Первого января я планировал отдохнуть. Никуда не ехать, не думать о работе, не читать подготовленные отчеты. Я так планировал и наивно полагал, что мне это удастся осуществить. Но, как всегда, жизнь внесла свои коррективы. Сначала Маринка приставала ко мне, из-за чего я страстно захотел на работу, посетить недавно отгроханный офис, а затем и сама работа пришла ко мне на дом. Вернее с утра пораньше ко мне завалился Валентин Пузеев и притащил с собой велосипед. Самый обычный советский «Урал» на котором я любил гонять в детстве. Вернее его реплику.

— Вот! — с гордостью продемонстрировал он мне наш новый продукт.

— Красавец, — восхитился я изделием. И хоть он был неказист на вид, не окрашен, но вполне себе красив. — Катался уже? — спросил я, приподнимая одной рукой мастодонта. — Что-то тяжеловат. Вы его из пары ненужных ломов сварили что ли? Надо бы полегче сделать.

— Ха, Василий Иванович, — ощерился золотыми зубами Валентин, — вы, верно, других велосипедов под ногами не носили. Из труб делали, как вы и говорили. Другие потяжельше будут. Только зря вы на тонкостенных трубах настаивали, больно уж дорогим выйдет велосипед.

— Неужели? Ну да ладно… А дамский вариант вы сделали?

— Нет еще, — признался мой «золотой» рабочий. — Но это не сложно будет. Если понадобится — быстро организуем.

Конечно же, велосипеды в эту эпоху уже были. И были самые разнообразные. От древних «пауков» до вполне современных классических. И нам было не особенно важно их производство, много денег на них мы заработать не сможем. Просто, таким образом мы нарабатываем опыт, осваиваем технологии для того чтобы к концу этого года выкинуть на рынок наш новый продукт — мотоцикл. Самый настоящий, с нормальным двигателем и коробкой передач. Больно уж мне понравился подарок Суслова на мое венчание и я, загоревшись страстью, убедил Мишку освоить и это направление. Тем более что нам все это в будущем пригодится. Ведь для того чтобы сделать тот мотоцикл который я хочу, нам понадобится нормальный двигатель хотя бы на один цилиндр и простейшая двухступенчатая коробка передач. Хотя бы двухступенчатая. А набьем руку на изготовление этой малости и можно будет переходить и на автомобильные моторы. Ведь мы же хотим строить самолеты и танки? Поэтому, озадачив Валентина изготовлением велосипеда, мы поставили перед Поповым новую задачу — создать новый отдел исследования и набрать нужных людей. И кровь из носа, но продемонстрировать мне до осени первого года требуемый мотоциклетный двигатель и коробку передач.

— Сам-то уже опробовал? — спросил я Валентина и внимательно потрогал стыки рамы. Мы активно пытались внедрить в жизнь сварные соединения. И велосипедная рама не исключение. Но что-то неважнецки выглядят швы у моего железного коня. — Это кто ж такие сопли наварил?

— Дык, это ж я и варил, — признался Валентин. — Попробовать вот решил. А что?

Я вздохнул. Валентин хороший работник, мастер на все руки, бог ключей и напильников. Все к чему он прикасается, волшебным образом ремонтируется и модернизируется. Я уж начал думать, что ему подвластно все на этом материальном свете, но, видимо, сварочный аппарат оказался ему не по зубам — любой пэтэушник лучше сварит.

— А зачем сам? Есть же обученный сварщик.

— Так праздник же! — удивился он. — Сами вчера всех пораньше отпустили и сегодня разрешили не выходить. А я хотел побыстрее сделать. Жалко покрасить время не было.

— Это ты что же, вчера допоздна на работе сидел?

— Ну да, — пожал он плечами. — Сделать же надо было… Да еще и Зинка запретила мне в одиночестве праздновать. А она же с вами вчера допоздна была, поэтому я возился, пока ее ждал. Дома уже собирал.

Я лишь махнул на него рукой. Взрослый человек — сам в состоянии распорядиться своим временем.

— А ты уже пробовал прокатиться на нем?

— Нет, — мотнул головой Валентин. — Я ж на нем не умею.

Тогда я с готовностью взгромоздился на железного коня и с легкостью прокатился вдоль по коридору. Десять метров туда, разворот и десять метров обратно. Тяжеловато идет, педали крутятся с трудом, да и масса большая.

— Ну как? — с надеждой спросил Валентин?

— Сиденье жесткое, надо что-то помягче придумать и на пружинах. А то весь зад будет в мозолях. А так — нормальный велосипед.

«Урал» он и в прошлом «Урал». Сделать что-то не так было сложно. Конструкция проста, рама из двух треугольников, колеса со спицами, да изогнутая вилка и гнутый руль. Получилась хоть и не идеальная копия, но весьма близкая к тому. Вот только когда я по старой памяти захотел затормозить педалями, то почему-то не смог. Педали просто завращались в обратную сторону. Пришлось спешно давить странного вида рычаг на руле.

— Были сложности с изготовлением?

Валентин пожал плечами.

— Да нет, не было. Все довольно просто. Нам только раму надо было сварить, да руль с вилкой согнуть. А сиденье, педали, подшипники и колеса мы купили.

— Колеса какие-то странные, — сказал я задумчиво, щупая гладкую резину. На них подчистую отсутствовал рисунок протектора и похоже были они цельнолитые, то есть бескамерные.

— Нормальные колеса, — возразил Валентин. — Как у всех велосипедов. А что не так?

И я доходчиво объяснил своему работнику, что велосипедные слики хороши только на ровной и шершавой поверхности, на таких как асфальт. И то, только до тех пор, пока эта поверхность сухая и чистая. Небольшой песок или мусор на пути и все — при неверном движении твой железный конь скидывает тебя со своей спины и сам ложится на тебя сверху. Здесь нужен протектор! Хоть совсем небольшой, но он просто необходим. А это значит, что нам не отвертеться от экспериментов с резиной.

— А с подшипниками тогда как быть?

— А что с ними не так?

— Дык, я их купил только вместе с колесами в придачу. Можно и дальше покупать, но больно уж дорого получается. Все из-за границы к нам привозят.

— Неужто у нас никто не делает?

— Делают, как не делать. Но только мало совсем и только для себя. И шарики все равно приходится, как вы говорите, за бугром брать.

Я задумчиво почесал висок. Сколько там на один велосипед надо подшипников — пять? Семь? Или сколько? Не важно, главное понятно — этот хай-тек нынешней эпохи обойдется нам в весьма кругленькую сумму. Особенно ежели мы станем производить велосипеды в хороших объемах. А ведь в будущем мы планируем сделать мотоцикл с его двигателем и коробкой. А уж там-то счет подшипникам уж точно перевалит за пару десятков. А это значит…, а это значит, что нам надо как-то выкручиваться. Неохота зависеть от иностранцев в поставках любых запчастей, тем более таких важных. Неужели придется налаживать производство и этой весьма нужной детали?

— Ладно, Валентин, тащи этого монстра обратно — его доделывать надо. Главное вес убавьте. Понял?

— Хорошо, — кивнул мой бесценный работник. — А бабский велосипед делать?

— Делайте. Но, прошу тебя, Валентин, не берись сам за сварку. Ладно? У нас есть обученный человек, мы ему за это хорошие деньги платим, вот пусть он и набивает руку и набирается опыта. А ты свой талант и время на это дело не расходуй.

Валентин улыбнулся. Польстили ему мои слова. И он, развернув велосипед, горделиво вышел на улицу.

В марте в столице Российской Империи был ажиотаж — в город с группой приезжал Собинов. Тот самый, который Леонид Витальевич! Маринка мне все уши про него прожужжала, охала и ахала круглыми сутками и настоятельно требовала сводить ее в Мариинский театр. И обязательно приобрести самые лучшие места! Каких бы это денег не стоило. И я ей пообещал, втайне кляня себя за дремучесть. Я не знал кто такой Собинов! Шаляпина с его волшебным голосом, способным заставить вибрировать самый толстый нерв, знал, а вот Собинова нет. Стыд мне и позор.

Билеты я приобрел на одни из самых лучших мест, хотя это и влетело мне в копеечку. Купил на себя с Маринкой, Мишке с Анной Павловной и Попову с супругой. А когда я удивленно спросил друга о том, кто это такой Собинов и из-за чего вся светская богема сошла с ума, то он, вскинув удивленно брови, спросил:

— Ты что и вправду о нем ни разу не слышал?

— Нет, ни разу, — сокрушенно сознался я.

— Да ты что! Это же величайший тенор современности или как его еще называют лирический соловей Большого Театра! — и он засмеялся беззлобно. А потом, несильно хлопнув меня по плечу, сознался, — да ладно, Вась, я сам о нем до прошлой недели ничего не слышал. Пока мне Аннушка газету под нос не сунула. А про соловья это я от себя ляпнул.

И он отвернулся к зеркалу, с мучением вглядываясь в свое отражение. Фрак, что пошили на заказ, сидел на нем как влитой и подчеркивал каждый мускул на руках и груди. И это Мишке не нравилось.

— Просил же пошить так, чтобы не стеснял, — пожаловался он и, согнув руки в локтях, попробовал их свести. Но не смог, хруст ниток подсказал, что не следует делать глупостей. Новый фрак пошить просто не успеют. А на выступление ехать уже завтра. Но все равно, Мишка во фраке в обтяжку выглядел как Аполлон во плоти, Анна Павловна получит серьезный повод для ревности.

— А супруга твоя к этому мероприятию как относится? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Нормально, как все женщины. Хочет сходить, себя показать, на других поглазеть. Платье себе купила шикарное, брюликами обвешается. А на Собинова ей, в принципе, плевать. Как, впрочем, и на Шаляпина. Она киношки больше любит.

— Черт, — ругнулся я, подскакивая со стула. — Украшения! Я же совсем о низ забыл.

— Ты Маришке разве ничего не покупал?

— Покупал, но не для таких мероприятий. Ну ладно, Мишка, ты тут давай, прихорашивайся, а мне срочно с супругой в ювелирный надо.

— Ага, давай, — кивнул он и, бросив в зеркало еще один тоскливый взгляд, глубоко вздохнул. — Нет, ну что за люди! Просил же посвободнее…

Важная встреча у нас состоялась в воскресенье. День на удивление выдался солнечным и теплым, природа откровенно радовала, а настроение было благостным. Я сидел в глубоком кресле в своем офисе, как раз напротив окна, и, положив нога на ногу, любовался видами. Мишка восседал рядом со мной, через морской бинокль разглядывал крыши Петербурга и одновременно потягивал крепкий кофе. Попов, Моллер и юрист из отдела Мендельсона, что в совершенстве знал немецкий язык, сидели в стороне за столом и, разложив какие-то бумаги, вполголоса совещались о рабочих процессах. Попов как всегда требовал у банкира денег на развитие, а господин Моллер, тоже как всегда, сокрушался ненасытностью генерального и, хмуря брови, давил переносицу пальцем, словно подстегивая, таким образом, мыслительный процесс. Не знаю, помогало ли это ему или нет, но, зачастую странным образом, необходимые деньги для нашего предприятия всегда находились. В этом наш главный и бесценный банкир был настоящим волшебником. Правда, и отчитываться он Попова заставлял ежемесячно, требуя у него всю бухгалтерию и безжалостно критикуя его за бессмысленные траты и ненужную роскошь. Получилось, что в дополнении к своим обычным функциям, Моллер взвалил на себя функции аудиторов. В его отделе сидело несколько человек, которые только тем и занимались, что проверяли финансовые потоки принадлежащих банку предприятий и докапывались до самой последней запятой в цифрах. Они же требовали всегда соблюдать строгие графики выплат по долгам, не прощая ни дня просрочки. А потому, по мнению нашего генерального директора, наш главный банкир был не просто волшебником, способным достать любые нужные суммы, а самым злобным из всех существующих, кем-то наподобие Волан-де-Морта, который душу вынет за неправильно составленную финансовую бумажку. И хотя сей персонаж Попову был не знаком, но думаю, просвети я его об этой личности, то он бы со мной согласился. Такого въедливого, дотошного и принципиального банкира стоило еще поискать. В общем, работает наша корпорация пока что без сучка и задоринки, крутятся финансовые колесики.

— Кажись, едут, — сказал вдруг юрист, усмотрев на улице вдалеке знакомую повозку, а в ней розовощекую физиономию Мендельсона.

— Точно, едут, — подтвердил Мишка, посмотрев через бинокль. — Вчетвером.

Прошло еще несколько минут, прежде чем открытая повозка добралась до центрально входа и на землю сошли четыре человека. Среди них сам Мендельсон, заметно поправившийся за этот год и приобретший некую солидность. Степенно сойдя со скрипучей ступеньки, он перебросился несколькими словами со своими спутниками, а затем показал ладонью на наше окно. Его собеседники посмотрели на нас снизу вверх, придерживая цилиндры, но из-за солнечных зайчиков ничего не увидели. А потому, осмотревшись немного и одобрительно покивав головами, проследовали за нашим главным юристом.

Через несколько минут в дверь постучали.

Мендельсон, судя по его сверкающим глазам, был доволен. Еще не знаю, на что он там договорился, но судя по всему на что-то очень выгодное.

— Гутен таг, — поздоровался вошедший следом господин густым и слегка надтреснутым голосом и приподнял край цилиндра. Был он высок, худощав, на вид лет сорок. Добротный костюм сидел на нем как с иголочки, а туфли отбрасывали на потолок солнечные блики.

— Здравствуйте, — подорвался Мишка и первым протянул руку для знакомства. — Очень рад встрече. Как добрались?

Незнакомец повернул голову к одному из спутников и выслушал перевод, а затем, широко улыбнувшись, сильно коверкая слова, сказал по-русски:

— Карашо. Спасипа.

Это был весь его словарный запас. И потому дальнейший наш разговор проходил через толмача. Мы все по очереди представились, пожали руки.

Звали господина Мартин Лаубе и являлся он представителем новых хозяев бывшего предприятия Фишера. Сопровождающие господина Лаубе являлись нотариусом и переводчиком.

Дорогих гостей Мишка усадил за стол, мы сели напротив. Мартин Лаубе, не спрашивая разрешения, раскурил папиросу, выпустил дым в потолок. Минут десять мы поболтали с ним о пустом — о поездке, о гостинице, о погоде, а затем, приступили к самим переговорам. Слово взял Мендельсон:

— Михаил Дмитриевич, Василий Иванович, у меня для вас несколько новостей. Какие-то из них хорошие, а какие-то плохие, — он сделал театральную паузу, обвел нас взглядом. Поправив на носу очки, продолжил. — Итак, новость плохая номер один. Господин Фишер скончался два года тому назад. Плохая новость номер два — нынешние владельцы не заинтересованы в продаже лицензии на производство и шлифовку шаров. Ни при каких обстоятельствах.

Мы терпеливо ждали. Вся эта театральщина была пустой и для нас совершенно не нужной. И потому, не дождавшись нашей реакции, Мендельсон продолжил:

— А теперь новость приятная. Новые владельцы завода Фишера столкнулись с серьезными финансовыми трудностями. У них закончились деньги, начались трудности с развитием и продажами. И потому, когда я прибыл для переговоров по лицензии, они предложили нам выкупить убыточное предприятие целиком. Вместе со всеми долгами, имуществом и правами на изобретения.

Господин Лаубе, что склонив голову, слушал перевод, на этой фразе вдруг закивал головой и басовито подтвердил емким немецким «да» и добавил еще пару фраз. А переводчик озвучил:

— Господин Лаубе, говорит, что он как представитель нового собственника, вправе обсуждать с нами цену как всего предприятия в целом, так и отдельных его частей. Он как представитель уполномочен также обсуждать количество долей, которые вы сможете выкупить, в том случае если у вас будет недостаточно средств для приобретения всего предприятия. Но привилегия, которая вас интересует, отдельно не продается. Только с заводом.

Мендельсон кивнул и продолжил.

— Так вот, господа, я пристально присмотрелся к заводу, долго беседовал с вдовой Фишера, уговаривал ее на продажу невыгодного ей актива и, в конце концов, она пошла нам навстречу. Но цена, за которую она готова уступить завод, мне пока не известна. И потому сумму я попрошу озвучить господина Лаубе.

Немец, выслушав перевод, кивнул и начал через переводчика доносить нам информацию:

— Да, господа, все правильно. Госпожа Фишер готова уступить вам завод со всем ее материальным имуществом и привилегиями за пятьсот тысяч марок.

Я, услышав эту сумму, присвистнул. Сумма прозвучала слишком уж большая.

— А в рублях это сколько? — спросил Мендельсона озадаченный Мишка, а тот, достав блокнот, быстро прикинул.

— Около ста шестидесяти тысяч рублей.

— Ассигнациями?

— Да.

Блин, дорого! Слишком дорого, не знаю, сможем ли мы быстро найти столько свободных денег. Вот и Мишка остался недоволен.

— Яков Андреич, ты говорил, что у завода есть долги?

— Да, есть такое дело, — кивнул наш главный юрист. — Чуть меньше сорока тысяч марок. Это долги поставщикам. Еще кредиты в банке на шестьдесят.

— Тогда я считаю, что сумма в полмиллиона марок мне кажется слишком завышенной, — ответил Мишка и Моллер активно его поддержал.

— Подождите, подождите, — вклинился я, перебивая друга. — Яков Анрдерич, а скажи нам, что вообще представляет из себя этот завод? Сколько человек работает, сколько станков, каковы объемы выпуска и продаж? Это известно?

— А у меня есть фотографические снимки, — бодро ответил Мендельсон. — Фрау Фишер любезно разрешила мне сфотографировать все, что я захочу. Сейчас, подождите…

И с этими словами он нырнул в портфель и достал пачку фотокарточек. Передал нам со словами:

— На заводе работает около сорока человек, в наличии несколько станков для рубки и шлифовки шаров разных калибров, печь для закалки и прочее. В целом, предприятие выглядит неплохо и мои впечатления сугубо положительные.

На фотографиях завод смотрелся… средненько. Один-единственный цех с немытыми окнами. Везде грязно, пыльно и мрачно. Рабочие в засаленной и прожженной робе, облупленные станки. Все это не производило впечатления на пятьсот тысяч немецких марок.

— Ну, не знаю, — с сомнением проговорил Мишка. — Как-то все удручающе выглядит.

Мендельсон хмыкнул.

— Михаил Дмитриевич, вы, конечно, меня извините, но вы просто забыли, как у нас выглядят обычные фабричные цеха. У нас все гораздо хуже. Но да, вынужден буду с вами согласиться, на нашем предприятии все намного веселее, чище и светлее.

Мишка еще раз вздохнул.

— Вообще, странно это, покупать завод по фотографиям. Надо бы лично съездить.

— Вот и съезди, — подтолкнул я. — Через Германию на Дальний Восток. Прикинешь что там к чему, с фрау Фишер обсудишь ценник. Да и просто отдохнешь.

Мишка неуверенно кивнул.

— А стоит ли? Все одно лицензия без завода не продается. Все равно покупать придется. Только полмиллиона вот за это убожество сильно много. Считаю, что красная цена этому предприятию двести тысяч. Что скажет на это герр Лаубе?

А по господину представителю Мишка явно видел желание продать предприятие. И полмиллиона марок был пробным запросом. Он готов был торговаться.

— Что ж, господа, думаю скидка на размер долга выглядит в этом случае вполне обоснованной, — выразил мысль немца переводчик.

— Итого четыреста тысяч? — спросил Мишка и еще раз с сомнением покачал головой. — Все равно это слишком дорого, герр Лаубе.

— Боюсь, я больше не имею права уступить, — в свою очередь ответил немец. — Четыреста тысяч марок это крайняя цена.

Вроде бы на этом мы и должны были остановиться и пожать руки. Но были у Мишки еще козыри в рукаве. И потому он, привстав со стула, сказал:

— Думаю, герру Лаубе следует посмотреть на наше изобретение. Это сильно упростит переговоры между нами. Пройдемте, господа, — и ладонью он пригласил гостей на выход.

Я понял его маневр. Наши инженеры сделали пару вариантов станка, производящих шлифовку стальных шаров и Мишка захотел их продемонстрировать нашему гостю. Не знаю, насколько эти станки похожи по конструкции на изобретения ныне покойного Фишера, но, думаю, запатентовать, мы их сможем. Уж одну-то конструкцию совершенно точно. И даже без немецкого завода и его лицензии мы сможем производить шлифовку шаров. И этот факт подвигнет господина Лаубе на кое-какие уступки. По сути, мы бы обошлись и без патента Фишера, но вот возможность с легкостью зацепиться за немецкий рынок сбыта нас привлекала.

Я готовился к отъезду в Новгород. Настала пора посмотреть, как там поживает наш небольшой литейный заводик и внести кое-какие планы в его развитие. Настала пора укрупнять производство.

Небольшой чемодан, что стоит в коридоре, давно собран, легкое пальто от ночной прохлады висит на вешалке, а трость с потайным клинком, прислонена к стене. До поезда еще несколько часов, торопиться некуда. Зинаида, у которой особо не забалуешь, проверяла работу недавно нанятой девицы. Ходила с ней по дому и белоснежным платочком проверяла пыль. Проводила свернутым в уголок тайные места в мебели, касалась книжных полок, пыталась найти грязь. Ходила по дому вся из себя такая строгая и неподкупная, нагоняя на молодую девчонку страх. Надо отдать должное, совсем юная девчушка, которой было едва ли пятнадцать лет, постаралась на славу. Выполнила свою работу так, что даже Зинаида не могла найти, к чему можно было придраться. А это редко когда случалось и потому, моя суровая экономка хмурилась все сильнее и сильнее. Чувствую, будь ее воля — сожрала бы она свою подчиненную, довела бы ее до слез. Я пока ее защищал — нанятая по обезличенному объявлению в газете девчонка, на самом деле просто на отлично выполняла свою работу и за целый месяц работы показала свое усердие и трудолюбие. Но, чувствую, после моего отъезда Зинаида оторвется по полной и доведет-таки Прасковью до нервного срыва. Надо бы урезонить мою экономку.

— Зина, — позвал я ее после дотошной проверки очередного угла.

— Что, Василий Иванович? — не оборачиваясь, откликнулась супруга Валентина Пузеева.

— А скажи-ка мне, пожалуйста, когда я вернусь из поездки, у меня будет еще шанс встретиться с Прасковьей в этом доме? Или мне потом ее по всему городу искать придется?

— О чем это вы таком говорите? — сделала она вид, как будто ничего не понимает. — Зачем ее вам потом искать?

— Ты ее не выгонишь, едва я за порог? Прасковья вроде хорошо старается, трудится. А ты на нее взъелась.

Тут Зинаида позволила себе обернуться. Повелительно отправила девушку вон из комнаты, а затем, едва за ней закрылась дверь, подошла ко мне и сквозь зубы процедила:

— Зря вы ее взяли, Василий Иванович, ой зря. Плохая девка, нехорошая. Гнать ее надо.

— Это ты о чем? Хорошо же вроде работает.

— Работает-то хорошо, да только шустрая уж больно, — возразила она. — В каждой дыре затычка. Всюду, куда не гляну — она с тряпочкой. Все трет и трет. Там трет, здесь трет, тут трет, все высматривает, момент получше выбирает.

— О чем ты, Зина? — не понял я. — Что высматривает? Какой момент?

— А вы сами, что ли не замечаете? — жарким и возмущенным шепотом спросила она. — Ничего не видите?

— Н-нет, Зина, ничего, — неуверенно ответил я. — Да что случилось-то? Толком скажи.

— Вы что и вправду не видите, как она перед вами задом своим вертит? — удивленно спросила Зина. — И так она перед вами и эдак. А взгляды какие она на вас кидает! Ой, как она старается ваше внимание на себя перетянуть.

— Чего ты мелешь, Зина? — возмутился я. — Ей лет-то сколько! Какое внимание? Она ребенок еще!

Тут моя экономка посмотрела на меня как на недалекого человека, скривила рот в усмешке:

— Гнать таких ребенков из чужих домов надо, — жестко сказала она. — Пришла, понимаешь, вертихвостка! Чужих мужей вздумала соблазнять! Гнать ее надо, Василий Иванович, гнать. И лучше гнать сейчас, пока она своего не добилась. А эта сможет, я знаю. Есть такая порода баб, что чужих мужиков из семьи уводят — эта одна из них. Хоть и молодая еще, а уже в самом соку.

Тут мне нечего было возразить Зинаиде. Прасковья хоть и девчонка еще совсем, но с точки зрения природы вполне себе уже женщина. Молодая, пышущая здоровьем и упругими формами женщина. Я по своей наивности, похоже, действительно недооценил ее, не обратил внимания на ее уловки. И сейчас, после сказанного, я вспомнил моменты, когда она действительно не по делу слишком уж прогибалась, словно выставляя себя напоказ. И это озадачило меня. Не было у меня такого опыта, чтобы меня соблазняли и добивались. Потому и не рассмотрел это в самом зародыше.

— Гнать ее надо, гнать, — жарким шепотом напомнила Зинаида, видя, что глаза мои открылись. — Выгонять, пока не поздно.

Я молчал. Не мог принять решение. Сидел долгую минуту, глядя на Зинаиду, думал. И тут на меня нашло некое раздвоение. Умом я понимал что следует послушаться мою экономку и выгнать девушку от греха подальше, а вот задницей захотел посмотреть куда эта ситуация вывезет. Захотелось, так сказать, поиграть с огнем. Соблазнить себя я, конечно, не дам, но вот потешиться над неуклюжими попытками юной женщиной-вамп вполне будет можно. О чем и сообщил Зинаиде, попросив не увольнять Прасковью во время моего отъезда. Моя экономка только лишь тяжело вздохнула и недовольно покачала головой. Было видно, что со мной она не согласна.

— Воля ваша, Василий Иванович, — сказала она сурово, — можете ее оставить, если желаете, можете потешаться над ней и искушать судьбу. Да только я все равно вашей супруге все расскажу. Пусть тогда она ее выгоняет, если вы не хотите. Так будет лучше.

И с этими словам она ушла, резко толкнув дверь. А та, неожиданно распахнувшись, врезалась прямо в лоб Прасковьи, что караулила с той стороны. И это вывело из себя мою главную домработницу:

— Ах, ты еще и подслушивать! — гневно воскликнула она на девушку и наотмашь, не щадя ладони, хлестанула той по лицу. И Прасковья, распрямившись, ухватилась за отшибленное, наливающееся кровью место и из ее глаз брызнули слезы. Но при этом так призывно зыркнула на меня, что прям захотелось броситься на помощь и защитить ее от насилия. Черт! А Зина-то права! Выгонять ее надо, пока не поздно! От таких баб одни проблемы. И поняв это, я незамедлительно дал свое согласие на расчет девушки. Моя суровая экономка не стала медлить, тут же вручила девушке заработанный рубль и, больно ухватив за локоть, выставила возмущающуюся девушку за дверь. Что ж, по крайней мере, я теперь могу быть спокоен. Но едва Зина вошла обратно, я у нее спросил:

— А не слишком ли ты жестоко с ней обошлась?

— Ничего, перетерпит, — уверенно ответила она. — Пусть привыкает. А там вообще-то мой муж к вам пришел. Поговорить о чем-то хочет. Пригласить?

— Приглашай, — снисходительно соизволил я взмахом ладони.

Тем же днем я поехал на работу. Заскочил в НИОКР, где мне обещали показать давно обещанный мотоцикл. Одноцилиндровый двигатель был уже готов, коробка передач тоже, оставалось только все это добро поставить на колеса. Попов говорил, что вроде неплохо получилось. Двигатель на двести кубиков выдавал мощность почти в две с половиной лошадиных сил, что для нынешних времен неплохо.

Они мне его продемонстрировали. На наш обычный велосипед под раму поставили двигатель с коробкой, соединили приводным ремнем с задним колесом. Инженеры были счастливы, директор исследовательского цеха и Попов тоже и они не понимали, чем же я был не доволен. Слишком уж получившийся образец отличался от того что я желал увидеть. Я даже прокатился на нем и он, вроде, весьма неплохо ехал, но все же это было не то. И этот приводной ремень мне особо не нравился. И потому я стал вносить поправки, безжалостно критикуя получившегося уродца.

— От ремня надо отказаться, — брезгливо показал я пальцем на кожаную ленту. — Сделать цепной привод. Обороты двигателя поднять, сцепление сделать на руле, как и тормоз и газ. Запуск двигателя сделать через кикстартер, так чтобы ногой можно было завести. Амортизаторы на заднее колесо обязательно, на переднюю вилку тоже. Амортизаторы, кстати, нам тоже надо бы разработать. Либо газовые, либо масляные. Я вам потом нарисую как они должны выглядеть и работать. Правда вот с уплотнениями, я думаю, будет проблема. Гм, что еще…, ах да, велосипедные колеса здесь никуда не годятся. Нужны шире и с протектором. Ну и посадку сделайте поудобнее, так чтобы и центр тяжести был ниже.

Главный инженер спешно записывал все мои замечания в блокнот. Возражений с его стороны не последовало, только на мою последнюю фразу он добавил:

— Тогда раму надо будет переделывать.

— Переделывайте, — разрешил я. — Есть у кого блокнот?

В ту же секунду мне подсунули требуемое под руку. Карандашом я набросал примерный вид того, что я хотел видеть. И хоть я художник аховый, но основную мысль передать сумел. Требуемый мотоцикл должен кардинально отличаться от того, что мне продемонстрировали. Тут же сделал набросок и амортизатора, пояснил, как он должен работать.

— А что же тогда с этим делать? — риторически спросил Попов, не требуя ответа. Понимал какая участь ждет опытный образец. Загоняют его в хвост и гриву, выработают ресурсы двигателя и коробки до предела. И я так же думал, но пришла мне в голову одна идея.

— А знаете что, Сергей Сергеич. А пусть у нас вместе с мотоциклом будет выпускаться еще и мопед. Наш образец как раз подойдет для этого, надо только сделать цепной привод, поставить обратно педали, да управление газом и тормозом вынести на руль.

— А что такое мопед? — спросил меня один из присутствующих.

Как бы им объяснить? Я в задумчивости нахмурил лоб и через несколько секунд выдал сам для себя неожиданное объяснение:

— Мопед — это мотоцикл педальный. Там не нужна коробка передач, завод мотора происходит после разгона по велосипедному. Конструкция предельно проста. Наш образец почти идеально подходит под это описание. Переделки минимальны. Да и стоить такой транспорт будет существенно дешевле мотоцикла. Таким образом мы сможем получить дополнительный доход. Получим клиента из разных слоев. Кто-то сможет купить дорогой мотоцикл, а кто-то сумеет наскрести денег на относительно дешевый мопед.

Мои идеи тщательно зафиксировали, уточнили некоторые детали и я продолжил:

— А еще вдогонку можно сделать моторикшу. Это тот же мопед или мотоцикл, но только с небольшим фургоном за спиной. Таким, чтобы он был удобен для мелких торговцев. Думаю, что такой вариант имеет право на жизнь и вполне сможет найти своих покупателей. Как вы считаете?

Среди собравшихся нашелся кто-то из несогласных. Сказал, что для простых лавочников сей агрегат будет слишком дорог и хозяин вряд ли пойдет на такое приобретение. У него всегда есть лошадь с телегой, которая и притащит все что надо. Возможно, в его словах была правда. Но пока мы не попробуем мы и не узнаем. Тем более что изменения в конструкцию будет не очень-то и большие.

На том и порешили. Мопед мне пообещали выкинуть на рынок уже в течение месяца, а вот с мотоциклом, похоже, придется подождать до весны следующего года. Слишком уж много изменений, не успеть нам до конца сезона. Потому осень и зиму мы запланировали на доводку продукта до ума. Поднимем обороты у двигателя, попытаемся увеличить его мощность и ресурс, пошаманим над карбюратором. Попробуем так же сделать двухцилиндровую версию движка и попробовать его в деле. С коленвалом обязательно будут проблемы, подходящих станков у нас нет, и потому придется их заказывать на стороне. Возможно, что даже за границей. Чувствую, что и коробка передач преподнесет нам сюрпризы. Не может она просто без этого, обязательно что-нибудь случится. Либо сломается самым неожиданным образом, либо выявится какой-нибудь значительный недостаток, вроде вибрации на высоких оборотах. Эх, много работы нам предстоит, многих людей приходится подключать. Наши инженеры и так уже работают на пределе возможностей, часто задерживаются на работе, Валентин с ними рядом днем и ночью. Устают сильно, но и деньги зарабатывают очень приличные. Я не жадный, за задержку на рабочем месте по производственной необходимости плачу по полуторному тарифу. Чем люди и пользуются. Особенно Валентин. Тот уже себе и зубы новые вставил, и гардероб обновил, и дом новый присмотрел для покупки, и велосипед наш по себестоимости прикупил. Ездит сейчас на работу на двухколесном коне как белый человек на зависть всем мужикам. И грозился еще, что и один из наших первых мотоциклов приобретет, самый что ни на есть дорогой. Благо средства позволяют.

А что по поводу кадрового голода… — надо будет что-то с этим думать. Уже сейчас мы серьезно подчистили Санкт-Петербург, выгребли многих свободных инженеров, химиков и людей, понимающих в природе электричества. И подчистили довольно легко, люди либо приходили сами, либо их приводили наши работники. И устраивались к нам на работу довольно легко и никто нам скандалы не устраивал, ибо зачастую эти ценные кадры не были связаны никакими договорами. И виной тому был…, как это ни банально, кризис. Так, по крайней мере, пояснял мне Попов. Я здесь уже три года, появился перед самым началом застойного периода и потому я просто не догадывался, что начинаю работать в такое неудачное время. Мне не с чем было сравнивать, у меня не было видения ситуации в промышленности прошлых лет. И потому о свалившемся на мир кризис я узнал лишь спустя продолжительное время из газет, что разводили население на истерику и от нашего генерального директора Попова, который и просветил меня по этому поводу. Ну, что ж, нам повезло, что мы начали работать с канцелярии, служащие со своих мест пачками не увольнялись, и работа у них была всегда. Они всегда работали с бумагами, кропали записки, доклады и отчеты, оформляли документы и прочее, прочее, прочее. А там где работа с бумагой, там и наши кнопки-скрепки очень весьма кстати. Ну а потом мы слегка встали на ноги и смогли воспользоваться кризисным явлением, с легкостью находя ценные кадры. Теперь же, ситуация немного изменилась. Мы выбрали свободный лимит и нам стало не хватать людей. У меня был серьезный разговор с Поповым об этой ситуации. Что делать? И он предложил мне правильный выход — нам следовало выращивать собственные кадры. Искать сметливых молодых людей и обучать, обучать, обучать. Вкладывать в них деньги, холить и лелеять, гладить по шерстке и делать все для того чтобы те, обучившись и приобретя навыки, не сбежали к конкурентам. Я все понимал, это просто такая необходимость, но, блин, как же это получается долго и дорого. Я человек хоть и не жадный, но представив себе, во что нам это выльется, помрачнел лицом. Попов меня долго увещевал, уговаривал, приводил логичные аргументы, которые мне было нечем бить. Он был прав, тысячекратно прав. И нам от этого никуда не уйти. И потому, скрипя сердцем, я был вынужден согласиться. Дал ему разрешение на такой подбор кадров. Но тут же, вспомнив советский опыт распределения кадров, выдал нашему генеральному дополнительный рецепт — нам следует привлекать к работе толковых студентов старших курсов, платить им дополнительную стипендию, с той целью, чтобы те, выпорхнув из родных пенат, осели в нашем производственном гнезде. Так будет и быстрее и гораздо дешевле. Попову идея очень понравилась. На том и порешили и, хочется надеяться, что наше решение правильное.

А что же до рабочих специальностей… Мы и так уже обучаем людей, отправляем их на курсы по нужным нам профессиям и обучаем на местах по мере возможности. Тоже, между прочим, недешевое удовольствие, приходится оторванным от производства рабочим платить стипендию. Хоть и вполовину от их заработка, но все же это было очень дорого.

Жаль Мишка в отъезде. Его нет уже несколько месяцев и все дела тут контролирую я. Ну, то есть не особо-то и контролирую, Попов с Мендельсоном и Моллером справляются и сами, но вот направление вектора развития задаю я в полном одиночестве. А без Мишки мне тут не просто. Пришли тут ко мне не так давно наши инженеры по электрической части, притащили свое детище, что заняло почти всю демонстрационную комнату, да и включили его в сварганную наспех розетку. Похимичили над настройками массивного ящика и радостно протянули мне трубу микрофона:

— Вот, — с восторгом вымолвил мне самый авторитетный товарищ. — У нас получилось.

Что ж, проект «Радио», оказывается, не умер. Мишка был в отъезде и пристально следить за ним стало некому. Я, в силу своего дилетантского понимания, пристально наблюдать за ними не мог, не мог их направлять и указывать на ошибки, а потому все было пущено не относительный самотек. Мишка, правда, перед своим отъездом раздал некоторые ЦэУ, но этого было явно маловато, ко мне часто приходили консультироваться и интересоваться моим мнением. А я, ничем, кроме как общих знаний помочь им не мог. И вот теперь сюрприз. Работающий образец голосового радио у нас, оказывается, был готов.

— Можно говорить? — спросил я недоверчиво. Слишком уж сомнительно все выглядело. Несколько здоровых шкафов с массивными ручками регулировки не внушали доверия. На вид выглядело так, словно студент-недоучка решил сделать что-нибудь на скорую руку. Никакой эстетики, одни голые ребра теплого металла, провода наружу и надсадное гудение трансформатора.

— Да, Василий Иванович, можно, — разрешил мне старший инженер.

Я критически осмотрел трубу микрофона — его явно позаимствовали от телефонного аппарата.

— А динамик где? Откуда звук будет идти?

— Громкоговоритель висит над воротами, — пояснил инженер и уже с нетерпением, едва ли не пританцовывая, добавил, — ну, говорите же уже…

Я прочистил горло, оттянул тугой ворот сорочки, покосился на человека сидевшего за самым громоздким ящиком и, набрав воздух в легкие, громко произнес:

— Раз, раз, проверка…, проверка, — затем задумался на секунду и громко добавил, — А ну-ка Валентин, бросай свой молоток и бегом в управление. В бухгалтерии тебе премия начислена. Чек у них забери. И немедленно, а то на тебя уже целую неделю ругаются.

И отложив микрофон в сторону, быстро прошел к окну, из которого было хорошо видна наша прицеховая территория НИОКРа. Забавно было видеть, как люди в недоумении крутили головами, искали откуда шел звук. Некоторые правильно назначили виновницей странную черную тарелку под самым коньком крыши. А Пузеев, работавший под открытым небом, прямолинейно следуя полученной инструкции, отшвырнул в сторону кувалду, прикрикнул на своего нерадивого ученика и, придерживая кепку, припустил в сторону проходной.

— Ну, как? — с горящими глазами спросил меня старший. — Правда, здорово?

— Замечательно, Игорь Андреевич, это просто замечательно, — радостно поддержал я его порыв, потрясся его за узкие плечи. — Это просто восхитительно. Вы сделали настоящий прорыв в науке! Ваши имена теперь навсегда останутся в анналах. Но скажите мне, было сложно, да? Хотя я и сам это понимаю, такой объем работы…

— Да уж, весьма не просто, — обалдело ответил инженер. — Но, нельзя отметить большой вклад Михаила Дмитриевича, нам он очень помогал. Ему бы самому заняться этим делом, у него такой талант. Мы очень долго бились над диодом, никак у нас не получалось, а он пришел, нам все объяснил, указал на ошибки… Жаль, конечно, что он уже весьма состоятельный господин, из него бы отличный инженер вышел.

Я улыбнулся. Знали б они откуда у Мишки этот талант. Это не предвидение и не глубокое понимание природы электрики — это простая память. Знал Мишка как должны были выглядеть те или иные вещи, знал, как должны были они работать, вот и все. Всю главную работу у нас сделали все-таки наши инженеры — им вся честь и хвала. Это они кропотливо, день и ночь перебирали различные варианты, подбирали необходимый материал и ставили бесчисленные эксперименты. Кстати, очень удачно Мишке вспомнился гетинакс — прессованный карболит со слоями бумаги. Весьма пригодился новый материал нашим электрикам. Ну, а где изобрелся гетинакс, там и текстолит подоспел — по сути тоже самое, только вместо бумаги используют ткань.

— Послушайте, — сказал я, наблюдая как рабочие продолжают разглядывать тарелку репродуктора, — а у нас граммофона поблизости нет?

— Есть, как же не быть.

— Тогда, тащите его сюда немедленно. Сейчас мы дискотеку-пятиминутку устроим. Порадуем народ.

Граммофон притащили довольно быстро. Споро завели тугую пружину, положили толстую и тяжелую пластинку и аккуратно поставили иглу. А я, засунув микрофон в трубу музыкального аппарата, скомандовал:

— А ну-ка включай свою шарманку заново.

И человек, сидящий за самым большим ящиком, щелкнул переключателем. И черная тарелка под коньком крыши ожила заново, оглашая окрестности душевным женским напевом. Приказав не останавливать трансляцию, я, прихватив с собою старшего из инженеров-электриков, спустился вниз, встал под тарелкой репродуктора и внимательно вслушался в песню. Слушал долго, не шевелился, соображал. Потом, махнув рукой, потребовал остановить передачу, и когда она прекратилась, у старшего спросил:

— Послушай, Игорь Андреевич, а я что-то не понял. Неужели трансляция идет по проводам? Не по эфиру?

— Никаких проводов, Василий Иванович. Все по-честному. Приемное устройство стоит у нас в лаборатории и уже от него идут провода на громкоговоритель.

— И как далеко вы можете передавать сигнал? Не проверяли?

— Пока на несколько верст, не далее. Но если понадобится, то мы сможем сделать более сильный передатчик. Правда, с лампами беда, очень уж у них ресурс маленький. Часто и нескольких часов не могут проработать. Мы ищем пути решения проблемы, но пока не слишком удачно. Вся надежда на Михаила Дмитриевича, может у него найдутся кое-какие идеи.

Я удовлетворенно кивнул и замолчал, вслушиваясь в песню. Даже прикрыл глаза, сосредоточившись. Потом, услышав все что надо, открыл глаза и кивнул на громкоговоритель:

— Ты слышишь что-нибудь?

Тот недоуменно сдвинул брови, подумал несколько секунд и неуверенно помотал головой.

— Вроде ничего такого. Все хорошо же было?

— Да, хорошо, но явно недостаточно, — ответил я. — Звук слишком уж грязный, хрен поймешь, о чем вообще была песня. Черт его знает, что в этом виновато… Может микрофон от плохого телефона или же репродуктор несовершенный, я не знаю. Может дело в чем-то другом и вот это тебе, Игорь Андреевич, надо исправлять. Надо сделать так, чтобы пластинки через радио играли с минимальными искажениями, а лучше вообще без них. И еще, мне не нравится, что для нашей музыки мне пришлось ловить звук микрофоном. Должно быть по-другому.

— Как? — навострил уши поникший было инженер. Я его понимал, никому не нравится выслушивать суровые замечания.

— Теперь вам придется сделать электрический граммофон. Понимаешь? Без пружины, без трубы, такой чтобы в розетку сунул и пластинка сама пошла крутиться, а звук шел бы через динамик. Но плюс к этому, вам надо будет придумать штекер — некое соединительное приспособление, через который звук от граммофона по проводам шел бы напрямую к радиопередатчику. Это избавит от значительной массы искажений, и наш приемник сможет передать звук более или менее четко. Что еще…? Ах да, послушай…, я тут подумал, а может тебе вообще за новый принцип воспроизведения звука взяться? — пришла ко мне вдруг шальная мысль.

— Ну-ка, ну-ка? Что за принцип? — встрепенулся Игорь Андреевич.

Я сдвинул брови, вспоминая старый фильм. Как же он назывался… «Секретный фарватер» что ли? Не суть. Главное, что я вспомнил оттуда момент, когда доктор на немецкой подводной лодке носил в своем медицинском саквояже портативный магнитофон и тайком записывал важные разговоры. Но и это не самое главное. Самое интересное в этом моменте было то, что вся запись велась не на лавсановую магнитную ленту, а на самую обычную стальную проволоку. И это знание нам давало возможность сделать самый ранний магнитофон, опередивший свое время не на один десяток лет. Да и принцип-то работы сравнительно прост — катушка намагничивает пробегающую мимо проволоку, перенося на нее звук, а затем наоборот, считывает с этой же проволоки магнитные поля, преобразуя их в электрический сигнал, который потом и превращается в звук. Очень, кстати, хорошая игрушка будет для богатых людей, лишь бы с размерами не промахнуться, сделать все как можно более компактнее, да и для нашей радиостанции магнитофон прекрасно подойдет. Хотя, имея в виду отсутствие миниатюрных двигателей для подобных целей в нынешние времена, наша задача немного усложняется. Придется еще и их изобретать. Блин, похоже, что нашу электротехническую лабораторию придется существенно расширять и искать им где-то помещение попросторнее. Да и людей новых надо привлекать.

— Значит так, Игорь Андреевич, пойдем-ка обсудим мою новую идею, а ты подчиненных своих зови. Я вам все объясню, попробую набросать, как это все должно выглядеть, а вы уж вместе покумекаете, прикинете реально ли это сейчас сделать.

И мы ушли в здание. В течение получаса я им объяснял, что мне хотелось бы видеть, расписывал перспективы и рисовал радужное будущее. Установил крайние сроки для отчета. Будем надеяться, что через год они смогут выдать на-гора хоть что-то подобное. Магнитофон это очень хорошая тема, но, я сам себе отдаю отчет, слишком уж узкий рынок для него получится. И потому, про электрический граммофон тоже забывать нельзя. Он-то, я надеюсь, и будет нашим массовым товаром, основной покупатель который будет жить за границей.

Ну, а пока наши изобретатели размышляли над новым проектом, морщили лбы и уже прикидывали, как лучше всего изготовить необходимые узлы, я встретился с нашим руководителем юридического отдела, Яковом Андреевичем Мендельсоном. Давно я его не видел, он все время пропадал в разъездах. Целыми днями только и делал, что занимался нашими патентами, оформлял их, продавал лицензии, выбивал долги. Под его управлением штат юристов разросся до пятнадцати специалистов, да за границей у него было несколько отделений, в которых работали по нескольку человек. Дело, конечно, затратное, но абсолютно необходимое. Уже сейчас, юристы, работавшие за бугром, приносили нам денег намного больше чем наши отечественные. Оно и понятно, промышленное развитие в России развито в гораздо меньшей степени, покупательная способность население ниже, потому и бизнесменов, способных рискнуть своим капиталом существенно меньше. И ничего с этим пока не поделать. Пройдет еще не один десяток лет, прежде чем моя отчизна достигнет уровня западных стран. И думая об этом, я всегда горько усмехался. Даже в мое время, только и было разговоров о том, что мы отстаем, плетемся в хвосте, необходимо догнать и перегнать и тому подобное. Похоже, эта наша беда, все время догонять и ничего за прошедшее столетие не изменилось. Ну, ничего, дайте только сил нам с Мишкой переломить эту ситуацию.

Так вот, Мендельсон… Яков Андреич с момента нашей последней встречи почти месяц назад опять заметно поправился. Он уже не был тем юношей-тростинкой колеблемый ветром и страхом, теперь это уже вполне солидный мужчина с округлившимся лицом и выступающим солидным пузиком. Взгляд под его круглыми очками давно лишился подобострастия и скромности, а приобрел силу, способную навязывать свою волю и отстаивать свою правоту. Он приобрел опыт, защищая наши интересы перед государством и жестко, без сожаления выбивая долги с попытавшихся нас обмануть. О нем узнали в среде столичных юристов, его имя стало иногда проскальзывать в местных газетах, а работавшие с нами купцы и промышленники стали часто приглашать в гости. Приобрел немалый вес и добился уважения. Он для всех стал совсем солидным господином…, для всех, кроме меня и Мишки.

— Ну, что, Яков, контора пишет? — со смешком спросил я, падая в мягкое кресло в его немаленьком кабинете. Здесь было просторно. Большое окно на всю стену, сделанный на заказ шкаф-стеллаж на противоположной стене и длинный президентский стол с зеленым сукном. В углу стояли ажурные куранты с глупыми пузатыми ангелочками. Яков полюбил роскошь, его кабинет был обставлен гораздо лучше нашего с Мишкой. Мы даже как-то укорили его за растрату, но он, предвидя наше недовольство, достал из ящика стола бумаги и доказал нам, что самые дорогие вещи в его кабинете были куплены на его личные средства. После этого мы махнули на него рукой — жалование у нашего юриста очень приличное, да плюс еще доход с арендованного процента акций. Он может себе позволить любой вид роскоши. Кстати, совсем недавно вот очки себе прикупил в золотой оправе с небольшими брюликами, чем вызвал мою насмешливую улыбку.

— Пишет, Василий Иванович, пишет, — с тем же смешком ответил мне главный юрист. Он отложил в сторону бумагу, которую только что завизировал, дорогую ручку с золотым пером аккуратно уложил в пенал. — Вот, обложился весь документами, передохнуть некогда. Все несут и несут свои писульки, едва читать успеваю.

— Это хорошо, что некогда, — улыбнулся я. — Это значит, что и доходы наши растут, ведь правда?

— Истинная правда, — ответил Яков, бросив на меня смешливый взгляд поверх блестящих очков. — Только ведь, засранцы, платить добровольно ну никак не хотят. Так и норовят обмануть. А нам от этого только работы прибавляется.

— Ну, это понятно. Истомин мне тут жаловался, что он забыл когда в своей кровати последний раз спал. Все время в разъездах, по вагонам мыкается.

— Ну, да. У Семена в последнее время очень уж много работы, это правда. Он хочет вас просить разрешить ему нанять еще людей.

— Если есть необходимость — разрешим, — пообещал я и сменил тему разговора. — Слушай, Яков, ты же помнишь, мы с тобой как-то общались на тему радио? Думали поставить вышку и вещать на весь Петербург?

— Конечно, помню, — кивнул Мендельсон. — А что? Неужели настало время?

— Да, похоже, тебе скоро опять работы прибавится. Наши электроники соорудили-таки то, о чем мы с Мишкой просили.

Яков мелко закивал, показывая, что находится в теме:

— Как же, как же. Не так давно несколько привилегий по их тематике оформлял. Главный электроник, как вы обзываете Игоря Андреевича, весьма радовался получившимся лампам. Говорил, что это очень большой скачок вперед. Я с ним потом довольно много времени провел, описывал все технические подробности для того чтобы правильно оформить привилегию. И теперь там сейчас все темы выбраны, пока патентовать нечего.

— Да я не о патентах, — отмахнулся я от темы, — я о другом. Нам надо организовывать вещание, понимаешь?

— Ну, понимаю…, — неторопливо ответил Мендельсон, поправив на носу сползающие очки. — А что конкретно от меня требуется?

— Надо, Яков, договориться с администрацией города о том, чтобы нам разрешили это дело. Купить землю под строительство башни и оборудования, упросить их на размещение репродукторов в местах массового скопления народа. Договориться с Сименсом о прокладке кабелей и прочего, чтобы у нас не болела голова об электричестве. Может быть, выйти на царя и в его дворцах поставить индивидуальные приемники или же вообще сделать там радиоточку. Если это получится, то будет просто замечательно.

Яков за мной торопливо записывал. Когда поставил последнюю точку, спросил:

— Хорошо, это мы организуем. Все сделаем, только это будет не так быстро, вы же понимаете. Да? А, кстати, что такое радиоточка?

Ну, как мог я ему объяснил. Вроде бы он понял.

— И еще вот что…, — добавил я. — Мы, можно сказать без лишней скромности, совершили маленькую техническую революцию. Радиовещание изменит образ жизни человека, в этом даже можно не сомневаться. И это здорово, но есть одна проблема. Нынешние искровые радиопередатчики невозможно и просто безбожно фонят на всех частотах, а для нас это зло. И мы своим эфиром сможем помешать военным, чему они будет весьма не рады, да и они своей морзянкой будут нам мешать. И потому, пока еще эфир не забит под завязку надо будет протолкнуть в министерство идею распределения частот для военных нужд и нужд гражданских. А в будущем вообще ввести лицензирование частот, чтобы потом не возникало споров между конкурирующими радиостанциями. Процесс это долгий, муторный, но совершенно необходимый.

Я подождал, пока Яков торопливо допишет и добавил, перебивая готовый сорваться с его уст вопрос.

— И желательно чтобы после всех этих оформлений и согласований самые вкусные частоты остались за нами. На первых порах можно будет вообще попробовать застолбить частоты через привилегии. Если это вообще возможно, конечно же.

— Мы попробуем, — пообещал Яков, откладывая в сторону перо. Потом он сцепил перед собой пальцы и, глядя на меня поверх очков, сказал. — Однако чувствую, богатенькое дельце будет. Очень выгодное. Я прав?

— Если грамотно подойти, — кивнул я согласно и мечтательно продолжил. — Нам бы в идеале надо создать свой медиахолдинг из нескольких станций, приемники на три кнопки, настроенные на наши частоты выпускать, да на рекламе зарабатывать. И людям давать новости. Представляешь, Яков, теперь по утрам вместо того чтобы узнавать последние события, обыватель будет не разворачивать за завтраком газету, а включать наше радио. Мы же сможем манипулировать сознанием! А кто владеет сознанием людей, тот владеет миром.

— Как-то зловеще звучит, по-дьявольски, — поежился Яков. В принципе, мое признание его не удивило. Он уже не раз слышал мои измышления на эту тему и в целом он был со мной согласен. Ну и о моих представлениях о мироустройстве и об отношениях с рабочими он был в курсе, так что особых возражений с его стороны последовать не могло. Он лишь деликатно добавил, кивая на воображаемых слушателей. — Вы только про сознание перед другими не говорите, а то все сорвется. Люди вас не поймут, а церковь вообще запросто анафеме предаст.

— Хорошо, не буду, — улыбнулся я. Хотя я ведь и в самом деле мог такое сказануть перед посторонними. Давно уже понял, что мой язык иногда меня подводит. — И, кстати, тоже самое надо бы провернуть и за границей. Хотелось бы и там вещать, но это, Яков, оставим на потом. Через год или два можно будет озаботиться. Сейчас главное это Российская Империя. Сначала Петербург, потом Москва, Нижний, Киев, ну и так далее.

— Хорошо, хорошо. Мы сделаем, как вы просите. Только, предупреждаю сразу, на это могут уйти годы. Сами знаете, с каким трудом в министерствах приживаются новые идеи. А вообще, зачем вам это лицензирование…, как вы их называете? Частот? И тогда уж поясните мне, безграмотному, что такое эти частоты и с чем их наши электроники едят?

Конечно, можно было вещать и на «халяву». Никто над тобой не властен, никто тебя не контролирует. Цензура не в счет, но она через несколько лет серьезно ослабнет, нам надо лишь на первых порах гнать нейтральный эфир, изредка выкидывая подачки для правительства. А после пятого года можно будет активно вступить в борьбу за умы человеков, напористо прививать им наши с Мишкой ценности другого социального мироустройства. Попытаться перетянуть на свою сторону всякого рода социалистов и, глядишь, если и случится революция семнадцатого года, то прокатится она по рельсам нашего мировоззрения. Но тут бабка надвое сказала и без собственной партии и места в думе нам все-таки не обойтись. Но, все же, возвращаясь к проблеме радио… — без лицензии никак нельзя, она нужна хотя бы ради того, чтобы избавиться от помех со стороны военных передатчиков.

— Ты про частоты все у нашего главного электроника выспроси. Он тебе все охотно объяснит и покажет. С ним же и решите на каких волнах нам лучше всего вещать. Я, по правде сказать, в этом деле совсем не силен, вам бы Михаила Дмитриевича дождаться. Но когда он еще приедет…

— М-да, — протянул согласно Яков, доставая из цветастой коробки толстую папиросу. Глянул на меня вопросительно, чиркнул спичкой, неспешно затянулся и выпустил сизое облако в открытое окно. Хозяин-барин, он в своем кабинете. — Михаил Дмитриевич еще нескоро из Америки вернется. Пару месяцев может пройти.

Я удивленно вскинул брови:

— Не понял! А какого черта он в Америку залетел? Вроде же планировал, что после Дальнего Востока обратно вернется. Чего он в штатах забыл?

— Нежели вам Моллер не сообщил? Странно, телеграмма третьего дня пришла…

Бардак… Вчера наш банкир укатил в Германию, на свою историческую родину, для того чтобы открыть там отделение нашего банка. Сначала в Берлине, а затем в Швайнбурге, в городе, где находилось наше предприятие по выпуску подшипников. У нас до сих пор наблюдалась острая нехватка наличности и немцы, чьи личные доходы были больше российских коллег, охотнее вкладывались бы в депозиты и покупали б наши облигации. Конечно, первым делом Моллер хотел открыть отделение банка в Москве — как-никак крупный и богатый город, с крепкой промышленностью и массой состоятельного народа, но я, побеседовав с ним, смог переориентировать его на другое направление. Берлин все же кусок пожирнее будет, да и закрепляться нам там просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы перед самым началом Первой Мировой понабрать там кредитов и разместить свои облигации, а затем воспользоваться послевоенной галопирующей инфляцией и получить чистую прибыль. А Москва никуда не денется, мы к ней обязательно вернемся. Так вот…, Андрея Григорьевича я лично провожал на вокзале и он мне ни полусловом не обмолвился про Америку. Хотя…, сейчас я припоминаю, что в последний момент он о чем-то вспомнил и, высунувшись из тамбура, сунул мне в руку бумагу, а я, спрятав ее во внутренний карман пиджака, тут же о ней забыл, поспешив домой к мучающейся животиком Дашке. Дома она на меня и срыгнула, прямо на лацкан пиджака. И теперь почищенный и отглаженный дорогой пиджак висит дома, а переданная Моллером бумага, надо полагать, находится на сохранении в цепких руках Зинаиды.

— Ладно, забыли про Моллера, — отмахнулся я, подаваясь вперед, и перешел к сути. — Ты знаешь, зачем Козинцев в Америку поплыл?

Яков прищурившись от попавшего в глаза дыма, кивнул:

— Какого-то мистера Жиллета хочет там найти. Вы знаете кто это такой?

У нас в самой далекой тундре знают продукцию фирмы «Жиллет». И каждый первый мужик, и каждая вторая женщина хоть раз в жизни покупали ее продукцию. Обороты на миллиарды долларов в год! И, блин, как бы скрыть от Мендельсона мое неожиданное возбуждение? Постарался, как мог, лишь сверкающие глаза меня выдали:

— Ну да, знаю я заочно одного Жиллета, — нейтральным голосом ответил я. — Неплохие бритвы вроде делает. А неужели Козинцев его покупать поехал?

Яков пожал плечами.

— В телеграмме об этом ни слова. Но денег у Андрея Григорьевича попросил…

— Много?

Нам юрист пожал плечами.

— Я не интересовался. А вообще, у нас в Вашингтоне своя юридическая конторка имеется, там работают два человека. Полагаю, если Михаил Дмитриевич прикупит фирму господина Жиллета, то он обязательно там объявится. Вы можете туда написать письмо. Как раз к тому моменту оно и прибудет.

— Ну, ладно, — махнул я рукой, поднимаясь с мягкого, но скрипучего кресла. — Может и черкану ему письмецо, я подумаю.

А на следующий день, после второго захода в парилку, Мишка меня посвятил в свой коварный план. Эти два китайца, должны были играть роль похитителей будущего «героя» Русско-Японской войны. Они должны были поймать Куропаткина, связать, спрятать в подвале одного из частных домов и потихоньку пытать несчастного, выбивая из него сведения. Не важно какие. Любые. О количестве войск, пребывающих на Дальнем Востоке, их вооружении и довольствии. Номера частей, где располагаются, их состав, кто является командиром, кто у самого Куропаткина находится непосредственно в подчинении, штабную иерархию, вызнать пропускную способность железной дороги и ее узкие места. В общем, попытаться выпытать все, что касалось темы наших восточных границ и готовности наших войск к грядущей войне. Самого Куропаткина в заточении можно будет немного бить по морде, легонько пытать, оскорблять и унижать, но делать все аккуратно, так, чтобы он вдруг не «поплыл» и не раскололся. Не почувствовал себя потом предателем и не стал рвать на себе волосы. Кстати, можно будет его в заточении кормить одним только клейким рисом и соевым соусом, вот уж действительно пытка на русского человека. А еще бороду обрезать самыми тупыми ножницами, чтобы стало ему максимально обидно. Ну а чуть позже, через пару-тройку месяцев заточения он «случайно» сбежит, воспользовавшись безалаберностью «японских» шпионов. И тогда он откроет общественности все коварство восточного соседа и доложит об этом царю. И станет он тогда национальным героем, вынесшим ужасающие условия содержания и многочисленные пытки, но при этом не продавшим отечества. Ощутит на себе всю любовь общественности, которая горячо облобызает его в десна и воскинет на руках до самого неба. А освободившись, Куропаткин должен воспылать жуткой ненавистью ко всему японскому и заразить он этой полезной для нас ненавистью всех своих окружающих… Ну, а наш Император, дав герою орденок за стойкость, можно надеяться, отнесется к произошедшему весьма серьезно и поспешит усилить свое влияние на Дальнем Востоке. Ускорит строительство железной дороги вокруг Байкала, кинет туда все имеющиеся силы. Улучшит снабжение войск и увеличит их численность и глядишь, не случится там у нас кадрового голода и дефицита боеприпасов. Ну, а чтобы никто не забывал о грядущей войне и о японском коварстве, мы будет изредка напоминать со страниц газет. Естественно под псевдонимом Владимира Вольфовича Жириновского, который уже приобрел некоторый авторитет среди читателей. Думаю, можно будет кинуть таким образом несколько пророчеств. Про Цусиму, например и про неожиданную блокаду Порт-Артура. Про то же поражение под Мукденом можно будет поныть. Конечно, Жириновскому не поверят и обвинят ему в предательстве. Но это не страшно, пусть переубеждают общественность через газеты. Глядишь и выльется это во что-то полезное. Обратит общественность свое внимание на какой-нибудь из недостатков. Ах, да. Надо бы не забыть предсказать что корабль, на котором будет находиться адмирал Макаров, подорвется на вражеской мине и сам он погибнет. Как и Верещагин, находящийся рядом с ним. Можно было бы и его лично предупредить и предпринять кой-какие меры, но вот беда — когда, где и при каких обстоятельствах это произойдет ни я, ни Мишка не помнили. А без этого это наше знание будущего исхода будет простым нытьем. А жаль.

— Василь Иваныч, а что потом вы будете с этим делать? — спросил меня рабочий, что перетаскивал на своем горбу трубу будущего миномета.

Я усмехнулся, посмотрел на бородатого мужика и ответил не слишком дружелюбно:

— А тебе не все ли равно?

— Да в общем-то все равно, — пожал он плечами и перехватив трубу поудобнее, добавил. — Слухи ходят по заводу, что вы новую пушку делаете. Вот я и спросил.

— Вот как? — удивился я. — Это ж откуда такие слухи появились? Кто болтает?

— Дык, все, почитай. Все говорят, что вы армейским хотите что-то новое предложить. Это оно, конечно правильно… Только вот, Василь Иваныч, хотите совета? Честно-честно, хорошего совета, у меня брат в армии служил артиллеристом.

Мы шли по цеху НИОКРа вдвоем. Я, минуту назад поймав его за каким-то не слишком важным делом, попросил перенести прообраз будущего миномета в другое место. Мог бы и сам, конечно, но слишком уж грязная штука оказалась, а я весь в чистом. Да и не солидно это…

— Артиллеристом, говоришь? — усмехнулся я и, указав ладонью новое направление движения, подсказал, — В ту дверь заноси…, — а когда зашли и он положил трубу миномета на стеллаж рядом с другими изделиями, осмотрел его внимательно. Мужику было под сорок лет, с аккуратной бородой с небольшой проседью и морщинистыми, внимательными глазами. Левая бровь когда-то раньше была разбита и неаккуратно заштопана, и теперь она ломаной линией рисовала что-то наподобие вечно застывшей молнии. А ладони у мужика как лопаты, широкие и жесткие. И мозоли такие, что об них можно папиросы тушить — не почувствует. Рабочего мой осмотр не смутил, он стоял прямо, ждал. — Ну что ж, давай свой совет, — разрешил я, и мужик, покряхтев для солидности и огладив бороду ладонью, деловито начал:

— Так вот, Василь Иваныч, мой брат долго в артиллерии служил. Я ему как-то рассказал, что вы тут мастерите, а он мне и говорит, что у вас странная пушка получается. Неправильная. Ствол слишком короткий и тонкий, а казенника с затвором вообще нет. Как вы снаряды будете совать? И с лафетом вы, что будете делать?

Я кивнул согласно, сдерживая саркастическую улыбку и подтверждая его слова и этим сбивая с толку.

— Ну и? Это я и сам знаю прекрасно. А совет-то какой будет?

Тот крякнул немного растерянно, не ожидал, что я так легко соглашусь с его разгромными выводами.

— А вот такой совет, Василь Иваныч. Вам бы моего брата позвать, он вам поможет в этом деле. Вы же неправильно все делаете, стрелять эта пушка будет незнамо как, а ствол у вас взорвется, только людей погубите. Только одни проблемы от нее будут.

Я молчал и смотрел на него сверху вниз. С легкой ухмылкой, даже немного снисходительно.

— Тебя как зовут-то? — с насмешливым прищуром спросил я, опять сбивая мужика с толку.

— Петр я, Кузнецов, — ответил он немного растерянно.

— А брата твоего?

— Федором кличут.

— А в артиллерии кем он служил. Что кончал?

— Дык, при пушке он был, снаряды подносил. Я же говорю, вам бы у него посоветоваться, у него опыта много. И он говорит, что не будет ваша пушка стрелять. Разорвет ее к чертовой матери после первого же выстрела.

Я кивнул согласно.

— Разорвет, это точно, — подтвердил я его слова, но не стал вдаваться в объяснения. Не его это уровень компетенции, да и вообще… Кто это у нас такой болтливый оказался, а? Об оружии будущего знало от силы человек пять и то только самая верхушка. Те же, кто пониже в должности знали лишь часть необходимого. Труба вот, изготовленная… Как по ней можно понять, для чего она предназначена? Да и как по ней можно что-то понять, если это на самом деле простая труба заглушенная с одного конца? Попробуй, разгляди там внутри ударник. Кто ж у нас болтун такой?

— Послушай, Петр, а что по поводу этой пушки народ говорит? — обратился я к рабочему, который немного растерянный стоял и ожидал моих дальнейших слов. — Откуда вообще слухи эти пошли?

На что он лишь пожал плечами.

— Да разве ж это секрет? Все знают, что вы японцам по сусалам надавать хотите, вот и придумываете свою пушку, чтобы, значит, сподручнее было. Оно дело, конечно, правильное, но уже больно неграмотно все сделано. Разорвет ствол, ей богу разорвет. Беда будет.

— Гм, значит не секрет… И что, действительно все думают, что я с японцами воевать собираюсь? Прямо так и говорят?

— Ну, не так, конечно, — поправился мужик. — Но говорят, что вы японцев отчего-то сильно невзлюбили, вот и придумываете всякие штуки, чтобы им сподручнее было кишки выпускать.

— Какие еще штуки? О чем еще говорят?

На этот вопрос Петр лишь пожал плечами.

— Не знаю, но все говорят. Но вы не волнуйтесь, Василь Иваныч, мы все с вами. Мы не проболтаемся.

— Угу, — угрюмо промычал я, кивком отправляя рабочего вон из комнаты. — Не проболтаются они, как же…

Кто ж это такой у нас болтливый оказался? Я оперся руками на стол, невидяще уставился на будущий миномет и погрузился в раздумье. Перебрал в уме всех, кто так или иначе касался этой темы, всех передумал и никого не вычислил. Вроде бы и не мог никто проболтаться, всех я серьезно предупреждал и все прониклись ситуацией, а все же. Попов не мог, он как никто понимал всю глубину ситуации, директор, что заведовал цехом НИОКРА тоже. Инженеры, что вычерчивали трубу и мины… Гм, может быть, но мне не очень в это верится. Скорее всего, тут виновата сама обстановка. Слишком уж много проектов собралось под одной крышей. Тут у нас и химики, тут же и электрики, станки для своих нужд мы тоже тут придумываем и воплощаем в жизнь и тут же мы занялись разработкой оружия. Слишком уж много народа варится в одном котле, а дураков здесь нет. Достаточно одной случайно оброненной фразы и народ сам уже все додумывает. Видимо так было и в этот раз, кто-то где-то случайно обмолвился, где-то случайно подсмотрели и вот, родилась правильная версия об артиллерии. Да и я хорош, вместо того чтобы сделать все правильно и позвать кого-то кто был причастен к производству миномета, попросил первого встречного перенести образец. Надо бы вывести производство наших смертоносных изделий в другое, более уединенное место.

С производством опытного образца миномета все шло хорошо. Благо ничего сложного нет. По моим знаниям инженеры довольно быстро организовали мне несколько образцов разного калибра, придумали удобные треноги и… попробовали сделать приемлемые прицельные приспособления. Но с этим у них получился небольшой затык. Для того чтобы знать на какую длину пойдет мина при определенном угле возвышения надо было знать массу самой мины и мощность вышибного заряда. А с этим у нас пока проблемы. Взрывчатка попросту не продавалась. То есть нельзя было просто придти в «магазин» и купить себе пару фунтов «вон того динамита чтобы рыбу глушить». Это не патроны и не пистолеты, что в данное время продавались совершенно свободно. Здесь все серьезнее. Бесконтрольного обращения взрывчатых веществ в данное время не существовало, иначе у бомбистов и разного рода радикалов не было бы никаких стеснений. А значит, приобретать мелинит для наших нужд придется у армейцев. Мендельсон с Поповым сейчас отрабатывают эту тему, ведут переговоры. Они пытаются заинтересовать военное министерство нашим новым изобретением и получить разрешение на изготовление опытного образца. Не знаю, как долго им понадобится времени, но, чувствую, что немало. Пока маховик бюрократии сделает нужное количество оборотов, пока новым видом оружия заинтересуются действительно нужные люди… В общем, надеюсь, у нас получится провести испытательные стрельбы до окончания лета. Но чуть позже, вечерком, валяясь на диване и усыпляя Дашку, понял, что перемудрил сам себя. Для пробных стрельб нам взрывчатка не особо-то и нужна. Для вышибного заряда вполне подойдет обычный порох, ну а для массы муляжа можно использовать все что угодно. Например, тот же песок. А это значит, что первые стрельбы можно организовать довольно скоро. Вылить из чугуна корпуса мин, снарядить порохом, добавить до массы песка, подобрать взрыватель и развлекаться, стрелять до полного отупения. А потом, когда у нас появится взрывчатка, организовать стрельбы для военных, попытаться их заинтересовать.

А вообще переводить экспериментальное производство минометов в отдельно стоящее помещение просто необходимо, хотя бы по технике безопасности. Там же будет работа со взрывчаткой, с порохами и не дай бог рванет по недосмотру… Никогда себе не прощу случайно потерянные человеческие жизни из-за своей лени и наплевательского отношения. Как я потом вдовам и детям в глаза смотреть буду? Что я им скажу?

А что по поводу бюрократических проволочек, то можно сказать, что они в это время тоже были и не мало. Мендельсон, что по моему поручению атаковал министерство по поводу идеи распределения частот, застрял на самом начальном этапе. Он подготовил все необходимые документы, написал прошение и, зарегистрировав его, принялся ждать отклика. Минула осень, почти прошла зима, а ответа до сих пор не пришло. И неизвестно, как там вообще отнеслись к нашей идее. Даже само наше изобретение в области радио пока что никого из армейских и флотских не заинтересовало. Флотские так те вообще были увлечены только искровым передатчиком Попова и ничего другого замечать не желали. И хоть мощность его прибора была невысока, всего-то четырнадцать морских миль, но они и этим были довольны. Изобретателя радио флотские любили — возвели его на пьедестал и любовались профилем. Выделили ему солидные средства на дальнейшее развитие изобретения. А мне было обидно. Мы соорудили такую замечательную технику, способную существенно помочь нашему флоту и армии, а нужные люди ее не замечают. Хорошо хоть в администрации города чиновники оказались чуть расторопнее. Они выдали нам разрешение для нашего вещания, продали нам клочок земли под строительство передающий антенны и помещения для оборудования. И сейчас наш главный электроник под кураторством Мишки колдовал над техникой, повышая ее надежность и дальнобойность. Наши инженеры думают, как возвести стальную вышку на целых сто пятьдесят метров, рисуют чертежи, рассчитывают нагрузки. Хотели сделать что-то наподобие Эйфелевой башни в уменьшенном варианте, но я решительно запорол их проект. Не практично это, металла уходит очень много, а за красотой мы не гонимся. Существуют варианты гораздо экономнее. Например, вариант с тросами, что удерживают вышку в вертикальном положении и не дают ей упасть, очень хорош. Материала уйдет гораздо меньше, да и самих тросов хоть… гм, много, в общем. Опять же, надо бы прикинуть, возможно ли наш литейный заводик настроить на выпуск профильного проката, уголков различных, балок, швеллеров и прочего. Я пока ничего по этому поводу сказать не могу, не силен в этом деле, но поднапрячь спецов можно. Пусть прикинут, во что нам встанет данная модернизация и вообще стоит ли игра свеч. Или же на будущее присматривать себе новый литейный завод, что потребует минимальной модернизации под мои хотелки.

И еще раз возвращаясь к нашему миномету…

Как вечером, развлекая пухленькую Дашку, играя с ней в козу рогатую и надувая щеки, щекотал ее пузико, я, ни на миг не упуская из головы проблему со взрывчаткой, вдруг подумал: «а при чем здесь, собственно, миленит?». Когда мы его еще сможем достать? Сколько еще времени пройдет неизвестно. А ведь я прекрасно помнил, что уже в Первую Мировую Войну в качестве начинки снарядов будут использовать самый настоящий тротил. А это значит, что где-то приблизительно в наше время он уже должен быть известен. И эта мысль меня настолько поразила, что я вдруг замолчал и застыл на несколько секунд, не отпуская Дашку на пол. Маришка, с умилением наблюдая за нашей игрой, обеспокоенно спросила:

— Чего ты? Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — ответил я, когда отвис. Посадил дочку на пол, задал ей направление движения. — Давай, ползи к маме. А я отлучусь, мне позвонить надо.

Я ушел к себе в кабинет. Упал в кресло, пододвинул к себе телефон, поднял трубку. На том конце ответила оператор. Душевным голоском спросила:

— Номер, пожалуйста.

— Барышня, десять пятнадцать, пожалуйста.

Прошла долгая минута, прежде чем мне ответил тот же волшебный голос:

— Номер десять пятнадцать не отвечает. Извините.

— Гм, барышня, тогда давайте одиннадцать семьдесят шесть.

На этом номере мне повезло больше. Ответил заместитель нашего главного химика:

— Слушаю, — прозвучал в трубке сонный голос.

— Иван Ильич? — спросил я.

— Да. С кем имею?

— Рыбалко это, — представился я. — Вы извините, Иван Ильич, что отрываю от отдыха, но есть дело к вам.

— Конечно, конечно, — собрался на том конце провода собеседник. — Слушаю вас, Василий Иванович. Я весь внимании.

— Тут такое дело… Мельников, насколько я понимаю, еще в отъезде? Да?

— Да, он в Париже. Обещался прибыть обратно не ранее чем через месяц. А вы что-то от него хотели? Может я смогу вам помочь?

— Гм, наверное сможете, — ответил я, собираюсь с мыслями. — Раз уж Мельникова нет… В общем, Иван Ильич, скажите, вам знакомо название формулы «тринитротолуол»? Вам ничего это название не говорит?

— Гм, дайте подумать…, — попросил собеседник и я услышал в трубку его задумчивое сопение, негромкое шуршание одежды. Наконец он ответил, — К сожалению, Василий Иванович, я об этой формуле ничего не слышал. А что это такое?

— Что ж, жаль, — сказал я негромко и мой собеседник, услышав разочарование, обнадеживающе продолжил:

— Но я не могу все знать. В последние десятилетия произошло столько поразительных открытий, придумано столько новых веществ, что за этим просто невозможно следить. Ну а раз вы говорите, что такая формула уже есть на свете, то я вам ее найду. Я только прошу вас дать мне время. Но по названию уже понятно, что речь идет о нитрировании толуола.

— Хорошо, Иван Ильич, прошу вас, найдите об этом тринитротолуоле все, что только сможете. Любую информацию, любые упоминания. И сами подумайте, как можно будет его нам получить.

— Да, да, Василий Иванович, я обязательно это сделаю. Но чтобы мне было легче осуществлять поиски, не могли бы вы мне подсказать, из какой области применения происходит это ваше вещество.

— Это взрывчатка. Чрезвычайно мощная и весьма удобная в применении. Поэтому прошу вас, пожалуйста, примените все ваши усилия, подключите всех ваших людей, но попытайтесь найти мне этот тринитротолуол. Я вас очень прошу. Это очень важно.

— Несомненно, Василий Иванович, завтра же с утра мы приложим все усилия, — клятвенно заверил меня заместитель Мельникова и я с удовлетворением положил трубку. Если есть хоть какая-то информация по этому тротилу, то она будет найдена. Я в этом не сомневался.

В начале мая тысяча девятьсот второго года в Питере выдалась благостная погода. Солнышко, легкие пушистые облачка, ветерок с воды и теплота… Хорошо и тепло настолько, что хоть загорай на набережной. И вот в эту прекрасную погоду, под ярким солнышком, мы принялись за съемку нашего первого фильма. Сценарий мною был написан, а если по-честному, то содран с одного из фильмов с Брюсом Ли, где он, в одиночку противостоял китайской банде. Роль Брюса у нас исполнял, естественно, Серафим, а на роль его возлюбленной сильно просилась моя Маришка. Но тут я ей жестко отказал, она даже обиделась. Не по нраву мне, что моя супруга будет играть любовь с другим мужиком, пусть хоть и не натурально. Поэтому, сильно поругавшись с ней по этому поводу, я пошел по театрам и отыскал там нескольких смазливеньких барышень, прекрасно подходивших на эту роль. Ну а после небольших проб, определилась та единственная, что будет в засос перед камерой целовать Серафима. Барышня оказалась не то чтобы без комплексов, но довольно таки легкомысленных взглядов. Небольшая любовная сцена ее совершенно не испугала. Ну а на роль предводителя бесшабашной банды и главного негодяя у нас выступил один из неместных мужиков, что работал в одном из заезжих цирков. Работал там грузчиком, разносил реквизит, помогал на сцене и был тайно влюблен в искусство. Не представляю, как Серафим разглядел в нем талант, но однажды он привел его ко мне на знакомство полностью загримированным и приодетым по случаю. Запустил ко мне в офисный кабинет впереди себя, а сам, спрятавшись за приоткрытой дверью, стал наслаждаться эффектом.

— Здорово, дядя, — прозвучал из проема двери сиплый и недружелюбный голос. — Ты что ль тут самый главный? — спросил вошедший угрожающе и уставился на меня с прищуром, уперев руки в бока.

А я, взглянув на него, вздрогнул, и рука моя сама по себе потянулась к трости. Зашедший был опасен. Очень высок, широк в плечах, неряшливый костюмчик бандитского вида, заправленные в сапоги штаны, картуз с треснувшим козырьком и заломленный на затылок, а глаза…, в жизни не видел такой злобы и притягательности в этих бездонных глазах. Они-то и заставили меня заворожено глазеть на вошедшего, а руки шарить в поисках холодного оружия. А потом я заметил хихикающего в дверной щели Серафима и, обретя уверенность и подбавив в голос металла, строго ответил:

— Ну, я тут самый главный. Главнее некуда. Чего хотел?

— А хочу я с тобой, дядя, поговорить серьезно, — ответил он, сдвинув брови к переносице, и сделал шаг вперед, а кулаком звонко ударил себе в ладонь.

— Ну, давай, поговорим, — ответил я, не торопясь отмыкая ключиком ящик стола и доставая оттуда револьвер. Положил оружие на стол, демонстративно сцепил пальцы и, с усмешкой воззрившись на пугающего, спросил: — Так, о чем ты там поговорить хотел?

И зашедший поплыл. Стушевался, глаза его испугались, взгляд ушел в сторону, руки опустились вдоль тела и он, неуверенно кивнув, ответил:

— Это шутка была, не надо оружия, пожалуйста. Денис я, значит, Ванин. Пришел вот показаться, как просили.

Я все понял. Догадался для чего он пришел, поэтому, усмехнувшись, ответил:

— Кто просил, что просил, чего показывать? — не смягчая голоса, требовательно вопросил я и через секунду добавил, — Ну а если пришел, то показывай. Чего сопли жуешь? — и тронул рукоять револьвера, поворачивая ствол в сторону мужика. И со смешком стал наблюдать за полной его растерянностью и страхом. А через добрый десяток секунд, когда тот так ни на что не решился, сжалился над ним, и громко обратился к своему главному актеру:

— Серафим, а ты чего там прячешься? Выходи-ка давай. Это что за шутки такие дурацкие?

И усатый казак, недовольный тем, что его розыгрыш не удался, вошел в дверь.

— Ну вот, Василь Иваныч, вы все испортили, — сказал он, расстроено подкручивая длинный ус пальцем. — А я вам такого человека нашел, попросил его вам показать, на что он способен, а вы…

— А не надо меня пугать, — ответил я, вставая с кресла. — А если бы я всерьез принял его за бандита? Убивать бы пришлось по-настоящему, а потом бы от тела избавляться. Где бы я его закапывал такого здорового?

— Да что вы такое говорите! Это же шутка была. Безобидная, — легкомысленно ответил Серафим, обходя Ванина стороной и протягивая мне ладонь для приветствия. — А вообще, полюбуйтесь, какого талантливого человека я вам нашел. Правда ведь он вас напугал? Только честно.

— Да уж, напугал не то слово, — признался я, заново разглядывая незнакомца. Сейчас он мне не казался таким уж грозным. Ничего бандитского в его глазах не читалась, да и одежда, что висела мятым кулем на его плечах, оказалась самой обычной робой рабочего. Все-таки правильно говорят, что у страха глаза велики. Вот стоял он с виду обычный мужик, чуть выше меня ростом, с небольшим, наетым мамоном. И штаны под этим мамоном, подвязаны обычной веревкой. С виду батрак батраком, только что вместо лаптей старые стоптанные сапоги.

— Вот, Василь Иваныч, познакомьтесь. Это Ванин Денис, в цирке я его отыскал, за животными дерьмо убирал. Проведите ему пробы, пусть он вам покажет на что способен. Я чувствую, из него выйдет отличный актер.

— Ну, это мы еще посмотрим, — ответил я, не торопя события. — В пятницу я устраиваю кастинг, вот пусть и приходит. А вообще, зачем ты мне этот цирк устроил?

— Ну как зачем? Чтобы вы посмотрели на него с натуры. Ведь талантливый же человек, роль главного бандита он исполнит лучше всех. Вон ведь как вы испугались, когда он зашел. За оружие уже хвататься хотели.

— Ага, а как только я надавил, так сразу и пропал образ. Поплыл Денис Ванин как снеговик под солнцем.

— Это он от недостатка опыта, да и оробел чутка. Да и сложно держать образ, когда на тебя смотрит зрачок револьвера. А он ведь знал, кого пугать собирался, я ему все о вас рассказал. Вот и струхнул слегка, так ведь Денис?

А Ванин готов был сквозь землю провалиться. Ему было неловко стоять передо мной, особенно после того как продемонстрировал свой талант. Картуз давно был снят в нестриженой лохматой головы и беспощадно мялся в широких ладонях.

— Вы извините меня, ваше благородие, я не хотел, — негромко сказал он и я, недовольно поморщился:

— Какое я тебе благородие? Я чинов и титулов не имею. Для всех я Василий Иванович, запомни. А для своих работников тем более. Для чужих господин Рыбалко.

Мужик кивнул, еще больше стушевавшись. Что-то я совсем его застращал, стоит ни жив, ни мертв, боится пошевелиться, кепку пальцами аннигилирует. Но ничего, пусть терпит — не надо было меня пугать.

— Ну так что, Василь Иваныч? — в очередной раз спросил Серафим. — Берете Ванина? Будете смотреть, как он играет?

— В пятницу пусть приходит, — отрезал я. — И на общих основаниях проходит. И баста!

Ванин пришел на кастинг в пятницу, как я и настаивал. И порвал там всех конкурентов с удивительной легкостью. У мужика действительно был актерский талант и на пленке он смотрелся…, гм…, фотогенично? В общем, хорошо он смотрелся в кадре, перетягивал на себя внимание зрителей. Даже Серафим, просмотрев вместе со мною отснятые метры пленки, отчего-то нахмурился. Видимо никак не ожидал, что сам отыскал себе сильного конкурента. Вот и хорошо, значит, зазнаваться не будет.

Отбор на роли проходил весь день. С самого утра я только и делал что смотрел, наблюдал, разговаривал. Крупное объявление в местной газете привлекло внимание разного сорта людей — и обычных пьяниц, решивших попытать удачу и вполне респектабельных людей, одетых по последней моде. Была и парочка настоящих актеров, мужчина и женщина, что пришли на кастинг просто из праздного любопытства. Я их тоже просмотрел, они мне понравились и, щелкнув их физиономии на фотоаппарат, попросил прийти на следующей неделе, когда будет проходить более тщательный осмотр с пробной съемкой по одному из эпизодов сценария. Но это вдруг их оскорбило и повели себя они как самые обычные бабы-хабалки. Раскричались, замахали руками, обозвали меня глупцом и выскочкой и удалились, громко хлопнув дверью. Я не понял, что их обидело, вопросительно посмотрел на Серафима, а тот лишь махнул на умалишенных рукой и покрутил у виска пальцем. Больше я их не видел.

А на следующие неделе мы устроили пробные съемки отобранным претендентам. И вот тут Ванин показал всем класс. Сыграл на камеру так, что даже я, перевидавший сотни первоклассных фильмов, залюбовался. А потом, когда проявили пленку и устроили детальный просмотр кандидатур, выявилась вся его привлекательность. Он на самом деле притягивал к себе взгляд. Хоть и корчил на камеру злобную рожу, дубасил в приступе наигранной ярости невидимого противника и хмурил брови, а все равно, он был чертовски обаятелен. Вот тогда-то Серафим и погрустнел. Сам-то он уже видел свои кадры и представлял, как он выглядит со стороны. Проигрывал наш казачок своему протеже почти по всем статьям. Лишь несколько вещей было недоступно Ванину — это умение мастерски махать кулаками, ногами и шашкой, и не имел он того рельефного, подкачанного тела и смазливую рожу, на которую клюют девчонки. Вот на это мы и будет брать зрителя. При любой драке в кадре будет наш Серафим рвать на груди рубаху и крутить красивые вертушки. Да целоваться в кадре, как он это умеет. Все бабы будут наши, да и подростки, что потянутся на красивый мордобой, влюбятся в главного героя и не раз и не два будут ходить на наши фильмы. А там глядишь и фотокарточки можно будет с его усатой рожей продавать, и плакаты с карманными календарями. Окупаемость фильма будет зависеть не только от продаж самой картины, но и от сопутствующих товаров. Но это все в будущем, ну а пока мы снимем кино.

На самом деле я не ожидал, что процесс съемки даже такого примитивного фильма окажется настолько кропотливым процессом. Здесь не было мелочей. Надо было учитывать буквально все — от количества подготовленной пленки, освещения и гардероба, до самочувствия актеров и обеспечения их питания. С самого начала я задал высокий стандарт, подозреваю, что мои конкуренты по киноискусству не дойдут до этого еще очень долго. Эпоха становления, что тут сказать, понимание необходимого приходит только с годами. И я один, замахнувшись сразу на многое, со всем просто не справлялся. Не успевал за всем следить и именно поэтому я попросил Маришку мне помочь. Пусть она и не стала актрисой из-за моего категорического отказа, но зато стала помощницей главного режиссера. Очень полезной, кстати, помощницей. Ее способности навязывать свою волю, да плюс суфражистские наклонности очень поспособствовали упорядочиванию процесса съемок. Целый день она ходила по площадке с рупором, организовывала процесс, следила за порядком и ругала нерадивых исполнителей. Мне же оставалось только следить за процессом съемок. И сейчас, в самое пекло, когда солнце стояло в зените, я снимал нашего славного Серафима.

— Так, Серафим, давай! — крикнул я рупор и запустил кинокамеру, направляя ее на угол близлежащего дома. В ту же секунду раздался надсадный рык мотора и на улицу чинно и неспешно выкатил наш герой во всей красе. На сверкающем «Руслане», в кожаной косухе с молнией по диагонали, в шлеме, в крагах и в защитных очках. Газанул, красуясь перед случайным зеваками и срывая заднее колесо в занос, и эффектно вкатился в кадр. Красота. Каких трудов нам стоило научить казака управлять этим монстром лучше и не говорить. Битых два месяца он только и делал, что тренировался одновременно держать равновесие, отпускать рычаг сцепления и поддавать газу, чтобы не заглохнуть. Но зато результат весь на пленке. Молодежь с ума сойдет.

— Так, хорошо, — продолжил я направлять действия Серафима. — Теперь останавливайся, байк на подножку.

Он выполнил указания. Я бы мог и не говорить ничего, наш казак и так все помнит, но мне так было удобнее. Вот он поставил «Руслан» на подножку, стащил с лица очки, шлем, скинул краги и слез с мотоцикла, на ходу расстегивая косуху. Вторая камера наехала на него, взяла лицо крупным планом.

Перед самыми съемками мне пришлось усовершенствовать наши камеры. Сильно уж мне не нравилось их низкая частота съемки и вообще качество получаемых кадров. Все время надо было крутить ручку, а это тот еще геморрой. Рука быстро устает, движется неравномерно и в итоге на мы экране видим дерганную картинку около шестнадцати кадров в секунду. Мне это до жути как не нравилось и именно потому я попросил наших электроников придумать нечто, что избавляло бы нашу аппаратуру от этих недостатков. Они и придумали, поставили самый маленький электродвигатель, что смогли найти и через редуктор и ременную передачу присобачили. И теперь, я получал то, что хотел, картинка была более приятной в просмотре без рывков и дерганий, но зато камеры наши стали просто неподъемными. Их уже нельзя было переносить вручную, пришлось ставить на разборные рельсы и уже по ним ездить на операторской тележке. Все по серьезному.

Серафим наслаждался своей работой. Ему это нравилось. Как лихой ковбой он уверенно подошел к замызганной двери кабака, расправил плечи, хрустнул шейными позвонками и неожиданно с ноги всадил в нее, срывая с петель. Дверь от мощного удара улетела глубоко внутрь.

— Стоп, снято! — скомандовал я в рупор. — Отлично получилось, — и уже к своей супруге, — Пленку на проявку. И, Мариш, готовь людей на сцену, где Серафим вылетает из кабака.

— А сама драка? — недоуменно спросила моя супруга.

— Позже снимем. В павильоне, — ответил я нетерпеливо, беря в руки толстый сценарий в котором помимо текста была нарисована примитивная раскадровка. Что и как в какой последовательности должно происходить, какая картинка должна оказаться на экране. Про раскадровку я вспомнил, гоняя в голове мысли про предстоящие съемки. Все ли учтено, ничего ли не забыл? И очень удачно зацепился мыслью про Терминатора, а потом вспомнил про то, как снимали сам фильм и про режиссера, что держал в руках тетрадь с нарисованными кадрами. И понял, что именно таким приемом голливудские компании облегчали себе жизнь. И ведь действительно, после того как я нашел человека умеющего быстро рисовать, объяснил ему что я хочу видеть и целую неделю простоял над его трепещущей душой, мне стало намного легче представлять, что же я хочу на самом деле увидеть на экране. Да и ориентироваться по сценарию стало намного легче. Вот сейчас в промежутке между этими двумя сценами Серафим должен был в кабаке поиметь жесткий разговор с кабатчиком, набить ему морду, выпытать информацию, а затем, оказаться вышвырнутым вон десятком недовольных завсегдатаев. Но все это можно отснять потом, в павильоне, без посторонних зрителей. А то от зевак никуда не деться, стоят толпой, глазеют на происходящее действо, постоянно лезут в кадр, не понимая, что этим очень сильно мешают и вообще серьезно осложняют работу.

Пленку из киноаппарата вытащил помощник и утащил в стоящий неподалеку фургончик. Там у нас походная лаборатория. Он ее проявит, просушит и зарядит в киноаппарат для просмотра. Необходимо сразу же просмотреть ее на предмет брака и, если потребуется переснять всю сцену. Минут через тридцать я с Серафимом и Маришкой дотошно просматривал полученные кадры и в целом остался доволен. Все было хорошо, пленка не подвела, игра нашего казака оказалась на высоте, претензии были лишь к оператору, то бишь ко мне. Руки бы оторвать за такую работу, то, как все получилось на экране, мне категорически не нравилось. Слишком уж примитивно, не дотягивает даже до уровня самых дешевых фильмов из моего будущего. И я сидел перед натянутым полотном, смотрел на вышибающего дверь Серафима и недовольно хмурился. Не так все должно было смотреться, не так… Дешевенький боевичок получается по меркам будущего.

— Ладно, — обреченно выдохнул я через какое-то время и спросил, отбрасывая к чертям собачьим все внутренние противоречия, — к следующей сцене все готово?

В конце концов, в данную эпоху операторское искусство находится еще в зачаточном состоянии и, если сравнивать нынешние картины с моей первой поделкой, то все выходило не так уж и плохо. Я бы даже сказал, мое творение будет на голову выше всего, что выпускали мои конкуренты.

— Да, все готово, — ответила Маринка. — А мы это переснимать не будем?

— Нет, сойдет. Неплохо получилось.

Мы приступили к следующей сцене. Маринка щелкнула хлопушкой, и массовка из десяти человек под объективом камеры вытолкала казака вон из кабака и высыпала вслед за ним с непреодолимым желание начистить морду под жаркими лучами весеннего солнышка. И здесь по сценарию Серафим должен скинуть с себя кожаную куртку, нательную рубаху и вступить в отчаянный бой со всей бандой выпивох. Сцена драки была поставлена, отрепетирована и вроде бы ничего не должно было произойти, но то ли Серафим поймал кураж, то ли кто из массовки промедлил и не отвернул вовремя морду, но факт остается фактом — поймав красивую вертушку прямо по щеке, бедолага улетел рыбкой к стене кабака, разбрасывая зубы и погружаясь в полете в блаженную нирвану.

— Стоп! — заорал я, срываясь с места. Подбежал к несчастному, повернул голову и услышал стон. Щека быстро опухала, наливалась свинцовой тяжестью, а изо рта текла струйка крови.

— Как он, целый? — обеспокоенно спросил Серафим и стал оправдываться. — Я же вроде не сильно, чуть-чуть только, а он… Он не успел отвернуться. Я ж не специально.

— Знаю, что не специально, — ответил я, поворачивая бессознательную голову. — Принесите воды и льда с полотенцем.

Пострадавший медленно приходил в себя. Открыл глаза, рассеянно оглянулся вокруг и, почувствовав боль в челюсти, застонал, ухватившись ладонью за налитую щеку.

— Ты как? Голова болит? — спросил я мужика.

Тот, прикрывая глаза, медленно кивнул. Хотел было что-то сказать, но, едва пошевелив челюстью, осекся, склонился вперед и выплюнул вместе с кровью и тягучей слюной осколки зуба. Я вздохнул разочарованно. Обернулся, нашел глазами свою супругу и, кивнув на пострадавшего, сказал:

— К доктору его. Пусть осмотрит и если понадобится лечение, то пусть лечит. Расходы на нас пусть пишет.

Маринка кивнула и пошла искать, кому бы поручить это дело. И через несколько минут пострадавший трясся в повозке по пути в больницу. Там его осмотрели, оказали первую помощь и удалили осколки двух вышибленных зубов. Мне из личного кармана пришлось заплатить семнадцать рублей. Деньги для меня, конечно, не очень существенные, но и не малые. Целый месячный заработок обычного рабочего. И вот, после этого случая я понял, что и своих актеров, и ассистентов на площадке надо бы застраховать. Тем более что и своя страховая компания имеется. И таким образом моя страховая стала заниматься и актерами. И наипервейшим делом я заставил заключить договор Серафима и Ванина. Они у меня главные актеры, не дай бог что случиться, так хоть финансово они будут защищены. Ну и кинокомпанию я после недолгих раздумий предпочел застраховать. Если вдруг мои актеры вдруг сойдут с дистанции и не смогут сниматься длительное время, то кинокомпания из-за этого будет терпеть убытки. А это очень нехорошо и потому, придя к совладельцу моей страховой компании и вдобавок к прекрасному управляющему, я закинул ему эту идею. И после долгого обсуждения за крепким чаем и составления договора с ожесточенным спором по каждому пункту, мы довольные пожали руки. Мой совладелец был доволен новым деньгам и направлению, а я прикрытым риском. И чего уж греха таить, дополнительный доход в мою страховую компанию меня тоже очень устраивал. С этого момента любой, кто работает в кинокомпании на обязательных условиях заключал договор со страховой.

Вообще, новые производства плодились под нашим контролем как грибы после летнего дождя. Начиналось все с одного небольшого цеха, потом созрел НИОКР, где сейчас помимо исследований налажено небольшое серийное производство настольных телефонов. Далее появились маленький заводик металлообработки в столице, что был нам жизненно необходим и небольшая компания-посредник по поставке угля. Появились большое складское помещение в портовой зоне, моя личная страховая компания, литейный заводик под Новгородом, который сейчас довольно неплохо развивается. Его основным профилем деятельности, как ни странно, стала выплавка различным мелких деталей из цветмета и их последующее хромирование. Литейный завод работал не только для нас, покрывая защитным слоем хрома части деталей мотоцикла и замков, основную массу заказов он принимал со стороны. Очень уж понравилось населению блестящие и коррозионностойкие декоративные детали. А что до выпуска профильного проката, о котором я когда-то подумал, то спецы, прикинув все расходы, сообщили, что перепрофилировать завод будет стоить очень уж больших денег. Дешевле было бы построить новый с нуля. Так что, этот вариант пока откладывается на неопределенное время. Там же под Новгородом полным ходом идет строительство химического завода, где будут производить фенол и карболит. На данный момент там выбран вручную котлован и залит фундамент. Скоро, когда бетон наберется крепости, будут возводить стены. Оборудование, что Мельников закупал по Европам, обещали привезти ближе к следующему году. Потому еще установка, наладка, обучение персонала… В общем, песня эта долгая, дай-то бог, если мы выйдем на проектную мощность по карболиту к концу следующего года. Опять же, надо что-то придумывать с электричеством. Работа на паровом приводе меня категорически не устраивала. И если в столице Сименс нам пошел на встречу и пообещал в будущем прокинуть в нашу сторону силовые кабеля, то в Новгороде все обстояло совсем печально. Для наших нужд электроэнергию нам никто поставить не сможет. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. И все-таки придется нам там стоить свою электростанцию. Черт, а так не хочется ввязываться в эту историю… Там же, под боком химзавода, будут изготавливать изделия из карболита по заказу со стороны. Тот же Сименс весьма заинтересован в нашем материале и с каждым месяцем просил его все больше и больше. Простой народ пока еще на распробовал карболит, но уже появилось несколько стабильных покупателей, что придумали изготавливать из карболита разнообразные футляры. Для очков, письменных и швейных принадлежностей, для папирос и папиросных гильз. И это хорошо, надо приучать население к новым и удобным материалам. Надо бы нам выпускать еще и различные кислоты для производственных нужд, но это пока терпит. Сейчас, в связи с бушующим кризисом по миру, проблем с покупкой едких веществ не существует. Но это лишь пока. Через несколько лет мы наверняка столкнемся с дефицитом. А если мы сумеем наладить выпуск тротила в больших количествах, то тем более. Для его производства нужны как раз серная и азотная кислоты в весьма немалых количествах. Покупать их со стороны при будущем дефиците станет нам весьма накладно. Лучше раз крупно потратиться, но зато потом не знать головной боли с доставкой. Да и доход дополнительный не будет лишним. Мельников, кстати, когда работал на Тентелевсвком заводе, как раз и специализировался на различных кислотах. Для него организовать процесс ее производства раз плюнуть. Надо только ему правильную задачу поставить и организовывать сразу крупное производство, такое, чтобы себестоимость продукта получалась минимальной.

Что касается зеленки, о которой я когда-то удачно прочитал в википедии, то она худо-бедно, но набирала обороты. Медики оценили ее качество и дешевизну. Но тут, правда, много зарабатывать не получалось, сырье не дорогое, растворить кристаллы красителя и разлить по баночкам любой дурак сможет. Вот у нас и появились конкуренты, отбирающие значительную часть рынка. И повлиять на них мы не можем, ибо патентное право здесь бессильно. Единственное, на чем мы выигрываем, так это на громком названии «Антисептик № 1. Зеленка» и умной рекламе, которую помогает продвигать Мишка. Так название «Зеленка» и закрепилось в сознании врачей, а через них и у обывателей. Для пущей эффективности нам бы следовало запустить целую серию медицинских препаратов и материалов. Таких как йод, перекись водорода, стерильные бинты, вату, марлю, лейкопластыри, жгуты и много чего прочего. Но на наши фантазии пока нет ни времени, ни денег. У нас сейчас главная цель — становление моторного транспорта и химической промышленности. Подшипники вот еще головную боль приносят. Завод во Швайнбурге активно поглощал наши средства, модернизировался и пытался выкинуть на рынок новые виды роликовых подшипников. Туда приезжал Мендельсон, разбирался с патентованием, налаживал процесс в местном юридическом отделении. Старательные немцы с энтузиазмом взялись за дело и спустя некоторое время выдали кучу свежих привилегий нового вида подшипники и на новые станки, шлифующих до зеркального блеска ролики. Наверное, мы разделим производство во Швайнбурге. Часть оборудования вывезем в Россию, в тот же самый Новгород, например, поставим завод и будем снабжать всех желающих в стране доступным и относительно недорогим продуктом. Если так, то опять же все будет упираться в деньги и в опытные кадры. И вот так всегда. Наши с Мишкой неуемные амбиции тормозятся обычным дефицитом наличных денег и уже ощутимым отсутствием грамотных кадров. Моллер за наши аппетиты, наверное, нас уже давно проклял и с досадой вспоминал тот день, когда дал свое согласие стать директором нового финансового учреждения. Банк под его управлением изыскивал любую возможность, чтобы достать наличность для нашей жадности.

И вот, в нагромождении различных производств, возникших за коротких четыре года, еще одним кирпичиком этого пазла стало наше новое производство киноаппаратов и кинопроекторов. И возникло оно от безысходности, ибо аппаратов под мои «скромные» требования в нынешнее время просто не существовало. Купленные в Америке аппараты Эдисона были до винтика разобраны нашими инженерами и переделаны под требуемые характеристики. Где-то что-то подправлено, подточено, заменены ненадежные детали, поставлен электродвигатель и редуктор. Оптику для первого раза трогать не стали, но наши инженеры уже вышли на компанию Цейса и попросили их разработать новый объектив, такой чтобы и фокусное расстояние можно было менять и поток света регулировать. Закупили в Америке еще с пяток кинопроекторов, и сейчас идет их активная модернизация с целью последующей продажи кинопрокатчикам. Хотя аппараты и оказались весьма недешевыми сами по себе, то после нашего вмешательства их стоимость взлетала вообще до небес. И это отпугивало многих мелких и средних прокатчиков. Кстати, шустренько подсуетились французы. Каким-то образом узнав про мои нововведения задолго до выхода фильма, вышли на меня и предложили покупать аппаратуру у них. Мы пока думаем, прикидываем что выгоднее, но судя по всему, дадим им отказ. Не будем покупать у них саму технику, но зато с удовольствием приобретем механическую начинку. А корпуса мы и сами сможем соорудить из того самого карболита. Да и над компактностью поколдуем, а то слишком уж тяжелая и габаритная машинка получалась.

К концу лета мы запустили производство новой картины. Не продолжение «Двух сердец и крепкого кулака», а совершенно новую историю. Тоже боевик, тоже с красивыми драками, но уже без оголтелой городской банды и любви. История была про боксерское восстание в Китае и нашу доблестную армию. Вернее, про небольшой конный отряд, что заблудился при длительном переходе и оказался застигнут врасплох большим отрядом повстанцев. Серафим с Денисом играли двух друзей поручиков, которые после внезапного и подлого нападения, похоронив своих друзей, оторвались от отряда и пошли совершать акт мести. Банальная история, от которой пахнет нафталином, но для этой эпохи сойдет. Для зрелищных сцен со стрельбой и драками лучше идеи и не придумаешь. Сценарий опять написал я, нелепости любезно поправил сам Серафим, а Маришка с вдохновением взялась за организацию процесса. Она же озаботилась костюмами, декорациями в павильоне, подобрала массовку. Все было хорошо, только со злыми китайцами возникла проблема. Кроме наших двух помогаек ни одного азиата в округе и не было. И вот, когда я решил было их попробовать на роли и уже приступил к первым съемкам, как заявился Мишка. Завалился шумно в павильон, постучал сапогами об пол, сбивая грязь, да и подсел рядом со мной на стул, молча уставившись на гримасничающих перед камерой китайцев. А когда я, отсняв дубль, крикнул «Стоп!», пододвинувшись, шепотом спросил меня:

— Ты, Вася, нехороший человек и вообще редиска. Ты зачем их у меня отобрал?

— Чего? — не понял я, оборачиваясь.

Мишка, пододвинувшись еще ближе, почти в самое ухо повторил вопрос:

— Я говорю, ты зачем их у меня отобрал?

— Кого? Ты про китайцев что ли? — догадался я о ком шла речь.

— Про них, про них, — кивнул Мишка. — Я их для особого дела приберег, а ты без разрешения их у меня забрал, да еще на всю страну показать их морды хочешь. Нехорошо так поступать, Вася.

Я мотнул болящей головой и поднялся с места оператора. Раскинул в стороны руки, потянулся, хрустнув хрящами позвоночника. Спина затекает от долгого сидения за этой шарманкой.

— А тебе жалко, что ли? — в ответ спросил я. — У меня тут проблема с азиатами, а ты зажлобился как самый последний кулачина. Нехорошо так поступать, Михаил Батькович. Они ж у тебя ни черта не делают, только слоняются по городу, кабаки околачивают. А у меня они при деле.

— Ты, Вась, меня не понимаешь, — по-прежнему негромко сказал друг. — Моим китайцам светиться на экране ну просто никак нельзя. Нельзя в степени абсолютно. Они мне для важного дела нужны. Причем уже совсем скоро. А твой фильм с их мордами мне рушит все планы.

— О чем ты говоришь? Какие такие планы? Для какого дела тебе они нужны?

Мишка вздохнул. Покрутил головой, ища лишние уши, встал со стула и, кивнув головой в сторону двери, предложил:

— Пойдем-ка, уединимся. Надо пошушукаться. Дело серьезное.

Я пожал плечами. Мы вышли из павильона, зашли в небольшую комнату, где стоял небольшой чайный столик и примус со стальным чайником. Тут же в кулечке лежали ломаные остатки печенек.

— Надо же, варвары, подъели, — беззлобно констатировал я факт уничтожения неизвестными лицами единственного закусона к чаю. — Присаживайся, глотнем по кружечке английского с бергамотом, — и, поджигая спичкой горелку, поставил воду закипать.

А Мишка, присев на стул и облокотившись на спинку, сложил руки на груди и с укоризной посмотрел на меня. Я, присев напротив, поставил на стол два стакана в подстаканниках, ливанул туда крепкой заварки, напоминающей чифирь и пододвинул сахарницу. Ложкой Мишка завладел сам, тщательно обтерев ее об платочек.

— Ну-с, рассказывай, — разрешил я, разливая кипяток по стаканам. — Какие у тебя бармалейские планы на своих китайцев?

Мишка хмыкнул. Не спеша бросил в чай пару кусков сахара, методично застучал ложкой. А затем, отхлебнув, сказал:

— Через полтора года война с Японией.

Я кивнул, показывая, что я об этом помню. По нашему уговору после зимы я должен уехать на Дальний Восток, чтобы наладить там производство нашей колючей проволоки и боеприпасов к миномету. Ну и кое-какие веще туда перевезти — те же самые телефоны, приспособленные к военно-полевым условиям, мотоциклы наши с колясками и без, мопеды и велосипеды. И прочее в таком же духе, чтобы было, что предложить нашим военным уже на месте. Мы понимали, что особо-то в этой войне стране помочь не сможет, но попытаться спасти несколько человеческих жизней стоило. И даже если благодаря нашим усилиям война продлится хотя бы еще на пару месяцев, то это уже будет хорошо. У Японии людские ресурсы не безграничны, глядишь и покатятся их войска обратно к восточному берегу, испытывая недостаток резервов. Ну, это так, всего лишь предположение. Как на самом деле все будет покажет время.

— Про Японию я помню. А китайцы тебе зачем?

— Помнишь наш разговор про Куропаткина? — в свою очередь спросил друг.

— Ну…

— Так вот, Куропаткин до войны должен прокатиться по Дальнему Востоку с инспекцией. Это я помню. Но когда это произойдет, я точно не знаю, но у него остается не так много времени. И, кстати, в данный момент он находится в столице. Понимаешь, на что я намекаю?

— Надо успеть ему морду набить? — со смешком спросил я и Мишка кивнул. — А китайцы каким боком к этому делу?

— Ты что, забыл уже что ли? Мои китайцы будут изображать злобных самураев, что похитят господина Куропаткина, чего тут непонятного?

Я понимающе кивнул. Мишкин план был предельно прост. Похитить главного «торопыгу» русско-японской войны, втайне унизить и подставить Японию с той гнусной целью, чтобы наши на Дальнем Востоке хоть чуть-чуть зашевелились. По слухам и по заметкам в газетах, которые Мишка собирает со всей страны, уже сейчас строительство укреплений в Порт-Артуре значительно замедлилось — правительство экономило деньги. Но эта кажущаяся простота плана таила в себе множество подводных камней и оговорок.

— Ну и скажи, как ты их будешь использовать? Ты с датой определился?

— Надо совершать похищение как можно скорее. В течение месяца. Не ровен час рванет Куропаткин на восток и вспоминай как звали. Дело, в общем-то, несложное. Он хоть и министр, но его с легкостью можно подловить, когда при нем находится самый минимум людей. Например, когда он возвращается из театра.

— У него нет охраны? — удивился я.

— Есть, — недовольно ответил Мишка. — Но я б постеснялся назвать это охраной. Так, сопровождение по статусу. Против неожиданного нападения они ничего противопоставить не смогут.

— Вооружены?

— Конечно.

— Тогда обязательно какой-нибудь дурак стрельнет. Голову на отсечение даю. А вообще, у тебя готов сам план, люди, помещение?

И Мишка на мой вопрос лишь уклончиво качнул головой.

— Только помещение. Я снял на год домишко в Пскове с хорошим подвалом и глухим, высоким забором. Лучше не придумаешь. Но нам и месяца хватит.

— А как ты его будешь в Псков переправлять после похищения? Вся полиция и охранка на уши встанет. Всю столицу перевернут, все дороги перекроют. Все подозрительные кареты досматривать будут. Я уж не говорю про поезда. И на чем ты его повезешь?

Мишка молчал. Крыть нечем. Имелась двупутная железная дорога, но этот вариант отпадает. Переправлять министра своими силами в карете… Дороги до Пскова, как бы это сказать, имелись лишь условные. Набитая телегами и тысячью ног направление было, а не дорога. Конечно, кое-где попадалась мощенная «скоростная трасса», но это лишь кое-где. Я вообще до сих пор не понимаю, как Российская Империя разрослась до таких гигантских размеров при таких ужасных дорогах, по которым более или менее с комфортом можно было перемещаться только зимой на санях. Да и то это было сомнительным удовольствием… В общем, пока довезешь генерала до места, тебя десять раз проверят и пятнадцать раз грохнут. Не-ет, если уж прятать Куропаткина, то только в самой столице или в ее пригородах.

— И что делать?

— У тебя есть похожий дом как в Пскове, но только здесь, в столице?

Мишка мотнул головой.

— По газетным объявлениям надо поездить. А это время. Пока найдешь то, что надо может месяц пройти.

Я согласно кивнул и задумчиво отхлебнул остывающий чай.

— А с людьми у тебя как? Ты вроде бы говорил, что озаботишься этим вопросом.

— С людьми все в порядке. Мои китайцы будут главными актерами перед Куропаткиным. Они будут его пытать, издеваться над ним, допрашивать. Жестко, но аккуратно, чтобы тот не поплыл. Еще есть три надежных человека, что пойдут на нашу авантюру не спрашивая, а потом язык будут держать за зубами. Конечно, заплатить им хорошо придется и за границу отправить на годик от греха подальше.

— Что за люди? Местные?

— Один сам Василий Орленок, а еще двое его людей из охраны. Что я надумал они пока еще не знают, но уверен, что не откажутся от разового дела. Молчать будут, я в них уверен. Эти двое очень сильно подсели на идеологию социалистов-революционеров и, похоже, только и ждут момента, чтобы применить свои силы на какое-нибудь «благое» дело. Узнают, что мы самого Куропаткина пойдем похищать — побегут впереди телеги.

Я поперхнулся чаем. Расплескал его по столу, запачкал брюки. Этого мне еще не хватало!

— Мишка, ты с ума сошел? Нам еще с эсерами связываться не хватало! И они у нас еще и работают?!

И мой друг удивленно пожал плечами.

— Ну, работают. И что? Ребята работящие, ответственные. Революционными идейками только интересуются, на собрание партийных ячеек не ходят. Конечно, кто-то их тщательно обрабатывает, литературку им подкидывает, но это все. Орленок говорит, что их еще не сильно засосало, но в нашем деле эти двое будут участвовать охотно. А потом, мы их в Америку отправим, охранять нашу юридическую контору. И никто не узнает. Так что риск раскрыться через них минимален. У них и семей-то нет, чтобы здесь задерживаться.

— А у тебя Орленок уже все знает что ли?

Мишка кивнул.

— Я с ним намеками поговорил и он понял. А потом согласился участвовать. Его тоже можно потом в длительную командировку отправить. Например, сопровождать по европам нашего главного химика. А то он жаловался, что неуютно ему с крупными суммами в одиночку перемещаться. Охрану просит. Главное, до «кровавого воскресенья» их продержать за границей от греха подальше, а потом охранке не до этого будет.

— Ну, ладно, будем считать что убедил, — поддался я Мишкиным аргументам. — Допустим…, дом мы найдем, людей подключим… А сам план похищения у тебя есть?

— Есть один. Довольно простой, но он обязан сработать без всяких сюрпризов. И людей хватит для этого плана.

— Давай, рассказывай, — потребовал я, подливая в стакан горячей воды. И Мишка, для страховки выглянув за дверь, меня просветил…

Что ж, план действительно был довольно прост. Поймать момент, когда Куропаткин будет проезжать в закрытом экипаже и, подменив или подкупив возницу, увезти его в нужное нам место. А там уже и делать с ним что хочешь, предъявив в качестве убедительного аргумента несколько револьверных стволов. Сопровождающие Куропаткина внутри экипажа сделать ничего не смогут, остается лишь вопрос с внешней охраной. Будут ли они вообще и в каком количестве? Надо бы аккуратно понаблюдать за господином военным министром, узнать, как он привык перемещаться по городу. Ну а потом, пересадить его уже в другой крытый экипаж и увезти без лишних свидетелей куда нам требуется. Ну а китайцы обязательно должны светить своей физиономией и громко бросать фразы на японском, так, чтобы ни у кого из сопровождающих не возникло ни тени сомнения в причастности к похищению японской разведки. С японским языком, правда, была проблема, ибо наши китайцы не знали на нем ни слова. Ну ничего, для того, чтобы бросить пыль в глаза достаточно и того словарного запаса, что я вынес со своих тренировок по каратэ. Счет от одного до десяти, названия ударов, обращение к тренеру и прочую ерунду. Никто их все равно не поймет, но в сознании свидетелей отложится чужестранная и неприятная речь.

— Ну, что скажешь? — поинтересовался моим мнением друг, выжидательно всматриваясь в лицо.

Я неуверенно пожал плечами:

— План вроде бы и не плох, но что-то слишком просто. Все ли учтено?

— Чем проще, тем лучше, — парировал Мишка. — Всего, конечно, не учтешь, но у нас особого выбора-то и нет. Мы с тобой в этом деле дилетанты, вот и будем действовать по-дилетантски.

— А, например, будет у него внешняя охрана из четырех конных, что тогда делать будем? Стрелять их?

И тут Мишка пожал руками. Что делать в этом случае он не знал. Но при любом раскладе сначала необходимо был провести хотя бы минимальную разведку. То есть определить при какой охране перемещается Куропаткин по городу. И вот на этом мы и остановились. Орленок со своими подопечными проследят за наиболее частым маршрутом военного министра и сосчитают охрану, а Мишка займется поиском подходящего дома. Ну а я оказался временно не при делах и потому продолжаю снимать свою синему. Хотя…, к черту эту синему. Весь сценарий полетел к черту. Придется его переписывать и вместо китайских боксеров использовать тему русско-английского противостояния. В Крым уехать на натурные съемки, да и с солнышком там веселее. А может быть Чаплина попытаться за это время отыскать? Или Бастера Китона? Когда они там сниматься начали? Может быть, они уже пытают счастье на ниве кинокомедий?

С Саввой я встретился следующим днем. Приперся он в старый дом, где жил раньше и поймал меня за утренней тренировкой, без которой я уже не мог обходиться. Не размявшись с самого утра, я целый день ощущал себя не в той тарелке. И к моему удивлению он не повел себя, так как обычно, а терпеливо дождался, когда я освобожусь и только потом поздоровался со мной за руку:

— Здравствуй, Иваныч. Рад, что приехал. Честно.

Не похоже на него это. Наглости поубавилось у него что ли?

— И тебе привет. Как дела твои?

— Грех жаловаться, — ответил он довольно и похлопал по внутреннему карману пиджака, где обычно лежал толстый кошель. — Хорошо торгуюсь, люди раскушали твою технику. И на ремонтах неплохо получается заработать.

— Ну что ж, рад за тебя, — только и оставалось мне ответить. С моей точки зрения наши мотоциклы и мопеды были слишком уж далеки от идеала, но вот местный люд, неизбалованный качественными агрегатами, радовался и этому. И после этих слов я отошел в сторону, чтобы обтереться полотенцем. Разговаривать со своим родственником у меня не было никакого желания. А что до деловых отношений, то на этот случай у нас есть договор, в котором довольно жестко регламентировались все торговые условия. И в случае недоразумений с Савкой всегда разбирался наш юрист безо всяких скидок на наше родство. И я в это дело не вмешивался.

— Слушай, Иваныч, — сказал вдруг Савва после затянувшейся паузы, — я тут сказать тебе хочу… Ты уж не держи на меня зла, за то, что я с тобой так раньше. А? Я ж с тобой так, по-родственному. Испытать тебя хотел. А теперь вижу, что хороший ты мужик, деловой. На мякине тебя не проведешь. Ты уж извини меня за то, что я с тобою так…

И он замолчал, ожидая моего ответа. Удивительно мне было видеть его слегка смущенную рожу, видимо это неуклюжее извинение далось ему весьма нелегко. И я смотрел на него и подозревал, что нету искренности в этих словах. Какая-то здесь скрытая корысть. Не тот Савва человек, чтобы извиняться. Димка, брат его, тот еще может признать свою неправоту, а вот Савка нет. Этот будет переть до последнего, не признавая свою ошибку. И благодаря этому качеству он мог горы лбом прошибать, но только до тех пор, пока не попадется гора покрепче. И встретив ее, он скорее разобьет себе голову, чем свернет с дороги. Это прошибное качество само по себе в торговом деле весьма ценное, но все же надо уметь вовремя останавливаться. И вот именно в этом деле Савве помогала его супруга. Лаской и нежностью она часто отговаривала своего бронелобого от неверных действий и направляла по другому пути. Не верю я ему ни на грош, не может он по собственной инициативе такие слова говорить. Не иначе как его жена здесь руки приложила.

Я выпрямился, отложил в сторону влажное полотенце. Посмотрел с прищуром на него.

— Ты не думай, я без всякого умысла такое говорю. Ни перед кем я еще не извинялся. Только перед тобой, Иваныч. Ошибался я в тебе, считал, что не ровня ты нашей Маришке. За нее переживал.

Как бы то ни было, но отказывать человеку, пусть даже и Савке, в таких словах нельзя. И потому я, переборов внутренний протест, принял его извинения, но при этом ни на секунды не забывая о том, какой личностью Савва на самом деле является:

— Хорошо, — сказал я, кивнув. — Принимается.

И после этих слов мой родственник заметно повеселел и вздохнул облегченно, словно сбросил с плеч двухпудовый мешок. А потом платком вытер испарину с переносицы.

— Вот и славно, вот и хорошо, — заговорил он радостно. — А то моя всю плешь мне проела — иди, говорит, пока он здесь, встреться. В гости пригласи, а то неправильно это, за столько лет ни разу у нас Маришкин муж не был… Ну что, придешь в гости?

Все же я был прав, без Савкиной жены здесь не обошлось. Все-таки женский такт, ласка и мудрость могут с мужиком делать все что угодно. Некоторые вон, благодаря супругам, генералами становятся, а Савка таким образом стал неплохим купцом. И после его неожиданного признания, из моего рта сорвался легкий и неожиданный смешок. Совершенно необидный. И я пообещал Савве:

— Хорошо, приду с удовольствием. Завтра. Я же твоих детей толком-то на свадьбе и не рассмотрел. Вот и будет возможность познакомиться получше.

На следующий день я сходил к нему в гости. Первый раз здесь был. Новый высокий кирпичный дом с подворьем. Банька деревянная, амбар для запасов и склад, в котором временно стояли мои мотоциклы и велосипеды, упакованные в ящики. Как потом узнал, Савва, принимая товар на станции, частенько оставлял его у себя дома, пользуясь тем, что его дом гораздо ближе к вокзалу, нежели салон. А потом, следующим днем он не спеша перевозил товар на склад. Двое хулиганского нрава пацанов одиннадцати и восьми лет не проявили ко мне никакого интереса и после первой церемонной встречи, испарились по своим пацаньим делам. Зато супруга Саввы, Ульяна Викторовна, при нашей встрече так и засветилась радушием, проводила меня в дом, накормила, напоила, экскурсию по дому и участку провела и общалась со мною без умолку. Голосок у нее оказался очень приятный, бархатный, мелодичный. Очень красивая женщина, чрезвычайно общительная, обходительная, казалось, что она никаким образом не подходит в пару грубому, наглому и прямолинейному Савве. Но, как я и говорил, она умела подбирать к своему супругу крохотный ключик. А еще она оказалась беременна третьим ребенком, но выдающийся живот нисколько не мешал ей быть гостеприимной хозяйкой. И она частенько поддакивала Савве, направляя его мысль в нужную ей сторону. И делала это так ловко, что мой родственник даже не догадывался, что высказанная им мысль на самом деле была искусно внушена его Ульяной. И вспомнив, что тесть как-то хвастался моими шашлыками, она нежно, поглаживая мужа по плечу, попросила его зарезать овцу. А меня, стало быть, приготовить на углях знаменитое угощение. И вот, в самый полдень, когда позднее сентябрьское солнце стало хорошо припекать, Савка, поигрывая в широкой ладони блестящим лезвием, позвал меня в хлев, вершить убийство бедного животного. Выбрал в стойле самую грустную овечку, отделил ее от остальных, так, чтобы те не видели казни, и накинул на ее шею веревку. Притянул к столбу, плотно привязав и, зажав обреченное животное между ног, оттянул ее голову вверх и быстрым движением проткнул острым ножом горло и резко от себя дернул, перерезая все на своем пути. Овца рванулась, но ей уже ничего не могло помочь. А Савва, сделав свое дело, отпустил ее и, отойдя в сторону, закурил, глядя как животное дергается, окропляя дощатый настил вытекающей кровью и мучительно умирая.

— Подожди, это еще не все, — сказал он, заметив, что овца затихла. — Надо еще пождать. Потом поможешь мне ее подвесить и шкуру снять.

Я впервые в жизни присутствовал при таком событии. И на меня это произвело огромнейшее впечатление. Видеть как хладнокровно, без малейшей эмоции убивают живое существо… Блин, храбрец хренов… Я не боюсь вида крови, самого не раз зашивали, видел ломаные руки и ноги и всегда я считал себя в этом плане психически устойчивым. Но вот сейчас, видя как умирающее животное, бессильно бьется, не желая прощаться с жизнью, я переменил свое мнение о себе. Все-таки я дитя другого мира, более гуманного или, я бы даже сказал, более сопливого, пускающего слюни по любому незначительному поводу. И только сейчас я в полной мере осознал, что до сих пор еще не вжился в эту эпоху, много во мне еще этой цивилизованной мишуры. И вот в связи с этим возникал вопрос, а смогу ли я участвовать в похищении Куропаткина. Даже если пройдет все гладко и не придется стрелять в человека? А если придется? Человек ведь не овца, он мне по ночам потом сниться будет.

А животное меж тем окончательно затихло и перестало биться. Голова повисла на веревке, остекленевшие, безжизненные глаза уставились в грязный угол сарая, а язык словно тряпка вывалился изо рта.

— Ну что, пойдем? — спустя какое-то время спросил Савва и, не дожидаясь моего ответа, принялся отвязывать тушу от столба. — Бери за задние, перенести надо. Вон туда…

Все-таки я взял себя в руки. Поджав губы, чтобы не было заметно моего потрясения, я помог Савке сначала подвесить овцу за подрезанную ногу, а потом и снять шкуру. И уже в самом конце, когда он бросил в таз самые лучшие мясные куски, я, немного придя в себя, спросил его о том, что занимало меня все время с момента нашего знакомства:

— Слушай, Савва. Ты же вроде небедный человек, отец твой тоже, так?

— Ну…, — невнимательно ответил он, ловко отделяя часть ноги по бедренному суставу.

— Я вот чего не пойму. Почему вы при себе скотину держите? Ведь мороки с ней столько, ухаживать за ней, а купить мясо и молоко на рынке вы всегда можете.

И тут он посмотрел на меня как-то свысока и, утерев лоб рукавом, ответил усмехнувшись:

— Сразу видно, что ты городской, Иваныч. Жил бы в деревне и знал бы, что такое голод, ни за что б от скотины не отказался. Она тебя при любом раскладе прокормит. Да хоть бы одним молоком и яйцами. И выменять на хлеб можно. А откажешься от нее и все — будто и нету тебя. Понял?

— Что, только из-за этого? Так ведь это же простая привычка.

— Сам ты «привычка», — недовольно буркнул Савва. — Городской ты, вот и все. А вообще я мясо тебе отделил, а дальше и без тебя сам справлюсь. Так что ты иди, готовь свой шашлык-машлык.

Я пожал плечами и оставил своего родственника разделывать тушу в одиночку, а сам принялся за любимое дело. И хоть здесь не было ни мангала, ни шампуров, но зато имелись кирпичи, с легкостью заменяющие емкость для углей и дровишки из которых можно настрогать на замену шампуров. И самое главное имелось свежайшее, еще теплое мясо, которое не требует никакого маринада. Лишь выдержать слегка в луке, пока прогорают дрова, да присыпать сверху солью. И уже через полчаса я собрал вокруг себя всю семейку Саввы. Даже пацаны, почуявшие вкусный запах, прибежали с улицы и с интересом закрутились возле меня.

Ну а потом был сытный обед и вкуснейший в моей жизни шашлык, который мы с Саввой запивали холодной водочкой. Мальчишки, сожравшие по два шампура, отвалились от стола со счастливым видом и, блаженно постанывая, уползли в дом переваривать. А мы, то есть я, Савва и Ульяна остались сидеть под ласковым солнцем последних теплых сентябрьских деньков и мерно беседовать. Болтали обо всем, о погоде, о столице, о делах в бизнесе, о делах семейных. Казалось, перебрали все темы, Ульяна как настоящая женщина трещала без умолку и задавала вектор разговора, а Савва аккуратно, искоса поглядывая на супругу, опрокидывал в глотку стопку за стопкой. И поэтому неудивительно, что в какой-то момент он вдруг отвалился от стола, решив сходить до ветру, и так и не вернулся. Как обычно хмель в голове потянул его на приключения. Может, вернется вечером и дай-то бог если целым. Любил он все-таки подраться. Я думал, что Ульяна забеспокоиться по этому поводу, запереживает, но ошибся. У нее имелась более важная миссия. Я это чувствовал все время. И вот, когда она решила, что лучшего момента ей не найти, отодвинула на край стола початую бутылку и проникновенным бархатным голосом, от которого меня бросало в дрожь, спросила:

— Ну и как тебе наш дом, Василий? Нравится?

Я лениво кивнул:

— Да, нравится. Хороший дом, основательный такой.

— В прошлом году ставили, — довольно сообщила она. — Целых семь комнат! Два этажа! И ретирадная как у тебя в столице. Савва настоял так сделать. Все как у настоящих аристократов.

— Ну, я-то не аристократ, — отмахнулся я, и последующая ложь у меня полилась сама собой. — И никогда им не стану. Я ж, Ульяна, из самых что ни на есть настоящих пролетариев. Бывший голоштанник, пузо к спине прилипало по-настоящему, а ботинки мои все время кашу хлебали. На заводе трудился как Папа Карло, не разгибая спины.

— Как кто? А кто это Папа Карло?

— Да был в моем прошлом один деятель, — выкрутился я, ленясь вспомнить в какие года был написан рассказ про Буратино. — Шибко трудолюбивый итальянец. Сынок у него потом сбежал с пятью золотыми, да на лихих людей нарвался.

— И что, убили его? — ахнула она.

— Да не, он их обхитрил, да обратно к бате вернулся с прибылью.

Похоже, что Толстой еще не написал свою историю про золотой ключик, иначе Ульянка точно бы о нем знала. И потому я, наблюдая за ее искренним сопереживанием, сдержал смех и решил не признаваться в розыгрыше. Некрасиво с моей стороны получилось. И решив сменить тему разговора, кивнул на ее «положение» и спросил:

— Когда ждете?

— К Рождеству, — ответила она довольно и погладила живот.

— Мальчик, девочка?

— Я девочку хочу. Да и тетка одна говорит, что по всему девка будет. Хватит уже мне пацанов. Сладить с ними не могу — сорванцы такие. Не слушаются меня, только Савву боятся и его ремня, — она тяжело вздохнула. — Но его часто дома не бывает. Все время либо в магазине, либо по делам разъезжает.

Я покивал понимающе.

— Как назвать хотите?

— Не знаю еще, не решила. Посмотрим на какой день выпадет. Посмотрим, кто святым будет, а там и с батюшкой посоветуемся. А потом окрестим.

Я кивнул:

— Да, это как полагается. У меня Дашка ух как орала, когда ее в купель опускали. Думал, захлебнется девчонка.

И вот тут, похоже и настал тот момент, ради которого я был приглашен в дом. Ульяна даже внутренне подобралась и, подвинувшись чуть-чуть ко мне, вдруг спросила:

— А крестные у твоей дочери кто?

— Друг мой Михаил, ты его на свадьбе видела и Лариса Мендельсон.

— Да, я ее помню, — кивнула Ульяна. — Хорошая женщина, добрая. И мужа я ее помню такого в очках…, Яков, кажется? Постой, а разве он не иудейской веры?

— Выкрест, — сказал я со знанием дела. — Его дед с бабкой перешли в лютеранскую веру в Германии, а он сам потом в православие.

— А-а, а фамилию почему не поменяли тогда?

Я пожал плечами. Таким вопросом я не задавался. И Ульяна, не вникая в подробности, продолжила гнуть свою тему:

— А вот мы для нашего будущего ребеночка еще не выбрали крестных. Савва, конечно, предложил своего одного друга, но мне он не нравится. Такой же грубиян как мой благоверный и пьянь… А может быть ты, Василий станешь нашим крестным?

И она с такой надеждой посмотрела на меня, так умоляюще на меня взглянула, что я понял — отказаться я не смогу. Да и нет ничего в этом страшного. Я, так понимаю, весь смысл в этом действии такой, чтобы в случае смерти настоящих родителей, ребенок не остался на улице, а его приютили бы крестные отец и мать. Своего рода церковная забота о сиротах. Что ж, не особо колеблясь, я согласился пойти навстречу Ульяне. Возможно, со стороны я кажусь слишком уж мягкотелым или даже мямлей, но это не так. Это всего лишь видимость. На самом деле я просто добрый. А отказать своей родственнице в такой малости я не мог. Да и сама Ульяна мне нравилась, каким-то магическим способом она притягивала к себе. Но нравилась не в эротическом смысле, мне не хотелось затащить ее в постель и прокувыркаться с нею всю ночь. Совсем наоборот, мне доставляло удовольствие просто беседовать с ней. Бывают такие люди — присядешь к ним с кружкой чая и не замечаешь, как пара часов пролетело. Ну а то, что извинение Саввы было срежесированно его супругой именно для этой цели, я Ульяне ставить в вину не стал. На ее месте любая женщина желала бы иметь в крестных родителях для своих детей людей состоятельных и влиятельных. И в ее глазах я именно таким и был.

— Хорошо, я не против, — дал я ей свой ответ. — А матерью кто будет?

— А крестной матерью я думаю попросить стать Анну Павловну. Если она, конечно, не воспротивится.

— Жену Михаила? — удивился я.

И Ульяна с замиранием сердца кивнула. Как же ей хотелось прислониться к нам еще и с этой стороны. В ее глазах это желание читалось вполне отчетливо. Но вот тут я ей помочь не смог. Не в моих это силах. Я мог лишь передать ее просьбу, а решать все же самой супруге Михи. И я ей об этом сказал.

— А может я ей письмо напишу, а ты ей передашь? — предложила она.

— Хорошо, давай так и сделаем. Но ты сама должна понимать, что она может отказаться. Все-таки вы чужие люди, виделись всего один раз.

— И все-таки я напишу, — решила она и, не откладывая дело в долгий ящик, сбегала за бумагами и канцелярией и тут же при мне настрочила длинное письмо, проговаривая вслух слова. Запечатала его и вручила мне как некую драгоценность.

Время штука все-таки эфемерная и не поддается влиянию. Вроде бы не так давно была весна, распускались листочки, грело солнышка, а оглянуться не успел, как пролетело лето с осенью теплой, и повалил первый снег. Ослепительно белый, крупными хлопьями падал он стеной с неба и укрывал грязную, в вечной копоти столицу, свежим, радующим глаз одеялом. Снегопад зарядил с самого утра и я как завороженный смотрел на белых, кружащихся по воздуху мух. Конечно, этот снег сразу же таял, превращая дороги и тротуары в жуткую слякоть. Но если не смотреть под ноги, а любоваться только укрытыми крышами и присыпанными деревьями, то настроение лишь улучшалось. И именно этим я и занимался, когда меня везли в открытом фаэтоне до нашего офиса. Укутавшись в теплое пальто и натянув поглубже меховую шапку, я откинулся на спинку сидения и, запрокинув голову вверх, с блаженной улыбкой любовался погодой. Да, черт возьми, именно из-за таких моментов я люблю раннюю зиму.

И вот с этим радостным и чистым настроением я завалился к себе в офис. В холле скинул пальто и шапку гардеробщику, в кабинете переобулся в легкую обувь и, желая продлить радостное чувство, наплевал на бумаги оставленные на подпись. И плюхнувшись в кресло, развернулся в сторону большого окна и счастливый продолжил созерцание. В соседнем крыле мелькнул Моллер. Он меня заметил и с улыбкой махнул ладонью, здороваясь. Я взаимно поприветствовал. Кивнул в сторону заснеженного города, он понимающе улыбнулся и показал большой палец.

Но идиллия моя продолжалась недолго. Дела звали. Бумаг накопилось довольно много, и все они требовали внимания. Просто так не подписать, обязательно в каждую бумажку надо вчитаться и если что-то непонятно, начать разбираться. Вызывать к себе ответственного за документ и выслушивать его мнение. Ну или с недавнего момента можно просто позвонить в нужный мне кабинет и потребовать объяснения. Стало это возможным благодаря нашему внутреннему телефонному коммутатору, что не так давно смонтировала нам телефонная компания. Двух барышень с длинными руками и звонкими голосами взяли и посадили в тесную, но в ярко освещенную и проветриваемую каморку.

И выдохнув, я отвернулся от большого окна, пододвинулся к столу и пододвинул к себе пачку документов. Большую такую, увесистую, словно ее мне насобирал сам граф Толстой. Первые листы подмахнул почти не глядя, дело знакомое, консультаций не требовало. Затем, попалась на глаза писулька служебная, что прошла до меня с самого низа. Вчитался в нее, почесал задумчиво нос. Опять Шабаршин что-то мутит, опять что-то через него рабочие требуют. Какую-то библиотеку цеховую просят сделать, такую, чтоб техническую литературу могли читать не только инженеры. Что ж, дело-то в общем хорошее, но только непонятно, почему это предложение пошло через профсоюз. Это забота локального директора, но никак не профсоюзного лидера. Опять он не тем стал заниматься. Энтузиазм его слишком уж велик. Я, конечно, рад за наших рабочих и вполне доволен, что они у нас по факту находятся на привилегированном положении, но все же надо и меру знать. Сегодня через профсоюз требуют библиотеку, завтра спортзал, потом захотят выдать каждому по велосипеду и вообще организовать транспорт до рабочего места! Обнаглели! Нет, я все понимаю, дело это хорошее и правильное, но надо и меру знать. И так у меня слишком хорошо живут, гораздо лучше, чем у соседей на Путиловском, а Шабаршину следовало бы еще раз напомнить в чем заключается роль профсоюза. Не требовать от начальства всяческих материальных благ, а добиваться нормальных условий труда, соблюдения техники безопасности и повышения заработных плат. И если с зарплатой у моих людей все в порядке, а за соблюдением техники безопасности стала пристально следить моя страховая компания, то про условия труда наш профсоюз стал, похоже, забывать. Даже я вижу, что быт у моих рабочих стали не ахти. Людей на производстве сильно прибавилось, а, например, душевая комната, как была три года назад на четыре помывочных места, так до сих пор и осталась. И вот почему бы Шабаршину не заняться этим, а? Или еще вариант, конфетки для малых детишек рабочих в подарок от предприятия и профсоюза на Рождство и Новый Год? А что, я думаю можно внедрить неплохую традицию. В общем, пододвинул я к себе внутренний телефон, дождался ответа Шабаршина и высказал я ему все, что о нем думаю. Нелицеприятно так, довольно жестко. Кажется, он понял. В конце моего строгого монолога он попросил лишь выбросить этот глупый листок в корзину и не вспоминать более о нем. Что я с удовольствием и сделал. А следом поставил себе в ежедневнике поднять тему доступной библиотеки на нашем следующем совещании директоров. Идея-то и вправду хорошая, особенно для тех, кто стремится чего-то достичь на нашем предприятии. Стало у наших рабочих модно обучаться и посещать вечерние занятия. Видят они, что их старания приносят хорошие плоды — кому денежка за повышение квалификации дополнительная капает, а кому и продвижение по службе. Валентин наш Пузеев, в нашем НИОКРЕ вообще встал на особое положение — ему и зарплата и почет и «Руслан» по себестоимости. Гоняет теперь по столице, собирая вокруг своей блестящей техники зевак. Даже сейчас, в самый снегопад и грязь, наверняка прикатил на работу на своем агрегате.

Ближе к обеду в кабинет ввалился Мишка. Разрумяненный, гладко выбритый, по парадному одетый, так словно ему на великосветский прием предстояло идти. Прошел к своему месту, положил портфель на стол и, поежившись, словно от мороза, сел на стул. Скосился на мою озабоченную рожу, хмыкнул и пробурчал недовольно:

— Не понимаю, как тебе может нравиться такая погода… Мерзость, а не погода. Лужи, слякоть, грязи по колено. Только в сапогах и в плаще можно по городу передвигаться.

Я поднял голову. Да уж, вид у моего друга был слишком уж несчастный.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных отрезках, — парировал я. — Это даже получше чем загорать на пляже. А грязь и слякоть…, ну не своими же ногами ты ее месишь. Привозят тебя как белого человека к самому крыльцу, под белы ручки проводят, едва дорожку не раскатывают.

— Но-но, ты с пляжами-то свою мерзкую погоду не сравнивай. Ах, ну да…, ты и был-то всего на двух и те с камнями и с мусором.

— Ну да, мы не то, что вы, господин буржуй. Мы народ пролетарский, малым довольствуемся. Пойдет первый снежок, вот нам и радость.

Мишка не захотел со мной спорить. Махнул на меня рукой и залез в недра тощего портфеля. Вытащил несколько бумажек, погонял их в пальцах и затем поинтересовался:

— Вась, а вы сегодня с Маришкой, что вечером делать будете?

Я пожал плечами.

— Не знаю еще. А что?

— Да вот тут у меня случайно несколько билетиков в театр образовалось. На сегодняшнее число. Не желаешь культурно обогатиться?

Я отложил в сторону ручку, откинулся на спинку стула.

— Ну, в принципе, можно. А что будут показывать?

— Не поверишь, — произнес Мишка, — Горького «Мещане».

— Премьера?

— Да нет, похоже. Уже пару месяцев спектакль идет. Ну, так что?

— Ладно, давай сюда парочку. Сходим мы, развеемся.

И Мишка, потянувшись, передал мне билеты. Будет чем вечером заняться, какое-никакое, а развлечение. Даже сейчас, после нескольких лет пребывания в прошлом, я до сих пор не мог привыкнуть к пустым вечерам. Ни тебе телевизора, ни компьютера с его игрушками и всемогущим интернетом. Книги читать надоело, на газеты смотреть не могу, по гостям тоже не находишься. На нарды тут подсел недавно, которые в данную эпоху носят название «трик-трак». Заходит по вечерам сосед, азартно режемся с ним иногда, но все равно скучно. Хоть еще детей делай, чтобы время занять. Но даже это ежедневное кувыркание под одеялом, надоедает. Честно слово, иногда бывают дни, когда я просто хочу отдохнуть и ничего не делать. И даже секса мне не нужно.

Маришка обрадовалась перспективе проветриться и выгулять себя в свет. После моего звонка она до самого выезда приводила себя в порядок. Достала из шкафа новое платье, накрутила вавилоны, подкрасила губки и облачилась в драгоценности. И когда я через несколько часов приехал домой, то застал ее уже в походно-боевом режиме — оставалось лишь натянуть сапожки и накинуть на плечи шубку.

— Ну, просто красавица, — восхитился я, — Нефертити завидует. Только рано ты разоделась, подождать придется.

— Зачем? — покрутившись у зеркала, спросила супруга. — Я готова, можно ехать.

— А я еще не готов. Мне б хотя бы костюмчик переодеть, да туфли другие, а то срамота прямо. Подумают, что это я при супруге выгуливаюсь, а не она при мне.

И Маришка, кинув через зеркало оценивающий взгляд, вынужденно согласилась. Я хоть и был в дорогой английской тройке, но в совершенно не предназначенной для выходов в свет. Здесь нужно что-то абсолютно другое. В этом плане со вкусом у меня не ахти и окажись я в подобном положении в своем времени, наверное, растерялся бы. У меня и костюмов-то приличных не было, только футболки, рубашки, да пуловеры с джинсами. Сейчас же все проще. Есть этикет, по нему положено то-то и то-то и ты, не ломая голову, просто во все это облачаешься как в униформу. По крайней мере, я так к этому относился. Другие же, даже в этих узких правилах умудрялись лавировать и выделяться из богатой толпы. И вроде бы на приемах или деловых встречах приходили люди в таких костюмах, что оценивая покрой и качество ткани, понимал, что к этому облачению приложили очень уж много времени и внимания.

В театр мы отправились через полчаса. И не спеша, под все еще валящим снегом, который покрывал крышу нашей кареты, подкатили к главному входу. Я распахнул дверцу и, опустив ногу на приступок, сошел. Карета скрипнула и качнулась когда избавилась от ноши. Следом, подав руку, сошла Маринка. Радостная от предстоящего развлечения и общения. Ухватила меня за локоть и, аккуратно поддерживая подол платья, чтобы не запачкаться, пошла к входу.

Внутри мы встретили Мишку с супругой. Они как раз снимали верхнюю одежду, отряхались от снега.

— Кажется мы рано, — после того как поздоровался с Анной Павловной, сказал я. И огляделся.

Народу было еще не много. Представление начнется часа через полтора. Поэтому можно просто походить по театру, поболтать и по бокальчику шампанского в буфете пропустить. Маришка меня оставила и, увязавшись за супругой Мишки, отошла к окну. Там они и проболтали, так, словно и не виделись они третьего дня. Встретили знакомую семейную чету и, женщины, образовав тесный кружок, принялись обсуждать последнюю моду. Ну а мы с Мишкой, присев на скамью в холле, углубились в обсуждение дел. Как-то само так получилось, вроде бы и не хотели об этом говорить, но стоило только заикнуться, как остановить мысль было просто невозможно. И разговор у нас зашел о ПВХ.

Прошло уже больше года как мои химики заново нашли способ получения этого по-настоящему уникального вещества. И уже год они бьются над ним, пытаясь понять, каким образом можно изменить его свойства. Ведь тот ПВХ, что они получили совсем не подходил для коммерческого использования — слишком уж при высокой температуре плавился. А нам нужно плавление при ста восьмидесяти-двухстах градусов. Вот и ломают головы подопечные Мельникова, думают как добиться этих свойств. Еще колдуют над добавками, что будут улавливать вырвавшийся из молекулы атом хлора, подбирают экспериментальным путем. И этот процесс ой как долог. Мне казалось, что счастье и богатство вот оно, совсем близко, только руку протяни, а оказалось, что это не так. Проект «ПВХ» пока только и делает, что тянет деньги и даже финиша пока не видно. А попутно еще изобретаются эктрузионные станки. На нашем питерском заводике, где изготавливают оснастку и который сейчас потихоньку превращается в станкостроительный, выточили конический шнек с цилиндром, а в Новгороде их захромировали. Там же отлили станину, а редуктор в единичном экземпляре изобрели и воплотили в металле в НИОКРе. Под моим контролем сделали простейшую щелевую фильеру, по которой я смогу понять насколько хорошо у нас все получилось. Осталось лишь нам получить несколько сот килограммов самого ПВХ, да придумать как контролировать процесс нагрева. Наших электроников я озадачил, и они бьются над этой темой почти целый год. Но пока не слишком результативно. Что-то у них там не выходит. Конечно, для экспериментов процесс нагрева можно проконтролировать и вручную, назначить специального человека, но для промышленного производства такой вариант не годится. Нам просто позарез необходимы термодатчики и термопары.

Время пролетело незаметно. Вроде и разговаривали мы недолго, а заметить не успели, как театр оказался битком набит народом. Это не премьера, и потому количество бриллиантов и золота на зрителях было значительно меньше, чем на опере с Собиновым. Народ был попроще, победнее, пыль в глаза если и пускали, то совсем незначительно. На их фоне моя супруга с ее изумрудами смотрелась просто сногсшибательно. Чем она и пользовалась, демонстрирую свое богатство незнакомым дамам.

Постепенно зрители стали проходить в залу и заполнять места. Стало свободнее и мы с Мишкой, поднявшись, решили пока не поздно пройти в ложу. И вдруг что-то изменилось. Я это понял по Мишкиному лицу. Оно внезапно замерло, фраза оборвалась на полуслове, а взгляд его устремился ко входу.

— Что? — спросил я, оборачиваясь в надежде увидеть причину его изменений. Но заметил лишь широкую спину мужчины в шинели и его немолодую спутницу. Они спешно скидывали с себя верхнюю одежду, стряхивали снег. Торопились на спектакль.

— Вот это да! — выдохнул потрясенный Мишка. — Я, значит, планы всякие строю, голову ломаю, а он, видите ли, сам пришел. Один и без охраны.

Я догадался о ком шла речь и получше вгляделся в прихорашивающегося перед высоким зеркалом мужчину. И когда он повернулся лицом, узнал господина Куропаткина собственной персоной. Лет пятьдесят, красивый, статный, в бороде ни единого седого волоса. Они успели, Алексей Николаевич, пригладив бороду и усы и поправив прическу, уступил место у зеркала супруге. А затем, терпеливо дождавшись ее, взял под локоток и степенно пошел на свое место. Надо полагать, что теперь, когда его заметили, спектакль без него не начнут.

— Вот что, Вася, — вдруг шепотом, склонив голову, заговорил мой друг. — Лучшего момента нам не придумать. Надо выполнять наш план или сейчас или никогда.

Я обернулся — не подслушивает ли кто?

— А у тебя все готово?

— Да, — горячо сказал он. — Все на местах, ждут только команды. Дом я давно снял, карета подготовлена.

— А мы успеем?

Мишка глянул на свои швейцарские хронометры. Прикинул в уме требуемое время.

— Должны. Мне бы главное до телефона добраться, а там все отработано. Да ты и сам об этом знаешь прекрасно. Надо только дополнительно маршрут отработать. Одно плохо, мне надо исчезнуть, а меня уже многие видели.

— Постой-постой, — попридержал его я. — Ты на меня что ли не рассчитываешь?

— Вася, да мне сейчас придется ужом извернуться, чтобы объяснить свое исчезновение. Привел вас всех на представление, а сам куда-то смылся. А если мы вдвоем с тобой исчезнем, то нас просто не поймут. Наши же женщины и не поймут. А потом, когда в газетах раструбят, смогут догадаться, куда мы сбежали. Оно нам надо? Поэтому, Вася, ты давай, оставайся здесь, выгуливай наших женщин, а я уж как-нибудь без тебя справлюсь.

— У нас и так людей мало, — засомневался я в правильности решения друга. — Не лучше ли отложить?

— До каких пор можно откладывать? Лучше момента мы не придумаем. Охраны в театре я не вижу, снаружи только что. Погодка самая подходящая. Нет, надо делать прямо сейчас.

Он был очень убедителен. Казалось, его эта неожиданная встреча даже встряхнула, в глазах появился блеск. Мишка по природе легкий авантюрист и видимо, поэтому он так быстро принимает решения. Что по открытию своего дела, что по путешествию в прошлое. Я же более консервативен, меня труднее столкнуть с печки.

— Все, решено, — твердо заявил он. — Ты, давай, веди наших дам на представление, развлекай их, как можешь, а я убегаю творить историю. Справлюсь без тебя. Ты меня только прикрой перед Аннушкой. Если будет задавать вопросы, придумай что-нибудь убедительное.

Ох, не нравилась мне эта неожиданная поспешность. Не к добру это. Да и свидетелей того, что Мишка посещал театр, было предостаточно, и то, что он исчезнет тоже не останется незамеченным. И вопросы действительно возникнут. И не только у Мишкиной супруги.

— Может мне тебе нос разбить для убедительности? — предложил я. — Вот тебе и причина внезапного ухода.

— Не понял?

— Кровью запачкаешь сорочку, — пояснил я. — Любой тебя поймет и вопросы снимутся.

И Мишка, на пару секунд выпав из реальности, выдал другой рецепт. Оглянувшись и убедившись, что на него никто не смотрит, попросил его закрыть, а сам, прикрываясь платком, засунул мизинец в нос и, сморщившись, что есть силы ковырнул им. И кровь, обильно закапав, окропила белоснежную рубаху.

— Порядок, теперь можно сбегать, — удовлетворенно сказал Мишка, шмыгнув. — Теперь это железный аргумент.

Конечно же, Анна Павловна, едва подойдя и увидев испачканную сорочку, всплеснула руками и первым делом попыталась оттереть расплывающееся пятно платочком. Но, быстро поняв всю глупость, отложила свои попытки и сама уже предложила съездить домой, переодеться. И попыталась было составить ему компанию. Мишке стоило больших трудов ее отговорить.

— Не стоит, Ань. Ну, зачем тебе пропускать представление? Пропадут билеты понапрасну. Василий с Мариной тебе компанию составят, а потом до дома довезут. А я отлежусь пока, в себя приду.

Он, не дожидаясь ее возражения, подошел к гардеробу и затребовал свое пальто.

— И вправду, Аня, ну пошла кровь носом у него, ничего же страшного не случится. Сорочку запачкал — плохо. Если б не это, то никуда б он не поехал. Да?

— Именно, — согласился Мишка. — Нет, Анечка, не стоит надо мною трястись. У тебя был запланирован культурный выход, отдых от быта, вот и отдыхай. Без меня, конечно, но сама же видишь. Нельзя мне в таком виде.

Мы ее убедили. Она сдалась, расстроено выдохнула и помогла Мишка надеть пальто.

— Я не понимаю, — охнула она, заботливо застегивая ему пуговицы на пальто, — как так можно, Мишенька? Ну почему кровь?

— Не знаю, Анечка, — терпеливо отвечал он. — Давление, наверное. Целый день в голове шумит, аспирин пил — не помогал.

— И ты все же повез меня в театр? — покачала она головой. — Надо было дома остаться, полежать.

И Мишка лишь виновато улыбнулся.

— Думал ничего страшного. Пройдет. А оно вон как оказалось.

— Не думаете вы мужчины о своем здоровье, — недовольно сказала супруга Мишки, — все хорохоритесь, бодритесь, а как приходит время, то просто ложитесь и умираете. Нельзя так относиться к себе, беречься надо.

И в тон ей поддакнула Маришка:

— Да-да, я сколько раз говорила Васе, чтоб не обливался холодной водой — простудится. Но он же меня не слушает.

— Да ладно, было-то всего несколько раз, — возразил я. Тот опыт обливания месячной давности мне совсем не понравился и потому, через пару недель мучений я прекратил свое садисткое закаливание.

А меж тем, Мишка полностью облачился в пальто, напялил шапку и теперь лишь стоял, выслушивая заботливую отчитку супруги. Я видел, как он хотел отсюда сбежать, топтался, едва сдерживая свои ноги. Он взглянул на меня, моля о помощи.

— Ну, все-все, отпусти его, Аня. Пускай уже едет. Ему переодеться нужно и полежать.

— Ладно уж, езжай, — нехотя ответила она и передала свой носовой платок Мишке. — Вот, возьми. А свой выброси уже.

Что-то Мишка себе там серьезно сковырнул. Кровь и не думала останавливаться, все текла и текла. Платок супруги он тут же приложил к носу, и, буркнув нам на прощание, поспешил выйти. Я напоследок ему крикнул:

— Снег приложи, быстрее остановится, — а когда за ним захлопнулась дверь, повернулся к дамам и, согнув руки в локтях, изображая хорошее настроение, предложил, — Ну-с, пройдемте в ложу, барышни. Уж нас-то точно никто ждать не будет. Представление начинается!

А по приходу в ложу меня ждал еще один сюрприз. А именно сам господин Куропаткин с супругой. Они уже сидели на мягких стульях и, вполголоса переговариваясь, посматривали на задернутую портьеру. Едва мы зашли, оба обернулись.

— Добрый вечер, — церемонно поздоровался я, скрывая удивление.

Куропаткин молча склонил голову и с интересом проследил за моими дамами. Удивило его то, что они обе зашли в ложу, держа меня под руку. Жена же его, бросив оценивающий взгляд, поприветствовала, но не найдя ничего интересного в наших персонах, снова обратила свой взгляд на прикрытую сцену. А затем, достав театральный бинокль, принялась тщательно разглядывать посетителей в партере и в соседних ложах. Похоже, заметила кого-то из знакомых, добродушно помахала ладошкой и улыбнулась уголками губ.

А меж тем я учтиво рассадил своих барышень, присел сам и, выдохнув, поймав кураж, громко сказал:

— Ну, все, мы пришли. Теперь можно и начинать!

Куропаткин хмыкнул в бороду, а его супруга неодобрительно скосилась на меня. Не понравилась ей моя выходка.

И словно кто-то из распорядителей только и ждал этих слов. Портьера скользнула в сторону и зрителям предстали декорации зажиточного мещанского дома. На неширокой оттоманке восседала симпатичная дама и лениво делала вид, что читает книгу, а другая молодая особа у стола что-то вышивала.

— Взошла луна, — громко продекламировала из книги читающая. — И странно было видеть, что от нее, такой маленькой и грустной, на землю так много льется серебристо-голубого, ласкового света…, — она оторвалась от страницы со вздохом, кинула небрежно книгу на колени. — Темно.

— Ах, зажечь лампу? — вопросила швея.

— Не надо. Устала читать…

В общем, я понял, что спектакли люблю я чуть-чуть больше чем оперы. Здесь смысла поболее, разговоры живее и эмоции кой-какие присутствуют. Но все равно, скука смертная. Уже после четверти часа я откровенно заскучал, зазевал и заклевал носом. То, что происходило на сцене, меня абсолютно не трогало. Горький, конечно, гениальный мужик, поднимал в своих произведениях остросоциальные темы, за что его потом и полюбили большевики, но вот его пьеса про внутрисемейные скандалы зажиточных мещан не лучшее его произведение. Когда он там «Мать» должен написать? Кажется еще до революции, да? Может воспользоваться ситуацией да и встретиться с ним, пригласить на свои заводы? Пущай проникнется нашей атмосферой, может чего другое напишет. Или заказать ему произведение, в эти времена такое практиковалось. Горький, в желании заработать, думаю, не откажет.

Со скуки я стал рассматривать зрителей. Конечно, были среди них настоящие ценители искусства, такие, что не пропускают ни одно мало-мальски значимого представления. Но в основном в партере присутствовали обычные горожане, или мещане, если определять по сословию. Не слишком богатые, без претензий на пафос и кич. Пришли в театр развлечься, провести свободное время с супругами, любовницами и невестами. Весь более или менее бомонд собрался в ложах. Что справа от нас, что слева золота и бриллиантов хватило бы, чтобы построить для моих нужд совсем немаленький заводик. Даже у моей супруги колье сверкало зеленью изумрудов так, что любому было понятно — муж у дамочки при серьезных деньгах. Хотя, если честно, изумруды мне всегда напоминали на вид бутылочное стекло, такие же зеленые, иногда мутноватые с трещинками. Но Маришке нравилось, она своими драгоценностями гордилась, а это главное.

Я в очередной раз глубоко, устало вздохнул. Маришка и Анна Павловна, занятые сценой, этого не заметили, а вот Куропаткину, который скучал так же как и я, чуть повернув и склонив ко мне голову, шепотом спросил:

— Вы, видимо, тоже считаете, что талант Горького сильно преувеличен?

Я бросил взгляд на его супругу, а затем, увидев, что она всецело поглощена зрелищем, также шепотом ответил:

— Если только самую малость. Это его пьеса не очень удачна, по моему мнению, но я верю, что у него все впереди. По бесталанным пьесам спектакли обычно не ставят.

— Может быть, — с сомнением ответил министр. — А вы еще не видели его новую пьесу «На дне»?

— Нет, к сожалению. Говорят, что в Москве она имеет оглушительный успех.

— Оглушительный — это громко сказано. Ставить пьесы о нищих много таланта не нужно. Люди о нем говорят, потому что им показали самую грязь. Воры, проститутки, босяки и шулера. Дали зрителю извозиться в дерьме, вот вам и весь успех.

— М-да, наверное, вы правы, — был вынужден согласится я. Саму пьесу «На дне» я не читал, не смотрел, поэтому и судить о степени одаренности написавшего по ней не могу.

Сказав это, Куропаткин снова сел прямо и со скучающим видом уставился на сцену. Но не прошло и пяти минут, как он опять, склонившись, произнес:

— Нет, честное слово я вам говорю, не написал бы Горький о жизни в ночлежке, никто бы о нем и не говорил. Это не талант, голубчик, смею вас уверить.

— И все же могу вам возразить, — ответил я, увлекаясь беседой. — Настоящий бездарь, написавший пьесу, никогда не сможет заинтересовать театралов. Что бы он там не написал. Так что, Горький, надо ему отдать должное, что-то там, в закромах души данное от Бога имеет. Вспомните хотя бы «Старуху Изергиль».

— Бессарабские сказки, — хмыкнул он и замолчал на некоторое время. А затем, подумав, тихо сказал. — А вы знаете, я, пожалуй, соглашусь с вами. Горький, конечно не Пушкин и не Лермонтов, но что-то данное от Бога у него есть. Это правда.

— Да уж, он совсем не Пушкин, — согласился я, улыбаясь.

Куропаткин опять выпрямился, пропал на несколько минут. Затем, опять склонившись, прошептал:

— Мы, кажется, с вами незнакомы. Куропаткин Алексей Николаевич.

— Тот самый? — делано удивился я.

Министр кивнул:

— Тот самый.

— Гм, неожиданно, — соврал я и представился в свою очередь шепотом. — Рыбалко, Василий Иванович.

— Неужели тот самый? — уже министру настала пора удивляться.

— Да, собственной персоной. Честно признаюсь, не ожидал, что вы обо мне наслышаны.

— Да кто ж о вас в столице не знает? — хмыкнул он. — А я-то смотрю, что лицо знакомое, а вспомнить не могу.

— М-да, а я вас к своему стыду вообще не узнал. Прошу меня извинить.

— Не стоит, голубчик. Пустое, — снисходительно ответил Куропаткин. И, пододвинувшись ко мне вместе со стулом, он шепотом спросил, — А скажите, Василий Иванович, вот я все время задавался вопросом. Вы такой известный человек, можно сказать, что проповедуете социалистические идеи, а вы случайно не социал-демократ? А может быть социалист-революционер? Вами охранка еще не интересовалась?

— Бог миловал, — ответил я потрясенно и горячо перекрестился. — Было дело, с Зубатовым в Московском отделении встречался, чай с баранками пил, но только лишь с той целью, чтобы удовлетворить его интерес к моим новшествам. Да и политическую деятельность я не веду, никаких подозрительных знакомств не имею. Видимо поэтому я охранке и не интересен.

— Ах, Зубатов. Как же, наслышан про него. Любит он с подозреваемыми о жизни поговорить, это правда. За что его часто критикуют.

Куропаткин усмехнулся в бороду, хотел было еще что-то спросить, но супруга его, которой надоело наше шушуканье, попросила не мешать наслаждаться зрелищем. И Алексей Николаевич, пожав плечами словно извинившись, сел на стуле ровно и перенес свое внимание на сцену.

Я еле дождался антракта. Куропаткин, не смотря на все мое к нему предубеждение, мне показался довольно приятным человеком. Совсем не надменным, каким я его ожидал, а легким в общении.

В перерыве я представил ему и его супруге своих спутниц. А потом, оставив их, мы отошли в сторону и устроили перекур. Куропаткин попытался меня угостить английским табаком, но я отказался и очень сильно удивил его, сообщив о здоровом образе жизни. И он в одиночку затянулся, выпустил дым в потолок и, словно разоблачая меня, сказал:

— Ну-с, Василий Иванович, давайте говорить начистоту. Как есть, без утайки. Вы же не случайно оказались со мною в ложе, да?

— Господи, Алексей Николаевич, как можно?! — мое удивления было по-настоящему искренним. Ведь я и вправду оказался рядом с министром совершенно случайно.

— Да, ладно-ладно, не оправдывайтесь. Я достаточно долго живу на этом свете и много чего повидал. И в такие совпадения я не верю, увы. Тем более я знаю что места, на которых вы располагались, были выкуплены на весь сезон. И я даже знаю, кем выкуплены. Поэтому, вам не имеет смысла отрицать очевидного. Итак, голубчик, зачем вы искали встречи со мной?

— Господь с вами, Алексей Николаевич, — еще раз я попытался оправдаться. — Наша с вами встреча совершенно случайно, могу вам на кресте поклясться. Я на самом деле не искал специально встречи с вами.

— Да полно вам, Василий Иванович, лукавить, — не поверил он мне. — Ведь я не хотел сегодня никуда ехать, думал провести вечер в спокойной обстановке. Но супруге моей предложили места в этой ложе и она согласилась. И вот мы приходим, устраиваемся на местах и что же мы видим? А видим мы вас, человека в столице весьма известного. Человека, который заигрывает с рабочими, вводит всяческие новшества и является безо всякой скромности личностью весьма оригинальной и вдобавок преподносит людям многие свои изобретения. Я знаю, что вы пытаетесь продать флотским ваше новое радио, но у вас пока не очень это получается. В министерство вы там что-то писали с новыми предложениями, но, как я понимаю, вашу инициативу пока не поддержали… Знаете, мне не очень нравится, что меня хотят использовать и будь на вашем месте кто-нибудь другой, я б с ним даже разговор не завел. Но вы, как персона весьма необычная, меня даже заинтересовали. Такой способ встречи со мной еще ни разу не испытывали. Итак, любезный Василий Иванович, скоро закончится антракт. Говорите живее, чего вы от меня хотите?

Время штука все-таки эфемерная и не поддается влиянию. Вроде бы не так давно была весна, распускались листочки, грело солнышка, а оглянуться не успел, как пролетело лето с осенью теплой, и повалил первый снег. Ослепительно белый, крупными хлопьями падал он стеной с неба и укрывал грязную, в вечной копоти столицу, свежим, радующим глаз одеялом. Снегопад зарядил с самого утра и я как завороженный смотрел на белых, кружащихся по воздуху мух. Конечно, этот снег сразу же таял, превращая дороги и тротуары в жуткую слякоть. Но если не смотреть под ноги, а любоваться только укрытыми крышами и присыпанными деревьями, то настроение лишь улучшалось. И именно этим я и занимался, когда меня везли в открытом фаэтоне до нашего офиса. Укутавшись в теплое пальто и натянув поглубже меховую шапку, я откинулся на спинку сидения и, запрокинув голову вверх, с блаженной улыбкой любовался погодой. Да, черт возьми, именно из-за таких моментов я люблю раннюю зиму.

И вот с этим радостным и чистым настроением я завалился к себе в офис. В холле скинул пальто и шапку гардеробщику, в кабинете переобулся в легкую обувь и, желая продлить радостное чувство, наплевал на бумаги оставленные на подпись. И плюхнувшись в кресло, развернулся в сторону большого окна и счастливый продолжил созерцание. В соседнем крыле мелькнул Моллер. Он меня заметил и с улыбкой махнул ладонью, здороваясь. Я взаимно поприветствовал. Кивнул в сторону заснеженного города, он понимающе улыбнулся и показал большой палец.

Но идиллия моя продолжалась недолго. Дела звали. Бумаг накопилось довольно много, и все они требовали внимания. Просто так не подписать, обязательно в каждую бумажку надо вчитаться и если что-то непонятно, начать разбираться. Вызывать к себе ответственного за документ и выслушивать его мнение. Ну или с недавнего момента можно просто позвонить в нужный мне кабинет и потребовать объяснения. Стало это возможным благодаря нашему внутреннему телефонному коммутатору, что не так давно смонтировала нам телефонная компания. Двух барышень с длинными руками и звонкими голосами взяли и посадили в тесную, но в ярко освещенную и проветриваемую каморку.

И выдохнув, я отвернулся от большого окна, пододвинулся к столу и пододвинул к себе пачку документов. Большую такую, увесистую, словно ее мне насобирал сам граф Толстой. Первые листы подмахнул почти не глядя, дело знакомое, консультаций не требовало. Затем, попалась на глаза писулька служебная, что прошла до меня с самого низа. Вчитался в нее, почесал задумчиво нос. Опять Шабаршин что-то мутит, опять что-то через него рабочие требуют. Какую-то библиотеку цеховую просят сделать, такую, чтоб техническую литературу могли читать не только инженеры. Что ж, дело-то в общем хорошее, но только непонятно, почему это предложение пошло через профсоюз. Это забота локального директора, но никак не профсоюзного лидера. Опять он не тем стал заниматься. Энтузиазм его слишком уж велик. Я, конечно, рад за наших рабочих и вполне доволен, что они у нас по факту находятся на привилегированном положении, но все же надо и меру знать. Сегодня через профсоюз требуют библиотеку, завтра спортзал, потом захотят выдать каждому по велосипеду и вообще организовать транспорт до рабочего места! Обнаглели! Нет, я все понимаю, дело это хорошее и правильное, но надо и меру знать. И так у меня слишком хорошо живут, гораздо лучше, чем у соседей на Путиловском, а Шабаршину следовало бы еще раз напомнить в чем заключается роль профсоюза. Не требовать от начальства всяческих материальных благ, а добиваться нормальных условий труда, соблюдения техники безопасности и повышения заработных плат. И если с зарплатой у моих людей все в порядке, а за соблюдением техники безопасности стала пристально следить моя страховая компания, то про условия труда наш профсоюз стал, похоже, забывать. Даже я вижу, что быт у моих рабочих стали не ахти. Людей на производстве сильно прибавилось, а, например, душевая комната, как была три года назад на четыре помывочных места, так до сих пор и осталась. И вот почему бы Шабаршину не заняться этим, а? Или еще вариант, конфетки для малых детишек рабочих в подарок от предприятия и профсоюза на Рождство и Новый Год? А что, я думаю можно внедрить неплохую традицию. В общем, пододвинул я к себе внутренний телефон, дождался ответа Шабаршина и высказал я ему все, что о нем думаю. Нелицеприятно так, довольно жестко. Кажется, он понял. В конце моего строгого монолога он попросил лишь выбросить этот глупый листок в корзину и не вспоминать более о нем. Что я с удовольствием и сделал. А следом поставил себе в ежедневнике поднять тему доступной библиотеки на нашем следующем совещании директоров. Идея-то и вправду хорошая, особенно для тех, кто стремится чего-то достичь на нашем предприятии. Стало у наших рабочих модно обучаться и посещать вечерние занятия. Видят они, что их старания приносят хорошие плоды — кому денежка за повышение квалификации дополнительная капает, а кому и продвижение по службе. Валентин наш Пузеев, в нашем НИОКРЕ вообще встал на особое положение — ему и зарплата и почет и «Руслан» по себестоимости. Гоняет теперь по столице, собирая вокруг своей блестящей техники зевак. Даже сейчас, в самый снегопад и грязь, наверняка прикатил на работу на своем агрегате.

Ближе к обеду в кабинет ввалился Мишка. Разрумяненный, гладко выбритый, по парадному одетый, так словно ему на великосветский прием предстояло идти. Прошел к своему месту, положил портфель на стол и, поежившись, словно от мороза, сел на стул. Скосился на мою озабоченную рожу, хмыкнул и пробурчал недовольно:

— Не понимаю, как тебе может нравиться такая погода… Мерзость, а не погода. Лужи, слякоть, грязи по колено. Только в сапогах и в плаще можно по городу передвигаться.

Я поднял голову. Да уж, вид у моего друга был слишком уж несчастный.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных отрезках, — парировал я. — Это даже получше чем загорать на пляже. А грязь и слякоть…, ну не своими же ногами ты ее месишь. Привозят тебя как белого человека к самому крыльцу, под белы ручки проводят, едва дорожку не раскатывают.

— Но-но, ты с пляжами-то свою мерзкую погоду не сравнивай. Ах, ну да…, ты и был-то всего на двух и те с камнями и с мусором.

— Ну да, мы не то, что вы, господин буржуй. Мы народ пролетарский, малым довольствуемся. Пойдет первый снежок, вот нам и радость.

Мишка не захотел со мной спорить. Махнул на меня рукой и залез в недра тощего портфеля. Вытащил несколько бумажек, погонял их в пальцах и затем поинтересовался:

— Вась, а вы сегодня с Маришкой, что вечером делать будете?

Я пожал плечами.

— Не знаю еще. А что?

— Да вот тут у меня случайно несколько билетиков в театр образовалось. На сегодняшнее число. Не желаешь культурно обогатиться?

Я отложил в сторону ручку, откинулся на спинку стула.

— Ну, в принципе, можно. А что будут показывать?

— Не поверишь, — произнес Мишка, — Горького «Мещане».

— Премьера?

— Да нет, похоже. Уже пару месяцев спектакль идет. Ну, так что?

— Ладно, давай сюда парочку. Сходим мы, развеемся.

И Мишка, потянувшись, передал мне билеты. Будет чем вечером заняться, какое-никакое, а развлечение. Даже сейчас, после нескольких лет пребывания в прошлом, я до сих пор не мог привыкнуть к пустым вечерам. Ни тебе телевизора, ни компьютера с его игрушками и всемогущим интернетом. Книги читать надоело, на газеты смотреть не могу, по гостям тоже не находишься. На нарды тут подсел недавно, которые в данную эпоху носят название «трик-трак». Заходит по вечерам сосед, азартно режемся с ним иногда, но все равно скучно. Хоть еще детей делай, чтобы время занять. Но даже это ежедневное кувыркание под одеялом, надоедает. Честно слово, иногда бывают дни, когда я просто хочу отдохнуть и ничего не делать. И даже секса мне не нужно.

Маришка обрадовалась перспективе проветриться и выгулять себя в свет. После моего звонка она до самого выезда приводила себя в порядок. Достала из шкафа новое платье, накрутила вавилоны, подкрасила губки и облачилась в драгоценности. И когда я через несколько часов приехал домой, то застал ее уже в походно-боевом режиме — оставалось лишь натянуть сапожки и накинуть на плечи шубку.

— Ну, просто красавица, — восхитился я, — Нефертити завидует. Только рано ты разоделась, подождать придется.

— Зачем? — покрутившись у зеркала, спросила супруга. — Я готова, можно ехать.

— А я еще не готов. Мне б хотя бы костюмчик переодеть, да туфли другие, а то срамота прямо. Подумают, что это я при супруге выгуливаюсь, а не она при мне.

И Маришка, кинув через зеркало оценивающий взгляд, вынужденно согласилась. Я хоть и был в дорогой английской тройке, но в совершенно не предназначенной для выходов в свет. Здесь нужно что-то абсолютно другое. В этом плане со вкусом у меня не ахти и окажись я в подобном положении в своем времени, наверное, растерялся бы. У меня и костюмов-то приличных не было, только футболки, рубашки, да пуловеры с джинсами. Сейчас же все проще. Есть этикет, по нему положено то-то и то-то и ты, не ломая голову, просто во все это облачаешься как в униформу. По крайней мере, я так к этому относился. Другие же, даже в этих узких правилах умудрялись лавировать и выделяться из богатой толпы. И вроде бы на приемах или деловых встречах приходили люди в таких костюмах, что оценивая покрой и качество ткани, понимал, что к этому облачению приложили очень уж много времени и внимания.

В театр мы отправились через полчаса. И не спеша, под все еще валящим снегом, который покрывал крышу нашей кареты, подкатили к главному входу. Я распахнул дверцу и, опустив ногу на приступок, сошел. Карета скрипнула и качнулась когда избавилась от ноши. Следом, подав руку, сошла Маринка. Радостная от предстоящего развлечения и общения. Ухватила меня за локоть и, аккуратно поддерживая подол платья, чтобы не запачкаться, пошла к входу.

Внутри мы встретили Мишку с супругой. Они как раз снимали верхнюю одежду, отряхались от снега.

— Кажется мы рано, — после того как поздоровался с Анной Павловной, сказал я. И огляделся.

Народу было еще не много. Представление начнется часа через полтора. Поэтому можно просто походить по театру, поболтать и по бокальчику шампанского в буфете пропустить. Маришка меня оставила и, увязавшись за супругой Мишки, отошла к окну. Там они и проболтали, так, словно и не виделись они третьего дня. Встретили знакомую семейную чету и, женщины, образовав тесный кружок, принялись обсуждать последнюю моду. Ну а мы с Мишкой, присев на скамью в холле, углубились в обсуждение дел. Как-то само так получилось, вроде бы и не хотели об этом говорить, но стоило только заикнуться, как остановить мысль было просто невозможно. И разговор у нас зашел о ПВХ.

Прошло уже больше года как мои химики заново нашли способ получения этого по-настоящему уникального вещества. И уже год они бьются над ним, пытаясь понять, каким образом можно изменить его свойства. Ведь тот ПВХ, что они получили совсем не подходил для коммерческого использования — слишком уж при высокой температуре плавился. А нам нужно плавление при ста восьмидесяти-двухстах градусов. Вот и ломают головы подопечные Мельникова, думают как добиться этих свойств. Еще колдуют над добавками, что будут улавливать вырвавшийся из молекулы атом хлора, подбирают экспериментальным путем. И этот процесс ой как долог. Мне казалось, что счастье и богатство вот оно, совсем близко, только руку протяни, а оказалось, что это не так. Проект «ПВХ» пока только и делает, что тянет деньги и даже финиша пока не видно. А попутно еще изобретаются эктрузионные станки. На нашем питерском заводике, где изготавливают оснастку и который сейчас потихоньку превращается в станкостроительный, выточили конический шнек с цилиндром, а в Новгороде их захромировали. Там же отлили станину, а редуктор в единичном экземпляре изобрели и воплотили в металле в НИОКРе. Под моим контролем сделали простейшую щелевую фильеру, по которой я смогу понять насколько хорошо у нас все получилось. Осталось лишь нам получить несколько сот килограммов самого ПВХ, да придумать как контролировать процесс нагрева. Наших электроников я озадачил, и они бьются над этой темой почти целый год. Но пока не слишком результативно. Что-то у них там не выходит. Конечно, для экспериментов процесс нагрева можно проконтролировать и вручную, назначить специального человека, но для промышленного производства такой вариант не годится. Нам просто позарез необходимы термодатчики и термопары.

Время пролетело незаметно. Вроде и разговаривали мы недолго, а заметить не успели, как театр оказался битком набит народом. Это не премьера, и потому количество бриллиантов и золота на зрителях было значительно меньше, чем на опере с Собиновым. Народ был попроще, победнее, пыль в глаза если и пускали, то совсем незначительно. На их фоне моя супруга с ее изумрудами смотрелась просто сногсшибательно. Чем она и пользовалась, демонстрирую свое богатство незнакомым дамам.

Постепенно зрители стали проходить в залу и заполнять места. Стало свободнее и мы с Мишкой, поднявшись, решили пока не поздно пройти в ложу. И вдруг что-то изменилось. Я это понял по Мишкиному лицу. Оно внезапно замерло, фраза оборвалась на полуслове, а взгляд его устремился ко входу.

— Что? — спросил я, оборачиваясь в надежде увидеть причину его изменений. Но заметил лишь широкую спину мужчины в шинели и его немолодую спутницу. Они спешно скидывали с себя верхнюю одежду, стряхивали снег. Торопились на спектакль.

— Вот это да! — выдохнул потрясенный Мишка. — Я, значит, планы всякие строю, голову ломаю, а он, видите ли, сам пришел. Один и без охраны.

Я догадался о ком шла речь и получше вгляделся в прихорашивающегося перед высоким зеркалом мужчину. И когда он повернулся лицом, узнал господина Куропаткина собственной персоной. Лет пятьдесят, красивый, статный, в бороде ни единого седого волоса. Они успели, Алексей Николаевич, пригладив бороду и усы и поправив прическу, уступил место у зеркала супруге. А затем, терпеливо дождавшись ее, взял под локоток и степенно пошел на свое место. Надо полагать, что теперь, когда его заметили, спектакль без него не начнут.

— Вот что, Вася, — вдруг шепотом, склонив голову, заговорил мой друг. — Лучшего момента нам не придумать. Надо выполнять наш план или сейчас или никогда.

Я обернулся — не подслушивает ли кто?

— А у тебя все готово?

— Да, — горячо сказал он. — Все на местах, ждут только команды. Дом я давно снял, карета подготовлена.

— А мы успеем?

Мишка глянул на свои швейцарские хронометры. Прикинул в уме требуемое время.

— Должны. Мне бы главное до телефона добраться, а там все отработано. Да ты и сам об этом знаешь прекрасно. Надо только дополнительно маршрут отработать. Одно плохо, мне надо исчезнуть, а меня уже многие видели.

— Постой-постой, — попридержал его я. — Ты на меня что ли не рассчитываешь?

— Вася, да мне сейчас придется ужом извернуться, чтобы объяснить свое исчезновение. Привел вас всех на представление, а сам куда-то смылся. А если мы вдвоем с тобой исчезнем, то нас просто не поймут. Наши же женщины и не поймут. А потом, когда в газетах раструбят, смогут догадаться, куда мы сбежали. Оно нам надо? Поэтому, Вася, ты давай, оставайся здесь, выгуливай наших женщин, а я уж как-нибудь без тебя справлюсь.

— У нас и так людей мало, — засомневался я в правильности решения друга. — Не лучше ли отложить?

— До каких пор можно откладывать? Лучше момента мы не придумаем. Охраны в театре я не вижу, снаружи только что. Погодка самая подходящая. Нет, надо делать прямо сейчас.

Он был очень убедителен. Казалось, его эта неожиданная встреча даже встряхнула, в глазах появился блеск. Мишка по природе легкий авантюрист и видимо, поэтому он так быстро принимает решения. Что по открытию своего дела, что по путешествию в прошлое. Я же более консервативен, меня труднее столкнуть с печки.

— Все, решено, — твердо заявил он. — Ты, давай, веди наших дам на представление, развлекай их, как можешь, а я убегаю творить историю. Справлюсь без тебя. Ты меня только прикрой перед Аннушкой. Если будет задавать вопросы, придумай что-нибудь убедительное.

Ох, не нравилась мне эта неожиданная поспешность. Не к добру это. Да и свидетелей того, что Мишка посещал театр, было предостаточно, и то, что он исчезнет тоже не останется незамеченным. И вопросы действительно возникнут. И не только у Мишкиной супруги.

— Может мне тебе нос разбить для убедительности? — предложил я. — Вот тебе и причина внезапного ухода.

— Не понял?

— Кровью запачкаешь сорочку, — пояснил я. — Любой тебя поймет и вопросы снимутся.

И Мишка, на пару секунд выпав из реальности, выдал другой рецепт. Оглянувшись и убедившись, что на него никто не смотрит, попросил его закрыть, а сам, прикрываясь платком, засунул мизинец в нос и, сморщившись, что есть силы ковырнул им. И кровь, обильно закапав, окропила белоснежную рубаху.

— Порядок, теперь можно сбегать, — удовлетворенно сказал Мишка, шмыгнув. — Теперь это железный аргумент.

Конечно же, Анна Павловна, едва подойдя и увидев испачканную сорочку, всплеснула руками и первым делом попыталась оттереть расплывающееся пятно платочком. Но, быстро поняв всю глупость, отложила свои попытки и сама уже предложила съездить домой, переодеться. И попыталась было составить ему компанию. Мишке стоило больших трудов ее отговорить.

— Не стоит, Ань. Ну, зачем тебе пропускать представление? Пропадут билеты понапрасну. Василий с Мариной тебе компанию составят, а потом до дома довезут. А я отлежусь пока, в себя приду.

Он, не дожидаясь ее возражения, подошел к гардеробу и затребовал свое пальто.

— И вправду, Аня, ну пошла кровь носом у него, ничего же страшного не случится. Сорочку запачкал — плохо. Если б не это, то никуда б он не поехал. Да?

— Именно, — согласился Мишка. — Нет, Анечка, не стоит надо мною трястись. У тебя был запланирован культурный выход, отдых от быта, вот и отдыхай. Без меня, конечно, но сама же видишь. Нельзя мне в таком виде.

Мы ее убедили. Она сдалась, расстроено выдохнула и помогла Мишка надеть пальто.

— Я не понимаю, — охнула она, заботливо застегивая ему пуговицы на пальто, — как так можно, Мишенька? Ну почему кровь?

— Не знаю, Анечка, — терпеливо отвечал он. — Давление, наверное. Целый день в голове шумит, аспирин пил — не помогал.

— И ты все же повез меня в театр? — покачала она головой. — Надо было дома остаться, полежать.

И Мишка лишь виновато улыбнулся.

— Думал ничего страшного. Пройдет. А оно вон как оказалось.

— Не думаете вы мужчины о своем здоровье, — недовольно сказала супруга Мишки, — все хорохоритесь, бодритесь, а как приходит время, то просто ложитесь и умираете. Нельзя так относиться к себе, беречься надо.

И в тон ей поддакнула Маришка:

— Да-да, я сколько раз говорила Васе, чтоб не обливался холодной водой — простудится. Но он же меня не слушает.

— Да ладно, было-то всего несколько раз, — возразил я. Тот опыт обливания месячной давности мне совсем не понравился и потому, через пару недель мучений я прекратил свое садисткое закаливание.

А меж тем, Мишка полностью облачился в пальто, напялил шапку и теперь лишь стоял, выслушивая заботливую отчитку супруги. Я видел, как он хотел отсюда сбежать, топтался, едва сдерживая свои ноги. Он взглянул на меня, моля о помощи.

— Ну, все-все, отпусти его, Аня. Пускай уже едет. Ему переодеться нужно и полежать.

— Ладно уж, езжай, — нехотя ответила она и передала свой носовой платок Мишке. — Вот, возьми. А свой выброси уже.

Что-то Мишка себе там серьезно сковырнул. Кровь и не думала останавливаться, все текла и текла. Платок супруги он тут же приложил к носу, и, буркнув нам на прощание, поспешил выйти. Я напоследок ему крикнул:

— Снег приложи, быстрее остановится, — а когда за ним захлопнулась дверь, повернулся к дамам и, согнув руки в локтях, изображая хорошее настроение, предложил, — Ну-с, пройдемте в ложу, барышни. Уж нас-то точно никто ждать не будет. Представление начинается!

А по приходу в ложу меня ждал еще один сюрприз. А именно сам господин Куропаткин с супругой. Они уже сидели на мягких стульях и, вполголоса переговариваясь, посматривали на задернутую портьеру. Едва мы зашли, оба обернулись.

— Добрый вечер, — церемонно поздоровался я, скрывая удивление.

Куропаткин молча склонил голову и с интересом проследил за моими дамами. Удивило его то, что они обе зашли в ложу, держа меня под руку. Жена же его, бросив оценивающий взгляд, поприветствовала, но не найдя ничего интересного в наших персонах, снова обратила свой взгляд на прикрытую сцену. А затем, достав театральный бинокль, принялась тщательно разглядывать посетителей в партере и в соседних ложах. Похоже, заметила кого-то из знакомых, добродушно помахала ладошкой и улыбнулась уголками губ.

А меж тем я учтиво рассадил своих барышень, присел сам и, выдохнув, поймав кураж, громко сказал:

— Ну, все, мы пришли. Теперь можно и начинать!

Куропаткин хмыкнул в бороду, а его супруга неодобрительно скосилась на меня. Не понравилась ей моя выходка.

И словно кто-то из распорядителей только и ждал этих слов. Портьера скользнула в сторону и зрителям предстали декорации зажиточного мещанского дома. На неширокой оттоманке восседала симпатичная дама и лениво делала вид, что читает книгу, а другая молодая особа у стола что-то вышивала.

— Взошла луна, — громко продекламировала из книги читающая. — И странно было видеть, что от нее, такой маленькой и грустной, на землю так много льется серебристо-голубого, ласкового света…, — она оторвалась от страницы со вздохом, кинула небрежно книгу на колени. — Темно.

— Ах, зажечь лампу? — вопросила швея.

— Не надо. Устала читать…

В общем, я понял, что спектакли люблю я чуть-чуть больше чем оперы. Здесь смысла поболее, разговоры живее и эмоции кой-какие присутствуют. Но все равно, скука смертная. Уже после четверти часа я откровенно заскучал, зазевал и заклевал носом. То, что происходило на сцене, меня абсолютно не трогало. Горький, конечно, гениальный мужик, поднимал в своих произведениях остросоциальные темы, за что его потом и полюбили большевики, но вот его пьеса про внутрисемейные скандалы зажиточных мещан не лучшее его произведение. Когда он там «Мать» должен написать? Кажется еще до революции, да? Может воспользоваться ситуацией да и встретиться с ним, пригласить на свои заводы? Пущай проникнется нашей атмосферой, может чего другое напишет. Или заказать ему произведение, в эти времена такое практиковалось. Горький, в желании заработать, думаю, не откажет.

Со скуки я стал рассматривать зрителей. Конечно, были среди них настоящие ценители искусства, такие, что не пропускают ни одно мало-мальски значимого представления. Но в основном в партере присутствовали обычные горожане, или мещане, если определять по сословию. Не слишком богатые, без претензий на пафос и кич. Пришли в театр развлечься, провести свободное время с супругами, любовницами и невестами. Весь более или менее бомонд собрался в ложах. Что справа от нас, что слева золота и бриллиантов хватило бы, чтобы построить для моих нужд совсем немаленький заводик. Даже у моей супруги колье сверкало зеленью изумрудов так, что любому было понятно — муж у дамочки при серьезных деньгах. Хотя, если честно, изумруды мне всегда напоминали на вид бутылочное стекло, такие же зеленые, иногда мутноватые с трещинками. Но Маришке нравилось, она своими драгоценностями гордилась, а это главное.

Я в очередной раз глубоко, устало вздохнул. Маришка и Анна Павловна, занятые сценой, этого не заметили, а вот Куропаткину, который скучал так же как и я, чуть повернув и склонив ко мне голову, шепотом спросил:

— Вы, видимо, тоже считаете, что талант Горького сильно преувеличен?

Я бросил взгляд на его супругу, а затем, увидев, что она всецело поглощена зрелищем, также шепотом ответил:

— Если только самую малость. Это его пьеса не очень удачна, по моему мнению, но я верю, что у него все впереди. По бесталанным пьесам спектакли обычно не ставят.

— Может быть, — с сомнением ответил министр. — А вы еще не видели его новую пьесу «На дне»?

— Нет, к сожалению. Говорят, что в Москве она имеет оглушительный успех.

— Оглушительный — это громко сказано. Ставить пьесы о нищих много таланта не нужно. Люди о нем говорят, потому что им показали самую грязь. Воры, проститутки, босяки и шулера. Дали зрителю извозиться в дерьме, вот вам и весь успех.

— М-да, наверное, вы правы, — был вынужден согласится я. Саму пьесу «На дне» я не читал, не смотрел, поэтому и судить о степени одаренности написавшего по ней не могу.

Сказав это, Куропаткин снова сел прямо и со скучающим видом уставился на сцену. Но не прошло и пяти минут, как он опять, склонившись, произнес:

— Нет, честное слово я вам говорю, не написал бы Горький о жизни в ночлежке, никто бы о нем и не говорил. Это не талант, голубчик, смею вас уверить.

— И все же могу вам возразить, — ответил я, увлекаясь беседой. — Настоящий бездарь, написавший пьесу, никогда не сможет заинтересовать театралов. Что бы он там не написал. Так что, Горький, надо ему отдать должное, что-то там, в закромах души данное от Бога имеет. Вспомните хотя бы «Старуху Изергиль».

— Бессарабские сказки, — хмыкнул он и замолчал на некоторое время. А затем, подумав, тихо сказал. — А вы знаете, я, пожалуй, соглашусь с вами. Горький, конечно не Пушкин и не Лермонтов, но что-то данное от Бога у него есть. Это правда.

— Да уж, он совсем не Пушкин, — согласился я, улыбаясь.

Куропаткин опять выпрямился, пропал на несколько минут. Затем, опять склонившись, прошептал:

— Мы, кажется, с вами незнакомы. Куропаткин Алексей Николаевич.

— Тот самый? — делано удивился я.

Министр кивнул:

— Тот самый.

— Гм, неожиданно, — соврал я и представился в свою очередь шепотом. — Рыбалко, Василий Иванович.

— Неужели тот самый? — уже министру настала пора удивляться.

— Да, собственной персоной. Честно признаюсь, не ожидал, что вы обо мне наслышаны.

— Да кто ж о вас в столице не знает? — хмыкнул он. — А я-то смотрю, что лицо знакомое, а вспомнить не могу.

— М-да, а я вас к своему стыду вообще не узнал. Прошу меня извинить.

— Не стоит, голубчик. Пустое, — снисходительно ответил Куропаткин. И, пододвинувшись ко мне вместе со стулом, он шепотом спросил, — А скажите, Василий Иванович, вот я все время задавался вопросом. Вы такой известный человек, можно сказать, что проповедуете социалистические идеи, а вы случайно не социал-демократ? А может быть социалист-революционер? Вами охранка еще не интересовалась?

— Бог миловал, — ответил я потрясенно и горячо перекрестился. — Было дело, с Зубатовым в Московском отделении встречался, чай с баранками пил, но только лишь с той целью, чтобы удовлетворить его интерес к моим новшествам. Да и политическую деятельность я не веду, никаких подозрительных знакомств не имею. Видимо поэтому я охранке и не интересен.

— Ах, Зубатов. Как же, наслышан про него. Любит он с подозреваемыми о жизни поговорить, это правда. За что его часто критикуют.

Куропаткин усмехнулся в бороду, хотел было еще что-то спросить, но супруга его, которой надоело наше шушуканье, попросила не мешать наслаждаться зрелищем. И Алексей Николаевич, пожав плечами словно извинившись, сел на стуле ровно и перенес свое внимание на сцену.

Я еле дождался антракта. Куропаткин, не смотря на все мое к нему предубеждение, мне показался довольно приятным человеком. Совсем не надменным, каким я его ожидал, а легким в общении.

В перерыве я представил ему и его супруге своих спутниц. А потом, оставив их, мы отошли в сторону и устроили перекур. Куропаткин попытался меня угостить английским табаком, но я отказался и очень сильно удивил его, сообщив о здоровом образе жизни. И он в одиночку затянулся, выпустил дым в потолок и, словно разоблачая меня, сказал:

— Ну-с, Василий Иванович, давайте говорить начистоту. Как есть, без утайки. Вы же не случайно оказались со мною в ложе, да?

— Господи, Алексей Николаевич, как можно?! — мое удивления было по-настоящему искренним. Ведь я и вправду оказался рядом с министром совершенно случайно.

— Да, ладно-ладно, не оправдывайтесь. Я достаточно долго живу на этом свете и много чего повидал. И в такие совпадения я не верю, увы. Тем более я знаю что места, на которых вы располагались, были выкуплены на весь сезон. И я даже знаю, кем выкуплены. Поэтому, вам не имеет смысла отрицать очевидного. Итак, голубчик, зачем вы искали встречи со мной?

— Господь с вами, Алексей Николаевич, — еще раз я попытался оправдаться. — Наша с вами встреча совершенно случайно, могу вам на кресте поклясться. Я на самом деле не искал специально встречи с вами.

— Да полно вам, Василий Иванович, лукавить, — не поверил он мне. — Ведь я не хотел сегодня никуда ехать, думал провести вечер в спокойной обстановке. Но супруге моей предложили места в этой ложе и она согласилась. И вот мы приходим, устраиваемся на местах и что же мы видим? А видим мы вас, человека в столице весьма известного. Человека, который заигрывает с рабочими, вводит всяческие новшества и является безо всякой скромности личностью весьма оригинальной и вдобавок преподносит людям многие свои изобретения. Я знаю, что вы пытаетесь продать флотским ваше новое радио, но у вас пока не очень это получается. В министерство вы там что-то писали с новыми предложениями, но, как я понимаю, вашу инициативу пока не поддержали… Знаете, мне не очень нравится, что меня хотят использовать и будь на вашем месте кто-нибудь другой, я б с ним даже разговор не завел. Но вы, как персона весьма необычная, меня даже заинтересовали. Такой способ встречи со мной еще ни разу не испытывали. Итак, любезный Василий Иванович, скоро закончится антракт. Говорите живее, чего вы от меня хотите?

И он, дымя, смотрел на меня, требуя немедленного ответа. А я хлопал растерянно глазами и соображал. Ведь и Мишке билеты в ложу достались «случайно». Он их не покупал, ему кто-то их подарил. И возникает вопрос — кто же нас хотел свести? И для какой цели?

— Итак, Василий Иванович, я жду ответа.

Я открыл было рот, но тут же его закрыл. Потом опять открыл, но с моих уст не слетело ни звука. Я не знал, что сказать, я растерялся. Наконец, через какое-то непродолжительное время, показавшееся мне вечностью, я смог собраться с мыслями и ответить:

— Алексей Николаевич, прошу меня простить за эту ситуацию. От всего сердца примите мои извинения. Вы правы в том, что мне есть, что предложить вам как военному министру, но я готов еще раз настоять — я нашу встречу не планировал, она совершенно случайна. Но…, — чуть повысив голос, продолжил я, заметив, что Куропаткину не нравятся мои отмазки, — …но я даже рад этому. Потому что скоро у нас предстоит война с Японией, а мне есть чем помочь нашим войскам и нашему гарнизону в Порт-Артуре. Пока есть время…

Куропаткин раздраженно фыркнул:

— И вы туда же? И вы тоже хотите мне навязать мнение этого Жириновского, да? Не будет никакой войны! И перестаньте читать этого фигляра, который ни черта не смыслит в большой политике.

Я вздохнул. Ну как тут его убедить? Может Мишка и прав в том, что ему надо просто настучать по морде и подставить японцев? Может быть тогда он поверит?

— В любом случае…, — грустно выдохнул я, не скатываясь в ненужные сейчас споры. — Я могу наладить производство взрывчатки — тринитротолуола, иначе называемого тротилом. У нас есть технология, у нас есть возможности. Нет только денег и времени. И вашего покровительства. Наши химики произвели несколько десятков пудов в лаборатории этого вещества и сейчас мы активно его испытываем. В том числе пытаемся создать новый тип артиллерии, которая очень хорошо будет подходить для уничтожения противника на закрытых позициях. И вот поэтому я смею просить вашей помощи. Без вас мы не успеем к конфликту, без вашего влияния у нас на то, чтобы выйти на промышленные масштабы производства, уйдет слишком много драгоценного времени. Тротил мог бы заменить мелинит в наших снарядах, избавив их от ряда проблем. Да он и безопаснее в производстве и, что немаловажно для военного ведомства, гораздо дешевле.

Он молчал и смотрел на меня. Про папиросу забыл и она, не поддерживаемая тягой, потухла. Он это заметил, раздраженно достал спички и нервно раскурил.

— Тротил, говорите? — глухо спросил он, после глубокой затяжки. — Это им германцы свои снаряды снаряжают?

— Да, он самый. Мы готовы его производить, но своими силами мы не сможем быстро наладить промышленное производство.

— И в каких объемах вы готовы уже сейчас его выпускать?

— Трудно сказать, — ответил я честно, — ведь я не готовился к нашей встрече. Точных данных у меня нет. Но если говорить приблизительно, то в сутки с полпуда, я думаю, сможем осилить.

Он снова замолчал, погрузился в собственные мысли. Не пророня ни слова, докурил и притушил папиросу об спичечный коробок. Деликатно стоящая в стороне супруга, улучила удобный момент и подошла. Строго посмотрела на меня, показывая свое недовольство.

— Спектакль начался, — сообщила она.

— Ах, да-да, сейчас, — кивнул Куропаткин. — Ты иди, дорогая, а я через пару минут подойду.

И она неторопливо ушла, все время оглядываясь. А Алексей Николаевич, подождав чуть-чуть, сказал:

— Полпуда в сутки это, конечно, мало. И странно, что я ничего не знал о том, что вы занимаетесь этим веществом. Вы разрешение-то получали или нет? Охранка вас контролирует?

Я отрицательно мотнул головой. Был такой грешок, очень серьезный. Всю лабораторию мы основали совершенно секретно.

— М-да, видно вы с ума сошли, Василий Иванович. После того, как эсеры взрывают кого ни поподя, а охранка за ними гоняется и закрывает их лаборатории, вы решили вот так втайне делать взрывчатку? Да если б о вас случайно узнали, то всех вас без исключения на каторгу отослали. Сразу же… Не смотря на титулы и владения.

— Пришлось рискнуть, — попытался оправдаться я. — Времени слишком уж мало.

— Да куда ж вы торопитесь-то! — воскликнул он. — На войну с японцами?

Я не ответил, это был риторический вопрос. И Куропаткин лишь покачал головой. А меж тем наша беседа задерживалась и это наверняка стало заметно для всех остальных. Пора было возвращаться в ложу.

— Вот что, голубчик, — решил министр. — Давайте сделаем так. Завтра или нет…, следующим днем я пришлю к вам человека. Он все у вас посмотрит, поговорит с вами и вашими химиками, а потом он обо всем мне доложит. Вы отдадите ему всю взрывчатку, что вы успели нахимичить и более не производите ни фунта. Ну а уж после этого мы и будет решать, что с вами делать. Договорились?

— С радостью, — ответил я довольно. Как же все удачно складывается. Вышли на самого министра, а не на каких-то чинуш, которые строили бы из себя пуп земли. И, похоже, он заинтересовался, а это значит, что нам может быть открыта зеленая дорога. — Только, Алексей Николаевич, у нас помимо тротила и артиллерия нового типа имеется. Весьма перспективная и с убойной эффективностью.

— Ах, ну да, ну да…, — уже теряя интерес, произнес Куропаткин. — А знаете что? Вот будет у вас мой человек, так вы ему вашу артиллерию и покажите. И если он решит, что дело стоящее, то я распоряжусь созвать комиссию и вы нам все и продемонстрируете. Ну а теперь, голубчик, нам пора бы возвратиться в ложу. А то наши дамы наверняка волнуются.

В общем, наша случайная встреча, пошла нам на пользу. Вслед за Куропаткиным я вернулся, сел на свое место и погрузился в раздумье. То, что я протолкнул свои изделия военным это очень хорошо. Но вот то, что уже через час-два мы собираемся самым активным образом вмешиваться в историю, и похищать министра, уже вызывает… гм… сомнение. И это породило во мне, как говорят психологи, когнитивный диссонанс. С одной стороны Куропаткин должен нам помочь в продвижении взрывчатки, миномета и возможно множества других изобретений. Это положительно скажется на обороноспособности страны. А с другой мы должны ему начистить морду с той целью, чтобы он как можно серьезнее отнесся к японской угрозе и перестал считать их мизерной фигурой на мировой карте. И то и то нам идет на пользу, и то и то может оказаться бесполезным. И вот я сидел в задумчивости, не понимая, что в данной ситуации для нас и для страны в целом целесообразнее, и приходил в полную растерянность. А решать надо было быстро, пока не закончился спектакль. И еще некстати вспомнилось, что наша встреча оказалась кем-то тщательно срежиссированна. И я едва не поддался глупой панике. Завертел головой, в тщетной надежде найти невидимого режиссера, но вовремя одумался. И как ни странно, но этот факт позволил мне принять единственно верное решение — похищать Куропаткина нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах. Мы находимся под наблюдением у очень серьезных людей. Ладно, мною можно было довольно легко сманипулировать — я рыбка на самом деле довольно мелкая и малозначимая, но вот чтобы самим военным министром! Нет, наверняка здесь сама охранка выступила в роли невидимого игрока. И поняв это, я ошеломленно замер, а затем тихо встал, извинился перед министром и его супругой, бросил Маринке поспешное «мне надо срочно отлучиться» и вышел вон из ложи. Почти бегом спустился к гардеробу, потребовал свое пальто и шапку. Вырвал их из рук подавшего и, на ходу надевая, помчался к выходу. И в этот момент мне наперерез выдвинулись две крепкие фигуры. В штатском… И едва взглянув на их морды, понял — все пропало. Эти два мордоворота пришли по мою душу. Шли наперехват, стремясь отсечь от выхода. Лица серьезные, решительные. И это придало мне силы. Я рванул что было мочи, сильно толкнул того, что подходил справа, тростью наотмашь хлестанул по лицу левого и, прорвавшись, почти убежал. Тот, кому пришелся удар тростью, ошеломленно согнулся и, держась за разбитое лицо, закричал:

— Стой, сука! Куда? Держи его, Силыч, уйдет!

Но я рванул еще быстрее. Лишь бы вырваться, предупредить Мишку. Главное сейчас не дать ввязаться в похищение министра. Стоит только его тронуть и все пропало — повяжут и самого Мишку и меня, да и наших родных заденут. И тогда прощай Великая Россия, здравствуй кандалы. Ну а то, что я оказывал сопротивлениям властям, так это по сравнению с похищением сущие пустяки. Тут можно попробовать или отбрехаться или откупиться. На адвокатов я не поскуплюсь. К тому же они и представиться не успели, а значит суд будет на моей стороне.

Я уже был почти на улице, почти толкнул плечом тяжелую дверь. Швейцар, пытавшийся меня задержать, улетел в сторону и некрасиво растянулся на полу, полируя мрамор большим пузом.

Но третью фигуру, входящую в широкие двери, я уже не мог миновать. Неожиданный удар в лицо на мгновение ослепил меня. Я сделал шаг назад, по наитию уклонился от следующего удара, сам махнул тростью, как учил Серафим, но ни в кого не попал. И только потом заметил, что мой неожиданный противник сам отступил от меня на пару шагов назад и угрожающе поднял револьвер:

— Не двигайтесь, Василий Иванович, — тоном, не терпящим возражений, сказал человек. — Стрелять буду.

И все…, деваться мне было некуда. Для неожиданного броска мой противник стоял слишком уж далеко — его пуля настигнем меня быстрее, чем я смогу выбить из его рук оружие. Сзади уже подобрались те двое, с боков дверной проем и медленно захлопывающаяся створка двери.

— Поднимите руки, не усугубляйте ситуацию, — сказал тот, что был вооружен. И в ту же секунду те двое жлобов навалились на меня, повалили на грязный пол и стали крутить руки. Жестко, умело…, больно. Сжав зубы, я вытерпел унижение, не проронил ни звука. Меня подняли. Что-то горячее хлынуло из опухшей брови. Я мотнул головой, и кровь брызгами полетела в сторону, пачкая все вокруг.

— Черт, вытрете ему морду, — сказал тот, что бил меня. И тут я узнал его голос. Именно этот голос я слышал тогда на перроне вокзала в Москве, именно этот человек просил меня проехать к Зубатову. Я поднял на него голову и вперился в лицо здоровым глазом. Да, это был именно помощник Зубатова.

— Узнали меня, Василий Иванович? — усмехнулся он и, убирая оружие в карман, кивнул своим подчиненным. — В карету его, да только аккуратно. Второй глаз не подбейте.

И меня, выворачивая руки, потащили на улицу. Не слишком вежливо затолкнули в высокую, черную карету, помогли заботливыми пинками. Посадили по центру, сами же сели с боков, хороня даже малейшую мысль о побеге. Забрался в карету и старший, устроился напротив меня. Имени его я, к сожалению, не помню.

Связанные за спиной руки причиняли сильное неудобство. Ремни врезались в кожу, мешали кровообращению. Сидеть ровно не получалось, пришлось склониться словно униженному. Лучше бы наручники использовали. Карета тронулась.

— Потрудитесь объясниться, — потребовал я грозно, исподлобья глядя на помощника Зубатова. — Что это за шуточки?

— Шуточки, Василий Иванович? — делано удивился он. — Отнюдь. Мы вполне серьезны.

— И что все это значит? За что меня арестовали?

— Господи, к чему такие громкие слова? Вас не арестовали, а всего лишь сопровождают на беседу. Хотя, вынужден согласится с вашим возмущением — получилось все из рук вон плохо. Ну, так вы ж должны нас понять, да? Зачем вы драться начали, убегать? Палкой своей моему человеку лицо разбили. А он, между прочим, жандармских чинов. Не побежали бы вы, не стали б размахивать тростью — мы б и подошли к вам и пригласили по-человечески и со всем уважением. Так что, извиняйте, Василий Иванович, сами виноваты. Вот зачем вы убегали?

— Встречный вопрос, а что я должен был делать, видя как две гнусные рожи пытаются меня отсечь от единственного выхода? — глухо прорычал я, вкладывая в интонацию все мое недовольство и ярость.

— Гм, действительно…, — усмехнулся собеседник, проигнорировав мой посыл. — И что же вы подумали, увидев их?

Я дернулся. Он надо мной издевался, не иначе. Разговаривал со мной со смешком на устах, поигрывал пальцами, находя мое отчаянное положение забавным. Ремни опять врезались в запястья.

— Развяжите руки, не убегу, — сказал я, глядя ему в глаза.

Но он легкомысленно мотнул головой.

— Придется потерпеть, — сказал он, чуть склоняя голову. — При всем уважении к вам лично, Василий Иванович, после того как вы избили моих людей и чуть не убежали, я не могу себе позволить дать вам такую роскошь как находится в карете с развязанными руками. Увы, но вы должны меня понять. Это не моя прихоть.

Тащились мы по городу едва ли не час. Тряслись по обледенелой дороге, подпрыгивали на каждом ухабе. По приезду меня вытащили, провели через черный ход какого-то большого здания и, проведя по темному коридору, запихнули в сырую комнату, предварительно освободив руки. Все, чувствую — попал.

Сейчас поздний вечер, почти ночь. В комнате одинокая кровать, в углу ведро для нечистот. Окна нет, только узкая застекленная отдушина под потолком с толстыми прутьями. Кроме моей персоны в камере никого нет. Поговорить не с кем, узнать куда я попал не от кого. Хотя, по приезду сюда меня передавали по документам, записывали мою персону в журнале и расписывались. Так что точно я в охранке.

Я еле дождался утра. Всю ночь не спал из-за пережитого и холода, думал, вспоминал произошедшее. Сидел на кровати, поджав ноги, кутался в свое пальто. И прикидывал на чем же мы могли провалиться. Перебрал в уме все варианты, даже самые фантастические и пришел к выводу, что кто-то на нас стучит. Кто-то, кому были известны наши замыслы. А таких немного. Всего-то пять человек, исключая меня и Мишку. Вроде и причастных-то раз-два и обчелся, а попробуй догадайся. Так я и промучился всю ночь, но так и не смог решить эту головоломку.

Мне принесли поесть — невкусную пшенку на прогорклом масле, кусок черного хлеба, пахнущий кислятиной и стакан крепкого чая. Кое-как впихнув в себя это, я принялся ждать. Прошел час, два. Поднялось солнце и заглянуло скудным лучиком в мою темную конуру. Наконец я услышал звук отпираемого засова, и дверь в мою темницу отворилась.

— На выход, — прозвучал унылый голос меланхоличного стражника.

Поежившись, я вышел. Странно, но наручники на меня надевать не стали. Только толкнули в спину и задали направление:

— Прямо.

Я, заложив руки за спину, неспешно пошел. Затем у второй двери перепоручили меня другому стражнику. Он-то и отвел меня помятого, с заплывшим глазом в кабинет. Постучался, дождался ответа и протолкнул меня внутрь. А там… Зубатов, собственной персоной. Сидел за столом, улыбался мне как старому другу. Увидав, что я нерешительно остановился у порога, привстал, ладонью показал на стул перед его столом.

— Рад вас видеть, Василий Иванович, в добром здравии. Да вы не стойте, присаживайтесь, В ногах правды нет. И пальто свое снимайте, здесь теплее, чем в наших казематах.

Здесь и вправду было жарко натоплено. В камине трещали полешки, испускали жар по кабинету.

Я исполнил его пожелание. Скинул грязное пальто, повесил на стоящую в углу вешалку и присел на стул с жесткой набивкой. Поежился.

— Замерзли? — участливо спросил Сергей Васильевич.

— Ага, — уныло кивнул я. — Не в хоромах ночевал.

— Ну, что ж поделать, — развел он руками, словно извиняясь. — Сами понимаете, иначе никак… Чайку горячего будете? Для сугреву… Или вам чего покрепче?

— Можно… покрепче, но только чая.

И Зубатов распорядился организовать нам горячий самовар с угощением. И уже через несколько минут я грел руки об неглубокую фарфоровую чашку и ждал суровой отповеди.

А Зубатов сидел молча, улыбался, смотрел на меня и чего-то ждал. Я, ничего не говоря, отхлебывал горячий напиток. Пауза затянулась.

— Мне, наверное, надо поздравить вас с повышением? — произнес я невесело.

— Спасибо. Да вот уже неделю как тут работаю. За заслуги…

— Поздравляю, — без эмоций сказал я. — Все же в столице ваши способности будут весьма востребованы. Вот и до меня ваши руки добрались. Что за цирк, Сергей Васильевич? Что за нападение? Я вам кто, крестьянин с дырявым лаптем знакомств в столице не имеющий? Я требую объяснения.

Он со вздохом кивнул. Мое раздраженное требование его ни капельки не задело.

— За поздравления спасибо, — меланхолично сказал он. — Вы, конечно же, человек в Петербурге известный, спору нет. И связи кое-какие у вас имеются, я в этом уверен. Поэтому…, Василий Иванович, буду с вами разговаривать откровенно. И вы уж простите — нелицеприятно. Но могу сказать — вам очень повезло, что на вашем пути встретился именно я, а не кто-то другой. Скажу по секрету, я очень горячо попросил Плеве отдать мне вас как моего старого и доброго знакомого, хоть это и не соотносится с моими должностными обязанностями. Мне стоило больших трудов его уговорить… Вы со своим другом уже довольно долгое время находитесь у МВД в разработке, за вами давно и пристально наблюдают. А теперь вы такую кашу заварили, что вам будет сложно объясниться даже мне. Вы меня понимаете?

— Не очень, — ответил я, решив не раскрываться до последнего. Кто его знает, может Мишкина провокация успешно сорвалась? А мы сейчас просто побеседуем за чашкой крепкого чая, да разойдемся по своим делам.

Зубатов улыбнулся мне.

— Не верите, да?

— Во что, Сергей Васильевич? Не понимаю вас.

— Да бросьте вы, Василий Иванович. Мы с вами взрослые люди. Мы б не стали вас брать, если б не было на то причин. С этим-то вы согласны?

— Да вот я и не понимаю, почему вы на меня набросились. Вроде ничего предосудительного не делал. Ну, разве что, рабочих своих облизывал, да рассказывал об этом всему миру. Многие меня за это и ненавидят. Может вы меня из-за этого и арестовали? Я кому-то наступил на любимую мазоль и не извинился? Как Баринцеву в прошлом?

— Нет, не из-за этого. И, Василий Иванович, мы вас не арестовали.

— А как тогда все это понимать?

— Ну…, — несколько театрально развел руками Зубатов, — можно сказать, мы вас пригласили на дружескую беседу. Только и всего. Признаюсь честно, разрешение у прокурора я на ваш арест еще не получал. А я приказал вас остановить, чтобы вы не натворили глупостей.

Я прикрыл глаза. Тепло в кабинете начинало действовать на меня коварно. Я пригрелся, и бессонная ночь и нервы дали о себе знать. Захотелось спать. Но я мотнул головой, прогоняя дрему, залпом опрокинул в себя чуть остывший чай и, набравшись наглости, попросил налить еще кружечку. Но на этот раз как можно крепче, чтобы меня не разморило окончательно.

— Сергей Васильевич, не понимаю о чем вы, какая дружеская беседа, какие глупости? — продолжил гнуть я свое. — Вы на меня напали, избили, нанесли увечье, а затем бросили в ваши подвалы. Я попросил объясниться вашего помощника, но промычал мне нечто невразумительное. И я не понимаю, в чем виноват. Скорее тут ваша вина — набросились на меня без предупреждения.

— Гм, согласен, не очень аккуратно получилось, мои люди слегка переусердствовали. И я должен принести вам за это свои извинения. Но и вы моих людей поймите. Зачем вы от них убегали? И потом, вы первый их ударили.

— Я принял их за преступников, — нагло заявил я. — А что бы вы на моем месте подумали? Представьте, я спешно покидаю театр, а мне наперерез движутся два амбала с самыми гнусными рожами. Им бы для начала следовало представиться.

Я смотрел на Зубатова открыто, без злобы. А он, умело скрывая эмоции под аккуратными усами, таращился на меня. Опять возникла пауза. Я не знаю по своей истории, каким человеком был господин Зубатов — добрым или злым, любили ли ломать людей или вести задушевные беседы. Но вот по моему небогатому опыту, понимал, что он предпочитает людей уговаривать, переманивать на свою сторону. И вот, имея в виду эту черту его характера, я и решил строить с ним свою беседу.

— А еще ваш помощник меня в лицо ударил. Бровь сильно рассек, а медицинскую помощь мне так и не оказали.

Зубатов не ответил мне на эти претензии, а предпочел перевести разговор на свои рельсы:

— А, между прочим, я с вашим другом уже имел весьма увлекательную беседу. И знаете что? Он очень много чего интересного мне сообщил. А особенно о том, как вы хотели сблизиться с военным министром. И китайцев мы ваших тоже задержали. И, представьте себе, у нас есть очень серьезные предположения, что один из них является японским шпионом. Самым настоящим… Вы понимаете, что это значит?

Уж не знаю, на понт ли меня брал Зубатов или правду говорил, но мне стоило больших усилий сдержать свои эмоции. Если среди Мишкиных китайцев и был настоящий шпион, то очень уж умело он маскировался. Хотя…, вот сейчас, после замечания Зубатова, я стал понимать, почему один из них как-то не так произносил фразы на японском, когда я пытался обучить трещать по ихнему. Как-то по-другому, еле уловимо, но по-другому. Я тогда еще подумал, что у парня талант, схватывает все на лету, а оно видите, как оказалось.

— А может вы мне тогда и протокол допроса покажете? — совсем уж обнаглел я. Играл я до последнего.

Зубатов вздохнул, прикрыл на секунду покрасневшие глаза ладонью. И по этому жесту я понял, что он, так же как и я не спал всю ночь.

— Протоколы, протоколы…, — тихо произнес он. — Пожалуй я покажу вам один. Вот вам показания одного из ваших подельников, — и, нырнув в ящик стола, он протянул мне перепечатанную копию допроса. И я, взяв в руки тощую папку, углубился в невеселое чтение. А там, все как на последней исповеди, ни капли лжи. Вся наша операция и подготовка к ней расписаны по мелочам. Описано все то, что знал сам допрашиваемый. Раскололся наш помощник из рабочих как тонкостенный китайский фарфор. В советские времена копия этого протокола тянула бы на расстрельную статью. Умысел на лицо и этого было достаточно.

Я отложил бумаги в сторону. Отвернулся от своего собеседника в окно, замолчал. Говорить мне не хотелось.

— Ну-с? — подал голос Зубатов. — Убедились?

Я промолчал. Но затем, спустя несколько секунд спросил:

— Вы это серьезно?

— Что серьезно?

— Про японского шпиона?

— Вполне. Безо всяких шуток. Я пригласил к нам одного япониста, и он попробует с этим типом поговорить на их языке. Понятно, что тот будет отпираться, но мы все равно сможем понять, знает тот японский язык или нет.

— А зачем японцам к нам внедрять шпиона? Кто мы для них? Я в это не верю.

— Это, конечно, вопрос…, — рассеяно ответил он. — То, что в Порт-Артуре и во Владивостоке Козинцев бывал, это нам известно. Прикупил и там и там земли под производство… Не знаю, пока ничего не могу сказать, будет допытываться. Но, если наши предположения подтвердятся, то будем думать, что с ним делать. В любом случае, это будет уже не моя, ни, тем более, ваша забота. Моя я же цель состоит в том, чтобы предостеречь вас от откровенно глупых поступков. Ваше похищение министра, с какой бы благой целью вы его не производили, является именно глупым поступком. И никак иначе. Слава богу, что я вмешался в это дело и откровенно спас вашу шкуру. Поэтому, Василий Иванович, скажу прямо — вы мне должны.

Я сделал откровенно удивленное лицо и Зубатов поморщился от моего притворства.

— Да бросьте уже Ваньку валять! Это не серьезно, ей богу. Хотите, я вам покажу еще протокол допроса Орленка? А там описано как вы хотели похитить Куропаткина, держать его взаперти, издеваться? Как бороду хотели ему остричь и кормить одним рисом? Сообщить вам адрес дома, в чьем подвале вы собирались держать министра? А все для того, чтобы он отнесся японцам как реальной угрозе и подготовился к будущей войне. Чтобы доложил царю о том, что было выгодно вам. Мне хочется думать, что вы придумали все это с благой целью…, ну не верю я в вашу продажность! Не верю что вы хотели навредить народу. Я думаю, что вы настоящий патриот страны. Не надо морщиться, это не громкие слова. Я на самом деле так думаю. Я давно слежу за вашими делами и именно по ним я пришел к такому выводу. Но, увы, Василий Иванович, вы выбрали не те методы чтобы помочь нам справиться с японцами. Вам бы просто обратиться в министерство со своими предложениями и вам бы обязательно пошли навстречу…

Я усмехнулся, перебив:

— При всем уважении наши министерства напоминают мне обожравшуюся корову, которую поднять с обоссанного места можно только пинком под ребра, — я взглянул на него с некой долей неприязни, но его мой взгляд не смутил. Он так и остался сидеть с маской благодушия, с натянутой улыбкой на лице. — Вы думаете мы не пытались? Больше года лежат наши предложения по радио в различных министерствах, а ответа как не было, так и нет. Везде бюрократия, везде бумажки и взятки. Никто шевелиться не хочет, все заглядывают в рот начальству, соревнуются, кто лучше шаркнет ножкой. Тьфу! Противно… А Куропаткин…, — я на долю секунды запнулся, думая, открывать правду или нет. Но потом плюнул на все и выложил откровение, — Куропаткин трус, бездарь и неумелый полководец. Он не выиграет ни одного сражения с японцами! А войну мы проиграем по всем статьям, что на суше, что на море. Да еще и Макарова потеряем — вот это будет трагедия. Один Порт-Артур будет долго держаться, да и тот сдадим. И как нам здесь помогать нашей стране?

Зубатов сморщил нос, пошевелил недовольно усами.

— Прямо так уж и ни одного?

Я твердо кивнул.

— А еще Балтийскую эскадру потеряем. Вот это, я скажу вам, будет то еще событие. Ух, революционеры всех мастей порадуются…

Мой собеседник молчал. Долго… Смотрел на меня, хмурился, трепал пальцами усы, задумчиво поглаживал щеки. Наконец, после долгой минуты, он произнес:

— Надеюсь, Василий Иванович, это только ваши предположения…

— Думайте, как хотите, — отрубил я. — Настанет война, вот тогда и проверите.

— И тогда я пойму, что вы пророк, да?

Я не стал ему отвечать, отвернулся к окну. На душе было противно и тошно. Пускай сам решает…

Как-то наш разговор сбился с темы. Пропал темп и нам пришлось сделать паузу. Зубатов молча откинулся на спинку стула, достал портсигар, молча предложил мне папиросу. Но я отказался. И тогда он, чиркнув спичкой, неторопливо задымил. Прошло минут пять, прежде чем он пришел в себя.

— Ладно, к черту, об этом как-нибудь потом, — сказал он, нервно давя окурок в пепельнице. — Давайте о нашем деле… Итак… Что же…, ах да… Буду говорить откровенно, Василий Иванович. Когда я ознакомился с агентурными докладами, то я не сразу поверил, что два таких успешных и без ложной скромности, гениальных дельца, придумали такой откровенно нахальный и глупый план. Но потом я понял, что вы просто-напросто дилетанты в этом деле и в силу своего дилетантства можете натворить дел похуже профессионалов. Знаете как в шахматах? Вроде ожидаешь от соперника определенного уровня, просчитываешь его ходы, а он в силу своей глупости ходит нестандартно и ломает всю партию. Вот так и здесь… Поэтому я решил остановить вас, пока вы не наломали дров.

Мне нечего было сказать. Все верно. И потому я сидел, ссутулившись и уставившись в наполненную чашку. Чувствовал себя преотвратительнейше — как нерадивый школьник, у которого строгий отец обнаружил в дневнике двойку.

— Неужели вы ничего мне желаете сказать?

— А что тут можно сказать? Только спросить…

— Спрашивайте, — разрешил мне Зубатов.

— Когда вы раскусили наш план?

Он усмехнулся, легонько покачал головой.

— Может вам еще имя осведомителя сообщить? Да не убивайтесь вы так, Василий Иванович. Я ж говорю, что вовремя вас остановил, ничего страшного с вами не произойдет. Вы же как «пророк», — в этот момент он усмехнулся, — должны знать, что ваше дело из этого кабинета не выйдет и до суда не доберется. Сегодня же ночью вы будете спать в своей кровати. И друг ваш тоже. Между прочим, он сразу же понял свою ошибку, во всем раскаялся и сам предложил свою помощь.

— Подождите… Козинцев раскаялся? Предложил вам помощь? — не понял я. — Какую же?

И тут Зубатов широко улыбнулся.

— Помощь в сотрудничестве… Нет, это не совсем верное определение. Скорее он предложил нам помочь устроить наших информаторов на ваши предприятия. Чтобы те изнутри присматривали за агитаторами эсэров и эсдеков. Будет отсылать ежемесячные отчеты о своей деятельности в охранное отделение. В поездках по загранице его сопровождать будут наши люди. Ну и еще кое-какие мелочи…

Вот тут он меня почти удивил. Чтобы Мишка и сам предложил такой вариант охранке? Нет, тут скорее все обстояло по-другому. Вероятнее всего, прижав Мишку к углу, Зубатов в ультимативной форме потребовал сотрудничества. И тому просто некуда было деваться. Интересно, а какое же предложение он сделает мне?

— Чего же вы не возмущаетесь? — проникновенно спросил Зубатов, довольно покачивая шикарными усами. — Думаете о чем-то? Опять желаете мне что-то сказать про будущее?

Я устало мотнул головой. Поставил пустую чашку на стол, стряхнул с груди несуществующую крошку и выпрямился. Поднял голову и не очень дружелюбно сказал:

— Нет у меня для вас больше откровений, закончились все. А думаю я о том, что же вы от меня потребуете? Пожалуй, что большего, чем Козинцев я вам предложить не смогу. Увы…

— Ну, отчего же, Василий Иванович. Вы сильно ошибаетесь. Есть у вас нечто, в чем Михаил Дмитриевич не смог нам помочь.

— И в чем же?

— Ну, например, ваша страховая компания. Нам нужен список всех застрахованных лиц. Сейчас и в будущем. Нам необходимо знать с кем проводятся переговоры, а особенно интересуют имена неформальных лидеров с предприятий, что приходят к вам. Все выплаты по страховым случаям тоже должны быть нам открыты. Да вы не переживайте, ничего страшного здесь нет. Нам нужно лишь быть уверенным, что вы не поддерживаете революционеров финансово. Пусть даже и по незнанию. Между прочим, считаю, что вы правильно поступаете, предлагая своим рабочим такой вариант защиты. И им спокойнее и вам не лишняя копеечка, так ведь? — добавил он ложку меда.

— Понятно, — протянул я, проигнорировав замечание. — А бухгалтерию, простите, почему не просите показать?

— Да бог с вами, Василий Иванович, — делано возмутился мой дознаватель. — Мы же не изверги какие, чтобы отбирать честно заработанное. Все что вы зарабатываете — ваше, с нашей стороны здесь претензий нет. Нам ваши мелочи не нужны.

— Это все? Вас интересует только страховая?

— Ну, нет, конечно же! Еще ваш профсоюз. Очень уж он у вас знаменит, велик, и без моего контроля. А вы сами знаете, какую я питаю страсть к рабочим организациям.

— И что же мне для вас сделать?

— Сущую малость, — довольно сказал Зубатов. — Я хочу, чтобы вы поспособствовали тому, чтобы мой человек влился в ваш профсоюз. Хочу, чтобы вы свели его с Шабаршиным и сделали так, чтобы ваш профсоюзный лидер не отверг моего человека, а внимательно прислушался. И может быть влился в состав управления.

Эх, не нравиться мне эта затея. Игрища Зубатова с профсоюзами до добра не доведут.

— Шабаршин пришлого не подпустит, — ответил я. — Он сам отбирает себе помощников.

— Ну вы уж постарайтесь. Сами понимаете…

— И кто же этот человек?

— Я его к вам пришлю. Вы сразу поймете, что он от меня. Он в сане, человек в Петербурге довольно известный.

— Священник?

— Да, отец Георгий. Весьма впечатляющая личность, отлично умеет находить общий язык с рабочими. На его проповеди стекается множество народа.

— Подождите, — предостерегающе поднял я руку. — Уж не о Гапоне ли идет речь?

— Догадались и предвидели? — с легким смешком спросил Зубатов. Он мне все-таки не поверил.

Я попытался промолчать, но взглянув на лицо-маску, я сам того не желая, выпалил:

— Ваш поп подведет ваше отделение под монастырь. Не знаю, что случится лично с вами, но вот вся общественность будет проклинать и охранку, и полицию и царя лично. Он будет одним из тех, кто в пятом году всколыхнет Россию. И он поведет за собой рабочих на расстрел, а Николай получит прозвище «Кровавый».

— Опять это ваше предвидение? Да полно вам чушь молоть. Вы еще скажите, что он революцию организует.

Я промолчал. Язык мой — враг мой. Сболтнуть что-нибудь неожиданное это моя беда, тянущаяся за мной из детства. До пятого года Зубатов точно доживет, вот тогда-то он и удостоверится в моих словах. А сейчас же я не желаю ему ничего доказывать. И так уже наговорил с верхом.

— Итак, Василий Иванович, я полагаю, мы договорились? — не то спросил, не то констатировал Зубатов. А мне деваться было некуда и он это знал. — Ну что ж, тогда вот вам документик, прочтите его и поставьте свою подпись, — и с этими словами он извлек из ящика стола уже заполненные бумаги. Я их взял, внимательно ознакомился и, обреченно вздохнув, поставил свою закорючку. С этого момента я негласно работаю на охранное отделение. Всячески помогаю им и предоставляю регулярные отчеты о своей деятельности. Опять же, буду доносить о моих встречах с известными и богатыми людьми, помогать внедрять в их среду агентов. Мне даже оклад кое-какой полагался, но, понятно, что я им ни разу не воспользуюсь. Просто побрезгую.

— Ну что ж, вот и славненько, — довольно пряча драгоценный документ, проворковал Зубатов. — Вот и хорошо. А теперь, Василий Иванович, прежде чем отпустить вас домой, хотел бы предупредить. Пожалуйста, когда отдадите всю взрывчатку военным, не производите без нашего разрешения более ни фунта. От греха подальше.

Я устало кивнул:

— Чего же вы раньше по мою душу не заявились, если и об этом знали?

— Просто везучий вы человек, даже удивительно. Столько всего натворили, а так легко отделались… Ну все-все, хватить вопросов. Вам пора домой. А то супруга ваша, наверное, уже все слезы выплакала, — он встал и протянул мне руку. Мне не хотелось соблюдать эти правила приличия и я почти ушел, но что-то подсказало мне этого не делать. Все-таки Зубатов является личностью властьпридержащей и его нельзя просто так злить и игнорировать. Пожать ему руку на прощание, даже после всего того, что со мной произошло, это простое здравомыслие. И потому, чуть поколебавшись и помедлив, я тоже встал со стула и крепко сдавил его ладонь.

— Надеюсь, я с вами более по такому поводу не встречусь.

— Мне бы тоже этого хотелось, Василий Иванович. Вы не думайте, что мне доставило большое удовольствие узнать, о том что вы готовите нападение. И только из-за нашего доброго знакомства я решил вам помочь. Но вы же и сами понимаете — просто так я вас отпустить не мог. Надо было чем-то пожертвовать с вашей стороны.

— Гм, звучит так, как будто я должен сказать вам «спасибо».

— Мне было бы приятно такое услышать, — ответил он, улыбнувшись, но тактично не стал на этом настаивать. — Что ж, Василий Иванович, более не смею вас задерживать. До свидания…, Передавайте привет вашей замечательной супруге и просите сильно ее не сердиться, — и с этими словами он меня отпустил.

Следующим днем наш офис посетил господин от Куропаткина — настоящий полковник от артиллерии. Не один, с тремя сопровождающими. Я в нынешних погонах не очень разбираюсь, они все-таки отличаются от советских, поэтому у зашедшего без стука важного господина пришлось деликатно поинтересоваться:

— С кем имею честь?

— Полковник Гончаренко, — представился он, с хмурым любопытством рассматривая мой кабинет. — А вы и есть тот самый господин Рыбалко, отец рабочим?

— Я и есть, Василий Иванович, — ответил я, вставая и протягивая руку. — Очень рад вашему визиту. Я вас заждался.

Он величаво склонил голову. Взгляд у него был жесткий, властный, нос прямой и острый, а борода такая…, пышная, густая, разделенная надвое и ухоженная. Подбрита где надо, подстриженная для соблюдения формы. Полковник явно гордился своей растительностью.

— Что ж, господин Рыбалко, не будем терять времени, — без разрешения, распахивая расстегнутую шинель и присаживаясь на стул, твердо сказал полковник. Сопровождающие его военные чином пониже остались стоять. — Меня попросили навестить вас, чтобы забрать ваш динамит и посмотреть на какую-то новую пушку. Честно признаюсь, мне эта затея не нравится. Поэтому, давайте быстренько произведем осмотр и закончим на этом.

Ох, не нравится мне его заход. Нехороший. От такого настроя много не выгадаешь. Поэтому, желая подстраховаться и смягчить будущий отзыв, я решил играть самого дружелюбного на свете хозяина. Поэтому…

— Секундочку, — вежливо ответил я, беря в руки трубку телефона. Полковник неодобрительно скосился на аппарат. Я же, дождавшись соединения, сообщил собеседнику, — Игнатьич, приготовь, пожалуйста, наши минометы к осмотру. Площадку организуй, хорошо? Вот и славно. Да и тротил, что у нас есть, приготовь к отправке.

Я положил трубку и извиняюще сообщил Гончаренко:

— Нам придется чуть-чуть подождать, пока мои люди все не подготовят. А пока, не желаете ли согреться чаем? Или чем другим?

Полковник крякнул, задумчиво пригладил усы:

— Утро же… Давайте с чая начнем.

Конечно же, я слукавил, сказав, что у нас ничего не готово. Просто, видя настроение полковника, нельзя было сразу же допускать его до осмотра. Его надо было слегка подготовить, попытаться расположить к себе. Начнем с чая со сладостями, а потом посмотрим.

Я предложил гостям раздеться и переместиться в смежную с моим кабинетом комнату. Там был и стол нормальный и диван с креслами. Да и наша новинка там находится — настоящий электрический чайник. Пока что в единственном рабочем экземпляре, остальные изготовленные проходят испытания на надежность. Вот и удивлю я их.

Наше изобретение, конечно же, поразило всех моих гостей. Их изумила простота и скорость, с которой можно вскипятить воду. Никакого тебе открытого огня примуса, никаких манипуляций с розжигом самовара. Воткнул шнур в розетку и дождался когда засвистит носик. До автоматического отключения мы еще не дошли, да и вряд ли дойдем. Не нужная в это время данная функция, да и затрат на ее реализацию необходимо значительно.

Я услужливо разлил им по стаканам кипяток, попросил угощаться сладостями и пояснил, предвосхищая вопрос:

— Это наша разработка. Думаю, что весной наладим выпуск для продажи. Но вам нет нужды так долго ждать. И для меня будет большой радостью, если вы согласитесь принять в подарок подобный чайник. Как раз к Рождеству Христову.

Полковник хмыкнул недовольно:

— Это будет не очень удобно. Что скажут люди?

— Помилуйте, ваше превосходительство, а причем тут люди? Я передам этот прибор в ваше управление для испытаний. Что хотите, то с этим чайником и делайте.

— Ваше высокоблагородие, — тактично поправил меня Гончаренко, но сам улыбнулся в бороду. Понравилось, что я «ошибся». — А можно у вас поинтересоваться?

— Внимательно слушаю.

— А, правда, говорят, что вы революционер?

Я глубоко вздохнул. Похоже, у меня складывается определенная репутация. Нет, я, конечно, заигрываю с рабочими, но этого явно недостаточно, чтобы меня записывать в одну когорту с Лениным, Гершуни, провокатором Азефом и иже с ними.

— Враки, — прямо сказал я. — Я всего лишь заботливый фабрикант. Социальные эксперименты ставлю на своих предприятиях, не без этого, но вот в политику не лезу. Незачем мне это.

— А фонарь тогда откуда?

Он все знает! А значит, знает и Куропаткин. Боже, а я надеялся, что наши сорвавшиеся намерения так и останутся втайне. Но, по-видимому, Зубатов посчитал нужным все рассказать министру. Тогда я нахожу странным, что Алексей Николаевич сдержал свое слово и направил-таки ко мне человека способного разобраться в наших минометах. И мне должно быть стыдно… Должно быть, но вот почему-то не было.

— Неприятный инцидент в театре, — уклончиво ответил я. — Извините, но я не хочу об этом распространяться.

Полковник понимающе кинул, смешно потрясся своей шикарной бородой.

— Что ж, тогда и не будем поднимать этот разговор, — ответил он, делая большой глоток крепкого чая. — Ну-с? Когда же вы покажете нам вашу пушку? У вас все готово?

— Сейчас же и покажу, — ответил я, тщательно скрывая разочарование. Не удалось мне вызвать у полковника нужный настрой. — Пройдемте, ваше высокоблагородие. Здесь недалеко, в цокольном этаже.

Был в нашем крыле офиса свой подвал. Здесь находилась бройлерная, где нагревалась вода для отопления обоих крыльев здания, здесь же были и подсобные помещения. Библиотечка небольшая, архив, и невеликий склад. Вот там-то и дожидались наши минометы. Еще вчера я попросил их сюда переправить. Имелись и муляжи мин для наглядности. Основную массу тротила и боевых мин мы благоразумно оставили в нашей «секретной» лаборатории в Новгороде.

У артиллеристов имеется свой язык общения, непонятный простому обывателю. И потому, мне как человеку хоть и прошедшему российскую армию, было чуть сложновато разговаривать с полковником. И едва я завел его в помещение и продемонстрировал выставленные три образца различных калибров и объяснил принцип действия и теорию навесной стрельбы, как Гончаренко, пыхнув недовольно в бороду, сообщил:

— Позвольте, что за балаган? Да какая же это новая пушка? Это же обыкновенная мортира!

И вот, я стоял и не знал, что ему возразить. Лихорадочно вспоминал, что же представляла собой настоящая мортира и чем она отличается от моего оружия. И то, что я вспоминал, подталкивало меня на мысль, что полковник намеренно не желает принять мое новшество, ибо разница очевидна. Тут и вес оружия, и его мобильность и способ, и темп стрельбы и тип заряжания. Разница во всем! В нынешней армии, насколько я помню, мортиры используются только для обороны крепостей, ибо тяжелы они неимоверно и используют их на вращающемся лафете. Разве можно их сравнивать с моими минометами?

— Ну как же, господин полковник. Разница весьма значительна. Мои минометы являются весьма мобильным оружием. Два человека могут перенести на своих плечах один ствол, выбрать позицию, набросать сверху на неприятеля мин и уйти прежде, чем его позиция будет раскрыта и подавлена. Да и в гористой и холмистых местностях стрельба минами по навесной траектории предпочтительнее настильной.

— Навесная стрельба?! Позиция будет подавлена? — усмехнулся полковник. — Позвольте, господин Рыбалко, а разве вы оканчивали артиллерийское училище? Или же проходили службу в артиллерии? Нет? Тогда позвольте полюбопытствовать, откуда у вас такая уверенность?

И тут я понял, Куропаткин на меня серьезно обижен. И он мне не простит того злого умысла, что я пытался совершить. И прислав ко мне человека, сдержав, таким образом, свое слово, потребовал от него задушить любую мою инициативу. Миномет — к чертям собачьим, бесполезное изобретение. Тротил — заберем весь, что имеется, но производить запретим. Найдем кого-нибудь другого. Примерно этого я теперь ожидал, и, поняв истинное настроение полковника, я даже скривил морду, но попробовал тут же взять себя в руки. Все-таки не для себя стараюсь, для своей же страны.

— Ваше высокоблагородие, позвольте мне с вами не согласиться, — посмел я возразить и полковник удивленно уставился на неслыханную дерзость. — Все же, мои минометы принципиально новый тип вооружения и нынешние мортиры не идут с ними ни в какое сравнение. Позвольте вам продемонстрировать, так сказать, своими руками, — и, не дожидаясь разрешения, я подошел к самому мелкому калибру в двадцать пять линий. Или по метрической системе в 63 и пять десятых миллиметра. Такой, конечно, слабоват будет, но для отдельного взвода подспорье серьезное. И все заново, как школьник отличник перед строгим учителем стал рассказывать про все преимущества данного оружия. Про удобство его использования, про мобильность, про тактику применения. Показал и рассказал про сами мины, их начинку и про их осколочно-фугасное действие.

Полковник со своими сопровождающими слушали меня молча и, казалось, внимательно, но едва я закончил, Гончаренко скривил губы и, приподняв подбородок, безапелляционно сообщил:

— Это обыкновенная мортира! Оружие бессмысленное и для армии неподходящее. Все! И какое еще фугасное действие? Для боевых действий и поражения живой силы противника подходит только шрапнель.

И его сопровождающие согласно закивали головами. И, похоже, это был полный провал. Спор с полковником мог только усугубить ситуацию. Нельзя с ним спорить, с ним надо как с ранимой девушкой — лаской и терпением. И потому я задавил в себе готовое вырваться возмущение, а только лишь глубоко вздохнул и попробовал заново:

— Господин полковник, ваше высокопревосходительство, если вы позволите, то я бы хотел вам продемонстрировать опытные стрельбы. У нас все готово, и если бы вы согласились потратить несколько часов…

Но полковник меня раздраженно прервал на полуслове:

— Не стоит. Ваше изобретение бессмысленно и неэффективно. Чтобы понять это не нужно проводить никаких испытаний. Поэтому, господин Рыбалко, предлагаю на этом и закончить. Я увидел все что хотел, более ничем вы меня удивить не можете. Главное артиллерийское управление не заинтересовано в ваших мортирах. Комиссию по ним собирать бессмысленно. Поэтому, будьте добры отдать нам вашу взрывчатку и на этом мы с вами распрощаемся.

Что я еще мог сказать? Ничего! Одно только расстройство. Сам же все и испортил. Не будь нашего глупого покушения и, глядишь, Куропаткин бы не давал такую установку, а его человек не был бы так категоричен. В общем — провал.

Весь тротил я, конечно же, отдал. Тот, что имелся в малом количестве в подвале офиса. И после ухода полковника со злости распинал стеллажи в подсобке, разбил самым малым минометом, как простой дубиной ящики с муляжами. А потом и его самого швырнул в стену, вымещая бессильную ярость на бездушных предметах. Весь день потом ходил смурной и хмурый, пугая своих подчиненных и отбивая им всякую охоту со мной встречаться. Ходили как тени по коридорам и, казалось, даже не дышали.

В Новгород пришлось скататься на следующий день и передать десять пудов уже готовой к употреблению взрывчатки. Химики мои попали под надзор охранки, но оборудование по счастью у них не изъяли. Его мы отправили в нашу главную химическую лабораторию в Питере — там оно пригодится. А рецепт изготовления тротила я зажал, и делиться с военными отказался наотрез и весьма грубо. Им надо — вот пусть они и догадываются как надо делать. Или у немцев рецептуру покупают.

Мишка, когда узнал о моем обломе, лишь покивал головой, показывая, что другого решения он и не ожидал. И потому махнул на дебила из ГАУ рукой — война с японцами все расставит по своим местам и военные сами потом на нас выйдут. Оружие ведь и в самом деле очень эффективное и героическая оборона Порт-Артура это покажет. Ну а пока…, пока мы чуть притормозим это направление. На коротком совете было решено изготовить пять десятков минометов разных калибров и при моем отбытии в Порт-Артур забрать их с собой. Там-то они точно пригодятся. Там же я налажу производство тротила и боеприпасов. Если позволят, то легально, если нет, то Китай недалеко. Там после боксерского восстания творится черт знает что и можно хоть атомную бомбу делать — некому до этого нет дела. Только откупайся от местных властей взятками, да подарками. Ну а если они еще узнают, что боеприпасы изготавливаются против японцев в грядущей войне, то возможно сами предложат всестороннюю помощь. Японцев там очень сильно не любят.

Почти через две недели после Рождества по Юлианскому календарю, пятого января третьего года, в воскресенье, в день перед крещением Господним, наша компания торжественно открыла для всего мира наше изобретение — настоящее голосовое радио. Место презентации выбрали в известном торговом месте — Гостином Дворе. Над центральным входом по предварительной договоренности были развешаны пять тарелок-динамиков. Приглашены гости, напечатано объявление в газете и вот, под самый вечер на Невский проспект стали стягиваться любопытствующие люди. Они неспешно заполонили улицу и стояли, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то громко разговаривал с соседом, смеялся, кто-то молча лузгал семечки, кто-то просто топтался на месте, приплясывал, разгоняя по замерзшему телу кровь. И все ждали. Чего ждали они и сами не понимали, но терпеливо выстаивали, надеясь приобрести новые впечатления. Название «Русские Заводы» в объявлении притягивало население как магнит.

Я, находясь внутри Гостиного Двор, глянул в широкое, подмороженное окно.

— Кажется, зря мы в газету объявление дали, — промолвил, щурясь против отраженного в окнах солнца. — Народа пришло слишком уж много.

— Хорошо, что много, — отвели Мишка. — Лучше в народе разлетится.

— Так не услышат же ничего. Динамики слабые. А людей на целую улицу. Извозчики пробиться не могут.

— Кому надо — услышат, — отмахнулся Мишка. — Я так считаю, хотят срочной сенсации — потерпят. Скоро уже Клейгельс должен прибыть — обещался. Вот тогда и начнем.

— А царь? Ты ему же тоже приглашение присылал?

— Ага, но он проигнорировал. Никто из его двора не прибыл. Хотя я надеялся на его матушку.

Вместе с нами присутствовали и наши жены. По такому торжественному делу они и приоделись соответственно — все самое лучшее и шикарное. Здесь же находились и журналисты. С блокнотами наготове, карандаши заточены. Что мы им продемонстрируем, они пока не догадывались, но точно знали — будет что-то интересное. Мы просто так такие мероприятия не устраиваем.

— Сколько времени? — спросила утомленная долгим ожиданием Маришка.

— Почти шесть, — глянул Мишка на свои шикарные хронометры из будущего. — Клейгельс опаздывает. Пока не прибудет — не начнем.

Пришлось нам терпеливо дожидаться градоначальника. Хоть он и обещался прибыть в обязательном порядке, но все равно, его опоздание очень нервировало. Наконец, мы заметили, как толпа на улице пришла в подвижное возбуждение. Люди расступались, пропуская несколько крытых повозок.

И вот, появился сам Клейгельс. Уже в возрасте, с посеребренной шикарной бородой, в длиннополой светлой шинели с золотыми погонами. Он довольно бодро соскочил с подножки кареты, неспешно прошел сквозь толпу. Полиция поспешила оттеснить толпу, создать коридор, но не успела — градоначальник не стал дожидаться. Свита его заспешила следом, также просачиваясь сквозь любопытствующих, изредка отталкивая непонятливых локтями. Мишка, увидев его, сорвался с места, выбежал на мороз, на ходу нахлобучивая пышную шапку. Следом и я за ним, вместе с управляющим Гостиного Двора. Успели перехватить градоначальника на улице, перед самым входом. Мишка подскочил к нему первым, встал на пути и…, я готов был поклясться — он огромным трудом подавил в себе желание протянуть ладонь для приветствия. Но вовремя сдержался.

— Добрый день, ваше превосходительство, — поздоровался он с Клейгельсом, чуть склонив голову. — Рад, что вы приехали.

— День добрый, — пробасил градоначальник, протягивая ладонь. — Как же я мог пропустить ваше приглашение. И, кстати, весьма рад знакомству. Михаил Дмитриевич, я полагаю?

— Он самый — Козинцев. А это мой компаньон — Рыбалко Василий Иванович.

Клейгельс пожал руку и мне.

— Ну-с? Вот я и приехал. А теперь может быть вы откроете тайну? Ради чего все это? Ваше приглашение меня весьма заинтриговало.

— Сейчас, сейчас, ваше превосходительство, — ответил Мишка. И показал рукой направление, куда следует пройти. Прямо перед входом в Гостиный Двор нами был сооружен деревянный помост с небольшой трибуной. — Вот, пожалуйте. Занимайте самое почетное место и мы начнем.

Клейгельс хмыкнул, пригладил перчаткой усы и степенно прошел на помост. Там он встал на место, куда ему указали, его сопровождающие заняли места вторым рядом. Я и Мишка с супругами встали с двух сторон градоначальника. Народ, видя наше движение, засуетился, пододвинулся ближе, зашушукался. Поднялся небольшой гомон.

— Начинайте, — кивнул Мишка и к трибуне заспешил…, гм…, …ведущий. Человека мы специально наняли, чтобы тот громогласно вещал в микрофон, объяснял публике наше изобретение. Могли бы и мы выступить с Мишкой, но поленились. Посчитали нужным скинуть эту обязанность на другого человека.

В-общем, ведущий подошел к трибуне, откашлялся в сторону и, щелкнув тумблером, начал вещать:

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Мадам и месье, — с выражением произнес он и голос его, усилившись, раздался из тарелок динамиков. Толпа вмиг стихла, закрутила головами. Да, мы постарались на славу и соорудили для представления нашего проекта «голосовое радио» нехитрую сценическую аппаратуру. Делов-то на две копейки, особенно по сравнению с нашим главным проектом. Зато результат получился отменным — люди с открытыми ртами ловили звук из бумажных тарелок, а журналисты неистово строчили в блокнотах. Чувствую завтра, выйдут газеты с громкими заголовками о новом изобретении.

Удивленно закрутил головой и градоначальник. Поймал глазами источник звука и удивленно произнес:

— Однако…

Мишка склонил к нему голову и добавил интриги:

— Это еще не самое главное, ваше превосходительство. Дальше будет еще интереснее.

А ведущий тем временем, выдержав необходимую паузу, продолжил вещать:

— Торговая и промышленная фирма «Русские Заводы», а так же их главные учредители Козинцев Михаил Дмитриевич и Рыбалко Василий Иванович спешат вам продемонстрировать новейшее изобретение, которое они придумали и воплотили в жизнь.

Болтуна, вещающего с трибуны, можно было не слушать. Есть такая категория людей — им только дай тему для языка, а они ее развезут на целый час. Обмусолят с каждой стороны, разжуют и за тебя же проглотят. Этот был из той же категории — трепаться любил больше жизни. Вот он и болтал в микрофон, подогревая публику, веселя ее. Нам с Мишкой пришлось из-за него встать со своих мест и тоже бросить людям несколько громких слов. В общем, те, кто хоть раз бывал на городских демонстрациях должны понимать, как это происходило. Пустой треп, раздававшийся с трибуны, сводился к одному — к разогреву слушателей с той целью, чтобы те как следует прониклись. А вместе с нею прониклись и журналисты, которые весьма падки на красивые обороты речи.

Клейгельс спустя какое-то время уловил суть нашего представления. Повернулся к Мишке, недоуменно спросил:

— Позвольте, милейший, я чего-то не понимаю. Он что же, говорит, что теперь голос можно передавать через радио?

— Да, ваше превосходительство, вы все правильно поняли. Именно через радио. По воздуху… Через эфир…

— Но разве это возможно? Я всегда думал, что по эфиру можно только искрой. А почему Попов этим не занимается?

— Потому что Попов здесь не причем, — ответил Мишка градоначальнику. — Это целиком наше изобретение. Флотские о нем знают, но не чешутся. Попов в курсе — его мичман бывал у нас, разбирался в характеристиках. Уехал потом от нас задумчивый, думаю, что расстроился. Но более никого от Попова у нас не было. В министерстве наши предложения висят больше года — никому ничего не надо. Мы бы и рады помочь отечеству, но пока никак. Вот поэтому и решили показать наше изобретение таким экстравагантным способом. Ну и денег, конечно, заработать.

— Экий вы алчный, — неодобрительно покачал Клейгельс головой.

— А куда деваться? — в свою очередь ответил мой друг. — Я купец, изобретаю на свои деньги. Если отечество не хочет покупать мой товар, то я вынужден искать другие способы продвижения. Буду зарабатывать на населении, да и господа из министерства и господа военные быстрее осознают все перспективы применения наших изделий. Ведь только представьте, Николай Васильевич, радиостанцию, бьющую на сотню миль. Это же какие перспективы. А распределение частот! Это же какая ниша для государства!

— Что-то, простите?

— Частот! — повторил Мишка, но понимая, что градоначальник не в теме, не стал влезать в дебри. — Это сложно объяснить в двух словах. Но если представить, что эфир это река, то, если придерживаться аналогий, нынешние искровые передатчики своей работой занимают весь фарватер, мешая работать другим. Наше же изобретение, наоборот, пользуется лишь узкой его частью, позволяя другим радиостанциям обмениваться информацией. Аналогия, конечно же, грубая, но зато понятная. Вот мы и предложили в министерство выступить регулировщиком на реке эфира. Часть реки выделит военным, а часть гражданским, но ответа мы так и не услышали. Увы, очень жаль.

— Ну, военным-то понятно. А гражданским зачем ваше радио? — с сомнением вопросил Клейельс. — Что они с этим делать будут?

— А вот это мы и хотим продемонстрировать.

Собственно, к этому времени декламатор подошел к самой главной части — презентации нашего ящика. Он эффектно, жестом фокусника скинул накидку и пред зрителями предстал аппарат. Большой, размером с советский телевизор. Деревянный корпус покрыт блестящим лаком. На лицевой стороне шкала со стрелкой, три кнопки, и пара регуляторов. От радио тянулся провод, уходящий к Гостиному Двору, да антенна, вынесенная на деревянный шест. Аппарат давно был включен, разогрет, так что, ведущему оставалось лишь перещелкнуть тумблер на трибуне. И в тот же миг над народом разлилась песня. Не такая громкая, как мне хотелось бы, но все одно — народ, сперва соображавший что произошло, впоследствии впечатлился. Я, сквозь гомон услышал даже несколько одобрительных возгласов.

Честно, я боялся, что на морозе наш аппарат не сможет проработать долго. Электроника хрупкая, лампы с малым ресурсом. Но нет, радиоприемник с честью выдержал испытание. В течение всего времени он ни разу не засбоил — звук не пропадал, лампы не сгорали. И работал он по-честному — Клейгельс и журналисты потом сами убедились. Подошли к ящику, осмотрели со всех сторон, покачали восхищенно головами.

— Ну вот, а вы все — англичане, да американе! — высказался кто-то из писак. — А ведь и наши тоже что-то могут! И мы не лыком шиты.

— Ну да, не лыком, — поддакнул ему сосед скептически. — Так ведь украдут все равно. А потом мы же у них и будем покупать. История известная.

Все-таки народ в своей основной массе не поверил такому техническому чуду. Засомневались, предположили, что никакое это не радио, а обычный замаскированный патефон. Но на это у нас было убедительное доказательство — задняя стенка оказалась снята, а населению продемонстрированы электрические внутренности. Мы не боялись показать своих секретов — все уже давно защищено патентами в ведущих государствах мира, да и попробуй, пойми, что здесь понаделано. Одни лампы поражали знающих людей самим своим существованием. А как они работают надо еще догадаться. Да и самый главный секрет оказался публике недоступен — мощная передающая станция работала примерно в десяти верстах отсюда. Если забраться на верхние этажи ближних домов, то можно увидеть нашу вышку, которую местные зубоскалы уже успели наградить неприличным именем моего главного телесного достоинства. «Рыбалкин хрен» — так в народе прозвалась моя башня. Это если выражаться литературно. Мне, конечно же, было обидно, но ничего поделать с этим не мог. Лишь кинул денег печатным изданиям, заказал рекламу, где крупным шрифтом давал официальное название — «Радиовышка Ольховка». Понимал, что мне трудно будет переломить тенденцию, но не отчаивался. Даже самая нелепая фраза, уверенно повторенная сотни раз, становится привычной, а после и вообще единственно удобной. Вышка стояла в аккурат между Тентелевским и Митрофаньевским кладбищами, рядом с речкой Ольховкой. Отсюда и название.

— Ну, что, Николай Васильевич, скажете? — поинтересовался Мишка мнением градоначальником. — Впечатляет?

— О, да. Впечатляет, не то слово. Это поражает воображение. Это что же, значит, теперь можно и без патефонов?

— Можно и так. Мы хотим сделать круглосуточное вещание. В основном музыку, новости. Обращения Императора к народу, думаю, будем передавать. Может еще радиочтение организуем, чтобы интересно было народу. Ну там, книги зачитывать, пьесы известные ставить. Планов громадье, — завершил Мишка и глубоко вздохнул. — Плохо только что электрификация населения чрезвычайно мала. Поэтому, как это ни печально, радиоприемники первые года будут стоить очень дорого. Увы, без этого никак.

— И сколько же, если не секрет?

— Тысячу рублей. Дорого, безусловно. Но зато потом за него платить нет нужды как за телефон. Купил раз и слушай всю жизнь. Завтра утром мы отошлем один экземпляр Императору в подарок. И вас, Николай Васильевич, я тоже обидеть не могу — вам тоже подарю. Куда вы хотите его поставить? Домой или на службу? Хотя, зачем я спрашиваю — на службе у вас, наверное, и времени не будет на такие развлечения. Поэтому, конечно же, домой. Пусть и супруга ваша порадуется.

Клейгельс даже и рта не успел раскрыть, как ему всучили дорогостоящий и статусный презент. То, что радиоприемник на первые годы станет признаком состоятельности, никто из нас не сомневался. Он хотел было возмутиться такой бесцеремонности, но Мишка безапелляционно заявил, что отказ его обидит. Ведь подарок делался от всей души. И Клейгельс махнул рукой.

Как и было обещано Мишкой один радиоприемник мы отправили лично Николаю. Отвозил я, прихватив с собой двух элетроников. Аппаратура сама по себе получилась тяжелая — на своем пузе не перетащишь.

К моему удивлению встретила меня сама вдовствующая императрица Мария Федоровна. Стоя на верху Иорданской лестницы в сопровождении двух охранников и какого-то сноба в мундире, приказала мне подниматься. И я, чинно и неторопливо взойдя, чуть склонив голову, поприветствовал:

— Здравствуйте, Ваше Императорское Величество.

— Здравствуйте, господин Рыбалко, — ответила он, улыбнувшись уголками губ. — Приятно удивлена нашей скорой встрече. Ведь не прошло и двух недель как вы у нас были.

— Да, Ваше Императорское Величество. Две недели пролетели быстро…

— А у вас опять что-то новенькое, да? — спросила она и с интересом посмотрела вниз, туда, где переминались с ноги на ногу мои электроники. — Что вы нам привезли? Честно признаться, Император мне не очень доходчиво объяснил чего мне надобно ждать. Поняла, что какая-то военная штука, да?

— Не совсем, — мотнул я головой. Честно признаться, о том, что меня будет встречать один из членов императорской фамилии, я и не предполагал. Тем более сама мать Николая. Ожидал, что выйдет кто-то из ответственных за функционирование дворца, покажет пальцем куда заносить аппаратуру, мы ему все продемонстрируем, объясним и после этого спокойно вернемся по домам. Ведь сегодня Крещение Господне и государю не до глупостей. Тем более удивительно, что меня вышла встречать его матушка. Конечно, можно было бы и в другой день презентовать, но очень уж хотелось сделать подарок именно в такой великий день.

— Это радио. Предназначено для проведения досуга, — пояснил я.

— Ах, это радио?! — удивилась Мария Федоровна. — А мне сегодня про него все уши прожужжали. Ну, что же, тогда заносите.

— Куда прикажете?

— Ну, несите, наверное, в гостиную. Вам покажут.

Хорошо, что мы заранее узнали какое напряжение выдает собственная электростанция Зимнего. Подготовились предварительно, захватили с собой необходимые инструменты, проводку, наши розетки из карболита. Монтаж в Зимнем будет делом нелегким — куда отверткой не ткни, везде дорого. А антенну, если качество приема нас не устроит, хорошо бы вывести наружу. В общем, скрестив пальцы, мы приступили.

Мария Федоровна ушла. Сноб в мундире угрюмо показал нам, куда следует ставить аппаратуру, кивком головы разрешил тянуть проводку из соседнего зала. Мои ребята деловито хлопнули в ладоши и приступили. Старались сделать все аккуратно, чтобы ничего не попортить и быстро, чтобы как можно раньше очутиться дома. Все это время за нами наблюдал сноб в мундире, ходил по пятам, угрюмо вещал откуда-то из утробы — «здесь не трогать, к этому не прикасаться, не пылить, стучать тише». Часа через два мы закончили. Показали снобу как техника работает, всучили в руки подробную инструкцию, отпечатанную на машинке, и быстренько сбежали из дворца. Дело сделано. Нас проводили до выхода, посадили в карету и в самый последний момент мне был вручен запечатанный конверт. Простой почтовый конверт, ничего необычного. Но вскрыв его в карете, я охнул. Там было письмо. Благодарственное. На бумаге с гербом и личной подписью императора. В письме сухим официальным языком высказывалась сердечная благодарность за проделанную работу, за тот великолепный домашний фильм, что наша компания сняла для императорской семьи. И еще чек на тысячу рублей. Но не это было главное. Главное то, что в этом же письме нашу компанию официально просили стать…, как бы это сказать…, семейным документалистом. То есть, предлагали снимать значимые торжества, встречи и выезды Императора. И ближайшие съемки мне предстояло делать уже в феврале месяце, когда императорская семья запланировала провести костюмированный бал. И это было здорово. Свернув письмо, я остаток пути до дома ехал с глупой улыбкой, а мои электроники, искоса поглядывая на меня, негромко шептались. Гадали, что же такого было там написано.