— Митя, дай мне зеркало, — от неожиданности мой младший брат аж подскочил. Ну да, думал, что прокрался ко мне в комнату незаметно, а я его — раз! — и поймал. Не поймал, конечно, но заметил хотя бы.

— Алешка, а зачем? — удивился братец. — Ты ж не девица!

Алешка, значит… Давно меня так не называли, все больше Лешкой или даже Лехой. Тут же вспомнилось, что здесь Алешкой меня зовут ну если и не с рождения, то уж с тех времен, как я себя начал помнить, точно. То есть, не меня… Нет, меня. Того Алешки больше нет, а раз я теперь вместо него, то значит меня.

— Да вот, Мить, хочу убедиться, что я и есть я, — вроде и правду сказал, а вроде и нет. Правду — потому что действительно хотел убедиться именно в этом. Нет — потому что два «я» в моем ответе были двумя разными «я»…

Ладно, пора бы и объяснить, с чего это взялись во мне два разных «я». Заодно и сам для себя окончательно все уясню.

Итак, первое мое «я» зовут Алексеем Филипповичем, фамилию называть не буду. Я ее и мысленно-то стараюсь теперь пореже произносить, а вслух вообще сам себе запретил. Дожил я до изрядных, пусть и не преклонных лет, а потом… Потом, похоже, умер. По крайней мере, никакого иного объяснения тому, что со мной произошло, я не подберу. Шел по улице и вдруг все вокруг меня пропало, а я оказался не пойми где. Поросшая низкой, как будто постриженной, густой травой равнина, и в любую сторону, куда ни посмотри, до горизонта только она. От неожиданности я чертыхнулся, и тут же сзади-слева послышался весьма неприятный голос.

— Это ты правильно обратился! — обладатель голоса вдобавок мерзко захихикал.

Обернувшись, я увидел как раз того самого, кого только что упомянул. Черт, как ему и полагалось, был черен, козлоног и покрыт нечесаной и немытой шерстью, кое-где слипшейся в колтуны. Но вот козлобородием не отличался и свиного пятака вместо носа не имел. Однако же лысый череп с острыми оттопыренными ушами и маленькими кривыми рожками, перекошенная в издевательской ухмылке рожа, да явная сутулость при немалом росте облик его никак не улучшали. Даже отсутствие хвоста не помогало.

— Да-да, он самый! — с тем же хихиканьем подтвердил черт, изобразив шутовской поклон. — Поздравляю, ты опознал меня уверенно и точно! И раз так, то давай, пойдешь со мной.

— Это почему с тобой? — никуда идти с этим персонажем, столь некстати нарисовавшимся, я не хотел.

— А потому что! — неожиданно злобно отбрил черт. — Ты что же, куда-то еще хотел после того, как именно прожил свою жизнь?! А то смотри, сейчас быстренько тебе напомню!

— Да напоминай, хрен с тобой, — мне почему-то показалось, что потянуть время было бы сейчас неплохо. Впрочем, а что еще оставалось? Если только перекреститься? А что, может, и подействует…

— Раньше! — развеселился черт, едва я приложил сложенные пальцы ко лбу. — Раньше надо было так делать! Пока живой был! Сейчас не поможет, ты уже мой! И пойдешь со мной, как миленький! Ха-ха-ха! Никуда от меня не денешься!

Вот это попал… Остро захотелось вернуться назад, к живым, но как-то сразу пришло понимание, что это уже невозможно. Черт это то ли заметил, то ли еще как почувствовал.

— Хотя… — он затянул паузу, дожидаясь, пока у меня проявится надежда. — Хотя есть и другой вариант…

— Вариант? — утопающий хватается за соломинку, и я исключением не стал — Какой?

— Значит, так, — деловито начал черт. — Ты проживешь еще одну жизнь. В другом теле, в другом мире. Сможешь прожить ее так, как велит… — и без того мерзкую рожу перекосила отвратительная гримаса, — как велит… — никак не мог он произнести, — ну ты меня понял, — наконец вывернулся он, — и больше меня не увидишь. Не сумеешь — снова приду за тобой. Соглашайся, я предлагаю только один раз!

— Вот как? А что я буду тебе за это должен? — я вовремя вспомнил, что просто так черт ничего не предложит.

— А, сущую безделицу, ерунду, можно сказать, — черт радостно потер ручонками. — В общем, так…

— Аффизенер! — раздался чистый и ясный голос за спиной беса и тот, дико взвыв, скорчился, схватившись за живот. Это позволило мне перевести внимание на новое действующее лицо.

Высокий статный юноша в длинной, ниже колен, ослепительно белой рубахе, с невозможно правильными чертами лица, рассыпанными по плечам длинными золотыми кудрями, почему-то, кстати, без крыльев, никем иным кроме как ангелом быть, ясное дело, не мог. Нет, ну в самом деле, кто еще мог бы тут появиться, раз уж приперся черт?

— Ты, Аффизенер, смотрю, за старое взялся? — насмешливо поинтересовался ангел. Черт надсадно закашлялся и прямо на глазах начал уменьшаться в размерах. Через пару мгновений он был мне уже по пояс. Согнув и без того сутулую спину, он повернулся к ангелу и закивал головой.

— Знаешь, что будет, когда я произнесу твое проклятое имя в третий раз? — Божий вестник говорил спокойно и не повышая голоса, но угрозу в этих словах почувствовал даже я, а черт просто без слов бухнулся на колени.

— Знаешь, — удовлетворенно отметил ангел. — А я произнесу. Вернись в преисподнюю и не смей смущать людские души в течение известного тебе срока, Аффизенер!

Жалеть черта я не стал. Пусть тот корчился от боли, пусть выл, орал и хрипел, становясь все меньше и меньше — я смотрел на мучения адского посланца без сожаления, хотя и особой радости тоже не испытывал. Наконец, на том месте, где только что корчился этот самый Аффизенер, осталась только кучка черного праха, которую ангел развеял небрежным пинком.

— И в ближайшие девяносто девять лет демон сей в мир не явится, — несколько вычурно заключил победитель и повернулся ко мне.

— Он предлагал тебе новую жизнь? Как у вас говорят, с чистого листа? — Ответ на этот вопрос ангелу, видимо, не требовался, потому что он сразу же задал следующий: — А что он хотел в уплату?

— Не успел сказать, — ответил я. — Ты… вы как раз появились.

— Говори просто, — велел ангел. — Я здесь один и не надо обращаться ко мне словом, которым говорят со многими.

Я молча склонил голову. После такой быстрой и безжалостной расправы с чертом (а всего-то три раза назвал его имя!) оспаривать право ангела распоряжаться как-то не хотелось. Впрочем, и угрозы от него я тоже не ощущал.

— Не успел? — мой избавитель вернулся к своему вопросу. — Что ж, если бес не называл цену и ты на нее не соглашался, можешь его предложение принять. Бесплатно.

— Принять?! — удивился я. — Вот так взять и прожить новую жизнь? И мне за это ничего не будет?

— Будет то, что сам же и заслужишь, — ангел пожал плечами совсем по-человечески. — Не больше, но и не меньше.

— А что значит в новом теле? И в новом мире?

— То и значит. Я тебе помогу, раз уж разрешил такое, — ангел даже улыбнулся.

— Поможете? То есть, прости, поможешь? Как?

— Он тебя обманул. Человеку, в тело которого он предложил тебе переселиться, осталось жить несколько минут. Так что для тебя ничего бы не изменилось, да еще был бы должен бесу. Но мне дозволено это исправить. Тот человек намного моложе тебя, и ты сможешь прожить полноценную вторую жизнь. Теперь думай и решай. Я подожду.

Вы же понимаете, согласился я еще до того, как ангел закончил говорить. Конечно, хотелось узнать, что это будут за другой мир и другое тело, но что-то подсказывало, что ответа не будет. И все же я спросил.

— Согласишься — узнаешь сам, — и правда, назвать это ответом было бы сложно.

— А если нет?

— Тогда я буду спорить за тебя с тем, кто придет вместо Аффизенера, — ответил ангел. — Но то, что я о тебе знаю, говорит, что уйдешь ты не со мной.

Естественно, я согласился. Какая бы эта новая жизнь ни была, я был уверен, что в любом случае это лучше, чем вечно находиться в обществе этого Аффизенера, о чем и сказал ангелу.

— Никогда не мог понять, почему вы, люди, так любите обманываться? — грустно усмехнулся он. — Было же вам откровение о том, что судить Бог будет и живых, и мертвых. А ты говоришь, вечно…

— Прости, я не понял, — я действительно не понимал. — А это тут при чем?

— Подумай сам, — предложил ангел. — Если Господь будет судить мертвых, это значит, что многие узники преисподней будут прощены и взяты в жизнь вечную, не так ли?

Хм, а ведь он прав! Сам-то я раньше об этом не думал, а вот сейчас на ум пришло сравнение, каковым я и решил поделиться:

— То есть отбыл срок за свои грехи и на свободу с чистой совестью?

— Нет, — с улыбкой возразил ангел. — Скорее освобождение по амнистии. Только выйдет амнистия не за то, какие у человека были грехи и сколько он пробыл в аду.

— А за что?

— Чем больше людей будут молиться за усопшего, чем искреннее и сильнее будут их молитвы, тем милосерднее будет Его приговор.

Да уж, наверное, так и правда справедливо. За совсем плохого человека никто молиться не станет. А за хорошего? Вот сам я, чего далеко ходить, хоть раз молился за своих покойных родных? Вспомнилось, что молитвы за умерших так и называются — «за упокой души». Да, прав ангел. Нам все прямым текстом объявили, а мы не то что не поняли, а попросту не услышали.

— Я для чего тебе это сказал, — продолжил ангел. — Людей я знаю, а тебя особенно. Что ты проживешь новую жизнь по заповедям, я не жду. Поэтому проживи ее так, чтобы после твоей второй смерти за тебя молились как можно больше и как можно искреннее. А теперь нам пора. Все сказано, осталось сделать. Просто шагни.

И я шагнул…

Первым моим ощущением в новой жизни стала боль. Тупая ноющая боль в груди. Пытаясь как-то ее унять, я глубоко вдохнул, и совершенно напрасно — меня как будто проткнуло насквозь. Судя по мельтешению каких-то полуразмытых силуэтов, вокруг меня засуетились. Интересно, кто? Врачи? Родственники? Еще кто-то? Ладно, потом узнаю. Я снова закрыл глаза в надежде уснуть, чтобы не чувствовать эту боль. У меня получилось — я буквально провалился в забытье…

Придя в себя снова, я обнаружил, что боль исчезла, но сил порадоваться этому я в себе не ощущал. Впрочем, отсутствие боли не сделало мое положение намного лучшим, потому что нестерпимо хотелось пить, о чем я и попытался сказать странноватого вида медсестре, больше похожей на монашку. Сказать, однако, удалось кое-как, все-таки пересохший рот к членораздельной речи приспособлен плохо. Медсестра, во всяком случае, для верности переспросила:

— Пить?

В ответ я медленно моргнул — повторять неудачу с произнесением слов не хотелось, а кивнуть просто не мог. Но меня поняли. Через несколько мгновений мне в губы ткнулось что-то похожее на носик заварного чайника и в рот пролилось немного теплой воды, совсем чуть-чуть, буквально только чтобы убрать сухость. Пожевав губами, я уже смог тихо проскрипеть что-то похожее на «еще», и носик вернулся.

Два малюсеньких глоточка, на которые только и хватило моих сил, сделали меня счастливым, и я широко (ну мне так казалось, что широко) улыбнулся.

— Спа… си… бо… — кое-как выговорил я, едва слыша сам себя.

В ответ медсестра улыбнулась. Ого, а она настоящая красавица! Большие ярко-синие глаза, изящный и правильный овал лица с тонким прямым носиком и полными губками, и все это светилось радостью и добротой.

Сестра вдруг ойкнула, вскочила со стула и кинулась к двери. Повернуть голову в ее сторону мне удалось неожиданно для самого себя быстро. И не зря. Мешковатое монашеское одеяние, конечно, скрывало фигуру, но по движениям девушки вполне можно было предположить, какое прекрасное тело столь безжалостно задрапировано.

— Пошлите за доктором! — звонко крикнула сестра в открытую дверь. — Боярич в себя пришел!

Я еще успел подумать, что тут она ошиблась, и снова потерял сознание.

Очередное мое возвращение к реальности произошло, можно сказать, публично. Народу вокруг меня набралось столько, что я даже не мог всех посчитать. Видеть всех тоже не мог, потому что весь обзор мне закрыло всего одно лицо. Это был не старый еще мужчина, круглолицый, с упитанными румяными щеками и маленькими льдистыми глазками за смешными очками с небольшими круглыми стеклышками. Лицо, и без того не маленькое, казалось еще большим из-за обширной лысины, обрамленной огненно-рыжими слегка вьющимися волосами, на щеках переходящими в роскошные бакенбарды. «Доктор Штейнгафт», — неожиданно всплыло в памяти.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор с характерным немецким акцентом, не особо, впрочем, сильным. — Где у вас болит?

— Спасибо, Рудольф Карлович, — о, и имя-отчество тоже вспомнил! — мне уже лучше. Вроде ничего не болит, — а вот сказать столько много слов далось мне нелегко.

Доктор Штейнгафт аккуратно отодвинул одеяло и медленно провел рукой над моей грудью, затем приложил тыльную сторону ладони к моему лбу, кончиками пальцев потрогал виски и наконец взял меня за запястье, почему-то измеряя пульс без часов. Все это он сопровождал тихим бормотанием себе под нос на смеси латыни и немецкого. Сами слова обоих языков я понимал, но в какую-то осмысленную словесную конструкцию они в моем сознании почему-то не складывались.

Результатами доктор, похоже, был озадачен. С минуту он о чем-то размышлял, морща лоб и беззвучно шевеля губами, потом тряхнул головой, должно быть, что-то для себя решив.

— Все очень хорошо! — подчеркнуто бодрым голосом возвестил он. — Необходимо поменять лечение. Сестра Лидия, помогите мне, пожалуйста.

Та самая то ли сестра, то ли монашка аккуратно приподняла мне голову и они с доктором сняли с моей шеи шнурок с висевшей на нем маленькой кожаной подушечкой, заменив его металлическим, похоже, что даже серебряным, цилиндриком с мизинец размером на витом серебряно-черном шнуре. Пристроив цилиндрик на моей груди, Лидия накрыла меня одеялом, после чего Рудольф Карлович со словами о необходимом для больного покое вытолкал всех из комнаты и ушел сам, оставив со мной только Лидию. Я тут же закрыл глаза, делая вид, что засыпаю. На самом деле я, конечно, не спал и даже не собирался. А вот попробовать переварить информацию о моем новом теле, доставшемся мне вместе с памятью его прежнего владельца. Ну или частью памяти, уж не знаю…

Звали меня, как ни странно, тоже Алексеем Филипповичем, только фамилия моя теперь была не та, которую я стараюсь не вспоминать, а Левской. Правда, родные называли меня Алешей, а чаще и вообще Алешкой, а прислуга — бояричем.

Да уж, бояричем… Со своим новым социальным статусом я пока вообще толком не разобрался, потому что прежний хозяин нового тела был редкостным балбесом даже для своих пятнадцати годков, но что это не хухры-мухры, понимал. Все те, кого удалил доктор-немец, были моей близкой родней — отец, боярин Филипп Васильевич Левской; мать, боярыня Анастасия Федоровна Левская; дядя по отцу, боярин Андрей Васильевич Левской да дядя по матери, боярин Петр Федорович Волков с женой Ксенией Николаевной. Это старшее поколение. Младшее — старший брат Васька, которому уже восемнадцать, скоро на людях придется Василием Филипповичем звать; младший Митька, двенадцати лет; сестренка Татьянка (именно Татьянка, назовешь Танькой больше двух раз за один разговор, обидится или вообще разревется), мелкая соплюшка семи лет от роду, которую и боярышней-то назвать смешно; да шестнадцатилетняя двоюродная сестра боярышня Ирина Петровна Волкова. Всех их мне предстояло узнавать заново, потому что на память прежнего Алешки Левского полагаться явно не стоило. Я вот, честное слово, так и не понял, что в этом балбесе было такого, что он попал в тот переплет, из которого вышел уже не он, а я. В какой переплет? А разве я еще не сказал? Так вот, дело в том, что валялся я сейчас в койке после того, как три дня назад в меня стреляли из ружья.

Выздоровление мое шло, что называется, не по дням, а по часам. Доктор Штейнгафт, словно стараясь поддерживать репутацию немцев как исключительно пунктуальных людей, приходил ежедневно к одиннадцати часам утра. Его посещения всегда начинались с осмотра по уже знакомой мне схеме, после чего доктор с помощью сестры Лидии менял повязку на моей груди, не каждый день, правда. Зато очередной непонятный предмет вешал мне на шею каждый раз — иногда такой же, как и тот, что снимал и забирал с собой, иногда и другой. Впрочем, теперь-то я знал, и что это за осмотр, и что это за предметы такие, только вот знание это понятности не прибавляло, потому что в основе и осмотра, и лечения лежала… магия! Да-да, именно магия, которой, как я помнил из прошлой жизни, не существует. И тем не менее, именно лечебной магией доктор Штейнгафт зарабатывал себе на хлеб с маслом. Что вообще вгоняло меня в легкий ступор, так это какой-то невероятный, по моему, так сказать, прошложизненному опыту гибрид магии и науки. Осмотр проводился по «методе Амвросия Парета», а лечил меня немец «универсальным антинекротическим ингибитором Парацельса» и «триплексным витализатором Попова-Бурмайстера». Всеми этими звучными наименованиями Рудольф Карлович поделился со мной, когда я поинтересовался тем самым витализатором, обозвав его медальоном. Тут добрый доктор мне целую лекцию прочел о значении научных методик магического воздействия и артефакторики в лечебном деле, а стоило мне простодушно спросить, зачем же тогда нужны высокоученые доктора, как он посмотрел на меня с искренней жалостью и с ходу загнул вторую лекцию, на этот раз о работе врача-мага с соответствующими артефактами. Да, посчитал меня невеждой, так ему можно. Я, во-первых, и так балбесом считаюсь, что доктору Штейнгафту прекрасно известно, потому как с семьей нашей он уже много лет работает, а, во-вторых, в гимназии магия изучается только в теории, практическое ее постижение ожидает лишь тех, кто учится в университетах или лицеях. Хотя, конечно, в теории я это знать, кажется, должен.

В остальное же время мною занималась сестра Лидия. Следить за выполнением лечебных процедур ей необходимости не было, потому как витализатор работал без ее участия, так что фактически она была при мне сиделкой. Честно скажу, было жутко стыдно, когда она возилась с уткой и судном, причем стыдно мне и как юному парнишке, да и как взрослому мужику тоже, зато кормежка в ее исполнении с лихвой это неудобство компенсировала. Первые дня два Лидия поила меня бульоном, потом кормила с ложечки кашами и протертым отварным мясом, уже на шестой день я ел сам, а Лидия лишь помогала мне сесть в кровати и устанавливала специальный низенький столик, на котором размещала еду. Питаться мне, по настоянию доктора Штейнгафта, приходилось исключительно диетической пищей, но ни минимальное количество соли, ни полное отсутствие специй меня не удручали, настолько вкусна была еда сама по себе.

Разговорить Лидию мне тоже удалось. Она оказалась моей ровесницей и состояла в общине сестер милосердия при Свято-Софийском женском монастыре, что считала своей жизненной удачей, несмотря на небольшой, прямо скажем, заработок и необходимость часть его отдавать монастырю. Для нее, девушки из крайне бедной семьи, получаемые в монастыре кормежка и одежда были спасением, она даже родным помогала из своего заработка, а монастырское образование и воспитание делали таких как она, даже несмотря на бедность и скромное приданое, дававшееся монастырем, невестами, очень даже востребованными среди вполне зажиточных простолюдинов. Ну а что? Девочек в общине учили чтению, письму и счету, приучали быстро и аккуратно выполнять любую работу, прививали им привычку к соблюдению санитарии и гигиены, и все эти навыки, в сочетании с умением грамотно ухаживать за больными, помогали им в ведении домашнего хозяйства и уходе за детьми. И когда Лидия восхищенно рассказывала про какую-то Алену с их улицы, после четырех лет работы в той же общине вышедшую замуж «аж за машиниста с железной дороги!», я уж и не знал, кому тут повезло больше — Алене этой, выбравшейся из нищеты, или тому машинисту, у которого дом чист, дети ухожены и здоровы, а сам он уминает за обе щеки вкусную домашнюю еду. А если та Алена еще и внешне похожа на Лидию, то сексуальной жизни машиниста тоже можно позавидовать.

Не надо, однако, думать, что круг моего общения ограничивался лишь доктором и сестрой милосердия. Позавчера был у меня губной пристав Шаболдин. Как я понял, это полицейский, причем в немаленьком чине. Что ж, визит его я считал вполне оправданным, учитывая, каким образом я попал в умелые и добрые руки Лидии. И мне беседовать с губным приставом понравилось. Приятно видеть профессиональное мастерство — вопросы свои Шаболдин строил так, что я невольно вспоминал самые незначительные, казалось бы, детали того злосчастного для бывшего Алешки Левского и знаменательного для меня дня, когда я сменил его в этом теле. А мне вопросы пристава позволили хотя бы в общих чертах понять, в каком направлении идет следствие — все-таки я, в отличие от прежнего хозяина своего тела, балбесом никогда не был. Честно говоря, никаких положительных эмоций мне это понимание не прибавило. Ну да ничего, я об этом попозже с отцом поговорю… Но говорить с отцом пришлось о другом.

— Ты понимаешь, сын, что с тобой произошло? — спросил отец, выдержав долгую паузу после моего бодрого ответа на дежурный вопрос о самочувствии.

Вопрос отца я посчитал удобным и своевременным. Мне тут теперь жить, и надо потихоньку избавляться от репутации балбеса. Вот прямо сейчас и начну.

— Ну-у-у… — начал я подчеркнуто неуверенно, чтобы контраст со следующими моими словами получился резче, — судя по применению антинекротического ингибитора, я умирал.

— Умирал?! — эх, не заметил отец мои резко возросшие умственные способности, не заметил… Ладно, потом будет разговор обдумывать, заодно и обратит внимание. — Умирал… — повторил он. — Нет, сын, не умирал. Ты умер. Умер почти сразу же, как тебя принесли в дом. А потом ожил.

Ничего нового он мне этим не сказал. Вот уж я-то прекрасно знал, что и умер я, и что ожил, тоже. А что умер я в одном теле, а ожил в другом… Не надо отцу это знать. Да и никому другому тоже. В общем, историю о своем втором рождении я поведал боярину Левскому в несколько отредактированном виде.

— Вот как, — я не понял, то ли отец умеет владеть собой, то ли и правда не удивился. — Я за отцом Маркелом пошлю, ему тоже расскажешь.

Так, значит. Папаша решил привлечь церковь… Ну, учитывая, какое место церковь в этом мире занимает, оно и понятно, но… Тут ведь палка о двух концах. Рассказ мой основам учения церкви не противоречит, тут вроде бы бояться нечего, а вот то, что я попаду к церковникам на заметку, может быть в моей жизни как полезным, так и не очень. Значит, надо постараться, чтобы отец Маркел остался доволен, потому что он, подавая наверх доклад или как там это у них называется, будет сочинять его, руководствуясь личными впечатлениями. И чем более благоприятными окажутся эти его впечатления, тем для меня и лучше.

— Лидия, можешь сходить отдохнуть. Я с бояричем посижу, — ого, сегодня у меня насыщенный общением день! Меня явилась проведать двоюродная сестрица…

Вообще-то боярышня Волкова раньше особым вниманием меня не баловала. В нашем возрасте год разницы — это и само по себе немало, а уж насколько в действительности шестнадцатилетняя девушка взрослее пятнадцатилетнего пацана, даже говорить не стоит. И вдруг такое внимание…

— Как ты, Алеша? — голосок сестрицы слегка подрагивал. Уж не знаю, правда ли она за меня волновалась или старалась это убедительно изобразить, но в любом случае было приятно. А уж в сочетании с ее внешностью… Пока Ирина подходила к моей кровати, я успел полюбоваться, как колышется на круглых бедрах блестящий шелк платья, пошитого по последней венской моде — на три ладони ниже колен и с лифом, фигурно обрезанным, чтобы подчеркнуть форму груди, а уж что подчеркнуть, у Ирины имелось… А когда боярышня, придвинув стул, села возле меня и то самое, форму чего подчеркивал фасон платья, оказалось вблизи моего лица, некий важный фрагмент моего организма предательски поднялся, образовав отчетливо заметный холм на тонком одеяле.

Сестрица стрельнула большими карими глазами в его сторону и понимающе подмигнула. Щеки мои, конечно, горели и светились, и пятнадцатилетний Алеша Левской, по идее, должен был сейчас мечтать о том, чтобы сквозь землю провалиться, но на его месте был взрослый, много чего повидавший (и не только повидавший, хе-хе) мужчина, так что я ответил сестре понимающей ухмылкой. На мгновение в глазах Ирины мелькнула растерянность, но девушка тут же широко улыбнулась.

— Смотрю, выздоравливаешь, — слегка насмешливым тоном прокомментировала она мое состояние.

— А куда ж мне деваться-то? — я подарил Ирине еще одну ухмылочку, жадно проведя взглядом по ее груди. — Вот посидела бы со мной вместо Лидии, я бы, глядишь, уже и на ноги встал.

— Ну нет, братец, — Ирина покачала головушкой и слегка потянулась, выпятив крупноватый для ее лет бюст в мою сторону. Подумала, снова скосила взгляд на торчащее одеяло и переложила на грудь черные как смоль косы — сначала левую, потом правую. Хитрая… Вроде и прикрыла торчащие прелести, а на самом деле лишь подчеркнула их. Где ж она, заразка, такому научилась… — Но заходить к тебе я буду почаще. Как погляжу, тебе такое помогает.

— Мы все до сих пор места себе не находим, — посерьезнела она. — Что творится! В самой стольной Москве прямо в собственном дворе чуть не застрелили! И кого! Боярича из сильного рода! Что хоть губные о том говорят, смотрю, пристав к тебе приходил?

— Да ничего он не говорит, — признался я. — Спрашивал все, не увидел ли я кого или чего, не запомнил ли…

— А ты? — заинтересовалась Ирина.

— А что я? Ничего я и не видел, а запомнил только как выстрел огнем полыхнул, — кажется, сестрицу я разочаровал. Мы еще немного поболтали о моей кормежке, о том, что зима уже подходит к концу, и Ирина поднялась со стула.

— Ты бы хоть ноги согнул, — она опять показала глазами на знак оказанного ей моим организмом внимания. — А то еще Лидия на свой счет подумает…

Вернувшуюся Лидию я встретил с согнутыми ногами. Вот интересно — это что сейчас такое было? С чего бы вдруг боярышня Волкова устроила мне этакое шоу? Попытался вспомнить, есть ли в этом мире детективная литература, и не смог. Уж не знаю, не было ее тут или Алешка не интересовался… А вот Ирине это явно интересно.

Мне, кстати, тоже. Правда, меня интересовала одна-единственная детективная история, зато и интерес был куда более сильный, нежели у читателя таких книжек или взбалмошной девицы. Итак, что же такого я вытащил из своей памяти благодаря губному приставу Шаболдину?

В тот день у нас были гости, семья дворян Хомичей, живших неподалеку, в нашем околотке. Соседи, да и дела какие-то у отца с ними, так что, пусть они нам, боярам и не ровня, семьи наши дружили. Старший сын Хомичей, Федька, вообще моим одноклассником в гимназии был и мы с ним приятельствовали. А Волковы у нас с Рождества гостят. Сами они владимирские, а в Москву приехали хлопотать насчет Ирины — то ли замужество хорошее ей устроить, то ли пристроить ее к царице в свиту, уж точно не знаю.

Старшие Хомичи к тому времени уже час как ушли домой, а Федька оставался еще, мы с ним к проверочной работе по немецкому языку готовились. Через час и он домой пошел, а я отправился проводить его до калитки. Почему не к воротам? Так калитка с задней части двора выходит в переулок, по которому к дому Хомичей напрямую выйти можно быстрее, чем по улицам. Федьку я проводил, калитку за ним запер и пошел обратно в дом. Тут меня и подстрелили.

Не знаю уж, какое тут отношение к тайне следствия, но я же не просто потерпевший, а представитель одного из наиболее влиятельных боярских родов. Дядя мой, Андрей Васильевич Левской, вообще в Боярской Думе товарищ думского старосты, например. Поэтому губной пристав Шаболдин поделился со мной всем, что к данному моменту было ему известно.

Значит, пока мы с Федькой шли через двор к калитке, убийца меня уже поджидал. Каким-то пока невыясненным образом ему удалось снять с ограды нашей усадьбы магическую защиту, проникнуть во двор и там затаиться. Выстрелив из охотничьего ружья, он ружье там же, во дворе, и бросил, а потом ушел, причем, похоже, что через ту же самую калитку. Никаких следов, кроме брошенного ружья, неудачливый убийца не оставил, в чем пристав Шаболдин также усматривал магию.

На дурака Шаболдин никак не походил, но вот изложенную им версию назвать иначе как дурацкой я не мог. Нет, ну в самом же деле, выглядит по-идиотски! Если кто-то настолько искусен в магии, что смог преодолеть защиту усадьбы (а мне что-то подсказывало, что защита эта совсем не проста), и не оставить следов, так зачем ему ружье? Шарахнул бы той же магией, и пришлось бы черту Аффизенеру искать для меня другую тушку. Можно, конечно, было бы предположить, что преступники действовали вдвоем — один обеспечивал магическое прикрытие, второй стрелял, но и такой вариант представлялся мне маловероятным. Хотя… Хотя в одном случае это сработало бы. Только вот случай этот мне совсем не нравился. Я уже хотел было передать отцу через Лидию просьбу зайти ко мне, чтобы поделиться с ним своей неприятной догадкой, но тут как раз пришел отец Маркел.

Да, в этот мир стоило попасть хотя бы для того лишь, чтобы повидать такого священника. Нет, в памяти, унаследованной мной от Алеши Левкова, он, понятно, отложился, но одно дело вспомнить, и совсем другое — увидеть воочию. Ну что тут скажешь… Терминатор в исполнении Арнольда Шварценеггера смотрелся бы рядом с отцом Маркелом несчастным задохликом. Двухметровый гигант, гора мышц, упакованная в черную рясу, да еще и лицо, отмеченное множественными глубокими шрамами, частью спрятанными в густой окладистой бороде, черной с проседью. Внушительный товарищ. О-о-очень внушительный. А когда он заговорил… Хорошо, что я в кровати лежал. Стоял бы — так и присел. А так лишь непроизвольно попытался в кровать вжаться, и все. Не помню что-то, чтобы тут был изобретен мегафон, но если бы и был, отец Маркел на нем бы сэкономил.

Рассказ мой, все в той же редакции, в какой был подан боярину Левскому, отец Маркел выслушал очень внимательно, и после недолгой паузы начал задавать вопросы. Вот кому бы следствие вести вместо Шаболдина, а лучше вместе с Шаболдиным! Особенно отца Маркела заинтересовали упоминание имени беса («Аффизенер, значит? Тьфу ты, погань какая, прости, Господи!»), и примененный ангелом метод заклинания черта его же именем. Священник даже пару раз удовлетворенно кивнул, а художественно изложенная мной сценка развеивания бесовского праха унизительно-небрежным пинком вызвала у отца Маркела довольную усмешку. Затем священник потребовал от меня подробно описать внешность ангела, и тут я, как и до того отцу, включил редактуру. Дескать, был посланец Господа настолько осиян светом неземным, что и смотреть на него было больно, так что только синяние это и запомнил. Почему я соврал? Ну, ангелов-то обычно крылатыми изображают, вот я и решил, что расскажи я о том, что никаких крыльев у него не видел, тут этого не поймут. Или поймут, но не так.

С отцом поговорить удалось только через неделю. В тот день, когда я отчитывался перед отцом Маркелом, боярину Левскому доставили какие-то бумаги, требовавшие его срочного рассмотрения, а назавтра он отбыл в свою костромскую вотчину, вернувшись в Москву лишь вчера после обеда. Что ж, с одной стороны, это, конечно, не сильно радовало, потому как обозначить проблему человеку, который в этом доме принимает решения, я сразу не смог, а значит, и устранение той самой проблемы откладывалось. С другой же стороны, у меня было чем себя занять на это время.

Братишка Митька по моей просьбе приносил мои гимназические учебники, которые и стали для меня главным источником информации о мире, где мне теперь предстояло жить. А если учесть, что в начале лета, то есть через каких-то три с небольшим месяца мне сдавать в гимназии выпускные экзамены (прошу прощения, конечно же, проходить выпускные испытания), то необходимость всунуть нос в учебную литературу была безальтернативной. Больше всего меня, конечно, интересовали сведения о магии и устройстве здешнего общества, тем более что они, как оказалось, были теснейшим образом переплетены.

В общем, если в истории того мира, где я умер, и этого, где я занял место Алеши Левского, и были какие различия до середины одиннадцатого века, то я таковых не обнаружил. Но потом в мир пришла магия. Как я понял, ни точных знаний, как именно это произошло, ни какой-то более-менее стройной и непротиворечивой гипотезы на сей счет в современном мире не имелось. Однако же с того времени история пошла совсем по-другому…

Сначала против магии решительно и жестко выступила церковь. Маги, разумеется, отчаянно сопротивлялись, но церковники, поддержанные государями, оказались сильнее и вскорости что в Европе, что на Руси запылали костры и запахло паленым мясом. Полностью, однако, истребить магов церкви не удалось и до середины тринадцатого века носителям магических талантов удавалось с переменным успехом вести что-то вроде партизанской войны, то переходившей в открытые схватки, то принимавшей характер подпольного сопротивления. А потом… А потом пришли монголы.

В этой истории на стороне наследников Чингисхана воевала не только умелая и дисциплинированная конница. Огромное количество монгольских, китайских, чжурчженьских и дьявол их разберет, каких еще магов быстро и наглядно показало миру, что на войне пренебрегать магией нельзя, и в этой истории монголы не только завязли у Новгорода и дошли до Адриатики, но еще и поили своих низкорослых лошадок водой Эльбы. Для Европы дело запахло еще не изобретенным керосином и европейцы, преисполнившись мудрости, справедливо решили, что в борьбе с таким врагом хороши любые средства, в том числе и магия. На Руси к такому же выводу пришли, по понятным причинам, даже раньше, и русские маги взялись за поганых всерьез, а церковь прекратила гонения. В Европе церковники также умерили свой антимагический пыл, а маги обратили приобретенные в сопротивлении церкви боевые навыки на завоевателей. В итоге монголов даже не отбросили обратно в степь — к концу века на захваченных землях их попросту истребили. Всех. До единого. А затем Европа, прикинув, что сил у русских после всего этого должно остаться совсем немного, полезла на Русь подбирать то, что, по мнению европейцев, плохо лежит. Лежало оно, может, и плохо, да только боевого опыта у русских магов оказалось побольше, так что западным соседям продемонстрировали во всем ее ужасающем великолепии матушку неизвестного никому из них Кузьмы, а потом что русским, что европейцам стало не до этого, потому что и у тех, и у тех начались интересные внутренние события…

Правители там и там как-то одновременно пришли к выводу, что на трех опорах — церкви, воинском сословии и магах — их власть будет поустойчивее, нежели на прежних двух, и начали посматривать на магов куда более добрыми глазами, чем раньше, а на церковь — как-то уж подозрительно задумчиво. Католические и православные священнослужители, оценив происходящие изменения, решили, что как бы их соседи ни заблуждались в вопросах веры, лучше все-таки иметь дело с ними, а не с безбожными пришельцами, да и вызывать неудовольствие власти себе дороже обойдется, так что пусть маги пока поживут, а мы с теми самыми соседями по-христиански договоримся, мало ли для чего пригодится… И договорились. Взаимное проклятие константинопольского патриарха и римского папы, ко времени появления магии уже прозвучавшее, было взаимно же отменено, православные приняли летоисчисление от Рождества Христова, а не от сотворения мира, а переход к новому календарю стал результатом согласованных действий церквей. В Европе не произошла Реформация, на Руси не было раскола, а прочие ереси, возникавшие то тут, то там, церковь научилась гасить быстро, решительно и эффективно.

Наведя порядок в своих делах, церковники, за которыми все еще стоял немалый авторитет, решили упорядочить и дела магические, раз уж не удалось справиться с магией силой. Где именно был открыт способ блокировать магию, история опять-таки умалчивает (пять православных монастырей и семь католических приписывают эту честь себе), но первооткрыватели оперативно поделились информацией с коллегами, и церковь получила сильный козырь во взаимоотношениях с магами.

Маги особо упираться не стали, и если кто из них злоупотреблял своими способностями, сами помогали властям и церкви справляться с такими, а потом нашли себе куда более увлекательные занятия, а именно, изучать и совершенствовать магию, а заодно и создавать новое сословие из себя, любимых. Впрочем, примерно с тех времен и пошла традиция именовать носителей магических способностей не магами, а одаренными. А поскольку всем известно, что одарить человека способностями, возвышающими его над средним уровнем, может один лишь Господь Бог, то новое название было для магов едва ли не главным достижением в их столь непросто складывавшихся отношениях с церковью.

Увлекательное чтение и его осмысление пришлось временно отложить — зашел Васька, старший брат. Его, насколько я понял, интересовало не столько мое здоровье, сколько моя добрая сиделка, которой Васька, едва выслушав, что у меня все хорошо, отсыпал пару комплиментов на тему ее доброты к своему непутевому братцу, да еще один, восторгаясь сиянием ее прекрасных очей. Ага, очей, а то я не видел, каким взглядом оглаживал Васька аппетитную фигурку, замаскированную мешковатым одеянием. Напрасный труд — Лидия свое место на социальной лестнице прекрасно знает, и вообще девушка она умная и практичная, соответственно, цели перед собой ставит вполне достижимые. Вот какого-нибудь машиниста или священника она точно не упустит, а о бояриче даже и мечтать не станет, потому как бесперспективно…

Кстати о социальной лестнице. Мне выпало счастье стоять на самых верхних ее ступенях. Бояре — прямые потомки тех самых магов, что воевали сначала с Ордой, а затем с Европой, а заодно и тех старинных аристократов и воинов, кто вовремя уловил суть происходящих перемен и поспешил породниться со столь могущественными людьми. Да, далеко не все бояре были одаренными, но в каждом поколении каждого боярского рода хотя бы кто-то одаренностью отличался. Так, вернусь-ка я к магии…

…Заключив мир с церковью, одаренные принялись свой дар развивать и изучать, и к настоящему времени, а у нас сейчас на дворе год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот восемнадцатый, создали вполне упорядоченную классификацию магических проявлений. Современная магия, в том виде, в каком она изучалась и практиковалась в цивилизованном мире, включала в себя два раздела — природную магию и артефакторику. Природная магия также имела два направления. Первое из них именовалось мануалистикой (рукодействием по-русски) и его последователи управляли потоками магии при помощи движений руками, прямо как джедаи из «Звездных войн». Второе, инкантация, сиречь заклинательство, подразумевало воздействие на магические энергии словами, причем отнюдь не на любом языке, а лишь на таком, который распространен более чем у одного народа. То есть заклинать по-латыни, по-церковнославянски или там по-арабски — это всегда пожалуйста, а по-шведски или по-польски — уже никак. Строго говоря, существовало и третье направление природной магии, когда человек заранее ставил себе некую цель, а достигал ее, входя с помощью различных веществ в состояние измененного сознания, и уже в таком состоянии взаимодействуя с магией, но это, пожалуйста, ко всяким там шаманам. У нас и в европах это считалось богомерзким колдовством, и за такое в лучшем случае светило пожизненное пользование скромным комфортом монастырской тюрьмы, а в худшем можно было стать на голову короче, повисеть трое суток между небом и землей, а то и основательно прогреться на костре.

Артефакторика же, в отличие от магии природной, использовала магическую энергию, заключенную в артефакты — различные предметы, как естественного происхождения, так и искусственно созданные. Классификация и тут особым разнообразием не отличалась и делила артефакторику тоже на два направления — артефактацию, рассматривавшую теорию и практику применения артефактов, и артефактуру, занимавшуюся вопросами их конструирования и производства. Понятно, что именно артефакторика стала лидирующим направлением магии, поскольку делала возможным использование артефактов и изделий, в конструкцию которых они были включены, не только одаренными, но и всеми желающими, расширяя тем самым рынок сбыта магических товаров и услуг. А еще артефакторика способствовала развитию науки и техники в привычном мне понимании, да заодно и вызвала серьезные изменения во всем обществе, как у нас, так и у наших западных соседей. Почему? Ну, с наукой и техникой все понятно — во многих технических изделиях использовались артефакты, изрядно упрощавшие конструкцию, а развитие техники всегда идет нога в ногу с развитием науки. Соответственно, спрос на артефакты начал скачкообразно расти, и тут выяснилось, что имеющихся одаренных попросту не хватает, чтобы создавать артефакты в товарных количествах. Ведь зарядить, так сказать, артефакт магической энергией (наполнить, как здесь говорят) можно было именно и только с помощью мануалистики и инкантации. Вот и пришлось вводить всеобщее и обязательное образование, чтобы в школах выявлять одаренных, благо наличие либо отсутствие одаренности определялось уже к десятилетнему возрасту. Да, всеобщим и, соответственно, бесплатным было пока только начальное образование — чтение, письмо, счет, общие сведения о магии, немного истории и природоведения, дальше выявленные одаренные учились за казенный счет, а остальным желающим продолжить образование приходилось платить. Но в девятнадцатом веке того мира, откуда я сюда попал, даже во многих европейских странах такого и близко не было.

Разумеется, общий рост числа поставленных на учет одаренных привел к некоторому снижению среднего уровня, но такое ожидалось и никого не пугало. В конце концов, даже если одаренный только и мог, что лечить облысение, толку от него все равно было больше, чем от того, кто не мог и этого. А уж для производства и наполнения многих наиболее массовых артефактов и таких-то способностей хватало с избытком.

Ясное дело, раз уж в наличии имелись одаренные разного уровня одаренности, простите за тавтологию, то само собой напрашивалось их официальное ранжирование, которое и не замедлило последовать. В цивилизованном мире наибольшее распространение получила прусская система, что, общем, и не удивительно — здешняя Пруссия, как и в оставленном мною мире, тоже славилась чистой и незамутненной любовью к порядку и дисциплине. Всего имелось шесть уровней, или, как называли их по-русски, разрядов, седьмой шел как высший, без номера.

Но, к великому сожалению добрых подданных прусской короны, в эту красивую стройную систему плохо вписывалось явление, пусть и крайне редкое, однако же чрезвычайно интересное. Некоторые новорожденные, почти исключительно мальчики, появлялись на свет с родимым пятном в виде восьмиконечной звезды, как правило, на левом плече. Пятно могло оставаться на человеке всю его жизнь, а могло и исчезнуть годам к трем, но суть от этого не менялась: отмеченные, как называли таких детей, имели немалые шансы стать очень сильными одаренными. Не все, далеко не все. Четверть отмеченных не проявляла себя вообще никак и обычно не доживала до двадцати лет, половина выходила на пятый-шестой разряд, зато оставшаяся четверть поднималась на такой уровень, что впору было задумываться о введении еще одного разряда… И дело тут не в какой-то сверхъестественной магической силе, а в том, что эти отмеченные обладали талантом делать невероятные, прорывные открытия и изобретения. Но в семье не без урода — отмеченным был, например, Емелька Страхов, вор и мятежник, устроивший чуть более полувека назад грандиозную смуту в Поволжье и Предуралье в самый разгар очередной войны с турками. Если бы не дивеевские монахи, блокировавшие тогда его одаренность, все могло бы кончиться очень плохо. Тупак Раминавира, или, как называли его испанцы, «Горный дьявол», едва не выбивший их из Перу, также считался отмеченным, хотя никаких иных доказательств тому, кроме его поистине фантастической удачливости, не имелось. Но все же для большинства людей отмеченные — это изобретатель Жозеф Кювель и естествоиспытатель Михаил Ломоносов, создатель действующей классификации магических проявлений Герхард Феррариус и первооткрыватель Окказии, как называют здесь Америку, Хуан де ла Коса, целитель Аркадий Попов и освободитель Иерусалима Людовик Святой…

Погрузившись в размышления, я даже не заметил, как в комнату вошел отец. Если бы не Лидия, с шумом вставшая, чтобы поклониться боярину и получить указание выйти, я бы рисковал считаться непочтительным сыном, не приветствовавшим первым главу семьи.

— Ты просил меня зайти? — дождавшись ухода Лидии, спросил отец.

— Да, отец, — почтительно ответил я. — Я хотел спросить: насколько сильна магическая защита нашего дома?

— Боишься, что вор вернется?

Вор? Какой вор? Ах, да, здесь же это слово все еще употребляется для обозначения любого преступника вообще, будь то грабитель, бунтовщик или еретик. Вор — значит, врет, то есть поступает не по правде.

— Нет, отец. Я боюсь, что он уже вернулся. Вышел из дома, выстрелил в меня и вернулся в дом. И сейчас ждет удобного случая повторить попытку.

— Вот как? — боярин Левской удивленно посмотрел на меня, как будто первый раз увидел. — Ну-ка, объясни!

Я выдал отцу свои соображения насчет ненужности ружья для одаренного, способного взломать магическую защиту и не оставить следов. А потом добавил:

— Да и следов, думаю, он не оставил только потому, что задний двор у нас от снега вычищен. Не надо было ему для этого быть одаренным.

— А ты, смотрю, вырос, — улыбнулся отец скупо, но так и лучился довольством. — Рассудил верно… Кому еще говорил это?

— Никому, отец.

— И не надо. С приставом Шаболдиным я поговорю сам. И всю прислугу проверю.

Что ж, беседу с отцом я с чистой совестью мог записать себе в актив. Убедил. Как он будет проверять прислугу, я уж не знаю, но на это сейчас вся моя надежда. Потому что какой смысл готовиться к новой жизни, да хотя бы к тем же выпускным испытаниям, если я до них не доживу?

Впрочем, оставался и еще один вопрос, не столь животрепещущий, но от этого не менее интересный. Вот почему, спрашивается, за все это время так ни разу не проведала сына боярыня Левская?

Две с половиной недели. Прошло уже две с половиной недели, как я впервые открыл глаза в новом теле и новом мире. И лишь второй день подряд я способен ходить. Да, с трудом. Да, только до уборной и обратно. Зато сам, без поддержки со стороны. Утка, судно и помощь Лидии в этом деле мне больше не нужны. Повторив столь кратенькое перечисление своих достижений еще пару раз, я посчитал сеанс аутотренинга завершенным и начал прикидывать, чем бы заняться вот прямо сейчас. Попросить Лидию принести чаю или опять залезть в книги?

— Алешка! — так, ни то, ни другое. В комнату вихрем ворвалась боярышня Левская, она же моя младшенькая сестренка Татьянка, и, насколько я мог себе представить, сейчас она потребует ее развлекать. Лидия с понимающей улыбкой пересела на другой стул, подальше от кровати, оставив Татьянке место возле меня.

— Алеша, а расскажи сказку! Пожа-а-алуйста! — ну точно, младшенькая захотела развлечений. Порывшись в памяти, доставшейся мне по наследству от Алеши Левского, я припомнил и сказки, которые он рассказывал сестренке. Как по мне, так бессмысленная жвачка для неокрепших детских мозгов. Нет, как и положено сказкам, они учили хорошему и отучали от плохого, утверждая неизбежную победу добра над злом, но все это можно ведь делать и не вгоняя детей в тоску и скуку, не правда ли?

— Ну, слушай. Жила-была девочка Алена… — я начал рассказывать сестренке про волшебника Изумрудного города, на ходу переиначивая некоторые детали. Элли стала у меня Аленой, жила ни в каком ни в заморском Канзасе, а в нормальной человеческой Сибири, благо, тамошним переселенцам как раз и предоставляли на первое время дома-вагончики по льготной цене.

Слушала Татьянка, что называется, развесив уши и раскрыв рот. Кажется, если дела мои тут пойдут не очень, хоть что-то заработать смогу на сказках. Как, интересно, живут здесь детские писатели? Остановившись перевести дух и заодно поудобнее устроиться на подушках, обратил внимание, что и Лидия с явным интересом ждет продолжения. И я продолжил…

Когда я дошел до похищения Элли, то есть, конечно, Алены, людоедом, в дверь постучали. Пришла Наташа, одна из горничных, и сообщила, что госпожа Волина со всем почтением просит боярышню Татьяну Филипповну явиться на урок. Тяжко вздохнув, боярышня отправилась на выход. Ну а что, ей на будущий год в гимназию записываться, так что должна успеть получить дома знания, необходимые для прохождения вступительного испытания. Ради этого ту самую госпожу Волину и наняли.

— Хорошая у вас сказка, Алексей Филиппович, — с чувством сказала Лидия, закрыв дверь за Татьянкой. — Я таких и не слышала никогда. Можно, я для себя записи сделаю? Потом малым своим расскажу.

— Можно, конечно, — разрешил я. Ну вот, она сейчас будет записывать, а я пока в учебники залезу…

Ох, ни фига ж себе, скорость! Почеркав что-то минуты две карандашом в маленьком блокнотике, Лидия убрала его и, встав со стула, поклонилась.

— Благодарствую, Алексей Филиппович! Теперь вместе с боярышней продолжения ждать будем…

— Быстро же ты, — скрыть удивление я и не пытался.

— Так я коротенько, главные слова написала только, потом как их увижу, сразу все и вспомнится, — объяснила Лидия, и добавила, видя мою заинтересованность: — Нас так учили. Мало ли, что болезный в бреду говорить станет или умирающий успеет сказать…

М-да, ничего себе учат в монастырях… Основательно, я бы сказал. Впрочем, судя по моим учебникам, в гимназиях с основательностью обучения дело обстоит тоже более чем неплохо. Другое дело, в памяти, оставшейся от Алеши, все это не так чтобы и отложилось — балбес, он и есть балбес. То есть уже был. Мне же балбесничать противопоказано, да и не получится, не был я таким никогда. Вот с этим осознанием мощи собственных интеллектуальных способностей я и внедрился в учебники, но опять не вышло. Прибыл доктор Штейнгафт.

Осматривал меня он в этот раз особенно тщательно и намного дольше обычного. Закончив с осмотром и немного подумав, призвал на помощь Лидию и они вдвоем избавили меня от повязки. Забрав витализатор, вешать мне на шею новый Рудольф Карлович не стал. Еще немного подумав и, похоже, мысленно побеседовав сам с собой, доктор обратился ко мне:

— Лечение как оно есть, не нужно вам больше. Силы восстанавливать нужно вам теперь. Усиленное питание и гимнастические упражнения я вам настоятельно рекомендую!

Дальше доктор Штейнгафт начал диктовать Лидии примерный план моего рациона на предстоящие две недели. Да уж, иногда быть больным — та еще привилегия. У всех Великий пост, а мне с этакой диетой не растолстеть бы… Нет, не растолстею. Закончив с Лидией, доктор вернулся ко мне и спросил, есть ли у меня двух- или трехфунтовые[1] гантели, а когда я сказал, что должны быть в гимнастической зале, озаботился отправиться туда самолично и вернулся с требуемым инвентарем. Заниматься с гантелями стоя или сидя Рудольф Карлович не велел, строго наказав делать это только лежа. Научив меня нескольким упражнениям, как с гантелями, так и без оных, доктор предписал выполнять их через день. А еще мне теперь полагалось ежедневно ходить, постепенно увеличивая пройденное расстояние, не менее получаса в день надлежало проводить на свежем воздухе, а есть и читать я теперь должен был сидя за столом, а никак не лежа в кровати. Как-то очень уж резко все поменялось… Ну и хрен с ним, что резко. Главное, что к лучшему.

Я еще успел пообедать, уже по-человечески, сидя за столом, подумать, что с завтрашнего, пожалуй, дня обедать надо будет за общим столом со всеми родичами, пусть мне и будут подавать отдельно, выползти во двор подышать воздухом, сидя на скамейке и закутавшись в плед, вернуться в комнату (тут мне, хоть и без особой радости, но пришлось воспользоваться помощью Лидии, уж больно сложно оказалось подниматься по ступенькам самостоятельно), когда вернулась Татьянка. Ясное дело, сказка о Волшебнике Изумрудного города была продолжена под охи и ахи немногочисленной аудитории и даже рассказана до конца. Хотя тут я, наверное, перестарался. Растянуть надо было, а то у сестренки аж глазки горят, до чего понравилось! Завтра ведь может опять потребовать сказку… Ладно, про Урфина Джюса и его дуболомов я ей тоже расскажу, а потом? Про семь подземных королей я с трудом даже основу сюжета помнил, да и по остальным книгам серии в памяти зияли немалые провалы. Придется еще что-то вспоминать… И почаще отговариваться от Татьянки необходимостью готовиться к выпускным испытаниям в гимназии.

До ужина оставалось где-то около часа, и я попытался договориться с Лидией на предмет некоторой отсрочки вечернего приема пищи — до того сильно хотелось наглотаться информации из учебников. М-да, оглушительный треск, с которым провалилась эта моя затея, наглядно продемонстрировал, насколько указания Рудольфа Карловича для дисциплинированной девушки важнее моих хотелок. Ладно, учту на будущее. Все же, пусть и ненадолго, но в учебники я уткнулся.

— Алексей Филиппович, ужинать извольте, — позвала Лидия.

С некоторым удивлением отметив, что есть все-таки хочется, я уселся за накрытый моей доброй сиделкой стол. Разделавшись с изумительно вкусным филе не опознанной мною рыбы, в комплекте с которым шли полдюжины запеченных мелких картофелин и пара ломтиков ароматного ржаного хлеба, я решил сделать небольшую паузу перед ягодным взваром, чтобы насладиться вкусом напитка отдельно, не смешивая его с послевкусием собственно ужина. Взвары Алеша любил, и мне пришлось отметить, что губа у молодого человека явно не дура. Да и готовить тут их умеют, чего уж скромничать.

Поднеся к лицу большую теплую чашку, я с наслаждением втянул в ноздри густой медово-ягодный аромат. О, этот запах хотелось даже не вдыхать, его хотелось есть и пить! Он будоражил, он разгонял кровь, навевал самые приятные мечтания и самые нескромные надежды. И даже не у меня одного — повернувшись к Лидии, я увидел ее совершенно голую, нетерпеливо ерзающую на стуле и призывно оглаживающую тяжелые груди… Нет, но это же невозможно! «Ну как же невозможно, — нашептывал внутренний голос, — ты же сам видишь! Воспользуйся ее желанием, не упусти случай, другого же раза может и не быть!» Я понимал, что происходит нечто нереальное, но отвести от девушки глаза не получалось. Да и не хотелось совсем, если уж по-честному. Вот зачем, спрашивается, зачем прятать такую роскошь в бесформенный мешок, по недоразумению именуемый платьем? Я уже предвкушал на редкость приятный вечер, когда голос Лидии неожиданно выдернул меня обратно в реальный мир.

— Алексей Филиппович, что с вами? — встревоженно спросила девушка.

Со мной? Со мной ничего… А вот с Лидией точно что-то не то. Не говорят так девочки, изнывающие от желания, не говорят… Стоп. А с чего это я решил, что она испытывает какое-то там желание, да тем более от него изнывает? Сидит себе, как обычно, в своем ужасном платье-мешке, только лицо выдает волнение, и то не от того самого… Но ведь только что она же голая сидела? Или нет? Что за чертовщина вообще происходит, мать-перемать?!

Пока мои мысли устраивали эти пляски, чашку с взваром я поставил на стол. А что вы хотели, держать ее на весу столько времени мне было не так легко, все-таки только-только возвращаться начал к нормальной жизни… Я снова поднял чашку, и снова мне в лицо пахнуло ароматом напитка. Вот, уже лучше, и Лидия опять голая сидит, и даже ножки многообещающе раздвинуты… Да как же так-то? Когда ж она раздеться успела?! Или…

Оказалось, что как раз «или». С усилием оторвавшись от наслаждения запахом взвара, я опять поставил чашку на стол, уже не отводя взгляда от девушки, и Лидия моментально вернулась к привычному для меня виду. А вот это интересно… Да просто охренеть как интересно! Если слово «интересно» уместно тут вообще.

Мысленно произнеся те самые слова, которые в моем положении были куда более уместны, я накрыл чашку пустой тарелкой — от греха, что называется, подальше. Честно скажу — сделал это с некоторым сожалением. Вот интересно, под действием этого запаха я видел Лидию такой, какова она под своим балахоном на самом деле? Или неведомый наркотик приукрашивал? Нет, похоже, что не приукрашивал…

— Лида, — я машинально назвал имя моей сиделки в привычном для себя варианте, — в этот взвар что-то подмешано. Яд или просто сильный дурман, не знаю.

— Я боярину Филиппу Васильевичу сей же час скажу, — Лидия порывисто встала. Видно было, что прояснение обстановки, пусть даже и столь неприятное, нравится ей куда больше, чем неопределенность. — А доктора звать, или губного пристава, боярин сами велят.

Да уж, тут не поспоришь. Молодчинка девочка! И какая красавица!

Первым, естественно, прибыл отец. Буквально ворвавшись в комнату, он только и спросил: — Где?!

Я показал. Против ожидания, отец ни трогать чашку, ни понюхать взвар не попытался. Но посмотрел на нее так, что я, честное слово, до сих пор удивлен, почему она не разлетелась на мелкие осколки, а ее содержимое не испарилось.

— Мир дому сему! — от двери раздался громоподобный голос отца Маркела. Что ж, его позвать тоже было вполне логичным решением.

— С миром принимаем! — нестройным хором ответили мы с отцом и Лидией.

— Что у вас стряслось? — поинтересовался священник.

— Давайте уж всех дождемся, — предложил я. — Я так понимаю, еще губной пристав Шаболдин и доктор Шетйнгафт прибыть должны?

— Верно сообразил, — с нескрываемой гордостью за такого умного сына подтвердил боярин Левской.

Шаболдин явился где-то минуты через три, а ждать доктора пришлось следующие полчаса. Шаболдин, конечно, начал было допрос по горячим следам, но мы все сошлись во мнении, что дождаться Рудольфа Карловича будет лучше.

— Что случилось? — Штейнгафт совершенно запыхался, как будто бежал.

— Отрава в чашке с взваром, — доложил я. — Или сильный дурман. Очень сильный.

Нюхать содержимое чашки доктор не стал, ограничившись тем, что минуты с полторы подержал над ней руку. Хватило и этого — Штейнгафт поморщился, выудил из баульчика какой-то флакончик, открыл пробку зубами, не касаясь его рукой, которой проводил исследование, и накапал из него несколько капель на ту самую руку, после чего тщательно вытер ее платком.

— Я так понимаю, Алексей Филиппович, вы это только нюхали? И у вас были очень яркие видения? — я поразился, насколько точно немец уловил суть. Впрочем, почему уловил? Наверняка в своей практике сталкивался уже с чем-то подобным.

— Именно так, Рудольф Карлович, — уважительно подтвердил я.

— Какие видения, расскажите, — потребовал доктор.

— Я бы предпочел не при сестре Лидии, если можно, — при этих моих словах боярин Левской и доктор Штейнгафт быстро переглянулись, доктор чуть заметно кивнул, а отец просто глянул на Лидию, и она, встав и поклонившись, вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

— Кхм, — я прокашлялся и, стараясь, чтобы мой голос звучал виновато, поведал: — Вместо сестры Лидии я видел голую девку, ведущую себя совершенно развратно.

— Тьфу, непотребство какое! — в сердцах отец Маркел чуть не стукнул кулаком по столу, в последний момент пожалев ни в чем не повинную мебель и уведя руку в сторону. — Господи, прости и помилуй мя, грешного!

Доктор Штейнгафт извлек из баульчика жестяную коробочку и открыл ее. Внутри лежали небольшие, с крупную горошину размером, голубые шарики. В руке доктора появился пинцет, и с его помощью Рудольф Карлович окунул один шарик в чашку, а затем положил его на тарелку. Не прошло и полминуты, как шарик сначала посерел, затем почернел и неожиданно рассыпался в мелкую черную пыль.

— Не просто непотребство это, отец Маркел, — доктор Штейнгафт снял очки, нервно протер их и водрузил на место. — Это есть попытка наведения дуплексной психостатической патологии. Если бы молодой человек выпил это, — доктор пинцетом показал на чашку, — его сердце начало бы биться в хаотическом ритме, и через одну или две минуты остановилось.

Ох ты ж и ни хрена себе! Я вспомнил столь приятные видения с голой Лидией, оказавшиеся всего лишь приманкой в смертельной ловушке, и невольно с чувством перекрестился. Боярин Левской, отец Маркел и пристав Шаболдин перекрестились вслед за мной.

— Скажите, Алексей Филиппович, — с почтением обратился ко мне доктор, — а почему вы не стали пить?

— Я… — под пристальными взглядами, отца, доктора, священника и пристава я несколько стушевался, — …я подумал, что мои видения не соответствуют действительности. Когда я чувствовал запах, я видел голую девку, но стоило мне отвести чашку от лица, как перед моими глазами снова была сестра Лидия. И я испугался, — уже уверенно и четко закончил я.

— Ваше благоразумие спасло вам жизнь, — задумчиво произнес доктор. — Постарайтесь и впредь проявлять столь похвальное поведение, — уже назидательно закончил он.

— Борис Григорьевич, — отец повернулся к Шаболдину, — начинай следствие. Я уже распорядился, чтобы никого не выпускали из дома, пока ты не разрешишь. Еще не хватало — отравитель в моем доме!

— Нет-нет, ваше сиятельство, — снова проявился Штейнгафт, — не отравитель. Напиток не был отравлен. Он был инкантирован.

— Наговорен, стало быть, — уточнил отец Маркел.

— Совершенно точно, — согласился немец. — Вам, господин пристав, надлежит искать не простого отравителя. Одаренного злоумышленника должны вы найти.

— Спасибо вам, Алексей Филиппович! — с чувством сказала Лидия, поклонившись мне в пояс.

— Это за что? — искренне удивился я. — Тебе спасибо, за уход и заботу.

— Так то работа моя, за нее уже плачено. А вам за сказки ваши добрые, малым моим уж очень понравились, — Лидия поклонилась снова.

— И много тех малых у тебя? — поинтересовался я.

— Два братика да сестренка, да я старшая, — да, с демографией тут порядок, ничего не скажешь. Что ее семья, прямо скажем, бедная, что моя, уж точно богатая, а по четверо детей и там, и здесь.

— А еще спасибо, что боярину Филиппу Васильевичу, батюшке Маркелу и господину приставу сказали, что не меня видели, а девку другую, когда злодеи вас дурманом травить хотели.

Хм, то есть она считает, что я на самом деле ее видел? С чего бы, интересно?

— Ну да, другую, — сказал я. — У тебя же на животе левее пупка родинки нету?

В точку! Девушка густо покраснела, и если бы я курил, мог бы сэкономить на спичках — от ее щек вполне можно было прикуривать.

— Значит, тебя все-таки видел? — спросил я.

Лидия пару раз кивнула и опустила глаза.

— Мне Рудольф Карлович потом сказали, — глядя в пол, тихо ответила она. — Объяснили, что когда человека таким дурманом травят, он видит как раз то, что хочет. Даже если раньше ни разу и не видал.

— Ты красивая, — как же приятно было смущать девушку, пусть я и не видел сейчас ее лица, обращенного вниз! — Очень красивая. Так что опять же тебе и спасибо. За то, что красу такую увидел.

Бережно подняв лицо Лидии я притянул девушку к себе и осторожно припал к ее пухленьким губкам, а когда ее синие глаза медленно закрылись, целовал красавицу уже по-настоящему — жадно, вкусно, упиваясь, по-хозяйски шаря руками по спине и ниже. Она напряглась звенящей тетивой, еще немного — и…

И ничего не произошло. Оторвавшись от ее губ, чтобы разобраться, где у этого балахона застежки, я заглянул в открывшиеся глаза девушки и увидел… Увидел, как она отдастся мне со всей впервые пришедшей страстью, при этом изображая послушание и безропотную покорность. А потом страсть обернется любовью и полюбит она так, что жить без меня не сможет. Но жить вместе у нас не получится, а значит, не будет жизни и ей… И кто я, спрашивается, тогда буду, если поступлю так с девочкой, что сделала мне столько добра? Ответ лежал на поверхности, и он мне не понравился.

— Прости, Лида, — отпустив девушку, я шагнул назад и поднял руки, повернув к ней открытые ладони, мол, «нихт шиссен». — Я тебе должен. Если что надо будет — обращайся.

— Спасибо на добром слове, боярич, — лицо Лидии осветила солнечная улыбка. — Филипп Васильевич меня уже пожаловали, ассигнацией четвертною. Пойду я?

— Иди, — ну а что тут еще скажешь? Но отец силен… Двадцать пять рублей, пусть и не серебром или золотом, это немало, Лидия в год почти столько же на руки получает. Три рубля в месяц, из которых семьдесят копеек уходит на оплату проживания в общине, питания и одежды, еще тридцать копеек монастырской десятины, да годовая подушная подать в казну рубль, итого двадцать три рубля на руки за год, и это при том, что платили ей по самым высоким в общине расценкам — с доктором Штейнгафтом Лидия уже больше года работала постоянно, что возносило ее профессиональную репутацию на высший уровень. А тут тебе четвертной за раз! Она, конечно, и с него десятину отдаст, но все равно — двадцать два рубля с полтиною! Да, неплохо боярин Левской ценит своего среднего сына…

Котомка с вещами Лидии, похожая на популярные у молодняка моего мира рюкзачки на шнурках, стояла на стуле. Подхватив ее и ловко забросив на левое плечо, Лидия шагнула к двери. Отступив в сторону, чтобы дать девушке дорогу, я пропустил ее неожиданный разворот и опомнился лишь после быстрого поцелуя, подаренного мне, можно сказать, на лету. Вот же ушлая какая!

…С Лидией мы простились по вполне уважительной причине. Утром доктор Штейнгафт объявил меня здоровым. Точнее, полностью и окончательно выздоровевшим. Что ж, все имеет свою обратную сторону и в моем случае возвращение к нормальной жизни обернулось расставанием с первой всерьез заинтересовавшей меня в этом мире девушкой. Расставанием? Да мы и вместе-то не были, но… Но было жаль. Правда.

А пока что в доме уже восьмой день подряд происходило тихое шоу, именуемое следствием. Губной пристав Шаболдин со своим помощником десятником Семеном опросили каждого, кто на тот день находился в доме, причем не просто так опросили, а под протокол — Шаболдин опрашивал, Семен записывал. Если учесть, что все это время в доме круглосуточно дежурили двое губных стражников, да постоянно терлись, сменяя друг друга, какие-то невзрачные личности, подчинявшиеся только приказам Шаболдина, а еще периодически приходил и беседовал со слугами отец Маркел, то обстановка была такая, что на месте отравителя-неудачника я бы давно уже отравился сам, сбежать все равно бы не дали. Нет, как я уже сказал, все было тихо, но вот висело в воздухе нечто такое… Даже не знаю, как и назвать. В общем, губной пристав старательно создавал для неведомого злоумышленника крайне некомфортную атмосферу. Должно быть, чтобы тот где-то сделал ошибку и тем самым дал, за что его ухватить.

Каждый вечер после всего этого Шаболдин и отец Маркел отправлялись в кабинет боярина Левского, где иной раз пребывали минут двадцать, а иной и засиживались допоздна — должно быть, докладывали отцу промежуточные итоги. Однажды, как раз в день ухода Лидии, после очередного такого совещания, которому посчастливилось оказаться кратким, отец позвал в кабинет и меня.

— Что, сын, хочешь узнать новости? — спросил он.

— Хочу, отец, — честно признался я.

— Я вот тоже хочу, — отец устало потер виски, — да только нет их, новостей.

Я промолчал, ожидая продолжения. Честно говоря, надежды на Шаболдина у меня были, и расставаться с ними совсем не хотелось. Все-таки, как ни крути, а я тут самая что ни на есть заинтересованная сторона. Жизненно, можно сказать, заинтересованная.

— В доме сидит одаренный, которого не могут раскрыть, — отец сжал кулаки, и явно удержался от пары известных и далеко не самых пристойных речевых конструкций, — такое само по себе странно, а ведь это же вор, дважды уже покушавшийся на тебя!

— А взвар только для меня готовили? — спросил я. — Мало ли, может, не только меня отравить хотели…

— Не только для тебя, — боярин Левской пристально на меня посмотрел, затем, видимо, что-то для себя решив, продолжил: — И наговорен он был весь. Но наговор наводили именно на тебя. Все тот взвар пили и ни с кем ничего такого не случилось.

Так, значит… Нечего сказать, радостное известие. В жирных таких кавычках радостное. Уже два, получается, покушения на меня. Что-то мне это не шибко нравится…

— Отец, — вопрос встал сам собой и задать его я посчитал необходимым, — а тебе не кажется, что Шаболдин не с того конца ищет?

— Вот даже как? — отец усмехнулся и, огладив коротко постриженную темно-русую бороду, устроился в кресле поудобнее. — Ну-ка, расскажи мне, с чего это ты считаешь себя умнее губного пристава?

— Вот смотри, — подколку насчет того, умнее кого я себя считаю, я пропустил, — кого ищет Шаболдин? Стрелка и отравителя. И, заметь, я сейчас даже не о том говорю, что это запросто может оказаться один и тот же человек. Я о том, что еще древние римляне начинали расследование с вопроса «Кому выгодно?». А я бы здесь спросил по-иному: «А почему я?». Почему хотят убить боярича Алексея Филипповича Левского? Кому моя смерть будет выгодна? И уж когда будет ясно, кому, пристально следить именно за этим человеком. Знаешь, отец, мне не нравится быть живцом в этакой охоте, но выбора тут у меня, боюсь, нет.

С ответом отец задержался надолго. Даже карандаш в руке вертел, будто что хотел записать. Не иначе как мои мудрые высказывания, хе-хе.

— Ну, умнее Шаболдина ты-то себя не мни, — в конце концов выдал отец, сопроводив свои слова доброй улыбкой. — Он как раз от этого и идет. Но поумнел ты здорово. Очень сильно поумнел, хвалю.

Я напустил на себя настолько довольный вид, чтобы это было заметно, хотя на самом деле довольным нисколечки не был. Но с недовольством своим я еще разберусь, а вот подбросить отцу объяснение моих резко выросших умственных способностей, пожалуй, и стоило. Чувствую, не раз еще мое поумнение будут замечать, и не только боярин Левской, так что надо подвести под это дело настолько солидную теоретическую базу, чтобы никому и в голову не приходило начать выяснять, а с чего бы это Алешенька Левской стал таким умненьким…

— Знаю, что поумнел, — я скромно потупил взор. — А как же иначе после разговора с ангелом Божиим? Раз уж посланник Господа нашего снизошел, чтобы со мной говорить, то и капелька благодати на меня легла, так ведь?

— Воистину, чудо явил тебе и всем нам Господь Бог наш, — боярин размашисто перекрестился. — А вора найдут. Пусть и умеет он скрывать одаренность, долго у него такое не получится.

Ну да, наверное, не получится… Только вот что раньше произойдет: его раскроют или ему удастся-таки меня извести? И еще я, наконец, понял, почему не был доволен ответом отца на мое предложение начать с установления выгодоприобретателя от моей гибели. Да все очень просто! Отец прекрасно знает, в чем тут дело, но почему-то не хочет, чтобы это знал я! Попробовать поиграть с боярином Левским в открытую? А смогу? Ну… Выбора у меня, похоже, нет.

— Отец, — начал я с самым глубоким почтением, — Прости, но, сдается мне, что ты знаешь, почему убить хотят именно меня. А я не знаю. Но раз моя жизнь все еще в опасности, имею же я право знать, почему?!

— Имеешь, — серые глаза отца расширились от удивления. Хм, не переборщил ли я со своим поумнением? — И узнаешь. Когда я посчитаю это нужным, — веско добавил он и закончил: — А теперь иди, сын. Мне надо еще с бумагами посидеть.

Что мне еще оставалось? Только встать, поклониться и уйти. Однако же… Однако же, если отцу известна причина, по которой неведомый злоумышленник на меня охотится, то и я как-нибудь смогу ее узнать? А что вообще может он знать обо мне такого, чего не знаю я сам? Разве что обстоятельства моего рождения… Или какие-то условия наследования мною своей доли семейного имущества. Вроде и все. Да, пожалуй, что и все.

С этими мыслями я поднялся на третий этаж и по пути к своей комнате встретил Ваську.

— Что, Алешка, скучаешь по Лидке, небось? — ехидно поинтересовался старший брат. Ну да, мою задумчивую морду вполне можно было принять и за грустную. — Хороша девка! Только не для такого тюхи, как некоторые, — с глумливым смешком добавил он.

— Скажешь, для тебя впору была бы? — ссориться не сильно хотелось, но и безнаказанными оставлять Васькины шуточки я больше не буду. Это он с тем Алешей так мог, со мной не выйдет.

— А и скажу! — купился Васька. — Ух, я бы ее!..

— Ну да, ну да. Кто про что, а вшивый про баню. Ты бы, Вась, поменьше о девках говорил, может, и осталось бы побольше времени, чтобы с ними проводить.

— Алешка, не дерзи! В ухо получишь! — Васька прибег к привычной аргументации. Что ж, начинай-ка, братец, отвыкать…

— В ухо, говоришь? — припомнив, как старшенький награждал Алешу оплеухами, я чуть сместился в сторону, чтобы получить выигрышную позицию, если он сдуру попробует ударить. Но я сейчас был настроен больше на словесную битву. — А с чего это ты про ухо вспомнил, а? Подкатил, небось, к Лидке, да оплеуху от нее и огреб?

Такое, кстати, тут вполне бы прокатило. Сословные привилегии сами по себе, а телесная неприкосновенность сама по себе. Ясное дело, если боярич зажмет девку-простолюдинку в укромном уголке своего дома, ничего ему не будет. То есть оплеуху или пощечину, может, от девки и получит, но и только. А вот случись такое при свидетелях, станет на полсотни рублей беднее — сорок рублей штрафа в казну, да десятку девке за обиду.

— Т-ты… — а ведь я, кажется, угадал! — Ты… откуда знаешь?! — опешил Васька. — Откуда, а?

— Откуда-откуда… — передразнил я. — От верблюда!

Введя в местный оборот фразу из бывшего своего мира и оставив незадачливого ловеласа стоять с отвисшей челюстью, я прошел в свою комнату и вернулся к прерванным размышлениям. Итак, обстоятельства моего рождения… Что в них может быть тайного? Я не родной сын Левских? Ну вот уж вряд ли. Что с отцом мы похожи, что с обоими братьями, это ввиду очевидности даже не обсуждаем. С сестренкой, кстати, тоже. Да и не волновался бы так обо мне боярин Левской, не будь я его родным сыном. Хотя… Хотя сыном его я мог быть и не от боярыни Левской. А что? С чего бы еще ей проявлять так мало внимания ко мне? Вполне себе объяснение. Но как оно может быть связано с чьим-то желанием меня убить? Если только этим не обусловлены какие-то неизвестные мне особенности получения наследства… Ну тогда да. Скажем, по линии настоящей своей матери (если это и правда не боярыня Левская) мне могут причитаться какие-то ништяки, которые, не будь меня, достались бы… А кому? На наем убийцы даже Васька не пойдет, да и не наймешь на те деньги, которыми он пока что может распоряжаться, такого профи, который умеет скрывать одаренность от губных и от церкви. Разве что где-то у меня есть брат или сестра от той же матери и другого отца, эти, глядишь, и могли бы… Но это, что называется, из области предположений, причем предположений весьма умозрительных. Тем не менее прояснить вопрос с невниманием ко мне со стороны боярыни Левской надо, это да.

Что еще? Да, в общем-то, и все. Ничего иного тут не придумаешь. Переместившись на кровать, я принялся думать о другом. О своем несостоявшемся убийце.

Вот, спрашивается, как можно скрыть одаренность? Человек же не может постоянно держать себя под контролем. Ему, человеку, нужно, например, регулярно спать. Ну да, спящий одаренный вроде как ничем себя и не проявляет. Но ведь и маскироваться под обычного человека не может, если я правильно понимаю? А еще наверняка нечто подобное уже когда-то происходило. Как там в Писании сказано? «Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“, но это было уже в веках, бывших прежде нас».[2] Значит, и такое имело место когда-то. А раз имело место, значит было задокументировано — либо как раскрытое дело, с описанием метода раскрытия, либо как так и оставшееся загадкой, но и в этом случае с подробностями, которые могли бы оказаться нелишними в расследовании Шаболдина. И документы эти хранятся где-то в архивах…

Так, а это уже хоть что-то. Теперь вопрос — к кому обратиться с предложением сдуть пыль с некоторых архивных дел? К отцу? Ох, не думаю… Опять решит, что я хоть и поумнел, но пытаюсь казаться умнее, чем на самом деле, или умнее Шаболдина. К губному приставу? Тут я рискую нарваться на стандартную реакцию профессионала — вежливо выслушать предложения дилетанта, а когда тот уйдет, с издевательской ухмылочкой запихнуть их под сукно, да подальше. Нечего, понимаешь, нам свои дурацкие советы подсовывать, не учи ученого! А вот к отцу Маркелу, пожалуй, подъехать с этакой идеей и можно. Тем более, если я все правильно понимаю, документов таких в церковных архивах найдется намного больше, чем в архивах губных управ…

Что ж, решено. Закину я эту удочку сему достойному священнослужителю. Надо только придумать, как правильно свою идею подать.

У нас тут прошло обязательное мероприятие — воскресный семейный обед. Уклонение от участия в таком деле не допускалось, да мне и самому совсем не хотелось уклоняться. Где еще я смогу составить личное впечатление о тех родственниках, которых пока что так толком и не видел? Да еще для меня это первая такая возможность после вселения в Алешу Левского и нашего с ним выздоровления.

Собственно, составлять это самое впечатление начал я еще в церкви, куда мы всей семьей отправились с утра по случаю Вербного воскресенья. Ну что я могу сказать? Больше всего меня интересовала мать, к ней в первую очередь и попробовал приглядеться. Вот как хотите, а наблюдая за боярыней Левской, я все больше и больше утверждался в мысли, что она сильно нездорова. Очень сильно. Как такое могло получиться при здешней медицине, с которой я успел познакомиться, не знаю, но… Бледность и худоба Анастасии Федоровны бросались в глаза даже при специфическом освещении в храме, а уж дома-то за столом тем более. Впалые глаза, еле слышный голос, какой-то неопределенный цвет волос, замедленные движения — и куда смотрит доктор Штейнгафт?! А если учесть, что ростом боярыня обиженной не была, почти что равняясь с высоким отцом, то вся ее болезненность смотрелась еще более удручающе.

…Вот не знай я, что моя мать приходится родной сестрой боярину Волкову, никогда бы так не подумал. Ростом Петр Федорович сестре своей чуть уступал, но смотрелся этаким здоровячком, разве что лысеть уже начинал. Бороду он, в отличие от отца, не носил, ограничившись пышными бакенбардами по немецкой моде, удачно оттенявшими холеное лицо, с которого редко когда сходила довольная полуулыбка.

Супруга его, Ксения Николаевна, особого впечатления на фоне мужа не производила. Такая, знаете ли, усредненно-типовая внешность, что по фигуре, что по лицу. Даже странно как-то, что она мать такой эффектной красавицы, как Ирина, хотя сходство в лицах между матерью и дочерью замечалось сразу. Впрочем, одна характерная особенность боярыни Волковой в глаза бросилась — цепкая внимательность, с которой Ксения Николаевна осматривала все и всех, что и кто попадали в поле ее зрения. Неважно, тарелка на столе, человек напротив, слуга, вносящий перемену блюд — на всем этом боярыня Волкова на секунду-полторы задерживала взгляд, и этого, как я был уверен, хватало, чтобы увиденное отложилось в памяти для последующего анализа и разложения по всяческим полочкам в закоулках ее сознания. Интересно, как подписана полочка, на которой там нахожусь я?

А вот боярышня Волкова, она же моя двоюродная сестрица Ирина, прекрасно понимала, что при нездоровой боярыне Левской, не сильно выразительной боярыне Волковой и малолетней боярышне Левской именно она неоспоримо занимает здесь и сейчас почетное место первой красавицы. И вела себя соответственно своему пониманию, не особо, однако, выпячивая ни свою красоту, ни ее осознание. Зачем, если и так все видят?

Обед, разумеется, был постный, но по случаю праздника подавали уху, красную икру, чавычу слабого посола, как и обычные постные блюда — гречневую кашу с орехами, да запеченную с грибами картошку. Хорошо, что организм, доставшийся мне от Алеши Левского, к таким трапезам был привычен, а то бы мне пришлось тяжело. В прошлой жизни я столько не ел, а тут всерьез начал задумываться о безрадостной перспективе обрасти лишним жиром. Хотя отец, например, этим не страдал. Вот бы в него пойти!

Запивали обед опять-таки взваром, но сейчас я пил его без опаски, потому как за кухонными работами следили не только повара, но и скромные подчиненные губного пристава Шаболдина. Да и неведомый отравитель должен был, по идее, сидеть тише воды, ниже травы, боясь себя выдать. Краткая молитва после обеда — и все разошлись кто куда. Я лично отправился получить добрую порцию свежего воздуха, а заодно и переварить впечатления от застольных наблюдений. Походив по саду и успев заметить одного из людей Шаболдина, аккуратно и вроде бы как незаметно приглядывающего за мной, я как-то не отметил появления Ирины.

— Что, братец, погулять захотелось? — как и всегда, Ирина говорила с легкой, почти неуловимой насмешкой.

— Ага, — признался я. — Жирочек растрясти, пока не успел отложиться.

— Все шуточки шутишь, — с укором сказала она. — А вора-то так и не поймали. Не знаешь, как там дела у губных?

— Да мне не говорят, — соврал я, чтобы не показывать ей свою озабоченность. — Твои-то дела как?

— Уезжаем послезавтра. Прошение наше в Кремле приняли, но кто его теперь рассматривать станет? Только после Светлой седмицы.

— Это ты права, — согласился я. И то правда, вся Светлая седмица тут нерабочая. — А с замужеством твоим что?

— Так кто ж о таком в Великий пост говорить будет? — да уж, тут я промахнулся. — Но мы как раз после Пасхи снова приедем. Папенька с маменькой будут мне жениха искать, а Васька твой ходить да облизываться.

Вот язва! Да уж, старшенький прям весь из себя кавалер, так старательно за Иринкой ухаживает… Насмотрелся сегодня за обедом. Вот интересно, у него мозгов совсем нет или как? Что на Лидию губу не по делу раскатал, что с Ириной ничего ему не светит… А парня ведь скоро женят. Намучается жена с ним, ох и намучается! Если, конечно, сама его в ежовые рукавицы не возьмет.

— Слушай, сестрица, — я решил сменить тему, — может, ты знаешь: с чего это матушка делает вид, как будто меня вообще нет на свете?

— А мне-то откуда знать? — что-то быстро она среагировала…

— Ну, мало ли, — пожал плечами я, показывая, что не так уж меня этот вопрос и занимает, — могла отцу твоему по-сестрински сказать… Или с матушкой поговорить о своем, о женском… Может, и ты рядом была тогда…

Кажется, попал. Ирина смерила меня оценивающим взглядом, пожевала губками и, наконец, выдала:

— Хворая она. Сильно хворая. Боится, что преставится неожиданно, вот и ведет себя так, чтобы дети не особо горевали…

— А что с ней, не знаешь ли?

— Так никто ж не знает, — печально ответила Ирина. — Вот и доктор ваш руками разводит…

Порывшись в памяти Алеши, я решил кое-что уточнить.

— Давно она болеет?

— Ну, сама я почти и не помню, а так говорят, как Таню родила, так та хворь и началась…

— Твоим-то родителям, смотрю, до любимого племянничка тоже особо никакого дела нет? — раз уж удалось узнать хоть что-то про боярыню Левскую, почему бы и насчет Волковых не поинтересоваться…

Ирина хихикнула.

— Да им вообще ни до кого и ни до чего дела нет, кроме того как меня пристроить, — честно признала она. — Пойду я, а то что-то зябко… Проводишь меня?

Ну раз девушке зябко, то до входа в дом я вел Ирину, приобняв за плечи, при полном ее непротивлении. Согревал, ага.

Доведя сестрицу до отведенной ей комнаты и получив словесную благодарность в паре с многообещающей улыбкой, я удалился в свою комнату и принялся переваривать добытые сведения. Память Алеши Левского подсказывала, что Ирина права — как раз после рождения Татьянки и начались странности в поведении боярыни Левской. Да уж, врагу такого не пожелаешь, оберегать собственных детей от будущего горя, расплачиваясь за это горем своим прямо сейчас. А ведь такой отказ от материнства на пару с болезнью добьет ее быстро. Гораздо быстрее, чем дети привыкнут к тому, что мать у них не пойми, то ли есть, то ли ее нет… Все печально, но логично. Кроме одного: что же это за болезнь, которую не может не то что вылечить, а даже определить доктор Штейнгафт? Да и один ли он? С отцом Маркелом, что ли, еще поговорить?

Впрочем, отец Маркел так и так был мне нужен — необходимость закинуть ему удочку насчет поиска аналогов в деле о маскирующемся под простого человека одаренном никуда не делась. Вот под это можно было и о матушке его поспрашивать, может, и скажет чего дельного.

С Волковыми же вообще все предельно просто. Ирина права — начхать им на все, кроме выгодного устройства доченьки. Кстати, надо все-таки прояснить для себя смысл ее заигрываний со мной. Яблоко от яблони, как известно, падает недалеко, и то, что сестрица моя на первое место всегда ставит свою пользу и выгоду, примем за данность. Вот в чем ее выгода тут? Потешить свою женскую сущность? Потренироваться перед охотой на жениха? Напакостить Ваське в ответ на его назойливость? Или ей чего-то надо именно от меня, причем чего-то настолько ценного или, как минимум, интересного, что можно и хвостом повертеть, что называется, на грани фола?

Так и этак прикинув, получил я один-единственный результат. Ирине действительно интересна детективная история с моим участием. Причем на самом деле плевать она хотела и на меня, и на всех, но вот пощекотать нервишки, а заодно и запастись историей, которая усилит интерес к ней среди кандидатов в женихи, — это пожалуйста. Ну и ладно. В конце концов, в такие игры можно играть и вдвоем. Свой интерес я тут тоже имею, узнал от нее уже немало, да и дальше, если что надо будет, тоже узнаю, опять же, покрутить с такой барышней тоже приятно. В постель Иринку я, конечно, не затащу, но все равно весело. Если что, и Ваську поможет обломать. Что-то не прельщает меня перспективка быть вторым номером при таком номере раз, но с Васькиным старшинством это, к сожалению, очень даже вероятно… Ладно, в борьбе за почетное звание главного балбеса семьи Васька меня уверенно обошел, но он-то об этом пока не знает! А значит, мне в нужный момент надо будет сделать так, чтобы об этом узнал не только он сам, но и отец. Причем лучше, если сначала отец. А еще лучше, чтобы только отец. Тут любое лыко в строку, и флирт с Иринкой тоже вполне сгодится. Отцу, разумеется, знать об этом незачем, а вот позлить Ваську и заставить его сделать под влиянием ревности какую-нибудь глупость — самое оно. Ну и потом, мне и самому, не успеешь оглянуться, как жениться придется, вот и потренируюсь пока на сестрице, хе-хе…

На размышления о женитьбе и Ирине мой подростковый организм отреагировал совершенно естественным и совсем не великопостным образом. Как известно, с этими проявлениями лучше всего бороться с помощью физических нагрузок. Честно говоря, давно уже хотелось переставить мебель в комнате, но работать в Вербное воскресенье нельзя. Ну что ж, зато физические или, как тут говорят, гимнастические упражнения работой вроде как не являются, и вполне можно почесать руки именно таким способом. Взяв гантели, я улегся на кровать…

Закончив с гантелями, чувствовал я себя прекрасно. Нет, мышцы, как им в таких случаях и положено, гудели и даже слегка ныли, дышал я с некоторыми затруднениями (в следующий раз окно надо будет открыть), зато в глубине души уютно устроилось чувство заслуженной гордости. Ну как же, себя преодолел, на физическое развитие молодого организма поработал, силу воли, опять же, укрепил и ту самую волю малость закалил. Прямо герой! Да и те самые подростковые реакции приглушил. Кстати, о реакциях… Уткнувшись взглядом в стул, на котором сидела Лидия, когда я под воздействием наговоренного взвара видел ее голой, я подумал вовсе не о плотских утехах, а все о тех же делах с раскрытием покушений на себя. Уверенность и опыт, столь наглядно продемонстрированные в тот день доктором Штейнгафтом, я, конечно же, совершенно правильно оценил как результат его неоднократных встреч с такими случаями. Это я молодец, да. Но кое-какое мрачное наследие того балбеса, каким до меня был Алеша, еще оставалось. Мне бы прямо тогда, по горячим следам, поинтересоваться у Рудольфа Карловича подробностями получения им этого опыта! Тем более, в присутствии Шаболдина! Кстати, и сам губной пристав должен быть в курсе таких преступлений… Хоть одно-то из них наверняка раскрыто, а значит, есть прямой смысл прошерстить контакты и связи пойманных злоумышленников, порыться в их интересном прошлом, может и найдутся ниточки, что тянутся к нашему дому? А раз ниточки найдутся, то и посмотреть, откуда именно они тянутся, тоже можно будет. Хм, неужели Шаболдин до такого еще не додумался? По идее, должен бы. Ладно, об этом я тоже отцу Маркелу скажу. Что-то я после того разговора с отцом на священника полагаюсь больше…

Тут ведь еще один вопрос. К отцу Маркелу надо подъехать так, чтобы он потом со мной результатами своих изысканий поделился. Отцу и Шаболдину он так и так скажет, но вот что из того они захотят мне сообщить, а что нет? Надо придумать что-то такое, чтобы священник был заинтересован держать меня в курсе дела. И, кажется, зацепку для отца Маркела я придумал…

Теперь следующий вопрос: а зачем мне это вообще надо? Поймать того, кто дважды меня чуть не убил? Ну тоже, нашелся, понимаешь, частный детектив… «Следствие ведет потерпевший», чтобы грубее не сказать. А с другой-то стороны, почему бы и нет? Настоящему следствию в лице губного пристава моя частная розыскная деятельность никак не помешает, а если поможет, так мне же и лучше. И потом, главное тут даже не это…

Я, знаете ли, и в прошлой жизни последним человеком не был, а тут, раз уж повезло попасть на социальный верх, не буду и подавно. Только вот перспективы у меня, что называется, не настолько радужные, как оно могло бы показаться. Васька, будь он неладен, как старший, преимущество передо мной имеет, и забывать об этом нельзя. Но… Это Алешеньке Левскому он старший брат, а мне вообще почти что никто. То есть нет, конечно же, не никто, а конкурент в борьбе за наследство бояр Левских. И конкурент, стартовые позиции которого куда сильнее моих. Что ж, тем приятнее будет его обойти. Сложнее, но и приятнее.

Так что, Алексей Филиппович, будем бороться за первое место в роду? Будем! И мои детективные потуги тут окажутся очень даже к месту. Раз уж у нас в семье все зависит от воли отца, надо зарабатывать репутацию в его глазах.

Я снова мобилизовал память Алеши Левского, вытаскивая оттуда все, что касалось старшего брата. Итак, Василий Филиппович Левской, восемнадцати лет. На будущий год заканчивает Кремлевский лицей. Так, надо разобраться, какие привилегии и права ему это даст и какие обязанности наложит… Одаренный, разряд пока что третий. Не так чтобы очень высокий, но ему же еще год учиться. Значит, разобраться и с этим — какие у него возможности, перспективы, к чему в магии склонен, а к чему нет. Постоянно утверждает свое старшинство, третируя Алешку. Ну, теперь-то об этом говорить следует уже в прошедшем времени, со мной у него такое не пройдет. Митьку он пока особо не трогает, считает его слишком мелким. Тоже обратим внимание, младший-то подрастает и скооперироваться с ним против старшего нам обоим не помешает. Татьянка Ваське вообще пофиг, что тоже понятно — девчонка же, вырастет, выйдет замуж и из семьи уйдет.

Я довольно потер руки. А что, имею право! У меня в жизни появилась цель! Причем уровень, если можно так выразиться, этой цели соответствовал мне не как пятнадцатилетнему подростку, а как взрослому и имеющему солидный жизненный опыт мужчине, каким я на самом деле был и каким пришел в этот мир вместо Алеши. Не знаю, какое в итоге место, занял бы в здешней жизни тот Алеша Левской, но мое-то будет повыше. Нет, не повыше. Оно будет намного выше, значительно выше, да чтоб его, гораздо выше! Расступись, честной народ — Алексей Левской идет!

Из-за того, что обед был довольно поздним, а также в преддверии Страстной седмицы ужин сегодня не предусматривался. Ощутимо стемнело и я, как воспитанный молодой человек, отправился по комнатам родичей желать им спокойной ночи. Пока еще спокойной. Потому что когда я начну действовать, а начну я вот буквально уже на днях, покоя у них поубавится.

— Значит, сын мой, говоришь, нечто подобное уже было?

— Могло быть, отче, — уточнил я. — А раз могло, то почти наверняка и было.

До отца Маркела я добрался во вторник Страстной седмицы уже во второй половине дня. С утра простились с Волковыми, потом был скромный обед, и лишь потом я нашел время пройтись до храма, где Маркел служил. Пройтись, кстати, не просто так, а в сопровождении одного из губных. Что ж, приставленная охрана меня даже где-то радовала, хоть и понимал я, что толку от нее не так и много. Но все же как-то спокойнее…

Отца Маркела я нашел в храме, но разговаривать на виду у нескольких человек, там находившихся, желания не было. Тихо сообщив, что пришел поговорить о важном деле, я глазами показал священнику на выход, он меня понял, и беседовали мы, неспешно нарезая круги по церковному двору.

— А почему ко мне с этим пришел, а не к Борису Григорьевичу? — внимательно выслушав меня, спросил отец Маркел. Так, а вот теперь начинаем грузить священника всерьез…

— Губному приставу недосуг, — сказал я. — Следствие ведет. Да и работать губные привыкли с живыми людьми, а не с архивными бумагами. Опять же, в церковных архивах такие записи вернее найдутся…

— Это почему же ты так считаешь? — хитро прищурившись, поинтересовался священник.

— А как иначе-то? — я сделал честное-пречестное лицо. — Известно же, что с воровством да крамолой среди одаренных церковь сильнее всех воюет! Нам в гимназии и про святителя Геннадия Новгородского рассказывали, и про преподобного Иосифа Волоцкого, и про святого Игнатия Испанского!

— Ну это ты лишнего хватил! Где эти честные отцы и где я? — скромности в голосе отца Маркела не чувствовалось. Ну да, священнику явно грела самолюбие перспектива оказаться в одном ряду со столь великими борцами за чистоту помыслов и деяний.

— Так дело-то одно! — подпустил я лести. — Каждый по силам своим участвует. Им же всем тоже кто-то и документы подбирал нужные, и сведения собирал! И со светскими властями они бок о бок трудились в искоренении воровства и непотребства…

— Вот, значит, как… — отец Маркел призадумался. — Ты мне, значит, мыслишку подбросил, я в архивах нужные бумаги нашел, Борис Григорьичу слово сказал, а он вора и поймал? Так ведь ты задумал?

Я скромно опустил глаза. Конечно же, так, но прямо-то признаваться зачем? Пусть отец Маркел считает, что он сам такой умный и сам до всего догадался. Мне же лучше!

— А скажи-ка мне, сын мой, — вкрадчиво начал священник и тут же перешел на куда более жесткий тон: — Давно ли ты таким умным стал?

— Да нет, отче, недавно, — спокойно ответил я. — Вот как меня чуть не застрелили, так и стал, — и в развитие темы выдал ему те же соображения, что раньше отцу. Мол, общение с ангелом так просто не прошло.

— Это ты прав, — авторитетно подтвердил священник. — Ежели ангел Божий тебя охранил и отметил, то и благодать Господня с тобою пребыла. И ежели неведомый вор покушается на того, кто благодатию Божией отмечен, то наша прямая обязанность как Божьего воинства того вора разыскать да воровство пресечь!

Отлично! Сработало! Хе-хе, можно ставки делать: сегодня же отец Маркел отправится в архиве рыться, или до завтра дотерпит… Я бы, вот честное слово, на сегодня поставил.

Дополнительно скормив Маркелу свои соображения о том, что в архивах наверняка найдется что-то интересное и по поводу отравления наговоренными едой и питьем, я с чувством выполненного долга отправился домой, опять-таки под приглядом шаболдинского человека. Я старательно делал вид, что присмотра не замечаю, мой охранник в ответ столь же старательно изображал негласность наблюдения — такое вот получилось у нас взаимопонимание. Полное, я бы сказал, и конструктивное.

Уж когда там отец Маркел направился в архив, не знаю, но до меня результаты его стараний дошли уже после Пасхи. Саму Пасху встретили как обычно — предпраздничное наведение чистоты в Чистый четверг, строгий пост, почти что голодовка, и сдержанно-печальное ожидание в пятницу и субботу, и, наконец, ночная пасхальная служба во всем ее торжественном и радостном великолепии. Господи, а ведь в прошлой жизни все это прошло мимо меня! Не могу сказать, что здесь и сейчас я всем этим так уж проникся, но вот сработала генетическая память. Сколько же поколений моих предков, что в той жизни, что в этой жили именно так! Да и потом, здесь от этого просто не увернешься, если и захочешь. Особенно в моем положении. Бояре — не просто опора царского трона, они, вместе с церковью и служилыми людьми, одна из опор, и не могут же эти опоры не быть между собою в единстве и согласии? Так что, хочешь — не хочешь, а соответствовать требованиям церкви надо. Мне — тем более. Потому что сейчас именно на церковь я возлагал главные надежды в деле сохранения своей драгоценной жизни.

Пасху тут праздновали с размахом. Меня, например, поверг в шок пасхальный праздничный обед. Почему? Ну, во-первых, это был обед, плавно переходящий в ужин. Во-вторых, я в прошлой жизни столько за раз не ел. А, в-третьих, и это самое главное, я до сих пор так и не понял, каким это образом я после такого обжорства не только жив остался, но и смог самостоятельно выйти из-за стола. Да уж, шок — это по-нашему…

А во вторник вечером отец вызвал меня к себе в кабинет. По пути я прикидывал, что он мне сейчас скажет: то ли отчитает за излишнюю самостоятельность, то ли похвалит за то же самое… Я решил, что похвалит. Скорее всего.

— Проходи и садись, — велел отец, указывая на стул. Губной пристав Шаболдин и отец Маркел, вместе с отцом сидевшие в кабинете, поглядывали на меня доброжелательно, разве что пристав больше с интересом, а священник — с удовлетворением. Так, кажется я попал в точку…

— Говори, Борис Григорьевич, — повернулся отец к Шаболдину.

— Последним, кого поймали на сокрытии своей одаренности, был Егор Колядин из смоленских дворян, — деловито доложил Шаболдин. — в году от Рождества Христова одна тысяча семьсот девяносто втором уличен в подлоге бумаг и краже денег у купца Дементьева, с коим состоял на паях в промышленном товариществе. Был заключен в тюрьму Николо-Заозерного монастыря в Пермской земле, где и преставился апоплексическим ударом в одна тысяча восьмисотом году. До того таких случаев установлено еще три. Один-то из них не про нас, он по ведению Палаты тайных дел проходил, а вот в двух других отмечены сродственники поименованного Колядина — дед, Данила Колядин, отравивший брата жены своей и покушавшийся на отравление самой жены ради скорейшего получения наследства, да брат того Данилы Ефим Колядин, вовлекавший в свальный грех и содомию отроков и отроковиц крестьянских. Данилу Колядина повесили в Рославле в году одна тысяча семьсот тридцать первом, Ефима Колядина четвертовали в Москве в году одна тысяча семьсот двадцать седьмом.

— Ничего себе семейка! — сказать хотелось несколько другое, но в последний момент сдержался. Боярин Левской меня бы не понял, а отец Маркел — тем более.

— Была, — скупо усмехнулся Шаболдин. — Детей Егор Колядин не оставил. Остальных родичей Колядиных сейчас проверяют.

— А как Данила Колядин шурина своего и жену травил? — спросил я.

— Наговоренным питьем, — вот почему я не удивился ответу пристава?

— Вот так, Борис Григорьевич, — довольно прокомментировал отец. — А ты говоришь, мал еще… Молодец, Алексей, правильно подсказал!

Ого! Что-то не припоминаю, чтобы отец раньше Алексеем меня звал, да еще и прилюдно… Расту, однако! Что ж, надо закреплять успех…

— Так если прямых-то потомков нет, как тогда быть? — я спросил это не для того, чтобы ставить Шаболдина в тупик, а с надеждой на то, что он прояснит ситуацию. Не ошибся.

— А вот как, — пристав вернулся к деловому тону. — Когда Данилу Колядина вешали, сыну его Никите, что отцом Егору Колядину приходится, два года было. Стало быть, он, по малолетству своему, у отца не обучался. У дяди тоже — Ефима Колядина к тому времени уж четыре года как четвертовали. Как, Алексей Филиппович, сможете сказать, что из того следует?

Та-а-ак… Проэкзаменовать меня решил губной пристав… Ну что, будем этот экзамен сдавать.

— Следует, что в роду Колядиных были записи, по которым Егор Колядин и учился скрывать одаренность, — уверенно ответил я.

Все трое переглянулись и вперились в меня взглядами. Отец — с торжеством, Шаболдин — с уважением, священник — с непонятной улыбкой. «Ну что уставились? — так и подмывало меня спросить. Умного человека не видели? Ну так смотрите, смотрите и привыкайте!».

— Верно говоришь, — в беседу вступил отец Маркел. — Нашли такие записи, нашли да изъяли. Да только, видать, не все. Что-то у других родичей могло остаться, что-то у челяди их…

— Скорее, у челяди, — Шаболдин почесал бритый подбородок. — Никакого родства с Колядиными у слуг в доме не обнаружено. Да и не пошли бы дворяне в услужение…

— Тут еще одно важно, — я воспользовался очередным поводом блеснуть силой своего интеллекта, — Ефим Колядин, как я понял, не одного и не двух малолетних растлил. Данила Колядин совершил одно убийство и покушался еще на одно. Никита Колядин вроде как ни одного преступления не совершил, а Егор Колядин попался на краже и подлоге. То есть воровские деяния Колядиных со сменой поколений мельчали. Я так понимаю, что и разряд одаренности тоже понижался. А тот, кому те записи достались, оказался более сильным одаренным. И, похоже, что это и правда не из рода Колядиных человек.

— А и верно рассуждаете, Алексей Филиппович, — с уважением ответил Шаболдин. Не сразу, замечу, ответил, прежде подумал. — У Ефима Колядина был пятый разряд, у Данилы третий, а Егор Колядин даже по второму разряду проходил. Не Колядины это, нет. Точно кто-то из челяди.

— Будешь теперь проверять моих слуг на родство с колядинскими? — Интересно, отец разве Шаболдина об этом еще не спрашивал? Или это для меня представление? Да нет, не похоже…

— А куда деваться, придется, — Шаболдин пожал плечами. — Все лучше, чем просто ждать.

— Да и то правда, лучше, — согласился отец. — На том и закончим на сегодня. Ты, Алексей, молодец, отличился. Отличился и удивил.

Меня уже начало потихоньку распирать от гордости, как подал голос губной пристав:

— Филипп Васильевич, прошу простить, разрешите несколько слов Алексею Филипповичу? — спросил он, и, получив разрешающий кивок, повернулся ко мне.

— Вы, Алексей Филиппович, показали преизрядную рассудительность. Поскольку вор, что дважды на вас покушался, еще не пойман, надеюсь, что подобную рассудительность вы будете проявлять и впредь. Как вы понимаете, то, о чем говорят в этом кабинете, — слово «этом» пристав выделил нажимом голоса, — для чужих ушей не предназначено. Для слуг — тем более. И даже для ваших родных за исключением Филиппа Васильевича, — он поклонился отцу.

— Я прекрасно все понимаю, Борис Григорьевич, — обращаться к Шаболдину на «ты», как это делал отец, мне показалось неправильным, но и на «вы» я не стал, поэтому построил фразу, обратившись только по имени-отчеству, раз так именовал его отец.

— Что же, — Шаболдин встал и вновь поклонился отцу, — я тогда, Филипп Васильевич, не стану больше досаждать вам своим присутствием.

Встал и отец Маркел, за ним я и, наконец, боярин Левской. Ну да, совещание закончено, всем спасибо, все свободны.

— Возблагодарим Господа нашего Иисуса Христа за ниспослание нам мудрости, — возгласил священник, так что разошлись мы лишь после краткой молитвы.

К себе я возвращался торжествующей походкой, почти летел по коридору и лестнице, с трудом подавляя желание крикнуть «Йесс!!!». И только у себя в комнате, слегка отдышавшись и несколько раз прокрутив в голове состоявшийся разговор, вернулся с небес на землю. Итак, что у меня в активе? Насколько я понял, теперь и меня будут приглашать на вечерние обсуждения в отцов кабинет. Само по себе это уже немало — я буду в курсе следствия. Я заработал себе нехилый плюс к репутации, причем самое главное — в глазах отца. Тут, конечно, плюсы надо будет периодически добавлять, но начало положено. И какое начало! Опять же, отец Маркел в следующий раз слушать меня будет куда более внимательно и благосклонно, а на него у меня и еще кое-какие планы имелись…

Однако, как говорится, не активом единым. Пассив, правда, выглядел не сильно страшно, но все же… Ни Шаболдин, ни отец Маркел не соизволили рассказать, каким именно образом были раскрыты преступления Колядиных. То есть мне мягко так и ненавязчиво показали место, которое я пока что занимаю. Самое неприятное, что так и есть — вряд ли я тут могу что-то не то, что посоветовать, а и просто понять. Хотя, конечно, пусть и в самых общих чертах, но иметь представление о поисках скрывающихся одаренных было бы неплохо. Ну да ладно, чуть позже обращусь к тому же отцу Маркелу, думаю, он-то поделится.

Но семейка Колядиных — это вообще что-то с чем-то… Бр-р, как-то не радует присутствие в доме человека, имеющего к этим отморозкам хоть какое-то отношение, совсем не радует. Только вот беда в другом — не проясняется пока что, с чего бы вдруг кому-то остро понадобилось применять колядинские способности против меня. Ладно, надеюсь, с ростом курса моих акций на семейной бирже отец снизойдет-таки до разъяснений… Да, что-то я все чаще и чаще думаю о боярине Левском как об отце. Что ж, адаптируюсь в новом теле и новом мире, подстраиваюсь под него, чтобы затем легче было подстроить его под себя. Ваську-то как брата я же не воспринимаю, и это правильно, как правильно и мое восприятие боярина Левского отцом. Для меня, конечно, правильно. А для кого, спрашивается, еще?! На том мои планы на будущее и строятся.

Ну да пес пока что с ними, с дальними планами, стоит подумать о том, что мне предстоит уже скоро. Послезавтра, например, опять приедут Волковы и возобновятся игры с Иринкой. Кстати, о Волковых… Они же наверняка с собой хоть сколько-то своих слуг привезут? Или нет? Да скорее все-таки привезут. Значит, Шаболдину еще и их проверять придется. Ну да разберется, не маленький. А с понедельника мне выходить в гимназию. Стало быть, и там возникнет необходимость объяснить кое-кому подоходчивее, что Алеша Левской — уже не тот балбес, каким его там помнят. То есть и в учебе успехи показать, да такие, чтобы все ахнули, и в укромных уголках гимназических коридоров некоторым особо непонятливым товарищам рога пообломать. Свои возможности как бойца я оценивал, честно говоря, невысоко, но по прошлой жизни помнил, что в подростковых разборках далеко не всегда надо побеждать. Часто достаточно просто жестко обозначить свою позицию и наглядно показать готовность отстаивать ее всеми силами и до конца. Могут побить раз, могут два, но когда и в третий раз увидят, что ты готов драться, есть шанс, что уже не полезут — ну, мол, его нафиг, этого буйного…

Кстати, похоже на то, что как раз с изменением моего места в негласной иерархии среди гимназистов будет даже проще, чем с успехами в учебе. Мир-то тут другой, с другой историей, другой современностью, да еще и магия эта… В общем, немалая часть моих знаний, которых я в прошлой жизни успел набрать очень даже много, здесь просто бесполезна. Но на моей стороне разум взрослого человека — правила и закономерности я схватываю быстрее здешнего среднего гимназиста, выводы из них делаю тоже быстрее и намного более верные, так что найду чем удивить учителей, еще как найду! Однако же с учебниками в оставшиеся дни посидеть еще придется…

К директору меня вызвали на большой перемене после третьего урока. Встретили меня в гимназии, в общем, с радостью, если говорить о своем брате-гимназисте, и с некоторой настороженностью, если говорить об учителях. Первое я прекрасно понимал, зато второе меня несколько озадачивало. Вот в кабинете директора я причины учительской настороженности и узнал.

— Итак, Левской, вы пропустили два месяца учебных занятий, — директор Второй Московской мужской гимназии Антон Дмитриевич Силаев был твердо убежден в том, что сидеть в его присутствии гимназисты имеют право лишь в тех редких случаях, когда он ведет у них урок, так что я стоял перед директорским столом и старательно поедал начальство глазами. Честное слово, так бы и сожрал без соли! — В силу этого обстоятельства педагогический совет гимназии готов ходатайствовать перед Московской учебной управой о переносе ваших выпускных испытаний на август, для чего вашему уважаемому отцу следует подать соответствующее прошение в течение не позднее семи дней, начиная с завтрашнего.

— Прошу прощения, Антон Дмитриевич, но проходить выпускные испытания желаю на общих основаниях в установленный срок! — почти по-военному отчеканил я.

Директор уставился на меня странным взглядом, в котором читались одновременно удивление и непонятно, что еще… Мне показалось, что облегчение.

— Хм, похвально, весьма похвально, — директор явно волновался.

Ну да, вопрос о сроках моих экза… нет, надо отвыкать от привычной терминологии, чтобы сдуру не ляпнуть вслух, так вот, вопрос о моих испытаниях мы с отцом рассмотрели еще перед моим возвращением к учебе. Боярин Левской объяснил мне, что перенос испытаний на август вместо июня правилами допускается и право на него у меня есть, но проблем такой перенос мне может принести едва ли не больше, чем преимуществ. Во-первых, отец для этого должен подать прошение на имя директора гимназии, а для отца просить о чем-то человека, стоящего на пару ступеней ниже по социальной лестнице, как-то не очень уместно. Во-вторых, экзаменовать меня в августе будет комиссия, половину членов которой составят учителя не из моей гимназии. Чего ждать от совершенно неизвестных людей, никто не знает. В-третьих, за такой перенос мне автоматически отминусуют пять баллов из общей суммы набранных, соответственно, о высшей оценке даже думать не придется, да и просто высокую оценку получить будет намного сложнее. Ну и, в-четвертых, запись о том, что мне из-за большого пропуска по болезни были перенесены выпускные испытания, будет преследовать меня всю жизнь, навечно прописавшись в моем послужном списке, что тоже не есть хорошо. В общем, закончилось обсуждение логично — я заверил отца, что в переносе выпускных испытаний не нуждаюсь, а отец мне поверил. Ну да, я ж такой умище продемонстрировал!

А еще отец объяснил мне, какие проблемы с переносом испытаний поимеет гимназия. Ну, что гимназическому педсовету придется подать наверх кучу бумаг, требующих скрупулезно правильного оформления, это полбеды. Беда в другом. Что является показателем успешной работы гимназии? Правильно, успеваемость ее учеников и выпускников. Поэтому учителя на выпускных испытаниях всегда готовы закрыть глаза не некоторые шероховатости в ответах испытуемых, дабы не портить выпускникам оценки. А вот учителя из других гимназий, которые придут на испытания в случае их переноса, в высоких оценках выпускников Второй гимназии не заинтересованы никак, наоборот, для них лучше, если результаты наших выпускников окажутся ниже, чем в их гимназиях. И поэтому… Ну, вы меня поняли. Так что да, похоже, что облегчение во взгляде директора я опознал правильно.

— Что же, Левской, вы меня порадовали. Вы свободны, — совсем уж благостным тоном закончил директор, и я с чистой совестью покинул его кабинет.

Времени на разговор ушло немного, перемена продолжалась, и в класс, где должен был пройти урок истории, я шел не спеша. Поэтому процессию, двигавшуюся мне навстречу, успел рассмотреть во всех подробностях. Впереди, весело болтая, шли четверо пятиклассников, а за ними с трудом переставлял ноги второклассник, нагруженный пятью ранцами — одним на спине и четырьмя в руках, по два в каждой. Лицо мальчишки показалось мне знакомым, но никак не получалось вспомнить, где я мог его видеть.

— Давай, Лапин, ноги-то повеселее переставляй! — повернулся к нему один из пятиклассников. — Тебе ж потом самому на урок успеть надо будет! А то вот мы тебя сейчас подгонять начнем!

Компания дружно загоготала. Не скажу, что меня прямо так уж сильно разозлила несправедливость, но этот Лапин определенно был мне знаком, пусть я и не помнил, откуда, и это решило дело.

— Так, молодые люди, стоять! — начал я восстанавливать закон и порядок. — Ранцы свои взяли и марш в класс!

— Ты что, Левской?! — память Алеши подсказала: Николка Хомич, младший брат моего приятеля Федьки. — Это ж самого Селиванова-первого хапник!

Вот это я попал! Причем аж два раза попал. «Хапник» в гимназии — это что-то вроде холопа, обычно младший при старшем. Занимается мелким обслуживанием «барина» — ранец понести, сапоги почистить, еще что по мере надобности. Попасть в хапники можно двумя способами — либо наняться за деньги, либо обидеть того, кто затем станет барином. Ну как обидеть? Случайно, глядя в другую сторону, толкнуть на перемене, или там на ногу наступить… Выйти из этого не самого почтенного состояния можно было тремя способами: при свидетелях победить барина в кулачном бою или фехтовании, что, сами понимаете, нереально при изрядной разнице в возрасте; выкупиться за деньги или просто надоесть барину и быть «расхапнутым». Жуть, скажете? Может, и жуть, но священная гимназическая традиция, понимаешь, а я ее нарушил. Это у нас раз.

А два — я нарушил права Мишки Селиванова, он же Селиванов-первый (Селиванов-второй — его младший брат Гришка из четвертого класса) из второго сорока седьмого класса, то есть седьмого «Б» по-нашему, я вот из первого сорока, то есть из седьмого «А». Отдельные классы тут именуют «сороками» (с ударением на первом слоге, как число), пусть в них и не всегда по сорок человек. Селиванов-первый, здоровяк, привыкший жить по принципу «сила есть, ума не надо», был вечной проблемой учителей, учеников и их родителей. От своих родителей ему, ясное дело, тоже регулярно доставалось, но никакого воздействия это не имело. Опять же, Селивановы — бояре, пусть и не самого большого калибра, так что, заявив права на Мишкиного хапника, я вступил в конфликт с формально равным, и он вправе затребовать с меня удовлетворение. Кстати, а насчет прав сейчас и проверим…

— Что-то я Селиванова-первого среди вас не вижу, — хмыкнул я.

— А мы хапника напрокат взяли! — обиженно протянул один из пятиклашек. — За пряники! По-честному!

Ну да. Любовь Мишки Селиванова к пряникам была известна всей гимназии, и шуточек на эту тему хватало, несмотря на Мишкины кулаки. Ну что ж, дороги назад у меня нет, так что плакали, мальчики, ваши пряники…

Перечить старшим среди гимназистов не принято даже в случае численного превосходства, и пятиклассникам пришлось разобрать ранцы и дальше нести их самим. Что ж, еще минут пять у меня имелось, пора было поинтересоваться, кого это я избавил от лишних тяжестей.

— Лицо мне твое знакомо, — сказал я второкласснику, и не собиравшемуся покинуть место происшествия. — Назови себя.

— Иван Лапин, — так, не знаю я никакого Лапина! — А вы правда боярич Левской?

Ого, я тут, похоже, знаменитость! Но все оказалось проще…

— Так, Лапин, если уж носишь такой же кафтан, как и я, изволь говорить мне «ты»! — напомнил я мальцу правила гимназического этикета. Вообще-то, то, что носили он и я, в прошлой жизни я бы назвал кителем, но тут в ходу было слово «кафтан». — Откуда ты меня знаешь?

— Так это… сеструха моя, Лидка, при вас… при тебе сиделкою была.

Ну точно! Вот почему малый показался мне знакомым! Да уж, похож на сестру, еще как похож! Впрочем, пора было расходиться, перемена приближалась к концу, а опаздывать на урок, да еще и братишку моей доброй и заботливой сиделки под это подставлять, явно не стоило…

Вызов от Селиванова, формально облеченный в форму приглашения на беседу, мне передали уже на следующей перемене, и историческая встреча состоялась после уроков в пустом коридоре на четвертом этаже.

— Ты, Левской, по какому праву хапником моим распорядился? — угрожающе спросил Мишка.

— По праву благодарности! — в действительности право тут было одно — право сильного, но я решил создать прецедент.

— Это какой еще благодарности? — не понял Селиванов.

— Сестра его сиделкой при мне была, когда я раненый лежал!

— Раненый?! — Мишка издевательски засмеялся. — Ой, держите меня, живот надорву… Раненый… Да ты ж с лихоманкой валялся, нам сказали!

Ох… Вот не подумал… Раз покушение на меня в гимназии решили не афишировать, надо было бы и мне на эту тему не распространяться, но кто ж знал? Ладно, слово не воробей…

— У тебя же брат старший на Тереке ранен был? — к месту вспомнил я, расстегивая крючки воротника и три верхних пуговицы кафтана. — Так что как выглядят рубцы от пуль, ты знаешь?

— Ну, знаю…

Я расстегнул рубаху и показал след от ранения. Мишка с полминуты всматривался, те самые пятиклашки из-за его спины тоже пытались посмотреть. Наконец, Селиванов отступил на шаг, приложил руку к груди и наклонил голову.

— Прости, Левской, по незнанию так говорил, не хотел тебя обидеть!

— Извинения приняты, — я повторил его жестикуляцию.

— Кто это в тебя стрелял?

— Да сам не знаю, ищут вора, — не стал я вдаваться в подробности.

— Ну, раз дело такое, выкуп за моего хапника назначаю честной, без денег, — сказал Мишка. — Сможешь до конца седмицы два раза подряд меня на кулаках победить — твой хапник, нет — значит нет.

Вынув из-за пазухи две пары рукавиц, Мишка разложил их на подоконнике.

— Выбирай, — сказал он.

Так, назад дороги нет. Два раза подряд побить Селиванова — это та еще задачка, из разряда невыполнимых, пожалуй… Но делать нечего.

Рукавицы я осмотрел внимательно, чтобы убедиться в их одинаковости. Обычные для кулачного боя, обшитые кожей и подбитые ватой. Выбрав себе пару, тут же и надел. Мишка надел вторую, двоих пятиклассников отправил следить за лестницами на случай появления ненужных свидетелей, остальные двое да сам Лапин остались.

— Ну что, начнем, — Мишка протянул руку. По правилам, бой начинался после того, как противники ударят по рукам. Только вот… я помотал головой, но внезапное видение не исчезло. Я видел, прямо почти живьем видел, как сразу после хлопка ладонями Селиванов хватает меня за руку и дергает на себя, одновременно проводя левой удар под ребра. А кулаки у него, что правый, что левый — без разницы, лучше под них не попадать. Хм, а если…

Наши ладони хлопнули друг о друга, моя тут же была захвачена, но я резко рванул Мишке навстречу, и не успел он понять, что происходит что-то не то, как я ударил его лбом в лоб. Процедура не из приятных, но тут надо же знать, что у кого в таком случае больше скорость удара, тому и боли меньше. Я вот знал, а Мишка, похоже, нет. Отлетев к стенке, он схватился руками за голову, а я принялся закреплять успех, в бешеном темпе молотя его кулаками по ребрам. Сработало — прикрывая бока, Мишка опустил руки и немедленно получил в ухо. В удар я вложил всю свою силу, умноженную на безнадежность и отчаяние, и Мишка Селиванов с невразумительным мычанием сполз по стеночке, приземлившись на пол на пятую точку.

— Ну ты… Ну ты дал… — Мишка снял рукавицы, признавая свое поражение. — Я и сам дурак, знал же, что башкой бить можно, да вот всю жизнь кулаков хватало, — продолжил он, встав и промотавшись головой. — Но второй раз у тебя такое хер[3] получится! Пошли, что ли, в столовку, чайку попьем с пряниками, отметим…

Не скажу, что Селиванов оказался интересным собеседником, но наши с ним посиделки за чаем я с полным на то основанием посчитал делом полезным. Ну а как же еще? Пусть народу после уроков в гимназии оставалось мало, только те, кому приходилось по неуспеваемости посещать дополнительные занятия, да те немногочисленные особо упертые в учебе гимназисты, что и домашку делали в классах, но все равно — уже завтра вся гимназия будет знать, что Мишку я побил и что после этого мы с ним, как ни в чем ни бывало, гоняли чаи, прямо как закадычные друзья. Сколько очков прибавит это к моей репутации среди гимназистов, сказать сложно, но уж точно немало. Заодно я узнал кучу гимназических новостей, в основном, конечно, никакого значения для меня не имевших, но попались среди них и интересные. Ну и Мишкино любопытство по поводу моего ранения в какой-то мере удовлетворил, не без того. Но у меня появились кое-какие вопросы к братишке моей сиделки, и Мишка великодушно отдал мне своего хапника на сегодня.

Вопрос-то, строго говоря, был только один: как его вообще угораздило в гимназию попасть? Для такой бедной семьи это, скажем так, очень непросто. Оказалось, семья воспользовалась положением, позволявшим принимать в гимназии детей любого состояния, если они сумеют на отлично сдать приемные испытания, то есть без ошибок написать диктант из ста пятидесяти слов, внятно и безошибочно прочитать вслух текст со скоростью не менее тридцати слов в минуту, верно решить по одному примеру на сложение, вычитание, умножение и деление, а также правильно назвать правящего царя, дату его восшествия на престол и кому он наследовал. Опять же, количество таких детей не могло составлять более пяти процентов от общего числа принятых в первый класс. В общем, конкуренция среди желающих бесплатно получить среднее образование высшего качества была жуткая, и Ваньку спасло лишь то, что он сдал испытания вообще лучше всех, кто в том году поступал в нашу гимназию. И почему я не удивился, узнав, что готовила его к поступлению как раз Лидия? Однако гимназическое обучение старшего сына все-таки стало для Лапиных источником немалых затрат — на форму, на учебники и тетради, да на те же завтраки с собой, потому как от казенных щедрот Ваньке были положены только стакан чаю да булочка ежедневно, и то булочки эти он через день носил домой — ситный хлеб, который давали в гимназии, для его братишки и сестренки был настоящим лакомством. Однако же стремление дать мальчишке образование уважения к Лапиным прибавило.

— А почему именно в гимназию? — спросил я. — Чем народная школа вам не пошла? Там и форму не надо, и учебники бесплатно…

— Так после гимназии я смогу сразу в дьяки пойти, — пояснил Ванька. — А там семь рублей месячного жалованья, да на форму пособие казенное! Я ж старший мужик в семье, стыдно мне, что на мамкины да на Лидкины деньги живем…

Хапником Ванька, кстати, тоже стал, желая помочь семье — Мишка платил ему за хап двадцать копеек в месяц. Это что ж, получается, что вступившись за Лапина, я лишаю его заработка?! Ладно, может, и не лишаю еще, мне ж завтра опять с Мишкой биться, и кто его знает, чем это закончится? Тут и правда, второй раз может не пройти…

— Всем стоять! Ни с места! — громкий голос гимнастического наставника Леграна перекрыл встревоженный галдеж гимназистов. Вот же не вовремя…

На следующий наш с Мишкой поединок набралась целая толпа зрителей, с полсотни человек точно. Уж не знаю, что именно они хотели увидеть — как будет побит Селиванов или как восстановится привычный порядок вещей и Селиванов побьет меня, но появление гимнаста обломало и тех, и других. Ну, это мы все так подумали, что обломало…

— Марш всем в гимнастическую залу! — неожиданно скомандовал Легран. — Будет правильный поединок, а не тайная драка!

— Ура! Ура Евгению Леопольдовичу! — грянул нестройный хор из полусотни глоток, еще минуты две ушло на принятие толпой некоего подобия строя, и колона по двое, впереди которой шел наставник, а сразу за ним — мы с Мишкой, чинно и дружно замаршировала куда приказано.

Нам с Селивановым пришлось снять шапки и кафтаны (фуражки и кителя в привычных мне терминах) да намотать поверх брючных ремней суконные кушаки. Мне по жребию достался синий, Мишке — красный. Легран велел нам надеть кожаные шлемы, почти такие же, как в бывшем моем мире носили боксеры-любители, внимательно проследил, чтобы мы закрепили рукавицы шнурками-завязками, поставил нас друг напротив друга и приказал зрителям рассесться по лавкам.

— Готовы? — спросил он, и, дождавшись от обоих подтверждения, скомандовал: — Начинайте!

Мишка после вчерашнего поражения не спешил, я тем более. Вчера мне удалось победить исключительно из-за внезапно пришедшего предвидения. Посетит ли оно меня сейчас?

Посетило. Мишка как-то вдруг весь собрался, сощурился и я увидел, как его кулачище летит мне в лицо. Увидел за секунду до того, как он и правда полетел, поэтому успел просто уклониться от удара. Тут же пришлось уклоняться от следующего, затем от еще одного и еще.

— Левской! Хорош плясать, давай бейся!

— Селиванов! Ты что как пьяный?! Врежь ему!

— Давай, жми!

— Бей! Бей! Бей!

Публика неистовствовала. Одно дело услышать о результате вчерашнего поединка, и совсем другое — самим увидеть, как непобедимый Селиванов никак не может вырубить никогда не блиставшего в кулачных боях Левского.

Не понимая, в чем дело, Мишка приостановил атаки, отошел, а затем начал снова сближаться со мной — осторожно и неторопливо, помня, должно быть, о моем вчерашнем рывке. И снова я увидел целую серию ударов раньше, чем она на меня обрушилась.

Ну как обрушилась… Почти от всех я опять уклонился, но два раза Селиванов меня все же достал. И если удар в челюсть прошел почти по касательной, но все равно чувствительно, то в левое плечо я получил прямо и точно. Никогда в жизни меня кувалдой не били, но, думаю, ощущения были бы теми же.

И все-таки я Мишку поймал. Окрыленный удачей, он бросился на добивание и открылся. Достать его я смог только резким ударом по бицепсу правой руки, но бицепс был напряжен, так что удар мой получился для Селиванова крайне болезненным. Настолько болезненным, что он схватился за больное место второй рукой, и я врезал ему под дых. Хорошо так врезал, от всей души, усилив удар резким поворотом корпуса. Кто другой на Мишкином месте сложился бы, пожалуй, пополам и рухнул на пол, но этого медведя так не завалишь. Он не упал, а медленно приземлился, опершись на руку и на ногу, но рука подвела, подогнувшись в локте, и Мишка коснулся-таки пола задницей.

— Всё! Бой окончен! — крик Леграна перекрыл дикий рев, поднявшийся в зале. Наставник кинулся помогать Селиванову подняться, но несколько гимназистов его опередили, подняли Мишку и попытались его придержать, чтобы не упал. Наивные… Селиванов отшвырнул их, как кукол.

— А ну брысь! — рявкнул он. — Сам стоять могу, без вас!

— Селиванов, успокоился! — командному голосу наставника позавидовал бы любой строевой офицер. — Ты и ты! — Легран ткнул пальцем в двух подвернувшихся ему гимназистов. — Быстро помогли обоим снять шлемы и рукавицы!

Вот интересно, почему Леграну начальство прощает нарушение гимназического устава? Нас вообще-то учителям положено на «вы» называть… Но прощает же!

— Дыши глубже! — приказал Легран Мишке и тот глубоко и тяжело засопел, но уже через три-четыре вдоха-выдоха смог дышать нормально.

— У тебя голова как? — это уже мне.

— Ничего, Евгений Леопольдович, — успокоил я его. — Были бы мозги, было б сотрясение.

— Ну, Левской, — согласился Легран, дождавшись, когда народ перестанет ржать, — раз можешь шутить, значит, и правда ничего.

— Победил Алексей Левской! — объявил наставник исход поединка, и без того всем ясный. — Руки-то друг другу пожмите, — уже обычным голосом обратился он к нам.

Мы пожали. Глядя Селиванову в глаза, обиды или злости я в них не увидел. Удивление — да, но и только. Повинуясь внезапному порыву, я по-братски обнял Мишку, он так же по-братски обнял меня и пару раз хлопнул по спине, снова напомнив мне о работе молотобойца в кузнице. Хороший он малый все-таки. Только силушку девать некуда…

— Сейчас оба умойтесь и снова ко мне. Никто не расходится! — напомнил о себе Легран.

О, это он прав! Холодная вода — как раз то, что мне сейчас нужно!

— Итак, господа, что мы с вами имели удовольствие видеть? — риторически вопросил Евгений Леопольдович гимназистов, переставших, наконец, обсуждать подробности зрелища. — Мы видели, как более слабый соперник поймал более сильного на его ошибках. Только, Левской, если вы, — гимнаст перешел на уставное обращение, — попытаетесь изобразить такое в бою стенка на стенку, толку не будет, а товарищей своих подведете. Вы же, Селиванов, — Легран повернулся к Мишке, — слишком распалились и перестали думать о защите, на чем Левской вас и поймал. Поэтому, господа, — Евгений Леопольдович обратился уже ко всем присутствующим, — всегда помните: любого соперника надо воспринимать всерьез. Всем ясно?

— Ясно, Евгений Леопольдович! Понятно! — на разные лады загалдели гимназисты.

— Тогда марш все отсюда! Встретимся по расписанию!

Потолкавшись перед дверьми залы, пообсуждав подробности поединка и отхлопав нам с Мишкой плечи, гимназисты потихоньку начали расходиться. В итоге пить чай мы с Селивановым отправились в обществе всего четверых, одним из которых был предмет нашего спора, Ванька Лапин.

— Нет, Алеш, ну вот не пойму я, как ты два раза меня почти на одном и том же поймал? Я что, правда, дурак, что ли?! — ого, у Мишки самокритика прорезалась!

— Да ладно тебе! — отмахнулся я. — У меня просто выбора не было. Побей ты меня сегодня, побил бы и завтра, а уж послезавтра я бы против тебя встать уже побоялся.

Такой бальзам на душу Мишка благосклонно принял, и разговор как-то быстро сам по себе затих. Мишка первым и ушел, предварительно расплатившись с Лапиным за хап, потянулись на выход и остальные, так что уже скоро мы с Ванькой остались вдвоем.

— Вот что, Лапин, — честно говоря, мне сейчас хотелось и от него поскорее отделаться, — на тебе двадцать копеек за май месяц вперед. Чем тебя занять, я еще придумаю, а пока что так поживешь. Ранец я и сам таскать умею, сапоги мне дома есть кому чистить…

— Я ни за что деньги получать не приучен, — насупился Ванька.

— Сказал же, придумаю! — ну вот, бедный и честный попался… Но и то правда, надо что-то ему такое поручить, чтобы не привыкал быть дармоедом.

Отделавшись от новообретенного хапника, я отправился домой. Шаболдинский сопровождающий привычно пристроился мне в хвост, я его столь же привычно отметил, и вернулся к своим мыслям. Вот, спрашивается, что это такое со мной приключилось? Два раза подряд я считай что видел будущее. Близкое, да, на секунду-другую вперед, но ведь будущее! Что одаренность у меня выявили во втором еще классе, я помнил, может, она и начала работать? И как с этим быть теперь? И главное: отцу сказать или как? И, кстати, поздравить меня можно не только с появлением предвидения. Я уже не только боярина Левского считаю отцом, но и о бывшем Алеше думаю как о себе самом. Вжился, ага. Теперь бы еще и выжить…

Впрочем, уже назавтра на первое место в моей жизни вышли заботы гимназические — уроки, проверочные работы, ответы… Предвидение никуда не делось, я мог предсказывать для себя вопросы учителей, а когда затруднялся с ответами, просто расслаблялся, и ко мне приходило понимание, какой ответ в данном случае будет правильным. Честно говоря, такие внезапно открывшиеся способности потихоньку начали меня нервировать. Я боялся, что меня на этом поймают, и тогда положительное впечатление о Левском-первом (Митька учился, ясное дело, в той же гимназии и числился Левским-вторым), как о взявшемся, наконец, за ум ученике сменится у учителей неприязнью к выскочке, недопустимо рано начавшем пользоваться одаренностью. Но время шло, а никто, похоже, так и не понимал причину моих успехов в учебе. Да и оставалось той учебы с гулькин нос — неумолимо приближался июнь, а с ним вместе и выпускные испытания. К ним я готовился всерьез, не полагаясь на предвидение — мало ли… Вот бы еще научиться определять, следят ли на испытаниях за использованием одаренности и если следят, то как именно! А еще научиться скрывать свое предвидение…

Стоп. А чем это отличается от того, как скрывает свою одаренность неведомый стрелок-отравитель? Только тем, что ему такое удается, а я об этом лишь мечтаю? Ну да, только этим. То есть, если я научусь маскировать применение своего предвидения… То смогу хотя бы в принципе понять, как это получается у вора! Нет, с таким точно надо обращаться к отцу!

…Выслушав мой обстоятельный доклад (я, понимаешь, готовил его раз в пять дольше, чем понадобилось на изложение), отец молча размышлял пять минут. Я специально засек время по настенным часам, и когда боярин Левской нарушил свое молчание, даже удивился, что прошло именно столько времени — мне эти пять минут показались если и не вечностью, то уж никак не меньше, чем часом.

— Так, — только и смог сказать отец перед новым перерывом на раздумья, на этот раз продлившимся полторы минуты. — Так, — продолжил он с того же слова. — А попробуй-ка ты предвидеть, что я сейчас сделаю.

Я попробовал — не вышло, о чем я и доложил боярину. Мы попробовали еще несколько раз — и с тем же нулевым результатом. И тут меня осенило.

— Отец, — сказал я, — попробуй сделать то, что касается именно меня…

Едва я это произнес, как увидел отца, кидающего в меня карандаш. Увидел два раза — сначала мысленно и тут же наяву. Карандаш я, ясное дело, поймал, и что предвидел бросок, отцу похвастался. Дальше отец кидал в меня скомканные бумажки. Кидал то правой, то левой, то сидя за столом, то вставая, отходя к стене и к этажерке с книгами, к окну, к несгораемому шкафу, кидал снова карандаши, потом линейку, ластик, я уже боялся, что дойдет до чернильницы… Не все предметы мне удавалось поймать, но те, что не ловил, я почти всегда успевал отбить в сторону.

— Куда я собираюсь завтра? — неожиданно спросил отец.

Вопрос вроде не обо мне, но и по географии или словесности когда в гимназии спрашивали, тоже меня не касалось, но отвечал же… Я сосредоточился и понял, что знаю.

— В ресторацию Делиривиретта на встречу с генералом Пафнутьевым, — уверенно ответил я, даже понятия не имея, кто такой этот генерал.

Отец снова выпал из реальности. Минуты на две.

— Тебе придется повторить это при докторе Штейнгафте, — наконец сказал он. — Сможешь?

— Вот и увидим, — я изобразил из себя этакого философа, хотя был полностью уверен, что смогу. — Но тогда, наверное, и отца Маркела позвать надо?

— Хм, пожалуй, и правда, — согласился отец, придвигая к себе телефон.

Да-да, телефон. Не дикари какие, чай, в просвещенном девятнадцатом веке живем. Ну и пусть здесь самое его начало, а в моем прежнем мире телефон ближе к концу века появился, я же говорил уже, что наука и техника у нас тут развиваются вовсю, пусть и на магических артефактах.

— Дом доктора Штейнгафта… Здравствуйте, Рудольф Карлович, это боярин Левской… Да, в порядке… Спасибо, хорошо. Вы могли бы прибыть ко мне сей же час?.. Нет-нет, ничего такого… Мне необходимо мнение ученого человека в одном важном деле… Очень важном… Не беспокойтесь, я пошлю за вами экипаж… До встречи!

Примерно таким же оказался и разговор с отцом Маркелом и спустя пятнадцать минут священник был уже у нас, а еще через двадцать минут прибыл и доктор. Суть дела отец объяснял им без меня — для чистоты эксперимента мне пришлось на это время кабинет покинуть — а затем началось…

— Итак? — поставил вопрос отец, когда все по очереди вдоволь накидались в меня всякой мелочью, в основном все той же скомканной бумагой, а на полу тут и там валялись бумажные комки, карандаши, ластики, линейки и даже несколько монет.

Доктор и священник переглянулись между собой, и Штейнгафт ответил первым:

— Я никаких признаков магии в действиях Алексея Филипповича не обнаружил.

— И я тоже, — было странным слышать растерянность в громоподобном голосе отца Маркела.

— Нужно провести правильный эксперимент с применением соответствующих артефактов, — осторожно предложил доктор. — Не зная причины вызова, я не взял с собой все артефакты, необходимые для такого случая.

— Монахов бы еще позвать, — задумчиво добавил отец Маркел.

— Хорошо, — после недолгих раздумий ответил отец. — Только мне надо будет предварительно поговорить с архимандритом Власием.

А вот это… Вот это вообще… Архимандрит Власий был настоятелем Иосифо-Волоцкого монастыря — кузницы кадров официально как бы и не существовавшей православной инквизиции. А значит, и монахи будут те самые, которые умеют и магию блокировать, и еще много чего такого, о чем говорить принято только среди своих и только шепотом. Вот это я попал… Или нет? Никакого криминала ни за мной, ни за тем Алешей, что жил в этом теле до меня, не числится, но вот опознать мою иномирную душу они, может, и смогут. А может, нет. И ведь не проверишь, пока не попробуешь… Уж больно непредсказуемыми тут могут оказаться последствия. Похоже, все-таки попал. Блин, вот же гадство какое! Да я и сам дурак, кто меня за язык тянул предлагать боярину позвать Маркела?! Ладно, все равно я тут ничего не решаю, придется как-то выкручиваться из этих проблем по мере их поступления…

Доктор подобрал с пола карандаш, что-то написал на листе бумаги и передал его отцу. Прочитав, боярин Левской в очередной раз задумался, приписал несколько слов рядом и передал листок священнику. Тот сделал свою приписку и вернул бумагу отцу. Отец кивнул, черкнул еще что-то и показал бумагу Штейнгафту так, чтобы он и отец Маркел текст видели, а я нет. Конспираторы… Только толку от этой конспирации ноль целых и столько же десятых. Пусть и не видел я, что они там пишут, но прекрасно это знал — опять сработало предвидение.

«Может быть, следует рассказать А.Ф. всё?», — написал доктор Штейнгафт.

«Как считаете, отец Маркел?», — приписал боярин Левской.

«Полагаю преждевременным», — ответил священник.

«И то верно. Расскажу ему позже», — заключил отец.

Ну вот, что и требовалось доказать. Отец и правда знает обо мне то, чего не знаю я сам. И не только он, но и доктор со священником тоже. А что могут знать одновременно отец, доктор и священник? Правильно, именно обстоятельства моего рождения. Вот только прочитать их знания своим предвидением у меня не вышло. Зато я могу на этом сыграть, показав отцу, что пользу от моей новой способности может иметь и он. Вот тогда призом в этой игре как раз и станет удовлетворение моего любопытства.

— Ах вот ты куда спрятался! Читаешь, сидишь? Глазки-то себе еще не сломал? — голосок Иринки Волковой звучал, как обычно, этак по-доброму насмешливо, но я, честно говоря, вздрогнул. Сидишь тут, понимаешь, читаешь, углубился в чтение настолько, что малость выпал из окружающей действительности, а тебя так неожиданно и безжалостно в эту самую действительность возвращают.

— А что, надо, чтобы сломал? — изобразил я непонимание. Честно сказать, вторжением Ирины в библиотеку я доволен ни капельки не был, но прекрасно понимал, что быстро и легко отделаться от общения с родственницей у меня не выйдет.

— Ну что ты, что ты! — деланно испугалась сестрица. — Мне ж Господь братиков да сестриц не послал, а двоюродных один ты, считай, и есть. Васька — бестолочь, Митька мал еще, а Танька вообще дитенок… Если еще и ты слепеньким останешься, как же я жить-то на свете буду?

— Вот выйдешь замуж, муж тебя быстренько и утешит, — я еще и подмигнул по-хитрому.

Иринка мечтательно закатила глазки.

— Ну-у-у… Муж-то утешит… — судя по приоткрытому ротику и затуманенному взору, она не прочь была утешиться хоть прямо сейчас, — Только его ж еще найти надобно…

— Куда наш мир катится? — я тяжко вздохнул. — Такая невестушка, а женихов и нету…

— Женихи-то есть, — Ирина наградила меня благодарной улыбкой и присела рядом. — Да толку с них…

— Что, прямо никакого? — не скажу, что мне было очень интересно, но разговор приходилось поддерживать.

— Ох… Ну как тебе сказать… — сестрица устроилась на диванчике поудобнее, причем ей оказалось удобным плотно прижать свое бедро к моему. Знаем мы такие удобства… — Княжич Чавчавадзе, например. Княжной, а там и княгиней зваться, оно, конечно, и неплохо, даже с такой фамилией, но там же княжество — смех один, у нас охотничье угодье больше.

Права сестренка, ох как права… Грузинские, да и все вообще кавказские князья громкими титулами похвалиться могли, а вот богатством и размерами вотчин— как-то и не особо.

— Боярич Маковцев, — продолжала Иринка, — балбес хуже Васьки, все норовил меня прилюдно потрогать, где не положено, да глазищи свои бесстыжие вылуплял, только что слюни не пуская…

Что-то Иринка сегодня добрая, прямо сияющий образец милосердия и человеколюбия. Назвать Борьку Маковцева балбесом, на мой взгляд, значило самым бессовестным образом ему польстить. Пересекался я с ним всего-то раза четыре, Бог миловал, но стойкое впечатление о нем, как об умственно неполноценном у меня сложилось. Куда только Боярская Дума смотрит? Почему не запретит этому дебилу жениться? Ведь были же прецеденты, пусть и нечасто! Хотя с деньгами и влиянием Маковцевых принять такое решение там будет ох как непросто…

— Боярич Милованов и собой хорош, и обходителен, и знатен, да вот с наследством его Бог сильно обидел, — сестрица явно вознамерилась дать развернутый анализ потенциальных женихов. И опять она права, не везло последним двум поколениям Миловановых с вложением денег, ох как не везло… На что вообще они надеялись, пытаясь женить сына, я так и не понимал. Невеста-бесприданница не нужна им, их наследник не нужен родителям богатых невест — положение, как говорится, хуже некуда. — Вот Мишенька Пушкин, это да! — с восторженным придыханием закончила боярышня Волкова.

— Губу покажи, — сказал я. Иринка приоткрыла ротик, получилось у нее… Очень возбуждающе получилось.

— Не дура, — отметил я. Да уж, не дура. Наследник Пушкиных и умен, и собой куда как хорош, и род там знатный, а наследство вообще всем на зависть, что в немалых деньгах, что в обширнейшей недвижимости. Вот только в силу всего перечисленного выбирать будет он, а не его. И выбирать очень и очень тщательно и придирчиво, потому что вокруг этого суперприза на брачном рынке пол-Москвы своих дочерей старательно пасет, куда уж тут владимирским Волковым…

— Ах ты ж, нахал! — дошло до Ирины не сразу, зато когда дошло, реакция оказалась еше какой бурной. Попытки сестры меня поколотить я, конечно, решительно пресек путем заключения ее в объятия с фиксацией рук, но подержать пришлось долго, прежде чем она утихла. Но вот ее тело наконец расслабилось и пришлось девушку отпустить. Пусть и не очень хотелось.

— Что хоть такое читаешь-то? — меняя тему, поинтересовалась Иринка.

А читал я «Опыт исследования географического распределения магических проявлений» Вильгельма Левенгаупта, настоящей живой легенды научного мира. Полвека назад сей ученый муж, тогда еще студент Фрайбургского университета, вместе с одиннадцатью другими такими же молодыми, но не в меру амбициозными студентами из Фрайбурга, Гейдельберга и Мюнхена написал «Манифест магиологии», провозгласивший создание ни больше, ни меньше, как новой науки, целью которой объявил раскрытие тайны появления магии в мире, для чего поставил задачу накапливать и систематизировать знания о магии, дабы впоследствии на основе анализа этих знаний найти требуемую истину. Научное сообщество встретило манифест гомерическим хохотом, особенно веселясь тому, что публично провозглашен он был в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», причем сначала это провозглашение ознаменовалось массовой дракой между собравшимися там студентами и остальными посетителями, недовольными шумным и нахальным поведением молодежи, а затем рота солдат, присланная навести порядок, в полном составе получила по мордасам от студентов и добропорядочных бюргеров, объединившихся перед лицом общего врага. На радостях победители сумели уговорить хозяев заведения выставить им пива бесплатно и побольше, а дальше началось то, что газеты обычно именуют бесчинствами. Порядок удалось восстановить только к ночи, когда на помощь многострадальной роте пришли еще две роты пехоты и полуэскадрон легкой кавалерии.

Громче всех смеялись в Англии, бывшей в то время мировым центром научной мысли. Именно в Лондоне печатали многотысячными тиражами и на многих языках листки с обидными карикатурами и едкими фельетонами на тему «пивного манифеста», как сразу же обозвали его островитяне, а потом завозили их на континент, но тут, как говорится, нашла коса на камень. Как-то неожиданно быстро выяснилось, что в противостоянии тонкого британского юмора и убийственной британской сатиры с немецкой рассудительностью уверенно побеждает сумрачный тевтонский гений. Баварский король Максимилиан, вникнув в обстоятельства дела и посовещавшись с министрами, начал действовать решительно, хотя и непредсказуемо. Сначала за одни сутки как по мановению руки из газет исчезли упоминания об ограбленных прохожих и обесчещенных девицах, затем хозяевам «Бюргербройкеллера» по-тихому выплатили компенсацию за понесенный ущерб, а потом смутьяны-студиозусы были без особого шума направлены в научные экспедиции, причем в места, крайне далекие от баварской столицы, что официально подавалось как высылка из Мюнхена зачинщиков и наиболее злостных участников прискорбных беспорядков. Через несколько лет молодые люди вернулись домой заматеревшими исследователями, а самое главное, привезли столько интереснейших наблюдений и редкостных артефактов, что германское научное сообщество дружно ахнуло, и отмечать десятую годовщину пивного манифеста все в тот же «Бюргербройкеллер» явились не только сами участники исторического события со смотрящими им в рот студентами, но и многие заслуженные профессора. В итоге магиология стала интенсивно развивающейся наукой, а Оксфорд и Кембридж как-то быстро перестали быть оплотами мировой научной жизни, уступив это звание Гейдельбергу, Фрайбургу, Мюнхену, Берлину и даже полузахолустному Бонну. Тот же Левенгаупт, чья книга лежала сейчас передо мной на низком столике, считался сегодня одним из столпов современной науки, но вот к самой этой книге, вышедшей двенадцать лет назад, отношение было, мягко говоря, неоднозначным, причем не только со стороны научного сообщества, но и со стороны властей многих уголков мира.

В своем труде Левенгаупт поделил мир на три с половиной десятка областей, в каждой из которых выделил свои неповторимые особенности проявления магии, кратенько (ну так, страниц по тридцать-сорок) эти особенности описал и обосновал их особенностями народов, эти области населяющих. И вот уже эти обоснования вместе с описаниями народов некоторым правителям пришлись совсем не по нраву. В итоге Китай, Корея и Япония запретили торговать на своей территории подданным всех вообще германских государств, Испания и Португалия предприняли демарш, отозвав на неопределенный срок послов из Мюнхена, а в одной из британских колоний Северной Окказии, точно не помню, в какой именно, местный суд, прозаседав аж четыре дня, даже выписал ордер на арест Вильгельма Левенгаупта, «ежели и как только названный Левенгаупт вступит на землю колонии».

Ученый же мир оказался шокирован утверждением Левенгаупта об уникальности и неповторимости особенностей проявлений магии в некоторых областях, а также сделанным из этого выводом о принципиальном характере таких различий. Многие ученые мужи разочарованно обвиняли Левенгаупта в том, что он, будучи одним из основоположников магиологии, фактически сам же ее и хоронит, поскольку из его выводов следует, что обнаружить единую причину появления магии в нашем мире невозможно. В ответ Левенгаупт выпустил отдельной книжкой статью «От многообразия к единству», где объяснял, что магиология еще только начала свой путь, и в данный исторический момент все еще пребывает в стадии накопления знаний и в самом начале их правильной систематизации. В той же статье Левенгаупт предсказывал, что на определенном этапе развития магиологии количество собранных ею знаний непременно перейдет в качество, и таким образом первопричина появления магии будет, наконец, открыта и установлена.

Спросите, за каким хреном мне вдруг понадобилась сия высокоученая премудрость? Да вот, попалась цитата в учебнике, решил глянуть по диагонали, что за Левенгаупт такой, и попал… В прошлой жизни приходилось иногда иметь дело с немецкими каталогами и справочниками, это, конечно, что-то с чем-то. Как говорила одна знакомая искусствоведша, где немцы составили каталог, можно лет десять ничего не делать, только пользоваться. Вот примерно то же самое я встретил и у Левенгаупта, да еще и изложенное на редкость толково и понятно. В общем, книгой я самым натуральным образом увлекся. Впрочем, объяснить сестрице непреходящую ценность бессмертного труда великого ученого у меня не получилось. Выслушав восторженные характеристики, на которые я не поскупился, Ирина только поморщилась.

— И охота же тебе, братец, такую скукотень беспросветную читать, — сестрица принялась обламывать мне весь интеллектуальный кайф. — Так ведь и в дом скорби попасть можно…

Упершись мне в плечо упругой грудью, Ирина потянулась к книге с явным желанием ее закрыть или хотя бы отодвинуть от меня подальше. Вложив закладку, книгу закрыл я сам.

— Можешь предложить что-то поинтереснее? — прошептал я ей в нежное ушко и немедленно его поцеловал. Не встретив даже намека на сопротивление, поцеловал еще раз и потихоньку начал распускать руки, обняв сестрицу и прижав к себе. Ирина заворочалась в моих объятиях, но пыталась не вырваться из них, а лишь устроиться поудобнее. Ну, такое желание я мог только приветствовать, поэтому стал девушке помогать, и через полминуты она уже сидела у меня на коленях, а еще через столько же мы самозабвенно целовались…

Легкость и податливость, с которыми Иринка принимала мои ласки, только распаляли обуревавшее меня желание. Тихие охи и ахи сестрицы, под которые я тискал ее груди, перемежались с моим нетерпеливым сопением, сопровождавшем попытки запустить руки ей под платье.

— Пойдем к тебе, сюда сейчас горничная убираться придет, — вяло отбиваясь, сказала Иринка. Ничего себе, она порядки в доме лучше меня знает!

Хотелось рвануть бегом, однако же пришлось идти чинно и с достоинством, мало ли, вдруг кто по пути попадется? Но едва закрылась за нами дверь моей комнаты, как я буквально набросился на Иринку.

— Ты что это, а?! — мои попытки вновь залезть ей под платье встретили самое активное сопротивление. — Никак насильничать меня удумал, арап бессовестный?!

Мне удалось-таки завернуть Иринке подол, и уже скоро, путаясь в складках и оборках шелка и атласа, добрался-таки до завязок трусиков. Ну да, завязок, резину тут пока что не изобрели…

— Алешка, мне же замуж выходить! — с возмущенным шепотом Иринка принялась вырываться из моих рук. Это она зря…

— Да не бойся ты, никакой муж не подкопается, — понимая, что одними уговорами и обещаниями тут не обойдешься, я лишь усилил натиск. Дальше все пошло, как в анекдоте о жителях Митина, ушедших на митинг, и жителях Петина, ушедших сами понимаете куда.

— Ну ты… ты… — Иринка так сразу и не смогла высказать, что хотела, и только после того, как с моей помощью ей удалось привести в порядок свое одеяние, наконец выдала: — Насильник поганый! Эфиоп! Турка недобитый! Думаешь, тебе это так просто сойдет?

— Да что ты, что ты! Нет, конечно, не думаю, — покаянно признался я. — И кара будет страшной… В следующий раз ты полезешь ко мне первая, — закончил я, адресуя Ирине самую плотоядную ухмылку, какую сумел изобразить.

— Нахал, — отметила сестрица. — Дикий, невоспитанный и самонадеянный нахал. Но…

— Но? — поинтересовался я.

— Но… — Иринка обвила меня руками и продолжала уже на ушко, — но мне понравилось. Умеешь, да. Где ты, кстати, такому научился? — с этими словами она ловко выскользнула из объятий, в которые я опять попытался ее заключить.

— Где научился, там тебя, к сожалению, не было, а меня уже нет, — со вздохом ответил я. — Но ты заходи почаще, поучимся еще.

— Я ж говорю — нахал, — заключила Ирина. — Вот узнал бы у хапника своего, где Лидия живет, да ее бы такому и учил. Она-то уж точно против не будет. Ладно, пойду я, а то матушка, глядишь, меня хватится… Нет-нет, — она легким взмахом руки пресекла мои попытки ее проводить. — Сама уж дойду, не хватало еще, чтобы нас с тобой сейчас увидели.

И вот что это было? — недоуменно спросил я сам себя, когда Ирина ушла. Ну что хотелка у боярышни Волковой работает вовсю, это понятно. Но как-то все это получилось… Даже не знаю, какое тут подобрать слово. Как-то неправильно. Да, именно неправильно. И не в моральном плане, а вообще… Не так оно должно было случиться. Это я должен был напирать и давить, а не Иринка доводить меня до того, что я на нее накинулся. Это мне надо было увести ее из библиотеки к себе в комнату, а не ей меня. Да и не только это. Что-то еще неправильное было…

Да блин же горелый! Предвидение! Мое, чтоб его, новообретенное предвидение! Где оно все это время отсиживалось и почему ни разу не проявилось?! Это что, оно вообще кончилось или теперь только с Иринкой работать не будет?! Срочно, срочно надо проверить! Так, спокойно, спокойно, сегодня же и проверю, обязательно проверю… Еще что? Что-то же еще было, кроме отключившегося предвидения? Или не было? Думай, голова, думай!

Голова честно и старательно думала, но пока что без особого успеха. Кстати, а ведь Иринка, зараза такая, права — с Лидией такое прошло бы вообще на ура… Стоп, да вот же оно — то, что кроме предвидения! Лидия! Откуда, спрашивается, боярышня Волкова знает про ее брата и моего хапника, если я никогда, да-да, именно что никогда ей о нем не рассказывал?!

…Так а что это за дверью? О, даже не что, а кто! Старшенький пожаловал. Ну вот, работает, значит, предвиденье-то! А я уж испугался…

— Алешка, чтоб тебя! — Васька вломился ко мне с перекошенной от злости мордой. Назвать это лицом как-то язык не поворачивался. — Ты! Ты что тут с Ириной устроил?! Я тебя, гаденыш, сейчас!..

От слов Васька немедля перешел к делу. Он выбросил вперед правую руку, по-хитрому пошевелил пальцами, я увидел, как от них ко мне понеслась ударная волна и… и ничего. Меня не стукнуло, не отбросило, не уронило. Мне даже щекотно — и то не стало.

Мы с Васькой пялились друг на друга как два идиота. Глядя на него, я как будто видел в зеркале себя — такие же глаза по шесть копеек, такой же бессмысленно разинутый рот, такие же безуспешные попытки похлопать ушами. Конечно, причины столь неприглядного вида у нас принципиально различались — братец не мог понять, почему не сработала примененная им магия, я не мог вспомнить, чтобы выставлял какую-то защиту. Разным оказалось и продолжение — Васька начал выражать свое недоумение словами, а я молчал. Поэтому дураком в данной ситуации выглядел он, а не я. Эх, жаль, отец не видит…

— Это… это что? Это… как? — кое-как выдавил из себя Васька.

— Ты о чем, Вася? — изобразил я искреннее удивление.

— Ну… Это… Я ж тебя мануалом ударил…

— Ударил? — интересно, он понимает, что я над ним откровенно издеваюсь? — А что ж я тогда никакого удара не почувствовал?

— Зубы мне не заговаривай! Я ж видел, что у меня не получилось!

— Так, может, в том и дело, что ты сам толком не смог? А на меня теперь сваливаешь…

Пока Васька соображал, что ответить на такой выпад, обстановка начала меняться совсем в другую сторону. Сейчас, судя по моим ощущениям, все станет куда серьезнее…

— Что здесь происходит?! — боярин Левской окатил нас таким тяжелым взглядом, что не знаю как там Ваське, а мне стало не по себе. Отец явно не в духе, и надо как-то спасаться…

— Мы с Василием повздорили, он хотел было стукнуть меня мануалом, но в последний момент удержался, — четко доложил я, краем глаза заметив благодарный взгляд Васьки. Хех, думает, я его спасаю? Фигушки, я себя спасаю…

— Василий? — отец повернулся к нему.

— Да, отец, так все и было, — подтвердил братец.

Отец недоверчиво оглядел нас обоих, ненадолго призадумался и вынес решение:

— Алексей, сидишь в комнате и пока не разрешу, никуда не выходишь. Василий — со мной.

Так, меня можно поздравить. Два раза поздравить, я бы сказал. Нет, даже три! Ко мне вернулось предвидение, которое куда-то делось, пока я занимался Иринкой — это раз. И Ваську я почувствовал, и отца, и Васькину попытку меня шарахнуть. У меня, уж сам не знаю как, получилось закрыться от магического удара — это, стало быть, два. Разбираться, конечно, со столь вовремя проявившейся способностью, придется, но сам факт радует. Ну и, похоже, удалось перевести стрелки на Ваську, раз отец его первым на ковер вызвал — это как раз три. Так что принимай, Алексей Филиппович, поздравления!

Долго, впрочем, наслаждаться самолюбованием мне не пришлось. Опять приперся Васька и передал, что меня желает видеть отец.

— Это правда, про то, что у тебя с Ириной было? — сесть отец не предложил. Так, значит будет что-то вроде выволочки…

— Было, да, — максимально бессодержательно признал я. Не хватало еще в подробности вдаваться…

— Ты хоть понимаешь, что раз Василий это почувствовал, то и ее родители могли?! — отец понемногу начал закипать. — Ты вообще чем думал в это время?!

— Если бы Волковы почувствовали, они бы сейчас уже или меня били, или тебе жаловались, — сказал я.

— Хм, — отец ненадолго задумался и логику в моих словах явно увидел. — Да и то верно. А с Васькой что у вас получилось?

— Да то и получилось, — я пожал плечами. — Хотел меня стукнуть и то ли передумал, то ли не смог. Я предпочитаю считать, что передумал.

— Почему? — заинтересовался отец.

— Брат все-таки, — пускай боярин Левской теперь сам пытается понять, что я имел в виду. То, что из-за братских чувств Васька не смог меня ударить (хех, кто бы поверил?), или то, что из тех же чувств я о нем хорошо подумал.

— А мне Василий другое сказал. Что это ты от удара закрылся, — отец пристально посмотрел на меня, показывая, что ложь тут не прокатит. Ну и ладно, мне скрывать нечего и лгать никакой необходимости нет.

— Я не закрывался, — сказал я. — Во всяком случае, не закрывался целенаправленно. Я вообще ничего не делал и не ощущал. Видел своим предвидением, как на меня пошла ударная волна и как она пропала. Исчезла. А почему исчезла — не знаю.

— Не лжешь, — кажется, отец этому удивился. — Ну и ладно, — как-то уж сразу успокоился он. — Значит, так. С Ириной чтобы это у вас был первый и последний раз. Узнаю, что нет — тебя накажу, а Волковых придется попросить из дома. Сам понимаешь, мне такой позор ни к чему и радовать Миловановых или, тем более, Маковцевых такими нестроениями в нашем роду я совершенно не хочу.

Да уж… Что Миловановым, немало денег потерявшим как раз из-за конкуренции с заводами Левских, что Маковцевым, отчаянно оспаривавшим позиции Левских в Боярской Думе, любые наши проблемы пролились бы бальзамом на душу.

— Ты, Алексей, в этом отвечаешь за всех Левских, — продолжил отец. — Привыкай. Волковы, какими бы они ни были, наша родня. И нечего им девку перед замужеством сладостями кормить, пусть муж кормит.

М-да. Припечатал, так припечатал. Теперь не ввернешь пару слов про совсем не братские чувства, что питает Васька к Иринке, нехорошо такое доносительство смотреться будет что после моих слов, что после отцовых…

— Что Василий от этой свербигузки[4] того же хочет, я знаю, — усмехнулся отец. Он что, мысли читает?! — И ему я тоже запретил. Иди, Алексей. Иди и не подводи нас.

Я и пошел. К себе? Нет, в библиотеку. Раз уж боярышня Волкова отвлекла меня от Левенгаупта, к нему я и вернусь. Теперь, к сожалению, уже не отвлечет…

Не увидев книги на столике, где я ее оставил, я не удивился. После нашего ухода тут действительно убирались, так что и книгу поставили на полку. Но и на полке я ее не нашел. На месте, с которого, как я точно помнил, я ее брал, стояла совсем другая книга. Та-а-ак… Вообще-то, это проходило по части невозможного. Чтобы в нашей библиотеке книга стояла не на месте, сначала небо должно было упасть на землю, а ничего похожего пока вроде бы не случилось.

Тупо оглядывая полки, я зацепился глазами за торчащую закладку, и, подойдя поближе, увидел пропажу. Стоял Левенгаупт мало того, что не на месте, так вообще в другом стеллаже. Интересно, — подумал я, усаживаясь на диван и раскрывая книгу…

Оказалось, однако, что я даже не предполагал, насколько все будет интересно. Только вот интерес этот был, весьма, хм, своеобразным, не сказать бы грубее. Читать я не смог. Сначала буквы почему-то отказывались складываться в слова. Они плясали, кривлялись, прятались друг за дружку, перебегали с места на место, напрочь отказываясь выполнять свою функцию— хранить и распространять информацию. Я человек упорный, и мне, пусть и с изрядным трудом, все же удалось заставить их перестать обезьянничать и встать по своим местам.

М-да, лучше бы не удавалось. Прочитав всего-то пару абзацев, я испытал массу ощущений, ни одно из которых приятным не назовешь. Меня бросало то в жар, с ручьями пота, стекающими по лицу и телу, то в холод, аж до озноба и выстукивания зубами монотонной чечетки. Мои руки и ноги сводились судорогами, ступни немели, пальцы рук начинали дрожать как у заслуженного алкоголика. И под конец свело живот с такой силой, что я едва успел добежать до уборной, где и провел почти полчаса, страдая от жестокого поноса. Что со мной было бы, прочти я хотя бы пару страниц, я и представлять себе не стал, чтобы опять не пробрал понос со страху. Вернувшись в библиотеку, книгу я обнаружил в том же виде, в каком оставил — раскрытую и лежащую на столике. Осторожно взглянув на разворот, я вновь увидел пляшущие буквы, и продолжать повторный эксперимент не стал, а то ведь на этот раз могу и не добежать… Стараясь не смотреть на текст, я закрыл книгу и…

И ничего не почувствовал. Не сказать, что мне стало прямо так уж хорошо, но и плохо не было. Просто обычное состояние, такое же, например, как то, в котором я сюда пришел. Поставив книгу на законное место, я покинул библиотеку и поднялся к себе.

Да, дела… Книгу, похоже, инкантировали так же, как и тот взвар. Ну разве что девок голых не видел, да и то, может, потому лишь, что никого женского пола рядом не было. Да и вообще, похоже на то, что целью неведомого заклинателя было не столько нанести мне какой-то вред, сколько просто не дать мне читать эту книгу. Тогда почему он поставил заряженную книгу не на место? Нелогично как-то… Хм, может, просто не знал, где оно, это самое ее место? Да, скорее, что так. Ох ты ж, Левенгаупт, немецкая твоя душа, что же такого ты написал, что не дают мне тебя читать? В любом случае, узнать теперь это можно только двумя способами — либо прочтя книгу где-то в другом месте (интересно, есть ли она в гимназической библиотеке?), либо отнеся наш экземпляр отцу Маркелу или доктору Штейнгафту на снятие инкантации. Лучше, наверное, отцу Маркелу, мне почему-то казалось, что его, в отличие от доктора, будет легче уговорить не сообщать о моей просьбе боярину Левскому.

Сохранить этот случай в тайне от отца я хотел по двум причинам, обусловленным двумя сторонами моей нынешней натуры. Как пятнадцатилетний мальчишка, я мечтал сам разобраться, почему мне не дают читать Левенгаупта, и доложить отцу, а заодно и губному приставу Шаболдину готовый результат. Вот, дескать, какой я умный, и не просто умный, а еще и успешный. А вот как взрослый мужчина, я понимал, что не все тут так прямо и просто, поэтому лучше сначала я сам разберусь, а уж потом подумаю, что из этого говорить и кому.

Что тут такого непростого? Да то, например, что в деле совершенно очевидным образом замешана Иринка. Увела она меня из библиотеки специально, или же кто-то за нами следил и воспользовался представившимся случаем, это, конечно, вопрос принципиальный, но вот то, что без ее вольного или невольного участия зарядить книгу было невозможно, это не вопрос вообще. О том, что сестрица наслаждалась со мной, зная, что в это время мне готовят такую пакость, думать, честно говоря, не хотелось, но и исключить этот вариант было тоже нельзя.

Кстати, об Ирине. Делайте со мной что хотите, но я пребывал в полной уверенности, что отец ввел и Волковых в курс похождений их доченьки. Что и как он им сказал, предположить не возьмусь, но, как говорится, «сучка не восхочет — кобель и не вскочет», и чтобы не допустить продолжения банкета, не только отцу надо придерживать нас с Васькой, но и Волковым следить повнимательнее за своей, хех, свербигузкой. Хорошее словцо отец подобрал — вкусное и точное. Опять же, никуда не делся и вопрос о том, откуда боярышня Волкова узнала о Ваньке Лапине. Хотя… Я же не один тут живу, и могла же она и с Митькой пообщаться, пусть и считает его маленьким еще? А он вполне мог безо всякой задней мысли и про Лапина ей сказать. Пожалуй, стоит проверить… Только не сейчас, а завтра.

…Как говорится, сказано — сделано. На следующий день в гимназии я отловил Митьку на перемене и быстренько его расколол. Все так и было — младшенький с гордостью похвастал сестрице, что Алеша теперь в гимназии уважаемый человек, самого Селиванова-первого два раза поколотил, собственным хапником обзавелся, а хапник этот еще и оказался братом той самой Лидии, что за Алешей ухаживала, пока он раненый лежал. Ну да, нормально все, так что и зла на Митеньку я не держал, и самооценку себе повысил — предположение оказалось правильным.

Выпускные испытания неумолимо приближались. Собственно, учиться осталось всего-то неполную седмицу, дальше три дня на подготовку к первому испытанию, и пойдет-поедет. Первым в программе испытаний стояло написание сочинения. Из предложенного списка тем я выбрал «О проявлении нравственного начала в истории», собираясь удивить учителей несколько необычным для этого мира взглядом на исторические процессы — репутацию редкостного умника укреплять надо не только дома. Засесть за проработку сочинения, чтобы потом написать его быстро, я решил сразу, как вернусь домой, но поначалу пришлось зайти к отцу Маркелу с заряженной книгой. Рассудив, что если ее не открывать, то и бояться нечего, я взял Левенгаупта с собой в гимназию, но на всякий случай на время своего там нахождения отдал книгу Лапину, а после уроков забрал и отправился в храм.

Была у меня мысль сказать священнику, что отца и Шаболдина я, дескать, в известность уже поставил, но, поразмыслив, я от нее отказался. Обойдусь без вранья.

— Значит, говоришь, пусть вор помучается неизвестностью, глядишь, и зашевелится? А Борис Григорьич тут его и схватит? — суть моей задумки отец Маркел схватил, что называется, на лету. Я наклонил голову, соглашаясь.

— А подумал ли ты, сын мой, что вор, потеряв голову, сдуру может опять за ружье взяться? — м-да, не подумал. То есть, конечно, подумал, но для себя решил, что вряд ли. Тем более, в тот раз ружье он бросил, комнаты слуг шаболдинские подчиненные и гласно, и негласно обыскали, а все, что вносилось в дом, тщательно проверялось. Примерно так я и изложил отцу Маркелу свои соображения.

— Ладно, сыне, невелика беда. Сам не додумал — найдется кому подсказать. Не зря говорят: «Ум — хорошо, а два — лучше», — назидательно, но миролюбиво сказал священник. — Иди, а я посмотрю, что с книгой твоей сделать. А отцу про книгу скажи, не утаивай.

Домой я явился как раз к обеду. Боярышня Волкова сидела за столом вся такая тихая и скромная, а боярыня Волкова периодически бросала на нас с Васькой взгляды, полностью соответствующие ее фамилии. Да уж, досталось Иринке, не иначе…

После обеда я отправился к Ваське. Вчерашний втык от отца внес в голову моего старшенького братца временное прояснение, так что поговорили мы нормально, без подколок и претензий. Васька, оказывается, вчера уловил исходившие от сестрицы чувства, коими она с моей помощью была переполнена, и сильно удивился, а потом и возмутился, почуяв меня рядом с ней, ну и поперся ко мне разбираться. Что ж, на будущее придется иметь в виду эту его способность…

А закончился день очередным совещанием в отцовском кабинете. Пока ждали припозднившегося отца Маркела, я доложил боярину Левскому и губному приставу Шаболдину о происшествии с книгой, заодно поделившись с ними надеждами на вывод неизвестного вора из равновесия, меня слегка пожурили за недостаточную продуманность плана, но в целом согласились с моими соображениями и приняли план за основу. Вот тут и прибыл отец Маркел, да не один, а с доктором Штейнгафтом.

— Держи свою книгу, — отец Маркел положил Левенгаупта на стол. — Теперь она чистая. Вот только… — он повернулся к доктору, сделав приглашающий жест.

— Отец Маркел, — в качестве ответной любезности доктор обозначил поклон в сторону священника, — пригласил меня исследовать инкантированную книгу перед ее экскантацией. Ваше сиятельство, господа, я должен сообщить вам, что взвар и книгу инкантировали разные одаренные.

В кабинете воцарилось тягостное молчание…

Губной пристав Шаболдин с шумом втянул воздух между зубами и медленно выдохнул через нос. Хороший способ заменить матерный загиб — и от ругани удержался, и окружающим все более чем понятно. Ну да, Шаболдину можно посочувствовать — он одного-то прячущегося одаренного никак не найдет, а теперь двоих искать придется.

— Должен, однако, заметить, — продолжил доктор, — что тот, кто инкантировал книгу, был намного слабее того, кто инкантировал взвар. Вам, господин губной пристав, будет легче найти этого второго, а он, будучи пойманным, не замедлит выдать своего сообщника.

— Спасибо, Рудольф Карлович, — Шаболдин несколько повеселел.

— Ищи, Борис Григорьевич, ищи вора. Тьфу ты, воров теперь уже, — прочувствованно сказал отец. — А ты, Алексей, пока не отвлекайся от выпускных испытаний. Левенгаупта этого я сам почитаю, поищу, что там такого, от чего тебя отлучить хотели.

На том и закончили. Интересно, почему и отец пытается отвадить меня от Левенгаупта, пусть и не так радикально, как неведомый инкантатор? Действительно озабочен, с какими оценками я закончу гимназию, или тоже считает, что в книге я увижу что-то, что мне знать, по его мнению, пока не надо? В общем, рано или поздно разбираться с этим придется. Лучше бы, конечно, не рано и не поздно, а в самый, как говорится, раз, но это уж как получится. Во всяком случае, я решил пока что сосредоточиться на выпускных испытаниях, благо, как раз и время подоспело.

Сочинение мое, как я и надеялся, «выстрелило». Официально я получил за него оценку «отлично», неофициально же учитель словесности Кирилл Матвеевич подозвал меня после объявления оценок и выразил уверенность, что еще не раз услышит о моих достижениях на ниве философии, но при этом надеется, что к государственному управлению я никоим образом причастен не буду. Оно и понятно — раскрытие темы я сдобрил изрядной порцией прагматизма, приправил парой мыслей, несущих хороший такой заряд здорового цинизма, и украсил утверждением о том, что нравственное начало в международных отношениях должно иметь по возможности взаимный характер. Последнюю мысль я не стал развивать до обоснования зеркальных по содержанию мер в отношении противника, действующего безнравственно, но учителя же умные, они понимают. Вот и словесник понял. Но вообще, я это посчитал тревожным звоночком. Вряд ли здешние политики все поголовно прекраснодушные идиоты, но почему-то в гимназии насаждается именно такое вот прекраснодушие. Кому как, а по мне, ни к чему хорошему это не приведет. К реальной жизни надо готовить гимназистов, а не забивать им головы этакими мечтаниями…

Работу по математике я сдал с оценкой «очень хорошо». Обидно, мог же и на «отлично» решить, но в одном задании слегка ошибся.

С Законом Божиим получилось похуже — пришлось довольствоваться оценкой «хорошо», и ту, если честно, натянули. Ну что поделать, в прошлой жизни я вообще был от этого далек, и даже обстоятельства моего попадания в этот мир не сильно помогли. В любом случае, «хорошо» — это хорошо, уж прошу прощения за тавтологию.

Устное испытание по словесности, немецкий и даже латынь я влегкую сдал на «отлично». Это и понятно, с языками у меня всю мою прошлую жизнь легко было.

Изучать здешнюю историю и естественную историю с основами магии мне было настолько интересно, что и сдал их обе на «отлично». Все-таки, когда учишься с удовольствием, и результат соответствующий.

Географию и физику сдал без особых затруднений, только вот получил по обеим дисциплинам лишь «хорошо». А что вы хотите — физика тут совсем не та, что я когда-то учил, здесь она, по крайней мере, на уровне гимназии, идет как что-то среднее между собственно физикой, химией и магией, а география… География тут тоже своеобразная, изучается в комплексе собственно географических, политических и экономических характеристик каждой отдельно взятой области Земли.

Сдать логику получилось опять-таки на «хорошо». Наука для меня новая, но после математики и латыни пошла легко.

После экзаменов, тьфу ты, испытаний, меня вызвали к директору, и Антон Дмитриевич, поздравив меня с успешным завершением, напомнил мне, что испытание на одаренность, которое я проходил при окончании второго класса, наличие этой самой одаренности подтвердило, сообщил, что теперь мне предстоит нечто более серьезное — определение ее разряда, и назначил это испытание на завтра.

Явиться к испытанию надлежало натощак и спать перед ним не более шести часов. Некомфортно, да, но что поделать… Проводил испытание учитель естественной истории Станислав Кондратьевич Белецкий, при участии директора, гимназического инспектора (что-то вроде замдиректора по режиму в привычной мне терминологии) и законоучителя отца Евлогия. Мне дали шар примерно с мяч для большого тенниса размером, сделанный из какого-то камня — молочно-белого с еле заметными прожилками чуть более темного оттенка. Шар этот я должен был две минуты держать на весу согнутой в локте правой рукой, затем еще две минуты левой. Прямо в процессе шар менял окраску, становясь сначала чуть голубоватым, затем небесно-голубым, потом светло-синим, ярко-синим, а под конец приобрел густой синий цвет с темно-темно-синими, почти черными прожилками. Забрав артефакт, Станислав Кондратьевич велел мне покинуть кабинет и ждать вызова в коридоре.

Ждать пришлось минут пятнадцать, а дальше я нарвался на интересный сюрприз. Результат свой я получил в конверте, запечатанном аж целой сургучной печатью, и мне было настрого велено вскрыть его дома, в присутствии отца, никоим образом не пытаться делать это в гимназии, а после ознакомления с результатом не делиться им с остальными гимназистами до получения на руки аттестата об окончании гимназии. К чему такие строгости, я не понял, но раз так заведено, пришлось подчиниться.

— Что ж, Алексей, давай, хвались, — добродушно сказал отец, когда я вошел к нему с конвертом в руке.

Я сломал печать, взял с отцовского стола нож для бумаги и вскрыл конверт. Внутри лежал сложенный вдвое лист очень плотной, слегка желтоватой бумаги. Развернув его, сразу начал искать главное, не пытаясь читать текст сплошняком, пробираясь сквозь плетение канцелярских оборотов. Так…

— Четвертый разряд, — прочитал я вслух и на всякий случай протянул лист отцу.

— Что-о?! — боярин Левской даже привстал было, но тут же взял себя в руки. — Надо же, четвертый, — уже спокойно повторил он, глядя в бумагу. Что же, сын, поздравляю! Обычно одаренные заканчивают гимназию со вторым разрядом, редко с третьим… С немецким языком у тебя вроде все хорошо? — сменил он тему.

— Сдал на «отлично», — напомнил я.

— В Германию хочу тебя отправить, в университет учиться. В какой именно, уточню позже.

— В Германию?! — честно говоря, такого поворота я не ожидал. — Почему в Германию?

Отец, вздохнув, поудобнее устроился в кресле и объяснил:

— В наших лицеях хорошо развивают общую одаренность, не сосредотачиваясь на ее направлениях. Наши университеты дают отличные знания по мануалистике и инкантации. Но самое лучшее образование по артефакторике — в германских университетах. Василию предстоит после меня быть главой семьи, вот я и пристроил его в Кремлевский лицей. Ты со своим предвиденьем возьмешь на себя главенство над семейными заводами, тебе без артефакторики никак. Дмитрий пока непонятно, к чему больше пригоден будет, но думаю его в Московский университет направить.

Ну зашибись отец придумал! Вот уж последнее, чего мне в этой жизни хочется, так это иметь Ваську главным над собой… Вслух я, конечно, возражать отцу не стал, а что про себя подумал, объяснять не надо, и так понятно. Еще бы решить, что надежнее будет — обойти Ваську, пока отец жив, или сцепиться с ним уже потом. И ведь есть еще старший брат отца, Андрей Васильевич… Ему, правда, Бог сына дал только одного при пяти дочках, и этот мой двоюродный братец Сашка младше меня. А наследование строго от отца к сыну тут только в царском роду да в княжеских, у бояр по номинальному старшинству. То есть, дяде как раз отец и наследует, а отцу Васька. Так что если Ваську спихну, к старшинству над всеми Левскими куда как ближе стану. Тут еще и о Волковых не забыть бы. Они, конечно, никаким боком к наследству Левских не причастны, но вот только не надо мне говорить, что боярин Волков совсем не может влиять на свою сестру. В общем, цель у меня есть, цель более чем достойная, но и, мягко говоря, непростая. Думать надо, хорошо думать, как этого достичь… Да мне вообще много чего надо — испытания завершить, в родственных раскладах разобраться, да еще и с покушениями на себя, любимого, вопрос решить. Где я на это на все время возьму?! А тут, понимаешь, еще и в Германию… Васька опять же, чтоб его, пока меня не будет, может и Митьку перетащить под себя. Нет, что-то мне эта Германия ни в какое место не упирается. Только вот отцу тут ничего не растолкуешь. Надо как-то самому выкручиваться. Вот же не было печали!..

Но что бы я там себе ни думал, жизнь продолжала идти своим чередом, и пока я на ее течение влиять не мог. Мне еще надо было закончить с выпускными испытаниями, на этот раз по гимнастике. В первый день этих испытаний я пробежал дистанцию в полсотни саженей (примерно стометровка из прошлой жизни, на мой взгляд, даже чуть побольше[5]) за четырнадцать с половиной секунд, десять раз подтянулся на турнике и за минуту тридцать восемь раз поднял туловище из положения лежа на спине с руками за головой. Умотался, не без того, но на второй день пришлось бежать три версты,[6] на что у меня ушло пятнадцать минут, а после не шибко продолжительного отдыха рывком поднимать пудовую[7] гирю, что я смог проделать аж семнадцать раз подряд. По итогам всех этих упражнений Легран определил мое телесное развитие как очень хорошее, но если кто подумал, что издевательства над юным организмом на том и закончились, то напрасно. На третий день я полтора часа размахивал шпагой, а затем еще столько же времени саблей, чтобы получить отдельную бумагу, удостоверявшую получение мною начальных навыков шпажного и сабельного боя по-пешему и, соответственно, пригодность к «обучению бою белым оружием у мастеров, коим проводить таковое обучение власти дозволяют». Кулачные бои в гимназическую программу не входили, Евгений Леопольдович занимался с нами упорядоченным мордобоем в порядке частной инициативы, но право выдавать гимназистам бумагу о прохождении обучения кулачному бою каким-то образом получил, поэтому и таковой бумагой я обзавелся, причем успехи мои в указанном обучении оценивались в ней как отличные. Ясное дело, Мишка Селиванов, получивший такую же оценку, предложил мне выяснить, чье «отлично» имеет больший вес, но это было именно предложение, а не вызов, так что я с благодарностью отказался, признав при свидетелях, что на кулаках он все равно лучший. Да, вот так грубо и безжалостно оставил народ без зрелища (как я понимаю, еще и со ставками обломал), но, как говорится, целее буду.

Собираясь домой, я наткнулся в коридоре на Ваньку Лапина. Мой хапник сидел на подоконнике, блаженно улыбаясь, и походил то ли на абсолютно счастливого человека, то ли на тихого и безобидного сумасшедшего. Он, похоже, даже меня не заметил, хотя я с полминуты постоял напротив, прежде чем его окликнуть.

— Лапин! Ваня! Ау! — для верности я еще пару раз щелкнул пальцами перед его лицом.

— А? Что? — ну точно, выпал из нирваны…

— Ты в каких облаках витаешь?

— Так… это… — Ванька спрыгнул с подоконника и от радости притопнул ногой. — Одаренный я! Станислав Кондратьевич сказали! Вот! Я ж смогу артефактором устроиться на завод, на десять рублей месячного жалованья, да сверх того еще с задельной платой! А то в дьяки мечтал на какие-то семь рублей!.. И на казенное довольствие поставили! Я на будущий год обедать в гимназии бесплатно буду, все семье легче!

Да-а-а… Мальчишке в жизни выпал нехилый приз… Очень нехилый. Про десять рублей в месяц с добавлением задельной платы это ведь он о начинающем артефакторе говорит. Со временем, если сможет поднять свой уровень, и больше зарабатывать будет. По крайней мере, у отца на заводе, как я слышал, некоторые артефакторы и по пятидесяти рублей за месяц имеют, да и задельно им платят по более высоким расценкам. В общем, и за Ваньку, и за остальных Лапиных можно было только порадоваться — удача старшего сына обернулась удачей для них всех. Под такое дело я одарил Ваню полтинником, он, хоть и пытался поначалу отнекиваться — дескать, не заработал, подарок все-таки принял, зато когда я еще и позвал его в столовую хлебнуть ради такого случая чаю с какими-нибудь сладостями, заявил, что он угощает, а я не смог его заявление оспорить. Да и не особо хотел, честно говоря. Пусть мальчишка почувствует себя виновником торжества, хуже ему от этого уж точно не будет.

Я, кстати, придумал-таки, как эксплуатировать моего хапника. Перед испытаниями и в их процессе мне периодически требовались то различные учебники, то другие книги, вот я и посылал Ивана в гимназическую библиотеку — брать их и относить обратно. Работа необременительная, но хоть такая, так что Лапин имел все основания считать получаемые от меня деньги честно заработанными. Впрочем, все это уже кончилось. В гимназии я теперь появлюсь только на выпускном балу…

Домой я пришел в каком-то странном состоянии. Вроде и довольный, а что, выпускник все-таки, а вроде и грустный… Ну да, тут не о перевернутой странице в жизни говорить надо, а о целой отдельной книге, что теперь закрыта. Хорошо ли, плохо ли, но семь лет в моей жизни гимназия заняла. Не моей, конечно, а Алеши Левского, но что-то я все чаще и чаще думаю о том Алеше, как о себе, пусть и нет его уже давно. А давно ли? Три с лишним месяца на самом-то деле, но я уже и свою прежнюю фамилию не сразу вспомню… Да и фиг с ней. Я — Алексей Левской, и все тут!

Дома все было как-то очень уж тихо. Поэтому звуки, слышать которые я начал, поднимаясь к себе, и привлекли мое внимание. Сестренка Татьянка радостно и весело с кем-то переговаривалась у себя в комнате, и ее звонкий смех был настолько хорошо слышен в коридоре, что я не сразу различил второй голос, а различив, не смог его опознать. Заинтригованный, я подобрался к не до конца закрытой двери Татьянкиной комнаты поближе, прислушиваясь и стараясь ступать бесшумно. Чем ближе я подходил, тем более знакомым казался мне этот второй голос, на пару с сестренкой распевавший смешную детскую песенку. Господи, да это же матушка! И никакой болезненности, никакой смиренной обреченности с отрешением от внешнего мира в ее голосе не слышалось. Откуда-то из самых глубин памяти всплыло, что таким я слышал голос боярыни Левской в раннем детстве. А может, и не слышал, может, я себе это придумал? Но нет, вот же она, забавляет Татьянку и сама вместе с ней забавляется! Нормально, да? Мне еще с книгой Левенгаупта загадку отгадывать, выяснять, что скрывает от меня отец, в конце концов, как-то разбираться с покушениями на мою собственную жизнь, а тут еще и это! Оказывается, не такая боярыня Левская хворая, какой я ее постоянно вижу! Не слишком ли много тайн и загадок для одной семьи и одного дома?!

Пока я тихо и осторожно отходил к своей комнате, в голову пришла мысль, что все эти загадки на самом деле связаны между собой. И знаете, дурацкой мне эта мысль не показалась.

Вообще-то, убираться в жилых помещениях положено в отсутствие проживающих в них людей. Это правило, стандартное для всех домов, где держат прислугу, в данный момент беспардонно нарушалось, но я против столь вопиющего нарушения ничего не имел. Причиной такого снисходительного отношения к творящемуся безобразию была очень уж привлекательная внешность горничной. Кстати, что-то я эту красавицу не припомню…

— Ты новенькая? — спросил я. — Я тебя раньше не видел. Как тебя зовут?

— Да, боярич, первый день сегодня работаю, — девушка отвлеклась от вытирания пыли со стола, поправив белоснежный передник, присела с легким поклоном, прямо как благородная барышня, и назвала свое имя: — Аглая…

Аглая, значит… Вообще, в свете последних событий заинтересовать меня симпатичной девицей было несложно. Каких событий? Ну, во-первых, удалось впервые после того раза поговорить с Ириной. Как-то очень удачно вышли оба погулять после обеда. Разговор, ясное дело, был не наедине — за мной присматривал человек Шаболдина, за Иринкой — одна из волковских служанок, то ли самой моей сестрицы, то ли ее мамаши. Хорошо хоть, что присматривали, а не прислушивались.

Когда Иринка пожелала узнать, кто нас с ней спалил, я с легким сердцем заложил Ваську. М-да, не знаю, какие именно неприятности поимеет с этого старшенький, но выражение личика у боярышни Волковой было очень уж мстительным. В общем, что-то будет… Похваставшись своими успехами на выпускных испытаниях, я задал Ирине давно интересовавший меня вопрос о ее одаренности и о том, почему она, закончив гимназию, не продолжила обучение. Все оказалось просто — никакой заинтересованности в развитии своей одаренности девушка не имела, ее жизненные планы были связаны с удачным замужеством и придворной службой, хотя гимназию она закончила с третьим разрядом. Ну да, боярышня, зарабатывающая артефактурой — это по здешним меркам нонсенс, хотя целительством благородные женщины и занимались. Однако же для местной цивилизации одаренные женщины-простолюдинки важнее, они-то вынуждены своей одаренностью зарабатывать…

Кстати, теперь Иринке придется заниматься только поиском жениха, в зачислении в свиту царицы ей отказали. Я, прикрывшись вежливыми сожалениями, спросил почему, Ирина ответила, что отказы оттуда обычно приходят без объяснения причин. Что ж, сейчас Волковы сосредоточат усилия на устройстве семейной жизни дочки, так что к осени, глядишь, и свадьба будет. А я на ней и не погуляю с этой чертовой Германией… В любом случае продолжение утех с двоюродной сестрицей мне никак не светит. А жаль, жаль… Мне тогда понравилось, да и Иринка без удовольствия не осталась.

Вторым событием, усилившим мой интерес к особам женского пола, был выпускной бал, поскольку проходил он у нас совместно с выпуском Третьей Московской женской гимназии. Там, ясное дело, можно было лишь завязать знакомства, ни на что большее шансов не давал надзор со стороны наших и их учителей и надзирателей с надзирательницами. Просто потанцевать, держа свою даму за талию, построить многозначительные выражения на лицах, шепнуть пару комплиментов умеренного содержания, — вот и все, на что, кроме знакомств, тут можно было рассчитывать. Я, конечно, таких знакомств завел штук восемь, но что с ними делать дальше, как-то слабо пока что представлял.

Честно говоря, была еще мысль вернуть в свою жизнь Лиду Лапину, тем более у Ваньки удалось узнать, и где они живут, и как часто старшая дочь приходит пообщаться с родней, но как раньше не хотел я портить ей жизнь, так и сейчас не стану. Проститутки? Единственное, что я знал о местных мастерицах продажной любви, так это то, что называют их тут, не заморачиваясь, блядьми, а бордели, соответственно, бляднями, и все. Ваське наверняка известно об этой стороне здешней жизни побольше, но вот уж к кому не было ни малейшего желания обращаться… Придется, пожалуй, попытать счастья с кем-то из выпускниц женской гимназии, вот так.

И тут — р-раз! — появляется Аглая. Честное слово, не знал бы, что девицу при приеме в службу проверили и люди Шаболдина, и монахи, ее появление показалось бы мне подозрительным, потому как очень уж своевременным. Впрочем, присматриваясь к Аглае, продолжавшей наводить в моей комнате чистоту, я все больше и больше приходил к выводу, что подозрения были бы вызваны не только, и даже не столько своевременностью появления девицы, но и много чем еще. Как-то совсем не походила она на горничную. Почему? Ну, обычно в горничные берут девушек честных и туповатых, все-таки им открыт доступ в господские жилые помещения, а там соблазнов для шибко умных и не шибко щепетильных натур хватает — и чем поживиться есть, и компромат на хозяев найти при желании несложно. А у честных и туповатых и внешность соответствующая. Они, конечно, бывают вполне миленькими, но не такими как Аглая. В общем-то, называть ее прям такой уж красавицей я, пожалуй, не стал бы. Та же Лидия в этом смысле намного выше. Но вот симпатичная, привлекательная и интересная — это да, это про Аглаю. Глазками своими серенькими постреливает, причем грамотно так, как будто от меня скрывает свой интерес, да еще и виноватую мордочку строит — «ой, боярич, простите!». Движения у настоящих служанок тоже другие — не такие выверенные, изящные и аккуратные…

А еще горничные так не одеваются. Нет, в каком-нибудь богатом (очень богатом!) доме, да еще и ориентированном на европейские порядки, хозяева так одеть служанок могут, но это не про нас. И в любом случае, повторюсь, сами горничные на такие вещи не раскошелятся, даже если вдруг столько денег и заработают. Платье на Аглае было, конечно же, ситцевое, никак не шелковое, но… Во-первых, сам ситец был очень даже качественным, как и пошив. А, во-вторых, фасон ее одеяния копировал шелковые платья в венском стиле, которые так любит Иринка. Причем очень умно копировал. Платье Аглаи, повторяя общий крой венского стиля, не имело декоративных излишеств, которые с обычным для горничных передником никак бы не сочетались, но при этом смотрелось именно по-венски изящно. Нет, не носят горничные такие платья. И туфли с пряжками тоже не носят. А уж шелковые чулки не носят тем более. И крестик нательный, даже если он серебряный, горничная будет носить на обычном шнурочке, потому как на серебряную цепочку денег у нее нет. А вот у Аглаи нашлись…

Минут через двадцать до моего понимания начало доходить, что Аглая самым наглым образом провоцирует меня на приставания. Не буду врать, что мне ничего такого не хотелось, но очень уж интересно было полюбоваться работой мастерицы. Настоящей, я бы сказал, мастерицы. Боярышня Волкова тихонько стоит в сторонке и молча завидует. Нет, она тогда в библиотеке тоже завела меня быстро и надежно, но так она ж ко мне вовсю прижималась, а Аглая уверенно шла к тому же результату, вообще находясь от меня на расстоянии. То, понимаешь, крутанется по-хитрому, то нагнется, повернувшись ко мне попой, то выпрямится с легким поворотом, чтобы я видел, как она выставляет вперед грудь, и все так изящно, плавно, грациозно…

Почему я на нее не накинулся? Да как-то уж очень подозрительно это выглядело. И появилась Аглая прямо-таки вовремя, и сама вся такая необычная, и вообще… Ну да, тело Алеши Левского криком кричало, требуя сладкого, но мой разум быстро дал ему понять, кто тут главный. В общем, мы с Аглаей остались пока что при своих.

Кстати, в плюс Аглае стоило занести то, что моя сдержанность ее не обескуражила. Уходила она с понимающей улыбочкой. Что именно она себе понимала (или считала, что понимала), я не знаю, но похоже было, что Аглая уверена: все у нее под контролем. Нет, думайте что хотите, но если это горничная, то я наследный принц маньчжурский или как там у них это называется…

Кое-как уняв возбуждение после ухода Аглаи, я вернулся к размышлениям о странном поведении матушки и о том, что все тайны и загадки в нашем доме имеют общие корни. Все — это именно все, в том числе и два покушения на меня. И если разгадать любую из них, потянется цепочка и к остальным. Почему я так думаю? А я так не думаю. Я это чувствую. То самое недавно открывшееся предвидение, если хотите. А не хотите — не мои проблемы.

Дойти до Митькиной комнаты и разговорить братца труда не составило, зато осмысливать услышанное пришлось с отчетливым и противным скрипом шестеренок в моей голове. Итак, то, что я слышал у двери Татьянкиной комнаты — это не разовый случай. С младшенькой матушка общается постоянно. Как, кстати, и с Митькой. Вот про Ваську мне младший ничего сказать не смог — то ли матушка обоих старших сыновей игнорирует, то ли Митя не в курсе. Хм, для чистоты эксперимента надо бы про Ваську узнать, по возможности к нему самому не обращаясь.

Возвращаться после разговора с Митькой к себе я не стал, отправившись в библиотеку. Левенгаупт стоял на своем законном месте, никаких проблем с чтением у меня не возникло, кроме одной-единственной: я так и не нашел там ничего такого, что могло бы побудить кого-то отвратить меня от этой замечательной книги. Что ж, ничего не нашел, это не значит, что там этого нет. Просто я пока сам не понимаю, что именно надо искать…

К вечеру мне начало казаться, что днем с Аглаей я так обошелся напрасно. Совещание в кабинете отца сегодня не планировалось, и передо мной во весь рост встала проблема, чем бы себя занять. Поискать комнату, куда поселили Аглаю? От этой идеи я все же отказался. Спрашивать у дворецкого Матвея Суханова, старшего над слугами? Ну, нет. Незачем ему свой интерес показывать. К горничным обратиться? Так завтра весь дом будет знать, что средний боярич девку новенькую искал знамо для чего, а оно мне надо? Просто методом научного тыка открывать двери всех каморок прислуги? Смотри пункт предыдущий.

Пока я перебирал и отбрасывал все варианты поисков Аглаи, в дверь аккуратно постучали. Почуяв, кто именно просит разрешения войти, я просто кинулся к двери, распахнул ее и через пару мгновений мы с Аглаей слились в жарком и страстном поцелуе…

— Что ж ты, боярич? — шептала Аглая, пока я разбирался с застежками ее платья. — Я к тебе прибраться пришла, а ты…

— Тебя в детстве учили, что лгать нехорошо? — о, разобрался! Крючки, на которые застегивалось платье, один за другим принялись с моей помощью покидать петли. — Где же у тебя приспособа для приборки, а?

— Догадливый… — мягко отведя мои руки, Аглая быстро расстегнулась сама, стащила с себя платье и принялась расстегивать корсет. — А раз догадался, то бери меня… в награду, — она поощряюще подмигнула и весело хихикнула.

Разделся я с невероятной скоростью и потащил Аглаю в кровать, как она была — в трусиках, чулках и туфлях. Завязки на трусиках Аглая успела развязать по пути, туфли сбросила уже когда я ее завалил, сдернуть трусики оказалось секундным делом, и вот мы уже самозабвенно соединяемся, наполняя пространство положенными для такого случая стонами и вздохами…

…Придя в себя после всего произошедшего, я приподнялся на локте, чтобы посмотреть, какая именно награда за догадливость мне досталась. Да, конечно, Лидия или Ирина смотрелись бы на ее месте эффектнее, но Аглая, что ни говори, была хороша. Ну, грудь не столь большая, ну, талию можно было бы потоньше, но это все мелкие придирки на почве нездорового стремления к идеалу. А уж если учесть, что вот этим самым телом я только что, в отличие от Лидии и даже от Ирины, владел, и это наверняка будет иметь продолжение… Но тут я снова вывалился из реальности, то ли от усталости, то ли от полноты чувств.

Вернувшись к действительности второй раз, я обнаружил совершенно голую Аглаю, сидевшую на кровати и внимательно разглядывавшую свои чулки.

— Смотрю, не порвались ли, — ответила она на невысказанный вопрос. — Очень уж они недешевы…

Ну да. О том, что ни одна горничная в здравом уме и твердой памяти на шелковые чулки не потратится, я уже думал.

— Аглая, Аглая, да кто ж ты такая… — пропел я на пришедший в голову мотивчик.

— А сам как думаешь? — усевшись поудобнее и хитро улыбнувшись, спросила она.

— Ну… Ты не горничная, это точно, — сказал я и, получив одобрительный кивок, продолжил: — На блядь, уж прости, тоже не сильно походишь…

— Прав ты, боярич, — ее «ты» в мой адрес меня совсем не коробило, — я не горничная и не блядь. Я — первачка! — гордо заявила Аглая, вскинув прелестную головушку.

— Первачка? — недоуменно переспросил я. Что-то не слышал раньше, чтобы самогон был женского рода… Да и при чем он тут вообще?!

— Нас нанимают, чтобы мы помогали молодым барчукам познать заветные утехи. А первачками мы зовемся потому что у тех барчуков мы первые.

Хм, неплохая профессия… Элитная проститутка для ограниченного круга клиентов, да еще и с функцией тренера, получается.

— У меня не первая, — похвастался я. На мой взгляд, ей было за двадцать, и показать себя уже бывалым мужчиной перед взрослой, по здешним меркам, женщиной я не удержался.

— Даже так? — удивилась Аглая. — Служанку зажал или в блядню ходил?

— Обижаешь, — я напустил на себя важности. — Ровню, боярышню.

— Ого! — Аглая укоризненно покачала головой. — И не стыдно тебе было боярышню портить? Ей же замуж выходить…

— Так я и не портил, — пояснил я и тут же нахально прихвастнул: — Я ее сзади…

— Мм, — Аглая явно заинтересовалась, — надо же, что ты умеешь… А меня так хочешь? — с этими словами она принялась поднимать мне, хм, боеготовность.

— Меня отец твой нанял, — рассказывала Аглая, когда мы вроде как угомонились. — Я когда услышала, в какой дом меня зовут, отказаться хотела…

— А что так? — вклинился я.

— Думала, к брату твоему, — Аглая невесело усмехнулась. — Нас, первачек, мало, мы все друг дружку знаем… Уж прости, боярич, но про брата твоего старшего ни единого доброго слова не слышала.

— А что слышала?

Вместо ответа Аглая лишь помотала головой. Профессиональная этика, понимаю… Но жаль. Мне бы компромат на Ваську не помешал.

— Узнала, что не к нему, согласилась, — вернулась она к своему рассказу. — Тоже поначалу боялась, родня все-таки… Но ты хороший. Сразу на меня не полез, присматривался… Я бы, конечно, все равно тебе дала, но мне так даже понравилось, — Аглая улыбнулась как-то совсем по-доброму, — видишь, сама пришла.

Я притянул ее к себе и мы опять стали целоваться и ласкаться. Неспешно, со вкусом, как бы изучая и узнавая друг друга. Желание в этот раз росло и поднималось не скачком страсти, а нарастало постепенно, но неотвратимо. И соединялись мы так же — не торопясь, прислушиваясь к своим ощущениям и улавливая чувства и желания второй половинки. А потом наши движения стали ускоряться и усиливаться, мы, помогая друг другу, поднимались к вершине наслаждения и наконец ее достигли — концовка получилась просто феерической. То, что звукоизоляция в доме прекрасная, я уже знал, и вот сейчас это было очень даже к месту — иначе своими криками и стонами мы бы весь дом поставили на уши.

— Ох-х-х… — Аглая, кое-как отдышавшись, поудобнее устроилась рядом со мной, — и чему же мне учить-то тебя, если ты и так все умеешь? Где хоть научился-то?

— Значит, нечему, говоришь? — я сделал вид, что не слышал ее вопроса. — Это плохо.

— Что ж плохого-то? По мне, так очень хорошо! — довольным голоском промурлыкала Аглая.

— Плохо, что раз нечему меня учить, то и ты вроде как не нужна. А я отпускать тебя не хочу.

— Нравлюсь?

— Очень!

— И мне с тобой нравится! А давай, боярич, мы никому не скажем? — предложила Аглая. — И я еще тут поживу? Каждую ночь к тебе приходить буду, а хочешь, и днем?

Хм, а она еще и умная. Нет, не отпущу…

— Давай! — согласился я.

— И как тебе Аглая? — спросил отец, едва я закрыл за собой дверь его кабинета.

— Хорошо, — с чувством ответил я и состроил настолько довольную морду, что отец, глянув на нее, усмехнулся и понял, что уточнений тут не требуется, и что на самом деле все гораздо лучше, чем просто «хорошо».

— Это тебе подарок на окончание гимназии, — боярин Левской откинулся на спинку кресла и хитро подмигнул. — Пусть живет у нас хоть до твоего отъезда в Германию, если, конечно, раньше тебе не надоест.

Опять он с этой своей Германией… Может, ему там медом и намазано, а жрать-то мне! Ладно, хоть и правда с Аглаей душу отведу, пока не уехал.

— Я вот для чего тебя позвал, — сказал отец, дождавшись, пока я выполню его указание занять место за столом. — Завтра монахи из Иосифо-Волоцкой обители прибудут, покажешь при них свое предвиденье…

Приехали… За всеми последними делами я об этом как-то подзабыл, и напрасно, как выяснилось. С другой-то стороны, а чего мне бояться? Формально я, конечно, не имею права применять магию, не проходя соответствующего обучения, но цену этой формальности мне уже наглядно продемонстрировал отец. Он же умный, он прекрасно понимает, что я своим предвидением вовсю пользовался на выпускных испытаниях, и раз ничего по этому поводу мне не сказал, значит, не видит тут никакого нарушения, тем более криминала. Правда, опять-таки формально он вообще ни при чем — в прошлый раз доктор Штейнгафт и отец Маркел дружно заявили, что никакой магии в моем предвидении не обнаружили, а на нет, как говорится, и суда нет. Но вот что будет, если завтра таковой суд состоится, да еще и вынесет приговор?

— Что они скажут, сам понимаешь, предсказать нельзя, — продолжал отец, — поэтому на сегодня у меня к тебе есть одно дело. На вот, посмотри.

На стол легла тоненькая кожаная папка. Придвинув ее к себе и раскрыв, я извлек несколько листов бумаги и принялся их читать. Это был прогноз работавшего на отца биржевого брокера, или, по-здешнему, поверенного посредника. Читая исписанные четким и ровным почерком листы, я обратил внимание на то, что некоторые места просто прочитывал, а вот отдельные положения цепляли глаз, вызывая, скажем так, недоверие. Прочтя до конца, я вернулся к этим зацепкам и перечитал снова, на этот раз только их. Поняв, что именно вызвало у меня сомнение, и почему, я поспешил поделиться результатами с отцом, передвинув папку обратно к нему:

— Прусские облигации останутся в той же цене до осени. Продавать их пока не стоит, есть вероятность, что осенью цена подрастет… А вот паи и долговые бумаги тульской мануфактуры Васильевых лучше продать поскорее, там уже к середине лета доходность сильно упадет.

— Спасибо, сын, — отец пометил что-то в этих листах и закрыл папку. — Я тебе сообщу, как это сработает, когда сроки настанут, что ты назвал. Можешь идти. Хотя нет, погоди… — отец залез в ящик стола и вытащил оттуда два странного вида предмета.

Когда боярин Левской положил их на стол, я смог получше рассмотреть эту пару. Каждый из них представлял латунную коробочку размером примерно со спичечный коробок. Я имею в виду коробок из моей прошлой жизни, здесь и спички длиннее, и, соответственно, коробки побольше. Вместо картинки эти коробки имели окошко из зеленого стекла.

— Это вам с Аглаей, чтобы не искать друг друга по дому, — отец добродушно улыбнулся. — Одну тебе, одну ей. Захочешь ее позвать, возьми в руку, да приложи к окошку большой палец, вот так, — отец взял один из коробков именно таким образом. Секунды через три окошко на втором начало моргать, а сам коробок тихо и мелодично позвякивать. Хм, занятная штучка…

Уходил я из отцовского кабинета в смешанных чувствах. Все-таки избежать отправки в Германию не удастся, это я понял и потихоньку начал со столь неприятной мыслью смиряться. Почему неприятной? Ну понятно же! Во-первых, кто его знает, успеют ли, пока я не уеду, поймать моего дважды несостоявшегося убийцу, или посмотреть этому козлу в глаза мне так и не доведется. Во-вторых, уезжать вообще не хотелось. Я в этой новой и почти незнакомой мне Москве еще толком не освоился, а тут тебе какая-то Германия… И черт его знает, что за мое отсутствие Васька начудит, а что начудит, в этом я и без всякого предвиденья был уверен. Зато подарки порадовали, пусть и пришлось с нетерпением ждать вечера, когда можно было с Аглаей одним из них поделиться…

— Ты, братец, совсем уже любимую сестрицу позабыл? — Иринка появилась из бокового коридора, что вел к комнатам прислуги и черному ходу. — Или уже и не любимую?

— Любимую-любимую, — попытался я оправдаться. — И не забыл вовсе, каждый день вспоминаю!

— Да-да, так и вспоминаешь, с этой своей давалкой, я уж и не верю такому обманщику, — подчеркнуто сокрушенно пожаловалась она. Да грязное ж ругательство, в этом доме скорость стука явно выше скорости звука!

— Есть ли возможность заслужить прощение? — я постарался подпустить в голос сладости, сколько мог.

— Н-ну-у-у… — Ирина изобразила задумчивость, — так-то есть… Но лучше не надо. Я тебя и так прощу, добрая я.

Посмотрев в спину уходящей Иринке и полюбовавшись качанием платья на ее бедрах (ага, как говорится, «шоу спешл фо ми», пардон за мой английский), я, несмотря на весьма приятное зрелище, остался недоволен. Вот опять, откуда она узнала про Аглаю? Мне снова расспросы проводить, теперь уже среди слуг? Или отцу пожаловаться? Хм, хотя говорить отцу, пожалуй, не стоит… Кстати, а Иринка-то что у прислуги забыла? Зачем она вообще туда ходила? Я вот уж и не помню, например, когда в том крыле дома последний раз бывал. Впрочем, нет, помню. Было мне тогда тринадцать лет, я жутко заинтересовался, как готовят щи, и покойная кухарка Глафира, царствие ей небесное, мне всю технологию продемонстрировала. С тех пор не заносило меня туда ни разу, и это, замечу, в своем доме. А для Ирины, хоть она нам и родня, дом-то чужой, и все же шляется к слугам, прямо как у себя… Ну, странно оно, конечно, странно, но никакого преступления тут нет, так что плюнул я и пошел дальше. Куда пошел? Да к себе в комнату, куда ж еще…

…Когда постучали в дверь, я искренне удивился, что это не Аглая, ее-то я бы почувствовал. Кто-то знакомый, но не она и не кто-то из родных. Все оказалось просто — горничная Наташа принесла письмо. Конвертик, надписанный изящным женским почерком, никакой информации об отправителе, точнее, об отправительнице, не нес, так что я просто уточнил у Наташи, просили ли меня немедленно ответить, и узнав, что нет, не просили, отослал девушку и вскрыл конверт.

Честно говоря, чтобы вспомнить, кто такая Анастасия Болховитина, мне понадобилось аж полминуты, но все-таки вспомнил. Выпускница Третьей Московской женской гимназии, мы познакомились на совместном выпускном балу. Такая невысокая смугловатенькая брюнеточка в сочном и вкусном теле, с явной примесью греческой крови. А что, почему бы и не сходить? Аглая — это Аглая, а с девицами из благородных семей какие-никакие отношения иметь лишним не будет. Отцу только сначала надо доложиться, вроде никаких сложностей с Болховитиными у нас нет, но мало ли… Опять же, подробностей побольше не помешает, а то что-то я слабенько ориентируюсь во всех здешних родовых делах, да и эти известные мне сведения черпаю из памяти прежнего Алеши, а не из своего опыта. Кстати, еще один жирный минус учебе в Германии — там-то я точно в этом вопросе свои знания не подтяну. Интересно, а нет ли тут хитрой игры боярина Левского? Зачем, правда, ему держать среднего сына подальше от родовых отношений, я предположить не могу, но… Ну да ладно, я ж вроде уже смирился.

…Аглая пришла вечером, вскоре после ужина. Мы с порога взялись друг за друга всерьез, и вскоре, довольные и расслабленные, валялись рядом, просто держась за руки. Когда отдохнули, я показал ей, как действуют выданные отцом сигнальные коробочки.

— Значит, ты меня всегда позвать можешь, когда тебе удобно будет? — сообразила Аглая.

— Ты против? — усмехнулся я.

— Ну что ты, боярич, нет, конечно! — Аглая даже головой мотнула несколько раз. — Мне ж и самой скучно сидеть в каморке, а особо не выйдешь, вся челядь ваша волками глядит… Хорошо хоть, еще кормят.

— Прямо волками? — удивился я.

— Волками, — с горечью подтвердила Аглая. — Гадости за спиной шепчут… Мол, сладкое получаю, еще и платят мне за это… А что на такого, как твой братец, нарваться можно, им и в голову не приходит…

Та-а-ак… Опять она про Ваську… В этот раз я решил все-таки заставить Аглаю разговориться. Доброе слово да ласковое обхождение, в ударных дозах примененные мною, сработали, и через несколько минут Аглая раскололась. Да-а… Братец, как бы это помягче выразиться, любил несчастных первачек всячески унижать. Подробности, пересказанные мне Аглаей, были бы интересны только поклонникам БДСМ, потому я их опускаю, но репутация у Васьки среди Аглаиных коллег была, прямо скажу, не очень. Впрочем, тому же Борьке Маковцеву неформальный профсоюз первачек вообще отказал в обслуживании, пусть, мол, дешевых блядей тиранит, но про его художества Аглая даже рассказывать не стала, ограничившись тем, что о таком и говорить-то, будто в дерьме изваляться, и вообще шел бы он ко всем чертям…

— Так что, боярич, ежели и я иной раз сама к тебе попрошусь, не обидишься? — судя по томному и просительному голоску, которым это было сказано, проситься ко мне Аглая будет частенько…

— Ну что ты, Аглаюшка, — поспешил я ее успокоить, — как же можно на такую искусницу обижаться? И знаешь что, пойдем-ка мы… — встав с кровати я взял молодую женщину за руку и потянул за собой.

Когда я называю занимаемую мной часть дома комнатой, верить мне на слово не стоит. Это я так, для простоты. На самом деле у меня апартаменты из целых трех помещений — собственно комнаты, она же кабинет и спальня, кладовки, где хранится одежда и обувь на все сезоны, и санузла с ватерклозетом, раковиной-умывальником, душевой кабинкой и сидячей ванной. Вот в душ я Аглаю и потащил — она ж, бедная, сидя там у себя считай что под арестом, и помыться толком не может.

Да, с душем я, что называется, попал в точку. Мылась Аглая с видимым удовольствием, я чувствовал себя прямо-таки великим человеколюбцем, сделавшим большое доброе дело. Впрочем, уже скоро я занялся другим добрым делом — стал помогать Аглае мыться, и все это плавно перетекло в очередной совместный поход за наслаждением, который мы, не испугавшись никаких трудностей, и совершили. Дался нам оный поход нелегко, поэтому вскоре мы опять просто разговаривали, устроившись в кровати полулежа-полусидя.

— Хорошо с тобой, боярич, — промурлыкала Аглая, — умелый ты, добрый, вижу, что и о моем услаждении заботишься. Только вот…

— Что — только вот? — я несколько напрягся.

— Тебе, боярич, годков сколько? — поинтересовалась Аглая.

— Пятнадцать, — сказал я. А что, не военную же тайну выдал.

— Пятнадцать, — повторила Аглая, чему-то про себя улыбнувшись. — А я тебя чую как старшего. Намного старшего.

— Тебе это сильно мешает? — м-да, женское чутье — это вам не просто так.

— Нет, — Аглая явно не ожидала такой постановки вопроса и на несколько секунд, что называется, зависла. — Совсем не мешает. Наверное, ты потому и хороший такой. Но…

Лучший способ заткнуть женщине рот — поцеловать ее. Именно так я и поступил, не давая нашему разговору свернуть в нежелательном для меня направлении. Не надо. Не надо никому тут чувствовать, что я на самом деле немножко не тот Алеша Левской, который должен бы существовать. То есть чувствовать-то можно, а вот говорить об этом точно не надо. Не одобрю.

Одним поцелуем, ясное дело, не обошлось. Зато никаких «но» слышно не было, только охи, ахи, сладкие стоны, более-менее удерживаемые крики да несколько часто повторявшихся слов вроде «еще!», «сильнее!», «хорошо…» и в том же духе. Устроив после всего этого Аглаю отмокать в ванне, я притащил из комнаты стул, поставил рядом и уселся.

— А тебе, боярич, со мной хорошо? — неожиданно спросила она.

— Знаешь, Аглаюшка, ты, боюсь, даже сама не представляешь, как мне с тобой хорошо! — я не кривил душой. Ни капельки. Мне и правда было с ней хорошо. Да какое там хорошо! Счастлив я был, по-настоящему счастлив! И пусть счастье это было исключительно постельным, но ничего подобного в этом мире у меня же вообще не было! Ну, по крайней мере, пока не было.

— Можно, я тебя тогда попрошу… — Аглая замолкла. Кажется, она сама испугалась собственной смелости.

— Можно, — разрешил я. — Не бойся и не стесняйся.

— Боюсь, — честно призналась она.

— Боишься, что не дам, чего попросишь? — ну точно, угадал. Аглая молча кивнула.

— Так ты ж еще и не просила, — подзадорил я ее. — Не бойся. Просто спроси.

— Мне двадцать один год, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — лет пять, от силы десять я еще могу первачкой быть, потом все. Или в блядню, или в монастырь, или уехать из Москвы и начать жить заново. Тебе-то тогда первачка уже ни к чему будет, но… Я бы хотела, чтобы ты у меня в такой жизни последним стал. Последним, с кем я чисто вот так, для услады только… Ты не бойся, боярич, я красивая останусь. Я умею. И денег не попрошу. Просто уйду из первачек после самого лучшего, кто у меня был…

А вот это она сильно… Честно говоря, признайся она мне сейчас в любви, меня бы не так проняло. Я попытался призвать свое предвидение, чтобы мое «да» или «нет» не обманули ни ее, ни меня самого. И, похоже…

— Да, — сказал я. — Отец меня в Германию отправит к осени, учиться там. Года на три-четыре, я так думаю. После — приходи в любое время, и будет, как ты попросила. Обещаю и даю слово.

— Ты… ты… — сказать ничего больше Аглая не смогла и попросту разревелась. А потом бросилась мне на шею.

Как мы вдвоем уместились в сидячей ванне, не спрашивайте, я уже не вспомню и сам. Помню только, что вылезать оттуда было очень сложно, и нам это долго не удавалось. Помню, что ковыляли к кровати мы, держась друг за друга, чтобы просто не рухнуть на пол. А после этого не помню ничего вообще…

…Утром я проснулся первым. Полюбовавшись сладко спящей Аглаей, осторожно, боясь потревожить женщину, вытащил руку из-под ее головушки и встал с кровати. Солнце нахально пыталось пропихнуть свои лучи сквозь задернутые занавески, голубиное гульканье и воробьиное чириканье отчетливо слышались даже при закрытом окне. Захотелось наполнить комнату солнцем, свежим утренним воздухом и щебетаньем птиц, чтобы Аглая проснулась радостная и счастливая. Раздвинув занавески, я распахнул створку окна и… И тут же отпрянул назад, а потом осторожно подобравшись сбоку, задернул занавески обратно. Повернув голову, увидел, что Аглая еще спит. Уф-ф, хорошо… Хорошо, что она не видела моего испуга и не стала задавать естественные в этом случае вопросы.

Чего я испугался? А вы, если вас уже дважды пытались убить, испугались бы внезапно пришедшего понимания, что за вами вот прямо сейчас наблюдают? Наблюдают внимательным и ничуть не добрым взглядом. Причем не просто наблюдают невооруженным глазом или там в подзорную трубу, а как бы даже не прицеливаются…

Мы с Аглаей внимательно осмотрели друг друга и остались довольны — ни в ее, ни в моей одежде никаких изъянов не нашлось. Можно выходить.

…Утреннее происшествие с моим испугом осталось для Аглаи незамеченным, разбудил я ее попозже, когда более-менее успокоился. Доброго утра мы пожелали друг другу не только словом, но и делом, и когда блаженная расслабленность уступила место сильному голоду, я устроил небольшое торжество свободы, равенства и братства в одной отдельно взятой городской усадьбе. На революцию мои действия, разумеется, не тянули — я всего лишь спустился на кухню с целью организации завтрака для нас двоих. Мне удалось разжиться некоторым количеством хлеба, сыра, колбасы и ветчины, все это я на глазах обалдевшей кухарки нарезал и сложил в небольшую корзинку, предварительно застелив ее толстой бумагой, в которую в лавках заворачивали колбасы. Перед этим я загрузил кухарку обязанностью поставить на огонь чайник, и когда корзинка наполнилась бутербродной нарезкой, он уже вскипел. Осталось лишь конфисковать немного сладостей, реквизировать заварной чайник примерно литрового объема, заварить чаю покрепче, и я покинул кухню с корзинкой в одной руке и чайником в другой. На лице кухарки читалось справедливое возмущение, но вякнуть она не посмела. И правильно, пусть потом среди прислуги бухтит, что боярич средний совсем со своей бесстыжей девкой разум потерял, аж даже сам еду ей понес — мне от того ни холодно, ни жарко.

Аглая тоже слегка выпала в осадок. Она-то думала, что я просто распоряжусь насчет завтрака, и никак не ожидала, что сам его приготовлю и принесу. Женщина попыталась что-то проворковать в том смысле, что я ее так совсем разбалую, я поинтересовался, как часто ее вообще балуют, и получив ожидаемый ответ — никогда — сказал, что такую как она и побаловать не зазорно. Какую награду я получил за свою несказанную доброту и заботу, думаю, понятно. Но на выход мы собирались по другой причине.

Разговорив Аглаю на тему ее жизни, я узнал, что у нее есть четырехлетняя дочка, и сейчас, пока Аглая квартирует в нашем доме, девочка живет в семье ее сестры, где рады деньгам, что дает им моя первачка на содержание дочки, а вот самой дочке вроде бы тоже рады, но вроде бы и не так чтобы очень. Я посчитал такое положение не лучшим и велел Аглае отправиться домой и полдня посидеть с дочкой. Сегодня должны были прибыть монахи для оценки моего предвиденья, да и у меня самого кое-какие дела нарисовались, так что я со спокойной душой объявил своей женщине свободное время до послеобеденного часа. Аглая, конечно, удивилась, не привыкла она к такому обхождению, но мне-то что за дело? Раз мне хорошо с ней, то и ей должно быть хорошо со мной, для меня в таком подходе ничего необычного не было. Да и обрадовалась она возможности дочурку повидать, чего уж там…

Я же направился в другую сторону. Говорить отцу об утреннем происшествии как-то не хотелось. Точнее, не хотелось говорить об этом Шаболдину, но скажи я отцу, он же губному приставу обязательно передаст. Почему хотелось держать Шаболдина в неведении? Ну как же, он до сих пор в доме засланца не найдет, поэтому на радостях может увлечься новой заботой и ослабить усилия на домашнем фронте. А мне вполне себе реальный стрелок-отравитель в доме представлялся намного более опасным, чем хрен знает кто и что, существующее только в моих ощущениях. Так что разобраться с новой напастью я решил сам.

С учетом того, что живу я на третьем этаже, единственное место, откуда кто-то мог видеть меня стоящим у окна — пятиэтажный дом через проулок и овражек от нашего заднего двора. Доходный дом купца Алифантьева, где первый этаж занимали всяческие лавки и магазины, второй и третий снимали, соответственно, купец Данилов и заводчик Кох, а оба верхних этажа делились на многочисленные меблированные комнаты, сдававшиеся по сходной цене небогатой, но сравнительно приличной публике. Что по причине именно такой заселенности дома, что из-за его высоты и рельефа местности, видеть меня можно было как раз либо с четвертого, либо с пятого этажа.

Но путь мой лежал не к дому Алифантьева. Полчаса ходьбы в хорошем темпе, и я оказался на улице, застроенной доходными домами совсем другого пошиба, нежели тот, откуда утром за мной наблюдали. Здесь жилье сдавалось за копейки и народ жил соответствующий. Еще минут десять ушло на поиски нужного мне дома и подъем по обшарпанной лестнице, совсем чуть-чуть на блуждания по второму этажу и я нашел дверь с двадцать первым нумером.

На стук мне открыли быстро. Сначала меня обдало специфическим ароматом большой стирки и лишь чуть позже я заметил мальчонку лет пяти, все с теми же узнаваемыми чертами лица.

— А ты к кому пришел, господин хороший? — удивленно спросил он.

— Ваня Лапин мне нужен, — ответил я.

С Ванькой мы говорили на улице. Приглашать меня домой он не стал, да я и не напрашивался, все ж понятно, не хочет малый бедность семьи показывать. Зачем вообще мне Ванька понадобился? Я, конечно, не Шерлок Холмс, но если сей гений сыска не стеснялся привлекать мальчишек к слежке за интересующими его людьми, то чем я хуже? В данном случае уж точно ничем. Вот я и озадачил Ваню необходимостью подобрать себе помощников и проследить за теми, кто будет перемещаться между нашим домом и домом Алифантьева, и о каждом таком случае докладывать мне.

— Ты, Ваня, подбери таких мальчишек, чтобы одеты были пусть и бедно, но чисто и опрятно, — наставлял я парня. — Дом там богатый и босых оборванцев тамошний дворник метлой погонит. Мне будешь докладывать сам, другого никого к нам в дом не пустят. Командовать ими тоже сам будешь, расплачиваться я буду с тобой, сколько ты им отдашь — вообще не моя забота. Возьмешься?

Лапин задумался.

— А ночью-то следить или днем только? — спросил он.

Хм, вопрос вполне резонный. И дом, и калитку заднего двора у нас запирают в десять вечера после проезда по проулку мусорщика и отпирают в четыре утра перед приходом молочника. Стало быть, ночью вести наблюдение смысла нет — из дома никто не выйдет, в дом никто не войдет, а любые исключения немедленно станут поводом для интереса людей Шаболдина. Днем и вечером, надо полагать, тоже никто светиться не станет — народу что по дому, что по улице, передвигается больше, так что больше и риск привлечь к себе внимание. А значит…

— Утром только. С четырех до восьми часов.

— А сколько дней? — деловито поинтересовался Ваня.

— Пока седмицу, а там видно будет, — ответил я. — Рубля хватит?

Ваня насупил брови и принялся, пожевывая губами, что-то про себя подсчитывать.

— На седмицу-то? — уточнил он. Я подтвердил.

— Накинешь копеек двадцать? — спросил Ванька.

— Идет, — согласился я и мы ударили по рукам.

…Монахов было двое. Оба довольно молодые, лет тридцати, подтянутые, ладные, и чем-то похожие друг на друга, разве что у одного русые волосы и борода были посветлее, а у второго потемнее. Меня они оглядели одинаково внимательными и цепкими взглядами, как будто оценивая, чего от этого мальчишки ждать. Честно говоря, было немного не по себе. Встреть я таких в обычной одежде на улице, убегать бы, конечно, не стал, но когда бы они прошли мимо, вздохнул с облегчением, это точно.

— Иеромонах[8] Роман, — представился один.

— Иеромонах Симеон, — назвал себя второй.

Отец Маркел и доктор Штейнгафт тоже были на месте. Ну кто бы сомневался! Начали мы с коротенького, минут на пятнадцать, молебна, затем иеромонах Роман взял меня на правую руку, а иеромонах Симеон положил ладонь мне на голову. Через минуту они меня отпустили, коротко переглянулись, и Симеон попросил начать испытание.

Я снова ловил и отбивал карандаши, ластики и скомканные бумажки, благо, на этот раз было легче — кидались в меня только боярин Левской и доктор, отец Маркел, надо полагать, при коллегах участвовать в этом действе устыдился. Дальше пошло интереснее — иеромонах Роман заставил меня изображать с ним некое подобие бесконтактного кулачного боя. Не знаю, как там у него с силой удара, но вот за счет ловкости и необычной техники он бы того же Мишку Селиванова уделал, это точно. Тем не менее я от обозначаемых им ударов уворачивался без особых проблем, а пару раз даже смог подловить и его, показав, куда бы воткнулся мой кулак, будь все это всерьез. Затем отцу и Рудольфу Карловичу пришлось воздействовать на меня мануалом, не в полную, разумеется, силу, а я должен был их действия предугадывать, а свои, по возможности, комментировать.

Когда мы закончили, иеромонах Симеон взял со стола папку, лист бумаги, карандаш и принялся что-то писать.

— Что я сейчас написал? — спросил он.

— С нами Бог, никто же на ны, — ответил я. Боярин Левской, отец Маркел и доктор Штейнгафт удивленно переглянулись, отец тут же недовольно поджал губы, доктор спрятал глаза в пол, а священник с виноватой улыбкой упорно смотрел куда-то в сторонку. Хех, а вот не надо было в прошлый при мне записочки друг другу писать таинственные…

Монахи, кстати, действовали очень слаженно. Пока один меня тестировал, второй раскрывал Новый Завет и сосредоточенно что-то читал тихим-тихим, почти что неслышным шепотом. Доктор Штейнгафт, если не участвовал в тестировании, внимательно разглядывал меня сквозь голубоватое стекло в серебряной рамке. Снова коротко переглянувшись, монахи решили, что хватит. Меня выставили за дверь и пришлось ждать, пока они там посовещаются. Уж не знаю, что и как там у них происходило, но затянулось все это надолго — когда иеромонах Роман позвал меня обратно в кабинет, я уже замаялся прохаживаться взад-вперед.

— Дар твой дан тебе Господом нашим во благословение, отрок, — провозгласил иеромонах Роман. — Но помни: кому много дано, с того многое спросится.

Уф-ф… Одобрили, стало быть, и дозволили. Это хорошо, очень хорошо. Отец, тоже, судя по виду, испытавший немалое облегчение, на радостях пригласил всех отобедать у нас, монахи с вежливыми извинениями отказались, сославшись на необходимость успеть выполнить еще несколько поручений архимандрита Власия, отец Маркел и доктор Штейнгафт приглашение приняли.

Время до обеда еще оставалось, и я решил скоротать его в библиотеке. Взяв первую попавшуюся книгу, я устроился на диван и раскрыл ее на тот случай, чтобы прикинуться читающим, если кто-то войдет. Мне надо было подумать…

Итак, отец упорно не желает сообщить мне нечто, что кроме него знают и доктор Штейнгафт, и отец Маркел. Ладно, пока что переживу, хотя и не радует меня это. Один хрен, к этой теме я еще вернусь, и так или иначе отцу поделиться со мной придется. Мне, кстати, еще про матушку узнать надо, что с ней на самом деле. Да и кто меня убить хочет, тоже о-очень интересно. И ко всему этому в хороший такой довесок появилась еще одна задача — научиться использовать свое предвидение каким-то более серьезным образом, чем угадывание траектории полета шарика из скомканной бумаги или даже направления движения чьего-то кулака. В самом деле, не всю же жизнь я буду на кулаках биться, да и карандашами недруги вряд ли станут кидаться. С этим пока было плохо — попытки воздействовать на меня мануалом я вроде как успешно гасил, а вот как мне такое удавалось, сам не понимал.

…Единственным отличием от привычного обеденного ритуала стало то, что молитвы перед трапезой и по ее окончании читал отец Маркел, а не боярин Левской. А так все прошло обычным, я бы даже сказал, стандартным образом. Отец, как и всегда, восседал во главе стола, олицетворяя незыблемость заведенных в доме порядков, матушка была все такая же блеклая и отрешенная, боярин Волков излучал жизнерадостность и оптимизм, его супруга все и всех оценивала (интересно было бы посмотреть на ее график изменения котировок, особенно тех, что относятся ко мне), Ирина привычно наслаждалась положением первой красавицы, Васька все так же норовил обратить на себя ее внимание, Митька с Татьянкой старательно демонстрировали благовоспитанность и послушание. Гости из общей картины не выбивались — отец Маркел при всей своей внушительности умудрялся показывать, что здесь и сейчас он не самая важная персона, а Рудольф Карлович нет-нет, да виновато посматривал в сторону матушки. Да уж, не самая блестящая страница его врачебной карьеры… Кстати, а ведь этим можно воспользоваться! Раз доктор чувствует себя виноватым, может, и удастся подтолкнуть его к несколько вольному обращению с врачебной тайной и узнать подробнее о том, что на самом деле происходит с боярыней Левской именно у него, а не у отца Маркела? Хм, а мысль интересная…

Отец не курил и курение табака в доме, мягко говоря, не приветствовал, поэтому, когда обед закончился, доктору Штейнгафту и боярину Волкову пришлось пускать дымы на балконе. Я воспользовался случаем и сообщил отцу о приглашении к Болховитиным. Отец дозволил, тут же подозвал Ирину и велел ей присоветовать мне выбор подарка. Сестрица сказала, что было бы вполне уместно преподнести имениннице коробку настоящих венских конфет, небольшую, на две дюжины, чтобы подарок не получился неприлично дорогим. Отец покупку такого подарка одобрил и профинансировал, я отправился к себе, и уже на лестнице получил сигнал от Аглаи.

Однако же, скоро сказка сказывается, а передвижение женщины — дело не такое скорое даже в городских условиях. К появлению Аглаи я успел не только запастись съестными припасами, но и изрядно соскучиться, и потому полез к Аглае с настойчивыми ласками, даже не дав ей перевести дух с дороги. Извиняло меня лишь то, что сама она явно ничего против такой нетерпеливости не имела.

…Полюбовавшись задремавшей Аглаей, я сел на кровати и задумался. Впервые за недолгое время наших с ней отношений, если, конечно, можно так назвать то, что происходило между нами, я попытался решить для себя, что именно эта связь для меня значит. Секс или, как тут говорят, заветные утехи — да, конечно. Ощущение собственной значимости, потому что могу ей в какой-то мере покровительствовать, тоже. Да, деньги ей платит отец, но я даю ей хоть немного простой человеческой заботы. К дочке отпустил ее сегодня, и буду отпускать дальше. Поесть вот тоже… Взгляд зацепился за маленькую корзинку, стоявшую на полу у стола. Хм, корзинка-то Аглаина, а я даже не обратил внимания, что она пришла с поклажей. Заглянув в корзинку, я нашел там завернутые в чистую тряпицу небольшие пирожки, судя по запаху, с гречкой и грибами. Дешевая народная еда. Я переставил корзинку с пирожками на стол, не дело это, держать еду на полу. Какой, интересно, у Аглаи заработок? И какую его долю тратит она на то, чтобы иметь, так сказать, товарный вид? Платья, белье, чулки, обувь, все это удовольствие недешевое. Однако же принесла поесть, поучаствовала в устройстве нашего быта, пусть и малой денежкой… Хорошая она. Честное слово, хорошая.

— О чем призадумался, боярич? — Маленькие ладошки легли мне на плечи. Проснулась…

— Да вот, пироги твои на стол поставил, думал, съем их, пока ты спишь, — решил я отшутиться.

Что это шутка, до Аглаи дошло не сразу, но через несколько секунд она мелодично рассмеялась.

— Шутишь! И не побрезгуешь?

— А с чего тут брезговать? — удивился я. — Они у тебя что, несъедобные, что ль?

— Тебя-то такими, небось, не кормят, — пояснила Аглая. — Я себе принесла.

— Вот ты и покормишь, — я повернулся и обнял ее. — Я тебя покормлю, ты меня, и будем с тобой сытые и довольные.

— Ох, боярич, ты со мной прямо как с ровней, — Аглая даже головушкой покачала.

— А ты сейчас и есть ровня, — сказал я и, видя ее недоумение, пояснил: — Ты голая, я голый, кто в каком роду родился, и не видать.

Аглая недоверчиво хихикнула. Нет, ну я ей сейчас покажу, что такое ровня.

— Иди-ка ко мне, — поманил я ее…

С венскими конфетами в качестве подарка Ирина оказалась более чем права. Удовольствие, прямо скажу, совсем не дешевое, зато и эффект соответствующий. Именинница только что не подпрыгнула от радости, женская половина гостей посверкала глазками, сначала завистливо, а чуть попозже, когда конфеты пошли на общее угощение, то и обрадованно, а мамаша виновницы торжества отметила мое подношение благосклонным кивком. Всего на празднике я насчитал двадцать одного человека — как раз каждому конфету, да три штучки именинница себе оставит на вечер или на утро.

Пришлось, ясное дело, пройти через процедуру взаимных представлений, впрочем, многих присутствующих я помнил благодаря прежнему Алеше Левскому, а многих знал уже и сам, поскольку почти половину гостей нашего с именинницей возраста составляли мои же недавние товарищи по гимназии, а другую половину — те же девушки, с которыми знакомились на выпускном балу. Празднично-развлекательная программа ничего особенного не предлагала — танцы, закуски «а-ля фуршет», да умеренное количество шампанского. Молодежи, после того, как все взяли с разносимых слугами подносов по бокалу, больше не подносили, только старшим. Зато прохладительные напитки имелись, как говорится, в широчайшем ассортименте и неограниченном количестве.

Где-то к исходу первого часа я заметил, что наблюдаемое обилие весьма и весьма привлекательных девушек меня не то что не возбуждает, а и просто не впечатляет. Впрочем, а чему удивляться, если вечером у меня встреча с Аглаей? При всех своих внешних качествах, местами очень даже, хм, выдающихся, сравнения с этой не столь яркой красоты женщиной девицы не выдерживали. Хотя… Невесту-то мне, ежели я сам этим не озабочусь, подбирать будут если уж и не прямо из этих, то уж в любом случае из таких же, так что стоило присмотреться. Приглядывался я в первую очередь по фигуре, а затем, исходя из того, что при прочих равных показателях меня больше привлекают девушки нордического типа — чтобы волосы посветлее, глаза поголубее, а кожа побелее. А если уж и наличие ума удастся обнаружить, это вообще чудесно. Две девицы — боярышня Щукина и княжна Бельская — соответствовали названным требованиям в наибольшей степени, но предпочтительнее смотрелась Лизонька Щукина, потому как была поумнее. Однако же показывать на публике свое явное предпочтение общению с одними девушками в ущерб другим считалось здесь не вполне приличным, поэтому общаться приходилось со всеми примерно в равной мере.

Вообще, скажу я вам, искусство светской беседы — это что-то… Попробуйте поговорить с собеседником буквально ни о чем, но так, чтобы и он остался впечатлен вашим живым умом, и у вас не было ощущения впустую потраченного времени, и вы меня поймете. Прежний Алеша, хоть и был балбесом, азами этого искусства владел, а уж живого ума и житейского опыта, пусть и полученного совсем в другой среде, у меня у самого хватало, так что лицом в грязь я, надеюсь, не ударил. Во всяком случае, родители именинницы общением со мной остались довольны и даже выразили надежду, что бывать в их доме я буду почаще. Разочаровывать их своим скорым отъездом в Германию я не стал.

Доносились до меня и разговоры других присутствующих, пусть я и не старался их подслушивать, за единственным исключением. Та самая княжна Бельская очень уж переживала за боярышню Сашеньку Михайлову, которой, как и моей двоюродной сестре, отказали в приеме в царицыну свиту, а Илюша Никитин, самый, пожалуй умный из выпускников нашей гимназии (ну, ясное дело, после меня, хе-хе), пытался ей объяснить, что матушка упомянутой Сашеньки вообще напрасно подавала прошение. Княжна не поняла, и Илюша вместе с пришедшей ему на помощь именинницей растолковали ей, что, пусть и при таких отказах причину не указывают, в данном случае эта самая причина всем известна — отец Сашеньки, боярин Дмитрий Михайлов, при живой жене жил с любовницей, ни от кого не прячась, да и с самой той любовницей все было, как бы это помягче выразиться, не очень чисто. И раз уж даже Боярская Дума отрешила боярина Михайлова от права участвовать в своих заседаниях до тех пор, пока он не одумается и не удалит от себя женщину с крайне сомнительной репутацией, то нечего было и мечтать о том, что его дочери позволят находиться возле царицы. Интересно… Очень, я бы сказал, интересно. Что же такого нехорошего известно в Кремле о Волковых, если в том же самом отказали Ирине?

…Мои же собственные дела шли ни шатко, ни валко. Дозорный отряд Вани Лапина так пока и не обнаружил никого, кто перемещался бы между нашей усадьбой и домом Алифантьева, и я потихоньку начинал задумываться о свертывании неудачного проекта и об экономии своих карманных денег, значительная часть которых уходила на его финансирование. С предвидением тоже особых успехов не наблюдалось. Нет, само оно прекрасно работало, и отец еще пару раз привлекал меня к решению своих денежных дел, тут-то жаловаться было грех. Но вот с управлением тем самым предвидением и особенно с пониманием того, как у меня получается не показывать свою одаренность при его применении, никаких подвижек не отмечалось. Соответственно, не было ясно, на чем ловить скрывающего одаренность вора, чтоб ему колючей проволокой обделаться… Хм, кстати, а не изобрести ли мне тут колючую проволоку? Надо с отцом посоветоваться, вроде бы производство проволоки как таковой больших затрат здесь не требует, а расходиться такая продукция должна, по идее, неплохо.

Раскрывать мне семейные тайны отец тоже не спешил. Более того, я так и не смог узнать у него, что сказали о моих способностях те самые монахи. Зато я разговорил-таки Рудольфа Карловича на предмет состояния матушки. Даже не спрашивайте, как мне это удалось, все равно не скажу, но я чуть ли не клещами вытянул из ученого немца диагноз боярыни Левской — Verlust des Lebensinteresses, потеря интереса к жизни, если по-русски. Причем, как пояснил Штейнгафт, современная наука такую болезнь не признает, потому у нее нет даже официального латинского названия, так что пришлось ему поименовать состояние матушки на родном немецком. М-да, с поведением боярыни Левской в общении с Митей и Татьянкой заключение доктора не стыковалось никак, но я ему об этом не сказал. С отцом я эти нестыковки, скорее всего, рано или поздно, обсуждать буду, а со Штейнгафтом, пусть он и наш семейный врач — никоим образом. Вместо этого я поинтересовался у доктора, не может ли состояние матушки быть наведенным извне, сами понимаете, вопрос в свете попыток отравить меня или не дать мне читать Левенгаупта вполне уместный. Рудольф Карлович долго мялся, но все-таки признал, что да, такое теоретически быть может, но вот насчет практического исполнения подобного умышления лично он просто теряется в догадках. По его словам получалось, что для достижения столь длительно проявляющегося результата и само негативное магическое воздействие должно было бы продолжаться длительное время или, по меньшей мере, периодически повторяться.

Да, что ж я ни слова не сказал о действительно историческом событии? Сегодня я первый раз в новой жизни побрился! Сбривать, правда, пришлось всего лишь нежненький пушок, обосновавшийся на щеках и над губой, да три с половиной волосинки, нахально торчавших на подбородке, но все равно — первый раз, он и есть первый. Бритву я взял во временное пользование у Васьки. Не знаю уж, что на него нашло, однако же он мне ее любезно предоставил и даже дал пару ценных советов по применению незнакомого мне инструмента. Вообще, конечно, бриться опасной бритвой — это те еще впечатления… Пусть и провел я ею по лицу всего раз десять, но ни с чем не сравнимое ощущение живой остро заточенной стали слегка щекотало нервы, а уж как повышало самооценку… По моим наблюдениям, насчет растительности на лице местные моды оставляли крайне узкий выбор: либо усы с бородой, либо бакенбарды, поэтому я решил завести совершенно новую моду и носить только усы, а бороду и бакенбарды брить. Может, еще и назовут это «а-ля Левской», я не против.

Но в общем и целом, не будь Аглаи, жизнь мою кратко и точно можно было бы описать одним-единственным словом «застой». Однако как во времена советского застоя тикал часовой механизм «перестройки», так и у меня неостановимо шел отсчет времени до моего отбытия в Германию. Да и пес бы с ним, пусть себе идет, раз уж не могу его остановить.

А с Аглаей у нас все было хорошо. Да какое там хорошо, просто великолепно! К хорошему привыкаешь быстро, вот и у нас получилось именно так. Не только я привык к тому, что рядом со мной практически по первому требованию оказывается податливое женское тело, но и Аглаюшка всего-то за пару дней освоилась с положением ровни, пусть только в постели, и раскрепостилась в этом отношении полностью, начисто лишив меня ощущения секса с женщиной иной эпохи. Да и ладно, вот уж чего лишиться было не жалко…

Вызов Аглае я отправил с полдороги до дома с таким расчетом, что как раз успею прийти, стащить что-нибудь с кухни и слегка отдохнуть. Как и всегда, мы сразу же взялись друг за друга, но до нас быстро дошло, что погодные условия сладострастным телодвижениям не способствуют. В воздухе ощутимо пахло грозой, висела тяжелая, липкая и обволакивающая влажность, да и духота с наслаждениями сочеталась плохо. Да, мы разок соединились, как оно и положено — бесстыдно и самозабвенно, но потом больше болтали, периодически бегая в душ.

— Ты понести-то не боишься? — слово «понести» заменяло в здешней речи привычные в моей прошлой жизни тяжеловесное «забеременеть» и какое-то пренебрежительно-гадливенькое «залететь». Очень, на мой взгляд, удачно заменяло.

— Так это ж не я, а ты бояться должен, что у тебя байстрюк появится, — ответила Аглаюшка. — Мы хоть и обязуемся не рожать от своих нанимателей, а если что, то не говорить детям, кто им отец, но всяко же бывает… Иной раз не даст Бог большому человеку детишек, он к старости и сам свою первачку ищет, не растет ли при ней его кровинушка… Так-то ученые доктора и на бесплодность заклятие наложат, и снимут его, ежели надобно…

— А если первачка это свое обещание нарушит? — мне стало интересно.

— Рожать-то некоторые из нас рожают, не без того, — нехотя признала Аглая. — Только вот уговор молчать, кто отец, нарушить не так-то просто. На это тоже заклятье кладется, и захочешь сказать, да не сможешь… А ежели сможешь… Знаешь, не хочу я о том. Такое рассказывают, что и слушать страшно…

Да, строго тут у них. То есть, конечно же, у нас. Вот и я, став уже человеком этого мира, легко принимал такие правила и признавал их справедливость. А что, нечего, понимаешь, вносить в жизнь аристократии чехарду и неразбериху с внезапно появляющимися детьми, у нас тут не латиноамериканские сериалы. Оно, конечно, и незаконнорожденный тоже может стать наследником знатного рода, вот только обстоятельства, при которых такое случается, обычно ничего хорошего с собой не несут. Так что ну его, всем только спокойнее будет.

— А твоя дочка? — спросил я. — Звать-то ее как?

— Оленькой, — Аглая озарила комнату светлой улыбкой. — Я же не всегда первачкой была. И муж у меня был, и дочка моя законная…

Спрашивать женщину, куда делся ее муж и как она оказалась первачкой, у меня наглости не хватило, но Аглая тут же рассказала мне все сама. Грустная история… Муж ее служил губным стражником, полицейским то есть, жили они не богато, однако же и не бедно, но в перестрелке с разбойниками, ограбившими дом купца Миронова, он погиб. Губная управа выдала молодой вдове какое-то пособие, наследники убитого купца солидно к тому пособию прибавили, Аглая инвестировала часть полученных денег в покупку приличных шмоток да и подалась в первачки.

— Молодая была, с мужем не натешилась, вот и захотела наверстать, да чтобы еще и платили хорошо, — призналась она, виновато улыбнувшись.

— Молодая? — съехидничал я. — А теперь, значит, старая?

Смех Аглаи, мелодичный и звонкий, нравился мне всегда, вот и в этот раз слушал я его с удовольствием.

— Конечно, молодая, восемнадцать лет. А теперь я взрослая!

Осуждать Аглаю я не то что не стал, а и просто не считал себя вправе. Даже не потому, что с ней было мне хорошо, а вообще… Не лучший, скажете, способ заработать? Ну да, так и не худший тоже. Планы на дальнейшую жизнь у Аглаи смотрелись очень даже пристойно — закончив с этой работой и скопив денег, Аглая намеревалась уехать куда-нибудь на границу, где найти себе нового мужа среди военных. А что, вполне логично. Где войска, там и концентрация мужчин, что будут рады обратить на нее внимание, а если она еще и при каких-никаких деньгах туда приедет, да расскажет, что сама вдова служивого человека, то и отношение к ней будет как уже к своей. Найдет себе основательного и рассудительного старшину, да и поженятся они к обоюдной пользе и радости.

…Небольшой дождь пролился-таки под утро, но легче от этого не стало. С прогретой летним солнцем земли вода быстро и обильно испарялась, только добавляя влажности в и без того пропитанный ею воздух. А потом, уже совсем засветло, ударила гроза. «Жахнула», как сказала Аглая. Сначала, как бы для разминки, с неба слегка покапало водичкой, потом это на минуту прекратилось, зато когда началось снова, капли сразу пошли крупные и тяжелые, они падали чаще и чаще, пока не встали всесокрушающей фалангой. Сверкала молния, гром бил так, что иной раз и стекла в окнах звенели, и все это в спустившемся на землю сумраке. Стоя у раскрытого окна, мы любовались спецэффектами. Аглая, поеживаясь, когда на нее попадали брызги холодной воды, жалась ко мне, а при особо громких ударах грома в испуге прижималась всем телом. Так приятно было ее в эти моменты обнимать и ощущать себя всемогущим защитником своей женщины!

Дождь вроде бы стал стихать. Аглая уселась на подоконник. Ну и что, что голая, кто увидит-то? Окна у меня на задний двор, с самого двора не видать ничего, да и нет на дворе сейчас никого, ищи дураков мокнуть, а из того же дома Алифантьева сейчас через пелену дождя вообще ничего не разглядишь. Зато и она теперь не могла любоваться грозой, о чем я своей женщине и сказал.

— А мне, боярич, на тебя любоваться милее, чем на грозу-то, — просто сказала она и тут же взвизгнула.

— Ты что? — я даже слегка испугался.

— Ай! — снова визг и смешок. — Капли холодные по спине бьют… Ай! Лови меня!

С новым раскатом грома Аглая соскочила с подоконника и прыгнула на меня, я обхватил женщину руками, но если раньше мог довольно долго удерживать ее на весу, то сейчас у меня не получилось. Аглая стала вдруг неимоверно тяжелой и потянула меня вниз.

Что происходит что-то не то, что-то страшное и непоправимое, я начал понимать, увидев, как стремительно уходит жизнь с ее лица. Усадив Аглаю на пол и прислонив к стене, я пытался ее дозваться — напрасно. А потом она завалилась вперед и на бок, и я увидел у нее на спине, рядом с левой лопаткой рану, из которой медленно вытекала темно-красная кровь.

Наверное, надо было кричать, звать на помощь, пытаться как-то самому помочь Аглае, не знаю. Это для нормальных людей, не для меня. Я-то совершенно точно ощущал, что она мертва. Так и сидел рядом с ней, пока не примчался отец. Боярин Левской привел меня в чувство, велел одеться и сам вызвал всех, кого нужно…

Отец открыл погребец, спрятанный в шкафу, достал оттуда стакан и поставил на стол. Вслед за стаканом из погребца был извлечен штоф с мутноватой жидкостью. Наполнив стакан чуть меньше чем наполовину, отец на несколько секунд задумался, а потом долил еще. Все это он проделал молча, молча же убрал штоф обратно, и только после этого сказал:

— Выпей. Потом к себе и спать. На обед не ходи, тебе принесут, когда проснешься.

Я принюхался, жидкость в стакане отчетливо пахла хреном. Хреновуха, значит… Да хоть что, мне сейчас любое спиртное было в тему, лишь бы покрепче. Вздохнув, я поднес стакан к губам, зажмурился и выпил залпом. Ох-х… Пробрало, так пробрало. Занюхав на глазах изумленного отца рукавом, я поставил стакан на стол и пошел.

В комнате уже не осталось ничего, что могло бы напомнить об Аглае. Тело унесли, пол от крови отмыли, одежду и корзинку Аглаи тоже куда-то дели. Постельное белье поменяли на свежее. Быстро же они…

На самом же деле времени у прислуги для всего этого было предостаточно. Первыми в комнате появились губные, уже находившиеся в доме. Они отсекли попытки слуг и домашних проникнуть в комнату и обеспечили неприкосновенность места происшествия до прибытия Шаболдина. Отец с появлением Бориса Григорьевича ушел, и допрашивал меня пристав без него. Потом явилась горничная и доложила, что меня спрашивают какие-то мальчики. Я подумал, что это нанятые мной наблюдатели и не ошибся — пришел сам Ваня вместе с незнакомым мне мальчишкой примерно того же возраста.

— Давай, Никитка, рассказывай, — велел Лапин приятелю.

— Это… с того дома, значится, барышня вышла… молодая такая, то есть… еще в епанче[9] серой… Она потома в карету села, тама карета стояла… А я гляжу, что под дождь дворник не выходит, да как та карета поехала, за запятки и зацепился… вот… А карета к вашему дому, значится, приехала, только не тута, а со стороны улицы… ну я отцепился… Гляжу, а из нее барыня да две барышни выходят… барыня и другая барышня в синих, значится, епанчах, а которая тама была, та в серой… Вот… В дом ваш они и пошли…

Понять эту речь мне и в обычных-то обстоятельствах было бы нелегко, а уж в таком состоянии тем более. Но я вовремя вспомнил, что специалист по общению с народом у нас в доме есть.

— Вот что, Никита, — сказал я мальчишке, — пойдем со мной, повторишь все это губному приставу.

— Ой, господин хороший, а можно без губных? — мальчик уже не запинался. — Боюсь я их…

— Нельзя, — ответил я. — Человека убили и твои слова помогут убийцу поймать. Пошли.

— Ну раз оно так, то да, чего уж… — проявил мальчишка гражданскую ответственность и робко пошел. Повторять ему пришлось в присутствии не только Шаболдина, но и отца, так что робел он отчаянно, и запинался еще больше, хотя, казалось бы, куда уж еще-то.

— А с чего это он вообще за домом Алифантьева приглядывал? — задал резонный вопрос Шаболдин, и мне пришлось признаться в ведении частного сыска. Отец, пораженный такой неожиданной самостоятельностью с моей стороны, молчал, и отвечать на вопрос, почему вдруг в мою голову пришла такая блажь, мне пришлось опять-таки Шаболдину.

— Мне показалось, что из дома Алифантьева за мной наблюдали.

— Показалось? Или ты почувствовал? — наконец подал голос отец.

— Не знаю, — слукавил я. Видимо, отец тоже был выбит из колеи, потому моей лжи и не заметил. Да, честно говоря, я теперь и сам не был уверен, показалось мне тогда или нет…

— Филипп Васильевич, — напомнил о себе Шаболдин. — Кто в доме может подходить под данное мальцом описание?

— Боярыня и боярышня Волковы да их служанка Алена, — с ходу ответил отец.

— Вы позволите мне их опросить? — поинтересовался пристав.

— Опрашивай, Борис Григорьич, — разрешил отец. — Всех опрашивай, кого сочтешь нужным, но воров мне найди. Ты же понимаешь, что это в Алексея стреляли.

— Борис Григорьевич, — остановил я Шаболдина, уже направившегося к двери, — вы скажете, когда Аглаю… когда тело, — поправился я, — отдадут для похорон?

— Бояре не ходят на похороны блядей, — строго сказал отец. — Даже на похороны своих первачек.

— А на похороны тех, кто закрыл их собой от пули, бояре ходят?! — столь резко возражать отцу при постороннем было с моей стороны неслыханной дерзостью, но вот уж об этом я в тот момент не задумывался.

Отец непонимающе уставился на меня. Да, я приврал. Сам прекрасно понимал, что моя пуля убила Аглаю случайно, но пусть отец запомнит не нанятую им для меня живую секс-игрушку, а женщину, ценой своей жизни спасшую его сына. «Прости мне эту ложь, Аглая, — мысленно обратился я к своей первой в этом мире женщине, — но это то немногое, что я сейчас могу для тебя сделать».

— Кхм… — деликатно кашлянув, Шаболдин переключил внимание боярина Левского на себя. — Должен заметить, Филипп Васильевич, так и было. Аглая Савельева приняла пулю, предназначавшуюся Алексею Филипповичу.

Надо же, а мне даже не пришло в голову спросить ее фамилию… Но вот уж чего я от губного пристава не ожидал, так это поддержки в своем споре с отцом.

— Вот как, — выдал наконец отец, слегка оторопевший от моей дерзости и слов Шаболдина. — Ладно. Ты, Борис Григорьевич, иди, а ты, Алексей, пока останься.

Отослав Шаболдина, отец налил мне стакан и отправил меня спать. И уже когда я взялся за ручку двери, тихо сказал:

— Я с тобой пойду. Никто не посмеет сказать, что Левские добра не помнят.

Повернувшись к отцу, я низко, в пояс, ему поклонился. Молча.

…Проснулся я часам к семи вечера. Стакан водки на голодный желудок — это вам не просто так, тем более для столь юного организма. Горло драло сухостью, отчаянно хотелось пить, поэтому обнаружить на столе графин с водой и накрытый салфеткой стакан было почти что счастьем. Если, конечно, в моем положении вообще уместно говорить о счастье… Кто это, интересно, так обо мне позаботился? Напившись воды, я оделся, тупо походил взад-вперед по комнате, посмотрел на себя в зеркало. Честно скажу — не понравилось. Однако же, жизнь, так внезапно и безжалостно окунувшая меня мордой в дерьмо, все-таки продолжается, и теперь у меня стало одной задачей больше. Аглая — лучшее, что у меня было в новой жизни, и ее смерть остаться безнаказанной не должна.

Вспомнилось желание Аглаи, чтобы я стал у нее последним как у мастерицы наемной любви, и мое обещание это пожелание исполнить. Да, вот и исполнилось… На будущее надо, пожалуй, подольше думать, прежде чем что-то обещать.

В дверь постучали. Шаболдин? Да, похоже, он. Это и правда был губной пристав, он пришел звать меня к отцу в кабинет.

— Спасибо, Борис Григорьевич, что поддержали, — тихо сказал я, когда мы вышли.

— Я знаю, чья она вдова, — просто сказал он. Да… Сначала человек погиб, спасая чужое добро, потом его вдова своей гибелью спасла чужую жизнь… Вот же судьба как повернула…

В отцовом кабинете, едва мы расселись, Шаболдин сразу начал излагать новости.

— Боярыня Волкова с дочерью и служанкою действительно были в доме Алифантьева. Ксения Николаевна и Ирина Петровна показали, что они посещали лавку сладостей купца Халилова, а затем подъехали к дому Алифантьева и отправили служанку Алену Егорову к проживающей в названном доме вдове Наталье Капитоновой, одаренной четвертого разряда, имеющей дозволение целительствовать, дабы договориться с той Капитоновой о прибытии ее в ваш дом для лечения болезни боярыни Волковой по женской части. Вдова Капитонова показания боярыни Волковой подтвердила и на очной ставке Алену Егорову признала, как и Егорова ее признала же. Что плохо — ни Ксения Николаевна, ни Ирина Петровна, ни Егорова, ни Капитонова ничего не могут сказать о времени. Часов ни у кого из них нет, а на часы к комнате, снимаемой Капитоновой, ни сама она, ни Егорова не смотрели.

Других жильцов дома Алифантьева мы опросили, выстрела никто в доме не слышал, надо полагать, из-за грозы и грома. Судя по извлеченной из тела пуле, — у Шаболдина хватило такта не сказать, из чьего тела эту пулю извлекли, — стреляли из литтихского[10] охотничьего штуцера. В доме Алифантьева ружье не нашли, сейчас опрашивают продавцов оружия. Ружье дорогое, продают их мало, так что, думаю, скоро узнаем, кто в Москве его покупал.

— А откуда стреляли? — спросил я. — Из какого места в доме?

— По всему получается, с площадки черной лестницы между четвертым и пятым этажами, — ответил Шаболдин. Окно там так и осталось раскрытым.

Да уж, услышанное меня не порадовало. Я хорошо помнил, что открывшееся предвидение изменяло мне пока что один-единственный раз, и было это как раз с Ириной, во время нашего приключения в библиотеке и потом у меня в комнате. Помнил я и то, что когда Аглаю убили, то самое предвидение молчало. Сложить два и два тут было несложно, только результат этого сложения мне более чем не нравился. Я понимаю, что самое простое объяснение далеко не всегда является единственно верным, но других вариантов пока что не видел. Хотя… Если без Ирины и тут не обошлось, зачем, спрашивается, ей настолько тупо подставляться, да еще и мамашу подставлять? Ну хорошо, про Ваньку Лапина и его приятелей Волковы не знали, но не могли же они подумать, что их передвижение в карете вообще останется никем не замеченным? Уж мать и дочь Волковых можно при желании обвинить в чем угодно, только не в глупости, да еще и столь откровенной и беспросветной. Нет, тут что-то не то и не так, как видится на первый взгляд…

В комнате меня ждала компенсация за несъеденный обед, заботливо размещенная на столе. Есть не так чтобы очень хотелось, но когда начал, аппетит пришел уже в процессе. Было даже стыдно, и сам себе я казался бесчувственной сволочью — убили мою женщину, а я сижу и жру, как ни в чем не бывало. Но убедить себя в том, что для меня-то жизнь все еще продолжается, большого труда не составило. Впрочем, и особого удовольствия еда мне не приносила, только утоление внезапно проснувшегося голода.

Когда дверь в мою комнату начала открываться без стука, возмутиться столь вызывающим попранием заведенных в доме порядков я не успел — сначала не сразу поверил в сам факт оного попрания, а затем только и успел вскочить со стула, чтобы как положено, стоя, встретить боярыню Левскую.

— Приветствую, матушка, — я почтительно склонился перед боярыней. — Чем обязан посещению?

— Оставь, сын, — слабым взмахом руки боярыня Левская прекратила мои попытки выразить ей свое почтение. — сочувствую твоей печали, но тебе не следует переживать столь сильно.

Сами понимаете, у меня на сей счет мнение было совершенно противоположным, но спорить с матушкой я не стал. Сам факт ее появления в моей комнате и общения со мной, пусть и такого, удивил меня настолько, что и пожелай я поспорить, нужные слова нашел бы не сразу.

— Я пойду к себе, — матушка нарушила молчание. — Что-то мне нездоровится…

— Я провожу? — предложил я.

— Не надо, я сама, — отказалась боярыня.

Так… Если сейчас еще и Васька припрется с такими же соболезнованиями, на нем-то я точно отыграюсь, — подумал я.

Волковы Ваську опередили. Петр Федорович и Ксения Николаевна пришли вдвоем, немногословно выразили мне соболезнования и извинились за отсутствующую Ирину. По их словам, она слишком сильно переживала случившееся и в данное время пребывала в нервном расстройстве. Ну да, я прямо так сразу и поверил. Чтобы Ирина и в нервном расстройстве? Ну-ну… А почти сразу за Волковыми приперся и Васька.

— Здравствуй, Алешка, — с каким-то виноватым видом приветствовал он меня. — Ты это… держись давай.

— Да я держусь, — честно говоря, от Васьки я такого не ждал. — Мне ж ничего другого не остается, только и держаться…

— Знаешь, я тебе завидовал по-черному, когда отец эту Аглаю взял… А оказалось вот как…

От полноты чувств я протянул Ваське руку и мы сцепили ладони в крепком, действительно братском, рукопожатии. Может, я и пристрастен не в меру в отношении к старшему, но вот здесь и сейчас никаких задних мыслей у меня не проявилось. Да, балбес. Да, во многом конкурент. Но — брат.

— Слушай, Алеш, а давай я вина раздобуду? Выпьем за помин души, все легче будет? — предложил Васька.

— Ох, Вась, давай не будем? — я постарался, чтобы мой отказ звучал помягче. — Мне отец сегодня уже стакан хреновухи налил, с меня-то уж точно хватит. Если только после похорон…

— А отец-то тебе дозволит на похороны первачки идти?

— Уже дозволил. И сказал, что пойдет со мной.

Ваське потребовалось минуты две, чтобы осознать услышанное. Видно было, что давалось оно ему с трудом, и я решил помочь брату.

— Аглаю убила пуля, которая предназначалась мне, — пояснил я. — В меня стреляли, не в нее…

— Когда ж этого вора поймают?! — возмутился Васька. — Тогда и я с вами пойду, — решительно добавил он.

— Поймают, Вася, поймают, — Господи, как же мне самому хотелось в это верить! — Только, знаешь что…

— Что?

— Ты мне вот что скажи… — я немного замялся, подбирая слова. — С матушкой ты как?

— Что как? — не понял Васька.

— Со мной она вообще почти не разговаривает, — пожаловался я. Сейчас вот перед тобой приходила, сказала два слова и ушла к себе…

Васька озадаченно почесал пальцем щеку.

— Со мной вроде разговаривает… Но так, понемногу и не часто. Болеет она, а немец наш ничего толком ни сделать не может, ни даже сказать. Ладно, Алеш, ты держись. Ежели что, заходи, — кажется, я смог-таки без слов донести до брата, что одному мне сейчас будет получше.

Да-а-а… Вот она, родственная солидарность в действии. Митьку и Татьянку я не ждал, сестренку, я так понимаю, по малолетству от таких новостей вообще уберегли, да и Митя не вполне понимает, что тут к чему, но матушка и Васька меня просто потрясли. Насчет матушки, конечно, вопросов так и осталось больше, чем ответов, а Васька… Может, я не так уж и прав насчет него?

Собственно что я имею против Василия? Не прежний Алеша Левской, которого старший братец всячески третировал, а я сам? Как ни странно, претензий набралось аж три штуки сразу, но вот по мере их рассмотрения выяснилось, что они вроде как и не такие уж серьезные…

Васька ухлестывал за Ириной? И что? Я его в этом переплюнул, и хватит. Тем более, никаких перспектив ни у Васьки, ни у меня с сестрицей не просматривалось. Да и к чему они, эти перспективы? Что-то кажется мне, что пусть уж лучше боярышня Волкова выходит поскорее замуж и живет сама по себе, желательно от нас подальше.

Васька любит побыть строгим господином с первачками? Ну да, это проблема. Не для меня, для семьи. Или невесту ему надо подобрать тихую да послушную, или заранее смириться, что будет он периодически загуливать с блядьми соответствующего толка, а тут и нежелательная огласка приключиться может, и еще какие неприятности…

Васька не годится на роль главы семьи после отца? Я попытался, насколько мог, честно ответить на вопрос, а гожусь ли на это место сам — и ответ меня не порадовал. Не гожусь. Ну да, пока (пока! — многозначительно повторил я про себя) не гожусь, но сколько еще это «пока» продлится? Так что ехать мне в Германию, и нечего голову морочить ни ссебе, ни другим. Теперь меня уже никакой Германией не испугаешь, даже лучше будет надолго отсюда уехать. А Васька… А что Васька? Честную конкуренцию никто не отменял, мы с ним еще посоревнуемся, не без того. По-братски посоревнуемся, именно что по-братски.

— …да простит ей, человеколюбия ради Своего, молитвами Пресвятыя и Преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, святых славных и всехвальных Апостол, и всех святых, аминь, — священник закончил читать разрешительную молитву и вложил листок с ее текстом Аглае в руку. Пение, запах благовоний, полумрак, огоньки свечей, позолоченное и посеребренное убранство храма — все это вместе как-то ненавязчиво успокаивало и слегка убаюкивало. Ну да, за восемнадцать-то веков уже отработано…

Смотреть на лежащую в гробу Аглаю было все равно тягостно. Смерть забрала у нее не только жизнь, но и красоту. Остроносая, с впавшими щеками и белыми губами, мертвая Аглая мало походила на ту женщину, с которой я совсем еще недавно ощущал себя почти что счастливым. Поэтому, когда гроб закрыли и забили крышку гвоздями, стало как-то даже если и не легче, то уж во всяком случае спокойнее.

Народу на отпевание пришло немного. Кроме нас с отцом и Васькой была та самая сестра Аглаи, старшая, судя по виду, ее муж, мужик с бабой лет за сорок, родители мужа, надо полагать, да пятеро детей — мальчонка лет семи, три девочки мал мала меньше, средняя из которых, как я понял, и есть Аглаина дочка, и совсем еще младенец на руках матери.

Конечно, пышные похороны отец оплачивать не стал, но все смотрелось очень пристойно. Лакированный дубовый гроб поставили не на катафалк, а на простую телегу, старательно задрапированную черной тканью, колеса телеги не издавали неуместного скрипа, лошадь шла спокойно и медленно, не заставляя процессию торопиться, чтобы за ней поспевать. Сама погода соответствовала скорбному настроению — небо хмурилось низкими облаками, легкий ветерок не давал собраться духоте, но и не играл драпировкой похоронной повозки, разве что птицы своим щебетом не позволяли забывать, что жизнь все-таки продолжается, пусть теперь и не для всех.

Постояв и помолчав каждый о своем у свежезасыпанной могилы, мы разделились. Отец властным взглядом отослал нас с Васькой в сторонку, а сам побеседовал с Аглаиной родней. Хорошо так побеседовал, вдумчиво и доходчиво. Что он им говорил, мы не слышали, но вот как он говорил… Мужики так и мяли в руках шапки, часто-часто кланялись, всем своим видом выражая покорность и подчинение. Как я понимаю, разговор шел о деньгах, что отец решил давать на содержание Оленьки, а скорее, о том, что расходование этих денег боярин Левской будет контролировать — в свете того, что говорила о своих родственниках Аглая, дело явно не лишнее. Под конец разговора отец отсчитал им несколько ассигнаций, и мы втроем отправились домой.

Дома мы помянули рабу Божию Аглаю, немного выпив и закусив, потом пришел губной пристав Шаболдин, и отец отправил не шибко довольного таким оборотом Василия к себе.

— Порадуешь чем, Борис Григорьевич? — невесело поинтересовался отец.

— С Аленой Егоровой, служанкой Волковых, не все чисто, — хищно улыбнувшись, отозвался Шаболдин. — Тьфу-тьфу-тьфу, но, похоже, если кто из прислуги и может быть в родстве с челядью Колядиных, то как раз она. Но это мы сейчас проверяем, и как из Рославля бумаги затребованные придут, тогда ясно и будет.

— Ну, хоть что-то, — проворчал отец. — Долго только очень все это у вас…

— Долго, — виновато признал пристав. — Да только всех этих родственников-свойственников пока проверишь, да бумаги пока поднимешь… Опять же, это меня здесь в Москве мое начальство каждый день спрашивает, что там с делом о покушении на боярича Левского, а у рославльских свое начальство, а над ним — начальство в Смоленске, и спрашивают с них за другое…

— А я вот что подумал, — раз уж никто меня не прогонял, то и участвовать в разговоре я посчитал себя вправе, — вот, поглядите. Первый раз меня пытались убить на дворе. Второй раз — в доме. А третий — вору пришлось пробраться в дом Алифантьева. Получается, Борис Григорьевич, что ваша охрана в доме не зря сидит. Не может вор больше в доме действовать-то, боится…

— И то верно, — подтвердил отец, а Шаболдин на глазах приободрился. Что ж, Борис Григорьевич, вот тебе и ответная любезность за твою поддержку. Левские, как сказал отец, добро помнят. — Только вот, боюсь, охрану придется усилить.

— А стоит ли? — отец с приставом недоуменно глянули на меня, и пришлось пояснить: — Раз вор в доме проявляться боится, то и охраны достаточно, и службу она несет исправно.

Мне, правда, лучше теперь из дома пореже выходить, хотя и на улице меня охраняют, — еще один легкий кивок в сторону Шаболдина, — да к окнам подходить уж точно не надо. Однако же, и того, как я думаю, пока что достаточно.

— Вам, Алексей Филиппович, лучше бы и по дому ходить поменьше, — мягко посоветовал Шаболдин, — во всяком случае, в ближайшие дни. Но усилить охрану, — тут пристав повернулся к отцу, — боюсь, не получится. Не даст мне начальство людей. Если, конечно, вы, Филипп Васильевич, не поспособствуете.

— Я тебе, Борис Григорьевич, в другом поспособствую, — усмехнулся отец. — Хотел на будущей седмице боярыню с младшими в Ундол отправить, — Ундольское имение у нас было чем-то вроде дачи для летнего отдыха, — да потороплюсь. Часть слуг, из тех, кого ты уже проверил, с ними отошлю. Вот и будет у тебя людей столько же, а за кем приглядывать — поменьше.

— Премного благодарен, Филипп Васильевич, — Шаболдин склонил голову. — Ежели позволите, я тогда пойду, отдам своим необходимые распоряжения.

— Распоряжайся, Борис Григорьевич, — дозволил отец. — Только найди мне воров скорее.

— С Василием, смотрю, вы поладили? — спросил отец, когда Шаболдин ушел.

— Поладили, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Хорошо, — отец впервые за день выглядел довольным. — Нам в семье нелады сейчас совсем не к месту.

Ну да, не к месту. Кстати, о семье и о неладах… Мне показалось, что как раз сейчас будет уместным спросить насчет Ирины.

— Отец, а почему Ирине отказали в приеме в свиту царицы?

— Там никогда не объясняют причин, — отец пожал плечами. — А с чего это ты вдруг вспомнил?

— У Болховитиных говорили про боярина Михайлова и его дочку.

— Так про Михайлова вся Москва знает, — отец криво усмехнулся. — Невелика новость.

— А про Волковых не знает никто, — возразил я. — И это, наверное, хорошо. Нечего нашу родню языками полоскать. Но не знаем и мы. А Волковы, между прочим, под одной с нами крышей живут. И именно их служанка к Борису Григорьевичу на заметку попала…

Кажется, подействовало. Отец задумчиво посмотрел в сторону, повернулся ко мне и сказал:

— Узнаю. Узнаю и тебе скажу.

— А про меня скажешь? О чем вы с Рудольфом Карловичем и отцом Маркелом тогда переписывались? И про матушку? — я, конечно, в край обнаглел, но так или иначе знать это мне нужно. Почему бы и не попробовать?

— И это скажу, — неожиданно согласился отец. — Но…

— …со временем? — я предположил окончание слов отца.

— Ну вот, сам же и понимаешь, — проворчал отец, но видно было, что недовольство его — показное. А я свое разочарование постарался не показать и пошел в обход:

— Так я и другое понимаю. Я понимаю, что все эти наши тайны связаны. Потяни за одну — все и вытянешь.

— Это тебе твое предвидение говорит? — с интересом спросил отец.

— Не только оно, — ответил я. — Здравый смысл тоже. И да, я понимаю, что Шаболдину обо всех наших… — я замялся в поисках нужного слова, — …сложностях знать не нужно. А мне нужно. Потому что все они меня напрямую затрагивают. Потом уже мы решим, что сказать Борис Григорьичу, а о чем и умолчать.

— Ладно уж, — примирительно сказал отец, останавливая мой натиск. — Хватит о том пока что. Иди к себе, да к окнам не подходи. Скорее бы уж Шаболдин нашел воров…

Что ж, моя очередная попытка прояснить семейные тайны провалилась. Ну да и ладно, повторю при случае. Так или иначе, знать это мне нужно, и я узнаю.

С Ириной я столкнулся на лестнице — я поднимался, она спускалась.

— Здравствуй, Алеша, — сестрица виновато потупилась. — Прости уж, что сразу не пришла, пристав нас с маменькой да Аленой измучил совсем своими расспросами…

Ну замечательно, правда же! Так лихо и одновременно как бы даже ненавязчиво перевести стрелки на кого-то другого — это же уметь надо! Да уж, если надо будет научиться плести интриги, знаю, к кому в ученики пойти…

— Горе-то какое! — покачала головой Ирина. — Это ж, получается, опять в тебя стреляли! А убили твою… — у нее хватило такта вслух не назвать Аглаю давалкой, хотя и видно было, что именно это слово вертелось на Иринкином языке. — Ужасно, Господи, просто ужасно! Да еще Шаболдин этот, чем вора сразу искать, нас терзал… Нехороший он какой-то… Мне не нравится.

— Он не кошель с червонцами, чтобы всем нравиться, у него служба такая, — честно говоря, выражать Ирине благодарность за такое, с позволения сказать, соболезнование как-то не сильно хотелось. — Прости, Ирина, пойду я.

— Да-да, конечно, иди… — милостиво разрешила сестрица. Черт их разберет, этих женщин! Ну сама же понимает, что никаких перспектив у нас с ней нет и не было, но на ревность к уже мертвой Аглае так и исходит, яд вон аж с языка капает.

У себя я разделся и завалился в кровать. Делать ничего не хотелось, да и не было никаких дел, так что оставалось только тупо валяться. Ох, Аглая, Аглая… Если бы только сработало мое предвидение… Если бы я увел ее от окна… Если бы… Но что произошло, то и произошло, и цена всем этим «если бы» сейчас была ноль. Но почему, почему я этого не предвидел?

Нет, решил я, так не пойдет. Снова одевшись, я спустился в библиотеку, чтобы взять какую-нибудь книгу и искать душевный покой в чтении. После долгого хождения между стеллажами я остановил свой выбор на «Приключениях в чужих морях и землях Ивана Матвеева, купца русского, им же самим и записанных» — воспоминаниях русского путешественника, читающихся увлекательнее любого авантюрного романа. Помню, зачитывался я этой книгой еще в детстве, а потом, лет в четырнадцать, когда узнал, что вариант для детского чтения был издан в сильно сокращенном виде (потому как читать детям можно не обо всем), прочитал в полной редакции, раза в полтора большей по объему, и всяческих впечатлений мне тогда хватило где-то на два месяца. Вот и решил перечитать, мало ли, может, отвлечет от невеселых мыслей…

Однако же от тех самых мыслей отвлекло меня другое. Вернувшись с книгой к себе и убедившись, что занавески надежно задернуты, я задумался, при каком свете лучше читать — зажечь ли люстру или обойтись настольной лампой. Сделав выбор в пользу локального освещения, я уселся за стол и щелкнул рычажком выключателя. Почему-то вспомнилось, как это работает и воображение услужливо выдало серию картинок. Вот я перекидываю рычажок на себя, и он приводит в действие систему связанных друг с другом тяг, поднимающую железный стержень и вставляющую его в соответствующее по размерам и форме гнездо светокамня — артефакта, при непосредственном контакте с железом издающего довольно яркий, но в то же время мягкий свет. Перекину рычажок от себя — стержень опустится, контакт светокамня с железом прекратится, значит, прекратится и свет. То же самое с люстрой, с той лишь разницей, что система тяг устроена несколько иначе, стержни для контакта со светокамнями не поднимаются, а опускаются, светокамней в ней три штуки, и используя три рычажка выключателя, можно регулировать степень освещенности комнаты. Добавим светильники в кладовке и уборной (этим словом тут именуется санузел вообще, а не только отхожее место), и получается, что мои покои насчитывают шесть штук светокамней. Насколько я понимал, светокамни — артефакты довольно широко распространенные, и светильники с ними можно увидеть не только в богатых домах или общественных зданиях, но и в жилищах людей среднего достатка и даже, правда в более простом и дешевом исполнении, в домах, мягко говоря, бедноватых. Массовый товар, стало быть. Дешевый и несложный в производстве, обеспечивающий производителю широкий и устойчивый спрос на его продукцию со столь же устойчивым доходом.

Включив свет в уборной, поглядел на умывальник, душ и ванну. Ага, горячая вода, а с ней вместе еще и отопление. В домах, где живут такие как Лапины, воду для мытья или стирки греют по мере надобности, а топят зимой дровами. Публика позажиточнее живет в домах, где топят и греют воду углем. А в нашем доме для этого применяются огненные камни, аналогичные светокамням. Да, несколько дороже угля и намного дороже дров, зато огненные камни не дают удушливого дыма, сажи и копоти. И не угоришь от них тоже. Кстати, паровые машины здесь работают исключительно на огненных камнях, потому что, они хоть и выгорают со временем, но расход все равно многократно ниже, чем у угля. Помню, когда перед Пасхой Волковых провожали, я на вокзале тендеров[11] у паровозов не видел. Прав отец, везде артефакты и потому за артефакторикой будущее…

Я включил люстру, погасил настольную лампу, снял с нее абажур и стеклянную колбу. Подождав пару минут и убедившись в том, что светокамень остыл, снял его и поднес к глазам. Ну да, «fecit in Germania».[12] Единой Германии как государства тут нет, но есть Германский торгово-промышленный союз, разрешающий либо запрещающий производителям из германских государств размещать на своей продукции эту надпись. Отец как-то говорил, что германские артефакты массового производства — лучшие в мире по качеству, и теперь, надо полагать, решил отправить меня к немцам, чтобы я прошел то же обучение, что и создатели столь качественных товаров. Что ж, разумно. Разумно и дальновидно. А я еще не хотел ехать… Ну, плохо подумал, да. Теперь вот исправился. Если честно, не исправился, а смирился и теперь подвожу под это смирение солидную теоретическую базу, но как же без этого? Пусть я и решил, что с Васькой у нас мир, но надо же отцу периодически показывать, что я-то поумнее брата буду, а то наш с ним мир получится каким-то совсем уж скучным и неинтересным. В конце концов, за Васькой так навсегда и останется преимущество в старшинстве, вот и придется мне хоть как-то выравнивать положение своим титаническим умищем. Ну и развить тот самый умище для начала тоже неплохо было бы, потому как далеко не все то, что я знал и умел в прошлой жизни, представляет ценность и может быть востребовано в этом мире.

Под демонстрацию мощи своего интеллекта стоит, пожалуй, ввернуть отцу, что по уму и самим артефакторам, тем, кто непосредственно занят изготовлением и наполнением артефактов, тоже нелишне было бы поучиться у немцев. Правильно спроектировать артефакт — это еще полдела, вторая половина — правильно его изготовить и правильно наполнить. Тут, конечно, объехать немцев очень и очень сложно. Дисциплина и порядок у них в крови, и отступить от утвержденной начальством технической документации для немца чем-то сродни смертному греху. С нашими такое не получается — у нас каждый сам с усам, и начальника слушается только пока тот рядом, а стоит начальству отойти на пару шагов, тут самое интересное и начинается… Отец, конечно, знает, что делает, и этот вопрос тоже наверняка рассматривает, но ему же и приятно будет, что сын такой умный.

Но главное все-таки не это. Главное — чтобы до того, как я поеду-таки в ту самую Германию, меня не грохнули.

Как там говорили в моем бывшем мире? «Один переезд равен двум пожарам»? Не скажу, что здесь не так, но все-таки, как мне кажется, немного полегче. Ну, не двум точно. Пожалуй, и до одного не дотянет, но так, совсем немножко.

Боярыня Анастасия Левская с бояричем Дмитрием Левским и боярышней Татьяной Левской изволили отъехать до конца лета в Ундольское имение. Боярич Василий Левской никакой воли к отъезду не проявлял, напротив, всячески пытался уговорить отца не отправлять его в Ундол, но безуспешно, и теперь вынужден был присоединиться к матушке, младшему брату и сестре. Отец решил, что чем меньше людей останется в доме, тем проще будет работать Шаболдину и тем быстрее тот поймает, наконец, воров. В результате перед домом формировался небольшой обоз из кареты для матушки с детьми и двух крытых возов, напоминавших фургоны переселенцев Дикого Запада из истории оставленного мной мира — одного для слуг, отправлявшихся с господами, и второго для имущества. Зачем везти на дачу что-то кроме одежды, я не понимал, по идее, посуда и мебель в Ундоле есть, но тем не менее два сундука изрядных габаритов, не считая сундучков и коробок поменьше, были уложены в воз, да еще несколько больших дорожных чемоданов нашли себе место на крыше кареты.

Пока слуги, не шибко суетясь, таскали уготованное к отправке имущество, губные, стараясь не мешать погрузке и вообще особо не отсвечивать, тщательно эту самую погрузку контролировали, как до этого контролировали укладку тех самых сундуков.

В разгар сборов на двор въехала почтовая повозка, вызвав среди губных явный интерес, выразившийся в долгом и въедливом расспросе ее кучера, даже после того, как он предъявил им какую-то бумагу. Выяснилось, что Волковы решили отправить обратно во Владимир часть имущества, надобности в пользовании которым сейчас не было — ту же зимнюю одежду. Впрочем, сундук Волковых вынесли и погрузили довольно быстро. Надо полагать, и собран он был загодя, и его укладку люди Шаболдина проверили заранее. Так что почтовая повозка покинула двор первой, а вскоре потянулся в путь и ундольский обоз.

Несколько позже дом покинул и отец вместе с Волковыми — сегодня малый прием у Пушкиных. Пусть насчет их наследника Ирине ничего и не светит, но там же и других кандидатов в женихи немало будет — почти вся Москва, считай. В этом смысле с приемами у Пушкиных сравниться не может ничто и никто, так что присутствие там Волковых обязательно. Ну и отцу отметиться надо, показать неизменно добрые отношения Левских с Пушкиными. Вот и пусть они там пошумят-повеселятся, а я, пожалуй, пойду в библиотеку. Давно что-то я Левенгаупта не читал…

Левенгаупт мои ожидания полностью оправдал. Сила мысли ученого немца захватила меня в плен и привела в царство знания и порядка. Я как будто бы очутился в некоем огромном хранилище, где все известные проявления магии были аккуратно разложены по полочкам, каждая полочка имела табличку, на которой старательно и разборчиво красовалось описание содержимого, а бесшумно передвигающиеся между полками служители внимательно следили за тем, чтобы каждая вещь, взятая любопытным посетителем, после осмотра была положена строго на отведенное ей место.

Интересной и удобной для читателя была у Левенгаупта схема подачи информации. Каждая глава начиналась кратко изложенными тезисами, затем следовало подробное обоснование и раскрытие каждого из них, а в конце главы помещалось заключение, в котором Левенгаупт сводил доказательства всех начальных тезисов в единую стройную систему, не оставлявшую ни малейшей возможности для сомнений или, тем более, превратных толкований. Да уж, если человек гениален, то это обычно на всю жизнь.

Ясное дело, я сразу же полез в раздел, где Левенгаупт описывал «Русскую область магических проявлений». Вообще, опыт прошлой жизни приучил меня к тому, что более-менее объективно и непредвзято писать о русских могут лишь те немцы, кто от нас получал, причем, как вы понимаете, речь идет о получении не каких-то благ, а исключительно неприятностей, сопряженных с телесными повреждениями, в том числе опасными для жизни. Причем чем ниже звание и должность такого битого нами немца, тем больше объективности и непредвзятости можно от него ожидать. А тут немец и не битый вроде, и человек у себя далеко не последний, однако ж пишет исключительно по делу — ни тебе попыток завернуть страх перед русскими в крикливо раскрашенный фантик высокомерия и превосходства, ни, наоборот, непрестанного восхищения непостижимой русской душой, за которым скрывается опять же либо боязнь русских, либо какие-то совсем уж коварные замыслы. Сплошной реализм, даже странно как-то…

Впрочем, как и любой реализм, реализм Левенгаупта был двусторонним. Он показывал и достоинства русских одаренных, и их недостатки, и то, как одно продолжает другое. Местами читать такое было не слишком приятно, но все мои мысленные попытки поспорить с воображаемым автором заканчивались признанием его правоты. Например, пишет Левенгаупт о недисциплинированности русских при изготовлении и наполнении артефактов, так я же сам буквально позавчера об этом и размышлял. Зато когда профессор описывает русскую артефактацию, то есть практику использования артефактов, у меня от гордости за свою страну и свой народ только что лицо не сияет. И видно же, что ученого немца и самого наша смекалка приводит в полный восторг! Потому что они так не могут. Дисциплина и порядок — это да, это их сила, этим они берут. Но как у нас недостатки вытекают из преимуществ (и наоборот), так и у них то же самое! Немец долго подумает, тщательно все рассчитает и сделает хитрую лампу из нескольких светокамней, чтобы освещать хирургический стол, не давая при этом тени, но ему и в голову не придет сделать из светокамня сменные лезвия для хирургических ножей, освещающие непосредственно место разреза, не могут его упорядоченные мозги на такое настроиться! Поэтому наши военные хирурги на Кавказе делают операции прямо в поле хоть днем, хоть ночью, и спасают солдатские жизни, не тратя времени на отправку раненых в лазарет, до которого они могут и не дожить. Использовать пушечные ядра из огненных камней для стрельбы по неприятельским кораблям тоже первыми стали русские — такие ядра одновременно ломали и поджигали деревянные борта турецких и шведских кораблей. Да и немало иных примеров такого рода приводил Левенгаупт, говоря об особенностях русской артефактации. Примеров, кстати, для меня во многом пока еще неизвестных, не приступал я еще к серьезному изучению магии. Однако же пришлось столь увлекательное чтение временно отложить — дворецкий Суханов нашел меня и передал повеление отца сей же час явиться к нему в кабинет.

Причина вызова стала понятной, едва я вошел — помимо боярина Левского в кабинете находился губной пристав Шаболдин.

— Садись, Алексей, Борис Григорьевич новости принес, тебя только ждали, — сказал отец. — А ты, Борис Григорьич, рассказывай.

— Литтихскими охотничьими штуцерами торгует в Русском Царстве только «Оружейный дом Александра Беккера и сыновей», потому установить всех покупателей этих ружей нам удалось. Все владельцы штуцеров в Москве нами уже проверены, те же, кто выписал штуцеры в иные города, проверяются губными ведомствами по месту жительства, — что-то не понравилось мне бодрое многословие Шаболдина, и как тут же выяснилось, не зря. — Однако же проверка неопровержимо показала, что никто из московских владельцев литтихских штуцеров причастен к нашему делу по разным причинам быть не может. Уж во всяком случае, никто из них никакого отношения к дому Алифантьева не имеет, это установлено совершенно точно.

Отец глубоко вздохнул, явно недовольный услышанным. Да и откуда тут взяться довольству? Помимо того, что дело ни на шаг не продвинулось, еще и Шаболдин потратил впустую кучу времени, проделав столь огромную работу с полным нулем на выходе.

— Тут еще одно, — не очень уверенно добавил пристав. — Ружье-то дорогое, сорок два рубля вместе с пулелейкой… В прошлый раз вор ружье бросил, так оно и стоило куда как дешевле. А вот бросить штуцер, видать по всему, пожадничал. Мы сейчас все укромные уголки в доме Алифантьева проверяем, я так думаю, что вор мог там штуцер и припрятать, чтобы потом забрать. Правда, несколько дней прошло уже, но я сразу поставил людей наблюдать за домом, ничего похожего на ружье из него не выносили…

В дверь кабинета деликатно постучали. Я уже научился узнавать в таких случаях некоторых слуг, но сейчас ясно понимал, что стучащий вообще не из обитателей дома. Так и оказалось — когда отец разрешил просителю войти, в кабинете появился губной стражник в темно-сером с малиновой отделкой кафтане и шапке с малиновым околышем. Замерев по стойке «смирно» возле двери, он лихо козырнул и обратился к отцу:

— Простить прошу, боярин! Дозвольте господину приставу записку передать!

Шаболдин не появлялся у нас три дня. Раз уж, по его словам, все было ясно со смертью этой вдовы Капитоновой, то что-то, похоже, оказалось не так с ее жизнью. Ладно, расскажет еще. Отец использовал отсутствие пристава, полностью погрузившись в дела, я его только на обедах и видел. Волковы ежедневно совершали визиты для углубления знакомств, заведенных на приеме у Пушкиных. В общем, я оказался предоставлен сам себе да не особо навязчивому, но постоянному пригляду шаболдинских людей, обосновавшихся в доме. Не подходить к окнам у меня уже стало привычкой, как и оглядываться в поиске своей охраны, выходя во двор подышать воздухом. Память об Аглае переехала в дальний уголок сознания, периодически напоминая о себе приступами беспросветной тоски по ночам и утрам, когда засыпал и просыпался в пустой кровати, но жить с этим я как-то научился. Все-таки, похоже, с бывшим Алешей Левским у меня произошло взаимное слияние личностей, а не подчинение остатков его личности мне, как я думал до сих пор. Я постоянно ловил себя на том, что на многое реагирую больше по-подростковому, нежели по-взрослому, и перехватить контроль на этими реакциями удавалось мне не всегда. Да и ладно, это, в конце концов, ненадолго.

Левенгаупта я за эти дни, пользуясь внезапно навалившимся на меня избытком времени, осилил всего, и до сих пор ходил как будто слегка перебрав вина — уж больно сильным оказалось впечатление.

Не понял я только одного — какой был смысл неведомому злоумышленнику отвращать меня от чтения этой книги? Хотя, конечно, непонятно смотрелась и роль Ирины Волковой — то ли злоумышленник воспользовался нашим с ней развлечением, то ли она с ним действовала заодно, то ли вообще провернула все сама, зарядив книгу после наших забав. В последнее, правда, как-то не особо верилось, но то, что без нее инкантация книги была бы невозможна, это, что называется, факт. Ах ты ж!.. Внезапная догадка бросила меня в дрожь. Никто ведь, кроме сестрицы, и не знал тогда, что за книгу я читаю! Получается, что или она все сделала сама или каким-то образом подала сигнал сообщнику. Как-то это смотрелось хреновато… Но тут прибыл Борис Григорьевич, отец вызвал меня в кабинет, и все это не дало пришедшим мыслям развиться в полноценную панику.

— Садись, Алексей, — отец указал мне на место за приставным столом, — тебя одного ждали. Вон, Борис Григорьичу прямо не терпится.

— Сдвинулось! — губной пристав Шаболдин аж светился охотничьим азартом. — Сдвинулось дело! — довольно потирая руки, добавил он и перешел к связному изложению принесенной новости. — Наталья Демидова[14] Капитонова, урожденная Веремеева, шестидесяти одного года от роду, в молодых годах своих служила лекаркою в доме Никиты Колядина — сына отравителя Данилы Колядина да отца растратчика Егора Колядина. А Алена Матвеева Егорова, служанка боярыни и боярышни Волковых, той вдове Капитоновой хоть и не родня, но в детских годах своих воспитывалась в семье Капитоновых по причине сиротства!

— Вот, значит, как, — отец недовольно скривился. — А к Волковым-то она как в услужение попала?

— А это, Филипп Васильевич, мы у нее самой и спросим, — хищно усмехнулся Шаболдин. — И у нее, и у боярыни Волковой, надо будет — и у боярина Волкова тоже. Я, Филипп Васильевич, должен допросить Волковых в вашем доме. Надо будет — и к себе вызову на допрос под запись, но, сами понимаете, не хотелось бы… А вот Алену Егорову я заберу. Посидит до вечера в холодной, сама все расскажет. А не расскажет сразу — наш одаренный допросчик с ней поработает, и все равно все она скажет.

Я прислушался к себе. Предвидение сработало как-то половинчато — что ничего губным Алена Егорова не расскажет, я понял сразу, а вот почему не расскажет — не понял вообще. Поэтому и не стал со своими предсказаниями и предупреждениями влезать, хотя, может, и зря…

Шаболдин с отцом пошли к Волковым, а я вернулся в библиотеку, а заодно и к своим размышлениям. Невеселым, прямо скажу, размышлениям. Что-то слишком часто во всех этих неприятных для меня событиях отмечалась Ирина. Ладно, что там с ней было и где она была вообще, когда в меня первый раз стреляли, этого я не знаю. Не знаю и того, она наговаривала взвар, от которого у меня были эротические галлюцинации, или нет. С одной-то стороны, могла, да. В конце концов, дорогу в помещения прислуги, а значит, и на кухню она знала. С другой — это запросто могла быть и не она. С Левенгауптом точно без нее не обошлось. Но опять же, я же тогда возбужден был, ни о чем, кроме как о своем желании думать вообще даже не пытался, так что вполне мог и не заметить, что когда мы вышли из библиотеки, кто-то за нами следил и Иринка подала ему знак — действуй, мол. Ну точно, как же я сразу-то не подумал! В том состоянии, что сестрица была после наших с ней занятий в моей комнате, вряд ли она смогла бы инкантировать книгу! Когда стреляли в меня и убили Аглаю… Тут да, тут точно известно, что Ирина именно в то время была в проклятом доме Алифантьева. И вот это, честно говоря, не нравилось мне больше, чем все прочие странности с Ириной, вместе взятые.

Только вот выглядело все это пусть и неприятно, но как-то уж очень нарочито. Складывалось впечатление, что Иринку мне постоянно как бы показывают — смотри, мол, вот она, злодейка! Не знаешь, где была, когда в тебя стреляли? Да она же сама и стреляла! Насчет Лидии шуточки отпускала? Вот и зарядила взвар, чтобы от глюков с голой сиделкой у тебя сердце и лопнуло! И книгу Левенгаупта она инкантировала, и стреляла в тебя, и Аглаю убила, все она, гадина такая! Ату ее!

А поведись я на предложенное представление, вся эта с виду стройная и непротиворечивая картинка тут же и посыпалась бы. Выяснилось бы, что где была Ирина, когда в меняя стреляли, никто теперь уже и не помнит. Что инкантировать взвар и книгу у Иринки не хватает силенок. Ну а что к вдове Капитоновой Ирина не поднималась, это я и сам знал. И еще я сильно сомневался в том, что у Иринки получилось бы просто удержать в руках штуцер, а не то чтобы прицельно из него выстрелить. Вот и получается, что сестричку кто-то очень старательно подставляет… И кто бы это мог быть?

Служанка Алена? Не смешите. Не тот у нее социальный статус, в котором можно хоть что-то поиметь с моей смерти. Боярыня Волкова? И с какого перепугу будет она жертвовать дочкой? Хм… А при чем тут жертвовать? Я же понимал, что при более-менее внимательном рассмотрении все обвинения в адрес Ирины пошли бы прахом. И в чем тут смысл? Разве только время выиграть? А для чего, спрашивается?

…Как это уже не раз случалось в последнее время, мои размышления пришлось прервать на самом интересном месте — на этот раз причиной стал обед. Обедали мы с отцом вдвоем, Волковы отговорились необходимостью отбыть к Селивановым. На Мишкиного старшего брата, получается, нацелились? Или это такой демарш за то, что отец разрешил Шаболдину их допросить? Так Шаболдин в своем праве. Да, отец мог и не позволить ему допрашивать своих гостей в своем доме, но вот препятствовать приставу увезти Волковых в губную управу и допросить там у боярина Левского возможности уже не имелось. Неужели Волковы этого не понимают? Ну да понимают, не понимают — дело в данном случае десятое.

— Отец, а что такое семейная магия? — спросил я, когда подали десерт.

— А в гимназии тебе разве не рассказывали?

— В гимназии это в гимназии, — я пренебрежительно махнул рукой. — Без примеров, без выводов, в самых общих чертах…

— С чего это ты вдруг заинтересовался? — оживился отец.

— У Левенгаупта часто встречаются упоминания. А объяснений нет, он же не для выпускников гимназий пишет…

— Ну если у Левенгаупта… — отец весело усмехнулся, — Видишь ли, сын, семейная магия — дело такое… Изучать ее сложно, что-то в ней предсказывать невозможно вообще, а объяснение настолько простое, что ученые мужи даже стесняются такую простоту показывать. Вот представь, что надо этот стол, — отец хлопнул по массивному обеденному столу, — отсюда вынести. Тебе одному это будет проще или с кем-то вдвоем?

— Вдвоем, конечно, — я понимал, что вопрос с подвохом, потому и ответил стандартно и ожидаемо, подталкивая отца к дальнейшим объяснениям.

— А с кем вдвоем легче будет — с Васькой или с Митькой?

— С Васькой, — вот тут я подвоха не увидел. Как оказалось, зря.

— Вот для того семейная магия и нужна, — отец был явно доволен, что поймал меня, — чтобы тебе с Митькой было нести его так же легко, как с Васькой. Видишь ли, кровное родство двух или нескольких одаренных может дать им возможность усиливать друг друга.

— Может дать? Или дает? — уцепился я за словесный оборот.

— Хороший вопрос, — похвалил отец, — правильный. Именно что может. А даст или не даст — это уже как получится. Опять же, многое родственникам друг другу делать проще. Вон у Рудольфа Карлыча нашего дочка даже не простужалась ни разу в жизни, и зубы у нее никогда не болели. То есть заботиться о здоровье родной дочки у него получается куда проще, чем чужих лечить.

Хм, надо же, у доктора Штейнгафта, оказывается, дочь есть… Не знал.

— А с матушкой тогда что? — я пошел на очередной приступ крепости семейных тайн. — Или мы семейной магией не владеем?

— Это, сын, как я тебе уже говорил, ты узнаешь в свое время, — довольная улыбка с лица боярина Левского моментально слетела. — И вот что, — жестким тоном добавил он. — Никогда не смей спрашивать о том при чужих. Что доктора ты расспрашивал, я знаю. Это ладно, Рудольф Карлович нам не совсем чужой, но и с ним больше о том не говори. Я не одобрю.

Вот же я попал… Неудовольствие, столь явно выраженное отцом, меня, честно говоря, расстроило, и я, чтобы хоть как-то сгладить неприятное впечатление, просто ответил:

— Я понял, отец.

В библиотеку я после обеда не пошел, поднявшись к себе. Так, семейная магия, значит… Интересно, у Волковых с ней как? И у нас, Левских? И какое отношение к семейной магии имеет нежелание отца говорить о состоянии матушки, как и его запрет спрашивать об этом доктора Штейнгафта? При том, что за соответствующие расспросы Василия я выволочку не получил?

Вообще, все это напоминало интереснейшее утверждение Левенгаупта о том, что расширение знаний одновременно означает и удлинение границы между известным и неизвестным. Как образно выразился сам ученый: «Чем больше мы знаем, тем яснее понимаем, сколь много остается еще не познанным». Но уже вскоре выяснилось, что я даже не представлял себе, насколько мудрость Левенгаупта точно подходит к нашим обстоятельствам…

Снова губной пристав Шаболдин появился у нас уже вечером, лишь чуть-чуть не дотянув до времени, когда наносить визит считалось бы уже неприличным. Впрочем, он на службе, ему можно. На сей раз Борис Григорьевич смотрелся неважно. Победный настрой, с которым он явился допрашивать Волковых да арестовывать Алену Егорову, исчез без следа, и больше всего пристав походил на солдата разбитой и беспорядочно отступающей армии, усталого и растерянного. Отец молча налил ему полстакана ореховой настойки и, лишь дождавшись, когда пристав выпьет, спросил:

— Что стряслось, Борис Григорьевич?

— Алена Егорова померла на допросе.

Перед моим мысленным взором тут же развернулись красочные картины всяческих пыток, которым губные подвергали несчастную Алену и которых она не выдержала, но сначала я загнал эти неуместные порождения подростковой фантазии куда подальше, а там и пристав принялся рассказывать:

— Посидела она в холодной, я тем временем допросчика нашего вызвал, доктора да отца Никифора, — кто такой отец Никифор, я понятия не имел, но боярин Левской только кивнул, видимо, знал. — Начали допрос — молчит. Доктор со священником посмотрели, говорят, заклятие на верность. Ну и стали то заклятие снимать… Только и смогли заставить ее признаться, что заклятие наложено на верность Колядиным, как она дух и испустила…

— Колядиным, значит… — задумчиво произнес отец. — Это что же получается, Борис Григорьевич, все теперь, делу конец?

— То-то и оно, Филипп Васильевич, что не конец, — мрачно ответил Шаболдин. — У нас по всем бумагам выходит, что род Колядиных пресекся, но раз заклятие на верность Колядиным действует, значит, кто-то из них жив до сих пор. И это у нас не все.

— Еще что? — мрачность пристава передалась и отцу.

— Еще у нас то, что ни Алена Егорова, ни вдова Капитонова не то что не могли стрелять из штуцера, они обе его и в руках-то не удержали бы. Еще у нас бумага из народной школы, где Алена Егорова училась, и где никакой одаренности у нее не нашли. Ладно, скрыть могла, но тогда на ней только взвар и, может, еще книга, хотя доктор Штейнгафт и говорил, что наговаривали взвар и книгу разные люди. Но уж стреляла что первый раз, что второй точно не она. А еще у нас вдова Капитонова. Вот кого бы поспрашивать насчет Колядиных! Да только померла она как-то очень уж вовремя…

— А что Волковы говорят, откуда у них та Алена взялась? — спросил отец.

— Алену Егорову взяла на службу еще мать боярыни Волковой, дворянка Меркулова.

— То есть на службу Алена Егорова пошла к Меркуловым, а заклятие на ней на верность Колядиным? — решил уточнить я.

— Хм, — Шаболдин задумчиво почесал подбородок, — так тоже бывает, и не сказать, чтобы очень уж редко. Прежние хозяева вполне могут отпустить человека, а заклятие не снять. Только вот чаще всего это происходит, когда прежний хозяин умирает, а тут, получается, при ком-то живом из Колядиных…Я вот вообще не понимаю, откуда это заклятие взялось, если сама Егорова у Колядиных не служила. В общем, придется мне в Рославль ехать, да на месте самому разбираться.

— Лучше пошли кого из своих, — посоветовал отец. — Здесь ты все дела и тонкости знаешь, и мне спокойнее, что именно ты за домом и людьми приглядываешь.

— Доверие ваше, Филипп Васильевич, для меня почетно, — склонил голову Шаболдин, — только вот если я кого младше чином туда пошлю, и отношение у тамошних губных другое будет…

— На это есть средство, — усмехнулся отец. — Я брата попрошу, он твоему человеку бумагу из Палаты внутренних дел выправит. Такую, что тамошние никуда не денутся.

— А вот за это премного благодарен буду, Филипп Васильевич, — обрадовался пристав. — Так оно уж точно лучше будет. А пока я, наверное, пойду?

— Иди, Борис Григорьевич, иди, — согласился боярин Левской.

Отец оказал приставу честь, самолично проводив его до дверей. Не успел отец вернуться, как раздался шум в большой прихожей — возвратились Волковы. Видимо, у них с отцом состоялся какой-то разговор, потому что снова боярин Левской появился в кабинете минут через десять.

— Скорее бы уж они свою свербигузку замуж выдали, да съехали от нас, — недовольно проворчал отец.

— Ты им про Алену сказал? — поинтересовался я.

— Вот еще, — отмахнулся отец. — Это Борис Григорьича служба, он им завтра и скажет. Ты-то, кстати, помнишь, что завтра за день?

Я широко улыбнулся. Еще бы не помнить! Дни рождения тут отмечать особо не принято, в простом народе вообще почти никто и не знает, когда у кого день рождения, возраст по именинам считают, но я-то помню, что завтра мне исполняется шестнадцать! В чем я отцу и с радостью признался.

— Так что иди-ка ты спать, — подвел отец черту под этим богатым на новости днем. — А завтра будут тебе и поздравления, и подарки.

То, что Волковы выразили, скажем так, крайнее неудовольствие смертью своей служанки на допросе в губной управе, было ожидаемо и предсказуемо. Боярыня Волкова даже пообещала пожаловаться на Шаболдина не только его прямому начальству, но и выше, Иринка, высказывая свое недовольство, называла губного пристава исключительно живодером, а боярин Волков, пусть и молчал, зато многозначительно хмурился. То, что на самом деле не так уж они расстроились и сейчас их куда больше занимала подготовка к очередному визиту, тоже меня не сильно удивило. Как Волковы отреагировали на то, что их служанка носила чужое заклятие на верность, не знаю, при их разговоре с Шаболдиным не присутствовал, но не удивился бы, если только от Бориса Григорьевича они это и узнали. В самом деле, раз уж Алена Егорова прослужила у Волковых так долго и они не озаботились обеспечить ее верность заклятием, не так оно для них и важно. Странно, конечно, но не зря же говорится, что в каждой избушке свои погремушки.

Впрочем, неприятное для Волковых событие не помешало им поздравить меня с шестнадцатилетием и вручить подарок — немецкий набор для письма с дюжиной стальных перьев, ручкой для них из красного дерева, чернильницей-непроливайкой и полудюжиной простых грифельных карандашей да двумя цветными — красным и синим. Еще одну полезную и, как говорили в почти забытом мною мире, статусную вещь подарил отец — серебряные карманные часы на серебряной же цепочке, да еще с гербом Левских на крышке. Красотища!

После праздничного завтрака Волковы начали собираться в очередной поход по кандидатам в женихи, отец удалился в кабинет, а я поднялся к себе. От нечего делать в голову лезли всякие не самые приятные мысли. Жить со знанием того, что под одной с тобой крышей затаились злодеи, желающие тебя убить, это, я вам скажу, та еще душевная нагрузка. Будь на моем месте прежний Алеша, для его психики последствия могли бы оказаться слишком тяжелыми и даже необратимыми. Я переносил такое легче, но и мне было несладко. Самое поганое, что я вообще не видел, что можно сделать, чтобы тут хоть что-то от меня зависело. Нет, только тупо сидеть и ждать, когда убийцы проявятся… Еще меня угнетало полное непонимание причин моего неуместного в данном случае спокойствия. Я старательно копался в себе и никак не мог сообразить, то ли мое предвидение подсказывает, что все обойдется, то ли я впал в какой-то нездоровый фатализм, то ли я так уж сильно доверяю способностям губного пристава Шаболдина.

Насчет предвидения не скажу ничего. Если оно тут работает, то как-то очень уж скромно. В смысле, незаметно. То есть никакого сознания или даже ощущения, что все обойдется, нет. На фатализм тоже не сильно похоже, иначе меня бы все это так не напрягало. А доверие к Шаболдину… Ну, Борис Григорьевич, конечно, не гений сыска, но он же не сам по себе, а часть организованной системы, и потому в конце концов злодеев поймает. Обязательно поймает. Хорошо бы только, до того, как они предпримут очередную попытку меня убить, а не после.

Спустившись в библиотеку, чтобы поискать книгу, которая помогла бы мне отвлечься от ненужных мыслей и занять меня на какое-то время, я застал отбытие Волковых на очередную охоту. Да уж, правильно отец говорит — скорее бы устроили дочкино замужество, да и съехали от нас. Не скажу, что Волковы какие-то прямо уж плохие, но теперь я каждый раз, когда их видел, вспоминал гибель Аглаи. Так что пусть они поскорее удалятся с глаз моих. Не обязательно куда подальше, но чтобы видел я их как можно реже. Совершенно то же самое можно было прочитать и во взгляде отца, вышедшего проводить Волковых — «Счастливой охоты и скатертью дорожка!». Уж не знаю, как воспринимали они такое отношение, но, думаю, без особого отторжения — в конце-то концов, их собственным планам наши пожелания в общем и целом соответствовали.

Дождавшись отбытия Волковых, отец велел ровно через два часа быть у него в кабинете, пошутив при этом, что раз у меня теперь есть часы, надо привыкать ими пользоваться. Пообщаться с губным приставом я был не против, и ровно в назначенное время, простояв последние полминуты перед дверью кабинета с часами в руке, чтобы прямо секунда в секунду, явился к отцу.

Вот только Шаболдина в кабинете не было. Вместо него за приставным столом восседал боярин Андрей Васильевич Левской, товарищ[15] старосты Боярской Думы, генерал-поручик в отставке и многих орденов кавалер, глава рода Левских, старший брат отца и мой родной дядя.

— Здравствуй, дядя Андрей! — поприветствовал я старшего родственника и почтительно поклонился.

— Здравствуй, Алексей, здравствуй! — широко улыбнувшись, дядя встал из-за стола и протянул мне руку. Раньше он мне никогда такого уважения не показывал. Расту, да…

— Поздравляю, племянник, с шестнадцатилетием! — да уж, голос у дяди был по-настоящему командным. Перекричать что шум сражения, когда дядя был генералом, что перепалку, простите, конечно же, оживленную дискуссию на заседании Думы ему труда, как я понимаю, не составляло. — Совсем взрослым стал, а раз так… — дядя поднял прислоненную к его стулу саблю в ножнах и подал ее мне, — держи и владей.

Приняв саблю, я сразу обратил внимание, что какая-то она необычная. Во-первых, она была заметно короче сабель, к которым я привык на занятиях в гимназии. Во-вторых, не настолько изогнутая. В третьих, рукоять не имела привычной гарды, из-за чего сабля больше напоминала нож, только что очень длинный. Для ножа, конечно, длинный. Потянув саблю из ножен, я восхищенно ахнул, увидев характерный узор на клинке. Дамаск!.. Хм, а рукоять обычная, оплетенная кожей, и ножны деревянные, кожей же обтянутые. Намек на то, что оружие чисто для боя?

— Это называется «шашка», — пояснил дядя. — Такими воюют кавказские горцы, а сейчас шашками вооружают казаков на Тереке и Кубани, да армейских кавалеристов на Кавказе. В пешей рубке куда удобнее сабли.

Достав шашку из ножен, я проделал несколько памятных по гимназии разминочных упражнений. Хм, а и правда удобнее. Легче, меньше сил тратишь на удержание, проще фиксировать оружие в любой позиции. Ну да, выглядела шашка не так серьезно и внушительно, как сабля, но что-то такое хищное в ней явно виделось.

— Я тебе дам адрес мастера, который в Москве учит владеть шашкой, — сказал дядя. — Попозже, когда твои сложности закончатся.

Сложности… Это, если что, дядя так выразился об угрозе моей жизни. Ну да, он-то тут не живет, проникнуться всем этим не может… Вложив шашку обратно в ножны, я обратил внимание на странного вида ремни, к ним прикрепленные. То есть она еще и носится как-то иначе?

— Носят шашку вот так, — дядя надел ремень мне через плечо. Да, и правда иначе. Непривычно как-то — изгибом назад, а не вниз-вперед, как сабля. Зато ходить удобнее, отметил я, пройдясь туда-сюда по кабинету.

— А можно и вот так, — дядя снял шашку, поколдовал с пряжкой ремня и застегнул его у меня на поясе. Так уже больше походило на саблю, но все равно те же особенности — изгиб клинка направлен вверх-назад. — Попробуй-ка выхватить, — посоветовал дядя.

Я попробовал. Ух ты, здорово! Да, тянуть оружие из ножен не вправо, а вверх-вперед было жутко непривычно, зато едва клинок покинул ножны, рука сама изобразила рубящий удар.

— Вот именно, — прокомментировал мое открытие дядя. — Достал и сразу рубишь, замахиваться отдельно уже не надо.

— Спасибо за подарок, дядя Андрей! — прочувствованно поблагодарил я. Нет, вещь действительно ценная. Стоит, обязательно стоит поучиться с ней работать.

Отстегнув шашку, я положил ее на стол и, повинуясь жесту отца, сел.

— А теперь поговорим о делах наших… — дядя тоже вернулся за стол. — Ты спрашивал, почему боярышню Волкову не приняли в царицыну свиту.

— Спрашивал, — подтвердил я.

— Видишь ли, Алексей, — начал дядя, — от боярышень царицыной свиты требуется чистота происхождения и безупречность поведения. Причем не только от них самих, но и от трех поколений их предков. А вот как раз с происхождением боярыни Волковой, матери Ирины, уверенности в чистоте не было.

— Даже так? — отец успел удивиться первым.

— Именно так, — ответил дядя. — Отец Ксении Николаевны, дворянин Николай Павлович Меркулов, скончался за двести восемьдесят семь дней до ее рождения. То есть получается, что на самом деле отцом ее он мог и не быть. Мог, конечно, и быть, оно и так, и этак выйти могло, но в подобных случаях никаких сомнений не допускается. А раз они были, то последовал и отказ.

— А кто, интересно, мог бы быть ее отцом? — мне и правда было интересно, потому и спросил.

— Думский дознаватель наверняка наводил справки, — пояснил дядя, — чтобы понять, есть ли иные основания для сомнений в происхождении. Но на бумаге такое никогда не пишут. Вернулся, устно доложил и на том делу конец.

— А почему так? — удивился я.

— Князья и бояре — охрана престола, дворяне — опора престола, — назидательно сказал дядя. — Поэтому никаких порочащих сведений о них не оставляют. Если только в Палате тайных дел, но так то тайных. А в кремлевском архиве, куда и тебя пустить могут, такое хранить не принято.

М-да… Сословное общество во всем своем великолепии. И ничего не попишешь да не скажешь. Ну и ладно. Суть ясна, а подробности… Хех, а за подробностями мне и в кремлевский архив не надо, у нас в библиотеке разберусь. Попозже, но разберусь. Потому что интересно…

— Не знаю уж, как вам про Волкову известие, но и хорошая для вас новость есть, — дядя решил переменить тему и, видя наше внимание, продолжил: — Вчера Боярская Дума запретила жениться наследнику Маковцевых.

— Наконец-то! — отец аж руками потер от радости. Я вспомнил, какие гадости рассказывала про Борьку Маковцева Аглая, и тоже решил, что Дума поступила правильно. Однако же один вопрос захотелось прояснить.

— Но, дядя Андрей, — вылез я, — ты же сам говорил, что порочащих сведений о боярах оставлять нельзя. А тут целое постановление Боярской Думы…

— …в котором сказано: «По нездоровью его», — продолжил дядя. А по какому именно нездоровью, не сказано.

Подумав, я признал, что да, это не сомнение в чистоте происхождения. Мало ли, может тот наследник болен чем или увечен, а то и вообще по мужской части бессилен?

— Да и то, еле приняли. Два голоса всего перевес, — признал дядя.

— А хоть бы и один, — радостно отмахнулся отец. — Приняли все-таки. Теперь с Маковцевыми можно будет насчет паев Коломенского завода поговорить предметно, некуда им теперь деваться-то! Что скажешь, Алексей? — закончил отец обращением ко мне.

Так, очередная консультация по финансово-хозяйственным вопросам… Я прислушался к себе и никаких затруднений не увидел. Разве только…

— Дядя Андрей, — спросил я, — а государь вчера на заседании Думы присутствовал?

— Нет, — ответил дядя.

— Подождать надо, пока Маковцевы к нему с жалобой обратятся и пока он им откажет, — все, теперь картина была ясна мне полностью. — Тогда уже и говорить с ними, деваться им уж точно некуда будет.

— Вот как, значит, твое предвидение работает? — заинтересовался дядя. — Отец твой про то рассказывал, а теперь и сам вижу…

Я промолчал, постаравшись изобразить приличествующую воспитанному молодому человеку скромность. Кажется, получилось. Во всяком случае, дяде, похоже, понравилось, а отец аж светился от удовольствия. Впрочем, на том все с представлением главе рода моих способностей и закончилось. Отец отослал меня в свою комнату, напомнив, чтобы я не опаздывал на обед и пообещав еще подарков. Я прихватил шашку и покинул кабинет, не забыв снова почтительно поклониться и дяде, и отцу.

К обеду, как выяснилось, были приглашены еще доктор Штейнгафт и отец Маркел, также заставившие меня пожалеть, что день рожденья только раз в году. Доктор преподнес мне серебряную флягу с выгравированной охотничьей сценкой, священник одарил Новым Заветом, изданном в максимально компактной форме — для того, должно быть, чтобы удобно было не только читать, но и брать с собой в дорогу.

Главное место за столом занял сегодня дядя Андрей, отец сел по правую от него руку, место по левую руку от главы рода досталось мне. Молитву перед вкушением пищи читал своим громким голосом отец Маркел, затем все по очереди, начиная с дяди, поздравили меня, любимого (отец Маркел даже провозгласил многолетие), а там и мне пришлось толкнуть благодарственную речь, в которой я выразил уверенность в том, что при таких замечательных людях, что меня окружают, жизнь моя просто обязана сложиться удачно и благополучно. Народу понравилось.

После обеда отец велел подать вина. Когда слуги наполнили бокалы богемского хрусталя игристым рейнским и удалились, все встали. Повинуясь команде дяди, сам он, отец, доктор и священник выстроились в линейку напротив меня. Проникшись важностью непонятного пока что действа, я подтянулся и замер в напряженном ожидании, разглядывая присутствующих.

Сразу бросалось в глаза, что отец и дядя родные братья, настолько они были похожими. Оба высокие, мощные, подтянутые, у обоих торжественные выражения на лицах и коротко постриженные бороды. Разве что отец чуть повыше ростом, а у дяди седина в бороде куда более заметна. Отец Маркел со своим ростом стоял, конечно, не на месте, его бы на правый фланг поставить, а доктор Штейнгафт, несмотря на небольшой рост и рыжину, вовсе не смотрелся тут чужим. Кстати, и отец Маркел, и Рудольф Карлович тоже выглядели участниками некоего торжества.

— А теперь, сын, ты получишь свой главный подарок в этот день, — торжественно возгласил отец и, приняв от дяди кожаную папку, передал ее мне. Раскрыв ее, я обнаружил внутри единственный лист бумаги и принялся читать.

Мне пришлось прочитать это дважды, чтобы до меня дошло. Вот, значит, что от меня скрывали… Я — отмеченный. На понимание этого ушло еще минуты три. Отмеченный… Способный на очень многое, даже на такое, что недоступно другим одаренным. Да я же теперь просто обязан выжить!..

Как бы там ни было, одной семейной тайной стало меньше. Время осмыслить новость у меня еще будет, а пока… На правах виновника торжества я предложил выпить, собравшиеся мое предложение дружно поддержали и мы радостно зазвенели бокалами.

Если честно, сознанием своей отмеченности я наслаждался часа три, на большее меня не хватило. Да и на те самые три часа наслаждение растянулось больше из-за присутствия гостей, теперь уже поздравлявших меня не с совершеннолетием, а с тем, что я отмеченный. Дядя даже назвал меня «восходящей звездой рода Левских», а отец Маркел, хоть и напомнил мне слова Христовы «кому было много дано, с того много и потребуют»,[18] голосом больше нажимал на «много дано». Ну да, судя по этим поздравлениям, можно было подумать, отмеченность моя только сейчас и проявилась, а не скрывалась от меня все эти годы вот этими же самыми поздравителями. Нет, они, конечно же, поступили правильно. Даже не рискну предположить, каких бы глупостей мог я понаделать, упиваясь положением отмеченного в сопливом детстве или раннем подростковом возрасте. И пусть глупости те вытворял бы прежний Алеша, стыдно за них было бы сейчас мне. Так что, повторюсь, все правильно. Но вся эта словесная патока мне быстро надоела, и хотелось спрятаться к себе в комнату и осмысливать свое новое положение в одиночестве. Однако виновник торжества потому и называется виновником, что руководить самим торжеством права не имеет, вот и приходилось терпеть.

Тем временем наша и без того небольшая компания разбилась на две группки. Отец с доктором и священником перешли к употреблению напитков покрепче и устроили этакий сеанс воспоминаний и рассуждений на тему, насколько раньше все было лучше, чем сейчас, а на другом конце стола мы с дядей обсуждали его подарок. Я поинтересовался, откуда у столь замечательного оружия такое смешное название, дядя объяснил, что так казаки приспособили под русское звучание чеченское «са шхо», что означает «длинный нож». Да уж, не заморачивались горцы, назвали оружие просто и безыскусно. Дядя предупредил, что пальцем пробовать остроту клинка не стоит, и предложил иным способом показать, насколько остро он заточен. Поставив меня на свободное место, дядя велел держать в вытянутой руке носовой платок — двумя пальцами за уголок, чтобы он свободно висел, и, резко махнув шашкой, разрубил его пополам. У присутствующих эта демонстрация вызвала приступ энтузиазма, шашка пошла по рукам и была тщательно осмотрена, потрогана и только что не обнюхана. Даже отец Маркел, коему вроде как нельзя брать в руки оружие из-за своего сана, отдал должное игрушке для настоящих мужчин и неожиданно для всех нас проделал с ней несколько упражнений, выдающих умение профессионально обращаться с белым оружием. А я-то все недоумевал, откуда у почтенного священнослужителя шрамы? Впрочем, дядя быстро отобрал шашку обратно, едва только отец пожелал испробовать ее остроту тем же способом, что и он сам. И то дело — нечего в подпитии клинком размахивать, да еще таким острым, когда вокруг люди.

— Дядя Андрей, а она не наговоренная? — спросил я.

— Нет, — с улыбкой ответил дядя и тут же перешел на серьезный тон. — Обычно одаренный инкантирует свое оружие сам. Только сначала надо научиться с ним обращаться, чтобы ты знал и понимал, что именно тебе от него больше всего нужно. Ну и научиться инкантировать, конечно.

Да, как все сложно… Ничего, научусь. Скорее бы Шаболдин воров поймал, чтобы я до отбытия в Германию успел познакомиться с шашкой поближе…

Веселье тем временем потихоньку утихало, а со временем пришла и пора его прекращать. Гости, в том числе и дядя, отправились по домам, мы с отцом, проводив их и подышав на крыльце свежим воздухом, вернулись в дом.

— Вот, Алексей, теперь ты знаешь, — отец положил руку мне на плечо.

— Знаю, — подтвердил я. — То, что с матушкой, с этим ведь связано, да?

— Про матушку, уж прости, я тебе потом скажу. Пока же хватит того, что ты уже узнал.

— Ну да, кому хватит, а кому и… — неопределенно проворчал я.

— Мне виднее, — поставил меня на место отец и, усмехнувшись, добавил: — Ты ж говорил, что наши тайны можно открыть, открыв одну любую? Вот, пожалуйста, одна открыта. Что теперь скажешь?

— Да то и скажу, — отец, конечно, брал меня «на слабо», но что тут поделать? Назвался груздем, так и полезай куда положено. — Открою. Обязательно открою. Если только, — тут я позволил себе хитро улыбнуться, — если только Шаболдин раньше не успеет.

Посмеялись. Так, больше для разрядки, веселиться-то было особо нечему. Шаболдин в своем расследовании то ли на месте топчется, то ли по кругу ходит… Но проблемочку отец, конечно, обозначил. Вот узнал я о том, что я отмеченный, и что дальше? За что тут тянуть, чтобы распутать весь этот клубок? И где тут связь с покушениями на меня?

В принципе, конечно, моя отмеченность — уже сама по себе вполне допустимый повод для чьего-то желания меня убить. Человек, знаете ли, по природе своей грешен, и очень многие искренне желают зла любому, кто хоть в чем-то их превосходит. Зависть не вчера родилась и не завтра умрет. Причем таких людей, воспринимающих любое чужое преимущество как личное оскорбление, столь много, что чисто статистически среди них просто обязаны встретиться особо упертые сторонники равенства по низшему уровню, готовые перейти от слов к делу. Но содержание врученного мне сегодня документа на всех перекрестках не оглашалось, так что названная публика просто ничего обо мне не знает, а значит, и мечтать о моей смерти не может. А какая, спрашивается, от смерти отмеченного может быть польза тем, кто знает?

Навскидку — хотя бы просто ослабление рода, к которому отмеченный принадлежит. Что в экономической конкуренции, что в борьбе за место у царского трона и влияние в Боярской Думе Левские никогда не были пацифистами, так что желающих подсократить наши возможности всегда хватало, да и сейчас таковых хоть отбавляй. И, кстати, именно в Боярской Думе хранится подлинник сегодняшней бумаги, так что заинтересованная публика такого уровня за эти шестнадцать лет имела массу возможностей с ним ознакомиться.

Убрать потенциально сильного конкурента внутри самого рода? При всей своей гнусности этот вариант смотрелся вполне имеющим право на существование, но, опять же, кто тут выгодоприобретатель? Васька, Митька и Татьянка почти наверняка не в курсе, как и дети дяди Андрея. Волковы? Хм, теоретически могут и знать, но… Но, во-первых, могут и не знать, а, во-вторых, мужчина там только один, а ни боярыня, ни боярышня Волковы с ружьем не управились бы. Опять же, как-то не очень просматривалась их выгода от моей смерти.

И кто тогда? Получается, что я опять там же, где был и раньше — то есть, прямо скажем, нигде. Как ничего не понимал, так и не понимаю. Вот под такие невеселые мысли я и завалился спать. Утро, говорят, вечера мудренее. Что ж, завтра у меня будет исторический шанс это проверить…

С проверкой, увы, как-то не особо заладилось. Завтрак, привычное общение ни о чем с Волковыми, их сборы на очередной выезд, удалившийся в кабинет отец — все это просто не давало подумать как следует, и пока что я оставался все на тех же позициях, что и раньше. Но едва Волковы покинули дом, я устремился в библиотеку. У меня вдруг появилась мысль сравнить историю боярыни Волковой, рассказанную дядей, с записью в Бархатной книге. Не скажу, что самому мне эта мысль показалась прямо такой уж умной, но за неимением других…

Уж не знаю, по какому принципу составлялась Бархатная книга в моем бывшем мире, здесь она имела вид обычного энциклопедического словаря, если, конечно, не считать роскоши издания — тот самый малиновый бархат с золотым тиснением на обложке, шикарная бумага и все такое прочее. Нужную мне статью я нашел быстро и погрузился в чтение.

«Волкова, урожденная Меркулова, Ксения Николаевна. Родилась 13-го числа марта месяца года от Р.Х. 1779 в имении Бодровка Рославльского уезда земли Смоленской».

Что?! Рославль?! Вроде же, по рассказам, что я слышал в семье, она калужская? Ладно, почитаю дальше…

«Отец — дворянин Меркулов Николай Палович (см.), мать — дворянка Меркулова, урожденная Ресина, Мария Дмитриевна (см.), братьев и сестер нет. В году от Р.Х. 1780 имение Бодровка продано и М.Д. Меркулова с дочерью переехала в купленное имение Редькино Кондровского уезда земли Калужской, а оттуда в Калугу.

В году от Р.Х. 1795 К.Н. Меркулова сочеталась браком с боярином Волковым Петром Федоровичем (см.), капитаном Калужского драгунского полка и приписана к боярскому сословию. По выходу П.Ф. Волкова в отставку уехала с ним во Владимир, где и живет поныне. Дочь — боярышня Волкова Ирина Петровна (см.)».

Ну да, как и говорил дядя, никаких порочащих сведений, все согласно официальным бумагам. Но вот почему меня так зацепил Рославль? Долго об этом думать не пришлось — потому что оттуда те самые Колядины, чей след так или иначе в моем деле просматривается. И что теперь с этим делать? Хм, пожалуй, вот что…

Я нашел и с некоторым трудом снял с полки толстенный фолиант с громким названием «Атлас вотчин княжеских и боярских да дворянских имений в Европейской части Царства Русского». Найдя интересующую меня страницу, долго в нее пялился, чувствуя, как в голове скрежещут, цепляясь друг за друга, шарики и ролики, а когда до кучи достал еще и Левенгаупта и заглянул туда, почти услышал легкое шуршание, с которым на голове зашевелились волосы. И если бы не наступило время обеда, боюсь, мой испуг мог бы проявиться еще каким-нибудь заковыристым образом.

Чего я испугался? Ну так, ничего особенного… Если не считать, что теперь я знал, кто и зачем желает моей смерти. Впрочем, кое-какие сомнения пока оставались, но вот на обеде я с ними и разберусь…

— Отец, — спросил я, когда подали десерт, — а кто из Левских и нашей ближней родни будет рожать в самое ближайшее время?

— Хм, — отец начал что-то про себя прикидывать, шевеля пальцами, — если Волковы успеют до октября Ирину замуж выдать и с зачатием там заладится быстро, то Ирина первой и родит. Если нет, ее может опередить Дарья Лукьянова, Андрея старшая дочка. А тебе зачем?

А мне зачем? А затем, что сейчас уже и сомнений не осталось. Кто и почему пытался меня убить, я прекрасно понимал. И что, думаете, я обрадованно поделился с отцом своими выводами? Вот ничего подобного. Ничегошеньки. Почему? Ну, во-первых, я пока что не до конца представлял себе технологические, так сказать, подробности покушений на свою жизнь. Во-вторых, доказать свои обвинения я не мог. Нечем было их доказывать. Это я, заметьте, не про доказательства для суда говорю, а про доказательства для отца, а уж у него-то в любом случае доверия к моим словам будет намного больше, чем у судей. А, в-третьих… В-третьих, я совершенно ясно понимал, что убийцы уже не остановятся. Или их схватят, или они меня убьют — одно из двух. Что ж, есть над чем поработать… Так что просто отговорился от отца досужим любопытством, и все.

После обеда я вернулся в библиотеку и начал составлять список необходимых доказательств, включая в него как те, что были мне известны, так и те, которые только предстояло найти. Первых было всего чуть-чуть, список вторых со страшной скоростью удлинялся. Закончив и посмотрев на дело рук своих, я горестно вздохнул. Не вытанцовывалось. Совсем не вытанцовывалось. Нет, если этот самый список номер два отдать в работу Борису Григорьевичу, он с похвальной скоростью соберет все улики и злодеев к стенке прижмет. Потому что профессионал. Но по той же причине в работу мои выкладки Шаболдин примет в том лишь случае, если на этом настоит отец. А доказать что-то отцу у меня опять-таки не получалось.

Побродив между стеллажами с книгами и поразмышляв о незавидности своего положения, я все-таки нашел выход. Не получалось? А я пробовал? И потом, на самом-то деле вовсе не обязательно отцу это все доказывать — достаточно просто его заинтересовать. А чем заинтересовать, у меня как раз-таки есть. И уж если отец заинтересуется, то и доказательства не настолько нужны станут, на Шаболдина он и так нажмет. Я даже знал, в каких именно вопросах отцу надо будет нажать на губного пристава, чтобы и тот заинтересовался моим взглядом на дело и начал всерьез рыть в нужном мне направлении. Тем более, нарыв первые же улики, Борис Григорьевич сразу оценит их по достоинству и примется копать дальше с удвоенной силой, пока не раскопает все. Цепная реакция получится, хе-хе. Остается лишь запустить ее.

Ну вот, уже что-то. Я переписал набело список доказательств, которые необходимо найти. Черновик сложил и убрал в карман, потом уничтожу, оставлять его на видном месте не следует. Проверив еще раз, все ли я внес в список, попытался включить предвидение и, кажется, у меня получилось. Во всяком случае, никакого провала своего замысла я не предчувствовал, и это уже хорошо.

В отцовский кабинет я заявился с томом Левенгаупта, положив книгу на стол, раскрыл ее по заранее помещенной закладке и ткнул пальцем в нужное место. Отец прочитал. Подумал, прочитал еще раз и ушел в себя, оставив меня терпеливо дожидаться его возвращения…

— Так, — когда отец подал, наконец, голос, я даже вздрогнул. — Так, значит, — добавил отец.

Я молча ожидал продолжения. Главное сделано — отец проникся. Можно и подождать…

— Но это… — отец замялся, подбирая нужные слова, — это только твои соображения. Шаболдину будет мало.

— Это, отец, то, о чем римляне говорили qui prodest,[19] — возразил я. — Побудительная причина к воровскому действию. То, чего сам Шаболдин так пока и не нашел.

— Ну хорошо, — согласился отец. — Но сколько времени пройдет, пока он сыщет улики?

— Не так много, — усмехнулся я. — Потому что вот и перечень тех улик, что надо искать, — я положил на стол тот самый список.

Читал его отец внимательно и медленно. Затем отложил в сторону, подумал и прочитал еще раз, уже быстрее.

— Ты и правда хочешь дать это, — на слово «это» отец нажал голосом, — Шаболдину? Да тут половина — то, чего и быть-то не может!

— Тут, отец, не может быть по-другому, — я пошел на принцип. Отец в этом деле нужен мне союзником, а значит, надо, чтобы он думал, как и я сам.

— Да? — голос отца аж сочился недоверием. — А вот это? — он ткнул карандашом в пару пунктов списка. — Как такое, по-твоему, вообще возможно?

— А как оно возможно иначе?! — кинулся я в решающую атаку. — Если правда вот это, — я показал на раскрытую книгу Левенгаупта, — а мы с тобой оба понимаем, что это правда, то только так, — мой палец уткнулся в список, — оно и может быть. Только так!

— Ну… — отец, похоже, был уже готов поддаться моему напору, — вроде бы так и получается… Но что Шаболдин скажет?

— А что он вообще может тут сказать?! — взъелся я. — У него же до сих пор ничего нет! Ни-че-го! А мы ему даем побудительную причину! И виновных с нею вместе! На блюдечке даем, с голубой каемочкой! А улики собирать, у него служба такая, ему за то жалованье платят!

В этот раз думал отец недолго — не прошло и минуты, как он взялся за телефон.

— Борис Григорьевич? Боярин Левской. Ты там не сильно занят? Зайди ко мне, Алексей тут для тебя нашел кое-что… Хорошо, жду!

— На блюдечке, говоришь? — закончив разговор с приставом, отец повернулся ко мне и довольно хихикнул. — С голубой, говоришь, каемочкой? Это ты хорошо сказал, очень хорошо!

Мы с отцом поглядели друг на друга и неожиданно для самих себя оба радостно засмеялись. А что, имеем право! Честно заслужили себе эту радость, найдя ключ к разгадке. Осталось только вручить этот ключ губному приставу и проследить, чтобы Шаболдин правильно им воспользовался…

Интересно все-таки, что связывает отца и губного пристава Шаболдина? Знакомы они явно не первый год… Надо будет при случае у отца поинтересоваться. Потом когда-нибудь, сейчас уж точно не до того.

Борис Григорьевич, выслушав меня и отца, в самой мягкой форме выговорил нам за то, что до сих пор ему ничего не сказали о том, что я отмеченный. Мол, знал бы он это с самого начала, то и следствие вел бы иначе, и успехов добился бы намного более заметных, и вообще, все было бы значительно лучше.

— А ты уверен? — свое возражение отец выразил в виде вопроса. — Уж я-то куда больше тебя в таких делах понимаю, и то — пока Алексей мне все не разжевал, даже подумать о том не догадался. Так что давай-ка ты бери список, что сын тебе сделал, да и иди по нему, так оно надежнее будет. В Рославль-то человека своего послал уже?

— Сегодня утром, — доложился пристав.

— Ну так посылай ему вдогонку поручение разобраться с этим, — отец ткнул пальцем в соответствующий пункт моего списка.

— Это да, это вы, Алексей Филиппович, удачно заметили, — Шаболдин уже читал бумагу. — Но вот это и это… — его сомнение вызвали те же самые пункты, к которым несколько раньше с недоверием отнесся отец. — …Как-то уж очень сомнительно. Да, именно сомнительно. Поверить, простите, очень сложно.

— А верить зачем? Или кто вам мешает проверить? — подначил я пристава. — И убедиться самому?

— Хм, — Шаболдин с некоторым сомнением покачал головой. — Так-то у меня на расследование вашего дела открытый лист из Палаты государева надзора… Только вот если не найду ничего, меня так взгреют, что уж и не знаю, как дальше служить буду… И буду ли вообще…

— Найдете, Борис Григорьевич, найдете, — нажимал я. — Не сможете не найти.

— Хорошо, положим, найду — Шаболдин начал уступать моему напору, но еще продолжал цепляться за мелочи и частности. — А как я потом докажу, что стреляли именно из этого штуцера?

Ну он дает! У них тут что, до такого никто еще не додумался?! Кажется, сейчас я внесу ценный вклад в здешнюю криминалистику…

— Так у вас же пуля из него есть? — Шаболдин кивнул. — Так выстрелите вторую в ворох ветоши, чтобы не помялась, да сравните на них потом мелкие царапины. Ствол же внутри не такой уж и чистый, там от шомпола царапинки, от чисток, огрехи при выделке случаются. Все это оставляет следы на пуле. Следы эти, конечно, так сразу не разглядишь, но в лупу-то можно…

Шаболдин слегка завис. Ну да, для него это откровение.

— Господи… — вымолвил он. — Просто-то как… И никто же не додумался! Да я, Алексей Филиппович, за одно это весь ваш список проверю, как вы скажете! Да я прямо сей же час и пойду указания давать своим! Ну спасибо, Алексей Филиппович, уж спасибо так спасибо! — губной пристав порывался вскочить со стула и понестись к себе раздавать подсиненным ценные указания, но отец его придержал.

— Ты, Борис Григорьевич, погоди убегать-то. Воров изловить — дело нужное, но мне и сына уберечь надо.

— Так в доме же мои люди сидят, — напомнил пристав.

— Сидят, — согласился отец. — Но ты еще Алексея послушай. Давай, сын, расскажи Борис Григорьичу, что ты придумал.

Да уж, придумал… Отцу я когда свои задумки излагал, пока мы Шаболдина дожидались, он их принял не сразу, как и идею с доказательствами, так что пришлось мне и объяснять, и уговаривать, и нажимать даже. Что ж, поглядим, как быстро согласится со мной губной пристав…

— Видите ли, Борис Григорьевич, — я старался говорить убедительно, — доказательства вы соберете, в этом я не сомневаюсь. Только воры наши могут и раньше снова попробовать до меня добраться. И тут не только ваши люди нужны. Во-первых, нужны еще монахи, чтобы магию, если что, прижать, а, во-вторых, в доме от ваших людей не только охрана понадобится.

— А что еще? — поинтересовался Шаболдин. — И почему магию? Вроде они чаще за ружья брались?

— В доме из ружья особо не постреляешь, — напомнил я. — Шума слишком много, дыма, убежать труднее. Да и руки будут порохом пахнуть. На дворе, как это первый раз было, теперь не выстрелишь — там ваши люди меня без пригляда не оставляют. Так что остается либо яд, либо наговор на еду или питье, либо прямое магическое воздействие.

— А нож? — напомнил Шаболдин.

— А кровь? — возразил я. — Опыта с ножом у них почти наверняка нет, измажутся с непривычки. Да и душевно не так легко человека резать. Могут и убояться.

— Пожалуй, так, — согласился пристав.

— Так вот, — я продолжил. — Вашим людям и монахам придется провести в доме несколько дней. Им есть-пить надо будет. Поэтому в числе прочего вашим придется следить и за тем, чтобы слуги еду носили по-тихому, и чтобы разговоры прислуги с нашими, — я показал на список необходимых доказательств, — подопечными были короткими, по делу и никто из слуг не проболтался, куда и кому еду носят. А лучше, чтобы никто вообще не видел эту разноску. И еще, Борис Григорьевич, надо будет людей побольше.

— Побольше… — пристав поморщился. — С этим сложнее…

— Ненадолго, — успокоил я его. — Как только улики соберете, мы злодеев поторопим, если они сами к тому времени не вылезут.

— И как же? — спросил Шаболдин.

— Тебе, отец, — я повернулся к боярину Левскому, — надо будет объявить, что я уезжаю в Германию, да назвать день раньше. Деваться им тогда станет некуда.

— Опасно, сын, — отец встревожился.

— Опасно, — признал я. — И, поверь, быть приманкой мне самому не сильно хочется. Но я другого выхода тут не вижу. Кстати, к тому времени надо будет и Рудольфа Карловича позвать. Вроде как он тоже провожать меня поедет, а пока у нас погостит. Береженого и Бог бережет, так что врач под такое дело в доме лишним не станет.

— Знаете, Алексей Филиппович, — Шаболдин встал и поклонился, — не будь вы бояричем, я бы вас к нам на службу позвал. У вас бы хорошо получилось. А уж сейчас я, прошу простить, пойду. Раздам своим указания…

Со следующего дня дом потихоньку начал превращаться не то в готовящую сесть в осаду крепость, не то в плацдарм засадного полка. Сначала пришло подкрепление к губным, и люди Шаболдина взяли под полный контроль флигель с комнатами прислуги и хозяйственными помещениями, а заодно передвижение по дому всех его обитателей. Ясное дело, я, например, мог идти куда захочу и делать примерно то же самое, мне никто не препятствовал, но мое местонахождение тщательно отслеживалось. А вот за прислугой следили уже плотнее, чтобы никто не мог узнать, что количество охраны в доме увеличилось.

На другой день прибыли монахи. Двое из них — иеромонахи Роман и Симеон — когда-то проверяли мое предвидение, так что их я уже знал. Господи, ведь совсем же недавно это было, а ощущение — как будто из прошлой жизни! Еще двоих — монахов Иону и Диомида — я увидел впервые, но мне казалось, что их я тоже знаю — уж слишком они все четверо были похожи между собой. У них там в монастыре питомник, что ли? Хотя какой питомник, просто одно и то же обучение выработало у них одну и ту же манеру держаться, да и на внешность повлияло, не без того. Эти солдаты Божьего воинства по двое разместились в Митькиной комнате на третьем этаже и в одной из каморок прислуги на первом. Грамотно, что тут скажешь. По крайней мере, они заверили нас с отцом, что при таком размещении смогут отслеживать картину состояния магии во всем доме.

Прибывали губные и монахи в то время, когда Волковых в доме не было. Волковы, кстати, то ли два, то ли уже три раза отправлялись к Селивановым, к ним же собрались и сегодня. На Якова Селиванова, стало быть, нацелились, Мишкиного старшего брата. Выбор, в общем, неплохой — Селивановы далеко не бедны, Яков и собой хорош, и неглуп, и герой, опять же. Мало кто из молодых бояр да дворян мог сейчас похвастаться «георгием», больших войн Царство Русское не вело давненько, а на Кавказе и войск не так чтобы уж очень много, и орденов раздается всего-то ничего. Что ж, раз тут запахло свадьбой, заканчивать наше дело надо поскорее…

Одно радовало — дело к завершению шло. Губной пристав Шаболдин взялся за работу с моим списком так рьяно, что никаких сомнений в скором окончании подзатянувшейся истории не оставалось. Заявившись к нам после отбытия Волковых, Шаболдин порадовал известием из Рославля — моя догадка о наследниках Колядиных подтвердилась, а еще через полчаса явился губной стражник и передал приставу записку из губной управы. Борис Григорьевич отправил стражника обратно и поспешил похвастаться очередными успехами. На этот раз нашелся след штуцера, и хотя само ружье еще не было изъято и доставлено в Москву, лично у меня не оставалось сомнений в том, что речь идет именно о том самом, будь он трижды проклят, штуцере, из которого убили Аглаю. Впрочем, пристав тут же и сам поспешил вернуться к месту службы, пояснив, что ему необходимо отдать еще некоторые распоряжения.

Я, кстати, поговорил с отцом и выяснил, откуда он знаком с Шаболдиным. История оказалась более чем занимательной. В свое время тогда еще совсем юный Боря Шаболдин, по имени-отчеству никто его, ясное дело, не звал, служил в управлении одного из отцовских заводов, выпускавшего артефакты для железной дороги. Именно там и проявились способности будущего губного пристава к следственному делу — он выследил группу работников, занимавшуюся промышленным шпионажем в интересах Миловановых, и так размотал все их тайные делишки, что хватило на материал для суда по обвинению в недобросовестном соперничестве. Незадачливые шпионы отправились на каторгу, Миловановым пришлось выплатить отцу изрядные отступные, да еще и на немалый штраф в казну потратиться, а у юного гения сыска начались проблемы — простить ему такой болезненный удар по своему карману Миловановы не пожелали. Отец, хоть и не хотел отпускать столь ценного работника, все-таки сообразил, что единственный способ защитить парня от нападок конкурентов — это дать ему уйти на царскую службу, потому как давить на государева человека дураков нет, за такое просто штрафом не отделаешься. Вот и был Борис Шаболдин принят в губную стражу, где его способности пришлись очень даже к месту и стали хорошим подспорьем для почти что головокружительной карьеры. Отец не стал говорить, но я и так сообразил, что либо сам он, либо дядя, либо оба они вместе немало посодействовали получению Шаболдиным места главы сыскной части именно в той губной управе, в зону ответственности которой входил и наш дом. Да, мы, Левские, добро помним. А если с этого еще и нам самим польза и выгода, то вообще замечательно!..

Я, кстати, нашел себе на осадном положении увлекательное и вполне приличное для жителя осажденной крепости занятие — упражняться с шашкой. В одиночку, конечно, с холодным оружием особо не поупражняешься, но кое-что можно. Я, например, наловчился быстро извлекать ее из ножен и сразу же направлять удар в заранее намеченную цель. Во всяком случае, самому мне казалось, что делать это я теперь умею, причем без опасности поранить самого себя. С отработкой уколов было уже сложнее, а отработка рубящих ударов оказалась делом вообще печальным и безрадостным — острота клинка грозила превратить тренировочные манекены в одноразовый инвентарь. Разумеется, мой пытливый ум нашел пусть и частичное, но все же решение проблемы — разорив имевшийся на кухне запас дров, из которых делали щепки для топки самоваров, я после каждой тренировки возвращал на кухню некоторое количество уже готовых щепок, образовавшихся в процессе моих учебных занятий. Удалось разжиться и парочкой небольших гвоздей, а затем превратить ее в четыре полугвоздя, в хозяйстве совершенно бесполезных, зато греющих своим видом мою душу, преисполненную гордости от обладания оружием, способным рубить железо. А уж если приглядеться внимательно сначала к ровному и чистому срезу на половинке гвоздя, а потом к клинку шашки, на котором не осталось ни единого следа от рубки гвоздей, уровень гордости взлетал аж до самых небес.

Тренировкам я предавался ежедневно, дважды в день, перед обедом и ближе к ужину, так что именно с очередной тренировки меня и сорвало очередное прибытие Шаболдина. В этот раз Борис Григорьевич порадовал сообщением об изъятии литтихского охотничьего штуцера именно там, где я и рекомендовал его искать, и о скорой доставке оружия в Москву, где оно и будет проверено по предложенной мною методе. Правда, меня куда больше порадовала проявленная приставом предусмотрительность — по его словам, узнать о прошедшем обыске и об изъятии ружья владелец оружия в ближайшие дни не сможет, соответствующие распоряжения на сей счет Шаболдин своим людям отдал. Вот вам, пожалуйста, превосходство профессионального подхода над любительским — я-то о таком и не подумал, а Борис Григорьевич не просто подумал, но и меры принял. Он, кстати, уже и ружье, брошенное при первом покушении на меня, проверил и теперь пребывал в полной уверенности, что это именно то самое ружье, из которого меня едва не застрелили. Я уж прикидывал, не рассказать ли приставу об отпечатках пальцев, но меня опередил отец, с довольным видом сказав, что имея ружье и стрелка, установить, что именно этот человек именно из этого ружья стрелял, будет легко и просто для одаренного из губной управы.

— Ну что ж, — новости мне понравились, что я и не преминул выразить, — из трех покушений два считай что доказаны, как и одно убийство из двух…

— Да уж, Алексей Филиппович, — согласился Шаболдин, — по вдове Капитоновой дело я уже велел на убийство переписать.

И правильно сделал. В свете того, что теперь мы знали о вдове Капитоновой, считать ее смерть естественной было уже невозможно. Тем более, тут и мотив налицо. Жаль, не допросишь уже саму Капитонову, да и убийце в этом случае защищаться проще… Только на то и надежда, что признается вместе с другими своими преступлениями, когда Борис Григорьевич к стенке прижмет.

В любом случае дело уверенно двигалось к концу. Причем к такому концу, который и торжество законности и порядка обеспечил бы, и меня бы лично более чем устроил. Единственным, что во всем этом благолепии меня несколько напрягало, оставалась необходимость дать убийцам возможность напасть первыми. Нет, вроде все предусмотрено — и монахи должны им магическую силу поуменьшить вплоть до полной ее блокировки, и расколоть убийц по горячим следам после этакого провала проще будет, но все равно… Как-то страшноватенько, чего уж там. А с другой-то стороны, куда ж я теперь с подводной лодки денусь? Ну хорошо-хорошо, не с подводной лодки, а из осажденной крепости, но суть от того не меняется. Ладно, переживу.

…Время решающих событий неумолимо приближалось. Отец уже объявил за очередным завтраком, что вот уже через неполную седмицу я уезжаю в Германию, в тот же день в доме появился новый жилец — доктор Штейнгафт. Его прибытие залегендировали желанием доктора не только поучаствовать в моих проводах, но и написать несколько рекомендательных писем немецким профессорам, Рудольф Карлович даже вскользь упомянул, что не взял с собой медицинские артефакты и инструментарий. А что, дезинформировать противника, так уж дезинформировать, тут любой самый мелкий штришок в общей картине лишним не будет.

В общем, все, что можно предусмотреть, мы предусмотрели, половину того, что предусмотреть нельзя, предусмотрели тоже, да и получилось у нас все, но… Как-то оно не совсем так вышло, как, впрочем, оно в жизни сплошь и рядом случается.

О-о-ох… Голова… Голова болела. Не как «после вчерашнего», а по-настоящему. Кажется, я ею неплохо обо что-то твердое приложился. Ладно, есть в этом и свои плюсы — если голова болит, значит, ты еще живой и в сознании, а это уже не так и плохо. Ободренный первыми результатами самодиагностики, я решил пойти дальше и попытался открыть глаза. Не скажу, что удалось мне это сразу, но все-таки удалось.

Та-а-ак… Где-то я уже эти синие глаза видел… И не только глаза, все лицо тоже… Ну да, точно, здесь же, на этом самом месте и видел.

— Лида? — звук собственного голоса больно ударил по ушам. Да уж, неслабо меня приложило…

— Я, Алексей Филиппович, — с улыбкой подтвердила девушка. — Спасибо, что не забыли.

Ага, ее забудешь… Вот же как получилось — от чего ушли, к тому и пришли…

— Как вы себя чувствуете? — о, вот и доктор Штейнгафт нарисовался. Ну точно, все повторяется!

— Спасибо, Рудольф Карлович, не очень. Живой еще, и то радует.

— Вы помните, что с вами случилось?

— Помню…

Ну да, помню, как тут не помнить… Подловили меня на лестнице, очень грамотно. Я, чтобы как-то скрасить себе безделье, решил уделить упражнениям с шашкой несколько больше времени, чем обычно и уже вскоре после завтрака направился в гимнастическую залу. Вот когда я второй этаж уше прошел и спускался на первый, мне навстречу вышла Ирина.

— О, братец, а я как раз тебя искать иду!

Я не успел ответить, как меня атаковали со спины. Слава Богу, предвидение сработало, удар мануалом я почувствовал заранее и то едва успел, повинуясь какому-то непонятному мне самому наитию, повернуться, выхватить шашку и выставить ее перед собой.

Только это оказался не удар. На меня шло постоянно нарастающее давление, больно сжимавшее ребра, да еще, так сказать, с подогревом — припекало довольно ощутимо. Не могу сказать, сколько это продолжалось, по мне, так целую вечность.

Из-за сдавленной грудной клетки и обжигающе горячего воздуха дышать становилось все тяжелее, глаза обильно слезились, руки дрожали, но почему-то мне казалось жизненно важным удерживать шашку, как будто ожившую и так и норовившую вырваться из руки.

Как-то неожиданно и внезапно все это кончилось. На меня накатила слабость и не успел я с облечением вздохнуть, как тут же получил удар сзади под коленку и полетел…

— На вас было оказано кратковременное термобарическое воздействие, — в привычной для себя манере пояснил доктор Штейнгафт, — а затем вы ударились головой о ступени.

— Да-да. Помяли, поджарили и на лестницу уронили, — пересказал я слова доктора по-простому.

— Так сказать можно тоже, — неожиданно покладисто согласился немец. — Сестра Лидия, подайте лед, пожалуйста.

В руках Лиды оказался изрядных размеров тюк свернутого много раз сукна. Развернув его, девушка достала кожаную подушку, обернула ее полотенцем и подала доктору.

— Это поможет избавиться от боли, — пояснил доктор, прилаживая подушку со льдом мне под голову. Ай, х-холодно… — Необходимые для полного излечения артефакты я задействовал, думаю, через полтора часа вам можно будет встать.

— А где все? Что вообще в доме происходит? — если уж Рудольф Карлович не запрещает мне говорить, надо этим пользоваться.

— Господин губной пристав собрал всех в столовой. Но меня сразу отпустил, чтобы я с вами был. И я не знаю ничего больше.

Ага, не дал, значит, Шаболдин никому разбежаться. Это он хорошо сделал, правильно… Если все идет, как мы планировали, сейчас должен работать второй вариант — всем положено считать, что я при смерти и жить мне осталось только два раза кашлянуть. Надо бы сообщить ему и отцу, что я в порядке, а то наш план, даже со вторым вариантом, реального ущерба моему здоровью не предусматривал…

— Отцу надо сказать… — начал было я, но доктор меня упредил. Он приоткрыл дверь и в комнату зашел один из губных. Видимо, Шаболдин велел выставить у дверей охрану.

— Боярич в себя пришел, опасности для жизни нет. Через полтора часа встанет на ноги, — четко изложил обстановку доктор. Охранник кивнул и скрылся за дверью, плотно ее за собой закрыв. Что ж, будем ждать…

Минут, наверное, через десять в комнату ворвался дядя Андрей.

— Как ты? — сразу же спросил он, не дожидаясь, пока Лидия дисциплинированно отсядет подальше.

— Тебе разве не сказали? — удивился я.

— Нет, передали только, что доктор просит меня зайти.

— Я вообще-то просил отца позвать, — уточнил я.

— Филиппу не до того сейчас, — усмехнулся дядя. — Сидит, изображает горе и растерянность. Честное слово, не знал бы, поверил! — тут дядя Андрей засмеялся.

— Что там происходит-то? — я уже не мог терпеть, до того хотелось узнать новости.

— Шаболдин всех в столовую загнал, потом за мной послал. Прихожу, там Филипп, Волковы, слуг несколько, монахи. Шаболдин всех мучает расспросами — где был, что делал, куда пошел… Ты, говорят, лежишь без памяти, чуть ли не помираешь. Хорошо, Филипп, когда меня встречал, предупредил, тоже пришлось сделать вид, что верю… Потом, пока пристав опять Волковых через те же вопросы гонял, мы с Филиппом и отцом Романом вышли, они мне уже все и рассказали. Ты-то сам хоть понимаешь, что с тобой было?!

— А что было? — мне стало интересно, как это выглядело со стороны.

— Отец Роман сказал, они с братией учуяли жаровой зажим, да такой силы, что не сразу смогли его пресечь.

— Простите, ваше сиятельство, — встрял доктор Штейнгафт, — жаровой зажим, вы сказали?

— Да, с полминуты, по словам отца Романа.

— Если судить по состоянию больного, не более трех секунд, — возразил доктор. — Больше — это уже ожоги и переломы.

Доктор с дядей переглянулись и уставились на меня в четыре изумленных глаза. Даже в шесть, если считать очки Рудольфа Карловича.

— Знаешь, Алексей, я, конечно, понимаю, что ты отмеченный… — неуверенно начал дядя и тут же выпалил: — Но как?! Как ты это выдержал?

— Не знаю, — честно признался я. — Я шашку перед собой выставил.

— Хорошая сталь может снизить воздействие жарового зажима, — пояснил доктор. — Такие случаи известны.

— Вот как, — дядя задумчиво почесал висок. — То-то я смотрю, клинок был теплым еще… Как бы закалку не потерял…

Ну сразу видно — военная косточка. — Жив раненый — и ладно, а вот об оружии позаботиться надо.

— Но как ты вообще до такого додумался? Чтобы шашкой прикрыться? — не унимался дядя.

— Ни до чего я не додумался, — проворчал я. — просто выставил шашку и все.

— А как она при тебе оказалась? — кажется, дядя решил прояснить вопрос до конца.

— Я в гимнастическую залу шел с шашкой упражняться. Ну вот на лестнице между вторым и первым этажами и попался… Что Волковы-то говорят?

— Ксения говорит, что после завтрака задержалась в уборной рядом со столовой. Припудриться там, прическу поправить, в общем, в порядок себя привести. Петр ее ждал-ждал, да и посетовал, что супруга долго копается, вот Ирина и пошла мать поторопить. Зашла к ней, а тут на лестнице грохот. Выбежали — а там ты лежишь без чувств. Они шум и подняли, слуги прибежали да доктор, унесли тебя…

— А слуги что?

— Подтверждают, — сообщил дядя.

— А монахи?

— А они пока что молчат.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал я. Монахи пока и должны молчать, их слово еще будет. Сейчас их задача — блокировать магию. А пока что…

— Дядя Андрей, — ну вот, дожил, сейчас поручения аж самому главе рода давать буду, — ты тогда иди к ним. Скажи, я так и лежу, в себя не прихожу, ты, дескать, с Рудольфом Карловичем поговорил, он сказал, прогноз неутешительный. А я, как доктор встать дозволит, сам к вам спущусь, порадую своим чудесным выздоровлением.

Дядя понимающе хмыкнул и пошел на выход.

— Вы, Рудольф Карлович, если желаете отдохнуть, тоже можете пойти. Только с этажа не спускайтесь, — теперь еще и доктором покомандую. А что, пусть и отдохнет. Комнату ему выделили на сегодня Васькину, чужих никого к нам третий этаж губные не пустят, пусть все думают, что он так и сидит у постели умирающего…

Немножко поколебавшись, доктор мое предложение принял, наказав Лидии звать его, если что. Лидия снова вернулась на стул рядом с кроватью.

— Как там Иван? — спросил я.

— Хорошо, — Лидия порадовала лучезарной улыбкой, — пока лето, устроился в цветочную лавку заказы разносить. Хозяин хвалит, говорит, правильное обхождение знает и речь чистая.

Ну да, в гимназии пообтерся, да и с головой дружит… Кстати, надо будет у Шаболдина пробить для Ваньки и его мальчишек рубля три премии за помощь в поимке убийц. Сделав в памяти зарубку, я подумал и решил Лидии не говорить. Пробью премию — и так узнает, не пробью — хоть балаболом в ее глазах не стану.

— Сама-то как? — поинтересовался я. — Замуж еще не собираешься?

— Ой, да что вы, — засмущалась девушка, — хоть годик еще поработаю, там и приданое приличное будет.

Ох, вот же кому-то повезет… А я вот, похоже, эту девочку так и упустил. Да и ладно. Мне сейчас важнее за Аглаю кое-кому должок вернуть. Хороший такой должок, да еще и с процентами, большими и толстыми…

— Ваня говорил, у вас в доме убили кого-то? — ни сословные границы, ни монастырское воспитание не помогли Лидии сдержать врожденное женское любопытство.

— Да. Первачку мою. Ее Аглаей звали, — ответил я.

— Перва-а-ачку… — разочарованно протянула Лидия.

— Да, первачку! — вот еще, будет она тут нос воротить! — Молодую женщину, всего на пять лет старше нас с тобой! Дочка у нее осталась, четыре года малышке! И стреляли в меня, не в нее! А она меня собой закрыла!

— Я не знала… — Лидия смутилась. — Нас учили, что бляди и первачки падшие…

— А тому, что «не судите, да не судимы будете»,[20] вас учили? Вот что далеко ходить, ты сама много среди соседей своей семьи знаешь вдовушек, которые после мужа ни-ни, никому и никогда?

— Ну-у-у… — девушка призадумалась, — которые не старые еще, так и ни одной, почитай. Но это тут при чем?

— А при том, Лида, что ты как первые полгодика замужем побудешь, вспомни мои слова, да и подумай, сможешь дальше без заветных утех жить, или как. Аглая замужем была, а как муж погиб, так и не смогла.

— Ну кому что, — густо покраснев, проговорила Лида. — Меня вот учили руками зарабатывать, а не передком. Для спасения души оно так полезнее.

— Спасение души, это да, — согласился я и тут же зашел с другой стороны. — А помнишь, что Сам Христос сказал: «Больше же сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя»?[21] То есть ради любви к ближнему и душой своей пожертвовать не грех.

Лида притихла, опустила глазки и ушла в себя. Ну вот, загрузил девочку… Ну и ладно. Думать полезно, вот пусть сидит и думает. А то, понимаешь, то ей не так, это не этак… Жизнь все-таки не настолько проста, как тому учат в монастырях, так что пускай привыкает. Нет, я понимаю, монастырское воспитание как раз и рассчитано на подготовку правильных девушек, которые потом становятся правильными женами, но что-то кажется мне, что вот у этой синеглазки все сложится не настолько прямолинейно, хоть другого пути для себя она и не видит. Ну это пока не видит… Я вот тоже ее пути не вижу, предвидения моего только и хватает, чтобы понимать: жизнь у Лиды сложится совсем иначе, чем она сама сейчас о том думает.

— Что это у тебя? — поинтересовался я, когда Лида извлекла из своей котомки внушительной толщины книгу.

— Рудольф Карлович предложили пройти испытание на ди… дипломированную, — вспомнила она нужное слово, — сестру милосердия. Я согласилась, так-то все больше заработать смогу, пока не замужем, да намного больше. Вот, готовлюсь.

Лидия показала книгу — «Полное руководство для сестры милосердия в больничной, амбулаторной и надомной практике». Солидное название, под стать толщине книги.

— Деньги на залог я отложила уже, теперь вот книжку учу. На занятия в больницу доктор обещали сводить, — похвасталась Лидия.

— Залог? Какой залог? — удивился я.

— Чтобы до испытания допустили, надо десять рублей внести, — пояснила девушка. — Если испытание пройду, семь рублей из них мне вернут.

Ну да, разумно. Сумма залога, конечно, немалая, но вполне подъемная. И совсем уж ни на что негодных отсекает, и собрать ее вполне можно, если цель себе поставить. А что не полностью возвращают, тоже понятно — принимающим испытание платить-то надо…

Лида углубилась в книгу, я же погрузился в мысли о текущем, как сказать, моменте. Что ж, за исключением попадания моей многострадальной тушки в жаровой зажим да удара головой об лестницу, все прошло по плану. Шаболдин всех, включая убийц, изолировал, о моем состоянии убийцам толком ничего не известно, но должный уровень надежды на исход, фатальный для меня и благополучный для них, эта обстановка у них поддерживает. Вот и отлично, тем больнее ударит по ним мой здоровый и цветущий вид, глядишь, и расколятся побыстрее от переизбытка разочарования. Монахов надо только заранее предупредить, чтобы к моему появлению они надежно заблокировали несостоявшимся убийцам магические возможности. Что-то не тянет меня освежать впечатления от того зажима…

— Жалеете ее? — голос Лидии влез в мои мысли как-то неожиданно. Я не сразу сообразил, о чем это она, и переспросил:

— Кого?

— Аглаю свою, — так, и тут, что ли, ревность? Ох, женщины…

— Жалею, — а что тут еще скажешь? — И ее жалею, и себя жалею…

— Неужели так трудно без этих утех жить? — пряча глазки, поинтересовалась Лида.

— Ох, Лида, объяснять бессмысленно. Попробуешь — сама поймешь. Только вот не в одних утехах тут дело…

— А в чем?

— Она молодая была. Красивая, веселая, добрая… Нам просто было хорошо вместе. А ее убили… А я рядом был и ничего сделать не мог. Ничего! — чуть не выкрикнул я.

— Простите меня, — похоже, девочка и правда поняла, что завела меня не туда. — Простите! Я такая глупая, не надо было мне так говорить! А вы хороший, добрый…

— Ну да, добрый, — мысли об Аглае я успел запрятать подальше и сейчас думал уже о своем деле. — Там время не вышло еще? А то мне надо двух человек под топор палача подвести. Так, по доброте…

— Не говорите так! — Лида аж ножкой топнула. — Вы добрый, я знаю!

— Ладно, добрый, уговорила, — возмущенное личико девушки с раздувающимися ноздрями и горящими глазенками меня совсем не пугало. — Так что со временем-то?

— Пойду Рудольфа Карловича позову, — ответила Лидия. — Без его дозволения вам вставать нельзя! Только вот…

— Что?

— А мне с вами можно?

— Вообще-то, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — видя, как опять надуваются от обиды ее губки, я поспешил сдать назад. — Но раз ты не Варвара, то можно. Тем более, ты же меня раненого выхаживала, так что имеешь право знать.

Синие глазки радостно заблестели. Ну вот где, спрашивается, справедливость? Могла бы, между прочим, и с поцелуем накинуться, я был бы не против… Ладно, нет, значит нет.

— Так, Лида, я что-то не понял, — я постарался, чтобы мой голос звучал построже, — ты к доктору не бегала еще или уже вернулась?

— Ой, — Лида аж подскочила, — прощенья прошу, я сей же час!

…Доктор, осмотрев меня, ощупав затылок, заглянув в глаза, оттянув при этом веки, и заставив напоследок показать язык, нашел меня вполне здоровым, но посоветовал резких движений избегать. Я встал, оделся, подумал, не взять ли с собой шашку, и все-таки решил не брать, понадеявшись на монахов. Короткое путешествие по лестнице, и мы втроем стоим перед дверьми столовой. Губные, стоявшие у дверей, посторонились, видимо, был у них приказ меня пропустить. Я глубоко вздохнул и зашел первым.

— Добрый всем день, кто того заслуживает, — негромко сказал я, едва переступив порог. — Я, кажется, что-то пропустил?..

Я огляделся. Видеть Шаболдина, восседающего во главе стола, было, прямо скажу, необычно. Правда, смотрелся Борис Григорьевич не так величественно, потому к нему жался десятник Семен с записной книжицей, должно быть, протоколировал.

Дядя и отец разместились по правую и левую руку от губного пристава. С одной стороны стола сидели Волковы, все втроем, с другой, явно стесняясь, что их посадили за господский стол, пытались выглядеть незаметными дворецкий Матвей Суханов, Пахом Загладин, мастер на все руки, чинивший в доме все, что требовало починки, кроме разве что одежды, да горничная Наташа Петрова. В конце стола сидел отец Маркел. Монахи сидели отдельно, поставив себе стулья по углам столовой. Губные стражники стояли у дверей не только снаружи, но и внутри, да еще и у окон.

— Слуг, наверное, и отпустить уже можно? Как думаете, Борис Григорьевич? — спросил я пристава. — А то нам тут надо бы по-свойски побеседовать, по-родственному…

— Ступайте, — обратился Шаболдин к слугам, — да не болтайте, смотрите!

На всякий случай слуги повернулись к отцу и лишь после его кивка с похвальной скоростью покинули столовую.

— А эта что, останется?! — Ирина возмущенно показала пальцем на Лидию.

— Нет тут никакой «этой», — ответил я ей. — Есть добрая сестра Лидия Лапина, выходившая меня и поставившая на ноги после ранения. Кстати, Ирина, не напомнишь, кто тогда в меня стрелял?

— Алексей! — из-за стола поднялся боярин Волков. — Что за намеки ты себе позволяешь?! Изволь немедленно объясниться!

— Ты, дядя Петр, меня сначала выслушай, там и видно будет, кто и что себе позволяет. А наперво не меня, а государева человека послушай. Борис Григорьевич, — повернулся я к Шаболдину, — вы обвинение предъявляли уже?

— Нет пока, — ответил пристав.

— Так предъявляйте, самое время.

Шаболдин встал, прокашлялся и громко провозгласил:

— Боярыня Ксения Николаевна Волкова, боярышня Ирина Петровна Волкова! От государева имени и по открытому листу Палаты государева надзора обвиняю вас в четырехкратном покушении, предумышленном по предварительному между собою сговору, на убийство боярича Алексея Филипповича Левского! Обвиняю вас также в непредумышленном убийстве Аглаи Савельевой и в предумышленном убийстве Натальи Капитоновой! Вы вольны молчать, вольны опровергать обвинения, но помните: все, что я спрошу, и все, что вы скажете, будет записано и представлено суду!

Боярин Волков недоуменно повернулся к жене и дочери.

— Какой вздор! — изобразить оскорбленную невинность у Ирины получилось неплохо. В других обстоятельствах я бы, возможно, ей даже и поверил. — Чушь несусветная! Дичь!

— Дичь, говоришь? — я усмехнулся. — Это ты напрасно. Государеву человеку дичь и чушь нести нельзя. А мне можно. Вы позволите, Борис Григорьевич, — я опять обратился к приставу, — рассказать, как оно было? А Ксения Николаевна с Ириной Петровной меня, если что, поправят. Глядишь, и уточнят кое-что…

Шаболдин молча кивнул.

— Так вот, — я оперся на спинку стула, — вся эта дичь началась когда боярыня Волкова узнала, что ее золовка родила отмеченного. Узнала, как я понимаю, от своего супруга, — я поклонился в сторону боярина Волкова, — а тот, в свою очередь, от родной сестры, моей матушки. Уж когда именно тебя, тетя Ксения, осенило, что отмеченные часто не доживают до взрослых лет, не знаю. Наверное, когда пришла пора задуматься о замужестве дочери. Тут тебе и попался на глаза труд Левенгаупта, где ясно сказано, что у русских в случае ранней смерти отмеченного вероятность рождения еще одного отмеченного у близких родственников достигает семидесяти пяти процентов. То есть если я вдруг помру, а Ирина выйдет замуж и родит сына, он с большой вероятностью родится отмеченным. Да, тут, конечно, полной уверенности не было. Надо было, чтобы Ирина родила первой после моей смерти, но здесь все было в вашу пользу. Если бы этой осенью Ирину выдали замуж, родить она вполне могла раньше, чем дяди Андрея старшая дочка. Надо было, чтобы Ирина родила мальчика, девочки-отмеченные — огромная редкость. И даже в таком раскладе надо было попасть в те самые прописанные у Левенгаупта три четверти, а не в одну оставшуюся. Но ты же, тетя Ксения, привыкла к тому, что тебе везет? Как именно тебе повезло появиться на свет, мы еще поговорим попозже, а так ведь тебе везло по жизни? Ты, родившись в захудалом дворянском роду, вышла замуж за боярина. Ты, заложив имение и драгоценности, вложила деньги в биржевую игру и утроила их. Вот ты и решила сыграть с судьбой по-крупному. С внуком-отмеченным ты бы развернулась по-настоящему!

Кроме графинов с водой и стаканов, на столе ничего не было, но мне-то как раз хотелось промочить горло, так что скудная сервировка никак меня не огорчала. Хлебнув воды, я продолжил.

— Говорят, яблоко от яблони падает недалеко, и на примере боярыни и боярышни Волковых это наглядно видно. Думаю, тетя Ксения, вовлечь Ирину в свою затею тебе труда не составило. Вы приехали в Москву, разместились у нас и принялись за дело. И сразу очень сильно ошиблись, подав прошение о зачислении Ирины в царицыну свиту. Почему это было ошибкой, я еще скажу, но вообще сама по себе задумка неплохая. Уж удачно выйти замуж в случае зачисления в свиту Ирине было бы легче.

Стреляла в меня Ирина. Попала метко, но я выжил. Пока я был слаб и никуда не выходил, вы решили добить меня инкантированным взваром. Как я понимаю, надеялись вы на то, что тело мое, слабое после ранения, этого не выдержит. Но именно слабость меня и спасла. Я не мог удержать чашку и поставил ее на стол, пораженный необычным видением, — скосив глаза на Лиду, я полюбовался ее покрасневшими щеками. Да, тоже помнит… — А когда видение повторилось, понял, что это неспроста и пить не стал.

Еще несколько глотков воды придали мне сил для дальнейшего изложения.

— А потом вам пришлось затаиться. Следствие сообразило, что и стрелок, и отравитель находятся в доме. Да, думали на прислугу, но в доме появились люди Бориса Григорьевича, и вы решили притихнуть. Но тут Ирина увидела меня с книгой Левенгаупта! Увидела и испугалась — ведь я, прочитав то же, что и вы, мог догадаться! Сделав все, чтобы отвлечь меня от чтения, Ирина затем вернулась в библиотеку и инкантировала книгу, превратив ее чтение в крайне затруднительное дело. Это ты, Иринка, зря. И силенок у тебя не столько, и снять инкантирование с книги было нетрудно. Так ведь, отец Маркел?

Священник с важным видом кивнул.

— Мы к тому времени решили, что раз уж злоумышленникам удается скрывать свою одаренность, то наверняка что-то подобное имело место и раньше. Отец Маркел и Борис Григорьевич, установили, что последними, кто на таком попадался, были рославльские дворяне Колядины. О, тетя Ксения, я смотрю, фамилия эта тебе знакома? Поскольку род Колядиных пресекся, ну, это мы так думали, что пресекся, то искали кого-то из слуг Колядиных или их родственников, кто мог бы служить в нашем доме. Вот вы и решили, что можно и нужно ударить снова. И ударили. Это ведь снова ты в меня стреляла, Ирина? И Аглаю мою убила ты. Но опять ты ошиблась. Когда ты первый раз пришла к вдове Капитоновой в дом Алифантьева, то высматривала мое окно с такой злобой, что я это почувствовал. Не тебя, прятаться ты умеешь, а именно твою злобу. Мне это не понравилось, и я нанял мальчишек следить за тем домом. С Аленой Егоровой ты одного роста и сложения, и когда вы поменялись епанчами, отличить одну от другой, да еще мальчику, который раньше ни ту, ни другую не видел, да в сильный дождь, было нельзя. Да, Ирина, это ты поднималась к Капитоновой, а штуцер принесла и потом унесла под епанчей. А потом этот штуцер уехал во Владимир вместе с вашими зимними вещами. В сундуке с двойным дном.

— Бредишь ты, братец, — Ирина адресовала мне ехидную улыбочку. — Я же то ружье и не подняла бы!

— Да? — деланно удивился я. — А напомни-ка мне, кого во «Владимирском охотничьем ежегоднике» назвали «Владимирскою Дианою»?[22] А ты, дядя Петр, не расскажешь, как выспорил тот штуцер у соседа своего, отставного полковника Емельянова, побившись с ним об заклад, что дочь твоя стреляет лучше, чем он? А ты, тетя Ксения, поведай нам, что вы с вдовой Капитоновой не поделили, что ты ее умертвила? Ведь все у вас оговорено было, Капитонова соврала, что к ней в тот день приходила Алена Егорова. Денег, что ли, с вас потребовала больше, чем заранее договорились? Она же в нашем доме была, приходила, как ты нам говорила, лечить тебя. Вот ты на нее и навела что-то, что она только и смогла домой вернуться, да и померла.

— Ксения, ты почему молчишь?! — боярин Волков был растерян и ошарашен. Кажется, только что он узнал много нового. — Ирина?

— Так, дядя Петр, ты же сам слышал, как Борис Григорьевич сказал, что они вольны молчать. Вот и молчат.

— Алексей, но ты же понимаешь, что такие чудовищные обвинения должны быть доказаны! — оживился Петр Федорович.

— Какие дела, такие и обвинения, — сухо ответил я. — А доказательств хватает.

— И откуда же взялись твои, — тут Ирина презрительно скривилась, — доказательства?

— Да отовсюду. Я говорил уже, что подать прошение в царицыну свиту было ошибкой? Мне стало интересно, почему вам отказали, вот я и узнал о сомнениях в вопросе о том, кто был отцом тети Ксении. А когда прочитал в Бархатной книге, что тетя Ксения родом из Рославльского уезда, посмотрел в атласе, кто был соседом ее родителей. И узнал, что соседнее имение принадлежало Никите Колядину. Именно у него служила Наталья Капитонова, принимавшая роды у твоей бабки, Марии Меркуловой. И Алена Егорова служила вам верой и правдой, будучи заклятой на верность Колядиным, потому как Колядины вы с матерью и есть. О том, что отец тети Ксении именно Никита Колядин, те слуги, что старых хозяев имений помнят, говорят уверенно, не так ли, Борис Григорьевич?

Шаболдин снова молча кивнул, а Ирина кинулась в контратаку.

— Это теперь треп прислуги за доказательства считать велено? — издевательским голоском спросила она.

— А это и не доказательства, — отмахнулся я. — Потому что быть родственницей Колядиных само по себе не преступление. Хотя, конечно, с фамильной колядинской способностью скрывать одаренность преступления совершать проще. Потом я обратил внимание, что уж больно напоминают действия убийц азарт игрока, и обратился к господину приставу с просьбой разузнать и это.

— Закладные и выкупные бумаги на имение и драгоценности, как и биржевые выписки, изъяты и в дело подшиты, — подтвердил Шаболдин. — Подшиты и показания соседей ваших, Ксения Николаевна, о вашей страсти к картежной игре, да о том, что выигрывали вы много больше, нежели проигрывали.

— Удобная способность сокрытия своей одаренности досталась вам от отца, не правда ли, тетя Ксения? — что ответила на этот мой вопрос боярыня Волкова, я скромно опущу. Не те это слова, что в книгах упоминать можно. — Соседи-то ваши ни сном ни духом не чуяли, что вы их карты видите. Но пес с ними, с картами, давайте к нашим делам вернемся. Вот присутствующие честные отцы не дадут соврать: они по сохраненной Рудольфом Карловичем салфетке с пятном того самого взвара установят, кто именно его инкантировал. И кто ружье в руках держал, из которого в меня стреляли. А то, что именно из вашего штуцера убита Аглая, уже установлено. Да и сам штуцер вместе с сундуком, где вы его прятали, тоже изъят.

Так, еще стакан воды и пора переходить к самому интересному.

— И вот, тетя Ксения, вы с дочерью узнаете, что на днях я уеду в Германию. Ну как вам было удержаться от острого желания довести дело до конца? Тем более, что уже вот-вот стоило ждать объявления помолвки Ирины с Яковом Селивановым. Ты, дядя Андрей, кстати, предупредил Селивановых, что ни помолвки, ни свадьбы не будет?

— Предупредил, — ответил дядя. — Пока что без подробностей, успеем еще.

Да, обидно. Придется с Селивановыми как-то это улаживать, не хватало еще на ровном месте новых врагов заиметь.

— И вновь колядинское наследие вам пригодилось, — продолжил я. — Жаровой зажим, в который ты, тетя Ксения, меня захватила, иноки только через полминуты почуяли да смогли погасить. Тоже, кстати, твоя ошибка. Ты же хотела, чтобы все думали, что я от неведомой болезни помер? И как тогда бы смотрелись ожоги с переломами?

— Змееныш… — как раз на змеиное шипение и походил голос, которым боярыня Волкова это произнесла. — Я бы не довела до ожогов. Просто зажала бы твое сердце, да кровь подогрела до того жара, с которым не живут!

— Вот давно бы так, — похвалил я ее откровенность. — А то молчала прямо как рыба, понимаешь…

И тут боярыня заговорила снова. Да как заговорила! Ни в прошлой жизни, ни в этой мне не приходилось слышать таких виртуозных матюгов, сдобренных столь мощным накалом эмоций и искренним желанием видеть меня и половину присутствующих мертвыми. Я огляделся. Лида сидела вся красная и зажимала уши руками, монахи сосредоточенно шептали молитвы, все остальные аж рты разинули, а десятник Семен увлеченно протоколировал вдохновенную речь.

— А ну, хватит! — громовой голос отца Маркела перекрыл поток сквернословия и боярыня заткнулась на полуслове. — Нечего тут укоризнами блядословными да поносными испражняться! — Силен священник, ох и силен!

— Как думаете, Борис Григорьевич, — невинно поинтересовался я, — сию вдохновенную речь суду представить позволительно?

— Кхм, — Шаболдин попытался скрыть усмешку, — по установленному порядку я обязан представить в суд все, сказанное обвиняемой. А там уж суд сам решит, вносить те слова в дело или нет…

— Ну вот, — пора было подводить итоги, — ты-то, Ирина, не желаешь ничего добавить? А то как стрелять в меня, так всегда пожалуйста, как на лестницу меня уронить, стукнув под колено, ты тоже в первых рядах, а призналась пока только матушка… Давай, порадуй нас.

— Да пошел ты! — куда именно, Ирина уточнять не стала. — Одна радость, что хоть девку твою застрелила! И одно жаль, не быть моему сыну отмеченным!

— Ну вот и ты призналась, — отметил я, удостоверившись, что десятник Семен старательно записывает. — А насчет сына твоего ты права. Вот Рудольф Карлович не даст соврать, науке ни единого случая не известно, чтобы могла понести и родить женщина, которой отрубили голову. И ты тоже не сможешь.

— Ксения… Ирина… — на боярина Волкова жалко было смотреть, — как же так? Как вы могли?!

— А ты, как ты мог?! Как мог жить на мои деньги, да пальцем о палец не ударить, чтобы семью поднять?! Все мне делать пришлось! Червяк бесхребетный!

— Забирай их, Борис Григорьевич, — тяжело вздохнув, велел отец. — Видеть этих змеюк больше не хочу!

Губные сноровисто надели на мать с дочерью наручники и повели их на выход. Следом двинулись монахи. Дядя Андрей о чем-то пошептался с отцом и громко сказал:

— Сестра Лидия, подойди ко мне!

Лида приблизилась к дяде с некоторой опаской.

— Я бы мог наложить на тебя заклятие, чтобы ты никому и никогда не сказала, что здесь узнала. Но от брата и племянника слышал о тебе только добрые слова, а потому не стану. Однако ты сей же час сама в том поклянешься. Отец Маркел, примите у девицы клятву и крестное целование!

Деваться девушке было некуда, и молчать об услышанном она поклялась. Зато тут же получила аж двадцать рублей, да не ассигнациями, а серебром — десять себе за все хорошее, да десять брату и его приятелям за помощь в поимке убийц. Ваньке она, конечно, расскажет, но наверняка не все, серьезностью момента девочка явно прониклась. Отказ дяди наложить на нее заклятие — это такое доверие, которое Лида со своей рассудительностью обмануть сама не захочет.

— Филипп, Петр, пойдемте в кабинет, — все тем же командным тоном распорядился дядя. — Да вели, Филипп, закуски подать прямо туда. Отец Маркел, доктор, уж простите, но нам надо посидеть по-родственному. Алексей, свободен. Ты столько не выпьешь…

— А сейчас, сын, тебе пора узнать правду про матушку.

…Отец с дядей Андреем и дядей Петром пили долго — весь оставшийся день после сеанса разоблачений и весь следующий день тоже. Сильны… Я же в эти дни, предоставленный самому себе, изощрялся в поисках способов борьбы с накатившей тоской и скукой. В основном, конечно, это были все те же упражнения с шашкой, но и кое-какое разнообразие мне внести в свою жизнь тоже удалось. Сходил пообщаться с Ванькой Лапиным, в сильно сокращенном виде рассказав ему историю, в которой ему довелось поучаствовать. Хорошо, что с Лидой предварительно обсудили, что говорить, чтобы не получилось так, что от меня он услышит одно, а от сестры другое. Удалось поговорить с Мишкой Селивановым. Он сначала дулся на меня из-за старшего брата, но я его заверил, что в самом ближайшем времени до них доведут необходимые разъяснения по поводу неудавшейся женитьбы, после чего мы просто по-дружески помахали кулаками у него дома. Мишку я опять-таки победил, как и раньше, с помощью предвидения, после этого нормальные отношения у нас восстановились. Сегодня утром дядя Андрей забрал у меня шашку на проверку ее состояния, а боярин Волков отбыл во Владимир. На будущей седмице ожидалось возвращение матушки с Васькой, Митькой и Татьянкой из Ундола, а еще через пару седмиц мне предстоял отъезд в Германию. В общем, вызов к отцу в кабинет стал для меня неожиданностью. А уж то, что я там услышал…

— Мы твою отмеченность скрывали долго, — отец говорил медленно, подбирая слова. Девять лет тебе было, когда Настасья случайно Петру проговорилась… Помнишь, я тебе про семейную магию рассказывал?

— Помню, — подтвердил я.

— Вот матушка и взялась тебя хранить… Предчувствие у нее было, что тебе опасность грозит. Как видишь, не ошиблась. Ты же помнишь, как легко у тебя все болезни проходили?

Это да, помню, еще доктор Штейнгафт всегда удивлялся. Обычно, если жар или кашель, то не больше одного дня держались, да и вообще… Ногу, помню, сломал, лет одиннадцать мне было — уже через полторы седмицы скакал козликом. Вспоминал когда, относил на счет того, что у детей переломы вообще быстро заживают, а оказалось оно вот как…

— А когда эта… — от бранного словца отец удержался, но и имени не назвал, — тебя подстрелила, Анастасия и взялась за семейную магию по-настоящему… Она часть своей жизненной силы тебе отдавала. Знаешь, сын, это хорошо, что ее здесь не было, когда эти две гадины тебя на лестнице подловили… Боюсь, могла бы всю себя на твою защиту потратить…

Да… вот такая она, материнская любовь. И ничего тут не скажешь, потому как никаких слов не подберешь, чтобы ее выразить. И не только ее, но и благодарность за нее. Да само слово «благодарность» тут звучит бессмысленно и ничтожно… Что ж, в любом случае, последняя семейная тайна мне теперь открылась.

Наказав мне никому и ни слова об услышанном не говорить, отец напоследок ехидно спросил:

— А вот знал бы ты о том, смог бы за эту ниточку потянуть?

— Да легко, — с ходу ответил я. И правда, сейчас мне это представлялось легким. — Раз матушка проговорилась и взялась меня оберегать, значит, чувствует угрозу моей жизни. А от кого та угроза исходит, учитывая, кому именно матушка проговорилась? Ну дальше как и было, ищем доказательства и подтверждения.

— Кстати, а Петра ты не подозревал? — поинтересовался отец.

— Нет, — я прислушался к себе и повторил: — Нет. Не видел я его во всем этом. Этих двух… — тут уже словечко пропустил я, — видел, а его нет.

— Да, — согласился отец. — В Петре этой гнили нет. Эх, послушал бы он тогда Анастасию… Она его отговаривала на Ксении жениться. Жаль, не смогла…

— Жаль, — признал я. На словах признал, в душе не очень-то с этим и соглашаясь. История, конечно, не сильно радостная, но и закончилась благополучно, и много чему меня научила. Что ж, будем жить дальше…

Когда родные вернулись и семья собралась за столом, детективную историю пришлось рассказывать заново. Ни Шаболдина, ни доктора Штейнгафта, ни отца Маркела с нами не было, так что я имел возможность прихвастнуть и выставить себя, любимого, главным во всем этом расследовании. Возможностью этой я беззастенчиво воспользовался, так что в варианте для родных все выглядело гладко и складно. Отец, понятно, сопровождал некоторые места моего изложения хитроватыми и многозначительными улыбками, но красноречию моему не препятствовал.

А я разливался соловьем. Не то чтобы прямо уж так откровенно искажал действительность, так, приукрашивал, но слушали меня с раскрытыми ртами. Васька с Митькой, ясное дело, исходили на зависть, матушка и Татьянка все больше охали да ахали.

Честно говоря, вдохновение мне придавал не столько их интерес, сколько вид матушки. Конечно, цветущим я бы его не назвал, но той болезненности уже и близко не замечалось. Лицо боярыни Левской порозовело, глаза поблескивали и даже волосы, не так давно блеклые и терявшие цвет, светились чуть приглушенным темно-золотистым сиянием. Господи, вот же оно, простое человеческое счастье — видеть маму здоровой! Эх, был бы жив тот, прежний Алеша Левской, тоже порадовался бы…

— Иринка злая, она со мной не водилась! — подвела итог моим упражнениям в красноречии Татьянка. При сестренке я, понятное дело, про Аглаю не упоминал, да и Митьке рановато еще, пожалуй, такое знать.

— И это все потому, что ты прочитал Левенгаупта? — восхищенно спросил Митя.

— Не только прочитал, но и сообразил, к чему его слова относятся, — назидательно ответил я. — Ты, Митя, привыкай, что книги не только читать, но и понимать надо! А вообще да, спасибо умному человеку, подсказал…

— Ну, Левенгаупта ты скоро и сам поблагодарить сможешь, — усмехнулся отец. Должно быть, лицо мое выражало полное недоумение, потому что он тут же и пояснил: — Как я выяснил, лучшее преподавание артефакторики сегодня в Мюнхенском Людвиго-Максимилиановском университете, а именно там профессор Левенгаупт состоит членом университетского сената. Вот в Мюнхен ты и отправишься. Так что отдавай-ка свой гимназический выпускной лист на изготовление заверенной копии на немецком языке и готовься к отъезду.

Вот это да… Вот это поворот… А я ведь и правда профессора Левенгаупта лично и поблагодарю, у меня наглости хватит.

Впрочем, еще два дела у меня до отъезда теперь уже не просто в Германию, а конкретно в Мюнхен, у меня оставалось. Нет, даже три. Я сходил в губную управу, поговорил с Шаболдиным и Борис Григорьевич выписал-таки Ваньке Лапину премию аж в пять рублей. На ассигнации, правда. Ничего, к десятке серебром от дяди Андрея прибавка ощутимая. Я зашел к дяде Андрею и получил обратно свою шашку с заверениями, что все с ней в порядке, да с короткой запиской к отставному есаулу Турчанинову, каковой давал уроки владения этим экзотическим оружием. А третье дело…

Процесс по делу Ксении и Ирины Волковых полностью подпадал под определение суда скорого и справедливого. Скорого — потому что проходил всего три дня, а справедливого — потому что приговорил обеих к смертной казни через обезглавливание. Общество у нас тут, конечно, сословное, и в принципе возможны случаи, когда за убийство простолюдина боярин или дворянин могут отделаться штрафом, но вот покушения на жизнь своего же брата по благородному сословию тут караются строго. А поскольку Аглаю убили при попытке убить меня, а вдову Капитонову — для сокрытия той попытки, то оба убийства попали в приговор наряду со всеми покушениями на меня.

Женщин в Русском Царстве публично не казнили лет уже сорок, но заинтересованные лица на казнь в тюремных стенах допускались. Меня как потерпевшего, дядю как главу рода да отца как главу семьи заинтересованными лицами признали. Не знаю, как у отца и дяди, а у меня интерес был самый что ни на есть прямой — я видел, как умерла Аглая, и я хотел увидеть, как умрут ее убийцы. Обнаружив на тюремном дворе машину, получившую имя своего активного пропагандиста, я даже удивился. Надо же, и здесь гильотина появилась во Франции, и здесь ее рекламным агентом стал доктор Гильотен,[23] да еще и до нас это изделие добралось. Ну да, никакого революционного значения она же здесь не имела за неимением той самой революции, а гуманизму власти в России чужды не были.

С гуманизмом, на мой взгляд, в данном случае наблюдался явный и откровенный перебор. Когда мать с дочерью в одинаковых простых черных платьях и одинаково коротко остриженных, так, что почти невозможно было различить их между собой, вывели во двор, стало видно, что перед казнью обеих опоили, и не алкоголем, а каким-то забористым дурманом. Они, похоже, вообще не понимали, что происходит и что их в самом ближайшем времени ожидает.

Первой машине смерти скормили старшую, потом пришла очередь младшей. Головы продемонстрировали присутствующим, телам дали полежать, чтобы они истекли кровью, затем положили их в простые гробы, туда же отправились и головы, при этом палачу удалось их не перепутать. Гробы закрыли, не забивая, и отнесли в тюремную церковь на отпевание. Боярин Волков хоронить жену и дочь на семейном кладбище не пожелал, где они будут зарыты, меня не интересовало вообще, так что мы с отцом и дядей, не дожидаясь отпевания, отправились к нам. Выпили, посидели, разошлись.

Да, на торжество справедливости произошедшее в тюремном дворе как-то не особо тянуло, да и ладно. Аглая отмщена — а больше тут сделать и невозможно. Эта страница моей новой жизни перевернута, и хватит о ней. Главное — я полностью вжился в свою новую жизнь, я выжил, и будущее мое, пусть и было от меня скрыто, смотрелось куда приятнее, чем в тот день, когда я впервые открыл глаза в жизни номер два. Так что еще поживу, куда ж я теперь денусь-то!..

1 фунт = 454 граммов.

Еккл. 1, 10.

«Хер» — название буквы Х в кириллической азбуке. Использование этого названия в качестве ругательства обозначает всего лишь упоминание первой буквы запрещенного к произнесению слова. Вроде того, как сейчас ругаются маленькие дети: «А пошел ты на хэ!». Кстати, отсюда и слово «похерить», т. е. поставить «хер», перечеркнуть и забыть.

Свербигузка — непоседливая, нетерпеливая, неуемная девка.

Действительно, 60 саженей = 106,7 м.

3 версты = 3,2 км.

1 пуд = 16,38 кг.

Иеромонах — монах, имеющий сан священника.

Епанча — длинный широкий плащ без рукавов с очень широким отложным воротником, которым можно было накрыть голову на манер капюшона. Шились епанчи из толстого сукна и использовались для защиты от холода и дождя.

Литтих (правильно — Люттих) — немецкое название бельгийского города Льеж, одного из центров европейского оружейного производства.

Тендер — вагон с углем (или дровами), прицепленный сразу за паровозом.

«Сделано в Германии» (лат.).

Единокровные братья и сестры — дети одного отца от разных матерей.

Единоутробные братья и сестры — дети одной матери от разных отцов.

Именно так писались отчества людей, не принадлежащих к благородному сословию — не «Иванович» или «Ивановна», а «Иванов» и «Иванова».

В данном случае — заместитель.

9 линий = 23 мм.

Список (устар.) — копия.

Лк 12:48.

Кому выгодно? (лат.).

Мф. 7:1.

Ин. 15:13.

Диана — богиня охоты в римской мифологии.

Да-да, добрый доктор Гильотен не изобретал головорубную машинку, а лишь активно продвигал ее в качестве официального орудия смертной казни. И именно из гуманных побуждений — быстрое и сраванительно безболезненное умерщвление с отпадением надобности в высококвалифицированных палачах.