития событий.

Не прошло и часа, как в двери заскрежетал замок, дверь распахнулась и на пороге встал незнакомый человек в цивильном дорожном платье. Не скажу, что у меня такая прямо замечательная память на лица, но в полицейском управлении Пассау я его ни разу не видел. Лет, наверное, тридцати, лицом и сложением чем-то похожий на Альберта, он выглядел не особо и довольным.

— Приветствую вас, господа. У нас очень мало времени, пойдемте скорее, — он коротко поклонился и сделал приглашающий жест.

— С кем имеем честь? — осведомился Альберт.

— В данном случае важно не мое имя, — ответил незнакомец, — а то, что мы опоздали и баронессу повезли в Зальцбург.

Зальцбург! Мозголом Мансфельд! Вот же дерьмо!

— Карета выехала чуть меньше часа назад, вы еще сможете ее догнать, — он быстрым шагом шел по коридору, мы поспешали за ним. Понимать, что происходит, я начал, увидев дежурного надзирателя, мирно спящего на своем месте в конце коридора. — Но сначала нам сюда, — незнакомец остановился возле предпоследней двери и начал перебирать ключи на связке.

— Почему сюда? — кажется, Альберт решил сам с собой соревноваться в задавании вопросов, ответов на которые не будет. Впрочем, на этот вопрос ответ последовал незамедлительно.

— Ваше оружие здесь, — пояснил незнакомец.

Комната оказалась чем-то вроде караулки, и оружия в ней хватало. А вот и наше! Два револьверных карабина, мушкетон, три револьвера, две сумки с барабанами, сумка с зарядами для мушкетона и — самое главное! — моя шашка. Альберт-то свою шпагу в повозке оставил, когда геройствовать полез, а я как еще в лесу повесил шашку на плечо, так с ней и был… Еще в караулке обнаружились двое полицейских, крепко спавших на стульях — один уронил голову на стол, второй привалился к стене. Да уж, хороши бы мы были, если бы пили утренний кофе! Повертев головой, я обнаружил вешалку с цивильными шмотками, видимо, теми же, что использовались при нашем захвате, и прихватил по паре пыльников и шляп.

— Там у конюшни четыре оседланных коня, — деловито рассказывал незнакомец, когда мы спускались на первый этаж. — Для дежурного патруля, должно быть. Баронессу увезли в черной арестантской карете, кроме кучера еще эскорт из трех конных и наверняка еще один в самой карете. Дорогу на Зальцбург знаете?

Мы вышли на двор и двинулись за нашим провожатым. Действительно у коновязи перед конюшней мирно стояли четыре весьма приличных коняшки под седлами.

— Компенсация за деньги, которые сейчас лежат в кабинете фон Прюлля, — с этими словами незнакомец передал Альберту кошелек. — Отчета в расходовании не требуется. На этом нам пора прощаться. Удачи!

— И все же, кто вы? — не унимался граф. — И почему нам помогаете?

— Мое имя вам все равно незнакомо, — наш освободитель наконец-то позволил себе улыбнуться. — поэтому давайте обойдемся тем, что тени есть не только у Империи. А помощь… Знаете, чтобы помочь, иногда достаточно просто не мешать.

— Алекс, — спросил Шлиппенбах, внимательно осматривая лошадок, — насколько хорошо ты ездишь верхом?

— Последний раз садился на коня два года назад, — я посчитал за лучшее признаться честно и сразу. Ну да, в свое время верховой езде меня обучали, но занимался я этим исключительно когда семья выезжала на летний отдых в Ундол. В прошлом году мне было как-то не до того.

— Так, — Альберт задумался на пару секунд, еще раз окинул коней взглядом, и что-то, видимо, для себя решив, неожиданно попросил: — Дай мне, пожалуйста, твою шашку.

Не вполне понимая, зачем ему шашка, я все-таки дал. Альберт принялся аккуратно резать подпруги и паперсти[33] на седлах двух лошадей, заставляя наших вероятных преследователей тратить время на повторную седловку. Да, во многом он балбес балбесом, но тут толк понимает, сразу видно.

— Вот эта тебе подойдет, — граф похлопал по шее серую кобылу. — Ты, главное, держись. Эх, шпор у нас нет… Придется пинать каблуками.

Ну да, он прав. Можно было бы, конечно, и шпоры поискать, наверняка нашлись бы, но некогда. Надо догонять Катю, пока еще есть такая возможность…

Альберт вытащил из седельных кобур пистолеты, убедился в том, что они заряжены, и положил их в стоявшее рядом ведро с водой. Тоже дело. Их место заняли наши револьверы — два у меня, один у графа. Зато он взял себе карабин и мушкетон, оставив мне один лишь карабин.

По городу первым ехал я. Я все-таки человек городской и на улицах города, даже такого не очень мне знакомого, как Пассау, ориентируюсь куда увереннее, чем выросший у себя в поместье Альберт. И пока наши кони цокали копытами по улицам города на трех реках, я пытался понять, кто же приложил руку к нашему освобождению. Версию с баварскими властями, наводящими порядок в своем хозяйстве, я отбросил сразу — официальные органы действовали бы официальным же порядком. За ней следом полетела версия с законспирировавшимися при баварском дворе тайными борцами с имперским влиянием. Да, государственный язык в королевстве — немецкий, правильный немецкий, в смысле, но большинство баварцев говорит на диалекте, и даже говоря по-немецки, вставляет в речь диалектные словечки, а уж свой акцент баварцы просто никуда деть не могут. Наш освободитель, судя по его речи, баварцем не был. А вот, как здесь говорят, «прайссом», пруссаком значит, он быть очень даже мог. То есть, Катины родные получили отчет доктора Грубера, кинулись к своему королю и тот оперативно послал в Пассау мастера решения таких задач. Да, местные тут тоже были задействованы, без них напоить охрану Нидерхауса снотворным не вышло бы, но основную работу выполнял именно приезжий. И был он один — будь их хотя бы трое-четверо, освобождением Катарины занялись бы они. Кстати, есть повод гордиться — можно сказать, сам король Пруссии верит в то, что мы с Альбертом в состоянии освободить баронессу… Нет, Альберту я это потом скажу, а то слишком высоко нос задерет.

Тем временем мы выехали из города, Альберт оказался впереди и мы начали разгоняться. С лошадью Альберт угадал — мои опасения насчет сложностей из-за столь длительного перерыва в практике верховой езды пока что никак не оправдывались. Да и не сильно хотелось, прямо скажу.

Прошло, по моим прикидкам, около часа, когда мы смогли увидеть арестантскую карету, и тут я пожалел об отсутствующих шпорах. Нет, подгонять коняшку каблуками можно, но действенность далеко не та, а ускориться ох как хотелось — цель-то, вот она, уже хорошо видна. Как и говорил наш таинственный освободитель, карету сопровождали трое всадников, пока что, похоже, не замечавших преследования. Что ж, нам это на руку.

Все хорошее вечно не продолжается — один из всадников оглянулся, что-то прокричал своим, те развернулись и резво поскакали нам навстречу. Тот из них, что был на правом фланге, обнажил саблю, а двое остальных… Дерьмо свинячье, да у них мушкетоны! А тот, который с саблей — это же Орманди!..

— Орманди — мой! — ору я Альберту, но ему не до меня. Вскинув карабин, граф стреляет — и один из наших противников слетает с лошади. Второй, поравнявшись с Альбертом, пытается навести мушкетон на него — и не успевает. Шлиппенбах оставляет противника позади, и, повернувшись в седле, стреляет ему в спину. Есть!

Я, уже выхватив шашку, готов встретить врага. Ах, ты ж!.. Кое-как удается принять на шашку страшный рубящий удар и увести клинок вражеской сабли вниз и в сторону. Мы проносимся на контркурсах, разворачиваемся и снова начинаем сближаться.

Я готовлюсь к повторению, но на этот раз венгр чуть пропускает меня и рубит по спине. Успеваю прикрыться шашкой и опять расходимся.

Третью атаку Орманди проводит на малой скорости, и успевает обрушить на меня два удара подряд, целя сначала в голову, затем, когда я отбиваю удар, пытаясь поранить мне руку. От второго удара, куда более слабого и не такого быстрого, я просто уворачиваюсь.

Мы начинаем кружиться друг вокруг друга (в гробу видал я таких друзей!). Орманди один за другим наносит рубящие удары — размашистые, сильные, хлесткие, я каждый раз успеваю их парировать. Такой рисунок боя меня устраивает — манера Орманди фехтовать хорошо мне знакома. Сейчас он начнет беситься из-за постоянных неудач, а, значит, и ошибки пойдут. Давай, урод, побесись, ну что тебе стоит?

Сила ударов этого козла не ослабевает, вот только сами они становятся однообразными и предсказуемыми. И — вот она, ошибка! Замахнувшись для удара, явно призванного снести к чертям мою голову, Орманди открывает правый бок, куда я и втыкаю шашку — клинок где-то на ладонь входит ему между ребер. Венгр валится вперед-вправо и я с силой и всей ненавистью рублю его поперек спины опять же по ребрам. Убедившись, что враг валяется в луже крови и не шевелится, бросаюсь догонять Альберта.

Времени граф даром не терял — пронесясь мимо еще одного валяющегося на дороге тела, судя по кнуту в руке, кучера, я догнал Шлиппенбаха, когда тот уже схватил под уздцы переднюю правую лошадь в упряжке и принялся тормозить карету. Кстати, фон Прюлль оставался верен себе — и кучер, и все трое сопровождающих снова были одеты в цивильное. Что ж, и ему маскировка своих делишек, и нам хорошо — опять убиваем не полицейских, а каких-то разбойников.

Карета, наконец, встала. Держа наизготовку карабин, Альберт велел пассажирам выходить. Пассажиров, правда, там не было, только пассажирки в количестве аж целых двух. Какая-то изрядных лет тетка, явно простолюдинка, и — слава тебе, Господи! — Катя. Порадовало, что на шею она бросилась сначала мне, а уж потом — кузену. Альберт сделал вид, что не заметил.

Прежде чем двинуться дальше, мы прибрались. Тела сбросили в кювет и кое-как закидали ветками, которые я нарубил с придорожных кустов. Граф, конечно же, прятать трупы не хотел, но я могу быть настойчивым и убедительным, когда это очень надо. Окончательно я его уломал, сказав, что раскрывать преступления, не зная как их правильно совершать, он толком не научится. Подействовало, как ни странно… У Орманди я затрофеил саблю — жуткое смертоносное оружие, внушающее страх одним своим видом — и подзорную трубу. Пришла в голову мысль, что несколько минут назад состоялось боевое крещение моей инкантированной шашки, не мимолетный же эпизод у Фильсхофена таковым считать.

Что ж, труд, которого мне это стоило, в полной мере себя оправдал. Орманди — вот он, валяется в кювете, и даже столь грозная сабля ему не помогла. Почему-то подумалось, что как-то я слишком буднично воспринимаю свершившееся возмездие, но мысли эти я постарался из головы выбросить. Ну, убил врага, да, отомстил ему за все сразу и что теперь, плясать прикажете и песни петь? Обойдусь как-нибудь…

Лошадей отвели за те самые кусты, там и привязали, да еще добрый Альберт надел им на морды торбочки с овсом, снятые с седел. Там нашлось и деревце, к которому привязали тетку.

Дальше ехали на трофейной карете, мы с Катей в салоне, Альберт правил лошадьми. Воспользовавшись представившейся возможностью, я устроил барышне небольшой разнос по поводу ее неуместного геройства у Деггендорфа. Нет-нет, никакой ругани, даже по-русски — я ж воспитанный аристократ, а не просто погулять вышел, но со всей строгостью поставить баронессе на вид, что своей глупой выходкой она слила в отхожее место наши с Альбертом героические действия, направленные, между прочим, на ее же спасение, мне пришлось. Говорить о том, что Альберт сам дурак, и в действительности виновником всех этих неприятностей был именно он со своим неуместным геройством, я Кате не стал из чисто педагогических соображений.

— Прости, Алекс, — Катя даже глазки опустила, — но я и тогда думала, и сейчас вижу, что самое безопасное для меня место — возле тебя и Альберта.

После столь многообещающего вступления мне пришлось выслушать целую речь, наполовину состоявшую из славословий нашей с ее кузеном храбрости и неустрашимости, и на другую половину из уверений в том, что Катя будет чувствовать себя гораздо безопаснее под пулями рядом с нами, нежели там, где пули туда-сюда не летают, но без нас. И что тут было мне возразить? Да много чего, на самом-то деле, но… Как говорил в бывшем моем мире дедушка Крылов, «и в сердце льстец всегда отыщет уголок». Тем более, если это не льстец, а льстица, да еще и такая…

…Когда карета остановилась, я неожиданно обнаружил, что мы с Катей сидим, тесно прижавшись друг к другу. Хм, уже и не помнил, кто из нас начал встречное движение первым. Однако же успел отодвинуться, прежде чем Альберт открыл дверцу и с шутовским поклоном пригласил нас размять ноги. Да уж, оно было бы нелишне.

Место для отдыха Альберт выбрал удачно, пристроив карету на краю небольшого лесочка. Нас с дороги увидеть было сложно, зато мы за дорогой наблюдать могли.

— Где мы? — спросил я.

— Поккинг проехали, — ответил Альберт.

— А дальше куда? — поинтересовалась Катя.

— Думаю, так по дороге и поедем до Зимбаха, а там прямая дорога на Мюнхен, — блеснул Альберт знанием местной географии.

— Где нас и будут ловить, — недовольно сказал я.

— Считаешь, что нас догонят? — мое беспокойство, кажется, передалось и Альберту. Катя молчала, задумчиво поглядывая то на меня, то на кузена.

— Да и если не догонят, — я махнул рукой. — Помнишь, ротмистр Бек говорил, что циркуляр о розыске баронессы Майхоффен пришел всем, но не ему?

— Помню, — подтвердил Альберт. — Но что ты хочешь этим сказать?

— То, что так дальше и будет. Туда, где сидят такие как Бек или фон Штеккен, будут приходить нормальные циркуляры, а туда, где такие, как фон Прюлль — приказы искать нас, ловить и сдавать имперцам. Кто сидит в Зимбахе, мы не знаем. Но если и там кто-то вроде фон Прюлля, до Мюнхена мы оттуда точно не доедем. Скорее уж до Зальцбурга…

Эх, зря я про Зальцбург… Катю аж передернуло, Альберт заметно помрачнел. В разговоре повисла тягостная пауза.

— Алекс, Альберт, — подала голос Катя. Так, меня первым поименовала, приятно, чего уж там, — я вот что подумала…

— Что? — хором спросили мы.

— Почему они нас ищут?

— Ищут вообще-то не нас, а тебя, — напомнил я. — Потому что считают, что ты знаешь что-то очень уж секретное, и хотят сами это узнать. Сама же рассказывала, как тебя Вайсман терзал. Причем узнать до того, как ты попадешь к своему крестному. А скорее, даже вместо того, чтобы ты к нему попала.

— Но зачем?! — ах, ну да, все разговоры про теней Империи мы с Альбертом и доктором Грубером вели между собой, Кати-то при этом не было… Пришлось рассказывать.

— Значит, ты думаешь, король даже не знает обо всем, что со мной произошло? — ого, а быстро девочка соображает!

— Рано или поздно узнает, — пожал я плечами. — Но, боюсь, те, кто тебя ищет, сделают все, чтобы он узнал именно поздно, а не рано. И узнал не про то, что ты у имперцев, а про то лишь, что ты к нему ехала и не доехала, похищена по дороге неизвестными злодеями и пропала неведомо куда. Ищем, ваше величество, ищем, с ног уже сбились искать, но никак не найдем!

Прикусив губку, Катя задумалась.

— Я поняла, — сказала она наконец. — Нужна им я, но ищут-то они нас троих, так ведь?

— Так, — признал Альберт. — И что?

— Троих, дорогой мой кузен! — торжествующе возгласила баронесса. — Не двоих и не одного!

Да-а… Если я правильно понял, куда клонит Катя, это гениально. Осталось только убедиться, что понял я ее идею именно так, как надо. Но подожду пока с наводящими вопросами, пусть Катя скажет сама.

— Если мы найдем тихое место, где двое спрячутся, а один отправится в Мюнхен за помощью, в безопасности будем мы все, — Катя по очереди постреляла в нас глазками.

— Ты что же, думаешь, что доктор Грубер не обратится за помощью? — недоуменно спросил Альберт.

— Ему самому сейчас нужна помощь, — напомнила Катя. — Или ты уже забыл, в каком состоянии он был, когда мы выезжали из леса? И потом, даже когда он сможет встать на ноги, ему к королю не пробиться. Я или ты попасть к королю сможем. Алексу уже будет труднее. А доктору Груберу…

Ну, Катя… Ну, манипуляторша! К чему она подводит кузена, я уже сообразил, но спектакль стоил того, чтобы досмотреть его до конца. Так, устраиваемся поудобнее и следим за развитием действия…

— То есть, — на ходу соображал Альберт, — ты считаешь, что в Мюнхен надо ехать мне?

— Я-то считаю, что справлюсь в Мюнхене лучше тебя, — подпустила кузену шпильку Катя. — Но вы же с Алексом одну меня не отпустите? Поэтому ты и поедешь в Мюнхен, а Алекс будет меня охранять.

— Но до Зимбаха нам так или иначе добраться надо, — Альберт задумчиво почесал подбородок.

Зимбах, Зимбах… Где-то я это название уже слышал… Ну точно, в Пассау, на пристани!

— А ведь из Зимбаха в Пассау можно попасть по реке? — как бы ни к кому не обращаясь, поинтересовался я.

— Ну да, — отозвался Альберт, — по Инну.

— А куда еще можно попасть по Инну из Зимбаха? — спросил я. — В Пассау мне что-то больше не хочется…

— Почему обязательно по Инну? — не понял Альберт.

— Ну сам смотри. Наши имперские друзья, — тут Катя посмотрела на меня с укором, а Альберт недобро хмыкнул, — привыкли к тому, что мы передвигаемся на повозках. Вон даже арестантскую карету угнали. Поэтому карету мы припрячем недалеко от Зимбаха, лошадок выпряжем и отпустим, может, крестьяне позарятся на такое бесхозное добро. Пусть нас ищут на дорогах, а мы в Зимбахе наймем кораблик и куда еще, говоришь, можно оттуда приплыть?

— Куда? — Альберт снова призадумался, и аж просиял. — Кати, ты ведь хотела увидеть Альпы?

— Но при чем тут Альпы? — не поняла девушка.

— А при том, дорогая кузина, — Альберт улыбался во весь рот, — что из Зимбаха мы поплывем в Розенхайм! А Розенхайм в тех самых Альпах и стоит! Снимем домик в горах, Алекс будет там тебя охранять, а я отправлюсь в Мюнхен, благо, там недалеко!

Что ж, когда цель определена и пути ее достижения намечены, дело идет само собой. Снова выбравшись на дорогу, мы весело покатили в направлении Зимбаха. Альберт, правя лошадьми, громко, так, что было слышно и нам, пел, мы с Катей друг к другу не прижимались, на этот раз ограничиваясь многозначительными взглядами, а я пытался сообразить, что именно Катя с таким блеском сейчас провернула — побудила нас принять ее изящный план усложнить жизнь нашим преследователям или выбила себе возможность остаться со мной наедине? А может, что называется, два в одном?

Пароходик с очень подходящим к нашей компании именем «Катарина» усердно шлепал колесами по водной поверхности, совершая свою нужную и полезную работу. Небольшой и, прямо скажем, не сильно весь из себя презентабельный кораблик старательно тянул вверх по Инну баржу с деревянным брусом, и пунктом его назначения числился как раз Розенхайм. Шкипер Зепп Майер, немолодой мужик с суровым лицом и пивным животом, брать пассажиров поначалу особым желанием не горел, но Альберт это самое желание в нем довольно быстро разжег при помощи серебряных кругляшей с профилем короля Фердинанда на одной стороне и геральдическим левушкой на другой. Ну и Катя помогла, почти натурально и естественно изобразив искренний восторг от того, что пароход носит то же имя, что и она. Против такого слаженного двойного нажима шкипер Майер устоять не смог, и сейчас мы, стоя у борта парохода, любовались красотами окружающих пейзажей, медленно проплывавших мимо нас, как, впрочем, и мы проплывали мимо них. Красиво у них в Баварии, что тут скажешь… Памятью прежнего Алеши я помнил красоту окрестностей имения в Ундоле, но тут из-за куда меньших размеров страны все воспринимается острее. У нас-то, чтобы от лесов и полей попасть в горы, надо ехать и ехать, а тут все почти рядом. За то время, что прошло здесь от жизни посреди леса до этого путешествия по реке, дома я бы не успел доехать ни до каких гор, хоть до Кавказа, хоть до Урала. Прошу прощения, поправлюсь: не успел бы вот так, как здесь — на конной повозке или на тихоходном пароходике. По железной дороге доехал бы, конечно. А здесь вот уже завтра в Альпах будем.

Я отвлекся от разглядывания береговых красот и попытался прислушаться к оживленной беседе, что несколько поодаль вели Катя с Альбертом. Нет, как обсуждали события из жизни каких-то неизвестных мне своих знакомых и родственников, так и продолжают обсуждать. Непонятно и неинтересно. Да и ладно, у меня было над чем подумать, каковому занятию я и предался. Происшествие, случившееся с нами в Зимбахе, того стоило…

Зимбах оказался довольно крупной деревней, готовой вот-вот превратиться в небольшой городок. Для начала мы остановились на постоялом дворе, уже вполне походящим на нормальную гостиницу, куда записались под вымышленными именами, чтобы привести себя в относительный порядок. От места, где мы оставили арестантскую карету, пришлось больше часа идти пешком, при этом мы с Альбертом по очереди тащили наш арсенал, замотанный в один из плащей-пыльников, чтобы не сильно привлекать внимание, и потому все мы чувствовали острую необходимость помыться и поменять белье, которое, кстати, пришлось тут же и купить — вещи-то наши уехали с доктором Грубером и Герхардом. Потом пообедали и отправились на пристань искать для себя пассажирские места на водном транспорте.

Тут это и произошло. Я успел остановиться сам и схватить за руки Катю с Альбертом буквально за секунду до того, как из проулка вынеслась совершенно ошалевшего вида лошадь. А теперь вот пытался понять, что это было.

Нет, то, что снова сработало предвидение, это понятно. Непонятно другое. Если последние полторы седмицы мое предвидение никак не проявлялось в присутствии Кати, почему оно вдруг проснулось сегодня? Если я был прав, считая, что предвидение не действовало из-за исходящего от Кати, точнее, от тех заклятий, которыми запечатана часть ее памяти, магического фона, то почему оно вернулось, хотя никто с нее заклятия не снимал? Или причина в чем-то другом? Но тогда в чем? Нет, сам факт возвращения предвидения и его действия рядом с Катей меня, разумеется, вполне устраивал и откровенно радовал. Но вот непонимание причин его отсутствия и возвращения меня нервировало, и нервировало довольно сильно. И с какой стороны я бы ни подходил к размышлениям по этому поводу, успех мне не сопутствовал, что тоже никакой радости не приносило. Если только… Неожиданно пришедшая в голову мысль меня сперва даже испугала. Логично же предположить, что раз предвидение какое-то время не работало, а потом проявилось снова, то и внешнее воздействие, что стало причиной его отключения, было временным и в настоящее время отсутствовало? Логично, да. Но тогда… Тогда получается, что исходило то самое воздействие именно от Кати и с частичным закрытием ее памяти не связано никак. Следовательно, что? Следовательно, Катя воздействовала на меня сама по себе!

Я перевел взгляд на предмет своих размышлений, благо, Катя с кузеном были по-прежнему поглощены беседой. Честно говоря, я даже почувствовал обиду из-за того, что вот эта живость, с которой Катя говорила, и ее неподдельный интерес к разговору достаются сейчас Альберту, а не мне. Так, приехали. Я уже ревную Катю к кузену. Вот интересно — Катя действительно так живо участвует в беседе или это игра, затеянная как раз для того, чтобы провоцировать меня на ревность? В том, что Катя на такое способна, я после разговора на опушке леса уже ни капельки не сомневался.

Ну хорошо, — подумал я, отвернувшись от мило беседующих родственников. — Может. А магически воздействовать на меня так, что замолкает мое предвидение, она тоже может? Или это вышло у нее как-то само собой, помимо воли? Да и чего ей от меня добиваться с помощью магии? Того самого мужского интереса? Так она его безо всякой магии уже вызвала, а дальше он будет только расти. Причем сама она отлично это понимает. А то, что это понимаю еще и я, в данном случае неважно — потому как меня самого такое положение пока что устраивает. Или она от меня любви неземной хочет? Так это не по адресу, и что-то мне кажется, что Катя тоже особых иллюзий на сей счет не строит. Но вообще теперь рядом с нею придется держать ухо востро. Раз уж один раз она, уж пока не знаю, вольно или невольно, смогла отключить мне предвидение, дождаться еще и второго раза, откровенно говоря, совсем не хотелось бы…

Дело между тем уверенно шло к вечеру. К перевозке пассажиров в более-менее комфортных условиях «Катарина» приспособлена не была, поэтому нам выделили какую-то малюсенькую тесную каморку или как это на судах называется, где можно было только улечься на пол, куда настелили сложенный в несколько раз брезент, а под него — что-то относительно мягкое, уж не знаю, что именно. Зато нашлись суконные одеяла. Первой в эту импровизированную спальню зашла Катя, чтобы раздеваться не у нас на глазах, а там и мы с Альбертом устроились. Да уж, самые подходящие условия для ночного отдыха аристократов… Впрочем, когда хочется спать, заснуть можно где угодно, что мы и подтвердили личным примером. День был уж больно насыщенным всяческими событиями, и спать нам хотелось, что называется, как из пушки. Да, не так уж и неправ был шкипер, когда пытался нам отказать, ссылаясь на отсутствие условий для пассажиров. Ну и ладно. В конце концов, провести здесь нам предстояло всего одну ночь, а завтра к вечеру будем уже на месте.

Утро принесло с собой избавление от тесноты и не самых удобных спальных мест, бодрящую легкую прохладу на палубе, а главное, горячий кофе и ароматный хлеб с мягким сыром. Все это вернуло нас к жизни и мы снова принялись любоваться окружающими красотами, тем более, что больше заняться было все равно нечем. Помощник шкипера, сменивший его в управлении пароходом, оказался намного общительнее своего капитана и даже пригласил нас в рубку, где и рассказал, что с рассветом мы миновали Крайбург-на-Инне и сейчас приближаемся к Гэрсу. Мне эти названия ничего не говорили, но помощник шкипера тут же пояснил, что от Гэрса до Розенхайма «Катарина» дойдет всего за полдня. Вот и отлично…

На палубе неожиданно раздались громкие крики и началась какая-то нездоровая суета. В рубку, где из-за нас и так было тесновато, буквально втиснулся здоровенный малый из команды, начавший тревожно тараторить на диалекте. Понимал я его с пятое на десятое и то кое-как, но, если ничего не перепутал, случилось несчастье с кем-то из матросов на барже, что тянула «Катарина». Помощник шкипера рявкнул, и малый метнулся из рубки.

— Матрос на барже сломал ногу, — объяснил помощник. — Я за капитаном послал. Вы уж, прощения прошу, выйдите, пожалуйста, не любит он, когда посторонние тут.

Мы вышли. Между пароходом и баржей уже перекинули дощатый мостик, по которому на пароход перенесли пострадавшего. Появился шкипер, заспанный и недовольный. Доклад одного из матросов прояснил ситуацию — молодой такелажник Михель заметил огрех в креплении груза и полез его исправлять. То ли полез он не туда, то ли полез неправильно, но упал и получил по ноге тем самым плохо закрепленным брусом. Шкипер ворчливо выругался и добавил, что придется теперь останавливаться в Вассербурге, чтобы сдать парня врачу, а осмотрев поврежденную ногу, пришел в еще большее расстройство.

Ногу матросу попытались забинтовать, от чего он взвыл не своим голосом. Вот же свинство, даже мне было понятно, что при такой травме бинты — все равно что мертвому припарка.

— Пустите! — Катя грубо растолкала обалдевших от такой наглости матросов.

— Что это вы тут раскомандовались, барышня? — не шибко вежливо осведомился шкипер.

— Не можете сами ему помочь, так не мешайте тем, кто может! — отрезала Катя и, ткнув пальчиком в сторону какого-то невысокого железного ящика на палубе, скомандовала: — Кладите его туда!

Кажется, матросы сообразили, что в данном случае лучше слушать эту юную нахалку, чем своего капитана. Пострадавшего, совсем еще мальчишку явно младше меня, аккуратно и бережно уложили на ящик.

— Ножницы! — продолжала командовать Катя, аккуратно снимая с ноги мальчишки неумело накрученные бинты. Кто-то из матросов резво метнулся к люку, ведущему вниз.

— Потерпи совсем чуть-чуть, — неожиданно ласково после раздачи приказов сказала она, медленно водя рукой над сломанной голенью. — Сейчас тебе больно не будет, уже скоро.

Принесли ножницы, парню к этому времени и правда стало получше. Одет он был по-баварски, в короткие кожаные штаны и смешные вязаные полугетры, так что освободить ногу от одежды оказалось делом нескольких секунд, которые потребовались Кате, чтобы разрезать полугетру и аккуратно снять ботинок и шерстяной носок.

— Лежи смирно! — шикнула она на парнишку, порывавшегося посмотреть, что там с его ногой, и принялась водить рукой над местом перелома, слегка шевеля при этом пальчиками и снова что-то шепча себе под нос. Если я правильно понимал, ставила на место сместившиеся при переломе кости.

В прошлой жизни, помнится, был у меня перелом лучевой кости со смещением. Так вот когда мне в больнице ставили обломки кости в правильное положение, я только и мог шипеть и присвистывать сквозь стиснутые зубы, чтобы не материться при медсестрах, и это несмотря на здоровенный шприц с обезболивающим, содержимое которого мне вкололи целиком. Здесь же паренек лежал спокойно и не пытался ни рыпаться, ни выражать свое недовольство при помощи нехороших слов. М-да, после такого говорить о каком-то прогрессе в медицине бывшего моего мира совсем не хотелось.

Сделав парню шину из принесенных матросами дощечек и крепко замотав ее бинтами, Катя с облегчением вздохнула.

— Если ему станет хуже до прибытия в этот ваш Вассербург, позовите меня, — велела она. — И лучше пусть лежит здесь, не надо его туда-сюда переносить, только принесите что-нибудь подстелить и навес от солнца сделайте.

— Госпожа Катарина, — шкипер Майер подошел к нам, когда пострадавшего устроили как велела Катя, суета на палубе утихла, матросы снова отправились по своим рабочим местам, а мы вернулись к облюбованной для осмотра окрестностей позиции у правого борта, — сам Бог привел вас ко мне на судно! Этот балбес Михель — мой племянник, и я теперь перед вами в долгу. Могу ли я что-то для вас сделать?

— Можете, капитан Майер, — ответила Катя. — Если знаете, можно ли в окрестностях Розенхайма снять домик на несколько дней.

— Я обещаю, что «Катарина» не уйдет из Розенхайма, пока я не найду дом для вас! — заверил Майер.

— И еще, — добавила Катя. — Я буду вам очень признательна, если ни вы, ни ваши матросы не будут особенно распространяться про пассажиров в этом рейсе… Мы все будем вам признательны. Очень признательны, капитан, — она внимательно посмотрела на шкипера, давая ему возможность проникнуться всей серьезностью этой ее просьбы..

— Я понял, госпожа Катарина, — поклонился Майер. — Сам буду молчать и своим прикажу не распускать языки.

Да уж… Насколько я понимал, слово свое этот суровый мужик сдержит. Что ж, нам же лучше. Но Катя сильна… Опять совершенно безупречно исполненный мануал. У девочки, похоже, не только выраженный талант к целительству, но и изрядный в этом деле опыт. Интересно, где она его приобрела? И с кем? А то, если что, я к ней на лечебные процедуры запишусь, да еще и первым в очереди!

В Вассербурге бедолагу Михеля снесли на пристань и шкипер Майер лично отправился искать повозку, чтобы отвезти парня к доктору. Вернулся он через час и снова подошел к нам.

— Заберу Михеля обратным рейсом, — он широко улыбался. — Доктор сказал, все хорошо будет, дней через пятнадцать уже на ноги встанет. Работу вашу очень хвалил, госпожа, сказал, что вы половину лечения уже провели, считай что.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — улыбнулась Катя в ответ и эта ее улыбка, адресованная не мне, снова вызвала у меня приступ ревности. Это что же, я теперь, так и буду постоянно ревновать Катю ко всем и каждому?! Что-то меня такая перспективочка не радует… Мало же того, что сам весь изведусь не в шутку, да и на Катю при первой же возможности накинусь как маньяк какой-нибудь. Кстати, в том, что такая возможность мне представится, и уже довольно скоро, я ни минуты не сомневался. А что, у меня же предвидение!

…Предвидение предвидением, но стоит подумать и о другом. Вот тот же Альберт, неужели он не понимает, к чему толкает нас с Катей, оставляя кузину и друга вдвоем? Не маленький же, должен соображать. А раз понимает, то получается, его это вполне устраивает? Хм, ну да, так и получается. Что-то подозрительно уж свободные нравы у прусской аристократии… Нет, то, что аристократы тоже люди и ничто человеческое им не чуждо, это ясно. По себе, в конце концов, знаю. То, что постельные забавы аристократов иной раз отличаются изрядным, хм, своеобразием, тоже знаю и тоже по себе, чего уж там. Но у нас же принят целый комплекс гласных и негласных правил и условий, именуемых приличиями, которые для того и существуют, чтобы все наши забавы и утехи оставались в узком и тесном кругу их участников и не становились даже предметом обсуждения в нашей же среде, тем более не выставлялись на всеобщее обозрение. А Альберт старательно эти самые приличия игнорирует, да еще делает вид, что так и надо. Нет, чего-то я тут не понимаю… Вообще, слишком многого я сейчас не понимаю, и это мне не нравится. И все вот это вот непонимание странным образом связано, прямо или косвенно, именно с некой белокурой девицей, которую я и знаю-то без году седмицу, но уже готов бежать с ней хоть на край света. Может, я и правда влюбился?

Ну, влюбился или там не влюбился, это мы еще посмотрим. Пока же надо готовиться к прибытию в Розенхайм — оружие упаковать получше, чтобы не торчало ничего и чтобы нести было удобно, деньги сразу поделить на те, что Альберт с собой возьмет, и те, что нам с Катей останутся, да и перекусить не помешало бы…

В Розенхайме мы застряли почти на три дня — именно столько времени понадобилось шкиперу Майеру, чтобы выполнить Катину просьбу и найти для нас подходящий домик. Впрочем, получилось даже более чем неплохо — мы, остановившись в гостинице, в полной мере успели вкусить благ цивилизации, полный набор которых для нас с Катей в ближайшее время будет недоступен, а Зепп Майер тем временем совершил маленькое чудо, найдя практически идеальный вариант нашего очередного убежища. Строго говоря, подобранный шкипером дом располагался не в самом Розенхайме, а на некотором от него удалении, зато стоял он почти на берегу озера Кимзе, или, как тут его называют, Баварского моря. Доехав по железной дороге до Прина, мы встретились там с хозяевами дома, заплатили за седмицу вперед, накупили побольше еды и пешком добрались до места.

Честно, скажу, место впечатлило. Не сам дом, нет, он-то по сравнению с тем домом, где мы жили в Байервальде, смотрелся чуть ли не хижиной. Но вот виды…

Альпы завладели нашим вниманием еще по дороге. Мы даже несколько раз останавливались, чтобы полюбоваться этими исполинами, покрытыми темными лесами ближе к подножию, а затем возносящимися к небу матово поблескивающими скалами с сияющими в лучах солнца вершинами. Даже я, в прошлой жизни повидавший и Кавказ, и Тянь-Шань, испытал некоторое потрясение, должно быть, из-за того, что смотрел на Альпы еще и глазами Алеши, никогда раньше гор не видевшего, а уж на лицах выросших среди лесов и полей Кати и Альберта огромными буквами был написан совершеннейший и чистейший восторг. Оказалось, однако, что лимит восторгов и потрясений на сегодня не исчерпан — вместе с очередным поворотом тропы нашим глазам открылось озеро…

Уж не знаю, кто первым назвал Кимзе Баварским морем, но против истины этот восторженный поклонник проявления Божественного величия в природе если и погрешил, то не особо сильно. Ну да, нет ни прибоя, ни волн на поверхности, но изумительная водная лазурь, простирающаяся до самого горизонта, выглядела все же почти что по-морскому.

Домик, что на ближайшее время должен был стать для нас с Катей убежищем, снаружи смотрелся не особенно презентабельно — и маленький, и не сильно нарядный, но внутри все в нем было пропитано тихим и каким-то умилительным уютом. Правда, бросалось в глаза отсутствие спальных мест, но Катя предположила, что они на чердаке, я не поленился проверить, а потом изо всех сил старался отвлечь Альберта, чтобы он не вздумал убедиться в моей правоте. Потому что спальное место там было только одно, пусть и довольно просторное.

Даже не возьмусь предположить, что было бы, захоти Альберт отправиться в Мюнхен назавтра. Может, и дом пришлось бы искать другой, чем черт не шутит, но товарищ преисполнился похвальным стремлением решить нашу общую проблему как можно скорее, и в баварскую столицу намеревался рвануть вот прямо сейчас. Такое усердие мы с Катей сдерживать даже не пытались, наоборот, только приветствовали, и потому уже довольно скоро остались в домишке вдвоем.

Прежде чем распушить хвост и вплотную взяться за охмурение Кати, я устроил небольшой перерыв — так, подумать по привычке. Почему-то мне показалось, что вот сейчас самое время разобраться, с какой такой стати мое предвидение дало позорный сбой перед засадой у Деггендорфа, и появилось даже ощущение, что вот сейчас мой мощный разум эту загадку раскроет. Даже интересно стало — предвидение на тему предвидения, такого у меня еще не было.

Впрочем, быстро выяснилось, что не только не было раньше, но нет и сейчас. Ощущение близости разгадки так ощущением и осталось, в разряд предвидения не перейдя. Более того, оно, это самое ощущение, постепенно таяло и улетучивалось, оставляя еле уловимый запах обманутых ожиданий и несбывшихся надежд. Но осталось и понимание того, что на пустом месте эти ожидания и надежды появиться не могли, и хоть какое-то основание для них имелось. Только вот никак не получалось у меня сообразить, какое именно…

Размышлениям этим я предавался, сидя на скамейке возле домика. Катя подозрительно долго не выходила, и в итоге я сам вернулся в дом, где и обнаружил юную баронессу, спускающуюся по чердачной лестнице с видом довольной кошки.

— Теперь я поняла, почему ты не хотел, чтобы Альберт туда поднимался, — да уж, с наблюдательностью у барышни все в порядке, заметила, значит, мои ухищрения. А раз так, и раз она все правильно понимает…

— А если поняла, зачем тогда спускалась? — я постарался изобразить недоумение, но не настолько искреннее, чтобы ввести Катю в заблуждение. — Я бы и сам поднялся…

Катя с изображением недоумения справилась гораздо лучше меня — на пару секунд я ей даже поверил. Только вот не было у меня ни малейшего желания и дальше играть в эти игры. «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…», — тьфу ты, надоели эти условности, прямо как горькая редька надоели! Развернув Катю лицом к лестнице, я придал девушке ускорение легким шлепком по ожидаемо упругой попе, и Катя, тихонько ойкнув от неожиданности, начала подъем. Поднималась она нарочито медленно и несколько раз даже останавливалась, для того, должно быть, чтобы получить очередной направляюще-ускоряющий шлепок, каковые я и не замедлял выдавать ей по мере необходимости. При всей своей незатейливости эта игра завела нас так сильно, что я потом так и не мог вспомнить, как набросился на Катю, как мы оказались голыми и как все произошло. Только и осталось в памяти, что я был напорист, а Катя послушна, да и то осталось в виде ощущений, а не воспоминаний как таковых.

…В себя я пришел первым. Вокруг в живописном беспорядке валялись наши шмотки, Катя раскинулась на кровати, еще не окончательно вернувшись в реальность. Любуясь своей добычей, я еще подумал, что что-то тут не так, но надолго эта мысль у меня в голове не задержалась, потому что Катя заворочалась и открыла глаза. Приподнявшись, опираясь на локоть, она непонимающе огляделась, потом ее взгляд вернул себе ясность и второй раз она осмотрелась уже вполне осмысленно.

— Не ожидала… — буквально пропела она.

Ну ничего себе! Не ожидала она, видите ли! А чего ты ожидала? Сбивчивых признаний и многословных просьб и уговоров? Ну извините, барышня, что есть, то и есть, а другого нету. Хотя, пожалуй…

Продолжение я устроил с тем самым многословием. Только были это не просьбы и уж тем более не уговоры, а ясные и недвусмысленные пожелания — как именно ей надо встать (или лечь), что сделать, причем выражал я свои пожелания максимально точно и просто, без каких-либо иносказаний и недоговоренностей. Ох, надо было видеть, как Катя краснела… Нет, тут к такому не привыкли. Вон даже моя Аглаюшка, и то не сразу приняла такую прямоту, а уж она-то знала и умела куда больше, чем Катя. Но Кате, похоже, так даже понравилось — уже очень скоро она выполняла мои пожелания без того, чтобы прятать глазки и отворачиваться, делая все в точности как ей сказано. Ну и результат получился соответствующим — мы буквально купались в наслаждении, пока нас не затянуло в омут абсолютного и бездумного счастья…

Второе возвращение в реальный мир совпало с непреодолимым желанием поесть. То есть, не поесть, конечно же, а прямо-таки даже пожрать, но я же человек воспитанный, аристократ опять же, и потому так не скажу. На всякий случай надев подштаники, я спустился вниз и принялся разводить огонь в небольшой печке-плите. Тихое шлепанье босых ног по деревянным ступеням, раздавшееся чуть позже позади, показало, что мы с Катей мыслим в одном направлении. Она, кстати, тоже сделала вид, что оделась, но у нее получилось изящнее и веселее — женщина все-таки. Катя щеголяла в смешных панталончиках почти до коленок и коротенькой, не доходящей до пупка, блузке, которую носят под дирндль.

— Тоже поесть захотел? — поинтересовалась она, положив ладошки мне на плечи.

— Это ты тоже, — уточнил я. — Я, между прочим, первым проголодался!

— А что мы будем есть? — Катя сделала вид, что моей подначки не заметила. — И зачем ты печку зажег? Готовить же долго…

— Сама сейчас и увидишь. И будет это совсем не долго, — на самом деле я просто никак не мог вспомнить, как назвать по-немецки яичницу.

Я поставил на огонь сковороду и принялся нарезать сало мелкими кусочками. Вскоре оно уже весело зашкворчало на сковородке, я взял полдюжины яиц и одно за другим разбил их. Катя следила за моими действиями с таким удивлением, как будто я проводил урок магической гастрономии. Ну или гастрономической магии, кому как больше нравится. Она что, никогда не видела, как готовят яичницу?

— Хлеба порежь, — распорядился я. Одному мне, что ли, о нашем пропитании заботиться?!

Яичница получилась, как говорится что надо. Ели мы не торопясь, но и не мешкая, разве что Катя как-то странно на меня поглядывала, явно чего-то не понимая. Хм, интересно, что тут такого непонятного? Мужчина после секса захотел есть — это нормально. Покормил свою даму — это тоже нормально. В чем проблема-то? Но нет, поглядывает с непониманием и вроде как даже с опаской. Чудная…

А яичница пошла хорошо. Катя по моему примеру даже вытерла тарелку кусочком хлеба и с удовольствием отправила его в рот. А через какое-то время, для нее явно наполненное раздумьями, наконец, выдала:

— Это… Это была пуля? — ее изящный пальчик застыл в полудюйме от отметины, оставшейся после меткого выстрела, что год с лишним назад стал одной из причин моего появления в этом мире.

— Пуля, — подтвердил я.

— Прямо в сердце?

— В сердце.

— И ты живой?!

— А что, по мне не видно? — усмехнулся я. — Впрочем, если ты хочешь, — я встал из-за стола, поднял Катю со стула и начал аккуратно подталкивать ее к лестнице на чердак, — я тебе это докажу…

Доказывал Кате я свою живость все тем же способом, в применении которого мы не так давно столь активно упражнялись. И вроде бы даже доказал, но желания задавать вопросы у нее не отбил. Едва отдышавшись после очередного провала в бездну наслаждения, Катя спросила:

— Так ты… ты отмеченный?!

Отвечать, честно говоря, не хотелось. Почему? Да не привык я как-то кричать о своей отмеченности на всех углах. Вон, Альберту, и тому не говорил. Не стал говорить и Кате — просто кивнул. И так и не понял — действительно ли Катя испугалась или мне показалось в наступивших сумерках…

…Когда я проснулся, Катя все еще сладко спала, и даже во сне с ее личика не сходила счастливая улыбка. А мне было не до счастья. Как чувствуют себя жирафы, я, честно говоря, не знаю, но ощущать себя этим животным было, скажем так, некомфортно. При чем тут жираф, спросите? А при том, что до меня, как до того самого жирафа, наконец-то дошло то, над чем я пытался размышлять вчера перед нашими с Катей упражнениями. Вот с чего началась цепочка событий, приведшая нас с Катей на эту замечательную кровать (кстати, и правда замечательную — так ведь ни разу под нашим воздействием и не скрипнула)? Правильно, с того, что Катя решила погеройствовать и присоединилась к двум другим героическим дуракам. А теперь — внимание! — вопрос: за каким хреном? Нам помочь? Не смешите мои подштаники, пусть и застрелила она одного из засадников, на исходе боя это никак не сказалось, да и не могло сказаться вообще. Почувствовать, как она говорила, себя в безопасности пусть и под пулями, но рядом с нами? Звучит столь же пафосно, сколь и бессмысленно — летающие пули и безопасность, существуют, знаете ли, исключительно по отдельности: или одно, или другое. А значит, что? А то, что ей было нужно оказаться рядом с нами. О-о-очень нужно. Настолько нужно, что она даже пошла на серьезный и вполне реальный риск. И сделала это осознанно. Так что от людей фон Прюлля на дороге у Деггендорфа отбивались не два дурака и одна дура, как я полагал все это время, а два дурака и одна очень-очень расчетливая, очень-очень хладнокровная, пусть и очень-очень рисковая, юная особа.

На этом месте меня едва не начала распирать гордость от того, что столь неординарная барышня досталась мне в любовницы, но тут же я отмотал события чуть дальше назад и внезапно понял, зачем это было Кате нужно. Она не хотела разлучаться со мной. Потому что тогда пошли бы насмарку все ее труды в лесном убежище. Какие труды? Ну это же ясно — все те дни, что мы прятались в лесу, она действовала на меня любовной магией. Потому и не работало мое предвидение. Потому Катя и испугалась вчера вечером — пусть я и плохо помнил то, что о любовной магии говорилось в учебниках, но в том, что на отмеченных чужая магия далеко не всегда действует как положено, успел уже не раз убедиться на собственном опыте.

И я не сомневался в том, что Катина магия подействовала на меня именно не так, как Кате того хотелось бы. Да, мысли о возвышенных объяснениях и пылких признаниях мне в голову приходили, но только мысли. И не Катя снизошла до разрешения любить себя, а я сам ее взял. Что ж, если кто и против такого оборота, то точно не я. Не люблю всяких магических воздействий на себя, ох и не люблю… Пусть и не думаю, что Катя хочет моей смерти, но именно этого до сих пор хотели те, кто распускал свои магические ручонки в мою сторону. Говорят, к хорошему привыкаешь. Уж поверьте опытному человеку, и к плохому тоже. И начинаешь потом невольно видеть это плохое даже там, где его нет. Сохранению жизни и здоровья такой подход, конечно, способствует, но отношения с окружающими людьми не улучшает.

Но зачем это ей? Ради вот этих наших постельных упражнений? Ну уж нет… Катя прекрасно понимала, что получить от меня это самое она может куда более простым и менее затратным путем. Но что тогда?

Мысленно повертев вставший передо мной вопрос и так, и этак, я решил напрямую Катю не спрашивать. Почему? Ну, во-первых, чтобы пощадить ее самолюбие. Все же она мне уже не чужая, а своих обижать нельзя. Во-вторых, раз уж я смог установить сам факт воздействия, смогу установить и причину. В-третьих, если не кривить душой, я понимал, что мог и ошибиться в своих умозаключениях, так что лучше сначала проверить и подтвердить их правильность, и уже потом разбираться с причинами. А, в-четвертых, начну-ка я с малого. С совсем другого вопроса, не столь важного и принципиального. И дальше буду исходить из полученного ответа. Потому что до того жирафа, коего я сейчас с таким успехом изображал, дошли не только выводы из вчерашних размышлений. До жирафа дошло и то, что показалось мне не так, когда я любовался Катей после нашего первого раза. А не так было то, что на постели не осталось никаких следов, каковыми обычно отмечается лишение девственности. Катя досталась мне уже женщиной.

Да уж, ситуация, как говорится, хоть плачь, хоть смейся. Формально и я, и Катя имели право трубить победу, но вот фактически… Катя вместо потерявшего голову от любви верного рыцаря заполучила циничного любовника, сразу же обозначившего свое лидерство в паре, а мне вместо послушной наивной девчонки, которую можно обучить и воспитать, что называется, под себя, досталась пусть и малоопытная, но уже вполне состоявшаяся женщина с во-о-от таким шлейфом загадок и непонятностей, да еще и с изрядными амбициями. В общем, не знаю, будет ли нам с Катей дальше весело или не особо, но что скучно не будет — это почти с гарантией…

— Спасибо, Катя, — с чувством сказал я, когда она закончила водить рукой возле моего лица и, окунув в тазик с водой уголок полотенца, стерла мне кровь со щеки. В общем-то, ничего такого особенно страшного не случилось, но порезаться бритвой — это все-таки неприятность, пусть и не всемирно-исторического масштаба. Тут же Катя сунула мне в руку зеркало, и я убедился, что никаких следов невольного самотравмирования на лице не осталось. Хватит с меня одного шрама…

Получив за своевременную и действенную медицинскую помощь сочный поцелуй, Катя поинтересовалась:

— Почему ты все время говоришь «Кать'а»?

— То же самое, что «Кати», только по-русски, — пояснил я.

— Звучит красиво, хоть и необычно, — на оценку Кате понадобилось секунд пять. — Мне нравится.

— Мне тоже, — согласился я, и, раз уж подвернулся такой повод, спросил: — Где ты этому научилась?

— Тебе Альберт про моего отца рассказывал? — резко посерьезнела Катя.

— Без особых подробностей, — ушел я от ответа. Мало ли как она отреагирует на те самые подробности, которые Шлиппенбах мне все же поведал.

— Без особых подробностей… — Катя грустно усмехнулась. — А я рядом с этими подробностями живу, сколько себя помню. У отца ноги перебитые болят. Иногда жутко болят. Лучше не знать и не видеть. Доктора все как один говорят, что ничего сделать нельзя, если только совсем обе ноги отнять, да еще и выше колен. Отец, хоть и почти не может ходить, обрубком стать не захотел, мама взяла на службу целительницу, вот я за ней смотрела и запоминала. А потом и она сама меня стала учить. В одиннадцать лет я уже могла снимать отцу боль сама, а в двенадцать у меня это получалось лучше, чем у целительницы.

Ого! При общепринятой в цивилизованном мире практике обучать одаренных магии не ранее четырнадцати-пятнадцати лет Катино обучение в столь раннем возрасте было крайне необычным, не сказать бы сильнее. Впрочем, и обстоятельства, в которых оно началось, тоже обычными не назовешь… Должно быть, с отцом ее все очень и очень плохо, раз матушка Кати приняла такое нарушение правил.

— Поэтому ты и не пользуешься артефактами? — спросил я. Чем целители отличаются от врачей, я знал, но все же решил уточнить.

— Да, — признала Катя. — Целители обычно обходятся мануалом и инкантированием, вот и я тоже…

— А любовной магии тебя кто обучал? — я постарался, чтобы голос мой звучал просто и спокойно. Ну так, задал вопрос в продолжение беседы, чисто из любопытства, понимаете ли…

— Догадался, — виновато улыбнулась Катя. — Нет, не она. Дочь ее.

— Точно дочь? — раз уж пошли откровенные ответы, стоило этим воспользоваться. — Не сын?

— У Матильды нет сына, — ага, стало быть, целительницу зовут Матильдой, — почему ты про него спросил?

— Потому что ты не девственница, — пожал я плечами. Как будто сама не понимает, почему.

— Лора сказала, — тут Катя потупила взор, — что девственницам любовная магия не подвластна.

А Лорой, надо полагать, зовут ту самую дочку… Кстати…

— И сколько же тебе было лет, когда ты узнала такую неприятную новость?

— Четырнадцать, — тут Катя густо покраснела. — А ему пятнадцать… Дружок Лоры… Она его мне для этого уступила…

Да… Если этому счастливому сопляку было пятнадцать, то и та самая Лора, скорее всего, его ровесница. Покуражились малолетки, легко и просто развели на постель аж целую баронессу… Впрочем, какие, к чертям, малолетки? Самому столько же было, когда Аглая в доме появилась! Загнав подальше грусть, пришедшую с воспоминаниями об Аглае, я продолжил допрос.

— И зачем тебе понадобилась любовная магия? — вопрос напрашивался сам собой.

— Боюсь, ответ тебе не понравится, — тихо сказала Катя, но через несколько мгновений гордо вскинула голову и добавила уже твердым голосом: — Он мне и самой не нравится, но у меня нет другого выбора.

— А ты не бойся, — подбодрил я ее. — Раз уж мне нравишься ты, почему не понравится твой ответ?

— Знаешь… — Катя задумчиво накрутила золотистый локон на изящный пальчик, — давай, как собирались, сходим в Прин, потом поедим, а потом я отвечу. Обязательно отвечу, обещаю!

Ну да. Мы действительно собирались в Прин прикупить съестных припасов, но когда начали одеваться, спокойно смотреть на эротическое представление, устроенное Катей из надевания чулок, я не смог и накинулся на нее с такой жадностью, как будто у меня уже давно не было женщин. Потом я решил в качестве компенсации за проявленную грубость сделать с ней все уже нежно и ласково, но с некоторыми ласками, имея небритую морду, лучше к женщинам не лезть. Ну, вы меня поняли… Так что я взялся за бритву, второпях порезался и мне понадобилась Катина помощь. Только вот сейчас необходимость похода в Прин явно была для Кати лишь поводом оттянуть ответ, а, может, и для того, чтобы его тщательно обдумать. Интересно, что же такого я услышу, что мне, как уверена Катя, не понравится?.. Однако же на Катино предложение отложить вопросы и ответы на потом я согласился. Так или иначе это прибавит мне ее доверия, да и куда она денется, расскажет, тем более и ждать осталось не так уж долго.

На этот раз одевалась Катя деловито и спокойно, никаких спектаклей не устраивая — я оценил. Ну да, кушать-то хочется… В Прине мы набрали столько всего, что пришлось нанять двух носильщиков, молодых крепких парней. Снова пошла на ура яичница, на этот раз с колбасой, хлеб с сыром, свежая зелень, ну и, ясное дело, пиво. А потом мы опять поднялись в спальню…

— Рассказывай, — велел я, когда сил продолжать постельные забавы у нас уже не было, а вот час-полтора до того, когда прилично будет отойти ко сну, еще оставались. Самое время для ужасных историй.

Катя состроила задумчивую мордочку, некоторое время оценивающе меня осматривала, глубоко вздохнула и, наконец, спросила:

— Скажи, ты в своей семье старший сын?

— Нет, второй, — ответил я.

— То есть главный наследник — не ты, — это, понятное дело, был не вопрос.

— Не я, — мне оставалось только согласиться.

— А я вообще почти что не наследница. Мне, кроме приданого, и надеяться не на что. Разве только на богатого мужа, — улыбка получилась у Кати совсем не веселой.

И чем, спрашивается, она меня пугала? Да, грустно, да, не особо, по меркам моего бывшего мира, справедливо, но здесь это обычный и практически общепринятый порядок. Ладно, слушаем дальше…

— А я так не хочу! — милое личико перекосила злобная гримаса. — Не хочу! Мне всегда нравилось учиться, я многое знаю и даже немало умею! Я могла бы стать врачом, хорошим врачом, но меня никогда не примут в университет! Потому что я женщина! Я могла бы стать целительницей куда лучше, чем Матильда, но мне никто этого не позволит! Потому что не приличествует баронессе работать за деньги! Прусская баронесса должна выйти замуж, родить не меньше троих детей и прожить всю свою жизнь среди трех К!

— Kirche, Kinder, Küche для баронессы и König, Krieg, Kanonen[34] для ее мужа? — блеснул я знанием интересов, приличествующих прусскому благородному сословию. Знание это, правда, досталось мне еще в прошлой жизни, но почему-то я не сомневался, что и здесь то же самое. Не ошибся — Катя энергично кивнула, подтверждая мои слова. Даже не удивилась, что я это знаю, надо же…

— Вот я и подумала, — продолжила Катя, — что мне надо поставить себя в такое положение, чтобы можно было не обращать внимание на все эти приличия и чужие представления о том, как я должна жить.

— И что придумала? — мне и правда стало интересно.

— Что придумала? — Катя на некоторое время замолкла. То ли никак не решалась ответить, то ли слова нужные подбирала, то ли просто соображала, что мне рассказать, а о чем все-таки умолчать. — Я решила стать любовницей кронпринца Вильгельма, — наконец призналась она.

М-да, неожиданно, очень неожиданно. Я-то, честно говоря, опасался, что Катя признается в каких-нибудь совсем уж коварных планах обустроить свое будущее. В каких? Да в каких угодно! Например, выйти замуж за человека, никаких чувств, кроме зависти к толщине кошелька, у нее не вызывающего, и устроить ему скоропостижную кончину через какое-то время после свадьбы. А на вдов половые ограничения в праве наследования распространяются уже с некоторыми изъятиями. Уж не знаю, что и в каких количествах досталось родственникам покойного супруга той же Герты Штайнкирхнер, но и она обиженной не осталась, сохранив за собой дом в центре Мюнхена с галантерейной лавкой. Я, правда, не знаю, освоила ли Катя любовную магию настолько, чтобы заставить выбранного в качестве жертвы человека на себе жениться, и так ли хорошо разбирается она в целительстве, чтобы использовать целительские знания и навыки в противоположных оздоровлению целях, но, согласитесь, вариант вполне себе возможный. И не надо думать, что я такой прямо уж циник, способный видеть в людях только плохое. Был у меня в этой жизни опыт знакомства с такими женщинами, чудом жив остался. Уж тетя Ксения да сестричка моя двоюродная Иринка идею с таким кратковременным замужеством оценили бы по достоинству. Впрочем, один вопрос к морально-этической стороне того замысла, коим поделилась Катя, у меня тоже нашелся.

— А на мне, получается, потренироваться решила? — я постарался, чтобы голос мой звучал нейтрально и никакого возмущения или осуждения в нем не слышалось. Мне же от Кати ответ нужен, и желательно честный, а не попытки оправдаться.

— Да, решила, — повинилась Катя. — Но ты не сердись, я бы потом сняла с тебя приворот. Честное слово! — кажется, некоторое мое недоверие к этому обещанию она почувствовала. Впрочем, надолго это недоверие у меня не задержалось — интерес к продолжению рассказа оказался намного сильнее. Катя, похоже, расценила мое молчание, как проявление осуждения, и тут же принялась оправдываться:

— Ты просто оказался единственным, с кем я могла бы попробовать приворожение. Альберт — родственник, Герхард — простолюдин, доктор Грубер — старый простолюдин… Я же не знала, что ты отмеченный…

— И что, на отмеченных приворот не действует? — захотел я уточнить. Мало ли, кому еще когда-нибудь захочется поймать меня в те же сети.

— Там по-другому надо, — нехотя призналась она. — И это сложнее…

— Ну хорошо, — я решил вернуться к этой теме как-нибудь попозже, а пока подтолкнуть Катю к продолжению ее рассказа. — А почему ты считаешь, что стать любовницей кронпринца тебе помогло бы?

— Потому что любовницам коронованных особ можно то, что нельзя порядочным женщинам, — свои слова Катя сопроводила кривоватой улыбкой. — Им завидуют, их осуждают, но никому и в голову не придет оспаривать их свободу.

— Катя, ты о какой свободе говоришь? — надо же, мне казалось, что она умнее. — Ты уверена, что твой любовник разрешит тебе делать то, что ты хочешь?

— Если это будет не на виду, то почему и нет? — флегматично отозвалась Катя. — По крайней мере, то, что я слышала о его высочестве, говорит, что так и было бы.

— А много ты о нем слышала? — спросил я.

— Не очень, — вздохнула Катя. — Но говорят, кронпринц не сильно озабочен соблюдением условностей.

Что-то не вдохновили меня Катины планы. Совсем не вдохновили. Может, этому самому кронпринцу и правда плевать на условности, спорить не буду, но это сейчас. Рано или поздно он станет королем, и тогда столь вольного отношения к правилам, обычаям и приличиям демонстрировать уже не сможет. Я попробовал воззвать к разуму Кати:

— А почему бы тебе просто не найти мужа, который был бы не против твоих стремлений?

— И где же я его найду? — удивление Кати было, похоже, искренним. — Уж в наших лесах, полях и болотах таких точно нет. Вот в Берлине — да, там такого человека найти можно. Но для этого надо там жить и при этом оставаться незамужней. Так что мимо связи с кронпринцем тут не пройти…

Эк как она все рассчитала… Хм, а ведь на это можно и с другой стороны посмотреть. Раз уж Катя так уверенно рассуждает о том, чтобы стать любовницей наследника прусского престола, значит, какие-то предпосылки к этому имеются, не так ли? А тут может крыться и ответ на другую Катину загадку, занимавшую меня уже не столь сильно, но тем не менее определенный интерес представлявшую.

— А как ты вообще собираешься подобраться к кронпринцу? — изобразил я удивление. — Или для тебя это не так сложно?

— Да нет никаких сложностей, — отмахнулась Катя. — место фрейлины ее величества мне уже обещано, так что…

— Прямо-таки обещано? — тут я удивился по-настоящему.

— Да, — Катя горделиво вздернула носик, — обещано. Как раз перед отъездом в Мюнхен к нам приезжали от двора и передали предложение ее величества стать ее фрейлиной. Мне пришлось лишь поехать в Кенигсберг, чтобы подать прошение, а когда королева будет там на Рождество, она лично его рассмотрит и примет меня.

Ну да, ну да. С одной стороны, вроде все чин чином — подала барышня прошение, королева рассмотрела, да и согласилась. С другой — сколько таких, молодых и красивых, подали и еще подадут такие прошения? Как я понимаю, это очередная королевская милость своему заслуженному генералу, только что являемая не самому бравому вояке, а его дочери. Ну и замаскированная под соблюдение стандартной процедуры. А под эту милость, в свою очередь, замаскировали подведение к Кате специалиста, загрузившего ее теми сведениями, что так хотели узнать имперцы…

— А кто приезжал? Курьер? — как бы просто поинтересовался я.

— Курьер, — передразнила меня Катя. — Графиня фон Берг и барон фон Шилле! — произнесла она с такой торжественностью, как будто я обязан был знать, кто это такие.

Впрочем, если про названную графиню я и правда слышал впервые в жизни, то барон фон Шилле был как-то упомянут, пусть и вскользь, в одной из бесед с Альбертом и доктором Грубером. И если я правильно понял, означенный барон частенько выполнял королевские поручения, не вполне согласующиеся с общепринятыми моральными нормами. Да уж, вот и подтверждение моих догадок относительно Катиного курьерства. Не скажу, что мне прямо так уж необходимо было это знать, но всегда же приятно оказаться правым, чем наоборот… Однако я посчитал необходимым вернуться к своим вопросам и Катиным ответам — кое-что оставалось неясным.

— Ну хорошо, значит, на Рождество королева принимает тебя в свиту. Но, Катя, до Рождества еще почти полгода. Тебе обязательно было практиковаться в любовной магии именно сейчас? Не могла подождать?

— И получить слухи и кривотолки там, где меня все знают? — возмутилась она. — Алекс, прости меня, но если бы не ты, и не вся эта история с моим похищением, я бы все равно нашла, на ком упражняться. Просто это было бы не в лесу, а при баварском дворе.

Вот же зараза! Хотя… Ну да, зараза. Да, с точки зрения не то что здешней морали, а и обычной порядочности из прошлой моей жизни, Катя по-любому выглядит далеко не лучшим образом, но… Как говорится, при съемках ни одно животное не пострадало. Приворожить меня Кате не удалось, я получил приятнейшее впремяпрепровождение с красивой юной женщиной — все нормально, все довольны. Так что пускай оно так и продолжается.

— Алекс, — Катя придвинулась поближе, — я понимаю, что виновата перед тобой. И я хочу заслужить твое прощение.

Хотелось сострить, что только этим она и занимается с момента отъезда Альберта в Мюнхен, но, взглянув Кате в глаза, я понял, что она говорит серьезно.

— И как же? — я обнял Катю и прижал к себе.

— Хочешь, я научу тебя любовной магии?

— Вот даже как? — удивился я. — Сколько же нам потребуется на это времени? Много, наверное?

— Нет-нет, — Катя даже замотала головушкой. — Но давай завтра? Спать очень хочется… — тут она сладко и заразительно зевнула. Спорить я не стал, потому что у самого глаза уже слипались, хоть спички в них вставляй, и мы, обнявшись, быстро и крепко уснули.

Утро, как и вчера, началось со сладкого. Я проснулся от приятнейших ощущений, сопровождавших Катины усилия по приведению меня в полную боеготовность, и тут же с блеском доказал Кате, что старалась она не зря. Отдышавшись, мы спустились заниматься завтраком и приведением себя в порядок. Впрочем, приготовление завтрака я спихнул на Катю, а сам, благо, было совсем еще раннее утро, по-быстрому сбегал на озеро и искупался в чистой и неожиданно теплой воде. Потом и Катя возжелала водных процедур, но на забег голышом до озера не решилась, и потому поставила греться воду для домашнего мытья.

Чем обернется помывка Кати, я хорошо представлял, тут и предвидения никакого не надо было, поэтому сначала быстро побрился, а потом взялся помогать своей даме, поливая ее, стоящую в деревянной лохани, теплой водой из кувшина. Ну, сами понимаете, и намыливать тело ей помогал, и потереть, где надо… В общем, в спальню мы поднимались, уже буквально дрожа от желания.

— Подожди, — я уже готов был превратить это желание в действие, когда Катя своими маленькими кулачками уперлась мне в грудь, — подожди. Я же обещала тебе…

— Так может, сначала проведем практикум, а потом ты прочитаешь мне лекцию? — сама собой вспомнилась университетская терминология.

— Нет-нет что ты, — хитренько улыбнулась Катя, — никаких лекций. Я просто передам тебе это.

— Передашь? Что? Как? — что-то я ничего не понял.

— Увидишь, — Катя весело хихикнула. — Ты, главное, ни о чем не думай. Просто наслаждайся со мной и желай меня, да посильнее…

Ну вот уж упрашивать меня посильнее Катю желать да посильнее ею наслаждаться — это уже совершенно лишнее, а потому желание и наслаждение быстро меня охватили, а затем неуклонно нарастали и вдруг полыхнули таким взрывом чувств, эмоций и не знаю чего еще, что я едва ли не вживую чувствовал, как сгораю в пламени этого взрыва…

Не сгорел. Уж не знаю, сколько прошло времени, но я вывалился-таки из сладкого полузабытья в реальность, пусть и безумно уставшим, но невероятно счастливым, обнаружив рядом переживавшую, похоже, то же самое Катю. Захотелось продолжения, и я начал мягко и осторожно, но вместе с тем никак не скрывая своих желаний, поглаживать прекрасное тело.

Вместе с обычными ощущениями, привычно сопровождавшими эти ласки, я почувствовал что-то новое. Странно даже, но мне показалось, что я сейчас понимаю и почти что чувствую, как воспринимает мои ласки Катя. Так, ну-ка, ну-ка… Вместо того, чтобы старательно поглаживать Катины бедра, периодически мягко их пожимая, я перенес руку на ее животик. О, подействовало, да еще как! Катя заворочалась, открыла глаза и ее ловкие ручки начали мне отвечать.

Мы играли так довольно долго, пока до меня не дошло, что мне в какой-то мере действительно передаются ее ощущения. Ну да, в полной мере они мне передаваться никак не могли — строение организмов несколько отличается, знаете ли… Стоп. А если вот так? Я отодвинулся от Кати и вместо того, чтобы продолжать ласки, просто их представил. Какое-то время ничего не происходило, но вот Катя заохала и заворочалась, как если бы я и впрямь продолжал вовсю распускать руки. Интересно…

Как выяснилось, «интересно» — это несколько не то слово, которое подходило к ситуации. Необычно, увлекательно, удивительно, изумительно, восхитительно и приятно — и это далеко не полный перечень слов, куда более уместных в данном случае. Так, а если я попробую передать ей свои желания?..

Программу действий, выполнения которой я пожелал от Кати, излагать не буду — бумага, конечно, все стерпит, но злоупотреблять этим ее терпением, пожалуй, не следует. Но когда я четко и ясно себе все это представил и мысленно велел Кате исполнять… Исполнила! Все в точности, как я и захотел! Ну и результат оказался слегка предсказуемым и вполне ожидаемым — очередной взрыв эмоций и ощущений, а за ним провал в сладостное ничто…

— Ну что? — вернувшись к жизни, я увидел сидящую рядом Катю, смотревшую на меня с видом победительницы. — Как тебе все это?

Как-как… — подумал я и мысленно высказался в тех словах и выражениях, кои в книгах обычно не пишут. Впрочем, и нигде больше их тоже не пишут, они так и существуют исключительно в устной передаче. Вслух же, однако, сказал другое:

— Это что вообще было такое?!

— Любовное слияние, — Катя сказала это с таким видом, как будто я должен был иметь хоть какое-то о нем представление и, соответственно, проникнуться признательностью за то, что она меня им осчастливила. Отсутствие ожидаемой реакции Катю явно не воодушевило, но вместо выражения недовольства она снизошла до пояснения:

— Я передала тебе понимание любовной магии через слияние. По-другому научить этому я тебя не могу.

— Почему? — ответ я, похоже, уже знал, но интересно было услышать его от Кати.

— Потому что я женщина, а ты мужчина. Мужская любовная магия от женской все-таки отличается, хотя и общего немало. Вот этим общим я и поделилась с тобой во время слияния.

Катю я, конечно же, поблагодарил — и словом, и делом. А потом мы занялись обедом, чему я от души порадовался — и проголодаться успел зверски, и получил возможность подумать. Возможность без слов руководить процессом, это, без сомнения, здорово. Так я могу заполучить к себе в постель практически любую женщину или девицу, если она не отмеченная, но среди женского пола отмеченные встречаются намного реже, нежели среди мужского. Ладно, при определенных обстоятельствах это может оказаться очень полезным, но в какое место, скажите, задвинуть тут моральную сторону вопроса? Возможность уложить рядом с собой Лиду Лапину у меня, например, имелась и безо всякой любовной магии, и отказался я от этого исключительно не желая портить жизнь девушке, сделавшей для меня немало добра. Хотя… Покопавшись в новых знаниях, я нашел и способ вызывать в девицах влечение к себе, без вот этого ментально-сексуального насилия. Что ж, в жизни такое может пригодиться, да что там, обязательно пригодится!

А вот пригодятся ли мне номер счета в банке братьев Бэринг и знание кода доступа к этому счету? Зачем мне номера счетов и пароли к ним еще в нескольких банках, почему-то исключительно британских? К чему мне знать явно вымышленные фамилии, на которые открыты счета в баварских, австрийских и других германских банках, включая, кстати, тот же Коммерцбанк? Суммы, кстати, на этих счетах шибко крупными я бы не назвал, но в совокупности набирался изрядный такой капиталец…

Ах, ты ж, мать-перемать!.. Так вот, значит, что не мог вытянуть из Катиной памяти тот застреленный ею Вайсман! Вот ради чего ее хотели отдать мозголому Мансфельду! У меня аж затряслись руки, и чистку картошки пришлось временно остановить — порезаться еще не хватало. Это же счета, на которые переводит уворованные из баварской казны деньги первый министр королевства граф Руфельд, он же лидер имперской партии при мюнхенском дворе! Да уж, Катя везла своему крестному настоящую бомбу, взрыв которой оставит Руфельда без головы, да еще и всю эту партию угробит… Конечно, многим от этой бомбы перепадет и плюшек, в виде прибавки работы, а с ней заработка и прочих поощрений. Тем же палачам, например, или тюремщикам, хе-хе, но многим другим как раз и придется немало пострадать от возросшей нагрузки на названных работников. Ну что тут поделаешь, как справедливо отмечал еще великий Ломоносов, где чего в одном месте прибавится, в другом столько же и того же убавится…

Честно говоря, после такого открытия количество людей, к коим я испытывал неприязнь, значительно выросло. К Империи и ее «теням» я и раньше теплых чувств не питал, теперь же к ним прибавились и прусские мастера закулисных политических интриг. Нет, я понимаю, что устранение Руфельда облегчит пруссакам втягивание Баварии в войну за Австрийское наследство, но вот как это они сделали, мне совершенно не нравилось. Мало того, что Катю во все это втравили без ее не то что согласия, а просто и без ведома, так и сделали это крайне небрежно, раз где-то у них произошла утечка — не просто же так Катю похищали, знали, что она что-то в своей головушке везет. Гады они паскудные, что те, что другие. Им в свои шпионские игры играть, а девочке чуть жизнь не поломали…

Интересно, кстати, Катя-то в курсе, что невольно поделилась со мной тем, чего и сама не знает? И точно ли не знает? Да нет, почти наверняка не знает. А вот я теперь знаю… Сказать ей или как? Наверное, придется. Кто ж его знает, как это работает? Вдруг она, поделившись со мной, уже не сможет передать эти сведения адресату? Или тот самый адресат в процессе считывания информации поймет, что не он тут первый? А такое понимание может стать неисчерпаемым источником проблем для нас обоих… Ладно, сообразить, как тут быть, я еще успею, а сейчас надо поесть.

…Картофель немцы любят и едят его много. Но почему-то они его почти никогда не жарят. Варят, маринуют, запекают, а пожарить то ли не догадываются, то ли ленятся, то ли не знаю что. В данный момент меня эта особенность немецкой гастрономии совсем не устраивала и я был твердо намерен на вот этом нашем обеде такого безобразия не допускать. Сало у нас имелось, соль да перец тоже, какие-то еще специи к ним прилагались, даже чесноку головка нашлась. Раздолье!

Здоровенную скороводу жареной картошечки, да еще и с колбаской, мы умяли с такой страшной скоростью, что времени как следует подумать за едой не было. Зато не было и сил продолжать наши постельные безумства, даже разговаривать не особо хотелось, поэтому мы просто завалились отдыхать, перед этим кое-как забравшись на чердак. Вот теперь можно и нужно включить голову…

Не вышло. Все то время, что в нас медленно поднималась очередная волна желания, я потратил на любование лежащей рядом Катей. Как же она хороша! И я, дурачина, еще считал, что Альберт преувеличивает, говоря об ангельской красоте своей кузины! Совершенство, само совершенство! Как я вообще без нее жил все это время?! Да, попасть в этот мир стоило только для того, чтобы встретиться с Катей! Катя… Катенька… Катюша моя… Я приподнялся на локте, наклонился над Катей и принялся покрывать ее тело поцелуями. Она ответила, я усилил напор, она поддержала и…

— Алеша? Алеша! Алексей! — чужой, но почему-то смутно знакомый голос меня, честно говоря, испугал. Но гораздо больше испугало то, что вскочив и оглядевшись, я никого не увидел, кроме мирно спящей после всего, что мы сейчас вытворяли, Катеньки.

— Леха, чтоб тебя! — а вот тут я испугался уже всерьез, до холодного липкого пота. Потому что голос звучал не откуда-нибудь снаружи, а прямо в моей голове.

— Ты кто?! — слава Богу, хватило ума спросить тоже мысленно. Не хватало еще, чтобы Катя проснулась и застала меня разговаривающим с самим собой. Как-то совсем не хотелось выглядеть перед ней сумасшедшим.

— Кто-кто… Дед Пихто! — сердито ответил голос. — Не узнаешь, что ли?!

— Нет, — вынужден был признаться я. Но откуда-то я этот голос знаю…

— Фамилию мою мы с тобой решили не вспоминать, — примирительно сказал голос.

Ох… Вот уж не ожидал…

— Не ожидал он, — голос насмешливо фыркнул. — Теперь-то узнал?

Теперь узнал, да. Именно таким я воспринимал звучание своего голоса в той, уже, казалось, забытой жизни.

— Но как?! — не понимал я. — Мы же с тобой давно один человек!

— Сам не пойму ни хрена, — ответил голос. — Но вижу, что пропадаешь, вот и решил помочь по-соседски.

— Я? Пропадаю? — тут уже, выражаясь словами бывшей моей личности, ни хрена не понял и я.

— А то нет? Кого тут угораздило влюбиться по уши?

— Это мое дело! — возмутился я.

— Это, вообще-то, и мое дело тоже, — жестко ответил голос. — Не знаю, сколько у нас с тобой времени поговорить вот так, но чувствую, немного. Поэтому послушай взрослого мужика…

Слово «мужик» неприятно резануло слух или чем я это воспринимал. Мужик — это совершеннолетний крестьянин, а я природный боярич!

— Выбрось девчонку из головы! — приказным тоном сказал голос. — Из сердца она потом сама уйдет.

— Еще чего! — черт, и даже на поединок не вызовешь этого наглеца. — Она моя!

— Да хрен тебе по всей роже, — по-хамски отбрил голос. — «Моя», — передразнил он меня. — Это не она твоя, это ты ее! Со всеми, блин, потрохами! Дебил малолетний! Думаешь, она просто так с тобой слилась, только чтобы научить тебя баб в постель затаскивать?

Опять эти его словечки! Баба — замужняя крестьянка или казачка, а Катя — баронесса! И не замужем!

— Да-да, не замужем, — в голосе звучала откровенная издевка. Черт, он же и мысли мои читает! — Вот заделается она любовницей того гребаного кронпринца, он и будет ее трахать как захочет, а ты со своей любовью-морковью что делать станешь? А?!

— Ты требуешь невозможного! — мысленно орал я. — Я ее люблю!

— Люблю, блин, трамвай куплю! — рявкнул голос. — Ты, блин, хоть раз от нее эти три слова слышал?! Или сам ей их говорил?!

А ведь этот хам прав… Не слышал и не говорил…

— Вот то-то же! — торжествовал голос. — И не смей говорить! Скажешь — выбраться будет труднее!

Ну как же так, а? Как мне объяснить этому мужику (черт, уже его словами заговорил!), что не хочу я выбираться?!

— Хочешь-хочешь, — голос усмехнулся. — Ты же — это тоже я, а значит, не дурак. В общем, так. Времени у нас с тобой не вагон, долго я сам по себе быть отдельно от нас с тобой не могу. Поэтому вот тебе задание! Мы с тобой живы только потому, что ангел велел мне прожить так, чтобы за меня после смерти молились как можно больше людей. Уж извини, Леха, но сложилось так, что велел-то он мне, а выполнять придется тебе. Вот с этой своей Кати и начнешь. Просто сделай так, чтобы она была тебе благодарна, и хватит с вас. Сколько раз и как именно ты ее при этом оттрахаешь — дело не мое. Могу, кстати, тебя успокоить: трахаешь ты ее один, ну то есть в том виде, в каком мы с тобой едины. Я сам по себе, как вот сейчас, в этом не участвую.

Хоть это радует… Какое, однако, мерзкое словцо — «трахать»… Ф-фу! И что он с этой благодарностью привязался? Катя мне и так благодарна!

— Да вот уж хрен, — грубо, но беззлобно осадил меня голос. — Охотник добычу не благодарит, он ее употребляет. А у вас, уж извини, что напоминаю, отношения именно такие. Она — хищница, ты — добыча. Изворачивайся как хочешь, но чтобы так больше не было. Получится у тебя — молодец, справился. Нет — буду снова и снова приходить и тыкать тебя мордой в дерьмо, пока не получится. Понял?!

Я молчал. Скажу, что понял — все, признаю его главенство. Или… Он же сам говорит, что он — это я. То есть это что, я не хочу свое же главенство над собой же признать?! В сумасшедший дом так ведь попаду…

— Понял, блин?! — в голосе явственно слышалась угроза.

— Да понял! — сдался я.

— Вот и молодец, — похвалил меня голос. — Уж прости, что давил, для нас же обоих старался. Ладно, пойду я, а то вон подружка твоя зашевелилась… Не буду вам мещать. Пока!

— Пока, — о, я уже его словечками заговорил… Или не его, а нашими общими? Или просто своими? Черт, не хочу в сумасшедший дом, ох и не хочу…

Итак, одной проблемой меньше — сумасшедший дом мне точно не грозит. Откуда вдруг такой оптимизм? Так я же умный, вот на досуге сел и подумал: а что же такое представляет из себя моя личность? Правильно, сплав той личности, которая перенесена в мое тело из прошлой моей жизни, и воспоминаний Алеши Левского, имевшихся у него на момент оного переноса. Понятно, что под воздействием этих воспоминаний названный сплав заметно отличается от своих исходных компонентов — как от одного, так и от второго. А давление на меня оказывала как раз-таки чистая, если можно так выразиться, личность того самого переселенца. Вот и произошло некоторое, хм, недоразумение. Ладно, на будущее придется иметь в виду, что такое возможно. Хорошо бы, конечно, чтобы это происходило, как и сейчас, тогда лишь, когда меня понесет не в ту степь…

Ладно, с сумасшедшим домом разобрался, это хорошо. Теперь о том, что плохо… Плохо то, что этот мой исходный вселенец при всем своем хамстве говорил исключительно по делу. Катя меня действительно окрутила, пусть и временно, что есть, то есть. И, похоже, любви неземной тут не только с моей стороны не наблюдается, но и с ее тоже. Вот, правда, интересно — те самые три слова она мне ни разу не сказала исключительно потому что я вроде как должен сказать их первым? Или ей это просто не так уж и нужно? Хм, не знаю, не знаю…

Не знаю я и того, зачем Кате все это вообще понадобилось. Нет, потренироваться перед захомутанием кронпринца, это понятно. Но вот непохоже, чтобы тут чисто тренировкой все и ограничивалось. Нужен я ей, непонятно зачем, но нужен, причем безотносительно того, что будет дальше.

А дальше… Ничего дальше не будет. Я не дурак, Катя не дура, и мы с ней прекрасно понимаем, что главная особенность всего происходящего — это его абсолютная бесперспективность. Сейчас мне с Катей так хорошо, как не было ни с кем до нее (прости меня, Аглая!), но это именно и только сейчас. Никакого «потом» и никакого «дальше» тут нет и не будет, потому что быть не может. Помнится, в прошлой жизни было такое развлечение — попросить кого-нибудь произнести вслух «сиреневенький бесперспективнячок» и смеяться над тем, какие нелепые словечки у этого несчастного получаются. Желающие могут попробовать сами, только обязательно вслух. Так вот, я и раньше мог это произнести, и сейчас смогу. Потому как тот самый бесперспективнячок у меня с Катей и наличествует.

Ну ладно, допустим, захочу я оный бесперспективнячок (сиреневенький, напомню) героически преодолеть и позову Катю за себя, такого хорошего, замуж. Ну, во-первых, нет у меня уверенности, что она согласится. Барышня нацелилась на свободу, а не на удачное замужество, и у нее это всерьез. Во-вторых, у меня нет не то что уверенности, а и просто вообще никакого представления, как к этому отнесутся ее родители. Ладно, она генеральская дочь, я генеральский племянник, такое трогательное сходство может и сработать. А может и не сработать. А, в-третьих, с уверенностью насчет моего отца тут все в порядке. Я совершенно уверен в том, что боярин Левской велит мне выбросить эту дурь из головы, и таковые слова, пожалуй, будут самыми мягкими и добрыми, что я от него услышу. С отцом мне портить отношения никакого резона нет, значит, не стоит к нему с этой затеей соваться.

Опять же, если я так уж сильно захочу на Кате жениться, все надо будет делать быстро. Потому что на Рождество прусская королева примет Катю в свои фрейлины, и до начала охмурения кронпринца отсчет пойдет в лучшем случае на сутки, а то и на часы. А брать в жены чужую любовницу, пусть и бывшую (это если Катя вообще согласится) — с такой завиральной идеей соваться к отцу мне и в голову не придет. Нет, вовремя у меня раздвоение сознания случилось, ох и вовремя…

Катя заворочалась, открыла глаза и сладко потянулась. Так, размышления временно откладываются — радости и удовольствия от обладания столь прекрасной и раскрепощенной юной женщиной я себя лишать не собирался, благо, недолго и осталось. Впрочем, пока не вернулся Альберт, надо прояснить еще один вопросик. Но это потом, сейчас как воспитанный кавалер, я должен уделить внимание своей даме…

Уф-ф, уделил так уделил… Хорошо, что без обоюдной отключки. Нет, на какое-то время мы, конечно, из реальности выпали, но ненадолго — чувство голода вернуло нас к жизни.

— Катя, — начал я, когда мы придавили голод изрядным количеством потребленной пищи, — ты хоть помнишь, чем ты со мной поделилась, кроме любовной магии?

— Чем? — Катя заметно напряглась. Так, интересно, действительно не помнит или боится, что я раскрыл ее уловку?

— Тем, что хотел вытащить у тебя из головы доктор Вайсман.

— Вот как? — удивилась Катя. — И ты теперь это знаешь?

— Знаю, — подтвердил я.

— А я нет, — вздохнула она. — Что же там такого?

— Стопка смертных приговоров. Вот такая примерно, — растянув пальцы, я показал Кате толщину обещанной пачки — где-то с пядь[35].

— Нет, — Катя виновато помотала головушкой, — не могу вспомнить. А ты можешь проверить, у меня это хотя бы осталось? А то неудобно будет перед крестным…

Вопрос, однако, интересный. Повторять любовное слияние как-то не сильно хотелось — кто знает, чего еще Катя мне подкинет. А как сделать это другим способом, я что-то не представлял. Хотя… Помнится, кроме названий банков, номеров счетов и паролей там было что-то еще… Ну да, я тогда подумал, а это откуда взялось и при чем тут оно… Но что если этот ключ одноразовый и вместе с открытием сообщения заодно и стирает его после прочтения? Я бы на месте того барона фон Шилле именно так бы и поступил — для надежности. Однако предвидение тут же и подсказало, как такую ловушку обойти.

…Честно говоря, было немного страшно. Все-таки я первый раз собирался воздействовать на Катю не ради плотских утех. Но ничего, справился. И со страхом своим справился, и с задачей. Как я это сделал? Да сам толком не пойму… Просто представил себя, условно говоря, передатчиком, а Катю приемником, мысленно произнес фразу-ключ — и получил желаемое. Это, конечно, в максимально упрощенном виде. Я себе-то толком не могу объяснить, как все это делается… Просто на будущее запомню, что заклинательство может работать и вот так, на уровне мыслей и мысленных образов. К счастью, у Кати все это так в голове и оставалось, и да, все верно, для штатного срабатывания ключевая фраза должна быть произнесена вслух. Ладно, хоть тут все в порядке, чем я Катю и обрадовал.

Выражать свою благодарность Катя тут же и начала — известным и так хорошо удающимся ей образом. Первую порцию этой самой благодарности я получил прямо тут же, без подъема в спальню, а потом мы все же туда отправились, где и предавались всяческим приятностям до глубокого вечера, с перерывами, конечно.

Ближе к ночи я уговорил Катю сбегать искупаться в озере. Заплывы в лунном свете — это романтично. Правда, заплывы я совершал в одиночестве, Катя, как выяснилось, плавать не умела. Я, конечно, попытался ее научить, но сильно в этом не преуспел, добившись лишь того, что какое-то расстояние Катя смогла проплыть по-собачьи. А вот назад в дом пришлось бежать — пусть вода в озере и была теплой, но ночной ветерок, обдувая наши мокрые тела, вызывал сильное желание погреться.

Для начала я растер Катю полотенцем, затем растерся сам, а потом мы спешно полезли на чердак, где грелись уже более действенным и куда более приятным способом. В общем, все было просто замечательно, но заснуть счастливым никак не давало предвидение, подсказывая, что эта ночь у меня с Катей последняя. Пришлось предаться философским размышлениям о том, что все когда-то случается в первый раз, а когда-то и в последний, размышления эти несколько примирили меня с действительностью, и уснул я если и не сильно счастливым, то и совсем не несчастным.

Уж не знаю, передалось Кате пришедшее ко мне знание о скором окончании нашего уединения, или же и она что-то такое почувствовала, но с утра мы накинулись друг на друга с какой-то особенной, небывалой и нас самих слегка испугавшей страстью. Не могу даже предположить, привык бы я к такому, если бы все это продолжалось, но с пониманием того, что продолжения не будет, перенести напавшее на обоих безумство оказалось намного проще.

— Думаешь, все, больше не сможем? — выводы из моего предложения застелить кровать Катя сделала самые что ни на есть правильные.

— Не думаю, — ответил я. — Знаю.

— Это потому что ты намного старше? — суть Катиного вопроса я, честно говоря, сразу не понял.

— Я хотела спросить: ты умеешь предвидеть, потому что на самом деле ты намного старше и меня, и Альберта, и даже самого себя? — Катя задала вопрос более развернуто, и вот тут я слегка, мягко говоря, прибалдел. Впрочем, а что тут такого удивительного? Если уж при любовном слиянии я узнал, что носит Катя в своей головушке, то и она не осталась без интересных открытий, помимо того, что ей удалось подчинить меня себе. Да, что теперь самообманом тешиться, именно что подчинить. Хорошо, ненадолго, но тут я должен благодарить ту самую часть меня же самого…

— Увидела? — усмехнулся я.

— Увидела, — признала Катя, виновато отведя взгляд. — Только почти ничего не поняла. Как такое возможно? Что за мир ты помнишь? Он такой странный… Странный и страшный…

А вот это мне уже активно не понравилось. Ситуацию срочно нужно было как-то исправлять, потому как ни новые Катины вопросы в развитие столь некстати поднятой темы, ни, тем более, мои ответы на них мне были совсем ни к чему. И что тут можно сделать?..

Оказалось, что можно, и не так уж и мало. Начал я с обращения к предвидению, любезно подсказавшему, что Катя действительно почти ничего не поняла. Что ж, стало быть, вместо темы странностей будем развивать тему непонятного. Обманывать, конечно, нехорошо, обманывать женщин нехорошо вдвойне, но это никак не повод раскрывать свою сущность…

— Видишь ли, Катя, — проникновенно начал я и тут ко мне пришло вдохновение, — человек несовершенен, и потому мы далеко не всегда способны правильно понимать то, что в Своей милости открывает нам Господь. Я, например, не понял. Но я искренне надеюсь, что однажды Бог услышит мои молитвы и ниспошлет мне понимание Его откровения…

— Наверное, это потому, что ты отмеченный, — так, кажется, Катя прониклась. Вот и хорошо, такое объяснение снимало остальные вопросы до того, как они могли бы быть заданы. Поэтому я с многозначительным видом кивнул, подтверждая ее слова.

Мы успели позавтракать, подогреть воду и кое-как помыться с помощью кувшина и лоханки, я побрился, Катя с моей помощью заплела волосы в две косы, а потом я посоветовал Кате одеваться. Пришедшая мне в голову идея одеть Катю в дирндль в очередной раз с блеском себя оправдала — с одеванием Катя управилась почти одновременно со мной.

— Ну что, Катя, пойдем встречать гостей? — предложил я.

— Уже сейчас? — с грустью спросила Катя.

— Да, — просто сказал я, и мы вышли.

По дороге вдоль берега виднелась кавалькада, шагом двигавшаяся явно в нашем направлении. Разобрать на таком расстоянии ее численность и вообще увидеть, кто там и что, было невозможно, но через полминуты этого и не потребовалось — с ее стороны труба заиграла мелодию песни про пьяного оборванца, которого непонятно за что любят девчонки. Да уж, Альберт молодец, здорово придумал! Рот мой сам собой растянулся в улыбке. Давно, ох и давно, я эту песню не слышал!

— Чему ты улыбаешься? — недоверчиво поинтересовалась Катя. — Это точно те, кого мы ждем?

— Точно! — успокоил я ее. — Трубач играет песню, которую сочинил Альберт! Может, сам он и играет, я отсюда пока не вижу.

— Альберт? Сочинил песню? Ты серьезно?! — от души удивилась Катя. Ну вот, спалил, понимаешь, товарища… Ладно, разберутся как-нибудь по-родственному.

И правда, уже вскоре я видел, что впереди кавалькады на вороном коне скачет мой приятель. Ну что ж, теперь эта страница моей жизни точно перевернута… Я скосил взгляд на Катю, похоже, что и она прекрасно это понимала. А вот нравится ей такая перемена или нет, я так и не понял.

…Король баварский Фердинанд Второй оказался очень высоким, вершков на пять поменьше сажени[36], атлетично сложенным мужчиной лет пятидесяти, одетым в голубой мундир с белой отделкой и золотым шитьем по воротнику и обшлагам, серые рейтузы[37] и черную офицерскую шляпу с султаном из белых и голубых перьев. Видимо, раньше он был брюнетом, но сейчас в его волосах, усах и бакенбардах преобладала седина. Свою благосклонность то ли к крестнице, то ли и ко мне тоже, он выразил тем, что изволил сойти с коня и, бросив поводья адъютанту, подойти к нам пешим. Тут же седло покинул и Альберт, пристроившись за правым плечом его величества. Поклонившись положенным по русским правилам образом (быстро наклонив голову и медленно подняв ее после касания подбородком груди), я отметил боковым зрением изящно исполненный Катей реверанс.

— Рад видеть вас, баронесса, в добром здравии, — голос у короля оказался под стать внешности, низким и глубоким. — А дирндль вам идет, — тут король одарил свою крестницу довольной улыбкой.

— Должна признать, ваше величество, я завидую женщинам и девушкам, имеющим счастье состоять вашими подданными, — Катя повторила реверанс, на сей раз даже еще более изящно. — Я никогда в жизни не носила столь удобной одежды.

Король снова улыбнулся, должно быть, такой ответ пришелся ему по нраву. Вообще, его величество производил впечатление человека жизнелюбивого и охочего до положительных эмоций. Впрочем, внешность может быть обманчивой, и уж тем более не стоит забывать, что этот улыбчивый великан правит далеко не самой последней в Европе страной.

— Графу фон Шлиппенбаху я уже выражал благодарность за спасение моей крестницы от козней коварных заговорщиков, — Альберт при этих словах короля быстро выбрался из-за его плеча и встал рядом с нами, я же с удовлетворением отметил, как именно его величество поименовал тех, кто в последнее время создавал мне проблемы. — Вам же, боярин Левской, я признателен не только за смелость и решительность, проявленные при спасении баронессы фон Майхоффен, но и за то, что вы пришли ей на помощь по доброй воле, не будучи обязанным к тому ни родственным, ни верноподданическим долгом.

На сей раз я поклонился не одной лишь головой, но и слегка подал вперед плечи. Раз уж король баварский назвал меня боярином, то и от меня не убудет показать монарху свое почтение.

— Не знаю, какие у вас планы, но ближайшие три дня вы проведете у меня в гостях, — кажется, король Фердинанд посчитал эти свои слова удачной шуткой. — Тем более, моя резиденция Херрензе находится по соседству.

Король щелкнул пальцами и по этому его знаку нам подвели лошадей, одна из которых была под дамским седлом. Один из королевских адъютантов, встав на колено и подставив сцепленные руки, помог Кате забраться в седло, король оседлал коня как заправский кавалерист, Альберт продемонстрировал ттакую же сноровку, мне на их фоне даже несколько неудобно было, но справился. Его величество оказал нам честь, велев ехать рядом с собой, и мы двинулись навстречу новым событиям в нашей жизни. Предвидение скромно помалкивало, так что думать, что это будут за события и куда они нас приведут, мне оставалось самому.

Резиденция Херрензе располагалась на одноименном острове неподалеку от нашего с Катей убежища, так что попали мы туда довольно быстро. В гостях у короля Фердинанда мы провели три дня, и хоть и были эти дни насыщены всяческими событиями, но ощущение осталось такое, как будто пролетели они чуть ли не в один миг.

Началось с того, что нас с Альбертом поселили по соседству, а Катю мы так до обеда и не увидели. Надо полагать, король даже на отдыхе не забывал о делах, и решил поскорее ознакомиться с посланием, доставленным ему крестницей. Впрочем, скучать не пришлось — Альберт рассказывал, как пробивался на аудиенцию к королю в обход дворцовой канцелярии, подчиняющейся напрямую первому министру. История очень увлекательная, при случае, может и расскажу как-нибудь в другой раз. Главное, я снова убедился в том, насколько полезно членство в студенческом братстве — именно благодаря связям кое-кого из братьев Альберт смог-таки добраться до его величества.

Рассказал Альберт и про доктора Грубера. Доктор сейчас долечивается, но до полного выздоровления там пока неблизко. Жаль, конечно, что сейчас Грубер не с нами, все-таки уже не совсем чужой человек после всего, что нам досталось, но тут ничего уже не попишешь…

Король удостоил нас чести пообщаться в узком кругу. На обеде, куда нас пригласил его величество, кроме него присутствовали только королева София, тот самый принц Карл, претендент на имперскую корону, да наследник баварского трона кронпринц Людвиг. Коронованных особ я, было дело, видел — нашу гимназию удостоил как-то своим посещением царевич Константин Федорович, но я тогда учился в третьем классе и место мое на встрече с царевичем было далеко не в первых рядах, а тут, понимаешь, аж в королевской трапезе поучаствовал. Впрочем, король Фердинанд держался довольно просто, поэтому обстановка торжественной официальщиной не отличалась, и мне удалось внимательно, ну, понятно, насколько позволяли приличия, рассмотреть наших венценосных хозяев. Первые впечатления от короля в общем и целом остались прежними — его величество вовсю эксплуатировал образ жизнелюбивого мужчины, здорового и крепкого, а уж что там таилось за этим красивым фасадом, и не разберешь. Внешность ее величества королевы Софии можно было бы охарактеризовать как безупречную, если бы не совершенно отсутствующее выражение лица. Уж и не знаю, где именно пребывала своими мыслями королева баварская, но точно не здесь. Принц Карл, светловолосый мужчина лет примерно тридцати пяти с очень жестким и недобрым лицом, на первый взгляд не очень-то и походил на своего двоюродного брата, но что-то неуловимо общее в их внешности заметить было можно. Да и не только во внешности — похоже, жесткость принца Карла была такой же маской, как и жизнерадостность короля. На общем фоне своих родственников кронпринц Людвиг смотрелся неожиданно естественно, то ли еще не овладев наукой создания и поддержания обманчивого образа, то ли сознательно никаким образом не воспользовавшись. Просто молодой человек лет двадцати с небольшим, статью и лицом пошедший явно в отца, только шевелюра погуще и почернее, да бакенбарды поменьше.

Нам пришлось рассказывать столь высоким особам историю наших приключений, за вычетом, естественно, событий, происходивших в домике на берегу озера, о каковых мы с Катей старательно умалчивали. Впрочем, первую скрипку в нашем трио играл Альберт, на полную мощь задействовавший свой талант рассказчика. Как и следовало ожидать, слушали нас с живым неподдельным интересом. Король Фердинанд даже изволил вызвать дежурного адъютанта, каковой с наших слов занес в записную книжечку имена всех, кто нам помогал. Из тех, кто мешал, нам был известен только полицмейстер Пассау фон Прюлль, но его король записывать не приказывал — уверен, что и так запомнил. Как и в том, что запомнил король уже бывшего полицмейстера.

Король вообще оказался слушателем внимательным и благодарным. Его величество пожелал также услышать подробности университетской жизни, а заодно и мои наблюдения о жизни в Баварии. Ну да, я-то даже и не «прайсс», взгляд у меня совсем свежий, так что и мне было интересно все это рассказывать. Понравилось, что мой рассказ король превратил в учебное пособие для наследника, прямо тут же проведя с ним урок на тему «Как управлять государством, чтобы вызвать благоприятные впечатления у иностранцев». Заметив это, я подпустил и негатива, но так, в минимальной дозировке. Вспомнив Вастля, мальчишку, что в Пассау проводил поиски Кати, я выразил осторожное недоумение тем, что паренек не ходил в школу, а проводил дневные часы в поисках заработка. Тогда-то и не догадался самого Вастля спросить, в чем тут дело, а сейчас вот вспомнил. Правда, подал я все это так, чтобы оставались пути отхода — мол, вот у нас тоже обучение в народных школах не ежедневное, может, я ошибаюсь и Вастль все-таки школу посещает… В итоге снова был вызван дежурный адъютант и в книжечке появилась еще одна запись.

— Граф Шлиппенбах, боярин Левской, — начал его величество, когда обед завершился, — сейчас, когда заговор еще не искоренен, говорить о наградах было бы несколько преждевременно. Ваши подвиги, несомненно, будут должным образом отмечены, однако же сейчас привлекать к вам внимание имперцев и их пособников в моем королевстве не следует.

Не скажу, что мне такой подход сильно понравился, да и Альберт особо довольным не выглядел, но пришлось признать правоту его величества. Любые награды так или иначе оформляются через канцелярию, а кто там сейчас в ней заправляет, я, например, и представления не имел. А вот король, надо полагать, в этих раскладах ориентируется свободно… Впрочем, Катя-то свою награду получила — королева вручила ей небольшую изящную шкатулочку, из которой Катя с восторгом извлекла бриллиантовое колье.

…Остаток этого дня, как и два следующих, прошел во всяческих развлечениях. Ближе к вечеру мы стали зрителями в своего рода домашнем королевском театре — кронпринц Людвиг, его младший брат принц Отто и старшие сестры принцессы Амалия и Александра представили нашему вниманию нравоучительную комедию «Хитрые женихи и благоразумная невеста», как ни странно, довольно смешную. Из того, что авторство пьесы указано не было, я заключил, что и сочинил ее кто-то из королевской фамилии. А оба следующих дня мы активно развлекались на свежем воздухе, играя в волан, кегли, крокет, серсо и веттнагельн[38]. Признаюсь честно, на фоне королевского семейства смотрелись мы с Альбертом и Катей бледновато, разве что я и граф показали более-менее неплохие результаты в серсо и волане, Альберт почти на равных с королем валил кегли, а я неожиданно даже для себя блеснул в веттнагельне. Зато самую легкую, казалось бы, игру, крокет, мы безнадежно провалили, там борьба за лидерство шла исключительно среди прекрасной половины королевской фамилии, и в итоге абсолютной победительницей стала принцесса Александра.

Его величество проявил интерес к моей шашке и пришел в полный восторг от устроенной мной демонстрации с рубкой шелковых платков, палок и прочих предметов. А уж когда я нарубил салатику из гвоздей и проволоки, королю и обоим его сыновьям пришлось приложить немалые усилия, чтобы сохранить подобающие их положению выражения лиц. Но вот сабля Орманди, которой я похвастался как своим трофеем, короля совсем не впечатлила.

— Венгерский дюсак, — определил его величество. — Ваш враг, я смотрю, был большим любителем антиквариата. Такими уже давно никто не воюет.

…Все хорошее когда-то заканчивается, подошел к концу и наш отдых в гостях у короля. Тем не менее, когда мы с Альбертом сели в поезд до Мюнхена, настроение у меня было очень даже хорошим. А что? После всех наших приключений мы неплохо отдохнули, в Мюнхене, как хотелось мне верить, меня с нетерпением ждали Герта с Анькой, из истории с Катей удалось выйти без особых потерь и расстройств. Мы с ней, кстати, успели немного побеседовать наедине, выдалась такая возможность… Так, ничего особенного, подтвердили статус-кво и расстались друзьями. Только вот так и не удалось мне избавиться от впечатления, что Катя все-таки что-то от меня утаила. Ну да не так это теперь и важно было, утаила и утаила…

— Алекс, — не очень уверенно начал Альберт, когда поезд отошел от станции Прин, — не пойми меня превратно, но я полагаю, что вправе знать… У вас с Кати что-то было?

Хм, с чего бы вдруг такой интерес? Неужели не понимал, оставляя нас вдвоем, что такое почти наверняка произойдет? Или у него тут какой-то свой интерес?

— Альберт, ты же понимаешь, что ни «да», ни «нет» я тебе ответить не могу? — воззвал я к его рассудительности.

— Понимаю, конечно, — признал он. — Но… Мне показалось, она к тебе неравнодушна.

— И? — я подтолкнул его к продолжению.

— И я подумал, что если бы вы поженились…

— Так, — остановил я его. — А теперь признавайся, ты познакомить нас именно для этого и хотел?

— Нет-нет, — Альберт даже руками замахал. — Ничего такого я не хотел! Но когда увидел, что она проявляет к тебе симпатию, решил, что было бы неплохо…

— Для кого неплохо? — самым невинным голосом, какой смог изобразить, поинтересовался я.

— Для вас обоих, — вывернулся Альберт.

— Дружище, — с мягкой укоризной сказал я, — Ты что-то не договариваешь.

— Кати очень легкомысленно относится к своему будущему замужеству, — выдал Альберт после несколько затянувшейся паузы. — Боюсь, она начнет отказывать всем подряд и дождется, что ее отдадут чуть ли не за первого встречного.

Ох, не того он боится, не того…

— Не отдадут, — заверил я его. — Этот вопрос она для себя уже решила. Не спрашивай, — я упредил попытку друга выяснить, что там решила Катарина, — все равно ответить не смогу. Со временем сам все узнаешь.

Надо же, кажется, он немного успокоился.

— Опять будешь с нашей хозяйкой и ее служанкой? — подмигнул Альберт.

— Ну, если они не нашли себе кого-то еще…

— Не нашли, не волнуйся, — Альберт широко улыбнулся. — Они, кстати, просили тебе привет передать.

— И ты молчал?! — взвился я.

— Во дворцах у стен бывают уши, — посерьезнел Альберт. — А иногда и глаза. Решил, что это не для них.

Да уж, это он прав… И решил правильно. Королю и без того забот хватает, чтобы еще и такое знать.

В Мюнхене я первым делом зашел в галантерейную лавку классом выше той, что располагалась в первом этаже нашего дома, и купил Герте с Анькой по две пары шелковых чулок, потратив почти все остававшиеся у меня деньги — предвидение подсказало, что с очередным переводом из дома, каковой должен был прийти дня четыре уже как, никаких проблем не будет. Так оно и оказалось, но прежде чем я это узнал, пришлось поучаствовать в бурном народном ликовании по поводу моего возвращения. Ну как народном? Того народа и было-то — Герта с Анькой, да виновник торжества. Но уж ликовали, так ликовали, я потом поднимался в столовую к обеду, как на Эльбрус какой-нибудь…

А через день стало ясно, что привезенная Катей бомба сработала. Я как раз отправился в университет, чтобы сдать дочитанный первый том Дюрнбергера и поменять его на второй, и выйдя из дома, сразу же проникся всей серьезностью момента. А что, тут проникнешься, понимаешь, когда на перекрестках конные патрули, у университета полсотни пехотинцев с двумя пушками, да по улицам то пехота топает с примкнутыми штыками, то легкоконники цокают с саблями наголо, а то и уланы с пиками, хорошо хоть, не наперевес. И среди всего этого милитаристского разгула снуют туда-сюда полицейские кареты с зарешеченными окошками. Кстати, ни в тот день, ни в последующие ни единого выстрела я не слышал. Должно быть, войска вывели на улицы исключительно для устрашения потенциальных или реальных, уж не знаю, какие они там были, заговорщиков. Что ж, вполне себе сработало — сопротивляться никто и не пытался. Есть, правда, вариант, что просто нужно было показать народу, что опасность заговора вполне реальна, вон, даже солдат пришлось привлечь. Если так, то стоило признать, что сработало и это — разговоры в пивных, в университете и даже дома с Гертой так или иначе сводились к тому, что проклятые заговорщики по наущению из Вены злоумышляли против короля и хотели взорвать порохом несколько зданий в Мюнхене, но его величество их упредил, а наши доблестные солдаты защитили любимый город от варварского разрушения. Сколько пива было за эти дни выпито за здоровье его величества, даже не рискну предположить…

Три дня спустя вышел королевский манифест, в котором в весьма обтекаемых выражениях сообщалось о раскрытии и пресечении заговора против династии (именно династии, а не короля!) во главе коего стоял гнусный изменник бывший первый министр Руфельд. Еще через седмицу объявили, что королевский трибунал признал Руфельда виновным в государственной измене, злоумышлении против королевской фамилии и растрате казенных денег в особо крупном размере, за что и лишил бывшего министра графского титула и приговорил его к смерти, а на следующий день известили о приведении приговора в исполнение. В тот же день я, Альберт и как раз вернувшийся из Ландсхута доктор Грубер получили приглашения в Мюнхенскую резиденцию.

… — Боярин Левской, граф фон Шлиппенбах, доктор Грубер! — торжественно начал король. — Сейчас, когда ваши деяния принесли свои благотворные плоды, пришла пора достойно вознаградить ваши усилия и проявленные вами храбрость и рассудительность.

Дальше король Фердинанд провозгласил очень многословный рескрипт о награждении каждого из нас Рыцарским крестом Ордена заслуг Баварской короны. Рескрипт отдельно разъяснял, что ввиду отсутствия у награжденных баварского подданства права именоваться рыцарем награждение не дает, но его величество тут же обещал доктору Груберу обратиться к прусскому королю с предложением даровать своему подданному дворянское достоинство ввиду того, что совершенное доктором известным его величеству королю Пруссии образом затрагивает и интересы Королевства Пруссии. Что ж, вполне справедливо, на мой взгляд. Нам с Альбертом статус баварского рыцаря нужен как щуке зонтик, а вот доктору Груберу стать прусским дворянином явно не помешало бы.

— Мне известно, что с городом Пассау у вас связаны не лучшие воспоминания, — продолжал король. — Интересно, а это к чему? — Однако я желаю, чтобы вы изменили к лучшему ваше мнение о городе, где куют превосходные клинки[39]. А потому… — тут король слегка повернул голову, скорее, просто обозначил ее поворот, и тут же рядом с ним появились три офицера, державшие в руках различные образцы белого оружия. — …примите мои подарки!

Подарки раздавались строго по интересам. Мне, как обладателю сабли, пусть и непривычной для Европы, сабля и досталась — добротная легкокавалерийская офицерская сабля. Любитель шпаг Альберт шпагу и получил, только, по-моему, все-таки не армейского образца. Доктору Груберу достался охотничий нож — хороший такой ножик в локоть длиной. Да уж, не помню, чтобы доктор пользовался таким, но во время наших поисков Кати что-то похожее при себе носил. Все подарочное оружие блестело позолотой эфесов, золотой инкрустацией клинков, золотым декором ножен. Ну а что, королевские подарки, как-никак!

Так, вроде не пропустил ничего из того, что надо было упомянуть, и даже не намекнул ни на что из того, чего упоминать не стоит… Составил я тут обстоятельный мемуар о своих приключениях. Зачем? Ну как зачем… Все-таки события, к которым я некоторым образом оказался причастен, уже в недалекой перспективе приведут к серьезным изменениям в европейском политическом раскладе, а поскольку Европа — наша соседка, то любые изменения в ней отразятся и на интересах Царства Русского, причем чем сильнее эти изменения будут, тем сильнее и отразятся. Вот как верный подданный русского царя, я и поспешил доложить о грядущих переменах заранее. Перечитав докладную еще раз и кое-какие места все же подправив, я принялся переписывать ее набело…

В посольской приемной дежурный дьяк пронумеровал листы, затем аккуратно сшил мою писанину толстой ниткой, наклеил бумажку с указанием количества прошитых и пронумерованных листов, присвоил документу входящий нумер, под которым и занес его в книгу учета переписки, уточнил адрес моего проживания в Мюнхене и предложил ждать ответа, заверив, что таковой воспоследует уже вскорости. Воспоследовал — уже назавтра я имел длительную беседу с русским послом, обстоятельно поясняя некоторые моменты своей записки. Посол заверил меня, что сегодня же составит сопроводительный документ и со всею поспешностью отошлет мое творение в Москву. Что ж, этот вопрос я закрыл, оставалось, что называется, подчистить хвосты.

…Доктор Грубер жил в недорогой гостинице довольно неблизко от меня. Моему визиту он несколько удивился, но совершенно явно обрадовался. Я даже некоторые угрызения совести чувствовал из-за того, что придется эту радость ему слегка подпортить. Но есть такое слово — «надо».

— Здравствуйте, доктор! — приветствовал его я. — Рад видеть вас выздоравливающим.

— Здравствуйте, экселленц! — поклонился Грубер. — Ваше внимание большая честь для меня!

Мы устроились за столом, доктор вызвал прислугу и велел подать кофе. Пока нам несли угощение и пока мы его употребляли, поговорили о недавних событиях. Доктор Грубер искренне возмущался неслыханным коварством заговорщиков, но тут же осторожно укорил короля Фердинанда в некотором недопонимании опасности, исходившей от имперской партии, из-за чего оная партия и усилилась до такой степени, что смогла угрожать династии. А когда кофе был допит, а прилагавшиеся к нему сладости съедены, я, отложив в сторону эмоции и воспоминания, перешел к цели своего визита.

— Скажите, доктор, неужели так трудно было рассказать нам с графом, в чем дело? Что мы, заметьте, я говорю о нас всех, а не о вас лично, выиграли от вашего молчания? — строго спросил я Грубера.

— Простите, экселленц, вы о чем? — Грубер попытался изобразить непонимание.

— Об инструкциях, полученных вами перед поездкой в Ландсхут не будем говорить от кого, — как о чем-то само собой разумеющемся сказал я. Даже плечами пожал для усиления эффекта.

— Но откуда… — доктор Грубер аж закашлялся. — Откуда вы знаете?!

— Ну что вы, доктор, ничего я не знаю, — я посчитал уместным слегка поиздеваться, и лишь когда Грубер вернул себе осмысленный взгляд, продолжил: — Просто догадался. Или логически вычислил. На ваш выбор.

— Прошу простить меня, экселленц, но я не имею полномочий обсуждать подобные вопросы, — доктор ушел в глухую защиту.

— А я и не собираюсь ничего обсуждать, — растерянность Грубера при этих моих словах меня порадовала, и я добавил: — Я даже не собираюсь предполагать, насколько быстрее и лучше удалось бы нам действовать, если бы вы хотя бы частично открыли мне и графу фон Шлиппенбаху подоплеку дела еще в Ландсхуте. Я хочу сказать вам нечто иное. Видите ли, доктор, любая совместная деятельность подразумевает взаимное доверие между ее участниками. И если передо мной еще раз встанет вопрос о совместных с вами действиях, я буду вынужден очень серьезно подумать, прежде чем соглашусь. Или не соглашусь. На этом вынужден проститься.

Зачем я устроил доктору Груберу такую выволочку? А это не ему. Это тем, кому господин доктор обязательно доложит о нашем разговоре и слова мои передаст. Послание такое — не лезьте ко мне больше, никаких дел с вами иметь не хочу и не буду.

А вот о чем я доктору говорить не стал вообще, так это о том, что коварный заговор против династии если и существовал, то только на страницах королевского манифеста. А то понизил бы человеку самооценку до совсем уж неприличного уровня — наградили его за участие в искоренении заговора, а заговора-то, оказывается, никакого и не было…

И в самом деле — зачем агентам влияния изводить династию? Не их это дело и не их интерес. В конце концов, не нравится им принц Карл как претендент на имперскую корону, так против него лично и злоумышляли бы. А всю династию… Мягко говоря, маловероятно. Да и потом, если бы заговор такого масштаба и правда существовал, вряд ли его удалось бы подавить так быстро и безболезненно.

Но зачем тогда понадобилось говорить о заговоре королю Фердинанду? Да затем, что его величество — гений! Придумав заговор аж против всей династии и добавив к нему вполне имевшее место казнокрадство, баварский монарх ловко лишил Империю возможности защитить своих агентов влияния. Теоретически император мог бы потребовать от короля максимальной объективности следствия по делу заговорщиков и даже представителей своих послать для надзора за той самой объективностью, но… Во-первых, король не дал имперцам на это времени, все было сделано очень быстро. А, во-вторых, согласно имперским традициям и прецедентам, под такое вмешательство необходимо сначала подвести солидную теоретическую базу в виде публичного выражения императором или хотя бы кем-то из имперских министров своей озабоченности, и вот тут король Фердинанд устроил так, что вырази император Рудольф эту самую озабоченность, свои же коллеги-монархи ее бы не поняли и не оценили. Это что же, подумали бы они, сегодня Вена озабочена судьбой казнокрадов и потенциальных цареубийц в Мюнхене, а завтра где? В Париже? В Лондоне? В Мадриде? Да и самому императору выступать в защиту столь гнусных преступников было бы как-то даже неудобно. Нет, тут его баварское величество переиграл императора вчистую…

Ко второму этапу чистки хвостов я приступил утром следующего дня. Перед выходом из дома прицепил на кафтан орденский крест, чтобы выглядеть посолиднее, и отправился в университет. Каникулы еще не закончились, но профессура уже расселилась по родным кабинетам, к числу которых относился и тот, что был моей целью.

— Доброе утро, господин профессор, — вежливо поздоровался я. Профессор Левенгаупт отложил в сторону тетрадь, в которой что-то писал, и энергично кивнул, тряхнув гривой.

— Доброе утро, Левской, присаживайтесь. Вас, смотрю, можно поздравить? — он наставил испачканный чернилами указательный палец на мой орден.

— Можно, — согласился я.

— Что же, примите мои поздравления. Это за недавние, хм, события? — понимающе спросил профессор.

— За них, — признал я.

— Что же, хорошо, что все закончилось благополучно, — Левенгаупт улыбнулся. — В Мюнхене я устроен очень неплохо, и мне бы не хотелось, чтобы здесь происходили столь нежелательные потрясения.

— Полностью с вами согласен, — кивнул я. — Но могло кончиться и неблагополучно. Для меня.

— Поясните, — профессор нахмурился, но явно заинтересовался.

— Мой друг оказался некоторым образом причастен к произошедшему. Поэтому злоумышленники попытались лишить меня возможности оказать ему помощь, — я старался, чтобы мои слова звучали без особых эмоций.

— Вот как? — Левенгаупт устроился в кресле поудобнее, молчаливо приглашая меня продолжать.

— Как я понимаю, — что ж, продолжать так продолжать, — они имели представление о моих способностях и приняли меры к тому, чтобы я не мог использовать эти способности против них.

— И что это были за меры? — вопросил профессор.

— Остро заточенный шлегер у моего противника на мензуре, например.

— Даже так? — Левенгаупт недовольно поморщился. — Но почему вы пришли с этим ко мне?

— Потому что, господин профессор, — я на секунду замялся. Эх, была, не была! — Потому что вы на тот момент были единственным в университете, кто имел полное представление о моих способностях и возможностях.

Профессор явственным образом опешил. Несколько мгновений он растерянно смотрел на меня, потом его взгляд снова стал осмысленным. Так, и что сейчас будет? Честно говоря, больше всего я боялся, что Левенгаупт выгонит меня прочь и перестанет со мной заниматься индивидуально, но все уже сказано, отступать некуда.

— Что же, Левской, ваша откровенность, как и то, что с нею вы обратились прямо ко мне, делает вам честь, — кивнул Левенгаупт. — И я готов помочь вам разобраться в произошедшем затруднении. Скажите, когда имел место этот, как вы выразились, «тот момент»?

— Двадцатого мая, господин профессор.

— Двадцатого мая? — переспросил он. — Двадцатого мая, двадцатого мая… — бормоча это себе под нос, профессор Левенгаупт принялся листать назад настольный календарь. — Ошибаетесь, Левской, двадцатого мая единственным я уже не был.

Настала моя очередь опешить. Однако, сейчас, похоже, последуют и разъяснения…

— Одиннадцатого апреля, — Левенгаупт даже развернул календарь в мою сторону, — ко мне обратился университетский секретарь доктор Ханзен. Он как раз интересовался моими персональными занятиями с вами, затрудняясь с вопросом, по какой статье их учитывать и оплачивать — сам я, знаете ли, никогда этими канцелярскими подробностями особенно не увлекался. И да, он очень подробно спрашивал о том, что на этих занятиях происходит и действительно ли студент Левской подает столь большие надежды, что проводить с ним такие занятия необходимо.

В листе календаря за одиннадцатое апреля и правда была запись: «Д-р Ханзен, 11 часов, формальности по Левскому».

— Я, знаете ли, имею привычку расписывать свои дела вперед, — пояснил Левенгаупт. — И когда утром одиннадцатого апреля Ханзен обратился ко мне, я назначил ему встречу в моем кабинете на тот же день двумя часами позже. К сожалению, обратиться к самому доктору Ханзену нет возможности, во время недавних событий он был арестован.

Врать не стану — мысль о том, что запись сделана, как говорится, задним числом, в моей голове промелькнула, но обратившись к предвидению, я признал, что профессор говорит правду. И раз этого Ханзена арестовали во время недавних, как скромно выразился Левенгаупт, событий, значит он имел вполне реальное отношение к имперской партии и был напрямую связан не с самим Орманди, конечно (вот еще, будет университетский секретарь общаться со студентом!), а с теми, кто венгру платил и отдавал приказы. У меня как будто гора с плеч упала. Настроение мое, похоже, передалось и профессору, потому что он дружелюбно улыбнулся и сказал:

— Что же, Левской, смотрю, вы тоже рады, что данный инцидент исчерпан.

— Да, господин профессор, я очень рад, — я даже встал и поклонился. А что, без горы на плечах не так это и тяжело.

— Кстати, Левской, — профессор адресовал мне еще одну улыбку, — раз уж у нас состоялась столь доверительная беседа, не удовлетворите ли мое любопытство в вопросе личного свойства: что означает ваша фамилия?

— Она происходит от слова «лев», — «лев» я сказал по-русски и тут же повторил по-немецки: Der Löwe. — Как и ваша, господин профессор, — и я тоже вполне по-дружески ему улыбнулся.

— Почему-то я так и думал, — Левенгаупт деликатно хохотнул, затем встал и подал мне руку. — До свидания, Левской. Расписание наших с вами занятий я сообщу вам с началом семестра.

— До свидания, господин профессор!

…Третье дело, еще остававшееся до полного закрытия вопроса с подчисткой хвостов, требовало некоторого финансирования, которое мы с Альбертом и открыли, скинувшись на маленькую пирушку для тех членов братства, что помогли Шлиппенбаху добиться аудиенции у его величества, пока мы с Катей отсиживались у озера, а именно сеньора братства графа фон Дальберга, фукс-майора барона фон Мюлленберга, и двух братьев, никаких постов не занимавших — фон Гизе и фон дер Танна. Посидели мы в пивной хорошо, рассказали о наших приключениях, понятно, то лишь, что посчитали уместным рассказать, я поделился своими умозаключениями относительно истинного положения дел с недавним «заговором». Мне, естественно, по-дружески посоветовали не сильно на столь скользкую тему распространяться, но я заверил присутствующих, что только для их ушей это и предназначалось, раз уж некоторую причастность к делу они имеют. Доверием моим народ проникся, как и чувством собственной избранности, на том тему и прикрыли, перейдя к другому вопросу, для части присутствующих куда более интересному и животрепещущему. Поскольку перед началом семестра должно было произойти переизбрание руководства Мюнхенской организации братства, граф фон Дальберг поинтересовался, не собирается ли Альберт выдвинуть свою кандидатуру на какой-либо руководящий пост, обещая таковое выдвижение поддержать. Альберт отказался, объяснив это тем, что в Мюнхене этот семестр у него последний, после чего он вернется в Геттинген, а полномочия руководителей братства действуют в течение года. Тогда Дальберг предложил мне баллотироваться на место фехтварта[40]. На мой взгляд, с этим бы лучше справился барон фон Мюлленберг, о чем я присутствующим со всей прямотой и сказал, но тут же узнал, что барон нацелился на должность сеньора. Думал я недолго и согласие свое дал. Уж если я приехал сюда учиться, то почему должен ограничивать учебу только артефакторикой и магиологией? Поучиться руководить людьми, пусть пока лишь в должности инструктора, дело никак не менее нужное. Стали у меня тут потихоньку прорисовываться планы на будущее, и предложение фон Дальберга оказалось в этом смысле вполне своевременным…

Отработка на Герте и Аньке некоторых приемчиков, коим я научился с Катей, по разряду чистки хвостов не проходила, но занялся я и этим. Когда Герта очередной раз уехала в деревню и мы с Анькой остались вдвоем, я легко и быстро смог залезть ей в голову — интересно же было, что это ее на меня потянуло, а потом и на хозяйку. Оказалось, ничего особенного. Как она и говорила, ко мне у этой прагматичной особы и симпатия имелась, и денежный интерес наличествовал, все без обмана. А с Гертой у них просто переместились в постель рабочие, так сказать, отношения хозяйки и служанки, что обеих более чем устраивало. С самой Гертой оказалось намного интереснее — эта умная, хозяйственная и организованная женщина в наших играх нашла себе психологическую разгрузку от постоянных забот о домохозяйстве, галантерейной лавке, подсчете доходов и расходов, управлении немалым числом работников и работниц. Проще говоря, подчиняясь мне, а иной раз, по моему желанию, и Аньке, Герта Штайнкирхнер хоть так сбрасывала на время со своих плеч груз принятия решений и ответственности за их результаты. А уж регулярная порка ремешком шла для этой крепкой и мощной женщины как своего рода массаж, не более того. Ну что ж, если ей так легче жить, почему бы и не помочь? Тот самый случай, когда делать доброе дело пусть и не так легко, но очень и очень приятно…

«На том и прощаюсь. Остаюсь всегда вашим верным и любящим сыном и братом, Алексей». Перечитав письмо, я украсил его размашисто-элегантным автографом и чуть ниже приписал: «Писано в Мюнхене 17-го дня сентября месяца года от Рождества Христова 1819-го». Что из-за всех моих приключений свой день рождения я тупейшим образом профукал, это моя проблема, а вот то, что вовремя не поблагодарил родных за поздравления, это уже никуда не годится. Так что немалую часть письма заняли высказанные в самых почтительных оборотах извинения, рассказывать же о причинах, из-за которых я своевременно не ответил на поздравления, я не стал. Как я понимал, докладная записка, переданная через посольство в Москву, до отца так или иначе дойдет, но пойдет-то она с посольским курьером, а вот доверия в этом вопросе обычной почте у меня никакого не было. Ладно, сейчас уже скоро чернила просохнут, письмо можно будет запечатать в конверт и отдать прислуге, чтобы с раннего утра оно было уже в почтовом ящике.

Да, вот уже полтора месяца мне семнадцать. Не сказать, что прям такой уже взрослый, но в любом случае я сейчас ощущаю себя намного старше. То ли самостоятельная жизнь вдали от дома так подействовала, то ли все пережитые приключения, то ли просто усилилось влияние той части моей нынешней личности, с которой я пришел в этот мир. Да и ладно, сейчас вообще не до того, учиться надо.

По традиции, начало учебного года отметили парадом студенческих братств перед зданием университета. Нас со Шлиппенбахом поставили ассистентами при знамени братства, естественно, велев нам быть при орденах. Мне в качестве особой привилегии дозволили идти не с установленной по форме саблей, а с собственной шашкой. Ох, мы и прошли… Барон фон Мюлленберг, на днях избранный новым сеньором братства, нанял отставного фельдфебеля, тот погонял нас всего-то ничего, два дня по полтора часа, но и того хватило, чтобы Свято-Георгиевское братство больше походило на нормальную воинскую часть, а не на компанию балбесов, по недоразумению напяливших единообразную одежду и неуклюже пытающихся изобразить человеческий строевой шаг. Ясное дело, при нашем прохождении оркестр играл Альбертову песню в бодром и жизнеутверждающем маршевом исполнении.

…Двухтомник Дюрнбергера я к началу семестра дочитать успел, а вот еще две книги, заданные на каникулы, осваивать пришлось в режиме изучения китайского языка, как рассказывал о том анекдот из моей прошлой жизни[41]. Ничего, справился, организм у меня все-таки молодой еще, лишние час-полтора, украденные у сна, переносит нормально.

Оказалось, кстати, что русский аналог Дюрнбергера все-таки есть. Самое смешное, благодаря Дюрнбергеру это и выяснилось — ближе к финалу своего труда он упомянул-таки «Записки по истории русской артефакторики» Юрия Грекова, изданные печатным двором Государева Университета Московского еще в 1799 году. Сунувшись в университетскую библиотеку, я обнаружил там названную книгу в русском оригинале и оторвал от сна еще какое-то время. Собственно, на сравнении трудов Дюрнбергера и Грекова я и решил построить свой семинарский доклад, благо, оба сочинения имели и выраженные достоинства, и заметные недостатки. По поводу других семинаров кое-какие мысли тоже имелись, но тут время, что называется, терпело.

Вообще, надо сказать, в учебу я втянулся быстро. Возобновились наши занятия с профессором Левенгауптом и регулярные практикумы по артефакторике, и сейчас, уже на более высоком уровне, это стало еще более увлекательным, чем год назад. Создавать артефакты и комбинировать их для решения тех или иных практических задач у меня получалось все лучше и лучше, предвидение развивалось не так стремительно, но и тут отмечался прогресс, понимание теоретических основ и закономерностей повышалось, в общем, чувствовал себя в магии я все более и более уверенно.

На фоне интенсивной учебы и сеансов активного отдыха от нее, проходивших при самом деятельном участии Герты и Аньки, потихоньку отошли на задний план воспоминания о Кате. Ну да, теперь уже воспоминания… Честно говоря, когда Альберт как-то сказал, что его кузина все еще в Мюнхене, я даже не сразу понял, о ком вообще речь. Вида, конечно, не подал, но сам факт оценил как примечательный. В недалеком будущем, кстати, мы с ней увидимся — в гостях у крестного Катя задержалась из-за скорой свадьбы кронпринца Людвига, и что-то, не иначе как предвидение, подсказало мне, что и нас с Альбертом на это празднество пригласят. Ну, посмотрим.

Уехал домой доктор Грубер, полностью оправившийся, наконец, после ранения, так что мое послание прусским мастерам плаща и кинжала уже вот-вот дойдет по назначению, если еще не дошло. Нет, за освобождение из Нидерхауса я им очень даже благодарен, но там они действовали прежде всего в своих собственных интересах. В общем, ну их куда подальше, пусть в свои игры играют без меня. Некогда мне, учиться надо.

Приглашение на свадьбу кронпринца мы с графом Шлиппенбахом получили в самом конце сентября. Как раз хватило остававшегося еще времени на приведение в соответствующий порядок гардероба, и в Мюнхенскую королевскую резиденцию мы явились одетыми по протоколу, с аккуратно приколотыми орденами, в общем, этакими образцовыми гостями. Под многочисленные завистливые вгляды распорядитель, взглянув на наши пригласительные, проводил нас в главную, как я понял, пиршественную залу, где должны были присутствовать виновники торжества, и места, соответственно, имели наиболее почетный статус. А что они там себе хотели? Нас-то сюда действительно пригласили, а большая часть присутствующих свое право участвовать в свадебном торжестве, как заранее объяснил мне Альберт, банальнейшим образом оплатила. По его словам, обычная для германских государств практика. А что, очень даже разумно — и расходы на подобные мероприятия заметно сокращаются, и у подданных появляется чувство причастности к важным событиям в жизни своих монархов. Ну, понятно, у тех лишь, кто в состоянии такие пригласительные купить, но что в моем бывшем мире, что, как вижу, и тут, количество желающих оплатить из своего кармана свои же понты весьма впечатляет. Опять же, цена на право присутствия на свадьбе наследника баварского трона зависела от номера залы, от места за столом и могла быть вполне доступной для не самых богатых (но, понятно, и далеко не бедных) любителей похвастаться участием в королевских торжествах.

Кстати, в зале для особо уважаемых гостей я обнаружил профессора Левенгаупта, место которому определили не так далеко от нас. М-да, и я всерьез думал произвести на него впечатление своим орденом? Наивный… Ради такого случая господин профессор не только причесал, насколько у него это получилось, свою гриву, но и облачился в мундир, орденов на котором было как у какого-нибудь заслуженного генерала, да не просто крестов, как у нас с Альбертом, а сияющих бриллиантами орденских звезд и переливающихся муаровых лет разных цветов. Впрочем, а чему удивляться? Тот факт, что такое светило науки преподает именно в Мюнхенском университете, изрядно повышал престиж Баварии в мире, а ордена высших степеней не только отмечали заслуги профессора перед короной, но и наглядно показывали, что король баварский понимает значение науки и должным образом ценит ее деятелей.

На высокое звание пира свадебный банкет, прямо скажем, не тянул. Угощение вообще не впечатляло. Вина — да, вина были хорошими. Я, конечно, по этой части не знаток, но, думаю, отличить хорошее вино от плохого смог бы. Однако плохих вин тут не подавали, так что и отличать было нечего. Еще очень понравилась десертная часть. Сладости оказались великолепны, тут иначе и не скажешь, особенно баварский крем[42] и пироги с яблоками. А вот закуски, что холодные, что горячие, и основные блюда… Да простит меня его величество, но у нас дома обеды по воскресеньям куда как вкуснее, не говоря уже о праздничных трапезах. Однако само обилие блюд и закусок не давало сильно захмелеть. Да и наливали, как я заметил, по некоему графику, а не по мере опустошения бокалов, что надежно удерживало банкет от превращения в попойку, пусть даже и элитную. И это, конечно же, правильно.

С большим интересом я наблюдал за виновниками торжества. Сидели мы не прямо рядом с новобрачными, но когда они обходили столы, чтобы каждый гость мог сказать им слова поздравления, в общем и целом разглядеть жениха с невестой у меня получилось. Что ж, смотрелась пара очень даже приятно. Жених, кронпринц баварский Людвиг, рослый и стройный, в голубом мундире, и невеста, испанская инфанта Терезия, изящество фигурочки которой не могло скрыть даже пышное белое платье. Хм, а интересно получается… Баварцы в большинстве своем выглядят вполне по-немецки — они белокожи, русоволосы и светлоглазы, а вот правящая династия — почти сплошь брюнеты. Вот и кронпринц, он же следующий король, темноволос, а уж будущая королева при нем вообще жгучая брюнетка, да еще и смугленькая… В моем бы мире лет уже через сто это стало бы для династии серьезной проблемой. Как получится здесь, не знаю, да и в любом случае, нескорое это дело. Пока же — просто интересное наблюдение и не более.

Однако же свадебный банкет — это далеко не для всех. Поэтому для укрепления единения народа с правящей династией король решил провести в честь свадьбы наследника еще и бесплатное увеселение для жителей Мюнхена и вообще всех желающих, устроив скачки на обширном лугу рядом с городом. Нас тоже пригласили, и едва выспавшись после банкета, мы поспешили занять свои места на трибуне для особо важных гостей. Не могу сказать, что зрелище прямо так уж мне понравилось, но в общем и целом смотрелось неплохо. Красивые лошади, наездники в разноцветных одеждах, парад кавалерии перед началом скачек, оркестры, игравшие марши и народные мелодии, обилие флагов, гвардейцы в парадных мундирах, — все это и само по себе создавало приподнятое настроение, а уж празднично разодетая публика его еще более усиливала. Многие пришли одетыми по общеевропейской моде, но большинство нарядилось в родное баварское.

Уже ближе к концу действа проснулось воспоминание из прошлой жизни. Помню, где-то мне попадалось, что самый первый Октоберфест[43] как раз и представлял собой бесплатные скачки, устроенные для народа по поводу свадьбы баварского кронпринца, и только потом превратился в тот самый пивной фестиваль, слава которого гремит по всему миру. Это что же, я сейчас при рождении исторической традиции присутствую?! У самых, так сказать, ее истоков? Получается, что так… Осознание важности момента заставило присмотреться к происходящему повнимательнее, однако же ничего такого из ряда вон выходящего на глаза упорно не попадалось. Обидно…

— Совсем уже меня забыл? — обернувшись на насмешливый голосок, я вдруг обнаружил позади себя Катю. Альберт пробрался в первые ряды, его зрелище увлекло всерьез, меня же окружали какие-то незнакомые люди. Катя аккуратно подобралась поближе и встала рядом, чтобы мне не приходилось вертеть головой.

— Ну что ты, разве можно тебя забыть! — мы старались говорить негромко, но подслушивать нас, похоже, никто и не собирался, все были поглощены зрелищем и громкими криками азартно подбадривали своих наездников.

— И в гости не заходишь… — Катя очень натурально изобразила грусть.

— Так к тебе теперь и не зайдешь просто так, — я попытался столь же натурально показать сожаление. Уж не знаю, получилось или нет. — Ты же теперь во дворце живешь, а меня туда только приглашают иногда.

— Да, дворец это не домик у озера, — Катя мечтательно улыбнулась. — Ты же с Альбертом в одном доме живешь?

— Да, Амалиенштрассе, сорок восемь, третий этаж. Его комната с лестницы налево, моя направо, — подтвердил я.

— Зайду к вам на днях, — пообещала Катя. — В какое время ты дома?

Ага, зайдет она, значит к нам, а спрашивает, когда дома бываю я. Ну-ну… Время я назвал, конечно, а там и посмотрим. Предвидение подсказывало, что на этот раз обойдется без постельной программы, и меня это уже не огорчало. Что между нами было, то вспоминается с удовольствием, но ключевое слово тут — именно «было». А так пусть заходит, поболтаем. Один вопросик у меня к ней еще оставался…

После скачек мы с Альбертом собрались было в пивную, но сначала решили зайти домой и переодеться во что попроще. Последствия такого решения оказались неоднозначными — нам пришлось долго и многословно отвечать на расспросы Герты, которую интересовали буквально все подробности королевского свадебного банкета, зато мы сэкономили какие-то денежки, потому что ради такого случая Герта расщедрилась на пиво и закуски. А интересовало нашу домовладелицу действительно все — кто присутствовал, кто во что был одет (особенно дамы, конечно же), что подавали на стол да в какой посуде… Отдуваться пришлось в основном Альберту, что и понятно — раз человеку дан талант рассказчика, пусть сидит и рассказывает. Граф незаметно для себя втянулся, и где-то через полчаса уже было ясно, что рассказчик и слушатель, то есть, конечно же, слушательница, нашли друг друга. Затем Герта заинтересовалась подробностями сегодняшних скачек, опять же не всеми, а исключительно нарядами дам из высшего общества. Зачем это ей, если сама носит исключительно дирндль — вопрос, конечно, интересный, но я спрашивать не стал. А то еще, не приведи Господь, начнет отвечать столь же развернуто, как Альберт… Однако же все получилось на удивление неплохо — и мило побеседовали, и пива за счет хозяйки попили, но завтрашних занятий в университете никто не отменял, так что пришлось нам ближе к вечеру закругляться.

Первый учебный день после свадебных торжеств прошел под знаком героической борьбы с последствиями обильного употребления алкоголя, и по-настоящему учились мы только со вторника. Аньку Герта отпустила на три дня к заболевшей матери, Альберт убежал к своей подружке, и я воспользовался моментом, засев за подготовку к семинару по Дюрнбергеру, периодически отвлекаясь на попытки предсказать, когда же Катя изволит выполнить свое обещание и посетить мое скромное обиталище.

Поэтому, услышав не особо уверенный стук в дверь, я сразу для себя решил, что это как раз Катя, и к предвидению обратился только для порядка, пока откладывал книгу, заложив нужную страницу. А когда предвидение определило, кто именно стоит по ту сторону, я, честно сказать, даже попытался сам себе не поверить. Но уроки Левенгаупта даром не прошли и поверить все-таки пришлось, пусть и не понимал я, как такое вообще могло оказаться возможным. Пока удалось стряхнуть с себя наваждение, снять со стены шашку и извлечь ее из ножен, в дверь постучали снова. Перекрестившись, взяв шашку и держа ее наготове для укола, я распахнул дверь. Да, предвидение не обмануло — передо мной стоял имперский рыцарь Эдмунд Орманди. Пришелец с того света, чтоб его…

И почему я сразу его не проткнул? Честное слово, это самое лучшее, что можно было бы сделать! Сейчас уже сам не могу сказать… Вы бы как себя чувствовали, увидев лицом к лицу человека, коего давно и с полным на то основанием считали мертвым? Вот и я ощущал примерно то же самое — растерянность, удивление, и, чего уж теперь скрывать, даже некоторый испуг. А потом Орманди со мной заговорил и протыкать его стало вроде как не вполне прилично…

— Ты всех гостей так встречаешь — с саблей наголо? — ехидно спросил он.

— Можешь гордиться, тебя одного, — проворчал я в ответ.

— Гордиться? — венгр криво усмехнулся. — Нет, гордиться мне нечем…

Хм, а это точно Орманди? Что-то нехарактерна для него такая самокритичность…

— Войти разрешишь? Я без оружия, — он даже руки поднял.

Отступив от двери, я показал венгру на лавку у дальней стены. Дождавшись, пока он сядет, взял стул, поставил его на некотором удалении и уселся сам, не выпуская из руки шашки. Какое-то время мы так молча и сидели. Рассмотрев Орманди повнимательнее, я обнаружил, что он сильно изменился внешне и далеко не в лучшую сторону. Похудел, весь какой-то бледный, впалые потухшие глаза с темными кругами — ну точно с того света выходец.

— Ты даже ни о чем не спрашиваешь, — удивления в его голосе не слышалось, только обида. Это что же, он всерьез считает, будто настолько мне интересен? Ну-ну… Нет, кое-что я и правда хотел бы от него узнать…

— Как ты вообще выжил-то? — по большому счету, это и представляло для меня наибольший интерес.

— Лечебные артефакты, — Орманди попытался усмехнуться, но тут же закашлялся, прикрывая рот кулаком. — Только лечили меня не от того, от чего было надо. И недолго.

Я промолчал. Подожду чуть, и он сам все расскажет.

— У меня же чахотка[44], — продолжал венгр. — А когда я порубленный повалялся в канаве с грязной водой[45]… Денег врачу за меня дали, он лечил. Потом деньги кончились, а я начал кашлять… Тут врач меня и выгнал. Это еще я в Поккинге лечился, в Пассау не повезли меня, боялись, умру по дороге. А то сейчас бы уже в тюрьме кашлял.

Да уж, недоработка со стороны властей. Исправить бы, только вот как? Кликнуть прислугу и держать Орманди до прихода полиции? Или ноги ему для верности подранить, чтобы уж точно не сбежал?

— А зачем ты вообще ко мне приперся? — этот вопрос по важности стоял у меня вторым, вторым и был задан.

— Саблю свою хочу у тебя выкупить, — после некоторой заминки ответил венгр.

Врет, — чтобы это понять, предвидение мне не потребовалось. Ясно же — будь у Орманди деньги, он бы заплатил врачу, да и при всей своей дури должен же этот гаденыш понимать, что раз уж заявился он в Мюнхен, то арест тут дело времени, причем очень недолгого. Ладно, посмотрим, что он еще мне наврать попытается…

— Сколько за нее хочешь? — не унимался Орманди. Саблю мне, ясное дело, отдавать не хотелось. Как говорится, что с боя взято, то свято. Она и тут неплохо на стене смотрится, а уж дома в Москве будет смотреться еще лучше. Однако же замысел врага я так и не понимал, и это мне совсем не нравилось. Что же ему надо на самом деле? Ну ладно, попробую вот так…

— Сто гульденов. Золотом или серебром, не ассигнациями. И еще — ты расскажешь мне в подробностях, как ты влез в это дело с похищением баронессы фон Майхоффен и всем остальным, от кого и какие получал приказы, как их исполнял и так далее — назначил я цену. — И первым делом скажешь, кто именно заточил тогда шлегер.

— Идет, — неожиданно легко согласился Орманди. — Денег сейчас у меня с собой нет, принесу в следующий раз. А этих, — тут он эмоционально произнес что-то по-венгерски, ругался, не иначе, — я сдам с удовольствием, раз они меня сами бросили.

Он снова закашлялся в кулак, затем, этим же кулаком утершись, усмехнулся, устроился поудобнее и продолжил:

— Шлегер я сам заточил. Ключ от фехтовальной залы у меня был, вечером накануне все и сделал.

…Он говорил еще долго. Я не записывал, полагаясь на память. В принципе, ничего сильно нового я не узнал, но вот кое-какие подробности будут наверняка очень интересны баварским властям. Эх, компенсацию, что ли, с них потом затребовать… За что? А вы думаете, сидеть напротив туберкулезника с открытой формой болезни — прямо так уж радостно и приятно?! Я за эти сведения, можно сказать, здоровьем рискую! Своим, между прочим, здоровьем, не чьим-то! Надо будет потом врачу показаться, пожалуй.

Закончив рассказывать, Орманди отдышался, как после какой-то тяжелой работы.

— Вот и все… — начал было он после недолгой заминки.

— Не все, — перебил его я. — Какой у тебя разряд одаренности?

По меркам этого мира вопрос, кстати, совершенно бестактный. Не принято здесь такое. Когда один одаренный интересуется у другого разрядом третьего одаренного, это нормально, если, конечно, этот третий в беседе не участвует, а вот напрямую спросить собеседника о его собственном разряде — дурной тон. Но это только между равными, в данном же случае никакого равенства не наблюдалось, а победитель, снизойдя до беседы с побежденным, правилами вежливости может и пренебречь.

— Третий, — нехотя ответил Орманди.

Что-о-о?! У урода третий разряд, а я не знал?! Да и сам я, конечно, хорош, мог бы и раньше справки навести… Тут ведь в чем дело? Первый разряд — ладно, это, можно сказать, вообще ни о чем. Одаренный первого разряда может работать с магией только совместно с другими одаренными или выполнять самые несложные действия самостоятельно. То есть сделать, например, световой камень он не сможет, а вот подогнать уже сделанный кем-то другим под определенные стандарты светимости — да сколько угодно. Второй и третий разряды — это прежде всего специализация. В чем-то одном такой одаренный вполне способен достичь немалых успехов, зато все остальное будет для него почти непосильным. Настоящая универсальная одаренность только с четвертого разряда и начинается. Так на чем же специализируется Орманди и в какой магии он может быть успешным, если я никогда с проявлениями его одаренности не сталкивался?

— Можно мне взглянуть на саблю? Деньги я принесу завтра, — спросил Орманди.

Я встал со стула, отошел назад и шашкой показал на стену, где висел мой трофей. Венгр неспешно подошел и встал ко мне спиной. Стоял он так минуты три, уж не знаю, что там высматривая. Потом медленно-медленно повернулся…

…и бросился в атаку. Быстро и ловко проскользнув вдоль направленной на него шашки, мою правую руку он зажал между своей левой и корпусом, правой рукой тут же схватив меня за воротник. Я пару раз стукнул его по ребрам, но с левой руки это вышло без особого успеха. Пока я соображал, что еще можно тут сделать, Орманди оттеснил меня назад и прижал спиной к стене, а потом неожиданно кашлянул мне в лицо.

Бр-р, ну и мерзость! Гадкое ощущение чужой слюны на лице, перекошенная ненавистью морда прямо перед моими глазами как будто парализовали меня.

— Подарок тебе от меня! — торжествующе шипел гаденыш, обдавая меня тяжелым и липким ядовитым дыханием. — Может, тебя и вылечат — кха! — но это затянется на годы! Кха-кха! Долго будешь меня помнить! Ненавижу тебя, кха!

Вот же гнида, он так и правда мне эту гадость подарит… Кое-как немного отпихнув его от себя, чтобы иметь место для разгона я ударил своим лбом в его. Если знать, как правильно исполнить, очень действенный удар, между прочим. В прошлой жизни научился, вот теперь и в этой пригодилось.

Для следующего удара разгон оказался побольше, так что и сам удар вышел посильнее. Орманди отлетел назад, плюхнулся на кровать, тут же вскочил и и с ревом снова бросился на меня. Точнее, на мою шашку, которую я успел выставить ему навстречу.

Высоко поднимать оружие я не стал, гаденыш насадился на него животом, и клинок сквозь мягкое легко прошел насквозь. Вытащив шашку, я с мстительным удовольствием наблюдал, как урод, прижав руки к животу, рухнул на колени и противно заскулил. Удар ногой — и Орманди валится на пол, еще одним пинком я перекатываю его на спину, наступаю ему ногой на горло, и, взяв шашку обратным хватом двумя руками, вгоняю ее в разинутый и безуспешно хватающий воздух рот, а потом еще несколько раз туда, где даже у таких выродков находится сердце.

Вот, значит, какая у него специализация, — подумал я, разглядывая труп. Скрытность. Умел скрывать одаренность, сейчас вот смог обмануть мое предвидение… Да, тогда, на мензуре, не смог. Но это был бой, в бою все чувства обостряются, вот я тогда его действия и предвидел. Что же, хорошо, что теперь это точно уже в прошлом. Эх, голову бы ему отрубить, чтобы уж точно никаких сомнений не оставалось, но это ж кровищи будет… Прислуга, в конце концов, тоже люди, нечего им столько неприятной работы подбрасывать.

Описывать появление полицейских, за которыми я послал, мое с ними общение, их возню с составлением необходимых бумаг и записью показаний Орманди, каковые я пересказывал по памяти, смысла, пожалуй, нет. Описание той старательности, с которой прислуга драила пол в моей комнате, а особенного того рвения, с коим я отмывал лицо, может, и заслуживало бы здесь нескольких строк, но выглядело бы столь же уныло-однообразно, как и сами упомянутые действия. Спать в итоге лег я очень поздно, а с утра пошел учиться. Поход к врачу был запланирован у меня на понедельник, исходя из того, что сутки-другие тут ничего не решат, но вышло все по-другому — в пятницу, едва я собрался предаться послеобеденному отдыху, заявилась Анька и слегка взволнованным голосом доложила:

— К вам баронесса фон Майхоффен. Прикажете пригласить?

Ясное дело, так я и приказал. Тем более, пришла Катя именно ко мне — кузен ее прямо после обеда снова умотал к своей подружке, и готов поспорить на что угодно, Катя была в курсе, что дома его нет.

— Я пришла проститься, — Катя, едва сев на стул, сразу перешла к делу. — Послезавтра уезжаю.

— Проститься только со мной? — вопрос, конечно, провокационный, но что поделать, вырвалось.

— Альберт будет попозже, — Катя одарила меня обворожительной улыбкой, — так что время у нас еще есть…

— Нет, Катя, — я постарался придать своему голосу побольше мягкости, но именно голосу, а не тому, что я говорил, — нет. То, что между нами было, было в домике на озере. Там же и осталось.

Катя пристально всмотрелась, как будто что-то во мне выискивая, потом медленно кивнула и встала, тем самым заставив встать и меня.

— Хорошо, — произнесла она, хотя, похоже, ничего хорошего для себя она не высмотрела. — я попозже зайду, когда Альберт вернется.

Что ж, похоже, вопрос, что я хотел ей задать, так и повиснет без ответа. Жаль…

Быстро шагнув ко мне, Катя положила руки на мои плечи, явно напрашиваясь на прощальный поцелуй. Почему бы и нет? Я осторожно положил ладони на ее талию, стараясь не поддаться желанию схватить Катю и прижать к себе, Катя подняла лицо…

— Что это?! — она резко отстранилась.

— Что? — не сразу сообразил я.

— Подожди… — Катя полезла в ридикюль, я только сейчас заметил, что он у нее на длинном ремешке, прямо как моя сумка, порылась там и достала белый с золотой вышивкой платок. Приложив его к моим губам, она затем разложила платок на столе и принялась водить над ним ладошкой.

— У тебя… у тебя чахотка, — кое-как выговорила она. — Но откуда?!

Пришлось рассказать. Вообще-то я не собирался, но теперь деваться было некуда. Наградой за рассказ стали несколько слов, которые воспитанным барышням не положено не то что произносить, но и просто знать об их существовании. В Катином исполнении, впрочем, они звучали несколько комично, я даже улыбнулся.

— Хорошо, что ты загнал его обратно в преисподнюю, — злорадно оскалилась Катя. — Но тебя надо лечить.

— Да, я в понедельник собирался к врачу, — согласился я.

— Ни к какому врачу ты не пойдешь, — отрезала Катя. — Лечить тебя буду я. Прямо сейчас. Раздевайся до пояса!

Интересно, умение приказывать у нее наследственное? Это я к тому, что к исполнению приказа раздеться до пояса я уже приступил.

— Врачи тебя вылечат, — поясняла Катя, пока я развязывал галстук и расстегивал рубашку. — Года за три. Сколько ты им за это время заплатишь, даже не представляю. А я справлюсь за час-полтора.

— Да? — скептически поинтересовался я. — И почему же тогда люди идут к врачам?

— Потому что у нас, целителей, лечить чахотку больно. Очень больно. И не все умеют погрузить человека в беспамятство, чтобы он эту боль не ощущал. Я умею, — она горделиво улыбнулась.

Та-а-ак… Что-то не горел я желанием впадать в это самое беспамятство. Вылечить-то Катя меня вылечит, в этом сомнений не было. Как и в том, что она попытается доделать то, что не удалось ей там, на берегу озера. Вот же… Что теперь делать? Хотя…

— Леха! Леха! — мысленно крикнул я, нарочито медленно расстегивая пуговицы. — Леха, отзовись! Ты мне нужен!

Катя метала в меня нетерпеливые взгляды. Вот же попал… Отзовется или нет?

— Что тебе? — раздался в голове грубоватый голос, как будто даже заспанный.

Я объяснил задачу.

— Понятно, — проворчал он. — Опять спасать нашу с тобой задницу. Ладно, сделаем.

А потом я провалился не знаю куда…

… — Алекс, — Катя тормошила меня за плечо, — Алекс!

Я ее слышал, но вот прямо сейчас было не до Кати.

— Садистка она у тебя, — товарищ был явно не в духе. — Ей бы родиться попозже и в гестапо работать, там бы она была на месте… Если, конечно, тут у вас это самое гестапо еще будет. Живой хоть?

— Живой, — ответил я. — Спасибо!

— Я отключусь, устал что-то… Подробности потом.

— Хорошо! — и я почувствовал, что снова остался один. В смысле, стал единой личностью.

— Алекс! — не унималась Катя.

— Здесь я, — даже не сразу сообразил, что с Катей, в отличие от моего второго, то есть, все-таки, первого «я» надо говорить вслух. — В порядке все со мной, спасибо.

Насчет порядка я, честно сказать, маленько приврал. Ощущение некоторой пожеванности присутствовало, как и легкое жжение в груди. Кликнуть, что ли, Аньку, чтобы воды принесла?

— К врачу, как и собирался, сходи, — посоветовала Катя. — Услышишь от него, что никакой чахотки у тебя нет, успокоишься.

— Спасибо, Катя, — повторил я.

— Я в долгу перед тобой, — скромно улыбнулась она.

— В долгу… — повторил я за ней. — Тогда скажи, пожалуйста, зачем ты пыталась заставить меня в тебя влюбиться? Там, в домике у озера, нам было хорошо, и я был с тобой счастлив. Хочется верить, что и ты со мной тоже. Но сейчас… Мы же даже не знаем, увидимся ли когда-нибудь снова. Зачем, Катя?

Катя с непонимающе-испуганным видом уставилась на меня.

— Т-т-ты х-хоч-ч-чешь… — никак не могла она выговорить, потом все-таки справилась с собой. — Ты хочешь сказать, что у меня не получилось?!

— Да какая разница, что я хочу сказать, — звучало не очень-то вежливо, но сейчас я считал себя вправе говорить без обиняков, — главное, что у тебя не получилось.

— Господи! — Катя аж руки заломила. — Знаю, грешна я! Но неужели прегрешения мои столь тяжки, что Ты послал мне отмеченного Тобою?!

— Прости, Алекс, — сказала она уже мне. — Я… я просто не смогу сказать тебе это вот так, в глаза. Но я признаю твое право требовать моего ответа. Поэтому напишу тебе, как только приеду домой.

Не врет, — подсказало предвидение.

— И… — Катя тяжело вздохнула, — и прости меня за все. Я пойду, передай Альберту, что я его не дождалась, пожаловалась на головную боль и ушла.

Она повернулась, чтобы и вправду уйти, но тут, прямо как в плохой пьесе, распахнулась дверь, пропуская в комнату довольного и веселого, хотя и слегка подуставшего Шлиппенбаха.

— Ага, вот вы где! Спрятались тут, секретничаете и даже не знаете, что я припас на нашу встречу бутылку рейнского!

Альберт встречал меня в Берлине. Это ж сколько мы с ним не виделись-то? Почти три года, с того момента, как граф вернулся из Мюнхенского университета в Геттингенский. Что ж, до московского поезда у нас еще пять с половиной часов, наговоримся, благо рассказать друг другу есть что…

После той истории с Катей я проучился еще три года, и около полугода ушло на подготовку и сдачу экзаменов — сначала на бакалавра, а затем и на магистра. Оба звания я получил по двум специальностям и теперь имею полное право гордо именовать себя магистром артефакторики и магиологии, подтверждая таковое право внушительного вида документами. Как я разузнал, профессор Левенгаупт далеко не все дипломы подписывает лично, а у меня на всех четырех красуются его автографы, да еще и отдельная бумага, написанная в виде рекомендательного письма, где светило мировой науки свидетельствует, что господин Алексей Филиппович Левской прошел с ним, профессором Левенгауптом, курс индивидуальных занятий по теме, каковую господин Левской назовет адресату сего письма самолично. Такая бумага, пожалуй, и все мои дипломы перевесит. Левенгаупт, кстати, предлагал мне и над диссертацией поработать, дабы обзавестись еще и званием доктора, но тут мне пришлось со всем почтением отказаться. Задерживаться еще Бог знает на сколько в Мюнхене в мои планы никак не входило.

Учиться мне все это время никто, слава Богу, не мешал. Честно признаться, иной раз даже скучал, вспоминая о своих баварских приключениях, но эту дурь учеба из меня обычно быстро и надежно выбивала. Тем более, я не только учился, но и окунулся с головой в жизнь Свято-Георгиевского студенческого братства, побывав в оном и фехтвартом, и шпрехером, и даже вице-сеньором, заместителем председателя, если в терминах прошлой своей жизни. Стать сеньором, председателем то есть, мне, увы, не светило — таковым, согласно уставу братства, может быть только лицо имперского подданства и немецкой народности. Такая вот национальная дискриминация, в здешнем мире, впрочем, обычная и естественная, так что я не в обиде. Это вон Арнольд Шварценеггер в бывшем моем мире сожалел, что не может стать американским президентом[46], а мне и так неплохо. Во всяком случае, и управлению организацией я поучился, пусть и такой рыхловатой, как студенческое братство, и полезное новшество ввел, будучи фехтвартом — обязательный осмотр шлегеров перед началом мензура. Как гласит армейская мудрость, страницы устава написаны кровью…

С каждым годом, добавлявшимся к моему возрасту в этой жизни, у меня не то чтобы так уж сильно прибавлялось ума, но потихоньку уходила доставшаяся мне от Алеши подростковая дурь. Способствовали этому и другие жизненные обстоятельства, с моим возрастом напрямую не связанные.

С Гертой и Анькой мы развлекались еще год с небольшим, потом Анька вышла замуж, оставила работу у Герты и перебралась к мужу в деревню Ланзинг недалеко от Дахау. Меня, сами понимаете, упоминание этого города поначалу несколько покоробило, но тут же я вспомнил, что здесь это всего лишь маленький городишко, и прилипнет ли в здешнем мире к его имени недобрая слава печально известного учреждения по соседству или же нет, одному Богу ведомо. Вовлекать в наши забавы кого-то из служанок вместо Аньки мы не стали, и до моего отъезда тешились с Гертой вдвоем. Не скажу, что со столь сильной и выносливой женщиной это было легко и просто, но все легче, чем втроем-то. Денег за доступ к телу Герта с меня не брала, довольствуясь платой за проживание и стол, что только прибавляло естественности и человечности нашим с ней отношениям. Мне даже удалось уговорить фрау Штайнкирхнер устраивать себе небольшие, дней по десять, летние отпуска, которые мы проводили на Баварском море, арендуя для этого дом. Не тот, конечно же, где жили мы с Катей… Честное слово, прощаться с Гертой оказалось для меня не таким уж и легким делом, а уж сама она даже разревелась от избытка чувств.

Раздвоения личности со мной больше не случалось, что и понятно — причин к тому в жизни, ставшей спокойной и размеренной, не было. Да и не надо, обойдусь. Хотя, если что, знаю теперь, к кому обращаться за помощью.

Домой на каникулы я так ни разу и не ездил, вместо этого путешествуя по Баварии. Снова побывал в Ландсхуте, в Байервальде, в Пассау, открыл для себя и многие другие уголки этой красивой и интересной страны. Было дело, воспользовался приглашением Альберта и как-то на каникулах провел три седмицы в Восточной Пруссии. Почти не слезал с коня, расстрелял десятка три барабанов, — в общем, насыщенная такая программа активного отдыха. Заехали и к Майхоффенам, дабы я имел возможность лично принять благодарность барона и его супруги за спасение дочери. Самой Кати в это время в поместье не было, что лично я посчитал благоприятным обстоятельством — встречаться с ней, откровенно говоря, не особо хотелось. Зато я познакомился с ее отцом. М-да, калека-то он калека, но если кого и можно назвать железным человеком, то это как раз барона фон Майхоффена. Кате с некоторыми особенностями ее характера было в кого пойти. Доктора Грубера я тоже не видел, и тоже не сильно по этому поводу огорчился. Он, кстати, теперь не просто Грубер, а Грубер фон Лассвитц — дворянство король Пруссии ему пожаловал. Впрочем, новоиспеченный дворянин жизнью в поместье не прельстился, а тут же устроился на королевскую службу в министерство финансов, где почти сразу получил место начальника департамента. Хм, что-то не замечал я за ним особого таланта управляться с деньгами, но им там виднее. На место доверенного лица Шлиппенбахов он рекомендовал своего бывшего помощника, так что интересы родственников моего приятеля не пострадали. В общем же, несмотря на обилие впечатлений, каковыми оказалась богата поездка, Бавария все равно нравится мне больше, чем Восточная Пруссия. Однако же потихоньку подкралась тоска по дому и последний год я уже чуть ли не дни считал до возвращения.

Дома, судя по письмам родных, все развивалось своим чередом. Васька, закончив Кремлевский лицей, обязательные для бояр три года царской службы отбывает сейчас в Кремлевском же полку, к весне срок как раз и выйдет. Невесту ему отец с матерью уже присмотрели, так что успею и на свадьбе погулять. Митька закончил гимназию и неожиданно для всей семьи собрался делать военную карьеру, причем отец, что меня сильно удивило, с таким выбором нашего младшего согласился. Татьянке еще учиться и учиться. Последние несколько писем из дома были наполнены туманными намеками на некие изменения в семье, которые не оставят меня равнодушным. Я, конечно, могу и ошибаться, но, похоже, у меня и вправду появится еще братик или сестренка…

Возвращаться в Москву не через Вену, а через Берлин я собирался еще когда только влез в историю с розыском Кати, а теперь такой путь оказался вообще единственным — война за австрийское наследство все-таки началась и ехать через театр военных действий было бы, мягко говоря, неосмотрительно.

Если верить газетам, пруссаки уверенно теснили австрийцев в Богемии, вынуждая их принять генеральное сражение как можно ближе к Вене, а баварцы столь же уверенно действовали в Тироле, не пуская размещенные там австрийские войска на помощь столице. В венгерских провинциях происходило брожение, и уже отмечались случаи массовой сдачи в плен и столь же массового бегства с поля боя солдат венгерских полков, очевидно, не сильно горевших желанием проливать кровь за Австрию. В общем, поражение Австрии стояло в повестке самого близкого будущего…

— Алекс!

— Альберт!

Шлиппенбах заметил меня первым, что с его-то ростом было не так уж сложно. Обнявшись, мы от души похлопали друг друга по спинам, я не преминул заметить, что Альберту идет темно-синий с серебром мундир полицейского чиновника, получив в ответ ехидное замечание, что не всем же быть умными, кому-то надо и дело делать, после чего мы направились в ресторан.

Выпив по чуть-чуть шнапсу под сыр и паштет, мы в ожидании горячего начали с того, что предались воспоминаниям об учебе в Мюнхене и разговорам об общих знакомых, затем я коротко рассказал о себе и похвастался своими достижениями как на ниве науки, так и в исполнении должностей в братстве, а потом слушал Шлиппенбаха, в своей характерной манере, обстоятельно и с юмором, поведавшего о нелегкой службе полицейским чиновником в Кенигсберге.

Если верить Альберту, вся его служебная деятельность представляла собой один сплошной анекдот с дисциплинированными, но слегка туповатыми служаками, совсем уж безмозглыми преступниками, начальством, которому вовремя сданный и строго по форме составленный отчет важнее любой работы, и прочими прелестями того же рода. В ответ я рассказал ему несколько популярных в своей прошлой жизни анекдотов про стражей порядка, слегка адаптировав их к местным реалиям, чем заставил товарища не просто безудержно смеяться а натуральнейшим образом ржать. Однако же оказалось, что моему другу по службе приходилось не только выяснять степень вины каждого из участников пьяной драки или расследовать кражу тушки гуся с кухни недорогой харчевни, были у Шлиппенбаха дела и куда более серьезные. Пару историй как-нибудь расскажу, они показались мне настолько интересными, что уже потом, в поезде, я набросал в записной книжке несколько заметок, чтобы потом не забыть.

В конце концов я решился спросить Альберта о Кате.

— Кати… — Альберт даже поморщился, — Кати стала любовницей кронпринца. Не знаю, насколько она этим облегчила жизнь себе, но мне только усложнила. Да и всем своим родственникам тоже.

Я промолчал, побуждая графа продолжить.

— От нас ждут, что мы не будем поощрять такое поведение Кати, поддерживая с ней отношения, и в то же время пытаются передавать ей через нас какие-то свои просьбы, надеясь, что Кати повлияет на кронпринца при их рассмотрении.

— Да уж, дурацкое положение, нечего сказать, — признал я.

— А уж как Кати чудит в своей лечебнице… — Альберт даже головой покачал.

— В какой лечебнице? — не понял я.

— Королева Луиза-Августа открыла в Берлине общедоступную лечебницу для всех сословий, — пояснил Альберт. — Кати состоит при ее величестве фрейлиной, и, представь себе, целительствует в этой лечебнице! Она лечит бедняков и нищих, зажиточных и богатых, не делая ни для кого разницы! Хотя нет, разница есть, — поправился он. — С бедных она не берет ни пфеннига. Даже не знаю, зачем ей это?

— А какая разница, если людям от этого лучше? — я-то как раз представлял себе, зачем это Кате, но не буду же я объяснять Альберту, что его кузина демонстративно показывает высшему свету, что может делать что хочет, и при этом плевать ей на всех с высокой башни.

— Да, людям лучше, — согласился Альберт. — Берлинцы сейчас молятся за королеву и Катарину. И знаешь, жаль все-таки, что вы с Кати не поженились. Вы бы с ней, по крайней мере, понимали друг друга…

Ну вот. За Катю уже молятся. А я еще ничего не сделал, чтобы молились за меня… А ведь должен. Что ж, вот дойдут руки до исполнения тех планов, что пришли в мою голову, пока я учился в Мюнхене, глядишь, и за меня молиться будут…

Но Катя меня удивила. Впрочем, такое бескорыстие и милосердие я у нее уже видел, когда она лечила молодого матроса во время нашего плавания по Инну на кораблике ее имени. Но видел я у нее и другое… Уже в поезде я достал письмо, которое Катя написала мне после нашей последней встречи. Я его перечитываю время от времени — когда воспоминания о днях, проведенных с Катей в домике у озера, становятся совсем уж неотвязными.

Да уж, в этом вся Катя. Грамотный анализ и толковый прогноз по соседству с невинно-циничным признанием в непорядочности своей затеи. И то, как я понимаю, причиной такого признания стало то лишь, что ничего у Кати не вышло. А уж непоколебимая уверенность в том, что я ее прощу — это вообще шедевр. Впрочем, прощу, куда ж я денусь. Уже простил, если честно. И, чего уж там, тоже потому, что ничего у нее не получилось…

Вспомнилось, что вся эта история началась со слов Альберта «Катарина пропала». М-да, а ведь и правда пропала. И как, ее же словами говоря, «особа легкомысленная и безответственная», пропала, и из моей жизни пропала тоже. Что ж, эту пропажу я теперь искать не буду…

Аккуратно сложив письмо, я убрал его в сумку. Дома спрячу подальше, но жечь, пожалуй, не стану. Дома… Скорее бы уж! Интересно, что же меня там ждет такое приятное?..

Уважаемые читатели!

Откровенно говоря, все то время, что я работал над «Пропавшей кузиной», меня сначала интересовал, затем озадачивал, а под конец приводил к недоумение один-единственный вопрос: почему никто ни разу не спросил меня, будет ли третья книга цикла «Алексей Левской»?

Насколько я понимаю, причин тут могло быть две:

1. Угасание читательского интереса к циклу.

2. Понимание читателями того факта, что третья книга и так обязательно будет.

Как вы понимаете, второй вариант нравится мне куда как больше первого. И не только потому, что многие из вас третью книгу ждут и уже готовы ее читать, нет. Меня радует, что среди моих читателей преобладают люди умные, понимающие и умеющие предвидеть будущее. Для таких читателей и писать приятнее…

Будет третья книга, будет. И чтобы это обещание не оставалось только словами, вот небольшой фрагмент будущей книги: https://author.today/work/112103

Выкладка начнется во второй половине апреля, пока же вы можете добавить книгу в библиотеку, чтобы не потерялась.

Вас ждет новая встреча с Алексеем Левским — повзрослевшим, многое знающим и умеющим. А Алексея ждут новые приключения, на этот раз на службе русскому царю.

До скорой встречи!

Ваш автор.

См. роман «Жизнь номер два» (https://author.today/work/73598).

1 аршин = 71,1 см.

От названий букв «С» («слово») и «Ъ» («ер») в кириллице. Изъясняться со словоерсами — добавлять в конце слова «-съ», сокращенно обозначающее «сударь». То есть «да-съ» — «да, сударь».

1 сажень = 2,13 м.

«Грау» по-немецки «серый». Применительно к человеку — «седой».

Баварский крендель довольно крупного размера.

Традиционные баварские колбаски из смеси телячьего фарша и свиного жира, обильно уснащенные специями и травами.

Löwenhaupt — львиная голова (нем.).

Алексей стыдливо умалчивает, что в его мире объем баварской пивной кружки составляет 1 масс (1,069 литра), да и в нашем мире почти столько же — 1 литр ровно. Кстати, само слово «масс» на баварском диалекте означает пивную кружку, а также руку (видимо, баварцы считают, что рука и кружка созданы друг для друга).

Свято-Георгиевское студенческое братство (нем.).

Фукс-майор — лицо в немецких студенческих братствах, отвечавшее за подготовку новичков к полноправному членству, т. е. за усвоение ими правил, обычаев и традиций братства, заучивание слов песен, обязательных к исполнению за столом, и т. д.

В нашей истории правила мензура неоднократно менялись. И да, он существует до сих пор и вполне себе официально.

Гартман фон дер Ауэ (ок. 1168 — после 1210), немецкий поэт и музыкант.

Да, я в курсе, что на музыку стихотворение Альберта фон Шлиппенбаха было положено позже его написания. Но здесь же мир другой, так что граф мог и сам это сделать. К сожалению, автор русского перевода мне неизвестен…

Послушать эту замечательную песню и ознакомиться с оригинальным немецким текстом можно тут: https://author.today/post/119801

Шпрехер — лицо в студенческих братствах, в чьи обязанности входило ведение собраний.

Фехтварт — инструктор по фехтованию в студенческих братствах.

Шрифтварт — секретарь студенческого братства.

Обацда — баварский сырный крем с луком и паприкой, очень вкусная и сытная закуска. Рецепт тут: https://author.today/post/120962

Да, баварцы едят под пиво обычную белую редьку — сырую, очищенную, многократно надрезанную, чтобы дала побольше сока, и подсоленную.

6 вершков = 27 сантиметров.

Город в Рейнско-Рурском регионе, один из крупнейших в Европе центров производства холодного оружия, режущих инструментов и иных высококачественных стальных изделий.

Немецкий титул, который в зависимости от обстановки можно перевести как «превосходительство», «высокопревосходительство», «сиятельство» и «светлость». В данном случае — «ваше сиятельство».

«Природа дала нам двое ушей, уста же дала одни, показуя тем самым, что надлежит более слушать, нежели говорить, чему и древние детей своих учили». «Юности честное зерцало», популярный в Германии и России XVIII — начала XIX вв. сборник правил хорошего тона. Видимо, в мире Алексея Левского книга тоже была широко известна.

Боариш — название баварского диалекта на этом самом диалекте.

Прайсс (от «пройссе», пруссак) — расхожее баварское название немцев, живущих севернее Майна.

Ильцштадт — северная часть Пассау.

Цейхгауз (нем. Zeughaus) — складское здание в крепости или на территории воинской части.

Адольф Гитлер.

Баварский лес, местность по левому берегу Дуная к востоку от Регенсбурга.

Корпия — нащипанные из льняной ткани нитки, скомканные вместе. До массового распространения хлопковой ваты использовалась вместо нее при перевязке ран.

Дирндль — традиционная одежда девушек и женщин из простонародья в Южной Германии. Платье наподобие русского сарафана, однако приталенное и часто с глубоким вырезом. Застегивается спереди на пуговицы или завязывается шнурами, носится с белой рубашкой с короткими рукавами и передником. В варианте праздничной одежды к дирндлю добавляются накинутая на плечи шаль и головной убор.

Ридикюль — предшественник современной дамской сумочки. Внутренних отделений не имел, носился на шнурке, надетом на руку.

Подобным образом тесемки передника завязывают в Баварии и сегодня. В Австрии и Швейцарии такого разделения нет, в большинстве случаев передник завязывают сзади.

100 саженей = 213 м.

Подпруга — главный элемент крепления седла, широкий ремень, проходящий под брюхом лошади.

Паперсти — конструкция из ремней, охватывающая грудь лошади и соединяющаяся с подпругой.

Церковь, дети, кухня (нем.) — три К для женщин.

Король, война, пушки (нем.) — три К для мужчин.

1 пядь = 17,78 см.

То есть примерно 191 см.

От нем. Reithose — штаны для верховой езды. Чаще всего шились из тонкого серого сукна, в шагу подшивались кожей.

Волан — современное название — бадминтон.

Крокет — спортивная игра, необременительный вариант гольфа — ударами деревянного молотка на длинной ручке нужно провести деревянный же шар через несколько ворот.

Серсо — ловля брошенного обруча шпагой или рапирой.

Веттнагельн — баварская народная игра. Подробно о ней — вот тут: https://author.today/post/135474

Действительно, клинки из Пассау не уступают золингенским. Но продукция Золингена лучше распиарена…

Фехтварт — инструктор по фехтованию в студенческих братствах.

У американского студента спросили, за сколько времени он выучит китайский язык. Он подумал и ответил: «За пять лет». Немецкий студент на тот же вопрос ответил: «За четыре года». Спросили у русского. Тот почесал затылок и задал встречный вопрос: «А когда сдавать?».

Десерт из взбитых сливок, яиц и протертой малины.

Буквально «октябрьский праздник». Крупнейший в мире пивной фестиваль в Мюнхене, ежегодно проводящийся в конце сентября — начале октября.

Устаревшее название туберкулеза легких.

Статистика показывает, что при травматических повреждениях легких туберкулез быстро переходит из скрытой формы в открытую.

Президентом США, по их конституции, может быть только человек, родившийся на территории США. Сторонники родившегося в Австрии Шварценеггера пытались добиться внесения изменений в конституцию, но инициативная группа не смогла выполнить все предписанные правила для запуска этой процедуры.