Покупатель, уже пожилой мужчина с пышными усами и жестким взглядом, пришел не один. Привел с собою двух человек — одного амбала под два метра ростом, с кулаками-гирями и уверенными, наглыми глазами и безусого вьюношу с пламенным взором и носом картошкой. В руках у юноши был объемный и тяжелый саквояж.

Все трое прогромыхали подкованными сапогами по лакированному паркету и поздоровались с управляющим.

— Вот, господа, познакомьтесь. Это Евгений Эдуардович Щепин с племянником. Они заинтересовались покупкой крупной партии золота.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Щепина была жесткой, мозолистой и сухой, а вот у его племянника узкая ладошка с тонкими пальцами оказалась нежной, не приспособленной к физическому труду. Я со скрытой брезгливостью пожал его потную и холодную ладонь и потом тайком, чтобы не обидеть, вытер свои пальцы о штанину.

— Итак, господа, — проговорил после краткого знакомства покупатель, — у вас товар — у нас купец. Если качество золота нас удовлетворит, то мы готовы обменять его на золотые монеты по равному весу. Вас устраивает?

Миха на мгновение задумался и согласно кивнул. А я с содроганием в сердце представил, как мы возвращаемся домой опять с неподъемными рюкзаками.

Мы поставили рюкзаки на стол. Вжикнули молнией и извлекли на божий свет товар. Щепин удовлетворенно оценил объем будущей покупки и мотнул головой племяннику, приглашая к столу. Юноша суетливо скользнул к месту и, поставив на стол объемный саквояж, принялся его разгружать. Банки с непонятными реактивами, шлифовальные бруски, коробочка с пробниками, небольшая ножовка, весы и еще что-то непонятное. Племянник умастился за стол и немедленно принялся за работу. Через час работы, вытирая тряпкой грязные руки, он удовлетворенно вынес вердикт:

— Наивысшая проба — девяносто шесть золотников. Всего по весу составило семьдесят пять фунтов и семьдесят девять золотников.

— Очень хорошо, — Щепин широко улыбнулся, — Сколько это в золотых червонцах?

— Тридцать шесть тысяч рублей. Или пятьдесят четыре тысячи ассигнациями.

Было заметно, как Щепин слегка стушевался, но быстро взял себя в руки.

— Очень хорошо, — опять повторил он, и, повернувшись к нам обоим, продолжил. — Господа, я согласен приобрести у вас это золото в полном объеме, как и договаривались. Но, честно сказать, его оказалось чуть-чуть больше, чем я ожидал. Нет-нет, я не отказываюсь от своих слов и приобрету его без остатка. Иван Николаевич, вы не откажете мне в небольшом кредите под залог?

— Конечно, Евгений Эдуардович, какая сумма вас интересует? — ответил довольный управляющий. Он, похоже, тоже неплохо сегодня заработал.

— Всего лишь тысяча золотом. Верну деньги в течение месяца.

— Что ж, банк не против.

На том и порешили. Золотые слитки перешли в собственность Щепина, а нам досталось пятьдесят четыре тысячи ассигнациями. Миха, не особо раздумывая, отказался переть домой почти два пуда золотых монет.

— Разрешите один вопрос, господа? — спросил вдруг Щепин, после того как мы запихнули деньги в рюкзаки.

— Конечно, спрашивайте.

— Я заметил, что все золото отлито по французской системе мер — в граммах. Все слитки по пятьдесят грамм, сто, пятьсот и килограмму. Я ранее полагал, что вы каким-то образом добыли его в Сибири, но видя это, — он указал рукой на стоящие на столе весы, — я понял, что ошибался. У вас не русское золото. А какое, господа? Французское? Или Немецкое? А может быть голландское?

Мы с Михой переглянулись. Вот так и раскрываются настоящие разведчики — на глупой мелочи. Миха лишь досадливо крякнул и вынужден был «признаться»:

— Что ж, уважаемый Евгений Эдуардович. Вы, к нашему сожалению, правы. Это не русское золото.

— А чье же? — нетерпеливо спросил Щепин, но наткнувшись на наше угрюмое молчание, поспешил добавить. — Я прошу понять меня правильно, господа. У меня нет никакого желания навредить вам или вашим партнерам. Я всего лишь хочу получить стабильный источник поставок. Меня очень интересует золото и то, что оно не российское меня даже очень устраивает. Но мне надо знать с какой стороны мне стоит ожидать возможный интерес. И… я был бы не против приобрести еще одну партию…, если это возможно. Это возможно?

Мы молчали, лишь досадливо переглядываясь. Я не отвечал на вопрос, заданный явно моему другу. Щепин правильно угадал, кто в этой сделке является ведущим, а кто ведомым. Все же Мишкин опыт в будущих реалиях бизнеса дал о себе знать. Он быстро взял себя в руки и, подпустив в голос глубочайшее сожаление и некой тайны, ответил:

— Мне очень жаль, но я не могу ответить на ваш вопрос. Это не в моей компетенции. Но могу лишь намекнуть — золото с черного континента. А откуда именно и от кого… — тайна!

Щепина, похоже, устроил наш намек. Про богатейшие залежи бурского золота в Южной Африке были наслышаны все, в газетах об этом много печатали. Англо-бурская война здесь еще не произошла, но очень многие из современников уже догадывались, что подданные Английской короны захотят прибрать это богатство, залежи которого по несправедливому недоразумению оказались на территории немецких и голландских поселенцев.

— Неужели вы это золото приобрели у Оранжевой республики? Или у Трансвааля? И как вы с Крюгером смогли договориться?!

Мишки извиняющее улыбнулся и развел руками:

— Не могу сказать. Могу лишь уверить вас, наша сегодняшняя встреча вам ничем не угрожает. Здесь нет никакого криминала. А что по поводу новой партии… — она не исключена, загвоздка только лишь в сроках. Мы не знаем, когда будет собрано нужное количество.

— Что ж, понимаю. С золотом всегда было сложно работать, — принял к сведению Щепин, нервно подкрутив кончик уса. — Но, если всё же партия будет собрана, то я бы предпочел бы приобрести ее у вас на тех же условиях.

— Договорились, уважаемый Евгений Эдуардович, — согласился Миха и скрепил договоренность крепким мужицким рукопожатием.

— О-о, какие у вас часы интересные, — заметил вдруг Щепин золотой хронометр на правой руке Михи. — Никогда таких не видел. Это британские? Можно посмотреть?

Как тут можно было отказать? Мишка с явным неудовольствием расстегнул кожаный ремешок и протянул часы Щепину. Тот их аккуратно взял и с восхищенным блеском в глазах рассмотрел изделие. Поцокал языком, восторгаясь тонкой ювелирной работой. Посмотрел на солнце блеск камней, толстыми пальцами промял крепкий ремешок. Покачал седой головой и с сожалением вернул часы владельцу.

— Это британцы сделали? — снова повторил он свой вопрос.

Мишка, застегивая на запястье ремешок, не стал врать, ответил правду:

— Швейцарцы. Купил по случаю в Базеле.

— Надо же, никогда бы не подумал, что швейцарцы могут делать такие хорошие вещи. Надо бы и мне посетить Швейцарию — давно не был. А у нас такие часы случаем не продают?

— Сомневаюсь, — ответил Мишка, и Щепин с ним предпочел согласиться.

— Да, если бы у нас было что-то подобное, то я бы уже знал. Что ж, увижу подобные часы — непременно куплю, сколько бы они не стоили. Знатная вещица и удобная, — и широко улыбнувшись в седые усы, он еще раз протянул ладонь для прощания. — Что ж, нам пора. До встречи Михаил Дмитриевич. Надеюсь, наша сделка была не последней, — и, сделав знак племяннику и великану-охраннику, заставил их выйти. А следом и он сам, вежливо распрощавшись с Голубиным и пообещав погасить кредит в конце месяца, вышел из кабинета управляющего.

Через пару минут, и мы двинулись было на выход, но уже в дверях нас остановил голос Голубина:

— Подождите, пожалуйста, еще минутку. Не торопитесь.

Мы остановились. Управляющий медленно подошел к нам и вкрадчиво проговорил.

— Не уходите сразу же. Подождите какое-то время.

— А что так? — спросил я настороженно. Все же двадцать с небольшим тысяч за моей спиной не располагали к спокойствию.

Голубин прикрыл поплотнее дверь, подошел к окну, настороженно посмотрел из-под шторы на улицу.

— Ваш покупатель непростой человек, он очень ценит безопасность, — пояснил он, когда соизволил обернуться. — Дайте ему немного времени, чтобы отъехать с товаром подальше. А вам, чтобы не терять это время впустую, я бы рекомендовал открыть в нашем банке счет и положить на него основную часть суммы. Поверьте, так будет лучше. А через пару недель вы сможете спокойно забрать все деньги.

— Вы серьезно?

— Очень серьезно. Я не шучу и настойчиво прошу вас последовать моему совету.

Мы переглянулись. Управляющий явно намекал на что-то нехорошее и взгляд у него был такой серьезный, не располагающий к шуткам. Мы отошли в сторону на совещание.

— Ну, что скажешь? — спросил меня Мишка.

— У нас крупная сумма, — ответил я, оглядываясь на Голубина. — А покупатель наш, похоже, из криминала. Не думает же он, что нас могут ограбить? Миха…, у меня снаряженный револьвер в кармане. Если что — отстреляемся.

Мишка на секунду задумался и несогласно мотнул головой.

— Нет, не похож он на бандита — зачем нас ему грабить? Скорее всего, он просто жесткий бизнесмен, который может задавить не раздумывая. Деньги наши он отбирать не будет, тем более после того как мы намекнули ему на возможность приобрести еще одну партию. Но… кто его знает? Я бы поверил банкиру.

Я внимательно посмотрел на друга. Тот и в самом деле прислушался к предостережению.

— Нам нет никакого смысла переть все деньги домой. Все равно сюда придется возвращаться за скупкой драгоценностей, — ответил я. — Можно взять с собой рублей пятьсот на всякий случай, а остальные положить на счет. Потом, когда придем сюда опять, будем снимать по мере необходимости.

— Я тоже так думаю. Так и сделаем?

Я кивнул согласно, и Мишка озвучил наше решение управляющему. Голубин даже выдохнул облегченно от того, что мы прислушались к его мнению.

Оформление счета заняло по времени полчаса. Оформили его на двоих человек. Из общей суммы на руки мы взяли только тысячу, а остальное оставили в банке. Мишка решил совершить повторную вылазку в прошлое через пару недель.

Когда мы вышли из банка солнце светило уже по-летнему жарко. Посмотрев на свои драгоценные швейцарские часы, друг сообщил:

— Почти три часа. Целый день угрохали на вылазку, а во рту ни крошки не побывало. Ты как?

Мой желудок, вспомнив о еде, недовольно заворчал.

— Вот и я так же, — ответил он, усмехнувшись. — Жрать хочу — голод слюной запиваю.

— Миха, — усомнился я, — а мы домой-то успеем? Сейчас весна и темнеть должно рано.

Мишка, прищурившись, посмотрел на светило и отмахнулся:

— Успеем, Вась. Пара часов у нас с тобой в запасе есть. Поедим по-человечески, а потом на пролетке домчимся до леса, а там уже близко будет. Ну, так как? Согласен?

Я был согласен, и Мишка повел меня в ресторан «Старый двор». Целых полтора часа мы потратили на ожидание заказа и на его поглощение. Было очень вкусно, качество еды приятно удивило. Бойкий половой был вежлив и расторопен, за что получил свое от Михи на чай. Расшаркиваясь перед нами, он изображал искреннее подобострастие. Я к такому навязчивому обхождению не привык, мне было неловко и неуютно, так что, уходя, мне хотелось дать половому в ухо и сбежать из этого места подальше. Но, слава богу, под насмешливым взглядом друга я сдержался и, одарив полового сердитым и недовольным бормотанием, покинул ресторан.

Извозчик на пролетке охотно согласился подвезти нас до Апраксино. До места назначения мы, конечно же, не доехали — слезли раньше и бодрым шагом углубились в лес. Мишка по этой стороне уже ходил, поэтому наш поход был недолог. Очень скоро мы вышли к месту. Мишка остановился, оглядываясь, нашел приметный куст шиповника. Кивком пригласил следовать за собой и сам прошел вперед. Взял меня за руку.

— Ну что, Вась, готов? — спросил он, напряженно вглядываясь в невидимое марево прохода.

— Пионер всегда готов, — ответил я, решительно выдохнув.

Мишка тоже выдохнул, сжал меня крепче за ладонь и сделал шаг. И я, зажмурив глаза, следом за ним. Перехода, как и прошлый раз, мы не почувствовали. Я сделал глубокий вздох, желая ощутить запах своего времени, но… ничего не изменилось — лес пах по-прежнему. Тогда я разомкнул веки, недоуменно осмотрелся и к своему ужасу понял, что переход не состоялся. Пень с муравейником из нашего будушего не появился, а ощипанный куст шиповника словно издеваясь, рос на своем родном месте и колыхал молоденькими листочками.

— Что за…!!!

Мишка растерянно озирался. Для него несостоявшийся переход стал очень сильным потрясением. Не ожидал он такого подвоха от сил космоса.

— Почему мы не перешли? — спросил я с дрожью в голосе.

Миха непонимающе огляделся.

— Черт его знает! Давай еще раз.

Но и на второй раз ничего не получилось. И на третий и на четвертый. Миха матерился и я его поддерживал, ругаясь на неизвестного шутника. Друг ходил вокруг точки выхода, раздраженный, напуганный. Пробовал зайти в проход с разных точек. Но ничего не получалось. Наконец, севшим голосом он выдал:

— Вася, проход исчезает, — и дрожащим пальцем показал на невидимую точку в воздухе.

— Как! Ты что говоришь такое? Ты же уже несколько раз ходил сюда, как он может закрыться?

— А я знаю?! — выкрикнул он мне и зло пнул ногой издевательский куст. — Марево исчезает, проход исчезает, мы не можем через него пройти! И я не знаю почему!

Вот так, оказывается, перспектива навсегда застрять в прошлом может здорово напугать. Я теребил друга, требовал пробовать пройти снова и снова, мы пытались и каждый раз неудачно. Он пробовал пройти один, без меня, пытался я и всегда результат был один и тот же. А между тем стало темнеть. Тени удлинись, краски посерели и Мишка перестал видеть свое марево прохода. И только тогда мы поняли — мы застряли и временно, до утра смирились.

Намного позже, после нескольких лет совместной плодотворной работы мы узнали, что у Мендельсона была причина нам не доверять. Незадолго до нашей первой встречи он пожаловался друзьям о своем бедственном положении и, по сути, убыточной нотариальной конторе. И вслух помечтал о каком-либо прибыльном деле, да хоть бы и об оформлении привилегии. И как тут поверить в такую удачу, когда через несколько дней мы явились к нему как снег на голову и бесцеремонно стали намекать на хороший заработок. В тот момент он первым же делом подумал о глупом розыгрыше со стороны друзей-придурков. И хотел было отказаться, но поддался наитию и согласился на сотрудничество. И потом горячо благодарил бога за то, что тот надоумил его неразумного рискнуть и поверить двум странным посетителям.

Попов Мишке понравился. Утром следующего дня мы все встретились и обговорили наши планы. Разрисовали управляющему наше видение перспектив, и нашли в нем живой отклик и желание достичь поставленной цели. Сразу же навскидку он обрисовал нам план предстоящих работ, чем и расположил к себе моего друга. Меня он, похоже, за вчерашнее простил, по крайней мере, никакого неудовольствия я не заметил. Общались мы на равных и довольные вместе пили чай с сушками. А после разговора он откланялся и ушел исполнять свои обязанности.

Он нанял первых рабочих — безземельных батраков, пришедших в столицу в поисках лучшей доли. Их было несколько человек, все в лаптях и с небритыми подбородками. Двоих из них он определил в кочегары и отправил осваивать немудреную науку. Остальных, пока не было основной работы, пристроил к уборке территории и общему облагораживанию цеха. Заменил битые стекла, покрасил фасад и ворота. Крестьяне безропотно выполняли все указания и лишь опасливо рассматривали настраиваемый пресс.

Потом пришел устраиваться механик. С ним Попов долго разговаривал, обрисовывал ему свои требования, а после собеседования с ним, заявил нам, что цеху необходима мастерская с соответствующим оборудованием и полным набором инструментов. Мы, конечно же, были не против, выделили необходимые на все средства, зарубив лишь приобретение токарного станка. Вещь абсолютно необходимая в нашем производстве, но не в данный момент. Деньги у нас быстро таяли, а на его покупку надо было выложить очень внушительную сумму. Так что, пока будем обходиться и так, а при необходимости заказывать выточку на стороне.

А через пару недель нам доставили пресс-форму. Сопровождавший ее инженер, собственноручно поставил ее на место. Не без небольших проблем. Пришлось ему переделывать крепление, что впрочем, не заняло слишком много времени. И вот настал момент торжественного пуска. Стальные ленты заправили в машину, приводной ремень набросили на шкив, маховик накопил энергию, и пресс с грохотом вырубил первые кнопки.

— Ура! — закричал радостно кто-то из рабочих и подбросил вверх кепку.

Да, мы были довольны. Мы с Мишкой поздравили друг друга радостным толчком кулака в плечо, счастливый Попов тоже получил свою долю, отчего тот с глупой улыбкой ухватился за отбитую руку. Инженер, что привез пресс-форму, загреб ладонью готовые кнопки и, после придирчивого осмотра, отправил в заранее подготовленный спичечный коробок.

— К себе отвезу, — пояснил он, — руководству покажу.

Мы были не против. Пускай везет, отчитывается перед начальством о проделанной работе.

— Ну что скажете, Ефим Фомич? Как получилось? — поинтересовался Мишка.

— Хорошо вырубило, качественно, — ответил инженер.

— А на долго ли хватит пресс-формы? — спросил я, не понаслышке зная, что пресс-формы имеют обыкновение изнашиваться. А стоят они ой как не дешево. В моем времени, за изготовление одной лишь пресс-формы для выдува мелкой тары из полиэтилена надо было заплатить не одну сотню тысяч рублей. И это притом, что уровень обработки металлов в мое время намного превосходил нынешний.

— Надолго, но вам надо будет регулярно проводить ее ревизию и при необходимости ремонтировать. Наша фирма может это делать, если вы пожелаете.

— Понятно, думаю, что мы не будем против. Потом поговорим об условиях.

— Конечно, я передам руководству.

Целый день прошел в окончательной отладке станка. Мастеровые ползали вокруг пресса, что-то все время подкручивали, подкладывали, запускали станок и останавливали. Наш механик крутился рядом с ними, выпытывая у них специфику обслуживания и ремонта. Те охотно делились знаниями. А Ефим Фомич, инженер по пресс-форме, ходил вокруг пресса, размеренно вышагивая, и о чем-то думал. И записывал свои соображения себе в блокнотик. Хотя его работа давным-давно закончилась, и он мог спокойно отправиться к себе домой. Я, понаблюдав за его маневрами вокруг пресса, не выдержал и подошел.

— Что-то не так, Ефим Фомич?

— Да нет, Василий Иванович, все нормально, — ответил он, — просто мыслишка одна в голову пришла. Как увеличить производительность.

— Какая, не поделитесь?

— Охотно. Вот, смотрите, — ответил он и показал мне некий набросок на блокноте. Два круга, соединенные меж собой наподобие шестерен.

— Что это? Не понимаю.

— Это? Это новый вид штампа для непрерывного изготовления ваших кнопок.

Я еще раз посмотрел на рисунок и до меня дошло. Действительно, два стальных колеса с изготовленным на гурте высечкой и вращающиеся навстречу друг другу, могли кардинально увеличить мощность нашего предприятия. Настолько, что один станок с такой оригинальной пресс-формой мог заменить несколько с классической, как у нас, компоновкой. Стоил лишь раскрутить эти «колеса» и мы не будет успевать заправлять стальную ленту. Подобную схему я видел в свое время по телевизору, только там таким способом рубились из проволоки гвозди.

— Интересно, — протянул я задумчиво. — А вы такие сможете изготовить?

Он признался честно:

— Сможем, но будет сложно, долго и очень дорого. В несколько раз дороже, что вы заплатили за свою.

— А еще станок разрабатывать, да?

Он кивнул и спрятал блокнот во внутренний карман пиджака.

— И еще станок. Но это себя быстро окупит. Я, так понимаю, кнопка это ваше изобретение? Если так, то вам не стоит скупиться, монопольное положение все окупит.

Это так, если поставить такой пресс, то самым узким местом в нашем производстве станет упаковка. Кстати, в данный момент у нас принято на работу несколько женщин, задача которых состоит в сборке картонных коробков и в весовой расфасовке кнопок. Надо будет и здесь что-то думать. Попову естественно — он же у нас управляющий.

В этот день мы ни о чем не договорились. Мишка уехал к себе на съемную квартиру, а я, чуть-чуть придя в себя после вчерашних возлияний, отправился в пока что наш единственный цех фирмы «Русские заводы». Порешал с Поповым небольшие организационные вопросы, походил туда-сюда, попинал отходы от вырубленных лент, да и отправился пешком домой. Благо погода была безветренная, солнечная и грязь после недавней оттепели хорошо подмерзла. Пролетку решил поймать после, как устану. Неспешным шагом я прогуливался, дышал свежим воздухом и думал. Искал варианты, как изменить ход истории. И ничего не мог придумать. На ум приходил лишь один вариант — убить Ленина. Неплохой, кстати, вариант, но… мне он не нравился. И без него революция обязательно случится и страну тряхнет так, что мало не покажется. Да и что Ленин, и без него идеологов в это время хватало. Царская власть, развалившись как карточный домик в семнадцатом году, упадет в руки того, кто будет способен ее вовремя подхватить и удержать. Не будет Ленина — будет другой лидер, который поведет за собой массы. И тогда история может пойти новым путем, нам неизвестным. С этой точки зрения живой и здоровый Ульянов-Ленин, как идеолог большевиков нам был бы предпочтительнее мертвого. Мы знаем его основные ходы, знаем, на что способен этот картавый вождь пролетариата и потому у нас будет шанс и возможность вовремя вставить ему палки в колеса и повернуть историю так, как нам будет выгодно.

Мой путь проходил как раз мимо проходной Путиловского завода. Было уже далеко за полдень, двенадцатичасовой рабочий день в самом разгаре и редкие рабочие заходили на территорию завода. Я медленно ковылял стороной, когда мимо меня быстрым шагом прошли двое молодых парней, горячо возмущаясь чьими-то жестокими действиями. Я ухватил несколько брошенных ими фраз и невольно ускорил шаг за ними, пытаясь расслышать их разговор.

— А маманя твоя сейчас что делает? — спросил тот, что был ниже и шире в плечах с заломленной на затылок кроличьей шапке.

— Рыдает, за доктором послала, — ответил его собеседник — сухой и жилистый парень, спешивший куда-то в рабочей грязной робе, давя видавшими виды сапогами обледенелые комья грязи.

— А Ванька?

— Пластом лежит. Как нагайкой поперек спины полосонули, так и не встает. Пальто на две части развалилось, шкуру до ребер располосовало. Кровищи вытекло…

— У-у, с-сука, найдем мы его, — ругнулся широкий и показал неизвестному врагу пудовый кулак. — Где его искать-то?

— Известно где, в кабаке. Он еще про нескольких студентов жандармам рассказал. Мне сказали, что Савку в участок забрали для допроса. Говорят, он Сергеевичу рыло хотел начистить.

Я от них начал отставать. Хотел было прибавить ход, но не пришлось. Парочка перешла дорогу и вломилась в неприглядную дверь, над которой висела зазывальная вывеска кабака. В ту же минуту изнутри послышался шум, крики, звон битой посуды и из недр мрачного помещения вылетел пьяный вихрастый парень, пробежал несколько метров, торопливо переставляя ноги и пытаясь удержать равновесие от приданного пинком ускорения. Следом за ним выбежали эти два парня и прямиком к выпивохе. Высокий схватил его за грудки, тряханул зло и с ненавистью впечатал жесткий кулак в переносицу. Пьяный завыл от боли, закрылся руками, у него подкосились ноги и он попытался упасть. Но ему не дали, длинный поднял за шкирку и впечатал еще один удар по окровавленному лицу. Бедняга сжался и упал, закрываясь руками. Но и там его достал удар сапогом, затем еще один и еще. Вихрастый скулил, выл, закрывался руками от ударов, но даже и не думал сопротивляться. Вокруг собрались зрители, но никто даже и не подумал остановить избиение. Для остальных это было зрелище, как в цирке.

И я смотрел на обезумевшего длинного и на его жертву, шевелящейся в луже собственной крови. Я никогда такого не видел, даже в армии. Не видел, чтобы человека забивали до смерти, и никому до этого не было дела. И я не выдержал, рванул вперед, отталкивая длинного.

— Хватит!

Длинный зло на меня ощерился, смахнув сбитым кулаком с уголка рта слюну:

— Не лезь, дядя, не в свое дело. А то и тебя зашибу, — и, не дожидаясь моего ответа, снова полез к вихрастому.

— Хватит, я сказал! — выкрикнул я и попытался схватить его за мазутный рукав.

Длинный уже ничего не соображал. Он, дернулся, вырвал рукав и рванул ко мне, хватая меня за лацкан дорогого пальто и отводя кулак для могучего удара. И почти уже ударил, вложив всю свою злобу и ненависть в этот удар, но я сумел уклониться, и парня пронесло вперед. Он развернулся, и снова ко мне, но я его встретил прямым в челюсть. Удар прошел по касательной, и тогда пришлось мне прянуть назад от его тычка левой и уже оттуда достать его на прямой с ноги в солнышко. Попал! Дыхалка у длинного сбилась, он выпучил глаза и медленно, хватая ртом воздух, осел на колени.

— Ах, ты, с-сука! — услышал я со спины негодующий вопль и развернулся…, для того чтобы поймать смачный шлепок по скуле. Голова дзинькнула, мотнулась в сторону и мир на долю секунды поплыл. Эх, давненько я так не получал… Неожиданно как-то…

Какую-то секунду-две я не соображал что происходит. Тело, памятуя о старых тренировках, само ушло от второго удара, а на третий я сумел поставить блок. Вонючий чесночный запах изо рта низкого обжог обоняние и это помогло вернуться в реальность. Я разорвал контакт, оттолкнув парня от себя, и без особых изысков всадил ему начищенным сапогом между ног. Низкий смешно ойкнул, зажмурился от нестерпимой боли, и, прижав руки к отшибленному, рухнул на мостовую.

Тяжело дыша, я осмотрелся. Оба молодых человека были повержены. Длинный пытался отдышаться и восстановить равновесие, низкий плакал и корчился от боли. Избитый вихрастый парень куда-то исчез.

А народу было интересно! Они были довольны представлением и горячими возгласами подбадривали парней продолжить. Какой-то старик мне сказал:

— Зря ты влез, они его за дело мутузили. Андрюшка в охранку доносил.

Вот так, называется, заступился — спас стукача. Я оглянулся на вихрастого, но того и след простыл, лишь цепочка кровавых капель показала куда он сбежал. А длинный меж тем почти пришел в себя. Он разогнулся, осклабился на меня и с хрустом сжал кулаки.

— Не стоило тебе, дядя, лезть куда не просят, — процедил он сквозь зубы и двинулся ко мне. Он был грозен, жилист и на полголовы выше меня — опасный противник. И я инстинктивно сделал шаг назад и поспешил расстегнуть верхние пуговицы тесного пальто. Кто-то добрый сзади посоветовал мне — «тикай, хлопчик, убьет он тебя».

Он и вправду мог убить. Было у него в глазах нечто такое, отчего холодело на душе и становилось страшно. И кулаки у него были сбиты и нос на бок сворочен и во рту пеньки обломанных зубов. Жуткое зрелище!

Наконец, длинный замахнулся. По широкой боковой дуге кулак устремился ко мне. Очень быстро — я еле успел уклониться назад и сделать шаг в сторону. Следом последовал еще один замах, и опять мне пришлось искать спасения, уходя с линии. Удары были сильные, так что парня со второго маха утянуло вслед за рукой, развернув боком. Но он не растерялся и наотмашь, тыльной стороной ладони припечатал мне по лицу, разбивая нос в кровь. И не дав опомниться, пока у меня сверкало в глазах, развернулся и еще раз пробил правой. От этого удара я не помню, как увернулся, честно… Руки у него были длинные, добраться до него было трудно, он был быстр и силен — гораздо сильнее меня, и я, если честно, растерялся. Такие противники мне на соревнованиях не попадались…

На мгновение возникла предательская мысль о побеге, но, прокляв себя за трусость, я отверг ее. Надо было вырубать этого вояку, с одного удара, так, что бы тот потом не встал. Значит — надо бить в челюсть или по яйцам. И спустя мгновение мне представился удобный случай. На очередном взмахе он оказался на достаточном расстоянии и я, чувствуя, как болезненно растягиваются застоявшиеся связки в паху, впечатал каблуком сапога в его массивный подбородок. Удачно попал, внутренним, не истертым об мостовую, острым краем каблука, глубоко раскроив надвое кожу. Голова длинного дернулась назад, зубы громко щелкнули и он, взмахнув руками в стороны, упал навзничь. Глухо ударился головой о мерзлую землю и отключился.

Собравшийся вокруг народ, гомонивший до этого, подбадривавший бойцов и зубоскаливший, пораженно притих. Я огляделся. Они не могли поверить в случившееся. Уж не знаю почему, но никто в мою победу до решающего удара, не верил.

— Фигасе, — удивленно воскликнул кто-то, — Пузе морду начистили.

Я не знал тогда, что сумел уложить в этой драке самого лучшего бойца рабочего поселка Автово — Вальку Пузо. Уложил того, кто каждые выходные чесал кулаки об морды чужаков и не знал до этого поражения. И все местные его боялись, а кабатчики, предпочитали лишний раз угостить его выпивкой, нежели требовать с него оплату за выпитое. Был приводим в полицию за драки, но сроки за свои безобразия ни разу не получал. Обходился штрафами.

Я достал из кармашка пальто платок и приложил его к своему разбитому носу. Кровь быстро пропитала бархатную ткань, но, тем не менее, стала потихоньку останавливаться.

А Пузо, меж тем, широко раскинув руки, словно стремясь объять необъятное и доселе необъяснимое, самозабвенно и с упоением пребывал в беспамятстве. Я наклонился к нему, нащупал бьющийся живчик на шее и сообщил загомонившему народу:

— Живой вроде.

К поверженному бойцу подошел полноватый мужичок с посеребренными сединой усами, одетый в хорошее пальто. Он нагнулся, приподнял веко беспамятного и посмотрел на зрачок. Удовлетворился увиденным и переключил свое внимание на кровоточащее рассечение на подбородке. Пошевелил рану.

— Придется несколько швов наложить. Славно вы его, молодой человек, отделали. Никогда такого не видел.

— Что не видели? — спросил я, уточняя.

— Что бы так ногами лягались. Всяко видел, многих штопал, но вот такого удара ни разу не доводилось лицезреть, — он разогнулся с болезненной гримасой на лице и вытер руки об белоснежный платок. — Я хирург по образованию, сейчас работаю врачом при доме предварительного заключения — слышали про такой?

Я отрицательно мотнул головой.

— Шпалерка? Нет?

— Нет, не знакомо, — ответил я собеседнику. — Я здесь не так давно и, к счастью, с этой достопримечательностью не знаком.

Он подал мне руку:

— Хорошо, что вы его остановили. Он и вправду мог убить того бедолагу.

Пузо очнулся. Он застонал, открыл глаза и недоуменно сфокусировал взгляд на моей физиономии. Потом, помогая себе руками, неуверенно сел.

— Сотрясение, — определил врач. — Голова будет сильно болеть.

И в этот момент кто-то из толпы выкрикнул:

— Полиция! — и народ стал быстро рассасываться кто куда.

Я оглянулся. Вдалеке, метров за двести мелькала упитанная фигура городового, спешащего в нашу сторону. А за ним семенил наш избитый вихрастый.

— Уходите, молодой человек, — посоветовал мне врач. — Зачем вам проблемы с полицией?

И вправду, тесно общаться с представителем правопорядка мне совсем не хотелось. Найдя взглядом извозчика, я махнул ему и через десяток секунд я уже забирался в пролетку.

Пузо со своим товарищем тоже решили ретироваться. Быстро, насколько это было возможно в их состоянии, они направились за угол ближайшего дома. Но по тому, с какой болезненной гримасой ковылял низкий, я понял — не уйдут. И тогда я их окрикнул:

— Эй, вы, давайте ко мне!

Они обернулись, посмотрели на меня, но засомневались.

— Живо давайте, мент уже рядом!

Быстро, насколько это было возможно, они залезли на пролетку. Но возмутился извозчик:

— Я с ними не поеду. Мне перед полицией потом оправдываться не охота.

— Рубль даю!

— Нет!

— Рупь с полтиной!

За полтора рубля извозчик согласился рискнуть. Гортанно выкрикнув кобыле «н-но, пшла!», он щелкнул по крупу вожжами и сорвал пролетку с места под требовательную трель свистка городового. Повернул несколько раз на перекрестках, скрываясь из вида, и только тогда сбавил темп, перейдя на обычный темп.

Я привел своих бывших противников к себе домой. На звук хлопнувшей двери вышла Анна Павловна и, увидав мой окрававленный вид, пришла в ужас.

— Боже мой, что с вами случилось, Василий Иванович?! — всплеснула она руками и быстрыми пальчиками стала стаскивать с меня запачканное пальто.

— Не надо, Анна, со мной все в порядке. Только нос разбит, — отстранил я ее. — Помоги лучше молодым людям — им нужнее. И вызови врача.

— Не надо врача, — глухо проговорил Пузо, недоверчиво поглядывая на мою экономку, что пыталась «облизать» меня. — Мы сейчас уйдем.

— Не слушай его, Анна, вызывай. Они подождут.

Я не дал им уйти. Приказал им помыться, привести одежду в порядок и дождаться доктора. Они скромно просидели на лавочке в прихожей, стесняясь воспользоваться гостеприимством. После осмотра доктора и наложения швов на разбитый подбородок, они заломили шапки, и непрестанно откланиваясь, задом попятились к двери. Пузо смущенно бормотал извинения и обещал отдать долг за врачебный осмотр. Застеснялся парень в барском доме.

— Да постой ты, не беги, — остановил я его. — Успеешь еще. Ты лучше скажи, за что ты того парня избил. За дело или так, по баловству?

Длинный сверкнул глазами. Вспомнилось ему что-то неприятное.

— За дело, — ответил он после мучительного молчания. — Из-за него моего троюродного брата один казачок нагайкой посек. Доносчик он, вот и получил свое…

Троюродный брат у Валентина Пузеева был студентом. Он учился в Императорском Университете и проживал в столице у близких родственников. После недавно случившейся студенческой «революции», за свои подстрекательства к бунту он имел серьезный разговор с ректором Сергеевичем, где и обвинил того в неуважении студенческих союзов. И пообещал поспособствовать в усугублении ситуации, если тот не извинится за недавно сделанное заявление. Но ректор проигнорировал требования студентов и пригрозил зачинщикам разбирательством в участке полиции. И через несколько дней свою угрозу исполнил, обратился в полицию и там, через вихрастого доносчика, отыскали родственника Пузеева и поимели с ним серьезный разговор, окончившийся располосованной спиной и разбитыми губами.

— Мой брат еще легко отделался, — сказал Пузо, безучастно разглядывая свое отражение в окне. — Петька, его друг, с пробитой головой сейчас лежит, лицо как слива синее.

— Да-да, — поддакнул низкий, — а троих человек в участок забрали.

Странно. Не слышал я в своем будущем о таком студенческом бунте. Ничего не знал о подоплеке произошедшего, и потому пришлось мне выискивать информацию и поднимать газеты, которые я имел обыкновение использовать по альтернативному назначению. Оказалось, что каждый год восьмого февраля студенты Императорского университета имели обыкновение устраивать празднества в честь основания университета и шумными компаниями разбредаться по кабакам. Сутки юные падаваны предавались утехам — гуляли, пили пиво-вино-водку, горлопанили не жалея глоток, орали нестройными голосами песни и, конечно же, выбивали с лихим весельем друг другу и соседям зубы. Ректор, желая прекратить эти безобразия, за несколько дней до восьмого февраля опубликовал объявление, в котором он потребовал во время празднования дня основания соблюдать порядок. В ином случае он грозил различными сроками арестов и штрафов. Студенческая братия сочла тон объявления оскорбительным и уже сама объявила бессрочный бойкот, в полном составе проигнорировав посещение занятий. А восьмого числа, когда студенты расходились по домам, у Академии Художеств, произошло столкновение группы веселых учащихся с конным отрядом полиции, где с разгромным и сухим счетом выиграли представители власти. Пострадавших от уставных нагаек было десятки человек, а у работников полиции от метких снежков морально пострадало всего несколько служителей правопорядка.

А через несколько дней меня дома посетил жандармский ротмистр. Галантно и вежливо он учинил мне допрос, а после чего откланялся, поблагодарив за честность. От него же я узнал, что Валентина Пузеева с товарищем загребли-таки для допроса и вдобавок уволили с завода. А через несколько дней гроза рабочего поселка, выйдя из участка и заплатив очередной штраф, появился у проходной нашего цеха. Кое-как уговорил сторожа пропустить его к управляющему и, смог устроиться к нам на работу. Я удивленно спросил у Попова, почему тот, при полном комплекте персонала все-таки взял его, и он ответил, что Валентин, ему первым делом сообщил, что он имеет хорошее и близкое знакомство с Василием Ивановичем, то есть со мной, и якобы я обещал ему протекцию в устройстве на работу. К тому же, что было важнее, он был очень хорошим слесарем и ремонтником, и грех такого человека было упускать. Ведь через пару недель к нам должен был подойти второй станок, тот самый с новой формой, и новый слесарь нам ой как пригодится. Я, в очередной раз удивившись людской наглости, вяло махнул рукой и согласился с доводами управляющего, но предостерег, сказав, что Пузеев не дурак выпить и подраться. Попов, оказывается, уже был в курсе этих наклонностей и заверил меня, что с новым работником проблем быть не должно. Тому было доходчиво разъяснено, что за малейшее нарушение дисциплины последует немедленное увольнение. А так как, Пузеева больше никто брать не хотел, то и выходило, что деваться ему было некуда, и оставалось лишь смириться и честно делать свою работу. У него на иждивении была супруга с двумя детьми и пожилая мать.

Завидев меня в цехе, Пузеев расцвел счастливой улыбкой, как доброму и старому знакомому и в пояс поклонился мне, смяв в кулаке рабочий картуз.

— Спасибо вам, Василий Иванович, — благодарно сказал он мне.

— За что это? — удивился я.

— За то, что остановили меня. Я ведь ничего не соображал — убить мог.

— А-а, ну ладно, чего уж там. Я случайно, — ответил я, пошутив.

— Если бы вы, Василий Иванович, меня тогда не лягнули как лошадь, то посадили бы меня, точно бы — посадили, а жена моя пошла бы продаваться. Никто бы ей не помог. Спасибо вам еще раз и храни вас Бог, — и он еще раз до земли поклонился, широко перекрестился и зачем-то приложился губами к нательному крестику.

Вот и не знаю я, как надо реагировать на такое. То ли принимать благодарность как само собой разумеющееся, то ли останавливать его от излишнего усердия. Народ, наслышанный о произошедшем, с пониманием отнесся к этой церемонии.

— Ну, ладно, ладно, проехали…, — немного смутившись, ответил я. — Скажи, Валентин, а друг твой разве не здесь? Не с тобой?

— Нет, меня одного с Путиловского турнули. Он там остался.

— А в полиции сильно бока намяли?

— Было чуть-чуть, — улыбнулся выбитыми зубами драчун. — Научили уму разуму, да и выгнали вон.

Валентин Пузеев действительно оказался прекрасным ремонтником. Когда к нам пришел новый станок, то он, на равных с прибывшим персоналом помогал им, изучал и настраивал пресс. А потом, когда отладка была завершена, и пришло время работать, то выяснилось, что станок оказался капризным и требовал к себе повышенного внимания. Мне это казалось странным, ведь ничего сложного в этом станке не было, но таков был уровень современного машиностроения и металлообработки. Подвижные части станка нуждались в постоянной смазке, валы и другие вращающиеся элементы интенсивно истирались, болты раскручивались и пытались вывалиться. Механик матерился, ругаясь на тех, кто сделал это «чудо современной инженерии», каждое утро брал в руки масленку с ключами и полз под станок смазывать и подкручивать. Валентин, поначалу стоявший на этом станке за вырубкой кнопок, всегда помогал ему и, так уж получилось, что побыв сначала на подхвате по обслуживанию, он, мало-помалу целиком заменил механика, и, когда тот запил по-черному, подхватил его работу. Пришлось ему добавить в зарплате, а механика уволить. Пузеев был счастлив, и он долго благодарил меня, тряс мою руку и даже принес от своей жены подарочек — небольшой белый ситцевый платочек с вышитым вензелем «Русских Заводов». Второй такой же он подарил пришедшему в восторг Михе. Угодил ему, засранец.

Наше производство росло. На кнопках работало два станка почти круглые сутки. Товар расходился как горячие пирожки и его всегда не хватало. Рынок поглощал все без остатка, и это позволяло нам держать высокие отпускные цены, что положительно сказывалось на прибыли. Миха не давал даже малейшей возможности покупателям надавить на нас и заставить снизить цену. Прибыль с одной упаковки на данный момент у нас выходила что-то около тринадцати копеек, что, на мой взгляд, очень и очень хорошо. За сутки оба станка приносили нам от ста до ста двадцати рублей прибыли! Сумасшедшие деньги! Мы собирали сливки, и это, по нашему мнению, могло продолжаться еще очень долго, главное чтобы патент был оформлен. Кстати, у нашего управляющего давно закончился испытательный срок, и мы подписали с ним договор. И в зарплате не обидели, и премиальные за его самоотверженную работу ему назначили. Он был доволен.

Все это было хорошо, стабильная прибыль, светлое будущее, но пора бы вводить в производство и новую продукцию — канцелярскую скрепку. И этим мы озаботили Попова. Свалили на него задачу по поиску и разработке нужного оборудования. Он, конечно, озадачился, но все же с энтузиазмом взялся за работу. Да и мы его не бросили. Миха активно разъезжал по Империи, обзаводился новыми знакомыми, искал новые точки сбыта, договаривался о поставках, и искал фабрики, заводы, и мастерские, способные оказаться нам полезными. Он-то и посоветовал Попову несколько мастерских, где толковые владельцы помогли бы разработать нам станок по производству скрепок.

Дом был успешно куплен. В результате десятиминутного торга ценник на недвижимость была уронена в два с небольшим раза и теперь уже бывший хозяин, собирал свои манатки и переезжал на съемную квартиру. Собирался «недолго» — всего-то неделю, за это время была как следует оформлена сделка и выброшено на помойку и сожжено в печи несметное количество мусора. Но по истечении этой недели друг отказался заселяться в свою недвижимость, жалуясь на невыветриваемую вонь и общее ужасное состояние дома. Он затеял ремонт. Что ему это стоило, я даже не берусь пересказать. В наше время с этим все было просто — есть деньги — берешь телефон и обзваниваешь все фирмы по ремонту квартир. Если их предложение тебя устраивает, то ты идешь уже обговаривать детали. Там тебя обласкают, чаем-кофейком напоят, подготовят и согласуют с тобой план предстоящих работ, закупят все необходимые стройматериалы и сами все за тебя сделают. Тебе лишь остается в силу своего понимания следить за качеством исполнения работ. В этом же мире все выглядело несколько иначе. Хочешь ремонт в доме — будь добр сам составить план работ, найти работников, обеспечить их материалом и ежедневно, или даже скорее ежечасно пинать их под сраку, чтобы не гнали халтуру и делали все, так как надо. И еще беда — современных материалов из будущего здесь естественно нет, есть лишь цемент, гипс, кирпич, дерево и его производные, и еще камень и красивый, но холодный и безжизненный мрамор. Вот и выкручивайся как знаешь. Мишка, привыкший к качеству жилья из будущего, буквально сломал голову, стремясь хоть как-то приблизиться к стандартам ремонта будущего. Он сломал громоздкую печь, что отапливала собой все комнаты двухэтажного дома разом, освободив таким образом огромное пространство, и устроил в доме водяное отопление. Бойлер был куплен у немцев и устроен в подвальном помещении. Чугунные трубы протянуты по всем комнатам без исключения. Были заменены рамы и с особой тщательностью выбраны стекла. Мишка собственноручно перебрал не одну сотню листов, выискивая более или менее ровные — без волны и пузырей. Потратил на это дело несколько дней и весь свой ругательный запас слов. А потом было выравнивание полов, оштукатуривание стен, замена дверей и благоустройство земли возле дома. В общем, ремонт Мишкиной усадьбы затянулся едва ли не до Нового Года, и все это время он жил у меня. Зато, после того, как он пригласил меня, Попова и свою Аннушку на новоселье — у всех перехватило дух. Дом был прекрасен. Даже я, повидавший всякие интерьеры, пришел в восторг, чего уж говорить о Попове с Анной Павловной. Они ходили целый час по дому, восторгаясь, охая, ахая, удивляясь, и отвешивали гению Михаила Дмитриевича низкие уважительные поклоны. Таких ремонтов этот мир еще не видел. Но особенно их поразил теплый и светлый туалет, в котором не пахло и ванная комната, где рядом с чугунной ванной была выложена из кирпича и отделана белым мрамором душевая кабина. Жаль электричества в этом районе пока не было, но это дело поправимое — всего лишь надо подождать пару-тройку лет.

Попов, как я и ожидал, был против. Узнав, что я желаю перевести его лучшего работника на другой участок, он побагровел, налился кровью, и яростно стукнул кулаком по столу, так, что письменные принадлежности с грохотом подскочили.

— Не отдам! Его не отдам! Любого другого, только не его!

— Сергей Сергеич, — с укоризной склонив голову на бок, произнес я. — Не надо так бурно реагировать.

— А как мне еще реагировать? Я с таким трудом нашел грамотного слесаря, а вы его тотчас у меня и забираете? Это не справедливо! Кто у меня теперь будет станки ремонтировать? Кто? А тому, кто будет вашим НИОКРом командовать, конечно же, сказочно повезло. Пальцем об палец не ударил, а уже лучшим работником обзавелся. У-у, в морду бы ему дать, гаду.

Я засмеялся, правильнее даже сказать — заржал. Громко, в голос, до слез. Попов, обиделся, поджал губы и отвернулся в окно. Я же, видя, что задел чувства управляющего, усилием воли подавил в себе приступ веселья, смахнул пальцем катившуюся слезу.

— Сергей Сергеич, — позвал я его. — Нет смысла обижаться на меня. Просто, меня развеселила твоя фраза о том, что стоит набить морду тому, кто будет управлять отделом разработок. Понимаешь ли, дело в том, что этот отдел будет как раз под твоим управлением.

Попов вскинул удивленно брови.

— А этим цехом тогда кто будет управлять?

— Ты же и будешь. У тебя есть прекрасный заместитель — он будет непосредственно, если можно так сказать, исполнительным директором, а ты, если придерживаться аналогий, генеральным директором. Ты будешь контролировать этот цех, НИОКР и другие производства в будущем и заботиться об их успешности, а твои директора на местах будут заниматься как раз тактическим, если можно так сказать, управлением. То есть, ты даешь стратегию развития и контролируешь ее, они же будут заниматься развитием своего производства. То есть твой заместитель здесь будет отвечать за поставки сырья, выработку продукта, обеспечивать работоспособность оборудование и прочее, прочее. Ты понимаешь, о чем я?

— То есть, я буду управлять всеми производствами? Так?

Я кивнул согласно.

— Мы с Михаилом Дмитриевичем давно обговорили этот вариант развития, и мы оба пришли к мнению, что ты, Сергей Сергеевич, прекрасно будешь подходить на роль генерального директора. Ну а мы, как учредители, будем задавать вектор развития, и подкидывать кое-какие идеи и технологии. Правда, фиксированную зарплату мы тебе решили не поднимать, а предпочли посадить на процент от дохода. Тебя такой вариант устраивает?

— Гм, Василий Иванович, не знаю даже что и сказать. Застали вы меня врасплох.

— Ну, я тебя не тороплю. Вот тебе новый договор, перечитай его на досуге. Там и об оплате твоего труда подробно расписано. Если согласишься — дай знать. Недели на раздумье хватит?

Попов хмыкнул, осторожно вынимая из моих рук отпечатанный нанятой девушкой на машинке текст.

— Зачем неделя? Я сейчас все прочитаю, и если все нормально, то сразу и распишусь.

— Ну, хорошо, а я пока прогуляюсь по цеху.

Через полчаса умиротворяющего вышагивания по грохочущему цеху, созерцания вылетающих из станка скрепок и кнопок и сноровистых рук женщин, что фасовали их, я снова поднялся к Попову.

— Я расписался, Василий Иванович, — сходу сообщил он. И морда у него была така-ая довольная…!

— Вот так? Сразу? И нет никаких вопросов?

— Да какие вопросы, Василий Иванович, — махнул рукой теперь уже генеральный директор «Русских Заводов». — Я и так понял все свои обязанности. А по зарплате меня все устроило.

— Что ж, тогда у нас для тебя еще один сюрприз. Мы с Михаилом Дмитриевичем решили сдать тебе в аренду один процент акций предприятия с последующих переходом в твою собственность… Но, увы, полноценным собственником ты станешь только через десть лет безупречной работы на руководящей должности. Конечно, сейчас один процент стоит не так много как хотелось бы, но, есть все основания думать, что стоимость с годами вырастит очень существенно. И, не переживай, дивиденды по арендованным акциям ты будешь получать как полноправный владелец. Как ты на это смотришь?

О таком подарке Попов даже и мечтать не мог. Стать совладельцем успешного предприятия, которое будет динамично развиваться и расти… А то, что за десять лет «Русские заводы» значительно вырастут, он не сомневался — с такими-то учредителями с их необычными изобретениями, да с его умением управлять. Поэтому Попов даже не стал скрывать свои чувства — он радостно потер руками и поспешил заверить, что смотрит на решение о передачи в аренду части акций весьма положительно.

— Ну, хорошо, и с этим вопросом решили — выдохнул я, присаживаясь на жесткий стул. — Тогда, Сергей Сергеич, вот тебе первое задание на засыпку, — и с этими словами я достал несколько листов с от руки нарисованными чертежами. — Тебе предстоит в кратчайшие сроки разработать технологию производства данного изделия и наладить ее выпуск.

— Что это? — спросил Попов, внимательно читая чертеж. — Не понимаю, для чего это?

— Это зажим для бумаги типа «бабочка». Должна быть сделана из упругой стали, проволочные элементы должны обладать достаточной прочностью. Зажим должен быть надежным и качественным, таким, чтобы мог прослужить достаточно долго.

Попов еще раз всмотрелся в бумаги.

— Кажется, понимаю. Интересная вещь, думаю, что она найдет своего покупателя.

— А вот это кнопка-застежка. Набросок приблизительный, но, думаю, принцип работы будет понятен.

— Да-да, кажется все понятно. Гм, занятно…

— А вот тебе еще одна штука, — и с этими словами я, словно волшебник, достал из кармана отпоротую от нашего рюкзака застежку-молнию и кинул ее на стол. Молния брякнулась об лакированную поверхность и подкатилась к краю. Попов в последний момент успел прижать ее ладонью, не давая упасть на пол. Потом он поднял ее, недоуменно покрутил в пальцах:

— Что это, Василий Иванович?

— Это, Сергей Сергеич, новый тип застежки для одежды и обуви. Я назвал ее «молния».

Попов повертел еще раз в руках предмет из будущего, пытаясь сообразить как он работает. Потом аккуратно взялся двумя пальцами за собачку и медленно-медленно потянул ее, с удивлением наблюдая, как расцепляются металлические зубцы.

— Это…, это гениально, Василий Иванович! — воскликнул он, когда понял принцип работы. — Это необыкновенно!

Я улыбнулся. Да, это было гениальное изобретение, и я был с этим категорически согласен. Кого-то в будущем я сейчас обворовал на несколько миллионов рублей золотом.

А Попов увлекся застежкой. Он дергал собачкой вверх-вниз, крутил ее в руках, рассматривал в лупу мелкие бугорки и впадинки на зубчиках, булавкой пытался залезть в бегунок и высматривал там что-то на просвет. В общем, человек на десять минут выпал из реального мира. А когда он вернулся, на его лбу лежала складка задумчивости.

— Ну и как тебе игрушка? — спросил я генерального директора.

Попов очнулся.

— Очень, очень необычная вещь. Где вы ее взяли, Василий Иванович?

— Купил у одного забайкалького Кулибина, — соврал я без заминки. — Мужик умирал от чахотки, вот и продал мне свое изобретение.

— А-а, — протянул Попов, явно не поверив мне. Я уловил в его голосе этот тон.

— Что-то не так?

— Нет-нет, все так, Василий Иванович, — замахал ладонью Попов. — Русская земля всегда была богата талантами, и много гениальных изобретений, к всеобщему сожалению, так и не увидело наше общество. И, слава богу, что такое изобретение не пропало…, — он замялся, не решаясь выразить свое сомнение и я ему помог.

— Но…?

— Но… Василий Иванович, это, если честно, фабричная вещь. Изобретатель не мог добиться такого качества без соответствующего оборудования. И ткань эта странная, никогда такой не видел. Это такой хлопок?

Эх! Говорил же Михе, что плохая эта идея — показывать образец. Попов нашу застежку враз раскусил, сходу понял, что мы его обманываем. Нам следовало бы подсунуть ему всего лишь грубые чертежи, и требовать от него доведения идеи до готового изделия. Но Миха решил сэкономить время, полагая что ничего страшного произойти не может. Я от досады даже крякнул. Пришлось мне развести в стороны руки, признавая свое поражение.

— Откуда ж она тогда?

Я выдохнул:

— Как тебе сказать, Сергей Сергеич… Мне сложно тебе объяснить, могу лишь тебя заверить, что более такой штуки более нигде нет. У нас есть год или два, чтобы ее запатентовать и запустить в производство. А вот где она была сделана, я, увы, сказать тебе не могу. Могу лишь сказать, что на ее выкуп ушло очень и очень много денег.

— Это британцы придумали? — в лоб спросил меня Попов.

— С чего ты взял?

— Так вот на этой же штучке, за которую пальцами надо, написано по-английски «Биг». Я худо-бедно английский знаю. Если не англичане это сделали, то тогда американцы?

Все, рассекретили меня, дальше запираться не было смысла. Пришлось «сознаваться», что опытный образец был украден третьими лицами с одного из заводов в Лондоне, а изобретатель в результате несчастного случая теперь кормит миног в мутной Темзе. Сознался я и в том, что Мендельсон с нашего разрешения сделал закупку данного изобретения, заплатив огро-о-омную кучу денег и привез его к нам. И снова мне пришлось уверять, что у нас есть год-два, прежде чем это изделие смогут изобрести заново. И с очень большим жаром я убеждал Попова, что на наших руках нет крови несчастного изобретателя, и что сделка была чистой, если можно так было сказать. И оборудование, на котором была сделана «молния» выведено из строя. Вроде бы убедил.

— Мы за год такую застежку не сможем повторить, — с сомнением проговорил генеральный, в очередной раз поведя бегунком. — Слишком сложно, да и денег будет много стоить.

— Сергей Сергеич, я согласен с тобой. Год — слишком мало для запуска, но нам и не надо торопиться. Главное патент! Его надо оформить как можно быстрее и не только в России. Будет патент — будут лицензионные отчисления, будет на что развивать производство. Я согласен, что денег на внедрение потребуется уйма, и едва ли нам хватит собственных средств. Не охота обращаться в банк за займом — там сидят одни грабители. Поэтому, Сергей Сергеич, первым делом патент. Подключай Мендельсона и за работу.

Попов кивнул и тут же вскинул недоуменно брови.

— Так это что? Мендельсон под моим началом будет?

— Конечно, Сергей Сергеич. Яков Андреевич будет работать на нашем предприятии, и получать свою зарплату и процент от лицензионных отчислений. У него будет свой юридический отдел, где он будет обеспечивать законность нашего предприятия, и он же будет заниматься всеми патентами. Так что, располагай нашим поверенным как хочешь, но что бы патенты на эту «бабочку», кнопку и молнию, да и на последующие изобретения, были оформлены. И не только в Российской Империи, а и за границей тоже.

— Это ж надо нотариальные конторы на рубежом открывать, — воскликнул пораженный Попов.

Я улыбнулся:

— Вот и этим займись тоже. Пусть Яков ведет всю юридистику и добейся от него того, чтобы привилегии оформлялись без проволочек. Как можно скорее, а то по году ждать оформления — никакого терпежу не хватит.

Попов согласно кивнул.

— Что ж, Андрей Андреевич. Тогда, поздравляю тебя, так сказать, с повышением, — я энергично потряс его ладонь и довольно похлопал по плечу. — Я, правду сказать, переживал, что ты откажешься. Все-таки такой объем работ!

— Ну, что вы, Василий Иванович, мне даже интересно. А трудностей я не боюсь. Под лежачий камень вода не течет!

— Это точно, — согласился я, улыбаясь. — И вот еще что, Сергей Сергеич…

— Да?

— Пора бы нам обзаводиться нормальным офисом, зданием для управления. Не в службу, а в дружбу, просканируй земельные участки под строительство. Мы с Михаилом Дмитриевичем тоже будем искать удобное место. Участок можно с уже имеющемся зданием. Если что — снесем и построим как нам надо.

— В центре смотреть?

— Нет, в центре не надо — дорого будет. В идеале было бы в пяти минутах ходьбы от этого места.

— Зря вы от центра отказываетесь, Василий Иванович. Престиж он всегда дорого стоит, но он того стоит.

Я отмахнулся.

— Мы и так свой престиж поднимем до заоблачных высот. Поверь, у нас столько идей по развитию, что, запусти мы хоть малую из них часть в производство, сами будем вырабатывать престижность нашего местоположения. И потом деловые люди сами будут стремиться построиться рядом с нами.

— Вы так думаете?

— Мы так знаем!

На мой категоричный ответ Попов лишь развел руками, покорно принимая новое мировоззрение учредителей.

Через несколько дней по просьбе Михи я подошел к Попову.

— Сергей Сергеич, — обратился я к нему, отрывая от бумаг, — можно тебе задать один деликатный вопрос.

— Очень-очень деликатный? — шутя, спросил наш генеральный и посмотрел на меня, ожидая увидеть, что его шутливый тон мною поддержан. Но не увидел, и потому, стерев с лица улыбку, ответил. — Конечно, Василий Иванович, можно. Если вопрос очень сильно деликатный, то я вам просто не смогу ответить. Что вы хотели узнать?

Я прочистил горло, кашлянув в кулак. Стало вдруг неловко.

— Речь о твоей кузине, Анне Павловне…

— Да! Что-то случилось? Она в чем-то провинилась?

— Нет-нет, не в этом дело…

— А в чем? — спросил Попов, обеспокоенно сдвинув брови.

— Тут такое дело, Сергей Сергеич, непростое. Есть жених для твоей кузины.

— Вот как! — всплеснул руками Попов, так словно известие его поразило, но потом он широко улыбнулся и спросил. — Уж не Михаил ли Дмитриевич записался к нам в женихи?

— Так ты знаешь?!

Попов даже засмеялся, откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову.

— Василий Иванович, о том, что ваш друг ухаживает за моей кузиной знает все наше предприятие. Это секрет Полишинеля.

— Вот как? — удивился я. — А он мне говорил, что не светится.

— Я не знаю, что вы подразумеваете по словом «светиться», но, судя по смыслу, отвечу — он плохой конспиратор. Его несколько раз видели на набережной прогуливающегося под ручку с какой-то дамой. Даму сразу узнали. Да и Аннушка мне проболталась.

Мне оставалось только хмыкнуть в кулак.

— А Михаил Дмитриевич говорил, что он очень аккуратен, — сказал я.

— Полно-те, у нас работает уже достаточно много народа, что бы не затеряться в столице. Господин Козинцев как главный пайщик личность заметная, да и в газете про него писали. Его сразу узнали.

— Что ж, я так и передам ему, что он плохой партизан, — улыбнулся я и Попов засмеялся. — Ну, раз секрета из этого не получилось, то я хотел бы узнать твое мнение, Сергей Сергеич. Михаил Дмитриевич хочет сделать Анне Павловне предложение, но он не знает, как лучше это сделать. Засылать сватов или нет? И стоит ли вообще это предложение делать? Тебе неизвестно что Анна Павловна по этому поводу думает?

Попов взмахнул руками:

— Да какие сваты, Василий Иванович, не в общине живем! Можно просто придти и сделать предложение. Например, завтра. Я позову Аннушку к себе в гости, и вы туда же приходите часам к шести. Там и пускай делает предложение Михаил Дмитриевич. Я только буду рад.

— А Анна Павловна?

— А что она?

— Она будет согласна?

— Да куда она денется! — воскликнул Попов. — Никуда! Такой жених!

Пришлось Попова притормозить. Женитьба без любви в планы Михи не входила, он бы сам первый отказался от венчания. Я так и сообщил Попову, но он меня уверил, что его кузина относится к Михаилу Дмитриевичу очень хорошо.

— То есть как хорошо? — не понял я. — Так и говорила?

— Нет, что вы. Она мне ничего по этому поводу не говорила. Но я-то вижу, как она меняется в его присутствии. Он, могу вас уверить, глубоко небезразличен Аннушке. Я считаю, что можно смело делать предложение.

На работе я оказался раньше всех. Рабочие только приходили, переодевались, с подозрением посматривали в мою сторону. Попов еще не пришел, поэтому пришлось мне его ждать в кабинете, разложив на его столе свою «Монополию». Еще раз пробежался глазами по полю, прочитал надписи — вроде ничего не забыл, даже стоимость предприятий я вспомнил достаточно точно. Правила тоже прочел еще на раз.

Попов пришел поздно. Я успел уже и чаю попить и домой ему посыльного отправить и кубики из бумаги склеить, а он, гад такой, не особо-то и торопился. Вошел в кабинет расслабленно, поигрывая тощим портфелем, и, ничуть не удивившись моему присутствию, поздоровался. Потом меланхолично взглянул на анархию на своем рабочем столе.

— Это что?

Я гордо развел руками и гордо пояснил:

— «Монополия» — игра, которая очень быстро сделает нас миллионерами.

— А-а, — промычал задумчиво он и подошел оценить мое творение. — Не понятно ничего. Как в это играть?

— Очень просто, я тебе сейчас покажу, — сказал я и принялся ему все объяснять.

Правила, на самом деле, очень просты, вникнуть в них можно за десять минут. Вот я ему и разъяснил быстро, показал как нужно ходить, как покупать предприятия, выплачивать долги и банкротить соперников. Прошло десять минут, двадцать… Через тридцать минут он притащил кубики, конфисковав их у охраны, и мы быстренько сгоняли пару партеек. И, конечно же, в легкую его обыграл.

— Ну, как? — на душевном подъеме спросил я. — Что думаешь? Будут люди играть в нее?

— Да черт его знает, — ответил он, пожав плечами. — Наверное, будут. Только непонятно для кого эта игра рассчитана. На купцов?

— На людей, Сергеич! На простых людей. На школьников, студентов, чиновников. Да на любого человека, кто может сложить два и два. Я тебя уверяю — эта игра найдет своего поклонника. Я даже думаю, что можно будет чемпионаты по ней организовывать. С настоящим денежными призами.

— Гм, ну не знаю, — с сомнением пробормотал он, скептически поглядывая на коряво отрисованное поле. На людях бы проверить надо.

— Будут играть! — утвердительно ответил я. — Даже не сомневайся. А проверить на людях действительно надо бы. А еще нужно найти художника, чтобы он нам и поле нарисовал красивое и карточки и коробку придумал, и отпечатать все это на плотной бумаге. А лучше на картоне. Сделаешь?

Он вздохнул. Я его понимал — взвалил на его плечи еще одну обязанность. Но, на то он и глава нашего предприятия — пусть распределяет обязанности, ищет новых исполнителей.

— Только, чур, с художником я буду работать. Ты его мне найди, ко мне домой приведи, а я уж с ним сам.

— Хорошо, Василий Иванович, мне же проще.

— И еще… Ты не в курсе где сейчас Яков? Нашу игру необходимо срочно запатентовать во всех странах. И перевести на английский, немецкий, французский и испанский.

Он кивнул и добавил.

— Пожалуй, еще и на португальский надо бы.

— Во-во и на него тоже. Организуешь?

— Конечно. Сейчас же Якова буду вызванивать.

Мендельсон примчался ко мне домой с тот же вечер. Залетел в дом, скинул грязные калоши и прямиком ко мне в кабинет, игнорирую протесты Зинаиды. Довольно невежливо отстранил ее и пролетел по прихожей как небольшой вихрь, снося полами пиджака стоявшие на столике фотокарточки. Но…, вот незадача, я в этот момент уже крепко спал. Сутки напряженной работы и литры крепкого кофе наконец-то истощили мои силы и я, в спокойной уже обстановке еще раз не торопясь обдумывая стратегия продвижения мировой настольной игры, сам для себя незаметно уснул. Вроде бы только прикрыл уставшие глаза, потер их и в какое-то мгновение выскользнул из реального мира, погрузившись в слайд-шоу цветных картинок. Бывало такое у меня в том мире, особенно когда приходишь после ночной смены, днем отоспаться не получалось и к вечеру превращался в зомби, который в любую минуту мог отключится. Подобное со мной иногда случалось — вроде смотрел телевизор, ковырялся в пупке, потом глубоко зевнул и все — свои слюни с волосатой груди оттирал только под утро. Как иногда шутила моя супруга из того мира — моргнул надолго и чуть всех не затопил.

В общем, попытался меня разбудить Мендельсон, но не смог. Да и Зинаида ему не дала надо мной издеваться. Погнала нашего юриста вон из дома, да обругала как следует. И Анна Павловна пришла ей на помощь, и пришлось Мендельсону уходить не солоно хлебавши. Ну а меня женщины непонятным образом перекантовали на короткую оттоманку, где я и провел ночь в полускрюченом состоянии. И проснулся на утро совершенно разбитый, с затекшими мышцами и с заклинившей спиной. Так, словно и не отдыхал более двенадцати часов к ряду. Почему к перемещению моего тела они не привлекли истопника, я не знаю. Может поленились, а может найти того не смогли потому как ушел по «великим и малым» делам. Он у нас тот еще засранец.

Яков заново явился только ближе к полудню. Пройдя в столовую, где мрачно ковырялся в тарелке, присел за стол. Зинаида молча поставила перед ним тарелку наваристыми щами.

— Кушайте, Яков Андреич, — произнесла она тоном, не терпящего отказа.

Мендельсон жалобно взглянул на нее, но возражать не посмел. Поставил портфель рядом со стулом и взялся за ложку. Я же, взращивая в себе плохое настроение, молча кивнул экономке, чтобы та вышла.

— Что же ты, Яков, меня вчера не добудился? — мрачно спросил я, наблюдая как юрист нехотя поглощает жирный суп.

— Да ваша Зина словно паровоз — встанешь на пути, так раскатает на путях не задумываясь. Я хотел, да она грудью встала, а мне, знаете ли, пожить еще охота.

— Боишься ее?

— Боюсь, — честно признался он. — Она на бабку мою покойную похожа, а та таскала меня за уши почем зря. Один раз даже оторвала ухо. Больно было очень.

— Да иди ты? Врешь!

— Вот вам крест! — совсем уж по-детски воскликнул Яков и лихо перекрестился. — Две недели потом заживало.

— Да быть того не может. Покажи.

— А вот, смотрите.

И он показал мне белый шрам. В общем-то, совсем небольшой, едва ли на четверть ушной раковины, но зато самый настоящий. Похоже, бабка у Мендельсона действительно была хуже зверя. Оттого и Зинаиду мою остерегается на всякий случай.

— Ладно, Яков, я тебя понял. Домой к себе без необходимости звать больше не буду. Нельзя тебя лишний раз травмировать.

— Да чего уж там, — ответил он, похоже, слегка смутясь. — Я сейчас никому не дамся. И Зинаиде вашей тоже.

— Да я не об этом, — хотел было пояснить я, но махнул рукой. — Зина баба хорошая, ты ее не бойся. А вообще, я ж тебя вчера по делу звал.

— Да я уже знаю. Мне Попов все рассказал. И игру вашу показал, а потом мы сыграли пару раз.

— И как тебе?

Он пожал плечами.

— Думаю, кому-то обязательно понравится.

— Но не тебе, да?

Он виновато улыбнулся и не ответил. Что ж, по крайне мере честно. Да мне, собственно, все равно — лишь бы работу свою качественно сделал и защитил право на эту игру во всех важных странах. А игра выстрелит. Обязательно выстрелит.

— Ладно, Яков, я тебя понял. Тебя она не задела. Но, я же тебя не за этим позвал. Понимаешь?

— Конечно понимаю, Василь Иваныч. Привилегию на нее хотите? И чем быстрее тем лучше?

— Именно. Как думаешь, сможем мы на нее получить патент?

Мендельсон задумался.

— В принципе можно. Но я еще уточню детально.

— Уточни Яков и как можно скорее. Эта игра принесет нам миллионы. И я не шучу. Она устроит лихорадку по всему миру. Поэтому сам понимаешь, недопустимо чтобы ее у нас украли.

— Конечно. Я все понимаю. Но вы сами, наверное, догадываетесь, что сделать это будет весьма непросто. Это же не кнопка со скрепкой, это просто игра с картинками на бумажке. Если только попробовать получить привилегии на правила от игры… А скажите, те правила, что вы оставили у Попова они окончательные? Правки не будут более вноситься?

— Гм, непростой вопрос. Я, конечно, все обдумал, но теперь, после твоих слов у меня уже нет такой уверенности. Знаешь, наверное нам надо бы организовать пробную игру. Сыграть несколько десятков раз. Вдруг какие недочеты выявятся.

Идея с банком господину Суслову очень понравилась, понравилась настолько, что он даже забыл о донимающей головной боли. И всецело отдался переговорам. Несмотря на врожденную скромность, торговался он отчаянно. Мишка, по первоначальному замыслу желавшего предложить будущему партнеру всего лишь двадцать процентов, успехов в переговорах не добился, и потому был вынужден постепенно повышать его долю до планируемых двадцати пяти. Но и на двадцати пяти процентах Суслов не хотел соглашаться. Он хотел как минимум сорок. И уперся, словно упрямый осел, не желая сдвигаться с места. Тогда Мишка взял паузу и к следующей нашей встрече, принес бухгалтерские документы «Русских заводов» и лицензии, что на этом момент были уже оформлены и находились на рассмотрении комиссии. И только после этого, Суслов признал нашу правоту и был вынужден согласиться на двадцать пять процентов. На следующий день мы оформили, если можно так сказать, соглашение о намерениях и хлопнули в потолок пробкой от дорогого шампанского. А само переоформление завершили спустя месяц.

В свете последних событий нам пришлось пересматривать концепцию постройки помещения для управления. Здание пришлось расширять, проектировать второе крыло для нужд банка. Я попросил заложить в проект возможность увеличения численности этажей. В проекте их было всего два, но надо было думать о будущем. В скором времени нам даже этого может не хватать. Перепроектировали здание всю осень и зиму, а непосредственно к строительству приступили по весне.

О названии банка спорили долго. Суслов предлагал громкие имена, такие как «Самсон», «Ковчег» или «Банк русских изобретений», но Мишка, в свое время съевший собаку на маркетинге, их забраковал и предложил свой вариант — «Банк „Русские заводы“». И хоть Суслов поморщился от названия, я понял, что это хороший ход. Благодаря нескольким публикациям в больших газетах нас уже худо-бедно знали. Меня изредка узнавали на улице и, бывало, что узнавшие следовали за мной попятам почти до самой проходной предприятия. Бывало, что и подходили, заламывая шапки, просились на работу. А однажды у меня даже попытались ненавязчиво взять интервью — сосед в кафе якобы случайно меня узнал и попытался вытянуть информацию. Потом поймав его уже на территории завода и вывернув у него все карманы, поняли, что это был московский журналюга, который пытался получить представление об условиях работы изнутри. Так что, название банку Мишка придумал хорошее.

А господин Суслов, удачно вложив наследство, уехал на Кавказ пить лечебные воды. Он довольствовался своей долей в нашем предприятии и, здраво рассудив, что в управлении ничего не понимает, не стал лезть в нашу работу. Мы лишь регулярно высылали ему бухгалтерские отчеты, перечисляли деньги с дохода, да изредка звали на собрание акционеров, на которые он, впрочем, предпочитал не приезжать, трогательно извиняясь в длинных письмах и заранее соглашаясь со всеми решениями.

Проснулся я утром от легкого, но настойчивого стука в дверь. Потянулся, зевнул и нехотя выполз из теплой кровати. Передернулся от прохлады воздуха и, сунув ноги в дубовые и стылые тапки, прошаркал до двери.

А за дверью находилась девчушка лет пятнадцати. Из прислуги видимо. Широко распахнув дверь, вопросительно воззрился на нее. А так как я был в одних лишь кальсонах, то девчушка вспыхнула пухлыми щечками и, опустив голову, быстро пробормотала:

— Вас просят спуститься на завтрак.

И убежала, не забыв искоса бросить взгляд на мой голый мускулистый торс. Я лишь удивленно проводил ее взглядом и уже в пустоту пробормотал:

— А умыться?

Что ж, пришлось спускаться вниз с немытой рожей. Но прежде оделся и сбегал до клозета, что одинокой будкой торчал в углу двора.

Комнату для приема пищи я нашел сразу же. Самая большая в этом доме, с широким овальным столом по центру и с десятком крепких стульев по окружности. И за столом уже сидела моя спасительнице Мария Степановна и какой-то неизвестный мне мужик под пятьдесят лет с окладистой с проседью бородой и с тяжелым внимательным взглядом. А рядом с мужиком, виновато опустив голову, сидел тот самый лихой парнишка, что сбил меня могучим вороным конем.

— Утро доброе, — поздоровался я, слегка неуверенно. Как я понял, мужик с бородой был главой семейства.

— И вам доброго утречка тоже, — охотно откликнулся мужик и поднялся со стула. — Меня зовут Степан Ильич… Мальцев, — он подошел ко мне и протянул руку.

Я, в свою очередь, представился тоже.

— Рыбалко Василий Иванович.

— Что ж, рад встрече. Прошу присаживаться, у нас завтрак в самом разгаре, — и широкой мозолистой ладонью он показал мне на стул. И сам он вернулся на свое место и продолжил уничтожать поданное горячее.

— Мне моя Маришка рассказала о вчерашнем происшествии. Вы и вправду неважно выглядите, — сообщил он, после того как прикончил последний блин на своей тарелке. — Я должен перед вами извиниться за своего лоботряса.

— Ну что вы, не стоит, — любезно попытался принизить значимость случившегося и легко коснулся повязки на лице. — Все произошло случайно.

— А я и не сомневаюсь, что это было случайно, — охотно согласился Степан Ильич, вытирая жирные руки о полотенце. — Если бы это было специально, то я б Петьку собственными руками задавил. А так просто выдеру его — с неделю на пузе спать будет, — пообещал он и многозначительно повернул голову к своему нерадивому отпрыску. А тот еще больше склонил голову над полной тарелкой каши и, казалось, забыл как дышать.

— Ну, бать… — попробовал он было возразить, но отец звонким подзатыльником его осек.

— Молчать! Ешь давай, чего носом кашу пашешь? — и мальчишка послушно опустил серебренную ложку в тарелку с уже остывшей размазней.

После завтрака, когда хозяин дома поднялся из-за стола, а следом за ним и его дети, он сказал мне:

— Не возражаете, Василий Иванович, если мы прогуляемся?

— Конечно, отчего ж нет?

Он кивнул, жестом отправил своего провинившегося сына прочь с глаз и пошел на выход. Я следом, а за мной, чего я не ожидал, и Марина Степановна. Мы вышли во двор усадьбы, хозяин прикурил толстую папиросу, предложил мне. Я отказался.

— Ну и правильно, — сказал он мне с непонятно интонацией в голосе. — Курево, дохтора говорят, вредно. Надо и мне бросать, а то кашель по утрам донимает. А вы как бросили?

— Я, вообще-то, и не курил, — удивил его я.

— Правда? Надо же… Ну, ладно, пойдем, Иваныч, покажу тебе своего красавца.

И мы втроем прошли до одной из хозяйственных построек, коей оказался стойлом. Отворил скрипучую и замызганную дверь, шагнул в темный проем.

— Да ты заходи, не бойся. Дерьма нет, — крикнул он оттуда.

А запа-ах вырвавшийся изнутри, скажу я вам, был сногсшибательным. Это для местных лошадиное дерьмо вместо французских духов, для меня же серьезное испытание. Но, тем не менее, скорчив рожу, я зашел следом.

— Вот, смотри, Иваныч, какой у меня конь! Огонь! Красавец!

И торопливо затянувшись пару раз, а затем, отбросив в лужу недокуренную папиросу, подошел к могучему коню. Жеребец, встретив хозяина, радостно закачал головой, фыркнул, стукнул подкованным копытом о настил и потянулся мягкими губами до хозяйской ладони.

— Бурно́й, — с гордостью проговорил хозяин и, достав из кармана припасенный кусок сахара, угостил им коня. Жеребец жадно уткнулся мордой в широкую ладонь и довольно захрустел куском рафинада. — Видишь, какой у меня конь, Иваныч! Целое состояние за него отдал — из Нижнего с ярмарки его мне пригнали. Красавец, правда?

— Да, — вынужден был я согласиться. Конь и вправду был загляденье. Мощный, мускулистый, в каждом его движении чувствовалась сила. А черная шкура в солнечных лучах, что проникали в стойло, лоснилась мелкой цветной радугой.

— Красавец! — еще раз воскликнул хозяин семейства и довольно хлопнул коня по упругому крупу. И глубоко вздохнул. — Только нельзя такому коню в стойле долго стоять — ему выгул нужен. А у меня времени нет, понимаешь? Зато у Петьки его хоть отбавляй, вот он и выгуливает Бурного после гимназии. Да только увлекается он…

Я кинул и тут же вспомнил о швах наложенных на затылок, что врезались в кожу.

— Молодой он, ты уж прости его. Я всыплю ему по первое число, научу разуму.

Я вздохнул. Как можно было отказать такой просьбе? И я пообещал Степану Ильичу, что зла держать на мальчишку не буду — сам в детстве был такой.

— Вот и славно, Иваныч. Спасибо тебе. А Петьку я со следующего года в кадетское училище отдам. Любит на конях скакать — пусть скачет, только с пользой. Там из него быстро всю дурь выбьют.

— А сам-то он хочет этого?

Степан Ильич хохотнул, а Марина Степановна улыбнулась смешной шутке.

— А это мы сегодня и узнаем.

Я понятливо покивал. Судьба детей в эти времена редко решалась самими детьми. Чаще всего их будущее определяли родители. И я поддакнул отцу семейства присказкой из будущего:

— Нравиться, не нравиться — терпи моя красавица?

Степан Ильич откровенно заржал, запрокинув голову, затряс бородой мелкой судорогой. Думал, что Марина Степановна покраснеет от пошлости, но нет, она улыбнулась скабрезной шутке. Какая ж, однако, интересная дама — вида крови и рваных ран не боится, к пошлым шуточкам относится с пониманием и, похоже, они ей даже нравятся. Готов поспорить, что она и голову петуху может свернуть не поморщившись и котенка ненужного утопит без душевных колебаний.

— Ну, ладно, — отсмеявшись и вытерев с уголков глаз слезы, сказал Степан Ильич. — Ты, доча, иди, я тут с нашим гостем побалакаю. А Петьке скажи, чтоб на лавку ложился и порты снимал. И розгу пусть покрепче выберет.

— Хорошо, — ответила она охотно. — Только ты, папенька, не долго. Нашему гостю доктор прописал полный покой и постельный режим.

— А то ж. Мы просто погуляем, да поговорим. Не расклеится он, иди.

И она ушла, еле заметно мне улыбнувшись. Подобрала подол платья и величаво, словно венценосная особа, пропарила над лужами. Отец проводил ее взглядом, хмыкнул чему-то своему, да и потянул меня за рукав в сторону. Выволок со двора на улицу, насильно усадил на лавку у палисадника. Сам ухнул рядом, быстро оглянулся на закрытые окна дома и вполголоса жарко зашептал мне в ухо.

— Слушай, Иваныч, я тебя спросить хочу…

— Ну? — попытался было я отстраниться от щекотливой бороды, но старик цепко держал меня за рукав.

— Как тебе моя Маришка?

— В смысле?

— Как она тебе как баба? Только честно.

Я и не знал что ответить. Его дочь на лицо была приятна, голос нежный. Фигура…, про фигуру пока сказать ничего не могу — нынешняя мода не дает возможности ее разглядеть. Но, похоже, все было при ней. Зато характер у Марины Степановны чувствовался — с людьми она разговаривала так, что становилось понятно — все ей должны. Меня это пока не пугало, просто настораживало.

— Ну…, ничё так, — невнятно промямлил я. Старику это не понравилось.

— Ты не юли, отвечай. Как жопа, титьки? На мордашку славненькая, да?

— Ну да.

— Тогда женись на ней! — огорошил он меня жарким шепотом. — Девка она ладная, по хозяйству, да и так. Я тебе приданого богатого дам. Я вижу ты парень хороший, не балабол и не нищий студент. Делом, вижу, хорошим занимаешься. Ты ей понравился, это заметно — так почему бы и нет? Женись, а?

Я отстранился от него, удивленно вскинул брови:

— Жениться?!

— Да ты не кричи…, — зашипел мне в ухо Степан Ильич, — услышит еще, ругаться будет.

— Жениться?! — еще раз воскликнул я, слегка понизив тон. — Мы ж даже толком не знакомы.

— Да это ерунда, — махнул он рукой. — Познакомитесь еще. Баньку растопим, там и познакомитесь. Да не убегай ты, дослушай. Маришка у меня девка справная, красавица. По хозяйству всех баб заткнет, по морде, если надо, чужому человеку съездит — не испугается. Да не бойся ты, тебя она не тронет, ты ей нравишься.

Он цепко держал меня за локоть, не давал вырваться. Его борода неприятно щекотала мне шею, а жаркий шепот обжигал ухо. Я попытался было отстраниться, высвободиться из крепкой хватки, но не смог. Ильич еще крепче сдавил мою руку своими стальными пальцами.

— Так как, договорились? Ты подумай, приданое богатое будет. Тридцать тысяч дам! Богатство! — он хотел было что-то еще сказать, но не успел. Его взгляд стрельнул куда-то поверх моей головы, железная хватка мгновенно ослабла, а сам он отстранился от меня, отодвинувшись на полметра, и принял вид скучающего и утомленного жизнью старика. Даже сгорбился слегка. Артист!

Я обернулся. А за моей спиной, уперев руки в бока, стояла грозная Марина Степановна. И взгляд у нее метал молнии.

— Что?! Опять?!

Ильич демонстративно откашлялся и полез в карман за папиросой.

— Что? Доча, ты о чем?

— Опять меня замуж выдаешь?

— Нет, что ты, что ты! Мы так, сидим просто, болтаем. Иваныч мне вот от своей жизни рассказывает. Так же, Иваныч? Так, где ты говорил, работаешь? В канцелярии, говоришь?

Я еще раз обернулся на грозную Марину Степановну. Наш разговор она, похоже, не слышала — могла только делать предположения. А Ильич отчаянно, но незаметно для дочери, семафорил мне, просил не выдавать. И я его поддержал:

— Да нет же, говорю, Степан Ильич. Бизнесмен я.

— Кто-кто? Что за зверь такой?

— Предприниматель, — поправился я, косясь на дочь хозяина дома.

— Кто?! — в очередной раз не понял старик.

— Э-э… фабрикант я, — наконец-то смог подобрать нужное слово, которое никак не шло на ум.

— А-а, понятно. Ну, вот видишь, доча, Иваныч человек серьезный и разговоры у нас с ним серьезные. И никто тебя замуж не пытается выдать. Да и как можно, вы ж толком еще и не знакомы. Не могу же я незнакомого человека женить на собственной дочери. Не по-христиански это.

Она не верила ему, насуплено смотрела сверху вниз.

— Это правда? — спросила она меня.

— Конечно, правда, — спас я хозяина дома.

А она недоверчиво сверлила взглядом своего отца, но доказательств у нее не было. И потому, ограничившись показанным невеликим, но крепким кулачком, развернулась и пошла куда-то по своим делам. А ее бедра, прикрытые полами драпового пальто, как качели принялись выписывать аппетитные восьмерки. Ильич вздохнул расслабленно. Достал папиросу из пачки, прикурил от стрельнувшей искрой спички. Глубоко затянулся, выпустил дым в сторону и, толкнув локтем меня в бок, сказал:

— Видал, какая у меня дочь выросла. А ты…, — и сплюнул под ноги. А когда папироса была докурена и отброшена в ближайшую лужу, он спросил меня. — А ты и вправду фабрикант или просто дурачком прикинулся?

Следующим днем я познакомил господина Моллера с Мишкой. Мой друг долго тряс руку обрусевшему немцу и радовался встрече как ребенок. А после знакомства спросил его в лоб:

— Ну как вам наши предприятия?

Андрей Григорьевич восторженно ответил:

— О-о, весьма впечатляет. Особенно когда знаешь, что вашему заводу нет и двух лет. Очень быстро вы развились, очень!

— А что вы думает о нашем предложении возглавить банк?

Он не стал спешить с ответом. Слегка отстранился от Мишки, задумчиво погладил тыльной стороной ладони по бритой щеке.

— Вы знаете, — сказал он, наконец, — я по-прежнему считаю, что ваша идея создать банк не самая удачная. У вас хорошо получается в производстве, даже очень хорошо. Я бы на вашем месте его бы и развивал, а не стал бы вкладывать деньги во что-то новое и потому для вас не известное. У вас очень велик шанс потерять все деньги.

Мишка согласно кивнул.

— Да-да, вы правы. Конечно же, мы в банковском деле дилетанты. Но мы не отступимся. Для нас банк лишь очень удобный инструмент для привлечения дополнительных средств для производства. И именно потому, что мы дилетанты в этом деле мы обратились к вам. Нам нужен ваш опыт, нам нужны ваши знания. Без вас у нас ничего не получится.

Моллер улыбнулся — ему польстили Мишкины слова. Голубин как-то сказал, что он абсолютный карьерист, но, похоже, он еще и падок на лесть.

— Да, без грамотного управляющего вам не обойтись.

— Да, это так, — констатировал Мишка. — Так что вы скажете на наше предложение?

Господин Моллер не ответил сразу. Он встал со стула, заложив руки за спину, прошелся по комнате взад-вперед. Подошел к окну, из которого был виден заснеженный пустырь. У него внутри шла борьба. Желание возглавить банк боролось с привычкой постепенного карьерного роста и стабильным жалованием. Наконец, что-то для себя решив, он спросил:

— Какое жалование вы мне положите?

— Сто пятьдесят рублей, — ответил Мишка, наблюдая за мимикой банкира.

Моллер покачал головой.

— Мало. Слишком мало для директора. Я соглашусь работать на вас, но только при пятистах рублей оклада, плюс премия за хорошую работу.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Двести, — осторожно поднял Мишка цену.

— Пятьсот, — упрямо произнес Моллер.

— Двести пятьдесят.

— Пятьсот, — опять произнес он, и желваки заиграли на его скулах.

Мишка глубоко вздохнул, выдохнул, стараясь удержать себя в руках.

— Андрей Григорьевич, — сказал он, подавив в себе готовое вырваться раздражение, — так не пойдет. Вы же сами знаете, что предприятие у нас не большое и пятьсот рублей для нас сейчас просто огромная сумма. Я понимаю, что вы не привыкли работать за меньшее, но все же прошу и нас понять. Банк еще не работает и неизвестно когда он начнет приносить прибыль. И мы не можем пойти на такие условия — это нас просто обескровит. Давайте договариваться Андрей Григорьевич, ни нашим, ни вашим — триста пятьдесят рублей на начальном этапе. Как вы на это смотрите?

Моллер долго не отвечал, думал, решал что-то важное для себя. Наконец, решился, махнул рукой:

— Эх, будь по-вашему. Триста пятьдесят рублей и я буду вести ваш банк!

— Отлично, Андрей Григорьевич. Я очень рад, что нам удалось договориться! Мы немедленно поправим в договоре сумму оклада. Когда вы сможете начать?

Моллер поколебался еще несколько мгновений, прикинул что-то в уме:

— Примерно через месяц. Мне необходимо будет передать все дела тому, кто займет мое нынешнее место.

— Замечательно, Андрей Григорьевич. Ждем вас с нетерпением. Без вас мы как без рук.

И мы все дружно скрепили наш договор крепким рукопожатием.

Наше предприятие мы поставили на осадное положение. Мои охранники продолжили нести вахту как и прежде, что на производственной площадке, что и на территории НИОКРА, а остальные свободные от работы легли на матрасы. Через дорогу от проходной в домике были сняты пара комнат и мои люди ожидали там нападения. Сидели там тихо, не высовывались, не буянили и за водкой не бегали. Я иногда навещал их втайне, контролировал. За главного поставил моего тезку Василия со смешной фамилией Орленок, как наиболее толкового. Соображал он неплохо, выводы из возникающих проблем делал правильные, да и кое-каким авторитетом у товарищей пользовался. С грамотой, правда, у него плоховато, но это дело поправимое. Будет время — научим. С ним мы и обсудили все детали нашего возможного противодействия. К нападению мы были готовы.

Прошло пару дней, а у нас все было тихо. Никто на нас не нападал, никто из посторонних нами не интересовался. Я в очередной раз проверил своих ребят, скоротал часик за чашкой крепкого чая. Настроение у них было бодрое, с нетерпением ожидали предстоящей драки.

— Ну, ладно, товарищи охранники, мне пора, — сказал я, сделав последний глоток из стакана. Так уж повелось у нас, что я обращался к нам по советскому образцу. Я так привык в армии и мне было так проще. Для них это поначалу было непривычно, кого-то коробило мое «панибратсво», но затем они перестали замечать необычное обращение. Сообразили, что это просто моя причуда.

— Завтра придете? — спросил меня Василий.

— Конечно. Если ничего не случиться, то приду. Может принести чего надо?

— Да не-е, не надо. Мы тут по очереди в лавку бегаем. Что надо там покупаем.

— Ну и хорошо. Пойду я. На завод заскочить надо бы, с Поповым встретиться.

Я неспешно спустился по лестнице. Разминулся на выходе с какими-то женщинами с чумазыми детьми, которые жили здесь же, обогнул угол дома и аккуратно переступая через собачье и лошадиное дерьмо, неспешно побрел в сторону нашего предприятия. Странно, что дворник здесь не убрал это непотребство. Хоть и окраина Питера, но все ж не захолустье.

На проходной, едва я ступил на дощатый настил крыльца, услышал радостный и знакомый вопль:

— Иваныч!

Я удивленно обернулся и увидел, как из-под полога подъехавшего фаэтона спешно выбирается старший Мальцев. Его седую окладистую бороду я узнал бы из тысячи.

— Степан Ильич? — удивленно воскликнул я, и Мальцев радостно затряс бородой. — Как? Какими судьбами?

Наконец он спрыгнул на земле, кинул деньгу извозчику и подошел ко мне.

— Ну, здоровеньки булы, что ли? — сказал он довольно и сграбастал меня в свои богатырские объятия. Сдавил как следует и тряхнул слегка. — Ты что ж, не рад меня видеть?

— Рад, конечно же, рад, — ответил я, восстанавливая сбитое дыхание. — Это просто невероятно, что мы здесь встретились!

— Да ладно тебе — невероятно, — отмахнулся он от моего предположения как от нелепицы. — Я к тебе специально ехал. Посмотреть хотел, чем ты тут занимаешься.

— Специально в Петербург?

— Да нет, конечно же. В столицу по делам, а вот к тебе уже специально. Раз уж я здесь, то давай — показывай свое хозяйство. Хвастайся!

И я похвастался. Битых два часа его водил по предприятию, все рассказывал, показывал. С гордостью продемонстрировал как живут у меня рабочие, какие у них условия труда. А Мальцев старший все смотрел, щупал, кивал головой и вникал. А потом сказал:

— Добренький ты очень, Иваныч. Как бы до беды не дошло.

— Это почему же до беды?

— А ты думаешь, остальным фабрикантам твои новшества понравятся? Странно, что у тебя до сих пор все спокойно. Я б на их месте давно к тебе лихих ребят подослал. Порушил бы все до чего руки смогли б дотянуться.

Я досадливо хмыкнул, и Мальцев уловил перемены в моем настроении.

— Неужто уже?

Я кивнул, признаваясь. А он, нахмурив лоб, взял меня под локоток, отвел в сторонку и проникновенно сказал:

— А ну-ка, рассказывай давай все, Иваныч.

И я все откровенно и без утайки рассказал. Рассказал про первый случай нападения, из-за которого я был вынужден в спешке покидать Москву, рассказал про недавний визит Баринцева. Подробно рассказал о нашей ссоре и моем едва сдержанном желании разбить нос шантажисту. Степан Ильич внимательно меня выслушал, крякнул от досады, когда я описал, как Баринцев выбегал из комнаты, а потом без обиняков спросил меня:

— Иваныч, ты дурак?

Я нахмурил брови, намереваясь обидеться.

— Кто ж так с людьми-то разговаривает? — продолжил он, не щадя моих «нежных» чувств. — А если он дворянин и на тебя в суд подаст?

— Не дворянин он. Простой управляющий.

— А все равно — дурак. Что теперь делать собрался?

Я махнул рукой.

— Ждем нападения на предприятие. Но волноваться не о чем — мы его как следует встретим.

— А в полицию обращался?

— А что я им скажу? Так, мол, и так, оскорбил уважаемого человека и теперь опасаюсь его мести? И доказательств у меня никаких на его планы нет. Я могу только предполагать.

Степан Ильич задумчиво покивал головой, словно соглашаясь с моими доводами.

— А если он нападет то, что ты будешь делать?

— Да я не знаю пока. Ребра пересчитаем, наверное, а там посмотрим. В полицию сдадим — там разберутся.

— Моя помощь нужна? — участливо спросил он.

— Нет, сами справимся. У нас все под контролем.

— Ну-ну, под контролем у него, — ехидно пробубнил Мальцев. — Но если что — обращайся. Помогу чем смогу. Я в столице еще с неделю буду.

— Хорошо, Степан Ильич, непременно обращусь. А где вы остановились?

И на этой фразе Мальцев как-то хитро сощурился, улыбнулся в бороду:

— В гостинице… пока. А думал у тебя остановиться. Пустишь переночевать по старой памяти?

— Конечно, пущу! — воскликнул я. — Надо было сразу ко мне приезжать.

— Только я не один, — добавил он и довольный хлопнул меня по плечу. — Я с Маришкой приехал.

Ну как можно было отказать хитрому старику? Конечно же, он воспользовался моим гостеприимством, и дочь свою ко мне поближе пристроил. Уж не знаю, какова основная цель его визита в Петербург — по делам ли или нет, но вот главную цель в своей жизни — выдать дочь замуж, он из виду не терял. И, похоже, на роль счастливого жениха он выбрал именно меня.

Вечером того же дня, когда все более или мене успокоилось и я смог наконец-то остаться наедине с собой, я позволил себе расслабиться. Кряхтя от боли в заштопанной ране, я тайком добрался до буфета и взял в плен бутылку французского коньяка, а к нему хрустальный стопарик. И, усевшись в кресло напротив окна, стал залечивать душевные раны. Только после того, как я остался один и смог собраться с мыслями, я в полной мере позволил себе ощутить тот крохотный и ужасающий миг, что отделял меня от свидания с вечностью. И, по-честному признаться, этот самый миг меня теперь испугал до чертиков. Только сейчас я полностью понял, от какой участи меня защитила маленькая фляжка, купленная мною по случаю перед Мишкиным венчанием. А ведь тогда я лишь хотел иметь при себе капельку согревающего «топлива» для своего мерзнущего организма. Хорошо, что на фляге была глупая золотая напайка из какого-то библейского сюжета с ангелом. В момент покупки фляжка мне не понравилась, и я хотел было поискать что-то подобное в другом месте, хотел прикупить что-нибудь из коллекции Фаберже, но Мишка меня поторопил, и я был вынужден приобрести то, что было в наличии. Видимо, этот слой золота и заклинил намертво смертельный удар ножа. Выходит, что Мишка и был моим косвенным спасителем, как, впрочем, и библейский ангел на фляжке с пылающим мечом в мускулистой руке.

Кстати, через полчаса моего одинокого пьянства мой косвенный спаситель заявился ко мне домой. Зыркнул на мое самозабвенное самолечение, прихватил из буфета второй стопарик, да и присоединился ко мне, ухнув в свободное кресло.

— Наливай, — потребовал он.

Я набулькал ему на два пальца. Он поднял стопарик вверх, чокнулся молча со мной, а затем опрокинул в глотку огненное пойло. Проглотил словно воду, даже не поморщился.

— А эта сволочь убежала, — сообщил он мимоходом, когда я наполнял ему вторую порцию.

— Которая?

— Баринцев твой… Мы к нему до дома поехали, а там ставни закрыты. Мы туда-сюда, твои хлопцы через забор перемахнули, в дверь вломились, да только там, кроме прислуги никого не было. Сбежал он вместе со всей семьей.

Я пьяно хмыкнул.

— Прислугу и соседей мы порасспрашивали, но те ничего не знают. Говорят только, что отъезд был срочным. Брали только драгоценности и личные вещи. Куда сбежал, никто из них не знает.

— За границу, куда же еще, — предположил я вяло.

— Скорее всего, — согласился Мишка. Я твоих хлопцев послал в порт, на вокзал, но вряд ли что из этого получится. Баринцева никто из них в лицо не знает, а фотографий никаких нет. Смотрят только по нервному поведению отъезжающих да по общему описанию.

Я лениво покивал. Думать уже не хотелось, хотелось сидеть просто так и предаваться самосозерцанию и самокопанию.

— На вокзалах жандармы, — напомнил я Мишке. — Как бы хуже не было.

Миха кивнул.

— Знают они. Не подставятся, — и, выпив вторую стопку, ощутил горечь в глотке и поморщился. Хотел было закусить, но, не найдя на журнальном столики съестного, что есть мочи крикнул. — Зина!

Я поморщился от оглушающего вопля.

— Не ори, нету ее. Я ее домой отпустил.

— А кто есть?

— Варвара. Но она спит уже, наверное.

Мишка неодобрительно покачал головой.

— Что-то ты совсем размяк, — констатировал он мое состояние. — Ладно уж, сиди, сам за закуской схожу.

И ушел. Долго громыхал тарелками в соседней комнате, звенел приборами, а после пришел, тащя на подносе вкусные разносолы и холодное мясо. С грохотом поставил поднос на столик.

— Закусывай, Вася, — посоветовал он и наколол мне на вилку добрый шматок сала. Я усмехнулся. Коньяк с салом это конечно здорово сочетается. Но, тем не менее, принял угощения и неспешно прожевал.

— А ты знаешь, — сказал я вдруг, — оказывается, меня видели, как я лупцевал Баринцева во время нашего разговора. Унизил его прилюдно, нанес невосполнимую душевную и физическую травму.

— Да ты что? — удивился друг. — А ты его бил?

— Пальцем не трогал. Да и видеть меня никто не мог, даже с улицы.

— А тогда кто же?

— Некто Артакуни и Вахрушев. Знаешь таких?

Мишка напряг мозг, но никого вспомнить не смог.

— А это, между прочим, наши с тобой рабочие. Как ты можешь не знать своих рабочих? — съехидничал я на манер дознавателя.

Мишка лишь отмахнулся от глупого замечания. Но он достал из кармана записную книжку, карандаш и записал фамилии свидетелей. Затем вырвал страницу и спешно вышел вон из комнаты.

Минут через пять появился снова, расслабленно упал в кресло.

— Все, — сказал он, угрожающе щелкнув костяшками пальцев. — Истомин найдет их и побеседует, как следует. Выяснит, кто за ними стоит и сколько им заплатили.

— Только без увечий, — попросил я.

— Конечно, — согласился Мишка. — Он их только попугает. А ты знаешь, как он это умеет.

Наш хромой казачок действительно умел внушать страх постороннему человеку. Его габариты, жесткое лицо, умение правильно «убеждать», угрожающе бить пудовым кулаком в свою широкую ладонь и двое таких же отмороженных типов как он сам за его спиной, по правде сказать, пугали даже меня. Редко когда находились смельчаки, рискнувшие не заплатить по просроченным выплатам. Так что, Артакуни и Вахрушева, что предали меня, ждет очень непростой разговор с нашими коллекторами. Правды им не утаить.

На наш разговор заглянула Марина Степановна. Увидав меня сидящего в кресле, она лишь негромко поцокала языком и неодобрительно покачала головой.

— Присаживайтесь, Марина Степановна, угощайтесь. У нас сегодня праздник — мой второй день рождения, — пригласил я ее, жестом указывая на диван. — А ваш папенька где?

Она присела на край кожаного дивана. Мишка бодро соскочил, притащил еще одну стопочку и, получив мое молчаливое согласие, наполнил красивой барышне на одну четверть.

— Папенька отдыхает, — сказала она. — Ему завтра уезжать в Москву.

— А вы? — спросил я с небольшой надеждой.

— А я пока останусь. Вы не против? А то папенька очень настаивает и сердится. Я ничего не могу сделать.

Я был не против. Тем более что с Мальцевым старшим уже был разговор на эту тему. Если честно, после Мишкиного венчания в доме стало пусто. Мне было банально не с кем поговорить, хоть и жил мой друг в двадцати метрах от меня. Зинаида и прислуга не в счет. Особенно тоскливо было по вечерам. Здесь нет телевизора, нет интернета. Даже радио здесь еще нет. Из развлечений по вечерам только редкие гости, да газета с книгой. Недавно, от скуки я настолько сошел с ума, что взялся за «Овода» что написала Этель Войнич. Прочитал книгу и не понял, почему коммунисты так сходили от нее с ума. Ну да, парень с жалящим псевдонимом был идеалистом и борцом за свободу Италии. И характер у него был, вроде бы как, железный, но все же… Книга меня не зацепила. Я ею не проникся. Так что, после прочтения она отправилась на полку, а я, пожелав продолжить самообразование, решил прочитать «Как закалялась сталь». Поискал ее сначала в домашней библиотеке, а затем в книжных магазинах. И не найдя, огорчился. Продавцы, не найдя на полках нужного, пытались продать мне научные книжки по обработке металла и литья. И лишь потом я вспомнил, что эта книга еще не написана и почувствовал себя полным идиотом. Плохо же я учился в школе, и литература была моим нелюбимым предметом — совсем забыл, что Островский написал свой роман по своей революционной биографии. То есть, книги сейчас быть просто не может. И скорее всего, с нашим приходом в этот мир, она вряд будет ли даже начата. Как уж теперь повернется жизнь у Островского остается только гадать.

А что же до вечерних гостей — очень быстро надоедает шляться каждый вечер к одним и тем же людям, перетирать одни и те же новости, и до поздней ночи резаться в преферанс с мужиками или в подкидного с дамами. Похоже, настала нам пора заводить полезные знакомства. И досуг по вечерам кой-какой появится и полезные связи образуются. Пора нам знакомиться с местными промышленниками и финансовыми воротилами… Хоть они и будут готовы нас поначалу поднять на вилы.

Кстати про радио, может организовать местную радиостанцию и начать вещание по всей округе? Поставить репродукторы в людных местах и исподволь, обходя цензурные ограничения, вливать в уши масс свои представления о правильной жизни, свое видение социального обустройства? Народ здесь не избалован эфирным вещанием, все им будет в новинку и потому эффект от радио будет внушительный. Правда денег это потребует немалых и окупится эти вложения весьма не скоро…, так что вряд ли мы сейчас сможем все организовать. Но вот в будущем, через годик или два, а может и через три, как раз перед русско-японской войной и первой революцией вполне можно будет осилить. Главное, уже сейчас найти нужного специалиста и собрать команду энтузиастов, что будут тянуть проект. Пусть разработают нам и репродуктор для массового слушателя, и радиоприемник для богатых.

Мысленно поставив себе крестик, я решил отложить обсуждение этого вопроса на потом.

Наши посиделки не клеились. Разговор при Марине не шел, Мишка стал немногословен и все больше налегал на закуску. Марина медленно цедила коньяк и о чем-то там несущественном говорила — о погоде в столице, о красоте зданий, о богатых магазинах. Я ее слушал краем уха, иногда поддакивал и кивал головой. Наконец Мишка, отложив в сторону вилку, шлепнул ладонями себя по коленям и с шумным выдохом поднялся с кресла.

— Поздно уже, Вась. Я пойду.

Я подал ему руку.

— Ну, давай. И с праздником тебя.

Он посмотрел на меня удивленно.

— А меня-то за что? Твой ведь день рождения.

Я мотнул головой.

— Ты не понял, Миха. С девятым мая тебя по Григорианскому.

И мой друг просиял лицом, а Марина Степановна так и осталась сидеть с недоуменным выражением. Ей хотелось спросить, я это видел, но она сдержалась. Сегодня действительно был День Победы. За это он опрокинул еще одну стопочку, зажевал ее лимоном и, хлопнув меня по плечу на прощание, удалился до дома. Но на выходе предупредил, что оставил охранять мои хоромы пару моих хлопцев. На всякий случай.

Мы с Мариной посидели еще немного, поговорили о разном, допили бутылку. Я был уже совсем хмельной и моя гостья это заметила.

— Василий Иванович, может вас проводить до вашей комнаты? — предложила она. Это прозвучало для меня двусмысленно и я внутренне ухмыльнулся.

— Я думаю, что и сам смогу добраться, — ответил я и рывком, неаккуратно поднялся с кресла. И сквозь затуманенное сознание почувствовал резкую боль под ребрами и медленно намокающую повязку. Но вида Марине не показал и твердой походкой поплелся в свою спальню. Марину Степановну мой бравурный вид не провел. Она подошла ко мне и аккуратно взяла меня под локоть. Помогла дойти до комнаты.

Уже в комнате, попытавшись снять с себя тесный костюм и не преуспев в этом из-за боли в ране, я попросил Марину. Она не стала стесняться, помогла. Затем стянула с меня сорочку, под которой ничего, кроме тугой повязки на голом теле не было.

— У вас кровь, — сказала она, глядя на бинты. — Вас надо перевязать.

— Надо, — не стал я с ней спорить. — Но где ж сейчас доктора найти? Ночь на дворе, спят уже все давно.

— Я могу вас перевязать, — предложила она и, не дожидаясь ответа, ушла за запасом перевязочного материала.

Сделала она все здорово, чувствовалось, что рука у девушки набита. Перебинтовала меня быстро и аккуратно. Я ее поблагодарил, дотронувшись до ее мягкой ладони. Она на мгновение ее задержала, а затем, словно спохватившись, медленно ее высвободила и покраснела. Что ж, видимо, в следующий раз…

— Спокойной ночи, — сказал я Марине, когда она поспешно выходила из комнаты.

— Спокойной ночи, — ответила она негромко и притворила за собой дверь.

А между тем жизнь шла своим чередом. Совершенно неожиданно меня вызвали на допрос в Охранное отделение, чье здание находилось на Гороховой улице. Я приехал с неотлучным Истоминым, поднялся с ним наверх. Отпускать меня куда-либо одного он теперь наотрез отказывался — находился все время рядом. Слава богу, что в кабинет он со мной не пошел, а остался ожидать в коридоре, а то бы местные чекисты меня не поняли.

Я ожидал, что дознаватель охранки будет меня допрашивать все по тому же случаю по нападению на мой завод, либо же о покушение на мою персону. Но я ошибся. Следователь поговорил со мной об этих случаях вскользь и, казалось без особого интереса. Но вот что его действительно заинтересовало, так это профсоюзы, которые я якобы обещал организовать на Невском стеариновом заводе. Пытал он меня долго, обмусоливал эту тему со всех сторон, пытался поймать меня на лжи и оговорках, упрекал меня, что я отхожу от традиций, установленных веками трудовых отношений, намекал на райские условия работы на моих предприятиях, полагая, что я, таким образом, пропагандирую рабочим новый образ жизни, который им знать не полагается и который несет только вред всей Российской Империи. Но я не сдавался, спорил с ним, отбивался всеми доступными способами. На пальцах объяснял, что мне это выгодно, прежде всего, с экономической точки зрения. Ведь я, уменьшив продолжительность работы, снизил количество брака и косвенно увеличил выработку изделий на единицу времени. Да и лояльность рабочих повысилась — они теперь о забастовках и слышать не хотят. А если нет недовольства и забастовок, то и всякие революционные агитаторы над их умами не властны. Я не чувствовал себя виноватым и организовывать профсоюз рабочим не собирался. И поэтому, когда дознавателю не удалось поймать меня на лжи и оговорить самого себя, он ненавязчиво предложил мне сотрудничество. Пытался надавить на мою сознательность и лояльность императору и начать доносить на особо активных рабочих, которые, по его мнению, неизбежно будут призывать к массовым стачкам. Я вежливо, но категорически отказался от предложения, чем вызвал ничем нескрываемое недовольство моего дознавателя.

От него же, между разговорами о профсоюзах и забастовках, я узнал, что мой убийца в полиции во всем сознался. Оказалось, что его действительно подослал Баринцев, и приказал ему убить меня, заплатив авансом сто рублей и пообещав еще четыреста по исполнению. А у меня были вопросы — почему убийца не использовал огнестрел? Простой револьвер отлично бы справился с ситуацией и никаких неожиданностей, вроде застрявшего ножа, не должно было возникнуть. Но следователь мне лишь сказал, что этот криминальный тип очень ловко умеет обращаться именно с ножами. Это его хлеб и заработок, тем он и промышлял. Так что, ножи ему были ближе и роднее и потому он решил меня по-простому зарезать, проколов сердце. И если бы не моя фляжка, то…

После разговоров о радио и нашей небольшой паузы, мы снова вернулись к этой теме. Мы с Мишкой опять обсудили перспективы и возможности, предстоящие траты и возможные проблемы с правительством. И обсудив, взвесив все за и против, решили — проекту «Радио» быть! И куратором проекта вызвался быть Мишка. Он когда-то интересовался электротехникой, подростком даже спаял простейший приемник, работающий без электричества, лишь на одной энергии радиоволн. Я же в этой теме был абсолютный ноль. Кроме того что по проводам ток бежит от плюса к минусу, от фазы к массе я не знал ничего. Я, конечно, мог провести элементарную проводку и поставить розетку, но на этом мои знания заканчивались. Правда, в моей работе был момент, когда я под присмотром пожилого электрика с артритными пальцами снимал с электрического щита барахливший пускатель, разбирал его и зачищал контакты от нагара. Но этого опыта мне было явно недостаточно.

По обыкновенному объявлению в газете мы подобрали пять молодых человек, которые, казалось, горели этой темой и готовы были землю рыть в поисках нового в сфере радиопередачи. Мишка сам их отобрал из почти трех десятков кандидатов, провел с каждым беседу и обрисовал им предстоящую задачу. А потом привел на территорию НИОКРА и выделил им небольшой закуток, где они могли без помех предаваться своей бурной экспериментальной фантазии. На первых порах им должно было этого хватить. Но тут возникла небольшая проблема, о которой мы до этого момента особо не задумывались. И имя этой проблемы «электричество». И проблема была в том, что этого электричества в наших краях пока что не было. Помыкавшись туда-сюда, обратившись в «Сименс и Гальске», мы поняли, что пока рассчитывать нам было не на что. Кабеля в нашу сторону тянуть только планировали и это могло затянуться надолго. И потому, чтобы как-то выйти из положения, нами был приобретен паровой электрогенератор. Выложили за него очень неприличную сумму, которая заставила хвататься Попова за сердце.

Задачу нашим новым работникам Мишка поставил простую — сделать работающую модель радиостанции. То бишь — радиопередатчик в связке с микрофоном и усилителем, а также самый простой приемник, способный внятно воспроизвести человеческий голос. Нашим изобретателям был дан карт-бланш — делать все что угодно, привлекать любые ресурсы, использовать чужие наработки и изобретать. Если какое-либо чужое изобретение нам подойдет и окажется, что нам будет выгоднее производить лицензионные отчисления автору чем изобретать собственное, то мы с удовольствием пойдем на это. Мы понимали, что сделать с чистого листа готовую систему радио едва ли будет возможно и потому мы не погнались за эффективностью. Главное сейчас это разработать систему передатчик-приемник, понять, где могут возникнуть узкие места, и сделать прообраз радиостанции. И уж только после этого можно будет мастерить что-то действительно мощное, способное разом покрыть всю территорию Санкт-Петербурга. Сами для себя мы поставили срок в полтора года. За это время наши изобретатели должны были продемонстрировать работу прообраза. А для того, чтобы нашим изобретателям было веселее изобретать Мишка подкинул им идею диода и триода. На пальцах пояснил как должны работать эти детали и дал срок в полгода. За это время они должны были хоть что-нибудь придумать и предоставить опытный образец.

Раз уж пошла такая пьянка с изобретениями, то и я вспомнил о когда-то поставленном в уме крестике. Помнится, в прошлом году я мечтал о том, что вместо того убожества, что висит у меня дома сделаю нормальный телефонный аппарат удобный в применении. То есть соединю в одной трубке и микрофон и динамик, сделаю настольный вариант корпуса самого аппарата. И не деревянный вариант, который я так же не желал видеть, а из пластикового корпуса. А для этого мне позарез был необходим карболит — один из первых пластиков, а по сути псевдопластик, не годящийся для повторной переработки. И сейчас, когда у нас появились кое-какие деньги и их постоянный положительный поток, я решил исполнить свою задумку. Я помнил, что второе название у карболита — «чего-то-там-формальдегидная смола», что уже является частью формулы, так что основа для творчества у нас есть. Есть от чего отталкиваться и потому нам будет проще. Главное найти толкового химика и собрать подходящую команду. Чем я и занялся.

По уже устоявшейся традиции я подал объявление в газеты о том, что нам требуется талантливый химик, способный взять на себя руководство перспективного проекта, имеющий опыт работы с различными видами смол и полимеров. Очень скоро такой человек нашелся — уже солидный мужчина лет пятидесяти, с посеребренными висками и глубокими морщинами вокруг глаз. В руках его был тощий, потертый портфель. Я встретил его на вахте НИОКРА. Поздоровался с чрезвычайно вежливым и скромным господином.

— День добрый, — поздоровался он первый, признав во мне самого главного начальника. — Я к вам по объявлению. Это вы химика по смолам ищите?

Я подтвердил:

— Да, это мы. Мы ищем хорошего химика. Давайте пройдем внутрь, чтобы нам поговорить в спокойной обстановке.

Мы незамедлительно прошли через вахту. Я провел его через здание НИОКРА, где вовсю кипели испытания очередной версии станка для нашей «молнии». Соискатель с интересом посмотрел на деловую суету, удивился относительной чистоте вокруг и нашей первой и пока что единственной электрической лампочке, что свисала прямо над копошащимися людьми. Обернувшись, я увидел как он, засмотревшись на нее, едва не влетел в приводящий этот самый станок ремень, одернул его. Попросил быть внимательнее, отчего мужчина слегка стушевался и, втянув голову в плечи, поспешил за мной.

Мы заперлись в кабинете Попова. Указав посетителю на стул, а сам сев во главе стола, я, сцепив пальцы рук, внимательно всмотрелся в посетителя.

Он сидел на стуле не откидываясь на спинку, сведя колени и положив на них свое имущество. Некрасивые руки с пигментными пятнами ухватились за ручку портфеля, словно бы в нем он искал защиту. Бросив взгляд на его кисти, я понял, что когда-то давно его руки были сильно обожжены — именно этим объяснялись такая странная пигментация. Перехватив мой взгляд, мужчина, как мне показалось, смутился.

— Итак, — первый начал я, — как вас зовут?

— Мельников Евгений Адамович, — представился он, слегка склонив голову и снимая головной убор.

— Вы химик?

— Да, — кивнул он. — Химик. Работаю на Тентелевском химическом заводе.

Я кивнул. Слышал краем уха о таком. Там вроде кислоты производят в больших объемах, эфир и еще много чего. Довольно крупное предприятие с большим количеством персонала.

— То есть вы сейчас имеете работу? — спросил я его. Он кивнул, подтверждая, что я не ослышался. — Что же вас заставило придти к нам? Химики сейчас в цене…

— Это так, — вздохнул он. — Причины мои банальны — мне нужны деньги. Я очень хороший специалист и, по правде сказать, мне на заводе платят хорошую зарплату. Но я справедливо полагаю, что мне платят гораздо меньше, чем я того заслуживаю.

— То есть, вы хотите больше?

— Да, — кивнул он. — У меня большая семья, мне надо ее обеспечивать. Внука скоро в гимназию собирать, да и внучка подрастает.

— Хорошо, Евгений Адамович. Я вас понимаю. А мне нужен руководитель для одного проекта. И если вы мне подойдете, то в деньгах я вас не обижу.

Я не знал о чем с ним разговаривать. Мне следовало бы расспросить его о чем-нибудь, но я не знал о чем, надо бы проверить его квалификацию. Он был специалистом в области химии, я же неорганическую химию знал только в школьном формате. И хоть у меня была твердая четверка по этому предмету, все же я никак не мог проверить его знания. Банальную формулу серной или соляной кислоты знает каждый студент. И потому я решил, что пусть химик сам мне все расскажет. Человек, вращающийся в этой области, без запинки сможет мне разложить по полочкам всю цепочку производства, например, той же самой серной кислоты. Что я и попросил его сделать.

Мельников без особого труда описал мне процессы необходимые в производстве этой кислоты. А потом, не дожидаясь моей просьбы, описал мне еще несколько процессов получения других кислот, щелочей, а также свой фронт работ на Тентелевском, свой опыт работы до этого предприятия, свое обучение. Было время когда он пересекался с самим Менделеевым, о чем он упомянул об этом факте с особым восторгом. Говорил он грамотно, без устали сыпал химическими терминами и специфическими выражениями, которых я просто не понимал. Мне было сложно судить о правильности химических процессов, но, увидев его горящие глаза, когда он говорил о реакциях, я понял, что этот человек действительно увлечен. И он действительно неплохой химик.

Вдоволь наслушавшись, я прервал его.

— Скажите, Евгений Адамович, ваше увольнение с нынешнего места работы не вызовет никаких трудностей?

Он мотнул головой.

— Абсолютно никаких. Меня готовы отпустить, как только мне найдут замену.

Я остался недоволен. Сколько для этого может понадобиться времени? Но делать было все равно нечего — похоже, что Мельникова надо было брать.

— И как долго продлится ожидание?

— Не больше недели, — с готовностью заверил меня химик. — У меня есть несколько молодых людей на примете, которые с радостью займут мое место. И руководство, я думаю, быстро подберет мне замену.

Это меня устраивало. Остался только вопрос с деньгами.

— А скажите, какое жалование вас устроит как руководителя проекта?

Химик на секунду задержал дыхание, прищурился и, сходя с ума от собственной наглости, выпалил:

— Двести пятьдесят рублей!

Я недовольно покачал головой. Слишком большие деньги.

— Сто пятьдесят, — ответил я категорически и, пресекая робкие возражения, добавил. — На первые полгода. Потом посмотрим. Если вы потяните проект, то вы получите свои двести пятьдесят. И даже, наверное, премией не обидим.

Мы с ним договорились. Через полторы недели он пришел к нам, мы подписали договор и лишь после этого я раскрыл ему его фронт работы. Объяснил ему свое требование и направил его поиски в нужную сторону. Мельников, вопреки моим опасениям не удивился, а молча принял информацию к сведению и начал работать. В здании НИОКРА я определил ему небольшое помещение, огороженное ото всех кирпичной стеной с белоснежной кафельной плиткой. Попов выделил ему бюджет и наши поиски первой пластмассы начались. Первым делом Мельников обустроил рабочее место. Он закупил себе необходимое оборудование, нужные реактивы, попросил организовать на своем рабочем месте хорошую вентиляцию. А после этого он нанял себе в помощники пять ассистентов и работа закипела. Он очень основательно взялся за дело. А я, видя его старания, подумал, что такими темпами мы через годик найдем необходимый состав для производства карболита и сумеем получить первое изделие. Эх, еще бы эпоксидную смолу изобрести. Вот бы было нам счастье… А еще бы оргстекло…

Как-то в середине лета Мишку с супругой и меня с невестой пригласили в гости. Люди, сделавшие реверанс в нашу сторону были мне абсолютно незнакомы, но зато их знал мой друг. Он общался с ними по работе, искал общие точки соприкосновения в сбыте нашей продукции и в покупке сырья. То есть, мы ехали с визитом к одному богатому купцу.

Петр подвез нас к одному из домов, что стоял недалеко от реки Фонтанки, на Могилевской улице. Где нас любезно встретили у парадного входа и проводили на второй этаж.

Нас приветствовал сам хозяин квартиры. Мужчина лет пятидесяти, слегка полноватый, с классической черной еврейской бородой с проседью и с хитринкой в глазах. Он радостно всплеснул руками, узрев Мишку, пробасил громко:

— Ну, наконец-то, вы пришли. А то мы заждались уже.

Мишка искренне расцвел в улыбке, снимая перед гостем котелок:

— Борис Рубинович, ну я же обещал! Я не мог не придти. Потому вот он я собственной персоной и вот моя супруга. А это мой компаньон с невестой, прошу нас любить и жаловать.

— О-о, — восторженно пропыхтел хозяин, — рад встрече, очень рад. А вы, я так полагаю, и есть тот самый господин Рыбалко? Очень о вас наслышан, очень.

Я поздоровался с ним за руку.

— Александров Борис Рубинович, — важно представился он. — Купец первой гильдии, владею наравне с братом фирмой по оптовой продаже драгоценных камней и металлов. «Братья Александровы» — может, слышали?

— Сожалею, но не приходилось, — признался я.

— Ну и не страшно, да вы проходите, не стесняйтесь. Я вас сейчас со всеми познакомлю.

В большой многокомнатной квартире находилось около двух десятков человек. Сначала господин Александров представил нас приветливым гостям, а затем познакомил со своей супругой Анной, одного с ним возраста, своим братом Александром. Потом по очереди представил своих взрослых детей — старшего сына Шалома с супругой Итта-Идой, второго сына Нухима с супругой Гиндой. Затем он представил семью брата Александра — его жену Фрейду и их сына Моисея около двадцати лет. Ну а затем, пошли и остальные приглашенные гости — пара партнеров по бизнесу с супругами, да пара чиновников. У меня возникло ощущение, что целью этого визита были мои смотрины. Хозяин дома и приглашенные гости оценивали меня, присматривались. Только я пока не понял — зачем.

Вечер у нас прошел весело. Мы пили шампанское, пели песни, до коликов в животе играли в веселые фанты и рассказывали анекдоты. Я узнал много «новых», некоторые мне показались особо смешными. Сам рассказал кое-что из того что знал — народ оценил остроумие, захвалил меня до смущения. Потом обсудили последние столичные новости. Мишка на вечеринке был как рыба в воде, с каждым он находил, чем перекинуться словечком, с каждым мог пошутить. Я так не умел и потому чувствовал себя несколько неловко. Весь вечер я ловил на себе заинтересованные взгляды партнеров по бизнесу Александрова и чувствовал их желание со мной пообщаться наедине. Два человека, один из которых уже почти старик, а другой вдвое его младше, медленно нарезали круги вокруг меня, выгадывая момент, чтобы оттеснить меня в соседнюю комнату. И наконец, настал момент, когда им это удалось. Борис Рубинович веселыми разговорами увел от меня Марину, подобрал к ней ключик и, передав ее супруге, попросил показать последние журналы французской моды. Из самого Парижа! И Марина, завиляв хвостиком, побежала за лакомой приманкой. Моя суфражистка оказалась падка на новые шмотки.

И вот два солидных господина, подкатили ко мне с предложением:

— Пойдемте, покурим, дорогой Василий Иванович. А то при женщинах дымить не охота.

Я согласился. Мы прошли в соседнюю комнату, господа достали каждый по сигаре, предложили мне одну и с наслаждением задымили. Я приоткрыл форточку.

— М-да, вот так живешь на свете и не знаешь, когда встретишь знаменитого человека, — сказал один из них, тот, что был повыше и постарше, с осунувшимся лицом. Павел Яковлевич, кажется, так его звали. Фамилию не запомнил. Имеет склады с каменным углем, коксом, кирпичом и чугуном. Торгует при порте оптом.

— Это вы про меня? — удивился я. — Да бросьте, какая же я знаменитость.

— Ну как же, в газетах про вас пишут, да и у народа вы на слуху. Про вашу историю с покушением все наслышаны.

— Да-да, крайне мерзкий поступок совершил господин Баринцев, — поддакнул второй. Этого я запомнил — Цветков Петр Платонович. Чуть постарше меня. Занимался покупкой и продажей ценных бумаг. — Я понимаю, у вас с ним вышел какой-то личный конфликт. В жизни, конечно, всяко бывает. Бывает, что и в морду дать просто необходимо, но убивать человека это уже просто сверх глупости. Или отчаяния. Скажите честно, Василий Иванович, на какой почве вы повздорили? А то в газете такого понаписали, что простому читателю сложно разобраться, где есть правда, а где вымысел.

Я тяжело вздохнул. Не хотелось опять вспоминать эту нехорошую историю, где моя вспыльчивость сыграла со мной злую шутку. Но, собравшись, искренне ответил:

— Господин Баринцев приходил ко мне с требованием, чтобы я перестал заигрывать с рабочими. Поставил мне ультиматум — или рабочие на моем заводе работают как все или…

— Или?

— Или он мне пообещал «сладкую» жизнь. Ну, я и тряханул его за ворот и выгнал вон. Вот и вся история.

Мужчины переглянулись.

— И это все?

— Все, — честно ответил я.

Павел Яковлевич задумчиво затянулся сигарой.

— Если это действительно так, — произнес он, выпустив клубы дыма, — то господин Баринцев меня разочаровал. Я был о нем другого мнения.

— Вы разве знакомы? — удивился я.

— Слегка, — уклончиво ответил он. — Встречался с ним у знакомого в гостях. Да уголек его заводу продавал. А скажите нам откровенно, Василий Иванович, а зачем вы на самом деле заигрываете со своими рабочими? Вот нам, людям с солидным капиталом, которые дают работу десяткам людей, крайне интересна ваша точка зрения. С какой целью вы сократили людям рабочее время? Это же просто невыгодно.

Я снова вздохнул. Этим господам действительно будет непросто объяснить наше с Мишкой решение. У них все мировоззрение сводится к двум крайностям — выгодно-невыгодно. И сокращенный рабочий день на самом деле прибыли нам не приносит. Да, лояльность рабочих у нас на запредельной высоте. Да, благодаря меньшей усталости существенно снизился уровень травматизма и незначительно увеличилась выработка на единицу времени. Но на этом все плюсы заканчивались. И все убытки мы были вынуждены покрыть внедрением механизации, что сожрало значительную часть средств. Отсюда и меньшее количество работников на нашем заводе, а значит меньший ФОТ, и больший вал продукции и ее лучшее качество. И вследствие этого нам прямая выгода. Это-то я и попробовал объяснить своим собеседникам.

Надо отдать им должное, они честно меня пытались понять. Долго слушали мои разъяснения, задавали уточняющие вопросы. Вроде бы мой ответ их удовлетворил. Они наполнили свежие бокалы шампанским, чокнулись со мной за мое новое мировоззрение и, осушив до дна, спросили:

— Скажите, Василий Иванович, а что, по вашему мнению, нужно сделать в Империи, чтобы недовольство рабочих не выливалось во вредные для всех стачки?

Мне ответ был очевиден:

— Надо снизить недовольство рабочих.

— Это-то понятно, — махнул рукой Павел Яковлевич. — Но что для этого надо сделать? Ваш вариант, конечно, хорош, но, черт возьми, он очень дорог. А как можно добиться такого же эффекта без значительных денежных вливаний? Или, например, у меня… Постоянно идет загрузки складов и разгрузка. Как мне внедрить механизацию на моих складах? Я думаю, что это просто невозможно и потому ваш вариант для меня не подходит.

— Ну-у, — протянул я задумчиво, — вопросики у вас. Это, пожалуй, лучше всего спросить у самих рабочих. Хотя все и так знают что им надо — высокой зарплаты, человеческих условий работы и чтобы относились к ним не как к рабам. Понятно, что интересы рабочих и наши с вами интересы в этой плоскости входят в прямой конфликт. Вы хотите одно, а рабочие хотят прямо противоположное. И вам тут не договориться по-хорошему. Отсюда и стачки. На мой взгляд, лучшим бы выходом было бы со стороны царя узаконить профессиональные союзы. Сделать так, чтобы рабочие могли законным путем отстаивать свои права, но при этом не доводили дело до крайности. Это все же лучше, чем стачки и восстания. По моему мнению, нынешние работодатели слишком уж многое могут себе позволить в отношении простого человека. И продолжительность рабочего времени устанавливают кто как хочет, и рабочего держат в черном теле, и штрафуют людей за любые незначительные проступки. Даже в ватерклозете лишнюю минуту посидеть не дают — штрафуют беспощадно. И аргумент у них против недовольных всегда один — не нравится — увольняйся.

Оба моих собеседников переглянулись.

— Не слишком ли радикально вы мыслите, уважаемый Василий Иванович? — спросил после некоторой паузы Цветков.

— К моему большому сожалению — нет, — твердо ответил я. — Была б моя воля, я бы еще и оплачиваемые отпуска бы ввел для рабочих и выплаты по среднему при болезни.

— Ну, это уж слишком. Эдак рабочие нам на шею сядут, свесят ножки и будут нас погонять. Может им еще и прибыль отдавать? И разрешения у них спрашивать на каждую производственную необходимость?

— Увы, но выхода у нас с вами другого не остается. Если мы сейчас не пойдем на встречу рабочим, не удовлетворим их хотя бы минимальные требование, то завтра они устроят стачку. Но не простую стачку, а такую, что вы потом локти кусать будете от отчаяния.

— Не в первый раз, — ответил Цветков. — Разгоняли их раньше, разгонят и потом.

— Это да, — согласился я. — Крови еще немало прольется, помяните мои слова. Я что по вашим складам… То я бы попробовал применить ленточные конвейера, бульдозера и фронтальные и вилочные погрузчики. Даже простые рохли вам могут помочь. Дорого, конечно, это удовольствие, но куда деваться…

— Это что ж за механизмы такие? — заинтересовался Павел Яковлевич.

Пришлось мне выкладывать общее описание приведенных агрегатов. А сам для себя поставил галочку, чтобы обсудить с Мишкой этот вопрос. Сможем ли сейчас потянуть это направление или же лучше подождать?

Вообще странным получался наш разговор. Двое моих собеседников никоим образом в своей жизни не касались заводских проблем. У Павла Яковлевича были лишь склады и занимался он оптовой торговлей, у Петра Платоновича и того проще — контора по скупке ценных бумаг. И никто из них никогда не касался рабочих проблем. Откуда им было знать, что на самом деле требуют рабочие небольшой фабрики? Это мне, выходцу из другой эпохи, было видно, чего людям здесь не хватает, но не им. Для них в порядке вещей нынешнее положению людей и ничего они менять не желали. И потому спорили сейчас со мной. Складывалось ощущение, что они что-то недоговаривают, не выкладывают свои фишки на стол. А наоборот, вытягивают из меня все что можно, выспрашивают о моем мнении. И поняв это, я сбавил свой пыл. И они, видя, что наш разговор затухает, попробовали поднять новую тему.

— А тогда, дорогой Василий Иванович, скажите, что вы думаете об эсдеках? Вы знакомы с их лозунгами?

Ну, все, пошел разговор о политике. А это верный признак, что господа уже подшофе. У меня и у самого был легкий хмель в голове. И потому, честно сознавшись, что об их лозунгах я имел лишь посредственное представление, позволил своим собеседникам высказаться. И они меня с вдохновением просветили. Говорили мы долго, спорили, пытались доказать свою правоту. Они с пылом убеждали меня в необходимости поддержания капиталиста, как основную опору государства, я же, в чем-то с ними соглашаясь, но как всегда, делал упор на рабочих и крестьян. Крестьяне в эту эпоху были словно соседним государством, со своим уставом, населением и менталитетом. И жили они крайне бедно. И было их числом в несколько раз больше чем всего остального населения, и потому их энергия разрушения была намного сильнее. И споря со своими собеседниками, я понял, что напрасно обходил их вниманием. Я об их жизни-то толком и не знал. Из знаний будущего вынес только понятие об «общине», «чересполосице», «выкупных платежах» и постоянной нужде. Надо бы на досуге получше вникнуть в эту тему и попробовать предложить крестьянам что-то такое, из-за чего они будут готовы идти за нашей будущей партией.

Так мы и проговорили весь вечер. Уговорили несколько бутылок шампанского, скурили полкоробки сигар и уже далеко за полночь расстались лучшими друзьями. Господин Бекель, тот который Павел Яковлевич, нарезался шампанским до такой степени, что пришлось его выводить под ручки и затаскивать в экипаж. Он пьяно и громко кричал, размахивал руками и пытался меня облобызать, под смешки моей будущей супруги. А когда он, насильно посаженный в пролетку, уехал, Петр Платонович, извинившись перед гостями, пояснил:

— У Павла Яковлевича всегда была проблема с алкоголем. Чуть выпьет и хмелеет. Но сегодня он на удивление хорошо держался.

Опершись на трость и вдохнув ночной питерский воздух, я поинтересовался:

— Надеюсь, у него завтра не будет болеть голова?

— Еще как будет. Весь день провалятся в постели, Маньку погонит за огуречным рассолом.

Экипаж с невменяемым господином Бекелем завернул за угол. Цветков проводил его взглядом, а затем обратился ко мне и к вышедшем хозяину дома:

— Ну что ж, пора бы и мне домой. А то уже довольно поздно.

И вежливо раскланявшись со всеми, медленно побрел по едва освещенной улице. Бесстрашный человек, никого не боится. А следом и мы, свистнув ожидающего Петра, отправились по домам.