Вот я и приехал в Порт-Артур. Полтора месяца длилось мое нелегкое и утомительное путешествие. Полтора месяца я трясся в продуваемом всеми ветрами вагоне и маялся от скуки. Читал книги днями напролет, листал газеты, что покупал на крупных станциях и резался в картишки с соседями по вагону. Поезд ехал медленно, не спеша, останавливался на каждом полустанке, забирая и высаживая пассажиров с их баулами. Часто поезд останавливался надолго, пропуская идущие встречные поезда и всем пассажирам приходилось ждать. Час, два, три. По разному. Наспех строящаяся Транссибирская магистраль еще не была способна работать с полной отдачей — кое-где она все еще была однопутной. Особо долго простоять пришлось под Иркутском. Там, на берегу Байкала наш поезд завис в ожидании погрузки на курсирующий между двумя берегами ледокол-паром. Замер в ожидании улучшения погоды. Ветра на озере всегда славились непредсказуемостью и способностью поднять высокие и злые волны. Вот и в этот раз мы попали под «култук» — низовой ветер, дующий с юга, несущий ненастную, дождливую погоду и нагоняющий волны идущие вдоль озера. Эти волны могли с легкостью опрокинуть легкое судно. И хоть наш паром имел вполне приличную массу и осадку, а все равно, выходить в такую погоду капитан не решился. Вот и пропадали мы там несколько дней, ожидая улучшения и погрузки нашего поезда на паром. Но нет худа без добра. Я хоть вспомнил свое прошлое, те дни отдыха, когда я с женой и дочками приезжал на озеро. Правда, отдыхал я всегда на восточном, более пологом берегу, но это не особо важно.

В общем, поездка меня очень сильно утомила. Остановка на двое суток в Харбине и знакомство с местным охранным отделением не прибавляла мне радости. С жандармами встреча прошла буднично, я им передал одно из писем, они его прочитали, сделали где-то у себя записи и отпустили меня восвояси. Посадили на поезд идущий на восток и забыли про меня.

И вот я теперь стою на убогом перроне Порт-Артура и, щурясь от вечернего солнца, рассматриваю одноэтажные провинциальные здания и коптящие черными трубами припортовые постройки, созерцаю блестящую гладь залива и белоснежные корпуса военных кораблей.

— М-да…, — промычал я задумчиво. Обернулся. Мой багаж неспешно вытаскивали из вагона, выставляли в рядок. Те двое сопровождающих, Петро и Данил, что ехали со мной с самого Питера, зорко следили за выгрузкой — не дай бог уронят какой-нибудь чемодан. Работу свою делали ревностно, стараясь выслужиться.

— Все, Василий Иванович, закончили, — сообщил один из них, едва последняя поклажа оказалась на перроне. — Куда ехать-то?

— Да черт его знает, Петро, — пожал я плечами и недовольно пристукнул по перрону тростью. — Козинцев говорил что встретят.

— А адресок-то у вас есть? Если есть, то мы сейчас извозчика поймаем. Или вон китайчонка какого с евоной телегой.

Адресок, конечно, был. Где-то валялся в блокноте, а блокнот в одном из чемоданов, а чемоданов у меня… Я окинул свой багаж усталым взглядом — как же не хотелось ковыряться в них на виду у всех.

Не пришлось. Вскоре к нам подкатил на рикше прилично одетый мужчина. Соскочил с повозки торопливо, кинул китайцу монету и поспешно оглаживая примятый костюмчик, сломал передо мной шляпу.

— Ох, прошу меня извинить, ваше благородие. Василий Иванович, я виноват, виноват перед вами. Опоздал!

Я него посмотрел с интересом. Мужик средних лет, нос картошкой, усики как Гитлера и широкие мазолистые ладони, такие, словно их обладатель не гнушался тяжелой работой. Если б не дорогой английский костюм я б так и подумал. Сбил он меня с толку. Мишка говорил, что меня должен был встретить человек, которого он здесь оставил управлять, а вот что это за человек он мне не сказал. Только имя и фамилия.

— Вы Мурзин? — спросил я, опять прищурившись на заходящее солнце.

— Да, ваше благородие, Мурзин. Даниил Егорович. Мне так неловко, что я опоздал, прошу меня простить. Все эти китайцы. Никак не привыкну к их языку, а они меня понимают через пень колоду. А это у вас весь багаж или будет еще?

— Весь, — ответил я и, повернув голову на своих бандитского вида архаровцев, уточнил, — весь?

— Весь, Василий Иванович, — в унисон ответили они. — До единого саквояжника.

Тогда Мурзин удовлетворенно кивнул, хлопнул в ладоши и что-то сказал китайцу на его языке, показывая на багаж. Китаец затараторил в ответ, свистнул кого-то и вот, через минуту все чемоданы, ящики и коробки погрузились на несколько рикш. А Мурзин жестом пригласил меня устроиться на свободной повозке.

— Присаживайтесь, вашбродь. Поедем в ваш дом.

Китаец «любезно» ощерился лошадиными зубами, показал всем видом, что рад заработать дополнительную деньгу.

— А у меня есть дом?

— Лучше. Дача! Михаил Дмитриевич распорядился построить, вот я и расстарался. Да вы садитесь, вашбродь, темнеть скоро начнет. Поедем к вам на дачу.

— На этом? — недоуменно скривился я.

— Ну да, — простодушно ответил мой встречающий. — Да вы не переживайте, здесь не далеко. А китаец к этому делу привычен. Вмиг доберемся.

Я пожал плечами. Непривычно это было — ехать на человеке. Но, тем не менее, в рикшу забрался, откинулся на неудобную спинку. Сам Мурзин запрыгнул к другому китайцу, а два моих бывших солдата последовать нашим примерам наотрез отказались. Предпочли топать пешком. Как сказали — «в поезде насиделись». Так и прошли рядом со мной весь путь, разглядывая унылые постройки старого китайского городка.

Чай мне сделали. Горячий, ароматный. В фарфоровых розетках подали малиновое варенье и мед. Дамочка с длинными пальцами стянула с меня всю мокрую одежду и укутала тут же в длинный пушистый халат.

— Сюда садитесь, дорогой Василий Иванович, — ворковала она, подставляя стул к жаркой стене. — И вы тоже садитесь, — обратилась она к журналисту. — Здесь тепло, вы согреетесь. И пейте чай с вареньем, обязательно пейте. Иначе заболеете. А я сейчас вашу одежду развешу.

— Я лучше домой пойду, — невнятно возразил я. Тепло подействовало на меня коварно — стало развозить. Тошнота подкатила к горлу, а едва я прикрывал глаза, как мир вокруг принимался танцевать в безумном хороводе.

— Ну, какое может быть домой в такой одежде? Не ровен час заболеете. Вот просохнет, тогда и пойдете. Да и хмельной вы очень, как я вам могу такого отпустить? А вдруг вас еще ограбят?

— Да кто меня ограбит? Разве только что китайцы, да у тех кишка тонка против меня.

— Да хоть бы и китайцы. Подкрадутся сзади, трахнут по голове камнем и ограбят. Не смотрите, что город — все одно могут ограбить.

И она ушла, унеся с собой все мокрое. На мне остался лишь халат. Даже кальсонов на мне не было.

Вскоре она вернулась. Чай мною был уже допит, варенье с медом из розетки вылизано.

— Пойдемте, я вам постель разобрала. Перина там теплая, пушистая. Пойдемте, Василий Иванович, вам в тепло надо.

Все-таки пьяный человек, это совсем другая личность, нежели трезвый. Не гуляй у меня в крови алкоголь, не мучай меня приступы тошнотворных «вертолетиков», я, может быть, и возразил ей, настоял бы на своем и пошел до дома прямо в мокрой одежде. А так, только лишь кивнул, уронив голову, и направился во внутреннюю комнату, развевая полами длинного халата и сверкая белоснежными ляжками. И стесняться дамочки не стал, скинул с себя теплое и прямо голым провалился в перину с головой накрывшись мягким одеялом. Скукожился в позу эмбриона и, высунув наружу лишь один нос, моментально провалился в забытье.

Взрывчатку мы получили следующим днем без каких-либо проблем. Просто приехали на извозчике, вместе с Васильевым, старшим среди химиков, зашли и, расписавшись в парах бумаг, получили свой ящик. И в придачу в нему пару полицейских низших чинов, для того чтобы те зорко следили за расходом. И сразу же отправились до нашей лаборатории.

Собственно ничего сложного в снаряжении гранат тротилом не было. Знай себе насыпай прессованные таблетки в корпус и запирай их там заглушкой. Потом, перед броском нужно будет лишь вкрутить запал и все — грозное оружие к бою готово.

Целого пуда нам оказалось много. Около десяти фунтов оставшихся в ящике, полицейские забрали обратно.

На следующий день было решено провести испытания. По совету полицейских мы выехали за пределы города и нашли пустое место. Небольшая впадина меж двух горок не позволит разлететься осколкам и причинить кому-либо вред. На испытаниях присутствовал я, Мурзин, Васильев, как старший среди химиков и помощник исправника Зверев с парой подчиненных.

— Итак, как вы будете взрывать ваше устройство? — вопросил недовольный Зверев.

— Думаю, вкопаем шест, к нему привяжем гранату, а кольцо дернем шнуром. Все мы спрячемся вон за тем обломком скалы.

— Никого не посечет, если взорвется?

— Нет, не должно. Замедление у гранаты мы сделали десять секунд, так что если что, то мы всегда успеем укрыться.

— Если «что» что? — вопросил Зверев.

— Если у кого вдруг руки кривые будут, — пояснил я. — А если честно, то в запале мы уверены, но не до конца. Так что на всякий случай давайте с вами укроемся.

— Что ж, давайте укроемся.

Мурзин кайлом раздолбил почву, воткнул в яму ствол от подрубленного деревца и бечевкой привязал гранату. Я же, привязал к кольцу веревку и протянул ее до нашего укрытия.

— Все готовы? — спросил я, оглядывая нашу компанию.

— Все.

— Все здесь?

— Да, все-все, — проворчал Зверев. — Можно дергать.

— Хорошо. Тогда я сейчас пойду усики отогну, а вы меня здесь ждите.

С предельной аккуратностью я разжал загнутую чеку. В последний раз проверил как держится на шесте граната и осторожно отступил назад. Взял в руки бечевку.

— Ну, дергаю, — предупредил я и потянул шнур.

Раздался громкий хлопок капсюля в запале, и мы застыли в ожидании. Десять секунд тянулись целую вечность. Я отсчитывал время на пальцах, загибая их:

— Один, два, три…, — громко произносил я и люди, прижавшись к скале, напряженно следили за моими руками, — семь, восемь, девя…

И тут она рванула! Оглушительная волна ударила в скалу, прокатилась по ней, поднимая пыль и, отразившись, затекла к нам, надавив на уши. И осколки частой дробью затарабанили по камням. Один из них рикошетом залетел к нам.

— Ого! — воскликнул Мурзин. — Взорвалась, Василий Иванович. Ей богу, взорвалась!

— Так ради этого мы и старались. Неужто ты не верил?

— Верил! Только все равно неожиданно!

Вы вышли из своего укрытия. Зверев хмыкнул и поднял с земли рваный металл.

— М-да, — только и сказал он, почесав в стриженом затылке. Видимо он до последнего момента не верил в наше изобретение.

Мы подошли к месту взрыва. Ствол дерева, к которому была привязана гранаты, вылетел из своего гнезда и лежал теперь расщепленный и сломанный наполовину. Тут же отыскали еще несколько осколков и по ним поняли, что насечки на корпусе особой роли не играют — сама граната разорвалась в хаотичном порядке и абсолютно не правильной формы. Но все одно, массивная чугунная оболочка могла натворить много дел, разорвись она рядом с человеком.

— Однако, Василий Иванович, — в голосе Зверева вдруг прорезались чуть-чуть уважения. — Скольких же человек такая штучка может жизни лишить и покалечить?

— Много, если кинуть удачно.

— М-да, много, — он подобрал еще несколько горячих осколков, попытался собрать из них пазл. Но не получилось и потому он сунул их в карман. Надо полагать потом покажет своему начальнику. — А сколько вы гранат с собой взяли?

— С полсотни штук. Думаю, нам хватит чтобы понять, что изобретение состоялось.

— Ага, состоялось. А скажите, сколько взрывчатки уходит на одну такую штучку?

— Мы остановились на пятнадцати золотниках. Или, если угодно, шестьдесят четыре грамма, плюс-минус.

— Ага, а вернули вы нам обратно десять с половиной фунтов. Это получается, что вы сделали…, сделали…, — он задрал голову и принялся подсчитывать в уме. Но я ему помог:

— Не мучайтесь. Мы сделали двести штук. Понимаю, понимаю, — перехватил я его удивленный взгляд, — хранить у себя мы гранаты не собираемся. Все до единой отдадим вам, но… у меня возникает вопрос, а не отнимите ли вы у нас наши изделия? Скажет ваш начальник, что я социалист и собираюсь взорвать наместника, и опять зажмет, не отдаст?

Он замялся, не нашелся сразу что ответить. Наконец, через некоторое время, укоризненно сказал:

— Знаете, Василий Иванович, после звонка наместника, господин полицмейстер немного на вас…, как бы это помягче сказать… В общем, он немного недоволен. Это правда. Но забрать ваше имущество просто так он не может и это тоже правда. На хранение — да, под замок, чтобы у вас ее банально не украли — да, но отобрать у вас — это нет. Все что надо он будет выдавать вам по мере необходимости, но, вы сами понимаете, только под полным контролем. И никак иначе.

— А если я захочу продать свои гранаты, ну, допустим, китайцам? Полицмейстер препятствовать не будет?

— Как можно? Конечно, не будет. Вы, главное, такое страшное оружие нашим ухарям не продавайте, а то попадут ваши гранаты в руки бомбистам и все — опять кого-нибудь взорвут. А все следы потом в наш Артур приведут. Вы уж поаккуратнее. Мы очень надеемся на ваше благоразумие, — он на несколько секунд замялся, а затем задал давно интересовавший его вопрос. — Василий Иванович, вы же на самом деле не социалист? Правда?

Похоже, моя слава заботливого промышленника, начинает мне мешать. Все мои действия, все мои нововведения, нынешний народ воспринимает с точки зрения своей невысокой колокольни и моментально приписывает меня к тем, кто хочет поколебать устои монархии. Вот и Зверев, похоже, на пару с полицмейстером заочно поставили на мне «проклятое» клеймо и, видимо, поэтому у меня возникли сложности.

— Нет, я не социалист. Я простой купец и промышленник. И если вас успокоит, то я вхож в двор Императора и бывало имел с ним самим встречи.

— Да-да, что-то подобное я слышал.

— И я в довольно неплохих отношениях с Марией Федоровной, с матерью Николая. И при дворе я осуществляю синематографические съемки императорских праздников и выходов в свет. Сами понимаете, какая это ответственность и возможности. Так что взрывать кого-либо или просто свергать монархию не в моих интересах. Лично для меня гораздо выгоднее поспособствовать тому, чтобы трон Романовых в грядущих событиях устоял.

И я Алексееву высказал все свои опасения. Расписал в красках все свои страхи и попросил его поспособствовать тому, чтобы лента в Питере прежде попала в наши руки и мы смогли сделать с нее новый негатив взамен утерянного. И наместник, недолго думая, заверил меня, что укажет мою просьбу в письме к Николаю. Ну а перед тем, как передать ленту, он с укором произнес:

— Вот вы, дорогой Василий Иванович, столько времени уже в Артуре, а свою знаменитую синему мне так еще и не показали. А я, между прочим, и обидеться могу.

— Ваше Высокопревосходительство, — вздохнул я, — я б с радостью вам бы ее продемонстрировал, но не могу по двум обстоятельства. Первое — я в Артуре не могу найти подходящее помещение для обустройства удобного просмотра. Те здания, что я подыскал для этой цели не подходят, слишком уж неудобные и маленькие. Вторая же причина это личный запрет Императора на показ этой ленты народу. Сами понимаете, ослушаться я не могу.

Но наместника оказалось просто так не провести. Он волевым жестом осек меня и произнес:

— Если вам Император запретил показ, то зачем вы взяли сюда свою синему? Уж не затем ли чтобы показать ее мне? Не надо юлить, я, все-таки не простой народ. Во мне течем императорская кровь! Поэтому, прежде чем вы передадите мне свою ленту, я приказываю вам мне ее показать. Чтобы мне знать о чем там речь идет, о чем зашумел британский двор. И если для вас нет подходящего помещения в Артуре, то поищите его в Дальнем. Уж там-то выбор куда как больший. И прошу вас настойчиво — сделайте это в кратчайшие сроки, — совсем уж жестко закончил он.

Прошло уже несколько месяцев как я протирал штаны в Артуре. Суетился, что-то решал, производил и продавал. Склад и отстроенные производственные помещения потихоньку забивались произведенными и привезенными товарами. Лавка, что Мурзин открыл тут же, работала без перерыва, постоянно что-то продавая. То мопед там уходил богатому китайцу, то хромированный велосипед сановному японцу на забаву, то канцелярия небольшим оптовым ручейком утекала, принося неплохую прибыль. «Монополия», опять же, хоть и медленно, но верно продавалась. Но это надо сказать «спасибо» самому Мурзину, ибо это только он, в своем желании устроить местный турнир, толкал населению настольную игру. И сам же, по истечении месяца продаж устроил соревнование, выпросив у меня на первый приз сто рублей. И я ему выделил эти средства — пусть народ развлечется.

Ну а я, меж тем, озаботился строительством давно обещанных укреплений. И тут, решив самостоятельно набросать простейший ДОТ, неожиданно для себя понял, что лучше бы к этому делу приобщить какого-нибудь специалиста. Ибо, начертав на бумаге общий план, я столкнулся с той проблемой, что сам не могу определить какую толщину бетонных стен мне необходимо сделать. Такую, чтоб и прямое попадание японского фугаса выдержала и желательно не одно, и при этом не потратить впустую деньги. И вот с этим вопросом я обратился к своему помощнику:

— Слушай, Егорыч, помнишь, я тебе говорил, что хочу укрепления строить? Такие чтоб японцу кровь портить и прямые попадания крупнокалиберных снарядов выдерживать?

— Да, помню такое, — не отрывая от головы от «Монополии», ответил Мурзин. — А вы уже созрели?

— Да, созрел. По правде говоря, давно пора было озаботится, но все как-то руки не доходили.

— Ну, да, дел столько у вас было, — то ли с иронией, то ли с пониманием пробормотал он. — Кстати, а когда мы ваши мины будем отстреливать? Пора бы уже, да и Зверев интересовался. Не терпится ему.

— Скоро отстреляем, пусть еще недельку подождет. Но ты с темы-то не слезай. Я просим тебя подыскать человека, который может мне в этом деле помочь. Получилось кого найти или нет?

— Ну как вам сказать, Василий Иванович. Тех, кто поможет нам построить ваши укрепления полно, что в Артуре, что в Дальнем. Как вы говорите — проблем нет никаких. А вот тех, кто помог бы вам рассчитать все — тут увы и ах. Я никого не смог вам отыскать.

— Как же так? — удивился я. — А как же тогда форты здесь строятся?

— Обычно и строятся. Присылают им план уже со всеми расчетами, вот по ним они и строят. Если хотите чтобы по вашим чертежам произвели расчет, то специалистов вам здесь не найти.

— Что? Вообще? Ни единого человека? — не поверил я ему. — Да быть такого не может! Да здесь просто обязаны быть военные инженеры!

— Конечно, есть такие. Генерал Кондратенко, например. Да только он бывает здесь короткими наездами и заниматься вашими проектами он не будет. Нет, ну вправду, не будете же вы его просить вам рассчитать ваши ДОТы?

— А званием и чином поменьше? Зачем сразу генерал?

— Ну, вот вам еще один — Величко, Константин Иванович. Полковник, самых что ни на есть настоящих инженерных войск. Он, кстати и приложил руку к созданию плана оборонительных сооружений. Да только и его вы не сможете привлечь к вашим проектам. Он здесь и не бывает совсем, да и кто вы ему? Ну а кто-то поменьше — таких я даже и не знаю. Может и найдется какой капитан, да только я сомневаюсь в его компетентных. Построить-то он вам построит. И построит со всем своим старанием и прилежностью, да только вот рассчитать вам толщину стен он вряд ли сможет, — и, просветив меня, Мурзин снова уткнулся в правила настольной игры, видимо считая, что разговор исчерпан. Но я так не считал — меня не устраивал такой подход. ДОТы-то мне надо делать!

— Ты, Егорыч, от проблемы-то не уходи, — раздраженно сказал я. — Мне все равно, кто будет привлечен, да хоть сам наместник, но решить эту проблему надо! Деньги не проблема, я готов заплатить за проект. Ты мне главное найди такого человека, чтобы он смог мне все грамотно спланировать. И приведи ко мне, чтобы мы с ним все обсудили. И Данил Егорыч, я прошу отнестись к этому делу крайне ответственно — не в игрушки играем. На носу война.

Он глубоко вздохнул. Распрямил спину, отодвинул в сторону коробку. Затем повернулся ко мне:

— Хорошо, Василий Иванович, я понял. Найду я вам такого человека, вы только время дайте. Но мне, возможно, придется отъехать в Харбин или во Владивосток.

— Делай как нужно. Но прошу, со временем не тяни.

— Понятно. Разрешите прямо сейчас начинать? — с легкой издевкой ответствовал он и, не дожидаясь моего ответа, стал демонстративно собираться. Сложил «монополию», сунул коробку подмышку и, пролетев мимо миниатюрной Юн, вышел вон. И мне показалось, что он даже обиделся. Да и хрен с ним — дело важнее.

Его не было две недели. Все-таки уехал в Харбин и притащил оттуда молодого человека, почти студента. Уж не знаю, как он его нашел, но паренек показался мне грамотным. Звали его просто — Сергей Иванов. Я подробно объяснил ему, что хочу видеть и показал набросок. Парень взял его, рассмотрел и, придя на следующий день, предоставил мне свой чертеж, который очень сильно отличался от моего. Я удивленно почесал репу, но парень не растерялся и подробно мне все рассказал. Вот тут перекрытие должно быть такой толщины, вот тут стена должна быть такой, вот здесь галерея с казематами, а вот тут лестница на нижний этаж и выход. И набросок-то его выходил куда как более глобальным чем мой.

— А нельзя ли сделать попроще? — задал я вопрос, после его объяснений. — Больно дорого вижу получается.

— Исхода из ваших желаний у меня выходит только это. Но если вы желаете, то можно нижний этаж возможно, придется отъехать в Харбин или во Владивосток.

— Делай как нужно. Но прошу, со временем не тяни.

— Понятно. Разрешите прямо сейчас начинать? — с легкой издевкой ответствовал он и, не дожидаясь моего ответа, стал демонстративно собираться. Сложил «монополию», сунул коробку подмышку и, пролетев мимо миниатюрной Юн, вышел вон. И мне показалось, что он даже обиделся. Да и хрен с ним — дело важнее.

Его не было две недели. Все-таки уехал в Харбин и притащил оттуда молодого человека, почти студента. Уж не знаю, как он его нашел, но паренек показался мне грамотным. Звали его просто — Сергей Иванов. Я подробно объяснил ему, что хочу видеть и показал набросок. Парень взял его, рассмотрел и, придя на следующий день, предоставил мне свой чертеж, который очень сильно отличался от моего. Я удивленно почесал репу, но парень не растерялся и подробно мне все рассказал. Вот тут перекрытие должно быть такой толщины, вот тут стена должна быть такой, вот здесь галерея с казематами, а вот тут лестница на нижний этаж и выход. И набросок-то его выходил куда как более глобальным чем мой.

— А нельзя ли сделать попроще? — задал я вопрос, после его объяснений. — Больно дорого вижу получается.

— Исхода из ваших желаний у меня выходит только это. Но если вы желаете, то можно нижний этаж убрать, но тогда людям будет негде отдыхать. А вообще, прежде чем приступать к обсчету, мне надо бы посмотреть на место, где предполагается строительство. Без этого что-то решить будет сложно, даже, я бы сказал, абсолютно невозможно. Может, исходя из местности, нам удастся понять на чем мы можем сэкономить? Например, на нижнем этаже. Или же можно будет найти место, где нам не придется выбирать грунт. И еще, вы говорили, что хотите поставить в ваши форты пулеметы, да?

Я, хмуро рассматривая набросок, кивнул.

— Тогда как быть с вашими минометами? Как их надобно располагать? Мне, для того чтобы это решить, надобно знать как они ведут стрельбу.

— Нет, про минометы не беспокойся. Они должны стоять на другой позиции, в тылах. Возможно даже на другой горе… А что же до места.. — и вот тут я замолчал, прикусив отросший ус. Не было у меня пока места, и договоренности о строительстве моих ДОТов не было. А это значит, что мне снова выпала нужда переться к наместнику. Но мой поход к нему ничего не дал. Он, как и в прошлый раз, отклонил мою просьбу, сказав, что никто не позволит что-либо менять в уже утвержденных и воплощающихся планах строительства крепости.

Двумя днями позже я, ища выход из положения, встретился с генералом от артиллерии Белым, Василием Федоровичем. Мне он уже был знаком, он как раз был одним из тех, кто смотрел царскую ленту с балом. Он меня тоже узнал и любезно пригласил отужинать вместе со своей семьей. И вот после ужина я обратился к нему с просьбой. Совсем небольшой — помочь мне с выбором места для будущего строительства моих сооружений. Всего двух-трех дотов, больше я не потяну. И определить места, где, по его мнению, будут происходить самые ожесточенные штурмы. Моя просьба его, конечно, озадачила. Слишком уж необычной она была. И поначалу он мне отказал, но чуть позже, когда я убедил его в своей искренности помочь в будущей войне, он, все же согласился. И вот, спустя еще несколько дней, он показал мне на карте три главных места, где, как он считает, японцы будут лезть, не считаясь с потерями. И самое главное место — это гора Высокая. Вершина, с которой весь Порт Артур для японской артиллерии открывался как на ладони. Поставь они сюда свои пушки, и смогут расстреливать город и гавань прямой наводкой. Или даже проще, достаточно будет здесь расположить корректировщика с телефоном и все — осаду можно будет считать законченной. И я, позже забравшись туда с Сергеем, убедился в истинности его слов — эта гора была стратегической вершиной. И что самое страшное — вершина эта была девственно голой. Здесь не было абсолютно ничего! Вот хоть прямо сейчас бери и строй! И главное — ведь никто мне не сообщал, будет здесь что-то по плану строительства или нет. Я потом у Белого поинтересовался по поводу планов, и он сообщил, что вроде бы ничего здесь строить не планировалось. Что для меня было странно. Вот, например, укрепление номер четыре с горы Высокой было как на ладони — тоже расстреливай, не хочу. Я, конечно не стратег и не мастер оборонительных сооружений, но вот такое положение вещей меня привело в ужас. А ведь, казалось бы, поставь здесь полноценное укрепление и эту высоту можно было бы держать сколь угодно долго.

И вот теперь, после всех этих знаний, я опять поперся к наместнику. И упросил-таки его дать мне разрешение построить мои доты на двух-трех точках. Одну на горе Высокая, и две на Волчьих горах, откуда тоже можно было успешно вести огонь по японцам. И он, без особого энтузиазма пошел мне на встречу — все одно я там никому не помешаю, а вот перед императрицей ответ держать надо было. Он хоть и царских кровей, а все одно, так же как и я, целиком зависел от воли монарха, его супруги и матери. В общем, через месяц мытарств и небольших взяток, обошедшихся мне в общей сумму в три тысячи, я добился-таки разрешения на строительство. Так что дело оставалось за малым. Сейчас середина июня, до войны больше чем полгода, и мы должны были успеть подготовится. Я дал отмашку Иванову и тот, сунув в подмышку бумаги, полез исследовать вершины. И когда он через три недели сунул мне первый проект по ДОТу на Высокой, я с радостью поставил под проектом свою закорючку и Мурзин, со свойственной ему энергией, включился в работу. Нанял с сотню китайцев, что стали долбить кирками гору и, когда пришла пора, принялся к заливке. И причем, подошел к этому делу ответственно — от цемента, что производили наши вояки на территории второго форта, он решительно отказался, а стал закупать цемент английский, хоть тот и был значительно дороже. Покупал у Тифонтая, который, по непроверенным слухам перепродавал его японцам. И я не считал, что Мурзин таким образом напрасно тратит мои деньги. Перед тем как приступить к заливке мы провели эксперимент — замешали оба образца цемента, отлили из них небольшие блоки и, поместив в них заряд тротила, подорвали. И тот блок, который был отлит из английского цемента показал гораздо большую прочность. Он хоть и покрылся местами трещинами и с угла откололся небольшой кусок, но все-таки выдержал взрыв и не разлетелся на мелкую крошку как второй. Так что, экономия здесь был бессмысленна. Единственно еще, что я настоятельно попросил сделать, так это армировать бетон, использовать арматуру. Но так как арматуры здесь днем с огнем не сыскать, пришлось нам искать замену и использовать рельсы, коих немало скопилось на складах в Дальнем. И мне стыдно было признаться на людях — эти рельсы мы украли. Договорились с человеком, что был ответственен за хранение и он нам продал за полцены тридцать штук. И еще негодных рельсов с десяток, предназначенных для переплавки, мы смогли приобрести у него же за бесценок. И все они должны были пойти на ДОТ на горе Высокая, так что японцы зубы обломают ее штурмовать.

По моим подсчетам строительство только одного полноценного укрепления на Высокой должно было обойтись мне в пятьдесят-шестьдесят тысяч рублей. Гигантская сумма, фантастическая! Почти четверть моего наличного капитала, который уже и так порядком поредел. А ведь еще помимо этого у меня много чего было запланировано. Я позже телеграммой спросил Мишку, сможет ли он мне выслать в Артур денег или нет, и получил ответ, что в случае крайней необходимости я смогу рассчитывать на сумму всего-то в тридцать-сорок тысяч. Больше он выделить не может — с наличкой до сих пор было туго, все средства вкладывались в производства, а сбор денег по подписке еще не стартовал. Да и когда стартует, будет еще не понятно на какую сумму мы сможем рассчитывать. В общем, серьезно обмозговав это положение вещей, я, скрипя сердце, решил — на Волчьих горах основательных укреплений не делать, а ограничиться именно что ДОТами. Без казематов, без длинных галерей, без комнат для отдыха и прочего. Что и было поручено спроектировать сооружения под новые условия. И ограничение Сергею поставил — общая стоимость двух этих ДОТов не должна превышать сорока, максимум пятидесяти тысяч. И после окончания строительства у меня должно было остаться примерно семьдесят тысяч, плюс-минус, на которые мне еще нужно будет прикупить с десяток пулеметов, типа Максима. А он каждый мне должен будет обойтись в две-две с половиной тысячи. Они, конечно, есть и у наших вояк, но особой надежды на них я не возлагаю. Помогут патронами, вот и хорошо. Вот и получается, что особо-то шиковать я более не смогу. Ну, разве что, коммерцию здесь посильнее наладить и продавать тот же тротил, допустим, китайцам. Против этого полиция, я думаю, возражать не будет. И хорошо, что скоро ожидается прибытие в Дальний парохода, на котором находятся мои мопеды. Целая сотня штук, по цене в двести двадцать каждый. Две трети из общей суммы я должен буду отправить обратно в Питер, а вот треть смогу оставить здесь — и это получается, что у меня на руках дополнительно осядет около семи тысяч рублей. Плюсом к этому небольшая прибыль с торговли всяческой ерундой. Не густо, но и то хлеб с тонким слоем масла.

Ну, а пока решатся вопрос с укреплениями, я параллельно решил произвести пробные стрельбы из своих минометов. Как и прошлый раз, я под контролем полиции организован выезд на одну из сопок и там развернут свой миномет. Там уже была готова позиция для стрельб — сам миномет расположился в выкопанной яме, а мы все в компактном окопчике метрах в десяти. Зверев, оправившийся от глупого ранения, уже горел предстоящими испытаниями и сам вызвался закидывать мины в зев орудия.

— Вы уверены, Роман Григорьевич? Эта штука новая, еще не испытанная. Я, конечно, распорядится, чтобы туда поставили замедлитель как на наши гранаты и выстрел должен состоятся через пять-шесть секунд, но все же? Может лучше по шнуру скинем? Так будет безопаснее.

— Да ну, Василий Иванович, зачем? Пять секунд это целая вечность, я успею в окопчик нырнуть, — самонадеянно заявил он.

— И все-таки, давайте первые несколько выстрелов сделаем дистанционно. Вдруг что случиться?

— Да что может случиться? Я уверен, что у вас сделано все прекрасно.

— И все-таки, Роман Григорьевич, я настаиваю и не позволю вам глупо рисковать жизнью. И вообще, была б моя воля, я б нас еще бронник навесил и каску нацепил.

Зверев понимающе улыбнулся:

— Еще одна ваша придумка? И когда нам их испытывать?

— Эх, если бы, — вздохнут я, понимая, что на моем веку успешного испытания бронежилетов мне не видать. А вот каску, пожалуй, можно сделать, главное металл нужный получить. Но это, опять-таки, не моя забота. Отправлю Мишке телеграмму — пущай думает. Может и успеет сделать что-нибудь до начала осады крепости.

В-общем, сделали мы так, как я решил. Подвесили аккуратно в стволе мину, продев шнур в заранее просверленное в толстом месте отверстие и, отползли в окоп. Миномет уже был настроен и по таблице нацелен на соседнюю голую сопку. Я отпустил шнур, мина скользнула к бойку и наколотый капсюль воспламенил стопиновую нить. Через пять долгих секунд оглушительно грохнуло и мина с шуршанием ушла ввысь.

— Ого! Она все-таки улетела! — восхищенно воскликнул Зверев, видимо до конца не веря в новое оружие.

Все задрали головы надежде увидеть снаряд. Но, конечно же, это было бессмысленно и потому, мы с господином полицейским, вооружившись биноклями, нацелились на соседнюю сопку, туда, куда по моим расчетам должна была упасть мина. Несколько долгих секунд мы всматривались в голую вершину.

— Что-то я ничего не вижу, — напряженно выдал Роман Григорьевич. — Она перелетела?

— Я тоже ничего не увидел. Не должна была перелететь.

— И разрыва я не слышал. Куда она подевалась?

Я не ответил. Пока непонятно было что произошло.

— Но ведь она точно вылетела из ствола? — выдвинул версию полицейский.

— Да, вылетела. Было слышно.

— Тогда где она? Может она просто не разорвалась? Упала куда-нибудь в мягкое место и не взорвалась. Может быть такое?

Ситуация так и не прояснилась. Тогда я, еще более тщательнее выставив по таблице угол миномета, сделал второй выстрел. И снова ничего, никакого разрыва на соседней сопке не последовало.

— Ни черта не понимаю, — озадаченно пробурчал я и сделал еще один выстрел. Контрольный. Но и в третий раз мы ничего не увидели. Тогда Зверев предложил сходить и посмотреть. И уже там, тщательно исследовав лысую вершину, мы нашли две из трех выпущенных мины.

— Они не взорвались? — удивленно воскликнул полицейский. — Как же так, Василий Иванович? Почему?

У меня не было ответа. Я не знал почему. Ведь все было сделано по правилам, да и сложного ничего в начинке мин тротилом не было. И те мины, что мы отстреляли следовало бы изучить, но, блин, мне было даже страшно к ним прикасаться. Кто знает, по каким причинам они не разорвались? Вдруг, только тронешь их, и они сдетонируют?

В тот день мы свернулись. На следующее утро я один вернулся на сопку и, заложив заряды тротила, подорвал опасные подарки. И вот только тогда, если судить по мощности, можно было с уверенностью сказать, что тротил в минах сдетонировал. И вот что это было? Как это можно понимать?

Позже я отослал Мишке телеграмму, вкратце описав ситуацию. И через две недели мне пришел краткий ответ: «вв не плавить!» Я пулей влетел в закуток наших химиков и потребовал показать, как они производили начинку мин. И действительно, тротил они плавили на водяной бане и бережно заливали в корпуса. Уж не знаю, как это влияло на детонацию, но факт остается фактом — первая же мина с затравкой из прессованного тротила разорвалась на соседней сопке, подняв в небо густое облако пыли. И это была победа! Зверев ликовал, как и я, восхищенно взмахивал руками и едва не пускался в пляс, выкрикивая:

— Ну, теперь конец япошкам, теперь-то они у нас попляшут! Ух, сообщить бы этому писаке Жириновскому! Вот он бы всех этих вояк отчихвостил! Такое оружие, такое изобретение!

Он насилу успокоился. Удовлетворяя его детскую непосредственность, пришлось дать ему расстрелять два ящика мин. И тот, с азартом взялся за дело. Мне пришлось лишь объяснить ему, как следует контролировать прицел и напомнить о том, что следует соблюдать чрезвычайную осторожность. Не торопиться и вообще, не шмалять одну мину за другой. А то как бы мину на мину не насадить, а то я слышал, бывали такие случаи. Ну а после ликбеза я присел от него метрах в тридцати за огромный валун и стал разглядывать в бинокль разрывы на соседней сопке.

Весь ящик Зверев отстрелял за какие-то пять минут. Из двадцати выпущенных осечку дала лишь одна мина, да еще две не разорвались. Для полных статистических данных, конечно слишком малая выборка, но и по ней получалось, что процент неисправных боеприпасов у нас составлял около пятнадцати процентов. Много это или мало для современной артиллерии я не знал, но, думаю, что получилось довольно неплохо. Убийственно, я бы даже сказал, получилось. И япошки действительно у нас наплачутся.

В общем, организовав еще пару раз такие экспериментальные стрельбы, я решил, что пора бы уже продемонстрировать мои изобретения господам военным. Собрал их на горе, где мы проводили испытательные стрельбы, организовал там шведский стол с выпивкой и разносолами. Расставил стульчики, столы и рассадил господ, приставив к ним нанятых лакеев. Вычурно получилось, но генералам, да адмиралам очень польстило. Кинокамеру поставил и генератор на движке от Тринклера, что вырабатывал для него ток, вынес в сторону. А за сам аппарат посадил своих архаровцев. Пришлось для этого их обучить, да потренировать. Так что — будут у нас съемки моих испытаний, да такие, что самому императору не стыдно будет показать. Жаль, что Алексеев куда-то на днях умотал, но и без него господ набралось немало. Генерал Белый присутствовал, ему-то по роду своей деятельность моя демонстрация была в самый раз. И первый комендант крепости Стессель, приехавший в Артур с неделю назад, также присутствовал. А ведь только недавно, после того как услышал его фамилию, я вспомнил, что именно на него после сдачи крепости повесят всех собак. Но будет он на самом деле виноват в этом или нет, я на самом деле не знал. Могло быть и такое, что комендант просто станет козлом отпущения, который возьмет на себя просчеты всех остальных высокопоставленных офицеров. Поэтому, вспомнив об этом факте, я не стал сразу записывать его в пораженцы, а постарался отнестись к нему нейтрально. Ну, по крайней мере, попробовал.

— Итак, господа, — начал я демонстрацию, выступив перед двумя десятками высокочинных господ. — Рад, что мне удалось собрать вас всех на этой горе. Признаюсь, это было для меня непросто, но поверьте, то, что я вам покажу, вас удивит. А кого-то, возможно, поразит.

— Надеюсь, не в самое сердце? — пошутил Белый. — А то наслышаны мы уже о ранении господина полицейского.

— Ну, то было всего лишь легкое недоразумение и то лишь по легкомысленности самого господина Зверева. У нас с вами подобного не произойдет, я это гарантирую.

— Ну-ну, — скептически поддержал его сосед. — Обещать-то все горазды, а как до дела, так в кусты. Господа сидели за столиками, вкушали разносолы. Приставленные лакеи подливали холодное винцо.

Чуть вдалеке, на спуске с горы стояло с десяток экипажей, что привезли сюда высокие чины.

— О, уверяю вас, мне в кустах скрываться незачем, — ответил я пожилому полковнику, — напротив, мне есть чем гордиться. Я создал то, что вас действительно удивит.

Но полковник махнул на мои слова рукой. Отмахнулся, можно сказать, и через губу, произнес:

— Хватит балабольствовать, мы здесь не на параде. И мы вас просим не задерживать нас на этом солнцепеке. Демонстрируйте уже.

Господа в ожидании представления уже успели тяпнуть и закусить и потому, разомлев под жарким солнышком, повели себя более чем раскованно. Кто-то даже и верхние пуговички мундиров расстегнул, спасаясь от жары. К тому же и наместника здесь нет — кого стесняться?

— Подождите, не так сразу. Для начала хотелось бы вам вкратце описать, что за удивительное оружие у меня получилось. Легкое, надежное, что немаловажно — дешевое и очень, очень смертоносное. Это оружие хорошо должно подходить в качестве ротной или полковой артиллерии. Его просто обслуживать, просто производить стрельбы, легко обучить персонал. Думаю, вы уже все догадались, о чем пойдет речь, ведь уже как две недели прошло с наших первых стрельб и слухи о новой артиллерии волей-неволей разнеслись…

Я хитро обвел присутствующих взглядом. Эти слухи я сам и распустил. Подговорил моих солдат, описал ситуацию и отправил трепать языком в ресторанах, смачно описывая удивительное оружие.

То, что эти слухи попадут прямиком к японцам, я не особо боялся — и так все узнают. Месяцем раньше или месяцем больше. Только узнав, все равно ничего ценного из пьяных россказней не смогут почерпнуть, да даже если и смогут, то все одно ничего предпринять у них не получится. А вот до наших генералов по цепочке нижних чинов красочное описание дойдет. Дойдет и невольно притянет к себе интерес. А где интерес, там и внимательность. И пусть поначалу они не поверят невероятным россказням, но на подкорочке-то отложится! А именно это мне и нужно было. Я не сомневался в том, что мои изобретения вояки не купят — снобизм не позволит, но вот когда японцы подойдут к сопкам и у них встанет вопрос ребром, то тогда и вспомнят о моих изобретениях. Вспомнят и придут, и купят. И еще закажут.

В общем, я заливался перед ними соловьем. Выставил на обозрение свой миномет, объяснил принцип работы системы, дал покрутить в руках муляж самой мины. Следом вручил им пустышки гранат и так же провел ликбез. И генералы, да полковники внимательно слушали и внимали. Кто-то кивал головой, кто-то лениво обсуждал изделие с соседом. Стессель вроде бы тоже принимал участие в процессе, но как-то без энтузиазма. Покрутил гранату, потрогал мину, а затем потерял интерес. Поднял к глазам бинокль и, воспользовавшись возвышенностью, принялся осматривать окрестности. Знакомился, так сказать, с полуостровом.

— Не пойму, пожар что ли? — сказал он вдруг через минуту-другую. — Вроде в Новом Городе.

— Где?

— Да вон, посмотрите. Дым идет сильный. Не из печи, точно вам говорю. Черный дым, клубами. Точно пожар там приключился.

И господа как один припали к биноклям.

— И вправду, вроде горит что-то. Но не видно ничего, дома загораживают. Что-то на набережной полыхает.

Военные отвлеклись от дела на добрых десять минут — гадали, что же там могло гореть. Но так и не смогли придти к единому мнению — то ли «Звездочка» занялась огнем, то ли чей-то дом. Отсюда не было видно — слишком далеко.

— А если «Звездочка» горит, то это плохо. Приличный ресторан был, кроме него разве что в «Варьете» посидеть можно, да в редких кафешантанах, — прозвучал обеспокоенный голос импозантного контр-адмирала.

— Да нет, не похоже, что «Звездочка». Не оттуда дым, — возразил ему другой. — Вообще следовало бы послать человека, чтоб он разведал. Чего мы тут гадаем?

— Господа, господа, давайте не будем отвлекаться, — напомнил вдруг Стессель. — Пожарная команда должно быть там уже работает. Посмотрите, дым уже белый и его значительно меньше. Верно уже тушат. Так что давайте не будем отвлекаться. Господин Рыбалко, прошу вас, продолжайте.

И я продолжил демонстрацию. А Стессель, мгновенно потеряв интерес, снова припал к окулярам. Продолжил обозревать окрестности.

— Господа, а не настала ли нам пора бахнуть? — вдруг двусмысленно прозвучал вопрос какого-то полковника, которому порядком наскучила моя болтовня. — Ваше Высокопревосходительство, что вы на это скажете? Бахнуть или не бахнуть?

Стессель даже не оторвался от бинокля, буркнув разрешение. А какой-то генерал, пробасил:

— Бахнуть или не бахнуть? Вот в чем вопрос! Ха-ха, занятно. Прямо по Шекспиру получилось. Но, конечно же, я с вами полностью согласен. Бахнуть, действительно, не мешало бы, — и генерал сделал знак своему лакею и тот быстро наполнил две рюмашки и пододвинул кислую закуску. — Ну, вот и бахнули, — опрокинув в себя полета грамм и разгладив пышные усы, продолжил он. — А вот теперь пора бы и по-настоящему… а то все разговоры разговариваем. Ну как, господин Рыбалко, покажите вы нам, наконец, свое чудо-изобретение в деле или нет? Или нам тут до морковкина заговенья ждать?

И сказал он это с такой веселостью в голосе, что стало понятно — он ждет здесь не демонстрацию замечательного оружия, а цирковое представление. Не верил он всем пьяным россказням, не доверял он. Все слухи делил на два и вычитал из результата столько же. Ну что же, похоже, настала пора действительно поразить высокочтимую публику в самое сердце, а то совсем разомлеют от выпивки.

— Господа, — прочистив горло легким кашлем, заявил я. — Посмотрите, пожалуйста, на ту сопку. Что вы видите?

Кто-то из вояк поднял бинокли.

— Щиты какие-то стоят. И что?

— Верно, щиты. Но только это не просто щиты, а ростовые мишени. Какие-то из них стоят на виду, какие-то находятся за защитой. Но не это самое главное. Там, на сопке вырыты углубления, такие, что отсюда и не видно. В реальных боевых действиях противника отсюда стрелковым оружием не достать — противник будет в укрытии. Я же своим минометом смогу его поразить и я это вам продемонстрирую. К тому же у подножия сопки есть еще несколько подобных мишеней, которые символизируют собой лагерь противника. Они стоят там в таком месте, где обычная артиллерия не сможет причинить никакого вреда. Но я и туда смогу закинуть минометный снаряд. Перекинуть по навесной траектории, через сопку и таким образом поразить противника.

— Позвольте, и как же вы их будете поражать? Вы же не видите лагерь? Разве можно вести стрельбу, не видя цели? А корректировать огонь как вы будете?

Это подал голос один из приглашенных контр-адмиралов. Ну, с ним-то все ясно — для них в приоритете контактный огонь, такой, при котором противник находится в прямой видимости.

— Полно-те, Роберт Николаевич, — возразил ему Белый. — Почему бы и не пострелять, если есть такая возможность. Тут я господина Рыбалко поддерживаю — идея хорошая. Да только как стрелять, если неизвестно где противник? Только впустую боеприпасы расходовать.

— Ну, с этой задачей вполне по силам справится воздушной разведке, — закинул я следующую удочку. — Но, господа, не об этом речь. Допустим, вы знаете, что на горе, на закрытой позиции сидит противник. И как же его достать? — я обвел их вопросительным взглядом. — А вот я вам сейчас это и продемонстрирую!

И, не откладывая в долгий ящик, я подошел к своему миномету. Подправил сбитые углы наводки, достал из ящика мину и, вкрутив взрыватель, опустил ее в зев орудия. Мина скользнула вниз и, наколовшись капсюлем, выстрелила без задержки и по крутой траектории, с шуршанием ушла в небо.

— Господа, все внимание на сопку, — громко сказал я, хотя для этого уже не было нужды. Все как один приглашенные офицеры, устремили бинокли на противоположную сопку. Через добрый десяток секунд там вдруг поднялось облако пыли и через секунду-другую до ушей докатился грохот разрыва. Мина попала не точно в центр, а легла почти на самый край вершины. Но и этого было достаточно, чтобы даже отсюда стало заметно, как дернулась пара мишеней, пораженных осколками.

— Мимо, — констатировал Белый. — Недолет. Нужно дальше саженей тридцать и левее на столько же.

Я подкорректировал угол возвышения и опустил вторую мину. И вот она уже легла гораздо ближе к центру и несколько мишеней легли наземь.

— Вот, это дело! А ну-ка, господин Рыбалко, подкиньте еще парочку!

Генералу Белому явно понравилось увиденное. Ну, разве не красота? Фактически я ему давал возможность приобрести карманную артиллерию. И хоть калибр моих минометов ему до сих пор кажется не очень серьезным, но вот возможности, которые они давали, явно превосходили его ожидания. Отсюда и неожиданный восторг.

Я следом послал еще несколько мин, распустив пыльные бутоны разрывов в выкопанных на вершине окопчиках.

— А теперь, господа, предлагаю уничтожить цели, расположенные за сопкой.

— А давайте, — поддержал Белый. — Да только мы же не знаем, что вы там понаставили. А вдруг вы нас введете в заблуждение? Для начала надо бы проверить.

Что ж, с ним согласились многие и уже через несколько минут к подножию неслась пара адъютантов. Минут через двадцать они вернулись обратно и сообщили, что я не солгал и мишени действительно там установлены. И вот тогда я, подкорректировав наводку, сделал залп из десяти мин. Радостно так закидал, лихо. Уложился в полторы минуты, чем тоже удивил генералов. Ну и после этих стрельб мы всей компанией отправились рассматривать результаты.

У подножия выяснилось, что я положил мины не так прицельно, как рассчитывал. Слегка промазал, вспахав каменистую почву чуть дальше. Но и этого было достаточно, чтобы понять — по возможности доставать врага на закрытых позициях мое изобретение стоит вне конкуренции. Ни одно современное орудие на такое было не способно. И это впечатлило многих офицеров, и особенно генерала от артиллерии Белого. И именно его впечатление для меня было особенно важно. Как мне казалось — именно от его мнения будет зависеть поставки моих минометов военным.

— Но, господа, прошу заметить, — продолжал я свои объяснения. — Все, что я показал это не полные возможности этого вида оружия. Миномет — это система артиллерийской стрельбы, прошу особо обратить на это внимание, с закрытых позиций! Что это значит? А это значит, что вы можете поставить эти орудий куда-нибудь в яму, за бугор, за высокий бруствер и оттуда вести стрельбу. Конечно, стрельбу таким образом можно будет вести только по площадям, не прицельно, но это очень легко решается. И тут на главную роль должен выходить корректировщик с прямой телефонной связью. И вот только в этом случае будет полностью раскрываться потенциал этого оружия. Можно сказать, что мои минометы могут сильно потрепать будущего противника.

— Ну уж, прямо уж с прямой телефонной связью. Вы еще скажите, как нам эту связь установить на поле боя. Знаем мы о надежности этих телефонов, — подал голос Стессель, кривя в брезгливости губы. — Треск один в этих телефонах, ничего не слышно, да и глотки надрывать надо, чтобы тебя на той стороне поняли. С этими телефонами всей маскировке наблюдателя конец.

— Ваше Превосходительство, это конечно так, — не стал я спорить. — Но почему бы не протянуть телефонную связь, например, на воздушный шар? И тогда плевать на то, что корректировщик орет в трубку, его и так все будут видеть. А еще лучше, Ваше Превосходительство, если корректировщик будет пользоваться моими полевыми телефонами. Специально разработанная модель, с улучшенными характеристиками. В такие трубки не надо орать, в них и так все прекрасно слышно. Вот и господин наместник мог бы подтвердить — у него как раз подобный аппарат на столе стоит. И он им активно пользуется.

Стессель не стал возражать, оставшись при своем мнении. Но вот Белый, принял мои объяснения к сведению и даже покивал в знак согласия. Я у него дома тоже поставил подобный аппарат, так что ему было с чем сравнивать.

Ну а после этого небольшого обсуждения, мне пришлось продемонстрировать и работу гранат. Но это прошло уже на спаде интереса. Гранаты — оружие для генералов хоть и новое, но вполне понятное. Я раскидал штук двадцать лимонок, пояснил разницу между оборонительной и наступательной гранатами и, в общем-то, на этом и закончит. Лишь собственноручно принесенный пронзенный осколками щит доказал господам смертельность игрушек. Интерес был потерян — солнце пекло просто нещадно и, господа, изнуряемые жарой и утомленные моей болтовней, мечтали уехать с этого холма куда-нибудь в тенек. И Стессель, едва я замолк, также утомившись молоть языком, на правах коменданта крепости, попросил закончить представление. И едва прозвучала его просьба, как все потянулись к своим повозкам и незамедлительно поехали до прохлады города. Надеюсь, едва японцы нападут на крепость, все эти генералы вспомнят обо мне и прибегут закупаться.

Прошло несколько дней после моей демонстрации. Я продолжил заниматься рутиной, контролируя все торговые и производственные процессы, которые сводились лишь к контролю моего помощника, то есть Мурзина. И это дело было довольно-таки легким. Данил Егорыч, не смотря на всю свою ушлую деловитость, работал относительно честно и если и подворовывал, то делал это незаметно и малыми частями. Так что сильно контролировать его у меня не было никакого желания. Гоняться за копейками мне было банально лень. Да и бессмысленное это было занятие — нервы потрачу, а за руку не поймаю.

В общем, ранним утром, когда я вяло совершал тренировку, завалился ко мне Егорыч и присел на лавочку, что стояла вкопанной возле баньки. Закоптил папироской и, через минуту созерцания моих упражнений, выдал:

— Василь Иваныч, а помните вашу Лизетт? Ну, ты, у которой вы тогда ночевали?

— Ну?

— Она вам тогда еще трость заносила, что вы забыли…

— Да помню я. И что? — спросил я, с неохотой подходя к перекладине турника. А сам почувствовал, как Мурзин приготовился пожирать меня взглядом. Я с голым торсом, слегка вспотевший, подпрыгнул н повис на турнике с широким хватом. Потом сделал медленно одно подтягивание, затем следующее. Пауза в диалоге затянулась.

— Ну, так и что ты хотел про Лизку сказать? — напомнил я, подтянувшись пару раз.

Он вздохнул. Зачем-то достал носовой платок и вытер руки.

— Так в больнице она лежит.

— А что с ней? Простыла? — выдал я первую возникшую мысль. В эти времена даже банальная простуда может свалить с ног и шутить с ней нельзя.

— Да нет, не простуда. Сгорела.

— Как! — ахнул я, слетая с турника. — Как сгорела?

— Обычно. У керосинки колба лопнула, да на нее осколки упали, а она лампу от неожиданности и опрокинула. Ну и загорелась.

— Сильно? Как сильно? Где она лежит?

— В Красном Кресте лежит.

— Блин, Егорыч, что же ты молчал? Почему раньше не сказал?

— Да я сам только что узнал. Вот и пришел к вам сообщить.

Я забросил тренировку. Наскоро обтерся мягким полотенцем и кинул его в руки Юн, а сам скрылся в доме, чтобы одеться. Следом зашла китаянка, стала подавать чистые вещи.

— Мулзин сто говолить? — обеспокоенно спросила она, видя мои лихорадочные сборы. — Плохо?

— Да, не очень хорошее, — пояснил я ей. — Женщина одна обгорела сильно.

— Сильно? — непонимающе переспросила девушка. — Обголела?

Я бессильно вздохнул. Как бы ей объяснить? И тогда я показал на стоящую на столе керосинку и пантомимой изобразил вспыхнувший огонь.

— Женщина одна обожглась сильно. В больнице лежит.

И она поняла. В ее глазах полыхнул ужас, а миниатюрные ладошки непроизвольно прикрыли вскрик:

— Лизетт? — почти без акцента переспросила она.

Я кивнул.

— Подай пиджак скорее и трость принеси. В больницу к ней поеду, проведаю. Может лекарств каких придется купить, мазей всяких. И поскорей.

До больницы Красного Креста мы домчались быстро. Без проблем нашел палату, где лежала Лиза. В палате кроме нее находилось еще три женщины и они, увидев меня, заулыбались.

— Лиза, Ли-из, — позвала одна из них. — К тебе пришли.

Ее кровать стояла в самом углу комнаты, там, где и окон-то не было. Сама девушка лежала нагой, наполовину укрытая одеялом. А то, что не было прикрыто, оказалось забинтовано. Правая рука, правый бок, грудь, бедро… Страшное зрелище предстало перед моими глазами. Черные как смоль и когда-то красивые волосы опалились и там, где их коснулась температура, скрутились и местами потеряли свой цвет. Лицо…, лицо, слава богу, огнем оказалось не тронуто. Над кроватью нависал марлевый балдахин, по которому ползали жирные мухи, привлеченные запахом гниения.

На зов соседок девушка повернута голову и два блестящих от слез глаза уставились на меня. Сквозь гримасу страдания она улыбнулась мне и, боже мой, сколько в этой улыбки было нечеловеческой боли.

— Здравствуйте Лиза, — я не нашелся как ее поддержать. Все слова сейчас мне казались бессмысленны.

— Я пришел, как только узнал…

Она прикрыла глаза. Казалось, что даже беззвучно заплакала, но нет… Спустя несколько секунд она снова взглянула на меня:

— Василий Иванович…, — тихо прошептала Лиза. Она даже не попыталась прикрыть свою наготу, настолько ей было плохо.

Я подошел к кровати. Рядом стоял жесткий табурет и вот на него-то я и присел. Чувствовал я себя растерянно, так, словно в ее трагедии была часть и моей вины. И снова я не нашелся, что ей сказать. Так и сидел, и молча смотрел в ее бездонные глаза и измученное лицо.

Наконец, глубоко вздохнув, я сказал:

— Все будет хорошо, Лиза. Ты поправишься.

— Не переживайте за меня, Василий Иванович. Мне почти не больно, — перебила она. — Доктора здесь заботливые, они тоже обещают, что я поправлюсь. Морфий мне колят; так что, вы не переживайте, Василий Иванович, мне действительно не больно. Только перевязки очень уж неприятные.

Она скрывала свои чувства. Охотно верю, что ей колят морфий и часть болезненных ощущений он снимает. Но всего лишь часть. Врачи в эту эпоху уже с подозрением относились к этому обезболивающему средству, прекрасно видя, как у больных развивается зависимость. И назначают его применение лишь в крайних случаях. Например, как в этих. Я не знаю, сколько по времени длится его действие, судя по всему не долго, так что, думаю, Лиза большую часть суток проводит действительно в страшных мучениях.

— Как же так, Лиза?

— Ну, вот так… Керосинка пролилась…, — сказала она и в уголке глаз появилась слезинка. — Не переживайте за меня, со мной все будет хорошо.

И я до сих пор не знал, что ей сказать. Он хорохорилась передо мной, держалась, а я сидел истуканом на жестком табурете, терзал в руках трость и не мог найти для нее слов. На языке вертелись банальности, которые никак не могли ее поддержать.

— Да, Лиза, все будет хорошо. Ты не переживай. Тебя вылечат, ты вернешься…

Я едва не сказал глупость. Куда она вернется? В кафешантан? Работать кем? И без слов было ясно, что ее работа там закончилась и возвращаться ей некуда. И Мурзин говорил, что комната, которую она снимала, сгорела дотла.

И она промолчала. Тогда я вздохнул и решился:

— А знаешь, что, Лиза? Тебя, когда из больницы выпишут, приходи ко мне работать. По дому помогать, за китаянкой моей присматривать, да по-русски ее учить говорить. А то, придет время мне уезжать, и как я ее заберу, если она ни бельмеса не понимает? Лекарства какие надо для тебя я достану, да и доктору заплачу сколько потребует. А в шантанку ты свою больше не возвращайся, никто тебя там, наверное, и не ждет. А я дам тебе работу, кров, ты только поправляйся.

И тут у нее по щеке покатилась слеза. Одинокая, выстраданная. Позже я узнал, что приходившие подруги Лизы, передали слова хозяина, о том, что он ее видеть в своем кафе более не желает и вообще подумывает о том, чтобы повесить на нее ущерб от пожара. Вот она и лежала, терзаемая мыслью, что фактически осталась на улице, брошенная всеми. И работу со своим новым телом она больше найти не сможет.

Она согласилась потом прийти ко мне. Не сразу, не в тот же день, но согласилась. Через два с небольшим месяца болезненных перевязок, я лично забрал Лизу из больницы Красного Креста и отвез к себе домой. Доктору прилично заплатил, да одежду ей новую прикупил. Скромную, не такую, к какой она привыкла. И поселил в комнату с молоденькой Юн. Намного позже я увидел, как же изменилось ее тело. Та красота фигуры, что позволяла ей раньше работать проституткой, ушла, а на ее место пришли уродливые красные шрамы и грубые рубцы. Часть бедра, туловища и рука от кисти до плеча — все было изуродовано. Лишь лицо сохранило красоту. И Лиза очень сильно переживала из-за этого и, скрывая страшное, стала носить платья с длинными рукавами и, если предстоял выход на люди, то всегда надевала тонкие батистовые перчатки. Жалование я ей положил небольшое, но она и этому была рада. Но зато кормил ее и одевал за свой счет. Впрочем, подобные условия оплаты были и у Юн, а когда-то и у Анны Павловны, и у других служанок в Питере. Ничего сверхъестественного, так принято. А что по поводу Юн, так она подселению и не сопротивлялась. Мое слово для нее закон. Да и как мне показалось, она даже была рада разделить рабочие обязанности по дому, да и поговорить ей до этого было особо не с кем. Мурзин, который худо-бедно мог трепаться по-китайски, не в счет — с ним по-бабьи не поболтаешь.

В общем, пристроил я женщину, которая обо мне когда-то позаботилась. И хоть в прошлом она торговала своим телом, но для меня это сейчас не имело никакого значения. Спать с ней я не собирался, а на чужие домыслы мне не было никакого дела. Хотя я и так уже слышал, что приютила она меня после купания в бухте меня тогда не просто так, и не из жалости, а с целью найти покровителя. Что ж, наверное, так оно и было… Но рассудив, я понял, что ничего криминального в ее желании не было — женщина, скорее всего, хотела просто-напросто вырваться из вечной нужды и обрести хоть какую-то стабильность. Ну а теперь, после такой трагедии, разве можно было ее гнать?

Нет, не можно. И потому я, как человек состоятельный, принял решение Лизу пристроить к себе служанкой и впоследствии увезти в Питер. Впрочем, как и Юн. Ну а моя дорогая супруга, надеюсь, меня поймет.

Август лета третьего года. Прошло несколько месяцев как я здесь и вроде бы много уже сделано, много уже денег потрачена, а все одно, мне казалось, что я прилагал недостаточно сил. Вроде и на Высокой китайцы кирками скалу выбирают, вроде бы и минометы на склад арсенала приходуются и гранаты отправляются туда же, вроде бы и тротил мы химичим и скупаем все возможные химикаты, что здесь, что в Китае, что в Японии. И вроде бы торговля худо-бедно идет, а все равно, у меня было ощущение, что кручусь не очень быстро. Где-то я торможу. Идею про каски я отправил Мишке телеграмму и вскоре получил от него ответ, что они попробуют вручную изготовить с десяток штук нескольких вариантов и испытают их. И когда выберут более или менее удачный, то изготовят их несколько тысяч и вышлют поездом, постаравшись успеть до начала войны. Все это делается, все производится и Мурзин у меня не может найти минутки на отдых — как с самого утра впрягался в свои обязанности, так до вечера и пахал. Я ему своих архаров выделил, и они ему помогали по мере сил, сновали туда-сюда, передавали и мои и моего помощника приказания.

Все это было и к будущей осаде мы готовились. Но было одно «но» о котором я когда-то обмолвился, дал объявление в газету и… как-то упустил из виду. Проще говоря — забыл. А дело это было важным и куда как важнее чем производство гранат, минометов и колючей проволоки. Речь шла об авиации. Месяц назад я через Мурзина дал объявления в нескольких региональных газетах, где написал, что с радостью приму к себе на работу энтузиаста воздушных полетов. Людей любых и тех, кто готов был рискнуть жизнью и стать первым в мире пилотом-испытателем и тех, кто мог обсчитать мне мою идею дельтаплана и его построить. Откликнулось с десяток человек. Кто-то из них написал письма, убеждая меня в своем искреннем энтузиазме, а кто-то просто приехал. И вот в третьем месяце лета у меня на пороге дома появилось два интересных человека.

На громкий стук в ворота вышла Юн и, коряво спросив о цели визита, доложила мне о приходе гостей.

— Кто-кто? — не понял я, напрочь забыв об объявлении.

— Инзинел Глазнов и еще один инзинел, — забыв фамилию второго человека, ответила китаянка.

— Инженеры? — удивился я, но, тем не менее, разрешил им пройти. И Юн, провела гостей в комнату, где я подбивал финансовые бумаги.

И вот эти два молодых человека, похожих друг на друга фигурами, предстали пред моим лицом. Один из них был совсем молод — явно только из-за студенческой парты выбрался, а другой чуть постарше. Тот уже успел где-то поработать и набраться небольшого опыта.

— Чем обязан? — спросил я дежурно, рассматривая визитеров.

Они были похожи не только фигурами, но и лицом. Оба курносые, рыжеволосые. Видно, что братья.

— Вы же господин Рыбалко? Мы к вам по объявлению, вот, — и тот, что был постарше, протянул мне газетку, что издавалась во Владивостоке. — Очень сильно желаем построить летательный аппарат тяжелее воздуха.

— Замечательно, — откинувшись на спинку стула, проговорил я. Газета мне была незнакома, но это не важно — Мурзин подавая объявления не только здесь и во Владике, но так же и в Харбине, в Чите, в моем родном Верхнеудинске, будущем Улан-Удэ и в Иркутске. — Итак, господа, приятно видеть увлекающихся воздухоплаванием людей. Вы, как я понимаю, инженеры?

— Да, инженеры.

— Молодые специалисты…, — констатировал я грустно. Хотя, чего я ожидал? Что ко мне прибежит умудренный опытом седовласый Кулибин? Конечно же, нет! Воздухоплавание как отрасль еще даже не зародилась и опыта в это время нет ни у кого. Ну а то, что пришедшие парни молоды недостатком не являлось. Скорее наоборот — больше энтузиазма в деле будут проявлять, и отвлекаться на дела семейные не станут. — Вас как зовут?

— Я Святослав Андреевич Грязнов, — представился старший. — А это мой брат двоюродный, Евгений Евгеньевич Загогуля.

Я улыбнулся, услышав необычную фамилию.

— Ну-с, господа инженеры, приятно познакомится. Присаживайтесь тогда, поговорим…

И мы поговорили. Юн организовала по чашке зеленого чая, сбегала за горячими булочками и удалилась. И за непринужденным чаепитием я разузнал о братьях все что надо.

Действительно, жили они во Владивостоке. Давно, еще с подросткового возраста, были увлечены идеей перемещений по воздуху. Мастерили воздушных змеев, клеили из бумаги воздушные шары и дирижабли, взахлеб читали утопические рассказы, где фантазировались летающие аппараты. И пытались что-то построить. Но из-за нехватки денег, знаний и помещения, все их попытки были обречены на неудачу. А я им все это мог дать. Вот потому-то они сюда и примчались, гонимые мечтой. Какой именно строить летательный аппарат они не представляли и даже не могли описать свое видение. Крыло как у птицы — вот, что они думали, а вот как это крыло должно работать, они сказать мне не могли.

В общем, после долгой беседы я принял их на работу. Положил жалование, выделили помещение и уже более обстоятельно обрисовал свое видение будущего летательного аппарата. На самолет я не замахивался — времени на его изготовление нет, да и аппарат был бы для нас слишком сложным. Не успели бы его как следует опробовать и внести необходимые усовершенствования. И потому я братьям нарисовал на листе бумаги модель дельтаплана. Треугольное крыло, с подвешенной по центру гондолой, в которой первый пилот должен был прятать тело. И треугольная рама, не знаю как назвать ее — то ли руль управления, то ли еще как. И пока что конструкция предполагалась без двигателя. Объяснил принцип воздухоплавания, о том, как должно работать крыло и как его обтекают набегающие потоки воздуха и как разность давлений тянет крыло на верх. Все это браться выслушали с открытым ртом, так что к концу беседы у меня сложилось впечатление, что я им открыл нечто новое, непознанное. Хотя, возможно так оно и было. Я на самом деле не знаю, на какой стадии развития находится наука о воздухоплавании, вполне возможно, что выдвинутая мною теория была для них чем-то революционным. Но, не в этом суть.

Братьев я поселил в городе, сняв им квартиру. Работать выделил временно на моем складе, отгородив им местечко дощатой стеной. Прикупил какие надо инструменты и «запер» их, потребовав выдать мне первую модель дельтаплана уже через месяц. И на самом деле в установленных мною сроках никакой гонки не было — принцип крыла им был уже понятен, так что им оставалось лишь более или менее грамотно ВОПЛОТРПЪ задуманное в жизнь или, проще говоря — набить шишек PI набраться опыта. Лично для меня самая главная сложность представлялась в угле стреловидности будущего крыла и степень его изгиба. И здесь, без понимания аэродинамики, без нужных формул, нам оставалось лишь экспериментировать.

Как и предполагалось в качестве каркаса братья взяли бамбук, а в качестве обшивки шелк, который они обкрасили лаком. И получившаяся модель у них оказалась очень даже ничего себе. Уже через три недели они продемонстрировали мне первый вариант дельтаплана, который хоть и выглядел хлипко и ненадежно, но, тем не менее, из-за бамбукового скелета оказался одновременно и прочным и гибким. Мы потом затащили его на гору Высокую, набили гондолу камнями, зафиксировали ее веревками, чтобы не болтало, и под любопытные взгляды долбящих гору кайлами китайцев, запустили вниз, словно гигантский самолетик. И дельтаплан «версия один», пролетев по нисходящей пологой параболе метров двадцать, нашел свое пристанище среди горного отвала. И разбился, конечно, вдребезги. Вроде бы для всех наблюдающих это была очевидная неудача, но только не для нас. Я вообще ожидал, что наша первая версия спикирует прямиком в землю, а тут она даже пролетела какое-то расстояние. Так что не было повода отчаиваться и братья, после двух суток осмысления и вычерчивания, приступили к постройке нового экземпляра.

И вот, спустя какое продолжительное время они продемонстрировали еще три варианта. С крыльями различной ширины, различными углами стреловидности. И опять мы все это затащили на гору, но теперь уже без лишних свидетелей по очереди спустили вниз. И опять, сначала один, а затем и второй дельтапланы нашли свое пристанище у подножия горы, разбившись вдребезги. Третий аппарат я запускать не разрешил, понимая, что и этот никуда не полетит. И вот тут я в задумчивости присел на большой валун. Что-то не нравилось мне то, что у нас получилось.

— Василий Иванович, что делать будем? Последний запускаем? — подал голос старший из братьев. Он, так же как и я находился в удрученном состоянии, а видя мое настроение, и сам уже засомневался в нашем проекте.

— А смысл? Он тоже разобьется.

— Значит, мы все делаем неправильно?

Я вздохнул. Нет, делали мы все правильно, в этом я был абсолютно уверен. Иначе бы не парили дельтапланы по небу в моем будущем, и не было бы более продвинутых мотодельтапланов.

— Трубу что ли придется строить? — задал я сам себе вопрос, и братья его услышали.

— Какую трубу? Что это такое? Вы только скажите и мы быстро все сделаем.

Я глубоко вздохнул. Настроение было такое, что хоть закуривай. Даже желание возникло поискать папиросы по карманам — и это при том, что я человек некурящий.

— Аэродинамическую.. — пояснил я, прекрасно осознавая, что братья меня не поняли.

— А как это? Да вы только скажите как, а мы уж ее сделаем.

Я отмахнулся. Трубу построить это только на первый взгляд просто. А на самом деле она потребует много сил и средств. Да еще и применить ее грамотно нужно, а братья, работающие у меня на голом энтузиазме, правильно освоить ее не смогут. А это значит, что надо искать решение в другой стороне. Надо искать испытателя.

— Ребят, наше крыло просто обязано полететь, нет у него других вариантов. Мы все сделали правильно, не без ошибок, конечно, но все равно правильно. Ошибки у нас не критические…

— Тогда почему не летит?

— Пилот нужен. Тот, кто сможет крылом управлять, держать баланс. То, что мы с вами жестко привязываем крыло к гондоле неправильно. Оно и не должно так работать. А если не привязать, то дельтаплан без человека сразу же рухнет. Что мы, собственно, и видим. Нет, ребят, человек нам нужен. Пилот.

Братья переглянулись. Видимо и у них были подобные мысли, но по каким-то причинам мне их не высказывали. Наконец, младший тихо сказал:

— Я могу попробовать.

Я не сразу ответит. Все-таки ответственное решение и очень опасное предприятие.

— Ты понимаешь, что можешь разбиться?

Он кивнул.

— Да, понимаю.

— Разбиться насмерть, — уточнил я.

— Да.

И тогда я повернул к нему голову. Парень выглядел уверенно — решение пуститься в полет было осознанным. Да и брат его был настроен поддержать кузена.

— Василий Иванович, мы давно уже об этом думали, — решительно произнес младший. — И мы с братом еще на прошлой неделе поняли, что без человека крыло не полетит. И тогда решили, что кто-то из нас должен сам попробовать.

— Жребий кидали? — догадался я.

Младший утвердительно кивнул.

— Да, лететь должен я.

Я еще раз критически его осмотрел. Что ж, он был чуть худощавее своего старшего брата, чуть ниже, а значит и чуть легче его. Если кому и испытывать, то только ему. Только вот опасно, очень опасно. А я жизнь ему гробить не хочу.

— Разобьешься ведь на хрен — камни кругом.

— Василий Иванович, мы же уже обо все подумали, — вдруг с энтузиазмом подскочил старший. — Прыгать надо не отсюда, а с Золотой горы и прямо в море. Там мягко, камней нету. А чтоб не утонуть мы подумали костюм сшить с карманами, а в карманы напихать пробки. Лодку быстроходную в море выпустить, чтобы того, кто полетит, из воды выловить. Василий Иванович, надо делать так! Так будет правильно!

— Ну, не знаю.. — выдавил я из себя, прикидывая такую возможность. — Может вы и правы. А почему именно с Золотой?

— Так близко же, да и корабли с лодками из порта туда-сюда шныряют. Если что пойдет не так, то кто-нибудь все равно подберет.

— Ну, что ж. С Золотой, наверное, будет правильно, — с колебанием принял я решение и еще раз удрученно посмотрел вниз, туда, где валялись обломки наших дельтапланов. И братья, видя мое согласие, победоносно переглянулись. Все-таки желание построить летательный аппарат у них искреннее, не наносное.

С Золотой горы мы решили прыгать тремя днями позднее. А если конкретно, то приготовились мы совершить свой первый полет с Электрического утеса. Там и скала уходит вниз в море, так что человек об камни не разобьется, там и уступок можно легко найти, на который удобно встать и с небольшим разбегом спрыгнуть. Единственно, что было не очень хорошо, так это то, что на Электрическом утесе находилась артиллеристская батарея и просто там мы со своей поклажей появиться не могли. Пришлось выспрашивать разрешения у коменданта Стесселя. Через двое суток я заявился к нему в штаб, где он протирал штаны после сытного обеда и лениво перекидывался в картишки с офицерами, с которыми он успел за недолгое пребывание на посту коменданта крепости найти общий язык. Здесь же был и генерал Белый и вице-адмирал Старк, которого невесть каким ветром сюда занесло и еще пара высокородных офицеров.

— О-о, господа, посмотрите, кто к нам пришел! Да это же сам господин Рыбалко, великий изобретатель и любимец вдовствующей Императрицы! — с улыбкой приветствовал меня Анатолий Михайлович. — С чем к нам пожаловали? Опять что-то эдакое придумали, что поразит нас в самое сердце?

И он беззлобно засмеялся, а офицеры дружно подхватили его хорошее настроение.

— Да вы проходите, присаживаетесь. Вы уже отобедали?

— Да, Ваше Превосходительство, отобедал.

— Вот и мы уже отобедали, а сейчас отдыхаем. Может, опрокинете в себя рюмочку другую? Так сказать, для улучшения пищеварения?

— Спасибо, но, пожалуй, откажусь. После известных всем событий, произошедших со мной, я предпочитаю к спиртному не прикасаться. Дурной я становлюсь, на плохие подвиги тянет.

— Это что еще за события такие? — заинтересованно спросил Стессель. — Я ничего о них не знаю, может, поделитесь? Развлечете нас?

И судя по тому, как заулыбались присутствующие полковники, да генералы, рассказывать мне не было особой нужды. Позже, когда я уже уйду, они расскажут коменданту обо всех моих приключениях. В красках и с подробностями. Распишут так, что уши у меня будут гореть весь вечер. И потому я тактично ушел от ответа, переведя стрелки на его друзей.

— Жаль, жаль. Если вам стыдно, то, тогда не буду вас пытать. Но вы, же понимаете, что то, что не является тайной, все равно станет мне известно…? Ну, да ладно. Говорите, с чем ко мне пришли?

— Ваше Превосходительство, — начал я тему, — помните, когда я демонстрировал стрельбы из своего оружия, я вам говорил об авиационной разведке?

— Гм, ну да, что-то подобное звучало, — улыбнулся он. — Что, настало время и для этого?

— Да, настало. Анатолий Михайлович, я построил аппарат способный держать человека в воздухе. Пока только экспериментальный образец, и мы уже пробовали запускать его в воздух без человека. Но, он без него не полетел. Увы, чтобы полететь нам нужен пилот.

— Ну и? — не понимая к чему я веду разговор, спросил Стессель. Карты были забыты и отложены в сторону.

— Пилот у нас есть. Есть тот, кто готов рискнуть жизнью для первого полета. Но, Ваше Превосходительство, не все так просто. Первый полет очень опасен и прыгать здесь особо негде. Единственное место где это можно сделать безопасно это прыгнуть с батареи Электрического утеса. Прыгать будем прямо в море, там человек не разобьется.

Я замолчал и в комнате воцарилась звенящая тишина. Стессель смотрел на меня с прищуром, пыхтя папиросой, и большим пальцем изредка приглаживал седой ус. Наконец он, вытащив изо рта потухший окурок, произнес:

— Ничего не понял. Чего же вы от меня хотите?

— Разрешения прыгнуть с батареи Электрического утеса. Там будет безопасно. На испытателя мы наденем специальный костюм, в котором он не утонет, а внизу его будет подстраховывать лодка. К тому же, Анатолий Михайлович, я желаю снять наш прыжок на камеру и отправить фильм Императору и вдовствующей Императрице. Отчет, так сказать, о моем пребывании здесь.

— О-о, Анатолий Михайлович, мы же вам забыли сказать, — подал вдруг голос Белый, — здесь же в Дальнем господин Рыбалко организовал занимательную синему. Очень рекомендуем посетить, такое зрелище вы можете увидеть еще разве что в столице. Василий Иванович сам снимал, представляете?

— Неужели?

— Да-да, про летающего Серафима слышали?

— Про Фимку, что ногами зубы вышибает? — уточнил Стессель.

— Да-да, про него. Ну, так вот, Василий Иванович этого самородка нашел, всему обучил и снял. Представляете? А еще Василий Иванович сам может так же ногами махать. Слухи-то ходят! Солдатики его бывшие говорят, что он лягается как лошадь, только морды отлетают.

И мне тут пристало бы потупить глазки долу, засмущаться и залиться краской, но делать я этого не стал. Лишь кивнул, показав господам, что слухи не напрасные.

— Что же вы и вправду так же можете? — не поверил мне комендант. — Казаки оно понятно, народ этому делу обученный, они и джигитовкой развлекаются вместо обеда. А вы-то откуда узнали об этом? Кто же вас научил?

Я мысленно вздохнул. Разговор уходил в сторону, а я, признаться, уже и забыл, что людям врал по этому поводу.

— Так я ж родом в Верхнеудинска. Там один монах китайский меня чуть-чуть и подучил, когда я пацаном был. Ну а дальше сам где-то придумал, где-то подсмотрел.

— О как! — удивился Стессель. — Настоящий китайский монах? А они разве умеют так?

— Думаю, что не все. Но умеют. Тот монах говорил про монастырь Шаолинь. Не знаю, может врал, а может и нет. Давно это было, а я особо и не слушал. Меня кроме драк ничего от этого китайца PI не интересовало.

— Ну, что ж…, — удовлетворил мой ответ Стесселя. Тот снова полез в портсигар, задымил новой папиросой. — В таком случае я обязательно съезжу на вашу синему. А то и вправду все уже прикоснулись к этому искусству, а вот как-то еще нет. Да и в Питере мне не довелось посмотреть, все некогда было.

Я кивнул, показывая, что принял его желание к сведению. И на ближайший сеанс я забронирую для его семьи лучшие места.

— Ваше Превосходительство, а что же с разрешением на полет с утеса? — напомнил я свою просьбу.

— Ой, господи, да прыгайте вы куда хотите, — махнут рукой комендант. — Только головы свои не сломайте и в казематы не лезьте. Кто у нас там командует?

— Капитан Жуковский вроде, — подсказали ему.

— Ну вот; я напишу капитану, чтобы он вас с батареи не гнал. И прыгайте, как хотите, синематографируйте там что хотите. Когда вы желаете это сделать?

— Завтра, если погода позволит.

— Хорошо. Давайте завтра. А знаете, что? В полдень я сам туда подъеду, и вы сможете мне все продемонстрировать. Но только прошу вас, чтобы вы сняли мой штаб на вашу синему. Хорошо?

— Конечно, Анатолий Михайлович. Разве может быть иначе?

На этом моя аудиенция оказалась закончена. Слишком все просто получилось. Стоило мне заикнуться и Стессель пошел мне на встречу. Хотя, вызывает недоумение, что он не попробовал хотя бы запретить мне съемку — как никак на стратегическом объекте мы будем шляться. А вдруг секреты какие шпионам японским продадим? Но здраво рассудив, понял, что у Стесселя были свои мотивы, а именно попасть на пленку и таким образом еще раз засветиться перед Императором. Ведь я же не зря об этом заикался.

Погодка следующего дня выдалась на редкость удачной. На небе ни облачка, жара занялась с самого утра, и каменистые склоны Золотой горы, словно под печкой, нагревались сами и нагревали собою воздух, который и должен был помочь нашему дельтаплану взметнуться вверх.

Прибыли мы на утес спозаранку. Едва солнце взмыло вверх, а мы уже тряслись в повозке и везли следом наш агрегат. Дорога на батарею была неудобной, тряской, извилистой. Заняла туда почти час, по нарастающей жаре, при отсутствии малейшего ветерка. На прыжок веры поехал не только я с братьями, но взял и Мурзина и двух своих архаров, что будут устанавливать киноаппаратуру и вести съемку. Вроде неплохо у них получалось это дело, без явных косяков, а большего здесь и не надо.

На самой вершине нас встретил капитан Жуковский, что настороженно посматривал на сложенное крыло. Рядышком с ним толкались невысокого росточка штабс-капитан, на лице которого явственно читалось недовольство моим приездом, а так же поручик простецкого вида.

— Господин Рыбалко, я так понимаю? — спросил капитан сурово и явно не очень любезно.

— Да, он самый, — ответил я, спрыгивая с подножки повозки. — А вы…

— Капитан Жуковский, командир пятнадцатой батареи. Я получил распоряжение относительно вас, так что все мои подчиненные к вашим услугам. Это все ваше оборудование или еще что-то привезти надо?

— Нет, это все. А что, капитан, вам и вправду было дано распоряжение нам помогать?

— Да, комендант приказал вас встретить и оказать посильную помощь в первом в истории управляемом полете. Что нам надобно делать?

Я вздохнут, окинув небольшой караван из четырех повозок.

— В принципе мы и сами все сделаем. Вы только покажите нам, где можно удачно подойти к краю скалы. И, капитан, мне было бы удобнее обращаться к вам по имени-отчеству. Как вас зовут?

Он хмыкнул. Потом ответил:

— Николай Васильевич.

— А я Василий Иванович. Приятно познакомиться, — и я первым протянул ему руку.

Ну вот, похоже, капитан слегка смягчился и настороженность в глазах немного потухла. Зато мое общение с Жуковским покоробило штабс-капитана. Он едва заметно скривил морду и отвернулся.

— Ну, что же, Василий Иванович, тогда прошу вас, располагайтесь. Вот вам плац, на котором вы можете разложить ваше оборудование. Если понадобится, то можете расположиться в казарме. Думаю, вы здесь не долго пробудете?

— Нет, не долго. Не нужно беспокоиться. До полудня мы должны успеть все приготовления, а потом, когда сюда прибудет Стессель со своим штабом, то мы спрыгнем с утеса и все. И больше нам тут делать нечего.

Сама подготовка к прыжку не заняла у нас много времени. Расправили крыло дельтаплана, натянули расчалками. Архары мои стащили с обоза генератор и на краю скалы установили кинокамеру. Ну а мы с Жуковским прошлись вдоль обрыва утеса, выбирая наиболее удобное место. Не сразу, но такое нашлось. Пологий, с небольшим уклоном спуск, оканчивающийся пятиметровым обрывом, внизу которого навалом лежали скальные валуны, нисходящие прямо в море. И внизу, под нами ни одного деревца, ни одного чахлого кустика. Отсюда, если прыгать, будет большая вероятность, что дельтаплан при неудаче спикирует все же не на камни, а прямо в воду. Но такого не должно было случиться, жар от камней уже шел такой, что попади под него крыло, то его сразу потянет наверх.

— А вы не боитесь? — спросил меня капитан, после того как я выбрал место. — Рискуете же сильно. Разобьется ваш мальчик.

— Рискуем, конечно. И я, честно вам признаюсь, даже боюсь. Но все же верю в успех. Несущее крыло мы построили грамотно, и оно обязательно полетит. Лишь бы мой испытатель не сплоховал.

Капитан подошел к самому обрыву, осторожно глянул вниз.

— А я бы не стал сигать вниз, — признался он вдруг. — Жизнь одна и глупо ею так рисковать.

— Ну, да, — согласился я, — потому я и не прыгаю. Я хоть и не боюсь летать, а все же страшно.

На мою оговорку капитан не обратил никакого внимания. Я подошел к нему, встал рядом и еще раз внимательно осмотрелся. Внизу волны бились о скалистый берег, поднимая густую, белую пену. Прыгать моему испытателю предстояло строго вперед, с небольшим разбегом. Дельтаплан после прыжка сразу же потянет вниз и тут главное, чтобы Женька не растерялся и отдал руль управления от себя. Тогда он не встретится с валунами, а аккуратно воспарит над ними и, перемахнув, запланирует над морем. И вот тогда уже ему надо будет взять круто вправо и уходить на Тигровый полуостров. Расстояние-то всего ничего — меньше полуверсты, а попробуй преодолей. Тем более что от страха у парня будут поджилки трястись, словно разболтанные струны, а мозги от адреналина съедут напрочь. Я вздохнул, еще раз осмотрелся. Оглянулся назад. Там, за бетонной твердыней с торчащими стволами пушек, выглядывал нос нашего дельтаплана и, судя по доносившемуся гомону, притягивал к себе солдат. Слышались крикливые восклики штабс-капитана, басок поручика, отгоняющего подчиненных. Мои архары, пользуясь моментом, снимали общие планы, вполголоса переговариваясь и косясь на меня. Видимо, решили поймать какой-нибудь красивый кадр с моей персоной.

Я посмотрел на часы. До приезда Стесселя было еще много времени и на солнцепеке стоять оказалось утомительно. Капитан заметил это и сказал:

— А пойдемте-ка, Василий Иванович, ко мне. Я вам кваска свежего налью. Или пива, ежели хотите.

— Кваса было бы неплохо, — согласился я и мы ушли с обрыва.

В комнате у Жуковского было прохладно. Холодный квас прекрасно утолил жажду и послужил темой для разговора. Вернее, осушая кружку, я заметил, что вкус у этого напитка просто превосходный и никакое заграничное сладкое пойло с ним сравниться не может. И тут Жуковский со мной ш согласился, приведя мне в пример… Кока-Колу! Которая, оказывается, нынче продавалась в аптеке как лекарство от расстройств нервной системы. И, насколько я понимаю, эта кола в составе своем имела экстракт из листьев коки! Легальный наркотик! И Жуковский меня убеждал, что сие пойло прекрасно бодрит и утоляет жажду и нашему квасу до него далеко. Ну, да, тут я был вынужден с капитаном согласиться, и попытался рассказать из чего же делают этот напиток и к чему это может привести. Нагнал на него жути, рассказывая, во что со временем превращается наркоман. И, причем я нисколько не преувеличивал. Еще в свое время мне попалась на глаза старая, переведенная с английского газетная заметка, где добропорядочные жители городов жаловались на обпившихся кока-колы негров. А заметка была как раз из этих годов, в которых я сейчас обитаю. Так что, проблема наркомании уже была известна обществу, да только пока на нее не особо обращали внимание. И Жуковский мне… не поверил. Отмахнулся от мысли, что человека может сломать какой-то напиток. Мы просидели в его каморке с полчаса, когда вдруг в дверь без стука залетел взбалмошньй штабс-капитан и едва ли не проорал:

— Его Превосходительство едут!

— Далеко? — невозмутимо вопросил капитан.

— С версту.

— Ну, это они еще с четверть часа добираться будут. А с ним еще кто?

— Штаб похоже его весь. Шесть повозок.

— Ну, что ж, хорошо. Ты иди, проследи чтобы порядок был, солдат построй. А мы скоро выйдем.

И штабс-капитан побежал исполнять приказание. Через открытую форточку окна стало слышно, как он нещадно дерет глотку, строя своих подчиненных, на кого-то орет за ненадлежащий вид и на матах отправляет исправить оплошность. Мы через пять минут вышли, капитан встал рядом с шеренгой солдат, а я невозмутимо пристроился возле своего дельтаплана. А солнце, не смотря на конец августа, жарило нещадно…

Комендант притащился на сопку изнывающим от жары. Сидя в фаэтоне, вытирая взопревший лоб платком и лениво переговариваясь с соседом. Вот повозка вытащилась на плац и штабс-капитан, не жалея легких, рявкнул:

— Смир-р-рна!

Далее прошла стандартная процедура приветствия, доклада и осмотра. Всего со Стесселем приехало с десяток человек, почти все военные. Но среди них я увидел своего знакомого — Пудовкина. Того самого журналиста, с которым мы пили и того, что потом спасал меня из воды. Вот уж не ожидал я его увидеть, хотя, честно признаться, следовало бы мне его пригласить самому. Я кивнут ему, улыбнувшись, он сделал приветственный знак мне. На шее у него висел новомодный пленочный фотоаппарат, а в руках уже крутился остро наточенный карандаш.

А между тем «официальная» церемония оказалась закончена и Стессель со своим штабом и Жуковским размеренно двинулись ко мне.

— Здравствуйте, Ваше Превосходительство, — первым поздоровался я.

— Здравствуйте, здравствуйте, Василий Иванович, — кивнут он добродушно. Ему было жарко. И хоть верхняя пуговичка парадного кителя расстегнута, а все равно ворот оказался пропитан потом. Хоть он и вытирал шею платком, да только это не сильно помогало. — Я, так понимаю, вот на этом вы и хотите полететь?

Тот же самый вопрос читался в тазах и остальных присутствующих. Наш дельтаплан не выглядел той штукой, на которой можно воспарить над облаками. Слишком уж хлипко все выглядело, ненадежно.

— Именно на этом мы и полетим. Погодка сегодня удалась на славу, как раз для таких полетов.

— Ух, жарит сегодня и вправду что-то очень сильно, — и уже обращаясь к своим коллегам, спросил. — Тут всегда так летом?

— Близость к морю спасает, Анатолий Михайлович. Но обычно все же не так как сегодня. Хотя июль и август здесь, действительно, самые утомительные месяца, — ответили ему и продолжили в тему, — потому-то наши офицеры и раскупили землицу под дачи возле Пресного озера. Там хоть чуть-чуть, но легче переносится летний зной. Да и город под боком, и штаб крепости в десяти минутах неспешной прогулки.

И этот кто-то так выразительно посмотрел на генерала Белого, что стало понятно, что эта шпилька была именно в его адрес. Собственно, повезло, что Мишка тогда смог оттяпать кусочек землицы в том же районе. Действительно там было довольно неплохо. И хотя Пресное озеро на самом деле не было никаким пресным, но все равно рядом с ним частенько прохаживались местные дачники и бывало купались. Летом от него замечательно веяло прохладой. И потому очень многие желали бы приобрести там кусок земли и поселиться рядом с генералами, да адмиралами. Эдакая местная Рублевка. Вот и Мурзин говорил, что пока я сюда не приехал, к нему частенько подходили с просьбой продать участок. И деньги предлагали хорошие.

— Ну что ж, господа, думаю, не имеет смысла затягивать? — риторически произнес комендант. — Жарища-то какая! Чем быстрее все произойдет, тем быстрее мы отсюда уберемся. Василий Иванович, приступайте.

И я приступил. Вначале пришлось прочитать краткую лекцию о моем летательном аппарате, объяснить принцип его действия. Затем подвел своего храбреца и представил перед военными:

— Вот, познакомьтесь. Это и есть мой герой. Зовут Евгением Евгеньевичем Загогулей. Не смотрите, что молод. Храбрости он необыкновенной, ведь только он согласился на этот опасный эксперимент.

— М-да, — оценили его генерал Белый, — а с виду пацан пацаном. Тебе сколько годков-то, храбрец?

— Двадцать, — стесняясь высоких чинов, ответил Женька.

— Гм, а так и не дашь. Слишком уж молодо выглядишь. Ну что ж, тогда ни пуха тебе, ни пера.

И мой летчик-испытатель улыбнулся и выдавил из себя негромкое:

— К черту…

А Женьку пробивал мандраж. Я видел, что его начало мелко потрясывать, глаза испуганно забегали. Видимо только сейчас его проняло, только за несколько минут до прыжка он по-настоящему испугался. Потому пришлось спасать парня. Я взял его под локоток, отвел в сторону и вполголоса сказал:

— Не дрейфь. У тебя все получится. Мы построили все как надо, ошибок в конструкции нет. Подожди-ка…, — и я, положив ладони на его шлем, проверил затяжку. Так и есть, шлем болтался. И тогда я собственноручно затянул ремешок ему под подбородком. А потом еще и костюм проверил, прощупал поплавки в нашитых карманах. — Так, еще раз. Не бойся, ты не разобьешься и не утонешь. Крыло тебя через камни все равно перенесет, а там внизу тебя будут ловить три лодки. Ты главное, если в воду приземлишься, то сразу из гондолы вылезай, да смотри не запутайся. Если упадешь, сразу ремни режь. Все понял?

— Да, Василь Иваныч, все понятно. Только страшно очень…

— Может, коньяка глоток сделаешь? Чтоб не мандражировал?

— Нет, не надо. Я лучше так.

— Ну и хорошо. Оно и правильно, — сказал я, на этот раз успокаивая скорее сам себя, чем своего испытателя.

Мы вернулись к аппарату. По договоренности с Жуковским двое солдатиков помогли поднести крыло к самому обрыву и придержали его там, пока Женька под него подползал. Мои архары прильнули к киноаппарату и уже вовсю стрекотали пленкой, снимая общие планы. Они тоже зря времени не теряли и пока я сидел с капитаном в его коморке, выбрали для камеры наилучшее место. Поставили ее так же на самом краю обрыва, с тем прицелом, чтобы суметь снять и сам прыжок, первое планирование, а затем и приземление аппарата на Тигровом полуострове. Стессель со штабом встали с другой стороны и как раз попадали в объектив. И комендант, пользуясь таким случаем, решил показаться во всей красе. Встал гордо, вздернул подбородок и заложил ладонь за пуговицу кителя. Ему бы еще вместо фуражки двууголку и не отличить от Наполеона.

Пудовкин вовсю щелкал фотоаппаратом. Перематывал спешно пленку, взводил и щелкал. То сам дельтаплан, то меня, то высоких господ, выбирая особо красивые ракурсы.

— Ну, Жень, ты готов? — спросил я, глядя на то, как парень повесил себе на плечи крыло и все никак не решался сделать первый шаг. Страшно ему было, жутко. Внизу камни и холодная вода, об которые разбиться насмерть ничего не стоило. Солдатики придерживали аппарат с двух сторон, ждали разбега. Эти тоже волновались, переглядывались напряженно.

— Сейчас, Василь Иваныч, сейчас, — ответил парень и закрыл глаза. Зашептал неслышно молитву, а затем истово перекрестился. Собрался с духом, выпрямился и сделал шаг навстречу ветру. Солдаты шагнули следом, не давая крылу завалиться.

И вот Женька решился. Он ускорился, сначала на быстрый шаг, а затем и на бег. И уже у самого края он, словно прыгнув в воду с вышки, оттолкнулся. Зрители ахнули, когда дельтаплан взметнулся вверх, неся под собой привязанного человека, а спустя секунду ухнул вниз, туда, где камни. У меня оборвалось сердце.

Люди подбежали к краю. Все ожидали увидеть разбившееся об камни тело и обломки крыла, но их ожидал сюрприз. Дельтаплан, спикировав, набрал скорость и Женька, наконец-то совладав с собой, дал руль от себя и выровнял аппарат. Так он перемахнул опасные камни и воспарил над морем.

— Быть не может! — воскликнул кто-то.

Даже для меня, повидавшего много чего на свете, это было сродни чуду. Я хоть и знал, что наша новинка сделана грамотно, а все равно, было страшно за парня. За то, как он себя поведет в экстремальной ситуации. Но все обошлось и вот теперь он, нащупывая возможности аппарата, стал потихоньку закладывать вправо, к полуострову. И у него получалось! В какой-то краткий миг он даже смог поймать восходящий поток и его дельтаплан ощутимо толкнуло вверх. И все это заметили.

Это был напряженный момент. Поток воздуха ударил под крыло и аппарат, воспаряя вверх, опасно накренился. Еще сильнее вправо, разворачивая в скалу. Он даже еще не успел, как следует отлететь от мыса.

— Э-эх, — опять этот кто-то воскликнул.

Но не напрасно я с Женькой все эти сутки репетировал полеты. Не зря подвешивал его под потолком склада вместе с дельтапланом и заставлял отрабатывать маневры. Навыки пригодились. И уже без сильного мандража Женька наклонил крыло влево и уверенно отвернул от скалы.

И он понесся над водой, словно стрела. Пролетал над кораблями стоящими на внешнем рейде, над мелкими шныряющими туда-сюда судами. Случайные зрители задирали головы и удивленно вскрикивали. Показывали руками вверх, охали словно малые дети.

Все-таки над морем не хватало восходящих потоков, поверхность океана нагревалась гораздо медленнее суши, и потому Женька не в силах был набрать высоту. Он не поднимался вверх по спирали, как я ему объяснял, а медленно планировал, потихоньку снижаясь. Вскоре он преодолел половину пути до полуострова и летел над водной гладью в метрах пятидесяти. И летел уверенно, четко выдерживая курс. Было видно, что ветер иногда бил его в крыло, сбивал с пути, но он каждый раз выравнивал аппарат и возвращался к намеченной цели.

А у нас, на Электрическом утесе все замерли. Отсюда хорошо был виден полет, прекрасно был виден весь Тигровый полуостров, за исключением его хвоста. Вот на хвост-то Женька, по-видимому, и нацелился. Он довольно быстро приблизился к оконечности полуострова и, чуть довернув, уверенно полетел вдоль прямого берега, до его загиба. Там было пологое и очень удобное для приземления место. Он летел уже почти над самой водой, едва ли не в десятке метров. Пронесся мимо лодчонок и малых кораблей и казалось еще чуть-чуть и заденет крылом какую-нибудь мачту. Но все обошлось. Женька уже шел на посадку, вытащил ноги из гондолы и приготовился к встрече с землей. В теории я объяснял ему как надо это делать, видел по телевизору несколько раз. Посадка при должной сноровке должна быть плавной и мягкой, такой, словно бы ты спрыгнул на пол с табуретки. Да только это в теории, а вот на практике кто знает, к чему это может привести? Вот и Женька в последний момент вдруг передумал приземляться на каменистый берег, а решил садиться в воду. Отвернул аппарат чуть-чуть в сторону и коснулся ногами водной глади. И в ту же секунду дельтаплан словно дернули за хвост и он, кувыркнувшись вперед, с размаху клюнул носом море. А вместе с ним и Женька с головой ушел под воду. Но это было уже не страшно. Там глубины не было никакой, и уже через секунду мой парень показался над поверхностью и встал на ноги, торопливо разрезая ремни. А к нему уже бежали люди.

— Что ж, господин Рыбалко, должен вас поздравить, — пробасил за моей спиной Стессель. — Вы соорудили замечательный аппарат и парень ваш не робкого десятка. Поздравляю, поздравляю, — и он одобряюще похлопал меня по плечу. Этим не преминул воспользоваться Пудовкин, щелкнул своим фотоаппаратом.

А парня внизу уже обступили возбужденные люди. Несколько человек помогли вытащить дельтаплан из воды, а затем подхватили первого в мире пилота на руки и закачали, с радостными возгласами подбрасывая в воздух. С утеса не было слышно о чем они кричали, но и без того было понятно, что люди просто ликовали, радовались победе человека над воздушной стихией. К берегу полуострова стали подходить маленькие лодчонки, из них выпрыгивали люди и присоединялись к ликованию. И Женька взлетал в воздух все выше и выше.

По нашей договоренности в случае если все произойдет по плану, то с Тигрового полуострова нашего пилота и его дельтаплан заберет катер, который дежурил на выходе из бухты, и перевезет его к Артиллерийской пристани. И мы туда же подъедем и там его встретим. И потому вскорости, убедившись, что договоренность соблюдена, мы всей компанией уехали с батареи. Только пришлось подождать, когда солдаты Жуковского помогут моим архарам погрузить на телегу тяжелое оборудование.

Через час пути мы встретились. Женька уже устал от внимания, устал от поздравлений. Его и здесь окружила толпа, хлопала по спине, обнимала. Но при нашем появлении, при виде Стесселя, толпа вдруг осадила веселье, расступилась. Простые солдаты, понукаемые командирами, быстро организовались в шеренги, вытянулись во фрунт.

Комендант сошел с повозки, одернул китель. К нему подбежал было командир с докладом, но он его одернул, не до того было. Мои архары спешно стаскивали оборудование с телеги и устанавливали камеру на треногу. Обязательно нужно было снять встречу Стесселя с героем, без этого никак. Вот все и ждали, когда мы подготовимся.

А я не стал ждать. Подошел к Женьке и сграбастал его крепко. На радостях оторвал от земли:

— Молодец, молодец, не растерялся, — сказал я ему в ухо. — Сумел справиться, долетел! Страшно было?

— Очень, — честно признался парень. — Прыгать очень страшно было, а потом ничего. Потом я все понял. Василь Иваныч, а знаете, это же так здорово! Нет ничего на свете лучше, чем этот мой полет! Так дух захватывает!

— Да, знаю, знаю, — улыбнулся я. — Летать здорово. И летать не страшно, страшно приземляться. Вот погоди, с завтрашнего дня мы начнем с тобой мастерить мотодельтаплан, вот тогда ты налетаешься. А вот на этом, — я кивнул на лежащее на земле крыло, — я тебе прыгать больше не дам. Хватит и одного раза.

— Но, Василь Иваныч, это же безопасно, — удивился парень.

— Нет, Жень, это только кажется, что безопасно. А на самом деле нет. Так что, больше о таких полетах и не мей. Вот приделаем у этой штуке мотор с пропеллером, вот тогда и налетаешься всласть. Все, и думать дальше забудь.

Он немного расстроился, но вида не подал. Лишь кивнул мне, соглашаясь и, поняв, что более ничего я ему не скажу, переключился на своего брата, что стоял рядом. И опять он принял новую порцию поздравлений и жарких объятий. Представляю, как Святослав переживал за своего кузена, как за него волновался.

А между тем, мои архары закончили все приготовления, дернули за магнето переносной генератор и сели за кинокамеру. Направили объектив на меня и громко сообщили о готовности. Стессель взглядом показал мне, что ждать более не готов и потому я дал отмашку. И камера весело застрекотала пленкой.

И вот комендант, расправив плечи, гордой походкой подошел к Евгению Загогуле. Следом за ним и штаб двинулся. Явно не привычные к кинокамере, люди смущались, вели себя не очень естественно. Даже комендант и тот подошел к парню на негнущихся ногах и каким-то ломаным движением протянул ему ладонь, явно желая поздравить. А потом так же механически и неестественно затряс.

— Ну, молодец, что тут скажешь! — произнес он, отпуская ладонь. — Настоящий храбрец! Посмотрите, господа, на этого героя. Редкой смелости человек. Ему бы медаль дать за примерную храбрость. Нет, вы видели, как он сиганул с той скалы? Это было что-то невообразимое.

Стессель по-отечески потрепал Женьку по плечу и, видя, что его собирается сфотографировать Пудовкин, на секунду замер. Потом, повернул голову и спросил:

— А скажи-ка мне, храбрец, каково это, когда паришь в небе как птица? Небось, интересно было смотреть сверху на мелких людишек?

Женька не сразу нашелся что ответить. Наверняка не рассматривал он окрестности сверху, а думал лишь о том как уцелеть. И потому он сморозил:

— На маяке видел, как смотритель кружку с чаем на себя пролил, когда меня заметил. Или не с чаем, я не понял.

И Стессель захохотал, положив руку на живот, затряс мелко пышными усами.

— Вы видели? Шутник, однако! Ну, ладно, тебя как зовут?

— Загогуля Евгений Евгеньевич, — напомнил парень.

— Ну, что Загогуля. Подвиг твой настоящий, без спору станет знаменит всему миру. Наградить тебя хочу. Орден или медаль, конечно, дать не могу, так что одарю деньгами. Сто рублей, господа! — громко сообщил комендант и демонстративно полез за кошелем. Достал оттуда свеженькую, хрустящую сторублевку, в народе именуемой «катенькой», и под стрекот камеры вручил герою. — Вот, тебе за твою смелость, за достижение!

Женька был явно смущен. Неловко принял деньгу, да и остался так с ней стоять под объективом. Положить ее было некуда, карманы на пошитом костюме были наполнены пробкой. Впрочем, он вскоре нашел решение — сложил купюру надвое и незаметно передал брату.

Стессель потом много чего еще говорил. Толкнул небольшую речь, еще попозировал перед Пудовкиным, походил перед строем случайно оказавшихся здесь солдат. Он не особо был говоруном, но тут на него нашло небольшое вдохновение. И в конце, вдруг, сообщил, что было бы неплохо отпраздновать такое событие в ресторане. Что ж, его с охотой поддержали и вечером того же дня весь офицерский бомонд, виновник торжества и я под шумные поздравления с великим научным достижением, медленно напивались шампанским. Стессель, кстати, благородно оплатил банкет. И я так думаю, расплатился он не из личных денег.

Ну а в промежутке между полетом и рестораном, когда мы наконец-то вырвались из всеобщего возбуждения и оттащили дельтаплан к себе на склад, меня выследил Пудовкин. Настойчиво взял под локоток, отвел в сторону, что б никто не слышал и с укоризной сказал:

— Что ж ты, Василий Иванович, ничего мне о предстоящих событиях не сообщил. Нехорошо получилось, я едва не пропустил твой прыжок.

— Извиняй, Алексей Захарыч, забыл. Честно, забыл. Закрутился, забегался. Столько надо было всего подготовить, обо все позаботиться, сил я твою газету забыл. Ты уж зла не держи.

— Не буду, — быстро согласился журналист. — Но только если ты мне обо все расскажешь. Как додумались до такого дела, как строили. И вообще.

— Эксклюзивное интервью? Что ж, конечно расскажу. Давай-ка сейчас ко мне до дома поедем, там я тебе за обедом обо все и поведаю. Кстати, и с пилотом моим поближе познакомлю. Ты о нем обязательно хорошее напиши, ладно?

— Конечно, напишу. Но вечером это поздно. Так не пойдет. Надо как можно быстрее. Номер с твоим рассказом надо пускать в печать уже через час, чтобы люди на ажиотаже раскупили весь тираж. А давай знаешь как сделаем? Ты мне сейчас вкратце пояснишь непонятные моменты, и я убегу писать статью. А вот потом уже вечером ты мне все в подробности и расскажешь? Хорошо?

— Ну, хорошо. Тогда спрашивай.

И он, достав блокнот и карандаш, по-быстрому меня обо все расспросил. Потом отошел в сторонку, присел на камушек и минут за двадцать накропал небольшую статейку. На первое время этого хватит, к тому же, как понял, газета сделает в основном упор на фотографии. Основанная статья же выйдет следующим днем.

И уже вечером, когда по городу загорелись огни, газета появилась в продаже. Не смотря на внеурочное время, она разлетелась как горячие пирожки. Люди жаждали подробностей. И пока я в это время медленно надирался в ресторане, Пудовкин работал, пачкал бумагу, придумывая новую статью, уже более подробную. Как раз перед самым отбытием в ресторан, мы с ним посидели за чашкой чая, и я ему все объяснил. О том как пришла такая удачная идея, как мы воплощали ее в жизнь, как наш пилот решился на такой отчаянный поступок. И дал ему еще тему для многих статей, рассказал о будущем авиации. Многие фантастические вещи он описал, такие, что некоторые казались настоящей утопией. Например, о том, что уже через пятьдесят лет человек впервые покорив воздушное пространство, наконец-то вырвется в космос. Конечно, это будет уже не моя история, и не будет, я надеюсь, здесь Юры Гагарина и случится это не в шестьдесят первом году. А благодаря нашему вмешательству подтолкнувшего науку воздухоплавания на полшага вперед, чуть раньше. Да и СССР, я думаю, в этой истории уже не случиться. Я так хочу. Уже хочу…

Но постройка крыла с двигателем это дело будущего, а пока я опять занимаюсь рутиной. Продаю свои товары, принимаю на склады новые, те что отправил из Питера Мишка, кручу киношки в Дальнем и произвожу тротил, тратя на химикаты почти всю выручку. На Высокой горе китайцы раздолбили вершину и там вот-вот должна начаться заливка бетона. Наш проект ДОТа переделывался несколько раз, что-то добавлялось, что-то, наоборот, убиралось. Я лично ни черта не смыслю в оборонительных сооружениях, а тот парень, которого я нанял, хоть и был грамотен в этом плане, но, так же как и я, никогда не имел опыта в строительстве подобных укреплений. Вот и приходилось, время от времени переосмысливать наши планы, беседовать с понимающими людьми и, пока не поздно, пока не началась заливка, перерисовывать проект и заново пересчитывать. Так же, я был вынужден попросить чуть-чуть ужаться в объемах строительства. Наличка стала просто катастрофически утекать из рук и я стал бояться, что конечная стоимость проекта, сожрет все финансы. А этого допустить было нельзя. Я, хоть и радел за возводимое укрепление, но в первую очередь хотел пустить деньги на свои минометы. И в связи с этим мне пришлось отменить строительство дотов на Волчьих горах. Хотя и там нанятые китайцы выдолбили ходы на вершинах и тоже были готовы вот-вот приступить в заливке. Но пришлось наступить себе на хвост и ужаться. Тот цемент, что мы перекупали у Тифонтая, и тот, что должен был отправляться в Японию, влетал нам в копеечку. Но его покупка была суровой необходимостью, ведь именно он имел самые высокие характеристики.

Наконец-то в середине сентября я забрал из больницы Лизу. Ее ожоги поджили, местами наросла новая кожа и доктор, не видя более причин держать ее под постоянным присмотром, разрешил ее выписать. За то время, что она там лежала, никто к ней кроме меня и ее подруги, так же работающей в кафешантан, не приходил. Никого у нее в Артуре не было, никому она была не нужна. И потому, забирая ее из больнички, Лиза украдкой утирала слезы, благодарила бога за то, что ее не кинули.

С Юн она сошлась быстро. Различия в языках, в культуре и почти в десятке лет возраста не встали между девушками препятствием. Они сдружились. Поселилась у нее в каморке, стала помогать по дому. Окитайченная русская кухня мне уже порядком поднадоела, так что, ее стряпня мне и моим архарам пришлась по вкусу. Но все же самой грязной работой она не занималась. Полы, как и прежде, драила китаянка, помойные ведра выносила так же она. Но она взяла на себя покупки в городе. Юн, хоть и была на короткой ноге со своими соотечественниками, но все же главные товары здесь были в основном у русских купцов. Уголек там подкупить, тканей, мебели кой-какой и вообще. К тому же Лиза стала подучивать девчушку русскому языку и та, вскоре более или менее внятно заговорила. Перестала так сильно коверкать слова.

Встревоженная служанка прибежала минут через двадцать. С большими от испуга глазами, с белым лицом, она, едва зашла и заметила лужи крови, чуть не упала в обморок. Охнула, чирикнула что-то на своем и стала заваливать в руки Давидыча. А старик и рад подержать в руках молодую девчушку. Приобнял ее за плечи, отвел к табуретке и аккуратно усадил. Потом похлопал по бледным щекам:

— Ну же, девонька, не время сейчас в обмороки падать.

И та вскоре совладала с чувствами, пришла в себя. Выпрямилась на табуретке, вздохнула и, косясь на кривляющегося на полу китайца, сказала:

— Что, господин, звал?

— Щас, Юн, подожди. Данил прибежит, принесет обезболивающее и мы начнем. Будешь переводить, что вот этот идиот нам скажет. Поняла?

Может она и не все мои слова уловила, но общий смысл до нее дошел и она утвердительно кивнула. А вскоре и мой солдат примчался, принес флакон с героиновым порошком, говорил, что по соседям пришлось побираться.

Я не знаю, какова должна быть дозировка, чтобы не отправить китайца на тот свет раньше времени, поэтому…, поэтому пришлось дать ему наугад. Насильно раскрыв ему рот, всыпал в рот четверть чайной ложки и отошел. Китаец подавился, закашлялся, но наркотик проглотил. Сейчас надо подождать. А пока мы ждали обезболивающего эффекта, я снова обратился к сторожу:

— Моисей Давидыч, еще одна просьба. Пожалуйста, приведите сюда доктора, лучше хирурга. Скажите ему, что предстоит отнимать ногу.

Он пожал плечами но, тем не менее, ушел. Ну а мы, выждав несколько минут и заметив, как китаец стал чуть-чуть успокаиваться, начали:

— Юн, переводи.

Она со страхом и брезгливостью приготовилась:

— Скажи этому, что я послал за доктором, чтобы спасти его никчемную жизнь.

Она перевела и китаец закивал головой, затараторил. Юн внимательно выслушала и кратко доложила:

— Ему жаль. Ему больно и еще он плосит.

Я мотнул головой и Петро всыпал еще чуть-чуть порошка в уже подставленную пасть с гнилыми зубами.

— Кто тебя послал? Кто платил деньги?

— Он говолит — японец.

— Кто?

— Говолит — не знает. Не видель ланьще.

— Опиши, — потребовал я, суровея.

Первый японец, о котором я подумал, был Сато Хирото. И я ожидал услышать описание его внешности, но к своему удивлению ошибся. Китаец описывал мне совсем другого человека:

— Високий, в дологой евлопейски костюмь, очки. Говолил по-китаски.

— Как познакомились?

— На голе подосел, хотел сто лублей дать.

— Где подошел? — не понял я.

— На голе, где стлоите.

— На Высокой?

Юн переспросила раненого, тот закивал. Понятно, значит, и на Высокой горе он у меня поработал, да только я его там не помню. Там народу было столько, что всех и не увидишь. И кстати, раз японец выцепил этого гада после этих работ, то выходит, что для них не является секретом, из чьего кармана идет оплата. А это значило, что после неудавшегося поджога мне нужно с еще большей тщательностью следить за своей спиной.

— Второй кто с тобой был?

— Он его не знает, ланьще не видеть. Японец его поснакомить.

— Как зовут?

— Не знает. Плосто звал — блат Ли. Он был сталсий.

Юн очень старалась, переводила, подбирала слова и тщательно их проговаривала. И все же, акцент был слишком сильный и порою трудно было догадаться, о чем она говорит. Вот и сейчас я не очень понял ее последние слова:

— Что это значит, Юн? Я не понял.

— Он говолит, — еще как можно более отчетливее стала произносить девушка, — сто блат Ли сто надо делать говолить.

— Командовал?

— Да, — утвердительно кивнула Юн.

— А он точно китайцем был? Не японцем?

И тут у них завязался короткий диалог. Юн переспрашивала, «цыган» заторможено отвечал. Потом она сообщила:

— Китаец бил. Хань.

— Ладно. Где его можно найти?

— Он не знает. Говолит, сто в фанза лядом жить.

— Ладно, — я понял, что этого второго уже бессмысленно искать. Наверняка уже утек с авансом и перебирается сейчас куда-то вглубь своей страны. Если, конечно, он не является настоящим японским шпионом. Но и в этом случае, по месту его проживания мы уже никого не найдем.

— Зачем жгли мои склады?

— Не знает. Японец пликазать.

Я замолчал. Китаец, глядя на мою задумчивость, притих, видимо думая, что я решаю его судьбу. Но мне на него было плевать. Я вдруг понял, что эти диверсанты пытались вскрыть дощатую стену как раз напротив места, где мои химики-лаборанты производили тротил. Я уже видел и топор, валяющийся под стенами, и едва отогнутую доску. Повезло, что Моисей Давидыч их спугнул, иначе сейчас был бы вместо моего склада факел до небес. И забор с колючкой их не остановил, проволока была осторожно перекушена и разведена.

— Он сможет узнать японца, что обещал заплатить?

— Да говолит.

— Что-нибудь еще он не хочет сказать?

Юн ему перевела. Тот закрыл глаза, задумался. Потом сказал, а Юн перевела:

— Японец в Дальнем зивет.

— Где, знает?

— Нет.

— Как его зовут?

— Он не знать.

— Гм, а как же они тогда общались? — недоуменно вопросил я, а Юн, пояснила:

— Господин его называть.

Ладно, все, что на данный момент нам надо, мы выяснили. Теперь дело за доктором. Он, кстати, уже пришел и ожидал за дверью. И едва я закончил, как его запустили. Он первым делом попросил больше света, а затем, когда его получил, и он смог как следует рассмотреть рану, сообщил:

— Ногу спасти не удастся. Нужна ампутация. Как бы гангрена не началась.

— Действуйте, доктор, — разрешил я.

— Тогда, прошу вас доставить больного в больницу Красного Креста. И как можно скорее.

Я мотнул головой и мои архары споро организовали доставку китайца в больницу. Там его и прооперировали, отняв ногу. За работу, конечно же, заплатил я. Хотя, наверное, не следовало.

Сан-Франциско… Никогда я раньше не был в Штатах, никогда ранее не чувствовал на своей шкуре истинную демократию. Портовый город встретил нас неприветливо, пасмурной погодой и колючим ветром с мелким и противным дождем. Наше судно пришвартовалось, на пирсе приняли концы и мы, наконец-то после стольких дней болтанки по Тихому океану, сошли на твердый берег. Это было удивительное чувство, когда ты ступаешь на поверхность, которая под твоими ногам не пытается тебя опрокинуть и не пытается убежать у тебя из под ног. Я был рад прибытию, Платонов Андрей Прохорович, мой переводчик тоже был доволен, а вот Данил был на седьмом небе от счастья. Его всю дорогу донимала качка и морская болезнь часто выворачивала его желудок.

Портовые грузчики уже караулили возле пирса, ожидая найма на работу. Их бригадир подошел к капитану и неслышно договаривался о цене. Подошли и к нам, спросили, что надо сделать. И Прохорыч, показывая на багаж, распорядился нести его следом, что с удовольствием и взяли на себя двое из грузчиков.

Все юридические формальности уже были соблюдены. На судно, едва оно пристало, в сопровождении пары полицейских поднялся пузатый чиновник и проверил у всех необходимые документы. Нас, туристов, было немного, всего семь человек, это если считать вместе с нами. Еще трое рвались в Штаты на постоянку. Но это были не русские люди — китайцы, сбегающие из своей страны. Иммиграционная служба у американцев поставлена хорошо, эмигранты в стране приветствовались и потому китайцев сразу же отсекли от остальных и в сопровождении еще пары полицейских отправили на карантин. Нас же, туристов, пропустили без особых вопросов, в течение часа выдав все необходимые документы. В общем, Сан-Франциско встретило нас хоть и не очень дружелюбной погодой, но зато безо всякой волокиты.

Извозчика найти не составляло никакого труда. Едва мы вышли из здания, как сразу же заметили стройные ряды выстроившихся повозок, и возниц, что восседали но козлах и зорко высматривающих потенциальных клиентов. И едва они заметили наши персоны, как наперебой стали выкрикивать, предлагать свои услуги. Кто-то даже подбежал, горячо уговаривая воспользоваться именно их каретой. Но мы их проигнорировали. Чуть вдалеке я заметил автомобиль.

— Андрей Прохорович, — обратился я к переводчику, — а узнай-ка, пожалуйста, вон тот агрегат случайно не такси?

И он переадресовал вопрос грузчику. Тот что-то быстро затрещал с жутким акцентом, замахал руками. Видимо он был эмигрантом в первом поколении, так что моего весьма посредственного знания английского хватило понять, что это и в самом деле было такси.

— Тогда к черту извозчиков, поедем на это чуде враждебной техники, — сказал я и решительно двинулся к машине.

Позже, этим же днем, мы нашли каталоги товаров, а не производителей, как я мечтал. Толстые книги на дешевой бумаге с многочисленными иллюстрациями. Сразу же купили их несколько штук и, не отходя далеко, присели за столик одной из кафешек. Ради приличия заказали какой-то еды и воды, и принялись за поиск информации — гуглили, если можно так сказать. Работали только я и Прохорыч, мы с ним листали страницы, слюнявя пальцы, Данил же просто пялился на прохожих. Все ему было странно и необычно. И люди здесь другие, и одеваются по другому и вели себя не так как в России. И что больше всего его поразило, так это пестрота людей. Тут тебе и белые, и красные, и желтые и черные. И ходят туда-сюда, снуют, делами своими занимаются и все вроде бы как на одном языке общаются, хотя и приехали все из других мест. Особо поражали Данила негры. Те тоже шныряли по улице, кто-то из них был одет побогаче, кто-то победнее. Но все как один из работяг, никто из них не был одет на господский манер. И очень сильное удивление у него вызвал тот факт, что негры-то, оказывается, не только черные как на картинках, а еще как шоколад, и как «какава» с молоком. Вот он и сидел за столиком, потягивая холодное пиво и пялился на будущих афроамериканцев с отвисшей челюстью.

— Ну что, Иваныч, нашел что-нибудь? — спросил Андрей Прохорыч.

— Да что-то пока ничего. Всякого мусора как грязи, а то что надо нету. А у тебя как?

— А у меня вроде что-то есть, — сообщил он, разворачивая ко мне свой каталог. — Смотри. Две небольшие фирмы продают что-то вроде того, что тебе требуется.

И действительно, среди множества различных объявлений, среди нагромождения текста, была едва видимая скромная рекламка. И если бы не небольшое изображение воздушного шара, то найти ее в этом каталоге было бы нереально.

— В Чикаго?

— А этот Чикаго он где? Где-то рядом?

— Да нет, это на востоке страны. Если не изменяет память, то где-то рядом с Великими Озерами.

— Далеко, однако. А эти вторые где-то в Солт Лейк Сити. Это ближе?

— Гм, не знаю. Но вроде бы да.

— И что, к кому будем обращаться?

— А что тут думать, Андрей Прохорыч, сразу к обоим. Там же адреса есть? Ну вот, надо только телеграмму отправить и ждать ответа. А потом уже съездим, если понадобится.

Он кивнул. Потом деловито вырвал страницу из уже ненужного каталога и, свернув, отдал мне. А я ее спрятал в карман пиджака.

— Ладно, Данил, хватит глазеть на негров, поднимайся.

— А что? Я ни что! А куда теперь поедем?

— Телеграммы надо отправить, на станцию поедем.

— Что ж, я с превеликим удовольствием, — охотно отозвался он и в несколько мощных глотков осушил бокал.

Но уехать спокойно из Солт Лейк Сити нам не дали. Часа за три до поезда, в момент, когда мы выселялись из гостиницы, туда прибыл один из сынов Креппе.

— Василь Иваныч, гляньте, — тронул меня Данил. — Это же Стефан.

И точно, взрослый мужик, зайдя со света в темное фойе гостиницы, никак не мог настроить зрение. Часто моргал, глядя на нас, в попытках разглядеть лица. Наконец, привык, узнал нас и решительно, сломав шапку, подошел. Затараторил на своем.

— Что? — спросил я Андрея.

— Радуется, что поймал нас на выходе. Говорит, что отец передумал.

— Прекрасно. Только кажи, что у нас времени нету. Если желает, то пускай едет с нами на вокзал. Там, пока поезд ждем и переговорим.

Он с готовностью кивнул и следом за нами двинулся на вокзал. Вот там-то, улучив малую толику времени, мы с ним и обсудили наши дела.

— Итак, что вам сказал отец?

— Мой отец, очень хорошо подумав, решил, что ваши цена хоть и чрезвычайно низка, но все же вполне допустима. Тщательно подсчитав все предстоящие расходы на постройку второго шара, он решил, что готов пойти вам на встречу и еще раз снизить цену.

Я хмыкнул.

— То есть все-таки за семьсот долларов он не согласен? А за сколько же тогда?

— За девятьсот, — серьезно сообщил он.

— Нет, господин Креппе, я на такую цену не пойду. Слишком уж дорого. Только за семьсот и не центом больше.

— Восемьсот пятьдесят, — мгновенно поправил ценник Стефан. И добавил, — это очень щедрое предложение. Вы же понимаете как нынче дорог шелк?

— Понимаю, но это ничего не меняет. У меня есть бюджет в две тысячи долларов, и выйти из него я никак не могу. Тут, либо я покупаю у вас один шар по вашей цене, либо два, но уже с сильным дисконтом. Либо так, либо никак. И заметьте, что предлагая купить у вас шар за семьсот долларов, я выбиваюсь из бюджета на целых полсотни. Поэтому, господин Креппе, если ваш отец не давал вам полномочий спускаться до этой цены, то давайте прекратим наши торги, и не будем портить друг другу нервы. Я все равно выше своей цены не поднимусь.

Он меня выслушал, задумался, а затем встал, пожал мне руку и вышел, пожелав мне на прощание счастливого пути. Что ж, видимо, будем довольствоваться тем, что уже купили. Возможно в Артуре вояки, получив в руки образец летучей техники, сумеют ее скопировать.

— Конечно, Василь Иваныч, только будет к вам одна просьба.

— Какая?

— Вы, когда пилота будет подыскивать, не ищите их среди деревенских. Лучше из городских и из тех, что пообразованнее. На худой случай можно из рабочего, такого, что будет хоть чуть-чуть понимать в технике. И лучше брать худосочного и росточком маленького, тогда и моточайка взлетит легче.

— Хорошо, я понял. Так и сделаю. Но ты скажи мне, как твой полет был вообще? Уверенно моторы тянули? От бокового ветра чайка не упадет?

— Как сказать, Василий Иванович, мы, когда полет устраивали, специально безветренную погоду подгадывали. Крыло в воздухе держалось уверенно и двигатели тянули хорошо. Даже получалось постепенно высоту набирать. Со взлетом, я уже говорил, беда, а вот с полетом вроде неплохо. От легкого ветра наш аппарат не упадет — пилот запросто выровняет, а от сильного порыва падение возможно. Тут моторы мощнее нужны.

— Я, собственно, так и думал. Ладно, за неимение лучшего варианта будем пользоваться тем, что доступно. Но я тут Данилу в Америке задание дал, и он постарается привезти сюда пару новых движков из тех, что сможет достать.

— Ого, это же просто замечательно, — заулыбался Святослав. — А чьи моторы-то будут?

— Какие сможет достать. Но, я просил, чтобы он пробовал от форда. Мы там прокатились на этом автомобиле и двигатель от него оказался достаточно тяговит. Оборотов там, правда, маловато, так что его только через ременной редуктор. Если движок по весу будет не слишком тяжел, то его можно будет применить вместо наших двух. Тебя, кстати, Святослав, в Питер-то забирать не будут?

— Нет, Алексеев только про Женьку говорил. Про меня ни слова.

— Ну, вот и хорошо. Значит, мы тут с тобой его и попробуем поставить. Лишь бы Данил его купить смог.

— Надеюсь, купит. А то вот ваша супруга привезла с собою новый мотор от Тринклера, да он оказался для нас неподходящь. Тяжел слишком.

— Ого, а я об этом ни сном ни духом. Что за мотор?

— Не знаем, Василь Иваныч, мы не разбираемся. Поняли только что четырехтактный и на четыре цилиндра. Массивный очень и для автомобиля должен подойти. Ну или для катера. А для нашего дела он не очень. Может тот от Форда нам подойдет?

Я пожал плечами:

— Может и подойдет. Но сперва дождаться надо. А что, этот новый движок он где?

— Так здесь же, на складе. Где же ему еще быть?

И они меня отвели в закуток, туда, где стоял массивный ящик. Крышка с него была сдернута и потому я, заглянув, убедился, что мотор и вправду будет для наших дел не совсем удачен. По виду его масса тянула килограммов на сто пятьдесят или даже двести, а размерами он был… Ну вот я помню размеры движка от пятьдесят второго газона, так вот этот был раза в полтора больше. И корпус его отлит из чугуна, так что, похоже, что вес его даже еще больше. И куда мне его тут пристроить?

Позже я Маришку спросил, зачем она его притащила. На что она ответила, что эту бандуру ей всучил Козинцев со словами, что я должен был разобраться. И тут же вручила мне отпечатанную на машинке инструкцию к движку, которую я немедленно и пролистал. Что ж из нее выходило, что сей мотор теперь является нашей новой гордостью и, работая на бензине, он выдавал на четырех литрах объема около тридцати пяти лошадей. А это очень хороший показатель для данного времени. Оборотов, правда, маловато, но тут уж никуда не денешься. Для стандарта двигателей моей эпохи здесь не хватало научной и материальной базы.

Ну а после я у жены спросил:

— Что ты еще привезла от Мишки?

— Да, черт его знает. В Питере он прицепил к моему поезду опломбированный вагон, дал мне сопровождающих, вот с ним я сюда и приехала. Твой Мурзин его здесь разгрузил, а что там было, я не знаю. Железки какие-то.

— А списки он тебе не передавал?

— Да, были такие. Все у Мурзина.

— Ага, а он мне как обычно не сказал… Ладно, Мариш, завтра у него узнаю. А сейчас…

Сейчас канун Рождества. Мои женщины где-то раздобыли елку и нарядили ее игрушками, мишурой и свечками. Поставили ее во дворе дома, поставили рядом столы и накрыли их разными закусками. На улице, конечно, легкий морозец, но не такой, чтобы схватывал все моментально, и потому еда могла стоять довольно долго. Сейчас вечер и уже стемнело. До полуночи несколько часов и приглашенные гости стали потихоньку подтягиваться. Все мои работники и мои знакомые, с которыми я завел дружбу за эти месяца в Порт-Артуре. Пудовкин пришел с супругой, Зверев тоже со своей половинкой. Кто-то из военных средних чинов, из тех, что до сих пор не обзавелись семьями. Многие из них не знали мою жену, и потому пришлось их представить. Ну а прежде, чем принимать гостей, я, отведя Маринку в сторонку, вручил ей подарок. Не стал делать так как было принято, сделал по-своему. Достал из кармана бархатную коробочку и с любовью вручил:

— С Рождеством Христовым.

Она охнула. С немым восторгом открыла ее и заворожено уставилась на сверкающую в огнях свечей брошь.

— Красота какая, — только и выдохнула она. Брошь и вправду была красива и денег я за нее заплатил немало. Если бы она не примчалась в Артур, я бы эти доллары потратил на что-то более приземленное, а так… Мне не было их жалко, только иногда я думал, сколько же пудов консервов можно было выменять на такое украшение.

— Подожди, я сейчас.

Она убежала в дом. Затем через несколько минут вернулась, гордо неся на груди пальто приколотый подарок. Гости заметили блеск камней, оценили. А Маришка, подойдя ко мне, сказала:

— Раз ты мне раньше времени вручил, то и я тебе так же. Вот, это тебе. С Рождеством Христовым, — и жестом фокусника достала откуда-то такую же бархатную коробочку, только размером чуть больше. И я заулыбался:

— Что там, тоже брошка? Что-то тяжелое…

Она хитро улыбнулась. Лишь вздернула в нетерпении бровки, мол — смотри уже и восторгайся. Я эту коробочку открыл и на свет божий показалась… Нет, не брошь…, показался массивный золотой набалдашник, по форме схожий с рукоятью моей трости, на плоской части которого драгоценной лазурной эмалью были выведены мои инициалы — «В.И.Р.».

— Боже, Марин, — мне только и оставалось что охнуть.

— Это для твоей сабли, — пояснила она. — Истомин мне посоветовал. Говорит, что несолидно тебе с простой тростью ходить. Вот и съездил в Киев, там у мастера размеры забрал, а в Фаберже по ним и сделали тебе такую красоту. Нравиться?

— В Фаберже? — обалдел я. — Конечно нравится! Только как же я ее поставлю?

Подошел Мурзин. Видимо он слышал наш разговор, потому безо всякого стеснения, вставил:

— Я мастера здесь хорошего знаю, он вам поможет.

— Ювелир или оружейник?

— Ювелир, конечно же. Из жидов. Он все вам сделает как нужно и возьмет не очень дорого. Хотя, — он на секунду задумался, — с вас-то он возьмет как надо. Но и сделает быстро и качественно, комар носа не подточит.

— Что ж, прекрасно. Завтра же и отдадим, — сказал я, отдавая набалдашник Юн. Та спрячет его до нужного момента, сохранит. А после обратился к своим гостям: — Господа, предлагаю в канун светлого праздника стрельнуть в небо хорошим шампанским, — и, не дожидаясь ответа, сам взял в руки пузатую бутылку. Сейчас сочельник, канун Рождества. По сути — тихий семейный праздник и последний день поста. И я в данный момент сильно отхожу от традиций и праздную его как сам привык праздновать Новый Год — шумно и весело. Впереди новая эпоха, впереди война, революция и много-много крови и печали. Так зачем сейчас грустить, еще успеется. И меня поддержали, с весельем подставили под льющееся шампанское хрустальные бокалы и выкрикнув громкие тосты за светлый праздник, выпили.

Так и прошел январь — в суете, в беге, в бессмысленных разговорах. То, что война надвигается, чувствовали все и разговоры в январе у всех были только об этом. Но, как это ни странно, не смотря на ощущения надвигающейся беды, по-настоящему в эту войну никто не верил. И не понятно в чем тут дело, то ли японцев не воспринимали как стоящего противника, то ли многие поверили речам Императора, говорящего, что подобного обострения не допустит. А может и то и другое разом. А Николай, хоть подобное и говорил, но все же делами своими доказывал обратное. Из газет же я узнавал, что японцы до сих пор ищут с ним точки соприкосновения, чтобы на дипломатическом уровне урегулировать все возможные противоречия. Но тот по каким-то причинам избегал такой возможности и регулярно, раз за разом, отклонял предложения японцев. И вот как теперь я мог воспринимать Императора Николая? Как можно было его в будущем сделать святым? Я, конечно, понимаю, большевики его и его семью расстреляют и сделают это подло и гнусно, словно ваххабиты, вставшие на дорогу радикализма, но все же… Разве можно вот так толкать страну в пекло войны и революции? Разве нельзя быть немного дальновиднее? Думаю, можно было б. Можно было бы с японцами договориться о разделе сфер влияния, и не говорите мне, что нельзя. У нашей верхушки в головах твориться черти что — вирус великодержавия усугубленный бактерией упрямого шовинизма. Ну, не воспринимали наши чинуши японцев за цивилизованный народ, потому и дипломатические сношения с ними были через вздернутый подбородок и выпяченную губу. И подобное пренебрежение будущим противником я видел и здесь, в Артуре, даже у самых рядовых офицеров, что очень меня печалило.

А в один из дней я услышал от одного из морских офицеров новость. Оказывается, японцы разорвали с нами телеграфную связь, и теперь не было никакой возможности отправить сообщение в Нагасаки. Сделали это японцы неожиданно, без предупреждений. Просто перестали отвечать на запросы и все. И вот эта новость дала мне понять, что атака японцев состоится со дня на день. И опять мои попытки донести предостережение утонули в пренебрежении людей военных.

И в этот день я потерял покой. Ходил по дому сам не свой, вышагивал, нервно пристукивая по полу обновленной тростью. И все время поглядывал в окно, словно ожидая увидеть там что-то такое, что принесет мне облегчение. Но не находил этого и снова ходил по дому бессильно злясь, ругался вполголоса. Лизка напряженно подглядывала за мной, пытаясь угадать во что выльется моя нервозность.

Я попытался было почитать газету, но «Новый Край» словно рупор официальной пропаганды, лишь раздражал еще больше. Никаких опасений, одни уверения в предстоящем мирном разрешении противоречий. Словно и не видели они того, что уже творится под самым носом.

Я вышел из дома. Следом за мной потянулся Петро, недавно вернувшийся из Чифу. Мое напряжение передавалось и ему и потому он, следуя за мной, был предельно серьезен и поглядывал на попадающихся мне на пути людей исподлобья. Чем их откровенно пугал. Я прошелся по улицам дачного поселка и мимо Пресного озера двинулся на Этажерку. Там, часто прогуливались офицеры, отдыхали люди, там назначали свидания парочки. Этажерка — что-то вроде каскадной аллеи, террасы, со своими тропинками, деревцами, лавочками. Находясь на некотором возвышении над старым городом с нее можно было очень хорошо наблюдать то, что твориться внизу. И отсюда был прекрасно виден и док, и производственные площадки и военные склады, и ближние казармы. И даже штаб Стесселя можно было при желании рассмотреть. С нее же открывалась значительная часть внутреннего рейда и пролив, по которому в моменты отливов и приливов шныряли суда с большой осадкой. А если повернуть голову направо и поднять вверх, то можно было разглядеть музыкальную ротонду, стоящую при дворце наместника, а так же саму крышу этого дворца.

Так вот, с этой-то Этажерки, сидя на лавочке я грустно смотрел на суету внизу. Внизу шла обычная жизнь, люди размеренно трудились, учились, жили. Извозчики, довольные исчезновением конкурентов-китайцев с их рикшами, возили пассажиров, а простые солдаты на плацу казармы под выкрики офицера вышагивали по плацу, старательно тянули носки.

— Василий Иванович, чего это вы в такой меланхолии? — услышал я откуда-то сверху и из-за спины знакомый голос. Я обернулся. Там, на уровне выше, восседая с незнакомой мне дамой, сидел подпоручик Иванов Дмитрий Яковлевич. Тот самый, с которым я когда-то пил, с которым потом куролесил по ночному Артуру на мотоцикле. Он, смотрел на меня сверху вниз и улыбался. — У вас что-то случилось?

— А, здравствуйте, Дмитрий Яковлевич, рад вас видеть, — кивнул я ему и учтиво поздоровался с его дамой. Потом ответил, — Да, вы правы, меланхолия на меня напала.

— Отчего же?

— Не поверите, подпоручик, от собственного бессилия. Ничего не могу сделать, чтобы не предотвратить катастрофу.

— Вы про войну с макаками? — догадался он и ощерился. — Стоит ли переживать по этому поводу? Даже если нападут они на нас, то мы их быстро в бараний рог свернем. Пустое, Василий Иванович, не стоит об этом даже и думать.

— Люди понапрасну погибнут.

— Боже мой, Василий Иванович, — делано всплеснул он руками и его дама глупо захихикала, — да не берите вы в голову. Стоит ли об этом волноваться? На войне всегда присутствует смерть и поделать с этим ничего нельзя. Да и не посмеют макаки на нас напасть, кишка у них тонка.

Я не хотел с ним разговаривать, тем более вот так, глядя снизу вверх. Потому и встал и, кивнув Петру, пошел под дорожке, желая уйти от знакомого подпоручика. Соглашусь, выглядело не очень вежливо, но тот, похоже и не догадался о моем намерении. Подумал, что я хочу подняться к нему. Потому и сказал мне в спину:

— Да, поднимайтесь сюда, отсюда город еще лучше виден, — а потом добавил: — А вы помните, я вам когда-то говорил про Лемехова?

— Лемехов? — остановился я и удивленно обернулся: — Кто это?

— Ну как же? Солдат мой, который смотрел на меня всегда дерзко. Вспомнили? Ну так вот, сломал-таки я его. Перестал он больше на меня свою морду кривить, — и он удовлетворенно засмеялся. — Не поверите, по ночам мне его гнусная рожа стала сниться, до того был нагл.

Я безрадостно кивнул:

— Я, поручик, пожалуй, пойду. До свидания.

— До свидания, Василий Иванович, — весело ответил Иванов и всем своим вниманием обратился к своей барышне, поясняя: — Вот, дорогая Евгения, я обещал вам показать господина Рыбалко, и я свое обещание выполнил. Теперь же ваша очередь держать собственное слово, — и он демонстративно подставил выбритую щеку под жаркий поцелуй.

Наличию на моих складах продовольствия они обрадовались. Особо им понравилось, что запасы мои предусмотрены для длительного хранения. Апельсинам и лимонам в огромных количествах удивились, но когда я сказал, что эти цитрусовые прекрасно помогают от цинги, недоумение у них спало, но все равно выразили сомнение в необходимости подобных запасов. Не верили они, что осада дойдет до такой степени, что у простых солдат выползет эта болезнь. И тут они у меня ничего кроме консервов не выкупили, так что все апельсины и лимоны остались на складах. Сохранить их не проблема — у Чурова они лежали в отапливаемом помещении, так что те не померзнут и прекрасно доживут до самой осени.

Большое оживление вызвал воздушный шар. Стессель даже хлопнул в ладоши, воскликнув «Как кстати!». Его купили без колебаний, выложив три тысячи, окупив таким образом мои расходы на его приобретение. И, после недельной подготовки, обустроили место его расположения на горе Высокой, как раз за моими постройками. Троса для его удержания опять же купили у меня и с его помощью стали проводить частую воздушную разведку, поднимая шар в безветренную погоду до полукилометра. Оттуда прекрасно было видно море на целых полста верст, ну а чтобы поддерживать связь с наблюдателем они протянули телефон. Не мой полевой, запасы которых я до сих пор хранил, а какой-то старый из собственных сбережений.

По поводу воздушной разведки… Я им сказал, что с удовольствием им в этом помогу и они приняли информацию к сведению. В будущем, когда японцы подступятся по суше, мои услуги им очень пригодятся. Ну а Старку я выдал новую идею:

— Мои летательные аппараты можно использовать и на море и вести авиационную разведку вдали от берега.

— Вот как? И каким же образом?

— Помните как я своими мотоциклами таскал за собою планер?

— Как же, прекрасно помним, — ответили они, уже догадавшись куда я клоню.

— Так вот, подобное можно сделать и с каким-нибудь быстроходным кораблем или катером. Соорудить на корме площадку для чайки, поставить катушку с тросом и телефоном и таскать по морю. Чайку надо будет сделать двухместной, так будет лучше. У судов мощностей намного больше чем у моих мотоциклов, так что с подъемом крыла сложностей не возникнет.

— Почему же двухместной? Вроде и один человек прекрасно справляется с управлением.

— Да, вот один и будет править, а другой высматривать в бинокль корабли и по телефону сообщать координаты.

— Гм, а идея хороша, — после секундной задумчивости произнес Старк.

— Хороша, только как все будет на самом деле? — засомневался Стессель. — А ну как не выдержит ваша конструкция и развалится в небе? Людей угробите.

— Сделаем усиленную раму, сложного ничего нет. Будет, конечно, тяжелее, но в данном случае это никак не скажется на планирующих свойствах. По сути это все равно, что воздушного змея за собою таскать, только им еще и управлять можно.

Они покивали головами. Сравнение было точное. И спустя несколько минут, посовещавшись, Старк выдал свое решение:

— Делайте свою двухместную чайку. Как быстро вы сможете ее нам предоставить?

— Гм, я думаю за три недели построим. Может и быстрее.

— Делайте. Мы ее испытаем и если она покажет свою эффективность, то купим у вас. Какова будет цена?

— Думаю, чайка без двигателя будет стоить две тысячи. Но я бы лучше ее вам просто так отдал, безо всяких денег. Только лишь прошу дать мне возможность самому побывать на корабле и участвовать в пробном запуске. И кинокамеру свою я хочу захватить, чтобы, значит, мне было, что показывать Императору и его супруге.

Моя идея понравилась и потому он дал свое согласие. Для меня потеря этих пары тысяч не критичная, зато я получал уникальные кадры, на которых после войны смогу как следует навариться. И опять же, киноотчет для Николая дорогого стоит. Но в первую очередь, меня волновало мнение вдовствующей Императрицы. Ведь именно на ее поддержку я решил сделать ставку. Она имеет громадное влияние на своего сына, а значит, через ее фигуру я смогу добиться очень многого.

— А что же по поводу воздушной разведки, — добавил Стессель, — то, думаю, это будет прекрасным подспорьем для нашего флота и наши корабли впредь будут более информированы о том, кто же там на самом деле ведет стрельбу…

И после этих слов Старк сдвинул брови и поиграл желваками. Намек коменданта был понятен всем — глупая гибель двух кораблей крейсера «Боярина» и минного заградителя «Енисей» больно сказалась на имидже флотских. Через несколько дней после начала войны, наместник, желая защитить подходы к портам Дальнего и Талиенваня, распорядился выставить минные заграждения и, следуя его приказу, командир «Енисея» положил мины, а утром следующего дня, продолжая работу, наскочил на собственное заграждение и подорвался, погубив, таким образом, и сам корабль и около сотни членов экипажа. На звук взрыва, думая, что японские миноноски снова подошли к нашим берегам, выдвинулся крейсер «Боярин» и, опять же, подорвался на уже выставленном минном заграждении! Экипаж в этом случае, конечно, спасся, да только корабль, вопреки ожиданиям капитана, не затонул, а остался на плаву, а потом и вовсе оказался прибит к берегу. Его хотели было снять и отбуксировать в Артур на ремонт, да только пока чесались, его опять отнесло в море, где он и погиб, по-видимому, опять подорвавшись на минном поле. Блин, да в сталинские времена обоих командиров этих судов расстреляли бы на месте без суда и следствия! Так что, подколка Стесселя была понятна — неумелые действия командиров и откровенная трусость одного из них не лучшим образом ложились на моральный облик всего флота. И Старк, выслушивая упреки, терпел. По слухам его отчехвостил и сам наместник, так, что тот выбегал из его кабинета с горящими ушами.

— Ладно, господин Рыбалко, с вашими летательными аппаратами на море все понятно. А что вы будете делать с воздушной разведкой, когда японцы высадятся на полуостров? Насколько я понимаю, ваша чайка с моторами испытывает некоторые трудности в полете и ей будет трудно выполнить длительную и тщательную разведку. Вот как долго ваш агрегат может держаться в воздухе и на какую высоту он может забираться?

Это спросил опять же Стессель. Он пытался понять, как ему оборонять крепость и подходы к ней.

— С моточайкой не все так просто, — сознался я, — наши двигателя слабоваты для уверенных полетов. Но мы работаем в этом направлении, и думаю, что в мы сможем создать новый аппарат способный прекрасно держаться в воздухе. А что по поводу разведки… Да, он для этого дела подойдет прекрасным образом. Будет достаточно и одноместного варианта… И, кстати, если у нас все получится наилучшим образом, то с самой моточайки можно будет на противника сбрасывать бомбы. Например, те же самые мины, что мы производим, если их скинуть на склады со снарядами, то эффект будет просто поразительным.

Для офицеров это было откровением. Ни о чем подобном они и не предполагали. Наступило минутное молчание, в ходе, которой я читал по их лицам осмысление данного факта, а затем Старк, первым подав голос, неуверенно возразил:

— Это же бесчестно…

— Что может быть бесчестного в том, что таким образом мы спасем, сотни наших людей? — по-еврейски кинул я в ответ. — И к тому же, свое бесчестие японцы уже продемонстрировали всему миру, когда напали на нас без объявления войны. Есть такая мудрая и точная пословица — как аукнется, так и откликнется. И она наиболее точно подходит к нашему случаю.

— Господин Рыбалко прав, — неожиданно поддержал меня Тахателов. — Мы будем сидеть в глубокой обороне, и японцы без особого труда нас зажмут. Не будет никакого бесчестия применять то, что поможет нам выстоять. Я бы, кстати, еще бы по проволочному заграждению и ток пустил.

— Ну да, ну да…, — задумчиво протянул Стессель, — еще и ток… Войны с каждым разом приобретают все более звериный лик. Глядишь, вскоре и пленным в их правах будут отказывать или, что еще хуже, брать их перестанут, а умерщвлять раненых и сдавшихся прямо на поле боя. Это, извините, уже не война получается, а какое-то варварство.

— Как это не печально, но мир все более ожесточается, — развел я руками. — Вспомните, как британцы буров подавляли? Помните их концентрационные лагеря? Так вот, это всего лишь цветочки будущего, настоящий ужас нас ждет впереди. И авиационная бомбардировка на этом фоне будет выглядеть не более чем адекватной реакцией на попытку уничтожения. Так что я не считаю подобное действие бесчестным и чем-то постыдным. Наоборот, постыдно не принять никаких мер для того чтобы сберечь подобным образом сотни наших жизней.

Старку мои слова не понравились. Он их принял на свой счет и потому, глянув на меня не добро, похоже затаил обиду. Ох, как бы мне это не аукнулось…

И вот после этого разговора, после непродолжительной дискуссии, Стессель со мною согласился и высказал желание приобрести мою моточайку для разведывательных целей. Что же касается авианалетов, то он в чем-то со мною был согласен, но не готов был так сразу принять эту идею. Ему нужно было время, чтобы ее как следует обдумать и смириться с моральной точкой зрения.

Потом наш разговор коснулся моих укреплений на горе Высокой. Стессель, после краткого словесного лавирования, скупо мне сообщил:

— Ваши укрепления мы уже осмотрели и пришли к мнению, что сделаны они более или менее грамотно. Не без греха, но в целом удовлетворительно. Стены и своды вполне могут выдержать попадания японских крупных калибров, сектора обстрелов определены правильно. Конечно, есть несколько нюансов, которые вы не учли, но мы их исправим. Надеюсь, вы понимаете, что ваши укрепления мы экспроприируем на нужды крепости?

— Безо всяких сомнений, — кивнул я. — Я иного и не предполагал.

— Замечательно. Тогда, вы немедленно должны передать нам все планы ваших построек на Высокой. И, кстати, возникает вопрос, а зачем вы сделали площадку на восточной стороне горы? Для чего она там?

— Для минометных расчетов, Анатолий Михайлович. С той целью, чтобы они поддерживали обороняющихся навесным огнем и работали по целям из защищенного места. Там они будут в полной безопасности — с запада их будет закрывать вершина горы, а с восточной и южной мы возвели небольшую стену и за нее ссыпали выбранный при земляных работах грунт. Таким образом, эту площадку будет невозможно рассмотреть и со стороны моря, и минометчики будут находиться в полной безопасности.

— Ага, тогда понятно. А то мы все гадали, зачем вы ее сделали. Позже вы нам покажете на месте, как вы себе это представляете, и мы серьезно изучим это нововведение.

— Хорошо, — согласился я. На самом деле это была моя отсебятина, моя придумка. Сама площадка была небольшой, всего на три-четыре минометных расчета, окруженная со всех сторон, кроме северной, защитой, которая не пропустит ни один артиллерийский снаряд. Там же имелось две комнаты, выдолбленные в скале, одна для отдыха расчетов, другая для хранения боеприпасов. — У меня еще имеется купленный пулемет системы Максима, — добавил я, — могу продать.

— Из Америки привезли? Под какой патрон?

— Под наш, под русский.

— Замечательно, за две тысячи триста рублей мы его у вас купим. Цена устраивает? Вот и хорошо. Какие еще вы нам сюрпризы приготовили?

— Полевые телефоны…

— Это как? А чем они от обычных отличаются?

Не скрою, я свои телефоны придерживал на складе, не пуская на продажу, понимая, что они не очень-то пригодны для гражданского пользования. Слишком массивны, в прочных арборитовых корпусах-ящиках, то бишь в фанерных, выкрашенных многослойным лаком и с прочными, неубиваемыми карболитовыми трубками. Один из них я притащил с собою и временно оставил в приемной вместе с Петром. И вот теперь, выглянув, я забрал тяжелый ящик и представил на суд. Офицеры, едва с ним ознакомившись, решили:

— Возьмем на испытания пять штук. Если покажут себя с хорошей стороны, то рассмотрим возможность приобретения. Какова их цена?

— Пятьдесят пять рублей штука.

— С ума сошли? За такой примитив?

— Испытайте их, Ваше Превосходительство…

— Ладно, испытаем. Но эти пять экземпляров вы нам предоставите абсолютно бесплатно.

Как я уже говорил ранее, они, взяв мои телефоны, не стали использовать их на воздушном шаре, а предпочитали орать в трубку в собственные. Что ж, на этом этапе господа военные сэкономили немного денег.

Дальше я пытался развести их на предмет защитных касок и бронежилетов. Идея была здравая, все это признавали, но и все же они категорически отвергли их использование, потому как весь этот наряд будет не по уставу, будет сковывать движение и создавать ненужную иллюзия безопасности. В то, что бронежилет это именно «броне», они почему-то не поверили. Да и я в это особо не верил и сами пластины на прочность не проверял. Согласен — мое упущение и потому на данном этапе я от военных отстал. После, когда раскурочу из мосинки несколько бронежилетов и получу результаты, предложу их военным заново. К тому моменту они может и созреют до этой идеи. Каски также оказались отвергнуты, потому как те, уж совершенно точно не могли защитить от пули, и могли быть пробиты даже из не самого мощного револьвера. Тут я господам напомнил, что при взрыве упавшего снаряда солдата, сидящего в окопе, очень часто поражают именно приземляющиеся камни, от которых каска как раз и призвана защитить. Но и тут было все глухо — Стессель, упрямо, словно попка, мне твердил: «глупости это и не по уставу».

Мы в тот день много еще о чем говорили и много чего они у меня купили. Те же самые велосипеды и примитивные, но качественные мопеды они приобрели у меня под сотню штук. Мотоциклов с колясками взяли три штуки и моторикш тоже три. Моторикши я предложил переделать под санитарные нужды, господа почесали в затылках и согласились со мною и через пару дней прикупили еще пять штук. Потом их отвезли в мастерские при доке и вместо колясок поставили что-то наподобие деревянных, подпружиненных палатей, на которых будет возможно перевозить лежачих раненых.

Кстати, после встречи со штабными офицерами, я прямиком, пока позволяло светлое время, полетел в больничку Красного Креста и безо всякой компенсации подарил им десяток ящиков со своей зеленкой и плюс к этому присовокупил великое множество бинтов, марли, ваты, карболки и прочих лекарств, что почти уже год хранились на моих складах. Врачам это совсем скоро понадобится в неограниченном количестве. Они и сами это осознавали и благодарили меня, предлагали деньги. Но я отказался и лишь попросил их засвидетельствовать мой дар. Не с целью прославиться, а с целью отчета перед самим Императором и его горделивой матерью. Она, едва случиться мною предсказанное рождение наследника и его выявленная болезнь, наверняка потребует моего немедленного прибытия и потребует от меня новых предсказаний. Ну и отчета о проделанных мною работах. Вот потому мне и нужды доказательства моей помощи, так что врачей я попросил мне в этом помочь и они с охотой попозировали перед фотоаппаратом Пудовкина, а статью, что напечатала местная газета, я аккуратно приколол к папке-скоросшивателя. А папка эта, между прочим, Мишкино нововведение, которое он пустил в производство вскоре после моего отъезда. В пару к нему он же запустил и дырокол, который хоть и не был «изобретен» нами и был в эту эпоху уже довольно известен, но выпускал он его полностью хромированным, чем выгодно выделял изделие на фоне остальных безликих. А папка-скоросшиватель, хоть и напоминала уже ныне существующие, но, опять же, на усиках и остальных металлических деталях имела хромовое напыление и в результате этого, ржавые следы не марали драгоценные документы. По сути, тут наших изобретений нет — только лишь усовершенствование, но и это, по признаниям в письмах моего друга, сразу же стало давать небольшой, но стабильный доход. Хромовое напыление нравилось всем, и это было нашим ноу-хау, которым мы спешили делиться.

Что же касается моих будущих предсказаний перед Вдовствующей Императрицей, то у меня их было много. И тем же вечером, после посещения больницы Красного Креста, я, не откладывая в долгий ящик, сел писать письмо с откровениями. Упомянул про те, которые я уже ей предсказывал, чтобы она не забыла, ну и написал новые, страшные и ужасные. Писал тщательно, не торопясь, в течение нескольких дней. А написав, отослал письмо на Мишкин адрес, с той целью, чтобы он мои пророчества прочитал и присовокупил к ним новые, которые я не смог вспомнить. Мария Федоровна, прочитав их, конечно, придет в истинный ужас. А ужаснувшись, а вскоре и убедившись в их правдивости, надеюсь, станет воспринимать мое мнение с самым серьезным вниманием. И вот через нее-то я и смогу воздействовать на Николая, который на данный момент находится под полным влиянием властной матери.

Письмо я отослал обычной почтой. Оно обязательно дойдет, полуостров все еще не блокирован и сообщение с Большой Землей не прервано. Война только еще набирала обороты…

Через четыре дня после этого разговора, я вместе со своим помощником, вместе с Мурзиным, встречал поезд из Владивостока. Тот, придя поздно вечером, притащил в крепость несколько арендованных вагонов. А вместе с поездом прибыл и Данил, в сопровождении переводчика. Привез с собою все то, что докупил в Америке.

Паровоз стоял на приколе, лениво пыхтел парами, а расцепщики, деловито орудовали, отцепляя наши грузовые вагоны.

Данил, усталый, но довольный, наблюдал за процессом, сверял пломбы на задвижных дверях.

— Как добрались до Владика, Андрей Прохорыч? — поинтересовался я у переводчика.

— В целом нормально, — ответил он, хмурясь. — Едва успели в город зайти.

— А чего так?

— Следующим днем там морозы сильные ударили, и море стало замерзать. Мы разгрузились за сутки и немец, даже толком не загрузившись, убежал. Боялся до весны там застрять.

— Понятно. А в море как было? Тоже шторма?

— Да нет, относительно спокойно было. Дошли до Владивостока ходко. Не знаю даже, что было бы, если бы мы не успели. Куда было деваться?

— В Чифу бы разгрузились, какие варианты еще есть? Японцы судно под немецким флагом пропустили бы без проблем. Правда потом у нас тут проблема бы возникла, как потом свой же груз оттуда выцарапывать… Хорошо, что успели, мне меньше забот.

Подошел Данил:

— Все хорошо, Василь Иваныч, — доложил он, — все пломбы на месте. Груз в сохранности. Открывать сейчас будем?

— Гм, пожалуй, нет. Темнеет уже, да и выгружать нам пока не с руки. Рук не хватает — китайцы все разбежались.

Он удивленно обернулся и только сейчас заметил эту странность. Китайцев, которых было по обычаю полным-полно на железной дороге, теперь и вправду не имелось. Разве что пара человек, особо жадных до денег, уже что-то скидывала с другого вагона. Но это все, больше дешевых работников в городе не осталось.

— Завтра с грузом определимся. Я к Стесселю сгоняю, продам ему все консервы. Вот его солдаты и разгрузят вагоны. Нечего нам лишнюю работу делать.

— Как скажете. Только охрану надо бы все равно поставить.

— Это конечно, — согласился я. И Мурзин, что молчаливо стоял подле, принял информацию к сведению и ушел договариваться об охране. Так что за целостность груза можно было не переживать.

Егорыча Микеладзе выпустил два дня назад. Продержал его под арестом почти больше суток, без видимых причин, а потом выпустил. Устроил в его квартире качественный шмон. Перевернул все вверх дном, пропустил через собственные пальцы каждую бумажку, но, как я и ожидал, ничего криминального не обнаружил. Но допрос с пристрастием, тем не менее, учинил, так что теперь мой помощник предпочитал особо не разговаривать — припухшие от жестких кулаков жандармов губы у него до сих пор болели. И тут, допрос проходил, скорее всего не с целью найти запрещенную литературу и выявить распространителей. Жандармы, отрабатывая боксерские приемчики, искренне говорили, что они, таким образом, прописывали лекарство от содомии. Так что, эти двое суток под арестом для Мурзина оказались очень тяжелыми. Я потом его самолично забирал из отделения охранки и видел, как он страдал, как мучился. Предлагал ему отлежаться, но он, узнав, что должен прибыть поезд из Владивостока, отказался.

Наш конфликт с Микеладзе завершился самым неожиданным для князя способом. После нашего разговора все произошло с точностью, как он и предсказывал. Я пошел к Алексееву жаловаться, попал к нему на прием, где и расписал «произвол» князя. Пришлось ему рассказать о своих грехах, о своих задумках о том, чтобы начистить морду Куропаткину. Понятно, что в его лице я не нашел понимания, но в свете последних событий, и он и остальные люди стали более внимательно относиться к моим словам. А когда я сообщил, что Куропаткин просрет всю военную компанию, он мне вдруг поверил. А поверив, понял мои настоящие устремления и горечь от предстоящей неудачи. И вот, вызвав к себе князя, он сначала дал тому прочесть часть письма от вдовствующей императрицы относительно моей персоны, а потом, видя его замешательство, потребовал оставить меня и моих людей в покое. И князь был вынужден подчиниться и освободить Мурзина к вящему своему неудовольствию. Алексеев вскоре после разрешения этого вопроса навсегда уехал из Артура, отправившись в Мукден, а мы с князем остались в крепости, при случайных встречах усердно делая вид, что друг с другом не знакомы.

С «Новика» я ушел более чем через час. Макаров обстоятельно выслушал мои разумения и легко согласился с предложением организовать авиационную разведку. Но прежде чем решить на каком корабле устраивать буксировку, он захотел своими глазами увидеть размеры чайки. О чем мы и договорились на утро следующего дня. И вот он в сопровождении десятка подчиненных прибыл ко мне на склад, где и узрел нашего бамбукового «монстра». А при нем и Святослава Грязнова, двоюродного брата нашего летчика-героя, укатившего в Питер, и нового пилота — щуплого, но жилистого мужичка тридцати лет Владимира Агафонова. Тот, узрев Макарова, радостно вытянулся, заулыбался прокуренными зубами и, казалось, вот-вот готов был щелкнуть каблуками от счастья. Макаров оценил старания, и, подойдя к нему и нависнув над тщедушным телом, спросил:

— Чего лыбишься, родимый?

— А чего же мне не лыбиться, Ваше Превосходительство, ежели вы здесь? Только на вас одна надежда у наших морячков, другие более ни на что здесь не способны.

— Ну-ну, ты бы не слишком, — строго, но со скрытой улыбкой, остановил его Макаров. — У нас есть много толковых командиров на судах, не все так плохо.

— Да, командиры у нас тоже хорошие, — с ухмылкой ответил Агафонов, — только всякие Старки да Алексеевы им плавать не дают, да в японцев мешают постреливать. Заставляют командиров в ресторациях штаны просиживать да бутылки винные осушать.

Адмирал на его слова хмыкнул и покачал головой.

— А ты, однако, братец, наглец. Ты кто ж такой будешь?

— А я, Ваше Превосходительство, Агафонов Владимир — новый пилот господина Рыбалко. Только я могу этой чайкой управлять, более никто.

И тогда Макаров обернулся на меня, кивнул на макушку Агафонова и обалдело сказал:

— Ну и субчика вы себе выбрали, Василий Иванович. Неужто другого не нашлось?

Адмирал на самом деле не рассердился на моего парня. Ведь он и сам был таким же наглецом и лишь чин его облагораживал и выстроенное вокруг себя окружение. Надо полагать, что, Макаров, будучи юнгой, и сам мог сказануть нечто подобное.

— А я, Ваше Превосходительство, как господин Эссен, предпочитаю нанимать к себе людей самостоятельных, таких, что могут правду в глаза сказать.

— Ну да, Николай Оттович себе на «Новик» самых знатных драчунов набирает, уж я-то в этом успел убедиться. Но и относится к ним хоть и строго, но справедливо, вот и служат они у него не за страх, а за совесть, — и, обернувшись к Эссену, что также пришел поглазеть на двухместную чайку, спросил: — а правду ли говорят, что именно ваши матросы в кабаках затевают драки?

И Николай Оттович обреченно кивнул.

— Ну, вы уж им скажите, чтобы вели себя поскромнее, — пожурил Макаров. — Все же мы с солдатами одно дело делаем и негоже нам воевать друг против друга. Ладно, ближе к делу. Василий Иванович, прошу вас, расскажите подробнее о вашем летательном аппарате.

И опять мне пришлось провести ликбез. Словно учитель я, взяв в руки бамбуковую палочку и словно указкой ею показывал на узлы двухместной чайки и рассказывал как это все должно работать. Как набегающий воздух держит аппарат на высоте и как он управляется. Макаров слушал внимательно, пытаясь досконально разобраться в новой для него теме. Потом, когда я закончил краткий курс, он поинтересовался:

— А какая минимальная скорость буксировки необходима для того, чтобы ваша чайка уверенно держалась в воздухе?

— Не могу ответить, — честно признался я, — это мы не проверяли. Но одноместный вариант сносно буксировался где-то на десяти верстах в час. Этот же вариант тяжелее, так что и скорости потребуется значительнее. Хотя, мы постарались учесть подобное утяжеление и увеличили размах крыла. Так что, вероятно, скорость, на которой чайка будет парить, не должна сильно измениться. Но тут только практика покажет.

— И именно потому вы желали бы использовать для этих целей «Буракова», — понял меня адмирал. И через мгновение добавил: — А вот я бы предпочел использовать нечто менее скоростное, но достаточное для ваших целей. К тому же у «Буракова» на корме негде пристроить вашу чайку, разве что надстройку для нее делать.

Князь, возле ног которого со звоном упал предмет, удивленно обернулся на нас. Потом опустил глаза на пол, увидел вилку и, наклонившись с грацией дикого, но обленившегося барса, поднял. Официант, что уже бежал исправлять оплошность клиента, получил от князя останавливающий жест. А затем Микеладзе поднялся со своего места и в вразвалочку, гордо расправляя плечи в подполковничьем мундире, подошел к нашему столу.

— Полагаю, это было всего лишь нелепое недоразумение, не правда ли? — то ли с угрозой, то ли с любопытством произнес он, показывая вилку, и при этом глядя на меня.

— Да, господин подполковник, это была случайность, — ответил Верещагин, — прошу нас простить.

— Что ж, тогда возвращаю вам ваш предмет, — князь положил вилку на стол. — А вы, насколько я знаю, и есть тот самый знаменитый художник? Верещагин, Василий Васильевич?

— Да, это я.

— О-о, тогда приятно с вами познакомится. А я вот подполковник охранной службы, князь Микеладзе. Присматриваю здесь в городе за всяким сбродом, чтобы они не дай бог ничего не сотворили по своей наивной глупости. Наслышан, что вы в Артуре уже как несколько дней, так ли это?

— Да, именно так.

— Удивительно, вы являетесь другом нашего славного адмирала. А еще, хочу заметить, вы здесь, в Артуре, заводите не совсем хорошие знакомства, — с усмешкой произнес Микеладзе, кивая в мою сторону. — А вы знаете, что вот этот вот субчик является агентом охранного отделения? Нет? Ну что же вы так опрометчиво? А знаете, как он стал нашим агентом? Нет? Ну, так вы у него поинтересуйтесь и, если он вам расскажет, то уверяю вас, более вы с ним знакомств водить не станете. Господин Рыбалко у нас личность известная, помогает тут нашим военным, да морякам, это правда. Но вы мало знает об истинных его делах и об его прошлом. Вы, уважаемый Василий Васильевич, прежде чем беседовать вот с этим господином, выспросите у него обо всем, а уже далее решайте стоит это того или нет. Это мой вам совет.

И, высказавшись, князь оставил Верещагина в смешанных чувствах. Заканчивать обед он не стал, а сразу же вышел из ресторана. А мы остались, молча глядя друг на друга. Я ждал реакции своего собеседника.

Наконец, когда первое ошеломление было пройдено, Верещагин как бы между прочим сказал:

— Не люблю я эту филерскую публику.

Я кивнул:

— Я тоже, если говорить честно. А уж с князем у нас очень сильные неприязненные отношения.

— Вы и вправду его агент? Он не врал?

— Я, если можно так сказать, агент поневоле и исключительно по своей глупости. Но он ввел вас в заблуждение — я с ним не работаю. Он пытался меня здесь прижучить, да только у него ничего не получилось.

— Постойте, Василий Иванович, я не понимаю, как так можно?

— Что именно?

— Если вы являетесь агентом охранки, то, как вы можете противостоять князю?

Я вздохнул, не зная, рассказывать ли ему всю подноготную?

— Знаете, князь об меня обломал зубы — я нахожусь в Артуре с воли Марии Федоровны.

— Матери Императора?

— Да.

— Но как же? Неужели от самой…? А почему тогда…?

В ресторане, не смотря на самую середину дня, было пусто. Помимо нас с Верещагиным было занято еще три столика и все они находились на достаточном отдалении от нас. То есть подслушать нас не могли. Подошедший человек, забрал оброненную вилку и, положив замену, отошел в сторону.

— Ладно, я вам расскажу, как я стал агентом охранки.

И я ему вкратце пересказал нашу с Мишкой авантюру, на которой нас так умело подцепили. Верещагин слушал внимательно, сдвигал кустистые брови и задумчиво теребил бороду. Когда мой рассказ закончился, он спросил:

— Но почему именно Куропаткин? Почему, например, не Стессель? Ведь Стессель-то явно манкировал своими обязанностями в крепости, не укреплял ее должным образом, а Куропаткин что? Как он может дурно повлиять на ход войны? Ведь он командуют Маньчжурской армией, а ранее был военным министром!

— А этого мало? Василий Васильевич, Куропаткин сейчас, конечно, еще не проявил себя в полную свою бездарную силу, но поверьте мне на слово — он проиграет все свои битвы, все до единой. Потому-то мы и захотели преподать ему урок, с той целью, чтобы он обозлился на японцев и вступил в командование армией с полной решимостью отомстить. Ведь смешно сказать, он, ведя на них наступления, будет придерживаться оборонительной тактики. Это ли не военный нонсенс?

— Но откуда вы это знаете?

— Оттуда же откуда и про вашу и адмирала смерти. Если, конечно, я не изменю историю. Но надо заметить, что одну человеческую жизнь я, похоже, уже спас.

— Это вы обо мне? — опять вспомнил Верещагин и нахмурился.

— Да, о вас. Но мне бы Макарова спасти, да только я не знаю как. Вот скажите, в качестве допущения, если ему, например, прострелить ногу, да так, что он не сможет на нее ступить продолжительное время, это заставит адмирала остаться на суше?

Я увидел в его глазах сначала ужас, затем омерзение. Конечно же, я так делать не собирался, но как вариант рассматривал. А рассмотрев, отказался.

— Не пугайтесь, я так делать не буду. Помрет еще от заражения крови, а мне он нужен живой и при своих талантах руководителя. Но если серьезно, то я думаю о любых возможностях, позволяющих спасти Макарова от неминуемой гибели. Кстати, а может быть ВЫ его сможете убедить более серьезно отнестись к угрозе? Ну, например, сможете убедить его пускать впереди своего корабля тральщиков, чтобы они выскребали японские мины? А то насколько я могу судить, у наших флотских это дело поставлено не очень хорошо. Что вы на это скажите?

— Я не понимаю, как об этом можно вообще разговаривать?

— Да не волнуйтесь, я про ногу адмирала сказал вроде как шуткой, без серьезных намерений. Но эта шутка показывает мою озабоченность. Василий Васильевич, я не пророк и не гадалка, но то, что я говорю про будущее — сбудется. Сбудется в том случае, если я не смогу его изменить. Я вижу, что вы до сих пор мне не верите, но я и не прошу верить, я прошу лишь воспользоваться здравым смыслом. Уговорите Макарова тралить перед выходом эскадры, пускай он не ленится. Очень горячо вас прошу. Вы его друг, он к вам должен прислушаться.

Он посидел некоторое время молча, явно что-то обдумывая. Потом сказал:

— Вы страшный человек, Василий Иванович. Вы готовы пойти на все ради своей цели.

Я вздохнул. Верещагина я все-таки не убедил.

— А вы разве не такой? Да и цель у меня одна — разбить японцев и спасти русские жизни. Разве это плохо?

— Но какой ценой?

— Самой что ни на есть малой. Куропаткину морду подправить, чтобы лучше воевал — это не очень большой грех. Ладно, Василий Васильевич, я вижу, что мои слова не задевают вас, поэтому…, — я настороженно оглянулся, не подслушивает ли кто? Но все было спокойно, мы разговаривали в полном одиночестве. Но все равно на всякий случай я сбавил громкость голоса: — Хотите знать по какой причине я разгневал мать Императора и фактически отправился в добровольную ссылку? Только предупреждаю вас, это великая тайна, которую вы не должны будете разглашать несколько лет. Я обещал ей никому не говорить, но раз такое дело…

— Боже мой, конечно же нет! Как можно нарушать свои обещания, тем более данные таким особам?!

— И все-таки я не вижу выбора. Вы мне либо поверите, либо Макаров скоро погибнет. Другого «либо» здесь не дано. Поэтому, хотите вы это или нет, но слушайте, — я чуть перевесился через стол и негромко сказал: — Вскоре у императора родится наследник, но он будет неизлечимо болен. Болен настолько, что будущие противники Императора будут все время ставить эту трагедию ему в вину. И скажу еще больше, то чего не знает сама Мария Федоровна — в следующем году случиться первая революция, которая унесет множество жизней простых работяг. А случиться она из-за бездарной военной компании Куропаткина и бездарного руководства Тихоокеанской эскадры, которое будет после гибели адмирала. Вот так-то!

Я откинулся назад, оставив Верещагина сидеть с распахнутыми от ужаса глазами. Вряд ли он мне поверил на сто процентов, но того зерна, что попало в его душу, хватило чтобы взошли первые ростки страха о будущем.

— Как вы…, — только и смог он просипеть, — … откуда вы? Боже, неужели это правда?

— Правда, — безжалостно стал добивать я художника, — вы можете мне не верить, но у вас будет прекрасная возможность убедиться в моих словах. Вам надо всего лишь ничего не делать и все случиться самой собой. Вы, к сожалению, в моей истории погибли и более ничего сделать не смогли. А от Макарова осталось только пальто.

Я оговорился! Боже, эти слова вырвались у меня сами собой. И поняв, что я сделал, я тут же захлопнул рот и зло сверкнул глазами. Но, слава богу, Верещагин на мою оговорку не обратил внимания, а может быть, просто не высказал свое удивление. Но все-таки мои слова запали ему в душу, это уж точно!