Анисим Опанасович прожил хорошую жизнь. Долгую.

Родился Анисим в Ворошиловграде. Осенью сорок второго. То есть ещё под оккупацией. Впрочем, под немцами он прожил совсем немного. Не успело ему исполниться и полгода, как немчуру вышибли из города. Ворошиловград пострадал не слишком сильно — боёв в городе, что во время немецкого наступления летом сорок второго, что во время освобождения его уже Советской армией ранней весной сорок третьего, практически не было. Но всё одно жилось людям трудно, голодно — что в войну, что ещё долго после неё… Однако, порода у Анисима оказалась крепкой. Так что к концу седьмого класса он вымахал в здоровенного бугая.

Несмотря на то, что плату за обучение отменили как раз в год, когда он окончил семилетку, в старшие классы Анисим не пошёл, а уехал поступать в Елецкий железнодорожный техникум. Так ему посоветовал его двоюродный дядя — единственный вернувшийся с войны из всей мужской родни. Ни отцу, ни родным дядьям Анисима такой удачи не досталось… Мол, парень ты смышлёный, но оценки у тебя по многим предметам не ахти — вот и неча время тратить. Пора нужную профессию получать. Такую, что завсегда и самого прокормит, и семью. А железнодорожник — таковая и есть. Куда стране без железных дорог-то? Ну а коли всё ж-таки надумаешь в институт поступать, хотя бы и на заочный — так после техникума всяко легче будет… Парень подумал-подумал — да и согласился. Тем более, что с оценками, и правда, не очень было. Не со всеми. Например, историю он очень любил и по ней был почти отличником. Да и в математике с физикой был твёрдым хорошистом. Как и в химии. Пение ещё любил. Даже научился на гитаре бренчать. Да-да те самые три блатных аккорда. И рисование тоже. Отчего и с черчением у него так же было всё в порядке. А вот с литературой, биологией и всякими иными предметами типа астрономии так и не сложилось. Едва тройки вытягивал…

После окончания техникума Анисима распределили домой — на Ворошиловградский паровозостроительный. То есть, вернее, нынче он стал тепловозостроительным. С пятьдесят шестого года на заводе начали собирать харьковские тепловозы ТЭЗ. Но свежеиспечённого выпускника Елецкого железнодорожного техникума распределили на ремонтный участок, на котором в основном ремонтировались именно паровозы. Как относительно новые — «Лебедянки» (серии Л), местного выпуска, так и более старые, довоенные — ФД-шки («Феликс Дзержинский»), ИС-ы («Иосиф Сталин»), которых на железных дорогах страны было ещё очень много, а так же брянские «Букашки» (серия Б), «Эрки», как нашего, так и польского, венгерского, чешского и румынского производства, ну и уж совсем старенькие «Овечки» (серии Ов).

В шестидесятом его призвали в армию. Сотрудник военкомата, просмотрев его документы, усмехнулся чему-то и, бросив парню:

— Сиди и никуда не уходи, — куда-то ушёл. Вернулся он через десять минут с каким-то грузным старшиной-сверхсрочником.

— Вот, Никодим Евграфыч — точно по твоему профилю.

Старшина просмотрел его документы, задал несколько вопросов, после чего удовлетворённо кивнул:

— Пойдёт! — так Анисим и попал служить на базу железнодорожного резерва, расположенную в Шумково, что в Пермском крае.

Служба началась… с драки. Деды здесь были дико оборзевшие. Ну, так место было такое — подразделения только ремонтные и снабжения, срочников мало, учебка — чисто формальная, потому что располагается здесь же и народу в ней дай бог пару дюжин. Причём, доступ в «учебный пункт» имели все призыва — от первого до третьего года службы. Так что на драку Анисим нарвался в первый же вечер… После чего Резо Габриадзе, лидер грузинского землячества, утирая юшку, угрожающе заявил ему:

— Нэ жить тэбе, хахоль! Зарежем!

— Я русский, — сплевывая кровь из разбитой губы, огрызнулся Анисим.

После этого его пытались «научить» ещё три раза. До того момента, как Габриадзе не вылетел из «хлеборезов», а потом и вообще не «зачморился», с утра, спросонья надев обоссанные галифе. И как он потом ни орал и ни убеждал остальных, что это не он… это не его… и вообще… всё это ему никак не помогло. «Пацанские» законы, по которым жили деды, такие: подставился — получай по полной!

От Анисима эти «операции» потребовали немалой сноровки и долгой подготовки, но зато привели к тому, что единая шайка его врагов рассыпалась, и остаток первого года службы он дослужил относительно спокойно. А потом недоброжелатели ушли «на дембель», а на базе появились очередные новички. Так что от него отстали окончательно.

В остальном служба оказалась скучноватой. Из кипящей движухи ремонтного участка парень попал в дремотную снулость базы хранения. Хранившиеся на базе паровозы приходилось только осматривать да подновлять консервирующую смазку, в качестве которой использовались пушсало и тавот, которые, по большей части, приходилось замешивать самим.^[1] Зато он узнал, что применяемый для изготовления пушечного сала петролатум хорошо помогает против мелких ранок, а также потёртостей и ожогов. Что было очень в тему, потому что в санчасти базы с медикаментами было очень скудно. Местный фельдшер — ефрейтор Гогохия (к недругам Анисима он не принадлежал и на попытки назвать его грузином кривился и цедил: «Я — абхаз!») даже мазь Вишневского сам смешивал. Или, как он это гордо называл — «линимент бальзамический по Вишневскому». Впрочем, ничего особенно сложного в этом не было. Ну, если все компоненты в наличии… Они с ефрейтором даже как-то на спор замутили «дуэль на мешанках». Гогохия нужно было замесить пушсало, а Анисиму этот самый «линимент по Вишневскому». Ничего — справился. Да и чего там справляться-то? Весь состав — дёготь, ксероформ и касторка. Из всего этого Анисим не знал только о втором. Потом в медицинском словаре посмотрел и у соратника по дуэли поспрашивал… Так что получилась боевая ничья, которую они с ефрейтором отметили разбавленным медицинским спиртом из запасов аптеки. После чего ефрейтор угодил на губу. Ну, слабоват он оказался насчёт выпивки. Хотя это было вполне объяснимо: росточку-то в фельдшере было метр с кепкой в прыжке с табуретки, а пить он пытался наравне с Анисимом, которому за размеры приказом по части официально в столовой выдавали по две порции.

К середине службы Анисим наткнулся на странную конструкцию, которая обнаружилась в углу одного из дальних складов.

— А это что такое, Никодим Евграфыч? — поинтересовался он у сверхсрочника, в команде которого прибыл на базу из военкомата. Тот по прибытии сразу взял его под крыло. Понравился ему здоровый, смышлёный, спокойный парень. Так что ежели чего перенести или, там с верхнего стеллажа достать — так лучше и найдёшь. И язык за зубами держать умеет.

— Это-то? Это трактор.

— Трёхколёсный? — удивился Анисим. Старшина усмехнулся.

— И такие тоже были. Ещё до войны в Токмаке, что в Запорожье, выпускали нефтяные трёхколёсные трактора, которые так и назывались — «Запорожец». Только у них заднее колесо одно было, а не как у этого — переднее.

— М-м-м… нефтяные трактора?

— Ну да — аккурат как энтот. У них двигатели на чём хошь горючем работать могут — на нефти, на скипидаре, даже на масляной отработке…

— Чегой-то я о таких тракторах и не слышал никогда.

— Да их у нас и выпустили-то всего несколько сотен. А вот немцы у себя таких много наделали — «Ланц Бульдог», слышал такое название?

— Не-а…

— А фирма в Германии — известная. Говорят, до сих пор такие трактора выпускают…^[2] Когда нашу базу разворачивали — ходили слухи, что нам такие трактора тоже на хранение поставят. Они ж совсем неприхотливые. И чинятся в любой деревенской кузне. Но потом передумали.

— Немецкие или вот такие? — парень кивнул подбородком в сторону ржавого остова.

— Да не — такой вообще только один остался. И, насколько я знаю — его никогда серийно не производили.

Парень окинул его задумчивым взглядом и в его глазах загорелся авантюрный огонёк.

— Никодим Евграфыч, а можно я его починю?

— Зачем тебе это?

— Ну, так интересно же! Тем более, отработки у нас достаточно, так что чем заправить — найдём. Ну и ежели что перевезти надо будет — машину не придётся заказывать…

Старшина задумался. С такой стороны он не думал. А что — лишние неучтённые колёса никогда не помешают.

— Ну, раз так сильно хочешь — давай. Только никаких новых деталей я тебе не дам. Если что надо — вон кузня, вон депо, сам делай.

И Анисим сделал. Так что через два месяца он уже гонял по базе на пыхтящем чуде технике. Ну как гонял — конструкция способна была разогнаться максимум километров до шести в час. Трусцой быстрее… Но собранную на двух мостах от остатков полуторки и с использованием её же кузова тракторную тележку она таскала исправно. И не только по базе. Кому в посёлке дров привезти надо, кому торфа, кому навоза, кому покос окосить прицепной косилкой — конную этот недотрактор вполне тянул… Конечно, исключительно с разрешения Никодима Евграфыча. Но тот, как правило, разрешал. У них тут не колхоз, чай, с трактористом по-свойски за бутылку не договоришься. А хозяйства у людей в посёлке при базе имелись. И довольно обширные. А куда деваться — тут не город, за десятком яиц или бутылкой молока в магазин не сбегаешь. Даже хлеб частенько самим печь приходится… К тому же Анисим всегда делился людской благодарностью. Нет, деньги давали очень редко, а вот яйца, хлеб, колбаску свиную домашнюю, «пальцем пиханную», дичину народ совал. Ну и самогоночку тоже. Но её Анисим в основном отдавал старшине. Не очень он её уважал. Да и пить в части можно только очень аккуратно. Ежели каждый вечер после подобного «калыма» парень напиваться станет — так эту его побочную работу быстро замполит прикроет. А Анисим этого очень не хотел. База-то в глухом лесу стояла — два года перед глазами только лес, военные и паровозы. А тут в люди выбираться начал. Девок увидел. Да и жрачка теперь куда вкуснее была. Вот он и берегся, сразу же отдавая самогонку старшине. А то стоит бутылку в казарму принести — ушлый народ сразу же на выпивку раскрутит. И всё — амба приработку…

Осенью Анисим проводил на дембель своего друга — ефрейтора Гогохия. Они обнялись, после чего абхаз снова начал зазывать его к себе домой. В Абхазию. Причём, не погостить, а насовсем. Жить.

— Приезжай, брат! Жену тебе найдём! У меня сёстры — такие красавицы…

Если откровенно — Анисим серьёзно задумался над этим вариантом. А чего, место благодатное — море, горы, солнце. Всё растёт — груши, мандарины и всякие диковинные фрукты. Да сухую палку воткни — и та через неделю листики выбросит! Опять же железная дорога есть. То есть и где работать найдётся… Но пока это были просто мысли. Потому как служить ему ещё и служить. А вот друг ушёл. То есть не будет у них больше ночных посиделок с чаем (и не только), рассказов, жарких споров… Гогохия так же оказался любителем истории, и они много спорили о разных вещах. Например, о покорении русскими Кавказа, Крымской и Русско-турецкой войнах. На них у Гогохия был довольно оригинальный взгляд, очень сильно отличающийся от той истории, которую им преподавали в школе… Но одним этим их беседы не ограничивались. Абхаз любил химию, потому как призвался с первого курса химического факультета Грузинского политехнического института имени Ленина, в который поступил после медучилища, и знал множество различных баек. Например, он рассказал Анисиму, что анилин, на базе которого немцы создали самую мощную в Европе и мире химическую промышленность, был открыт аж три раза подряд. И только лет через десять после первого открытия какой-то немец установил, что три разных химических соединения, принесших славу своим первооткрывателям — являются одним и тем же веществом.^[3]

После дембеля друга с дополнительным заработком начались проблемы. Потому что пошла движуха на базе. Занимавшие немалую часть линий отстоя «Овечки» и «Букашки» массово пошли под списание, потому что, в связи с активным переходом железных дорог СССР на тепловозную и электровозную тягу, на базу резерва начали поступать куда более новые машины. И под них нужно было освободить площадки хранения. Для чего эти самые «Овечки» и «Букашки» требовалось привести в рабочее состояние и перегнать к месту переплавки. А Анисим, единственный из срочников, имел не только профильное железнодорожное образование, но ещё и опыт ремонта. Вследствие чего его припрягли по полной. Ну а когда с ремонтом было почти закончено, выяснилось, что времени на освобождение площадок осталось очень мало. Потому что перегонные бригады уже гонят на базу паровозы. Вследствие чего из военнослужащих базы в пожарном порядке сформировали несколько паровозных бригад, одну из которых и возглавил ставший уже старослужащим Анисим. Так что о прежних временах скучной службы теперь можно было только вспомнить с ностальгией… Зато удалось покататься по региону и многое повидать — Невьянск, Челяба, Свердловск, Нижний Тагил, Верхняя Пышма, Пермь.

А перед одной из последних поездок в Челябинск Никодим Евграфыч попросил его о помощи в личном деле — когда он будет возвращаться после того как сдаст на переплавку очередной паровоз, то пусть заглянет в посёлок Лесной, который располагался всего в восьми десятках километров от города, в Кунашакском районе, и передаст гостинец его свояку. А также заберёт у него гостинец уже для него самого. Ну, парень и пообещал. Чего ж не помочь хорошему человеку. Тем более и ехать недалеко. Ну, по местным меркам.

Когда крепкий и высокий старший сержант, в слегка выцветшей, но аккуратной форме стукнув пару раз для порядка в калитку, зашёл на чистый, ухоженный двор дома, который ему указали соседи, то его сердце пропустило удар. Потому что в ответ на его:

— Здоровы будете, хозяева! — с грядки поднялась крепкая, стройная деваха с толстой, в руку толщиной, косой и-и-и… буквально пудовыми гирями за пазухой. Утерев пот со лба запястьем измазанной в земле руки, она сверкнула задорной, белозубой улыбкой, полыхнула яркими синими очами и ответствовала:

— И тебе здоровьичка, гость дорогой. Зачем пришёл? Кого надобно? Али свататься собрался?

Анисим замер, поражённый в самое сердце. Уж больно девка была хороша. И на лицо, и на фигуру, и бойкая — за словом в карман не лезет… Ну как в такую не влюбиться?

— Я не… я к Гавриле Петровичу, — мгновенно осипшим голосом произнёс он. — От свояка его — Никодима Евграфыча. С гостинцем…

— От дядьки Никодима, значит? Ну, тогда прошу в дом. Тятя только через час появится. Так что отдохни с дороги. Молочка парного испей… — и девка, развернувшись, величаво двинулась в сторону чистого, отскоблённого до белого дерева крыльца, на ходу выпрастывая подол, который подоткнула, чтобы не цеплялся за сорняки и не мешал полоть. А Анисим побрёл за ней будто привязанный, ошалело пялясь на скульптурно вылепленные голые ножки, которые, правда, довольно быстро скрылись под выпущенным подолом.

Вечером, лёжа на сеновале, на котором ему постелили, Анисим понял, что пропал. Запала ему в душу эта девчонка. Её звали Марьяна, и она училась в ветеринарном училище. А отец её так же был сверхсрочником. Только служил не на базе железнодорожного резерва, а на окружных военных складах, расположенных поблизости. А ещё он был знатным охотником. Ну так всю войну снайпером отвоевал… Причём, побывал и в тех местах где его батя погиб. Хотя на фронте они не встречались… Анисима он принял хорошо, и обстоятельно расспросил. Кто, откуда, какую профессию имеет, что о делах в стране и мире думает? А то ишь как маоисты раздухарились! Да и на перевороты всякие год богатый — в Ираке, в Сирии, в Эквадоре, в Гватемале, в энтом, прости господи, как его… а-а-а — Того, опять же в начале года был. А год-то ещё не кончился!

А когда на следующий день Анисим, получив посылочку для старшины, прощался у калитки Марьяной, которая, вроде как, опять полола грядки, а увидев его, подошла проводить гостя, та, внезапно, прянула поближе и, запунцовев, клюнула его в щёку губами. После чего умчалась в дом. А парень на деревянных ногах отправился на станцию, где его обещались подсадить на проходящий мимо товарняк…

С Марьяной всё сложилось. Не только она поразила его в самое сердце — высокий, статный, крепкий сержант в лихо заломленной пилотке тоже с первого взгляда запал девушке в душу. Так что уже следующей весной они сыграли свадьбу… Хотя за своё счастье побороться пришлось. Потому как Марьяна считалась завидной невестой, поэтому ухажёры у неё в посёлке были. И немало. Поэтому Анисиму пришлось припомнить начало службы и всё время до свадьбы вести, так сказать, диверсионную работу «выбивая» противников по одному. Нет, до смертоубийства дело, слава богу, не дошло. Просто один из ухажёров вляпался в нехорошую историю с воровством досок с лесопилки… чем он спокойно занимался всё то время, что на ней работал, и никто этого не замечал. А вот сейчас — заметили. Так что от «уголовки» ему удалось открутиться еле-еле. А из посёлка вообще уехать куда подальше… А второй, который служил водителем директора леспромхоза, возвращаясь ночью домой с блядок, с пьяных глаз наехал на валяющуюся на дороге колоду, которая неизвестно как туда попала, и разбил директорскую машину. Ну а кто его заставлял так напиваться за рулём?

Вот так Анисим и оказался после дембеля не в Абхазии, а в посёлке Лесной в восьми десятках километров от Челябинска.

На свадьбу тесть подарил молодой семье граммофон с двумя десятками пластинок из шеллака, которые привёз трофеями из Германии. Правда, все они были на немецком языке, но мелодии на них были славные. После свадьбы местная молодежь частенько собиралась у них в доме, чтобы потанцевать под эти пластинки. Ну а мать отписала дочери швейную машинку «Зингер» с ножным приводом. Ещё дореволюционную. На тяжеленой чугунной станине. Потому что ей муж подарил более современную, подольскую, намного более лёгкую… «Зингер» купили ещё для прабабушки Марьяны, но ее конструкция оказалась абсолютно неубиваемой. Практически любую проблему можно было устранить, просто разобрав её и почистив.

С работой тоже всё устроилось. Тесть позвал к себе, на военные склады.

— Парень ты надёжный, рукастый, свояк мне всё про тебя рассказал. Характеристики, опять же, хорошие. Комсомолец. Так что ежели я ещё словечко замолвлю — тебя возьмут. А такой работы в наших краях днём с огнём не сыщешь. К тому же и для хозяйства полезно. На складах каждый год много всякого списывается — так что и на обустройство есть, что откуда взять… — ну Анисим и решил не искать добра от добра.

Потихоньку поставили дом, хозяйство — завели коровку, свиней, кур, кроликов. Марьяна оказалась хорошей хозяйкой — всё у неё в руках горело, любое дело спорилось… Анисим же, под влиянием тестя, пристрастился к охоте. Завёл собак, ружьишко. Да не одно — кроме «тулки» с помощью тестя прикупил для сего дела списанную с военных складов «берданку». Их начали продавать охотникам ещё до революции… Чуть погодя на пару с тестем поставили пасеку. Так что деньги водились. Одного мяса и птицы в заготконтору сдавали почитай на тысячу рубликов новыми, при том, что ни себя, ни друзей-соседей-сродственников ни разу не обделяли. А таковых было много. У Марьяны только родных братьев и сестёр ещё четверо было. И трое из них жили в городе, где, понятное дело, нормального хозяйства не заведёшь. Но всем хватало… Плюс яйца. Плюс шкурки. Плюс мёд. Да и на дикоросах Марьяна с подружками тоже неплохо зарабатывала. Ну и зарплату не на пустоту пускали, а на хозяйство. Так что дом вскоре обзавёлся железной крышей, а возле крыльца встал купленный, опять же с помощью Гаврилы Петровича, почти новый, с хранения, «Газ-69». А там и детки пошли.

Старшая родилась легко. И была спокойной. А вот вторую не уберегли… Что там у неё было — Анисим до конца и не понял… какое-то непрохождение, только Марьяна вернулась из роддома чёрной от горя. И почти два месяца отходила от всего произошедшего. Анисим крутился как белка в колесе, успевая и на службе, и на огороде, и в хлеву, и с кролями, а всё одно ежели бы не помощь тёщи — не справился. Но и так упахался до того, что стал подумывать о том, чтобы продать корову и кроликов. На них больше всего времени уходило… Но потом Марьяна оправилась и снова взяла хозяйство в свои крепкие ручки. И всё пошло по-старому. За исключением того, что на её лбу навсегда поселилась горькая складка.

На очередного ребёнка они решились только через три года. И на этот раз всё прошло нормально. В положенный срок родилась крепенькая девочка, в отличие от сестры оказавшаяся весьма горластенькой.

Весной шестьдесят девятого их подняли «в ружьё». Как выяснилось, советские войска вступили в вооружённый конфликт с китайцами на острове Даманский, который вполне мог перерасти в полноценную войну. Так что сверху поступила команда срочно готовить развёртывание частей и соединений по мобилизационному плану… В напряжении прошли вся весна и большая часть лета. Мобилизация, слава богу, так и не началась, но упахались все по полной. Не говоря уж о том, что на своих складах пришлось перекидать в вагоны вооружения, снаряжения и боеприпасов на несколько эшелонов, в мае сверху спустили распоряжение откомандировать помощь на дальневосточные склады. Анисим из сверхсрочников был самым молодым и здоровым — ему и выпало ехать.

Из командировки Анисим вернулся младшим лейтенантом. И не то чтобы чем-то по своему непосредственному направлению отличился, просто в районе тех складов, к которым прикомандировали его группу, располагались две зоны, с одной из которых ушла на рывок группа рецидивистов. Да не просто ушла, а напала на караул и завладела оружием. А потом подошла к периметру складов и расстреляла из захваченного автомата патруль, прихватив на этом ещё парочку автоматов. Вот когда формировали поисковую группу — он и вызвался помочь. Охотник же, чай… хоть и местность не знает — но на подхвате всяко лучше кого другого будет. По лесу ведь ходить — не то, что по улице, даже и деревенской: не так ногу поставишь и всё — вывих! А это, считай — конец поиску. Ну, куда по тайге с травмированным?

Зеков они нагнали. И захватили. Не всех. Двоих пришлось кончить на месте. Потому что они начали поливать солдат и Анисима с местным проводником из двух стволов. Ну и сам парень без «подарка» от сволочей не остался. Прилетело в ногу. Хорошо еще, что в мякоть. Так что к моменту отъезда домой он уже вполне передвигался на своих двоих… И вот когда он в госпитале отлёживался — ему и прилетели младлейские звёзды на погоны. Потому что в госпитале внезапно появился командующий Дальневосточным военным округом генерал-полковник Толубко. Вообще-то он прибыл навестить бойцов, раненых на острове Даманский, но зашёл и в их палату. А когда узнал, что Анисим — его земляк, то есть тоже с советской Украины, расчувствовался и одарил парня офицерским званием. Мол — молодец! Не какая-то там тыловая крыса, а настоящий боец — быть тебе офицером! Но Анисиму это принесло только головную боль. Уезжать из Лесного он никуда не собирался, а на прежней должности ему теперь находиться нельзя. Она ж для сверхсрочника, а не для офицера! Да и выслуга уже подходила. Он осенью должен был получить два своих сверхсрочных оклада… которых теперь ему не видать как своих ушей. Плюс и в зарплате явно должен потерять. Ну, учитывая все доплаты… Так что удружил ему генерал-полковник прямо скажем не по-детски!

Но был во всём этом и положительный момент. Жена, когда узнала, что он словил пулю, сначала отходила его полотенцем, но зато вечером они так жарко «здоровкались» в постели, что она в ту же ночь понесла. Анисим давно мечтал о сыне, но у них новый ребёнок как-то всё не получался и не получался. А тут вишь как — раз и готово!

Парень вышел на загляденье — крупный, солидный, в больнице его даже обозвали «Председателем». Ну, дык четыре с половиной кило — не шутка! Сестрёнки всё время паслись у колыбельки, то подсовывая младенцу бутылочку с водой, то втыкая в рот выплюнутую пустышку, а когда малой начинал хныкать — неслись к матери с криком:

— Мама, он опять обкакался!

Со службой также всё сложилось — лучше не придумаешь. Через пару месяцев после возвращения Анисима из командировки ушёл на пенсию начальник отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов, и начальник складов тут же предложил эту должность новоиспечённому офицеру. Тайком перекрестясь от свалившейся удачи. В эту глушь начальство, как правило, отсылало самых ярых залётчиков, от которых нормальной работы ждать было бессмысленно. Так что склады держались в основном на сверхсрочниках. А тут такой подарок — готовый начальник отдела, который ещё и будет держатся за место. Потолок звания на этой должности — майор, так что о том, где искать должность для повышения, у него следующие лет десять голова болеть не будет. Ну а как оно там дальше повернётся — уже новый начальник складов думать будет. Потому что старый к тому моменту уже давно будет на пенсии.

Так и продолжалась жизнь. Старшая окончила школу и уехала в Свердловск поступать в институт. Поступить не поступила, но так там и осталась. Устроилась работать на Уралмаш. Там и мужа себе нашла. Средняя пошла по стопам старшей. То есть так же после школы поехала поступать в институт. В Пермь. И тоже по первости не поступила. Ну, дык школа-то у них в посёлке какая была? Из учителей половина без образования — жёны офицеров да сверхсрочников, да и тех некомплект. Часто бывало, что английский вел физкультурник, физику — математичка, а литературу — учительница химии… Но, в отличие от старшей — не сдалась, и на третий год смогла-таки осилить планку и стать студенткой Пермского медицинского института.

Марьяну пригласили ветеринаром на недавно открытую звероферму, занимавшуюся разведением соболя, что благотворно сказалось на заработке. Так что помогать дочерям было чем. Старшей даже удалось прикупить кооперативную квартиру. Правда пришлось раздать немало взяток, но с этим справилась женская половина. Причём, самой ушлой оказалась средняя. Они вместе с мамой выдвинулись в Свердловск, оставив хозяйство на папку, где всё и провернули. После чего Анисим заявил, что с такой ловкостью ей в торговлю надобно было идти, а не в медицину. На что та заявила, что ловкий человек где угодно своё не упустит.

Сынок после школы решил пойти по стопам отца. Ну, относительно… Погоны-то он надел, но морские. Уехал в Ленинград поступать в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. Анисим, к тому моменту доросший до капитана, хотел сопроводить сына — но тот оказался наотрез. Сам большой… Он вообще рос самостоятельным парнишкой. С пяти лет уже помогал маме в курятнике и на огороде, с десяти полностью взял на себя уход за кролями, а в тринадцать взял первого зайца из «малопульки» — малокалиберной винтовки Тульского завода. Анисим прикупил её в семидесятом для охоты боровую и мелкую дичь. Ну и чтобы сына потихоньку приобщать к охоте. А как позже выяснилось — не только его. Средняя тоже поучаствовала. Ну, дык она с детства была шебутной. Скорее пацанкой, чем девочкой… хотя, повзрослев, расцвела. Обе девки красотой и статью в мать пошли. Ну а сынок — в отца. Такой же бугай вымахал.

Младшенький сестринскую традицию сломал — поступил с первого раза. Анисим с женой даже сумели съездить к нему на присягу. Среднюю дочь на хозяйство вызвали и поехали. Так она им наказала сразу не возвращаться, а минимум недельку в Ленинграде провести. По музеям походить, по дворцам разным. А о хозяйстве не думать. Она — справится… Ну они так и поступили.

Ленинград произвёл на Анисима неизгладимое впечатление. Даже мыслишка появилась сюда перебраться. Но как появилась — так и ушла. Ну, куда хозяйство денешь? К тому же здесь, в посёлке он — уважаемая величина. Офицер, начальник отдела, дом — полная чаша, машина… А кем он в Ленинграде будет? Одним из тысяч майоров? К тому же тут ещё умудриться попасть служить в сам Ленинград надо. Скорее всего, если переводом идти, его снова на какие-нибудь лесные склады законопатят. Всей и разницы, что тут восемьдесят километров до Челябы, а там столько же до Ленинграда будет. Да — сын рядом. Но это пока учится. А куда потом попадёт — бог знает. Зато дочки, наоборот — через полстраны. Так что об этой мысли он жене даже не заикнулся.

Горбачёвская «катастройка» по ним особенно не ударила. Жили-то, почитай, своим хозяйством. В магазине скуднее стало — начали своё масло и майонез делать, а хлеб — выпекать. Марьяна ещё в родительском доме наловчилась. Ну, хозяйство ещё расширили. Анисиму даже пришлось кое-какие книги по агрономии почитать. И выучить слова «доломит» и «кизельгур». Про последний, кстати, он прочитал, что на его основе динамит делают. Вот поди ж ты какие дела — а он его в землю закапывает, чтобы родила лучше, да коровам со свиньями и кролям в корм добавляет, чтобы болели меньше! Но — справились… Детям — да, им помогать пришлось куда больше. Почитай каждую неделю кому-то сумки с продуктами пришлось отвозить. То есть старшая чаще всего сама приезжала. Ну, дык ей ближе всего было. А вот среднюю и младшего они с Марьяной поделили. В Ленинград чаще всего мотался Анисим, а в Пермь — Марьяна. До того момента как её однажды в поезде не ограбили, забрав не только все сумки с продуктами, но и все деньги. После этого Анисим все доставки взял на себя, наказав и старшей доче сидеть на месте и не дёргаться. Мол — и безопаснее, и "внуков хоть повидаю"…

Хотя ближе всего они сошлись с внуком от средней. И когда дедушка приезжал в Пермь, они с ним частенько ходили вдвоём гулять, однажды добредя до местной «царь-пушки» — крупнокалиберного орудия производства Мотовилихинских заводов, изготовленного по технологии американского инженера Родмана. Анисим, по профилю деятельности, на Мотовилихинских заводах бывал не раз — чай отдел артиллерийского вооружения и боеприпасов возглавлял, поэтому ему про эту «царь-пушку» уже рассказали. Вот он и поделился рассказанным с внуком…

— Пушка эта, Стёпка, по-хитрому сделана. Когда её делали, хорошего металла для пушек лить ещё не умели, поэтому она и такой формы. Как бутылка — видишь? Там, где пороховой заряд закладывают — всё очень толсто, потому что когда порох поджигают, он очень сильно на стенки ствола давит. Пока снаряд не сдвинет и себе место для горения от этого не увеличит… Поэтому, чем дальше снаряд по стволу пройдёт — тем меньше пороховые газы на стенки ствола давят. Вот потому у этой пушки чем ближе к дулу, тем стенки ствола тоньше. Вот так и получилась такая форма — бутылка… А ещё её отливали особым образом. Сразу после отливки в ствол трубу вставили, в которую запустили холодную воду.

— А зачем?

— Для крепкости. Наружные слои металла при этом охлаждаются медленнее внутренних, и как бы обжимают внутренние стенки ствольного канала. Отчего орудие куда прочнее выходит.

— Деда, а почему сейчас так пушки не делают?

— Как так?

— Ну как бутылки. У меня картинки про войну есть — так там у пушек совсем не такие стволы.

— Совсем как бутылки — да, не делают. Но если присмотреться, то можно заметить, что даже у современных пушек та часть, которая ближе к казённой, ну то есть той куда снаряд и гильзу с порохом вставляют — всё одно толще той, которая ближе к дулу. Просто это не так явно выражено. Ну, так и металл нынче куда крепче, чем тогда умели делать. Эвон, посмотри, какая у этой пушки толщина ствола даже у дульного среза. В твою ладонь почитай. А у тех, что сейчас — палец, много два. А ведь они гораздо мощнее этой.

Внук посмотрел на него с уважением.

— Деда, а ты всё-всё-всё на свете знаешь?

— Да уж куда мне… — рассмеялся Анисим…

После развала Союза начались сокращения. Вернее, они начались раньше, ещё при «Горбаче», но их тихий мирок особенно не затронули. На складах и так некомплект был. После Горбачёвских реформ все в «бизнес» ударились, так что набирать сверхсрочников и прапорщиков стало куда сложнее. На дикоросах и грибах куда больше заработать можно было. А на «левых» рубках — так и вообще… Ну, а офицеры-тыловики по-прежнему ехали в эту лесную глушь с не слишком большой охотой. В более населённых местах такие возможности для «бизнеса» открывались, что оторопь брала! А здесь что делать — лапу сосать на голом окладе? Так что те сокращения закрыли просто «порезав» в штате должности, по которым и так были пустые вакансии. А вот когда Союз рухнул — всё и началось. Причём, сокращения ещё были не самой большой проблемой. Просто «большой дерибан», начавшийся ещё с момента принятия решения о выводе ГСВГ из бывшей ГДР, наконец-то докатился и до их глуши. А что? — склады-то были богатые, много чего «прихватизировать» можно было. Просто до них до этого руки не доходили. Ну не то чтобы совсем… но сейчас пришло время заняться ими по полной. Вот и стали стариков на пенсию выдавливать, а взамен в их кабинетах появились и принялись по-хозяйски обустраиваться молодые, мордатые капитаны и майоры с вороватым взглядом. Такие, которых раньше никаким калачом в эту глушь было не заманить. А сейчас набежали…

На пенсию Анисим вышел сразу, как предложили. И с радостью. Увы, на майорскую зарплату с дико взлетевшими ценами уже стало никак не прожить, а так нагло воровать, как нынче требовалось — он не привык. Коробило его… Так что возможности полностью сосредоточиться на хозяйстве он только обрадовался. Тем более, что Марьяна, за время работы на звероферме нахватавшаяся всяких ухваток, предложила ликвидировать кролей и заняться нутриями. А что — мясо не хуже, зато шкурка куда дороже. И кормить есть чем — и своего мяса в достатке, и дичину Анисим по-прежнему с охоты таскал. Хотя совсем уж далеко и надолго он теперь в тайгу не ходил — возраст… Ну а ежели ещё и не шкурки продавать, а те же шапки, воротники или унты с бурками — так и вообще очень солидные прибыль выходила. Так что, спустя некоторое время Анисим освоил и скорняжное ремесло. Что очень помогло пережить тяжёлые девяностые. И не только пережить. Когда, спустя пару лет, кроме нутрий они начали разводить и норок, в семье появилась такая деньга, что удалось помочь с жильём сначала средней, у которой народилась ещё и дочка, а потом и младшенькому. Того после выпуска занесло на Тихоокеанский флот, в Петропавловск-Камчатский. Как он потом шутил: «Из Питера в Питер переехал», потому как на Дальнем востоке Петропавловск-Камчатский так же именовали Питером… Попали они туда в самое трудное время — армия и флот сидели на голодном пайке, так что в бараке, в котором им с женой и сыном выделили комнату, частенько даже света не было. Местная электростанция работала на флотском мазуте, с закупкой и доставкой которого были регулярные перебои. Так что младшенький даже чуть семью не потерял! У жены ото всех этих жизненных неурядиц выкидыш случился — вот она и поставила ему условие, чтобы он вывез их из этого «каменного века». А иначе — развод… Ну он и занялся, в ближайший отпуск отвезя жену с сыном к родителям в Лесной, а сам, заняв у бати денег, отправился обивать пороги в Питере и Москве. В отличие от советского времени в кадровых службах деньги теперь не просто брали беззастенчиво, но ещё и требовали. Мол, нет денег — нет и перевода…

Договориться удалось, так что по возвращении из отпуска сын начал готовиться к возвращению в свою «альма-матер», где ему светила должность преподавателя. Ну а Анисим выдвинулся в «культурную столицу», разузнать насчёт жилья. Потому как хоть Питер — место куда более цивилизованное, нежели Камчатка, мыкаться по съёмным квартирам молодой семье тоже не с руки. С зарплатами-то у военных за это время не намного лучше стало — и так только на самое необходимое будет хватать. А если ещё за съёмную квартиру платить…

Цены в «культурной столице» оказались лишь чуть-чуть менее неподъёмными, чем в столице главной. Но Анисим, покряхтел, подумал, походил и сумел-таки сторговать домишко в пригороде. В Шушарах.

Несмотря, на вроде как, неплохие заработки на норках, денег хватило в обрез. Даже на ремонт ничего не осталось. Но сын и такому был рад — благодарил.

— Ничего, бать — прорвёмся. Что-то подкопим, что-то сам потихоньку сделаю. Главное — есть, где голову приклонить, а остальное — наживём.

А спустя три месяца на их дом в уральском посёлке напали. Пришлые какие-то. Чуть ли не из Питера. Приехали вечером на двух чёрных джипах, с ходу выбили калитку, пристрелили собак и-и-и… Короче, у них были даже автоматы, но против опытного охотника с верной «берданкой», которую он за это время не раз уже перебрал своими руками — и они не помогли. Ну, и соседи вмешались. Здесь у всех в доме не по одному ружью имелось, да и держались местные друг за друга всегда. Если что случилось — всем миром наваливались. Сызмальства знали, что уральская деревня — такое дело. В одиночку не прожить… Так что отбились. А джипы потом в соседнем озерце притопили. В глубоком бочажке. Потому что на милицию ныне никто не надеялся.

Но полностью тихо всё не прошло. Через месяц Анисима арестовали и продержали в СИЗО почти полгода. Всё крутили, вертели, пытались заставить сознаться, что он людей поубивал. Даже пару раз побить в камере попытались. Ну как попытались… побили. Но не так, как хотелось. Потому что, не смотря на года, Анисим по-прежнему был дюже здоров и крепок. Нет, если заточку ему в печень тихонько сунут — так он ничего сделать не сможет и помрёт, но его пытались не убить, а принудить рассказать, куда пришлые бандюки делись. А он стоял на своём — знать не знаю, не было никого. А следы на стенах дома и сарая от пуль — так то мужики с охотничьими стволами баловались… Так ни на что его раскрутить и не удалось. Может поэтому и выпустили.

Когда вышел — начал Марьяне предлагать бросить всё и уехать. Уж больно испугался за нее, когда бандиты напали. Она-то, вот ведь боевая какая — не стала, как он велел в подполе хорониться, а взяла его «тулку» и из заднего окна по бандитам палила. И хоть ни по кому не попала, но, скорее всего, потому и отбиться получилось. Не смогли бандюки до подхода помощи с тылу зайти…

Но жена от переезда напрочь отказалась.

— Ну, куда хозяйство бросим? Так хоть чутка детям помогать получается, а коль хозяйства не будет — в нахлебники пойдём? Так у них и без того ртов эвон сколько. Ещё два кормить скажешь? А на какие деньги? Да и что там, в городе безопасного? Кажин день в телевизоре только и новостей — того убили, того взорвали, того украли да паяльником пытали. А Питер — так вообще самый бандитский город! Эвон, какой про него сериал сняли — ужас просто чего там творится! Да и бандюки-то эти откуда приехали? То-то и оно…

…Умерла она в пандемию. И как эта зараза её зацепила в ихней-то глуши? А с другой стороны, она где-то за неделю до того как заболела к старшей ездила — внуков проведать. Как она сказала — напоследок. Мол, до средней и младшенького уже не доеду — здоровье не то, а вот к старшенькой — осилю. Как чувствовала… После похорон Анисим сел в опустевшем доме и задумался. Несмотря на то, что хозяйство они уже давно сильно уменьшили, отказавшись от коровы и сильно сократив число кур — только чтобы свои яйца были, норок по-прежнему держали. Хотя сам он ничего уже не шил. Толку не было — спрос упал, да и люди теперь хотели непременно фирменного. Со всякими ярлыками. Да и с продажей всё стало куда как сложнее… Так что Анисим теперь ограничился только выделыванием шкурок, которые продавал одному ушлому посреднику, отправлявшему их далее куда-то в Китай. Но по деньгам они были самыми прибыльным. Так что они с Марьяной скрипели, кряхтели, но тянули. Им-то самим уже ничего не надо было, но детям следовало помогать. Их-то самих отцы-матери вырастили, выучили, в люди вывели — нынче их черёд свою кровь тянуть и в люди выводить. Жизнь так устроена… Но в одиночку он хозяйство точно не потянет. И силы не те, и жить в этом доме теперь стало совсем невмоготу. Уж больно всё здесь напоминало об ушедшей жене…

Так что, спустя пару месяцев, Анисим вышел из знакомой калитки, повернулся, пожал руку новому хозяину его усадьбы, да и двинулся тихим шагом в сторону станции.

У старшей он не остался. Пожил месяцок, понял, что сильно напрягает — та по-прежнему жила в той самой кооперативной квартире, которую они справили ей ещё при Горбачёве. Они тогда постарались — хорошую нашли. Двухкомнатную. Просторную… Вот только сейчас в ней кроме дочери с мужем ютилась ещё семья их старшего сына с ребёнком и младшенькая. Средний сынок учился в институте в Челябинске и, вроде как, собирался закрепиться там. Но кардинально это проблему не решало. А те деньги, что они старшенькой передавали все эти годы — как-то разошлись. То на отдых слетали, то машину поменяли на более престижную, опять же старшего за деньги в институте выучили — так всё и утекло как вода сквозь пальцы.

Со средней другое вышло. Та свою ушлость по полной реализовала — открыла частную клинику. Так что деньги у неё были. А вот семьи — нет. С первым мужем она развелась довольно быстро. Потом выскочила замуж второй раз. За какого-то чиновника. Но того вскоре посадили. После чего она развелась уже с ним и решила больше замуж не ходить. Так и жила в своё удовольствие, меняя любовников. Даже сына и дочку, чтобы не мешались и под ногами не путались, отправила учиться в Англию. И отец рядом со своим укоряющим взглядом ей ну совсем не был нужен… Нет, она его не гнала, даже квартиру предлагала купить. На другом конце города. Уговаривала:

— Пап, там такой район — тебе точно понравиться. Лес рядом, пруд, поликлиника новая!

Но Анисим отказался. Сказал к сыну поедет. А на те деньги, которые она собиралась на квартиру ему потратить — предложил сестре помочь. Её старшенькому квартиру купить.

— Сама ж сказала, что это мои деньги, потому что ты те деньги, которые мы тебе отправляли — в раскрутку своей клиники пустила. Вот и потрать их так, как я тебе велю — помоги сестре. А не сделаешь — прокляну, — сурово заявил он средней.

Питер встретил его дождём. И улыбающимся сыном.

— Вот сынок, — неловко пошутил старик, — приехал тебе на шею усесться. Не прогонишь?

— Ну что ты такое говоришь, пап, — возмутился младший, — вы с мамой столько для нас сделали, что мы вам по гроб жизни обязаны. Мой дом — твой дом! К тому же я уже давно мечтал вас с мамой к себе перетянуть. Я тут дом перестроил, так там для вас с мамой своя комната запланирована. Жаль, что не успел…

Дом Анисиму понравился. Он в своём сам и электрику делал, и воду проводил, и септик устанавливал, а также, уже в новом веке, сподобился и водяное отопление сделать. Ну, чтобы Марьяне жизнь облегчить. Не единолично, конечно, где сам не тянул — специалиста звал. Но при этом смотрел за ним внимательно. В деревенский дом специалиста по телефону не вызовешь: если что сломалось — или сам чини, или сиди без тепла и света днями, а то и неделями. А зимы на Урале суровые — дом вымерзает в момент… Так вот: здесь у сына всё по уму было сделано. Ну, в основном. А те огрехи, которые он хозяйственным взглядом приметил — и самому устранить можно. Потихоньку. Инструмент есть, руки помнят — так чего б не заняться?

Следующие несколько лет прошли вполне себе покойно. Средняя дочь отца послушалась — купила для сына старшенькой квартиру в Свердловске. О чём лично перед отцом и отчиталась, приехав в гости к брату вместе с прилетевшим на каникулы Стёпкой.

— Вот пап — как ты и велел, сестре помогла. Не сердись на меня.

— Да я и не сержусь, — расчувствовался Анисим. — И спасибо тебе за доброту. Эх, жаль — мать не видит. Вот бы порадовалась…

А потом они с дочерью и внуками — Стёпкой и Тимофеем, сыновьим младшеньким, неделю гуляли по Питеру. Как выяснилось, доча, несмотря на то, что жила в Перми, Питер знала неплохо.

— Ну, так я, считай, последние лет двадцать каждую весну на недельку сюда приезжаю. Уж больно Питер весной хорош… Только один раз и пропустила — когда тут «зоолетие» праздновали. Слишком много «высоких» гостей тут в тот год было. Мне подруги рассказывали, что народ по городу перебежками передвигался — как под обстрелом… Так что я тут, считай, местная. А то и получше. Большинство местных про некоторые музеи, в которых я побывала, даже и не слышали. Ты вот, например, знаешь, что у вас в Шушарах раньше музей железных дорог был?

— Это там, где паровозы стоят? — удивился Анисим. — Я думал тут база железнодорожного резерва, навроде той, на которой я срочную службу проходил.

— Да нет — там, скорее всего, запасники музея. А сам музей рядом с Варшавским вокзалом расположен. В Библиотечном переулке.

— А там взаправду настоящие паровозы есть? — восторженно спросил Тимка.

— Взаправду-взаправду, — рассмеялась дочь.

Когда она уехала, они с Тимкой съездили-таки в этот музей. Электричкой до Балтийского вокзала, а потом неторопливо, пешочком дотелепали до Варшавского… От музея внук пришёл в полный восторг. Да и Анисим тряхнул стариной и, вспомнив прошлое, много чего Тимке рассказал про паровозы… С тех пор так и повелось. Каждые выходные Анисим брал Тимку, и они ехали куда-нибудь в музей, парк или на открытую экспозицию — Эрмитаж, Артиллерийский музей, Военно-морской, Русский, «Аврора», Инженерный замок, фрегат «Штандарт», Военно-медицинский, Кунсткамера, Петропавловка, Петергоф, Пушкин, Гатчина, Шлиссельбургская крепость, Павловск… Тимка был неуёмным почемучкой, поэтому Анисиму приходилось нелегко. Он готовился к каждому выезду — читал, смотрел ролики в интернете. Ну, чтобы, так сказать, не ударить перед внуком лицом в грязь. Хотя запоминалось туго. Память уже не та была. Но восхищение, которое выказывал Тимка, по возвращении взахлеб рассказывая родителями, что «Деда столько всего знает!» окупало всё. К тому же погружаться в историю было куда приятнее, нежели смотреть на современность. В родных местах уже как десять лет шла война. Наследники фашистских прихвостней — Бандеры и Шухевича обстреливали его родной город…

Вот и в тот день они с внуком отправились в Павловск. Тимоху аж потряхивало от нетерпения. Потому что последний раз в музей они выбирались аж два месяца назад. Как раз в железнодорожный. Он Тимке нравился едва ли не сильнее всех остальных, потому что в нём имелся паровоз в разрезе. Большой, настоящий, а его внутренности были раскрашены в разные цвета и, местами, подсвечены. Послевоенная «Эрка», в точности как те, которые он в своё время ремонтировал. Тимка устройство паровоза с его помощью уже наизусть выучил. И, временами, даже, едва ли не за экскурсовода работал, присаживаясь на уши тем, кто готов был слушать, и лихо рассказывая какие детали как называются и за что отвечают… Потому что в конце осени Анисима сильно прихватило. То ли простуда, то ли тот самый COVID, что свёл в могилу любимую, и до него, наконец, добрался. Но, похоже, за это время подлый вирус сильно ослабел. Так что насмерть он его не свалил… Однако, две недели Анисим с температурой провалялся. А потом месяц с лишним восстанавливался. Ну, так лет-то ему уже сколько — девятый десяток пошёл. Все друзья и большая часть ровесников уже давно в могиле, а он до сих пор небо коптит… Но в это воскресенье они с внуком решили доехать до Павловска. Чего-то ему там в школе задали с этим местом связанное. Вот он и упросил съездить посмотреть. Походили по дворцу, потом прогулялись по парку. А когда уже вышли, Анисима и прихватило по новой. Да как сильно… Они как раз проходили мимо «Урны судьбы»^[4], на которую он рукой и опёрся.

— Деда, что с тобой? — испуганно закричал мальчик.

— Это… Тимка… беги — позови кого, — задыхаясь, забормотал старик, кляня себя последними словами. И куда попёрся старый? Давно же понятно, что на ладан дышит. Помрёт — кто внука до дома довезёт?

— Деда?!

— Беги-беги… и-и-и… это — позови, но сам не иди. Подожди там где-нибудь… — нечего ему видеть, как дед помрёт.

— Ага, я счас… — закричал Тимка и бросился бежать. А Анисим устало сполз по постаменту урны, нащупывая в кармане мобильный телефон. Вот ведь незадача какая! Надобно сыну позвонить. Или невестке. Чтобы о внуке побеспокоились… Но достать его ему была не судьба. Когда он неловко сунул руку в карман, в голове будто бомба взорвалась. А потом наступила тьма.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Ай! Да чтоб… Дзынь, бзац, трам-бам-данс… Оу-у-у… — худой шестилетний мальчишка, занявший позицию за одной из огромных напольных ваз, высунулся из-за неё, обозрел увиденную картину и довольно ухмыльнулся. Жирный ливрейный лакей, только что поскользнувшийся на разлитом масле и грохнувший об пол поднос с фарфоровым чайным сервизом, сделанном в маленьком городке к западу от Парижа с коротким названием Севр, а, попутно, ещё и облившийся кипятком, катался по полу, дёргая обваренной рукой и тихонько повизгивая. Мальчишка полюбовался на всё происходящее ещё пару мгновений, после чего тихо выскользнул из-за вазы и практически бесшумно скользнул в низкую дверцу, скрытую в стене. А из анфилады ему в спину летел рёв старшего лакея, оперативно прибывшего на место происшествия.

— Рукожоп! Дубина стоеросова! — и сразу же удар. — Хресь!

— Акакий Антипыч, я ж…

— Хресь! Хресь! Хуег схуёженный! Хресь!

— Да тут же ж…

— Хресь! Хресь!

Мальчонка удовлетворённо кивнул и нырнул в темноту. А вот нехрен руки распускать и за жопу хватать… Ужо теперь посветит фонарями под обеими глазами. Да и из ливрейных он теперь точно вылетит как пробка из бутылки шампанского.

Когда Анисим с внуком ходили по дворцам, ставшим музеями, им даже в голову не приходило, что совсем рядом с парадными коридорами, украшенными великолепной отделкой и разделяемыми роскошными дверями, изукрашенными резьбой, литыми золочёными ручками и вычурными аксессуарами, есть и другие. Неприметные. С дверями, сделанными заподлицо со стенами и встроенными в них так, что пока они закрыты — их довольно сложно заметить. Не тайные, нет. Потому что о них прекрасно известно множеству людей. Так как предназначены они для передвижения самого низшего слоя слуг — полотёров, истопников, прачек, сенных девок и так далее. То есть тех, чья бедная заношенная рвань, в которую они одеты, усталые лица и согбенные от тяжёлой работы спины точно будут раздражать взор хозяев дворца и их гостей, а лапти и ветхие опорки — царапать дорогой паркет. И Данилка, в тельце которого и попал майор в отставке, сызмальства принадлежал как раз к таковым. Причём, вследствие своего сиротства и крайне грязной работы, к их самому низшему слою. Так что, когда он проходил даже этими — узкими и полутёмными коридорами, его либо сторонились, либо шпыняли. Мол, ты, вонючка, а ну забейся в щель и не отсвечивай, не видишь — я иду! Причём, тот, кто ему этим пенял, зачастую одеты были куда беднее мальчишки. Да и место в негласной иерархии слуг занимал не шибко выше. Ну а мальчонка что — забивался. Потому что нраву он был тихого и пугливого… Так что все эти скрытые от глаз коридоры, а также их повороты, тупички и узкие сквозные норки к моменту попадания Анисима в это тельце его прежний хозяин изучил, считай, досконально. Ибо для него это было жизненно необходимо… Ну, а Анисиму, то есть, теперь уже ему (следовало привыкать к новому имени — Данилка), удалось, так сказать, заполучить этот его опыт.

Нет, никакой памяти мальчишки он не получил. Так что даже язык ему пришлось осваивать с ноля. Потому что в этом времени он заметно отличался. Ну и кто он, откуда здесь взялся, чем занимается в этом дворце, каковы его социальные позиции — всё это ему пришлось выяснять самостоятельно. Да что там это — даже собственное имя этого тела он узнал от посторонней — худой, но весьма шустрой девчонки, которая подвизалась судомойкой у «чёрной кухарки». Она приносила ему поесть, когда он лежал пластом в чулане неподалёку от кухни. На полу, на собственном кожушке, который не пропал, похоже, даже не столько потому, что не был никому по размеру — на заплаты пустили бы или зимние портянки, а лишь потому, что он был донельзя изношен. Настолько, что шерсть на нём истёрлась больше, чем наполовину. А так бы точно ноги приделали. Как выяснилось — среди дворни это было в порядке вещей… Так вот, никакой сознательной памяти он не получил. А вот мышечную… тут что-то осталось. И когда он, уже после того, как отлежался и немного ожил, начал передвигаться этими тёмными коридорами, у него регулярно начали, будто сами собой, всплывать желания то нырнуть в какой-то отнорок, то свернуть в тупичок, в котором, внезапно, оказывалась невысокая, по колено нормальному человеку, и довольно узкая дверка, в которую сам Данилка вполне пролезал. Вот так, постепенно, повинуясь инстинктивным велениям тела, он и восстановил как своё знание всех переходов, так и навыки скрытного передвижения. А до всего остального пришлось уже доходить собственным умом.

Вообще-то с этой поркой ему очень повезло. Ну, если можно так сказать, конечно… Хорошенькое везение — почитай неделю валяться в полубреду, пребывая между жизнью и смертью, а потом ещё почти месяц в состоянии, когда лежать можешь только на животе, а ноги и руки еле шевелятся… Но зато никаких расспросов! Потому что первую неделю он просто физически не мог разговаривать. Повредилось у него что-то «внутре», как выразился дед Осип — главный коновал среди конюхов, который, попутно, пользовал ещё и дворню. Ну не врача же истопнику или, даже, лакею звать? К тому же врача среди обитателей дворца и вовсе не было. Если заболевал кто из господ — «дохтура» приглашали из Питера. А поскольку никаких телефонов или, там, телеграфов здесь ещё и в помине не было — оказание любой медицинской помощи обычно растягивалось на несколько дней. Сначала гонца отправят — на что ему цельный день потребуется. И это хорошо если ещё никакой метели или, там, ливня не случится, а то и за два дня может не добраться. Дороги-то в России сами знаете, какие. Особенно сейчас… Ежели курьеры «под тремя колокольцами», которым на каждой почтовой станции лошадей по первому слову меняют, из столицы до Москвы дня за четыре могли домчать, то обычному путешественнику минимум неделя требовалась. Ну, если лошади добрые, и с погодой повезёт. А на худых лошадях так и все две… Потом пока доктор доберётся, пока поймёт кого и от чего лечить (а как иначе — на иного пациента и лекарства тратить жалко) — там и лечить уже некого. Помер пациент. Анисим, пока пластом лежал и женские сплетни слушал — про два таких случая узнал. То есть совсем недавно «о прошлом месяце» произошёл только один. Но в связи с ним припомнили и второй.

Как бы там ни было, у Аниси… то есть уже теперь Данилки был почти целый месяц на то, чтобы собрать информацию и разузнать кто он есть и за кого его тут держат. Результат… не обрадовал. Во-первых, он — крепостной. Дворцовый. Что, с одной стороны, хорошо, потому как дворцовые, как правило, никогда не голодают. Да ещё всегда обуты-одеты. И не в дерюгу, а почти всегда в доброе сукно. Правда, такие как Данилка — в старое, заношенное и рваное. То есть такое, что раньше носили другие слуги, на которых эта одёжка, как правило, и пришла в негодность. Но всё равно сукно — есть сукно. А с другой стороны — плохо. Потому что подобной прислугой торгуют вовсю. Крестьян-то, как правило, покупают или одаривают деревеньками. То есть в этом случае, чаще всего, переход от одного хозяина к другому ничего в их жизни, практически, не меняет. Как жили в своём доме, со своим хозяйством — инда с парой курей, а когда и с лошадёнкой, коровкой и парой овечек да гусями, так и продолжают жить. Даже на барщину ходят на то же самое поле. Да и оброк, зачастую, продолжает собирать всё тот же управляющий. Только отправляет его уже другому хозяину. А вот дворня — другое дело. Данилка, уже когда начал вставать и потихоньку шкандыбать по тёмным, «служебным» коридорам дворца, улучил момент и сунул нос в лежащую в курительной комнате газету. Больше чтобы узнать в какое время он попал и чего вообще вокруг происходит… И, с трудом продравшись сквозь все эти «яти» с «фитами» напополам с «юсами», нашёл на последней странице объявления типа: «у Пантелеймона, против мясных рядов, продаётся лет 30 девка и гнедая лошадь», «продаю малого 17 лет и меблей». Причём, продавцы, частенько, честно писали о недостатках «товара». Например: «хороший малый, лакей, но извешался: из девичьей его не выгнать» или «повар — золотые руки, но как запьёт, так прощай на целый месяц». И подобные объявления его слегка озадачили. Потому как в советской школе его учили, что крепостное право — это натуральное рабство. А здесь, вдруг «хозяин» расписывается в собственном бессилии справиться с запоем «раба». Ну, прям как какая-нибудь жена. Но та хоть в партком или профком пожаловаться может… хотя, как правило, это всё равно заканчивалось ничем. Алкоголика не переделать. Но всё ж таки — это как это? Какое-то странное рабство получается.

Во-вторых, он мал и в дворцовой «росписи» слуг не значится. То есть при дворне прибывает «из милости». Ну и потому, что способен делать что-то, чего другие делать не могут. Например, пролезать в печные и каминные трубы и чистить их «изнутре». Вернее был способен. Пока был здоров. А вот сейчас со всех сторон как ни крути — нахлебник…

Что же касается времени, то попал он в девятнадцатый век. В самое его начало. Потому что на дворе стоял одна тысяча восемьсот третий год. Февраль месяц. Место же он узнал и сам. Когда начал передвигаться. Павловский дворец! Правда, пока не слишком напоминающий тот, в который они с внуком регулярно приезжали.

Сейчас во дворце шёл активный ремонт. Вернее, даже, стройка. Потому как часть его сгорела очень сильно. Едва ли не до фундамента. А часть не очень, но стены и обои настолько сильно пропитались запахом гари, что их тоже решили разобрать и построить заново. Ну а хозяева — госпожа бывшая императрица с младшими детьми, а также их воспитатели и всякие приживалы на это время куда-то съехали. Но сильно меньше народу во дворце не стало — тех, что уехали, заменили строители, главным среди которых был архитектор Воронихин, котировавшийся среди дворни невысоко. Потому как был сыном крепостного. А может и сам оставался таковым. Тут мнения различались… Но при этом он умудрился поучиться во Франции и Швейцарии. Блин, что-то не то всё-таки с этим крепостным «рабством»…

Пока Данилка валялся, отходя от порки, всё было более-менее. Его жалели, кормили, обихаживали прям как какого барина, как, хихикая, сообщила ему девочка-судомойка. К нему в чуланчик даже однажды зашла сама «барская барыня», то есть ключница — самое главное лицо среди дворни! Зашла, посмотрела, выслушала девчонку, которая таскала ему еду — похоже, её поставили его обихаживать… да и так же молча вышла. На том всё и закончилось… А вот когда он немного окреп — отношение тут же разительно изменилось. Даже те, кто раньше жалостливо гладил его по голове и пускал слезу при его виде, теперь грубо шугали его, стоило ему только появиться в пределах видимости. Да ещё норовили затрещиной наградить! А «чёрная кухарка» прямо заявила, что ежели он не прекратит «дурь валять», то его быстро в деревню продадут. Отчего-то дворня этого очень боялась… Или какому-то «Калякину». Эта фамилия почему-то многих приводила в настоящий трепет. Особенно молодых лакеев. А когда Данилка попытался выяснить почему, то понял, что «европейские ценности» появились отнюдь не в двадцатом веке. Да и на родной земле постарались укорениться не в двадцать первом… Хотя говорить о подобном вслух сейчас считалось очень неприличным.

Подобное отношение Анисиму не понравилось. И выводы он сделал. Разные. Во-первых, несмотря на то, что ни спина, ни «внутре» у него пока не зажили, вследствие чего передвигался он пока слегка скособочившись — свою работу парнишка исполнять начал. Тем более, что кроме него никто этого сделать всё одно не мог. После пожара подобраться к трубам можно было либо изнутри, через печи и камины, куда взрослые, естественно, пролезть не могли, либо взобравшись к устью трубы по ней самой. Крыши-то на значительной части дворца либо сгорели, либо были разобраны — вот трубы и торчали будто персты, указующие в небо. Но тело у мальчонки, не смотря на общую тщедушность, оказалось весьма жилистым, пальцы — цепкими, так что Данилка довольно быстро наловчился карабкаться по трубам, что твой кошак. Ну и, во-вторых, со всеми, кто как-то ему вредил, вскоре после этого начали происходить разные неприятности.

Первым пострадал тот самый истопник — когда он валялся пьяным в своей каморке, кто-то пролез внутрь и сломал ему ногу. Кто это был — так узнать и не удалось. Хотя истопник твердил, что это точно Данилка. Но когда того позвали «на правёж», тот, шмыгая носом и подпустив слезу в голос, задал резонный вопрос — а как шестилетний мальчонка мог это сделать? Да, истопник валялся вусмерь пьяным и даже ничего не почувствовал, но как он физически мог сломать кость взрослому мужчине? Ну, то есть он не этими словами говорил, конечно — куда проще, да ещё вовсю размазывая сопли… но мысль донести сумел. Поэтому его отпустили. А колченогого истопника выгнали взашей. Он был из бывших солдат, то есть вольный, так что продать его было невозможно, да и пил сильно. Так что держали его больше из милости и за старые заслуги. Как же — «государю анпиратору» служил… Но, когда к беспробудному пьянству прибавилось ещё и увечье — никто дальше его держать не стал. Нравы здесь были простые сверху донизу: можешь работать — паши, нет — взашей. Дед Осип в качестве последней милости сделал ему на сломанную ногу шину из пары обломков досок, после чего бывшего истопника выкинули за ворота… А через три дня крестьяне из Глинки, соседней деревеньки, привезшие по оброку продукты, сообщили, что тот даже до их деревни не дошёл. Прямо на дороге волки порвали. Волки! Порвали насмерть человека! В паре вёрст от Павловского дворца! Ну, такое сейчас время.

Его смерть Данилку особенно не тронула. Потому что он был одним из главных виновников смерти мальчонки. В смысле — бывшего владельца этого тела. Тот ведь умер. Именно поэтому Анисим и смог занять это тело, оставшееся без хозяина. Как и почему — у него никаких идей не было. Книг про попаданцев он никогда в жизни не читал, вообще даже не знал, что существует такое направление в фантастике. Да и саму фантастику не особенно жаловал. Нет, то, что совсем не читал — сказать было нельзя. Случалось. В детстве. Жюль Верна там… или Беляева — «Продавец воздуха». Но особенного впечатления они на него не произвели. Исторические показались интереснее — великолепная трилогия Василия Яна про Батыево нашествие, изумительный цикл Дмитрия Балашова «Государи Московские», Пикуль, «Трое из навигацкой школы» Нины Соротокиной, по которым потом сериал «Гардемарины» сняли, «Ермак» Фёдорова, а в перестройку стали доступны и очень интересные иностранцы — Морис Дрюон с серией «Проклятые короли» и супруги Голон с циклом про «Анжелику — маркизу ангелов». Хотя последнее, это, скорее, беллетристика с историческим уклоном. Но ему понравилось. Да что ему — этот цикл даже Марьяна с удовольствием прочитала, хотя больше любила другие книги — всякие слезливые мелодрамы. Ещё шутила над этим: «Я ж баба, нам ведь только дай возможность поплакать — никогда не упустим!» Эх, Марьяна… а хорошо бы было чтобы и её вот так же, как и его в кого-то закинуло. Но это вряд ли… Хотя он и попытался потихоньку спрашивать. Ну, так… вроде как исподволь. Там строчку из любимой песни припомнить, тут чего памятное из их жизни рассказать, вроде как слышал от кого, здесь — про подружку её упомянуть и какую-то её характерную черту… Увы — бесполезно. Никто не отреагировал. Ни из мелких, ни из подростков и, даже, с совсем взрослыми бабами всё мимо прошло. Да и вообще не было никакой уверенности в том, что он попал в прошлое именно своего мира. Уж больно оно отличалось от того, что Анисима когда-то учили в школе. Да и от тех роликов и фильмов по истории, которые он, временами смотрел в интернете, тоже. В некоторых из них вообще утверждалось, что всё, что мы знаем по истории — ложь и извращение, а на самом деле всё было совершенно по-другому. Вплоть до того, что вместо царя Ивана Грозного на самом деле властвовали аж три царя, которых брехуны-академики отчего-то записали как одного. Так что вокруг вполне мог быть какой-нибудь другой мир или вообще параллельная реальность. Просто очень похожие… Ему интернет как-то подсунул ссылку на лекцию одного «волосатика» по поводу существования временных парадоксов и этих самых параллельных миров, позволяющих их преодолеть. Смотрел он её недолго, всего минут пять, и самое начало, но про миры и реальности кое-что запомнил… Так вот, даже если его Марьяна после своей смерти, которая случилась, на минуточку, на несколько лет раньше, чем его, тоже в кого-нибудь «вселилась», совершенно не факт, что это случилось в этом же мире, а не в каком-нибудь другом. Так что вскоре он прекратил все подобные попытки.

Второй досталось «чёрной кухарке». Сначала-то он её за жалостливую держал, потому что та его и по голове гладила, и слезу пускала, но продержалось это дай бог неделю. После чего она начала его так гонять и шпынять, что тот истопник мог ангелом показаться. Тётка оказалась весьма двуличной, и все эти благости демонстрировала, похоже, исключительно потому, что к Данилке выказала благорасположение «барская барыня» перед которой она слегка лебезила. Но когда стало ясно, что особенного интереса мальчонка у неё не вызывает — так тут же всё и кончилось… Кухарка слегка подворовывала, но это среди прислуги зазорным не было. Воровали все. И у всех. Даже у семьи императрицы. Причём, высшим шиком было — не отдать. Даже если заметили и поймали. Сделать глупое лицо, расплакаться, на колени броситься, крест начать целовать — но не отдать. Мол — я ни я и лошадь не моя… Но при этом надо было всегда помнить что и у кого можно взять. Чего-нибудь дорогое и приметное — ни-ни. Могут весь дворец на уши поставить, исправника вызвать и все комнаты, где прислуга обитает, сверху донизу перетряхнуть — кому такое понравится? Тем более, что кое-что сворованное было у всех, и хранили это, как правило, в личных вещах… А вот нечто мелкое — булавку там маленькую со стеклярусом, простую костяную табакерку с остатками нюхательного табака, пару пуговиц, не шибко дорогой гребешок — это крали беззастенчиво. Ну а кухарки воровали продукты. Но только и именно продукты. И исключительно по чину. «Белая кухарка» могла стащить и часть окорока или ветчины, а «чёрной» была доступна только крупа и сало. Но и это если беречься и не борзеть… а «чёрная» оборзела. И Данилка это заметил. Он вообще старался именно «подставы» устраивать по минимуму. По многим причинам — и потому что любая «подстава» оставляет следы, которые могут привести к нему, но, в первую очередь, потому что в этом просто нет необходимости. Потому что люди, в большинстве своём, всё делают сами. Из-за собственной жадности, зависти, гордыни… ну и остальных смертных грехов. Они же не зря называются смертными? Ну вот… Так что, в девяти случаях из десяти, не нужно ничего придумывать и изобретать какие-нибудь «подставы». Всё необходимое человек уже давно сделал сам. Достаточно просто тем или иным способом открыть окружающим глаза на то, что он делает. Причём, лучше всего, если это обнаружат его недруги и конкуренты. Или, в крайнем случае, начальники. Всё остальное случится само собой…

Так вот: кухарка одним недобрым вечером стырила на кухне кусок «пармской ветчины» фунта на полтора весом. Что был настоящий «зашквар», как говорил внук Стёпка. Во-первых, потому, это была господская еда, и «чёрная кухарка» к ней никакого отношения иметь не могла. Ну и, во-вторых, даже «белая» такими кусманами не воровала. А Данилка давно ждал чего-то подобного. Каждый вечер у «собачьей» дверки из скрытого коридора присаживался и через щелку наблюдал. Ну, а как увидел… короче, «белой» кухарке про это донесла та самая девчушка-посудомойка, а та уже сама перехватила «чёрную» в тот момент, когда она почти прошмыгнула в свой закуток. И извлекла украденное у той из-под подола… Ой как та выла! В ногах у «барской барыни» валялась. Но ничего сделать не смогла — уже через два дня её отослали в деревню.

Потом был один из таких же мальчишек-дворовых, правда почти на пять лет старше (решивший самоутвердиться, гнобя малолетку), которого кто-то облил содержимым ночного горшка, затем плотник из нанятых на стройку, любящий без дела раздавать затрещины, от которых потом голова три дня гудела, помощник мундшенка^[5], частенько запускающий руку в подведомственный винный погреб и любящий по пьяному делу цепляться к тем, кого он считал ниже себя по положению… Так, постепенно, все недруги и закончились. Этот жирный ливрейный был, считай, последним из таковых. Причём, из свежих. Его привезли из какого-то из питерских дворцов, где он так же чем-то проштрафился, и этот урод, не разобравшись, сразу же попытался подмять под себя мальчонку. Местные-то уже осознали, что трогать эту «росомаху» себе дороже выходит. Не успеешь наехать — как тут же на тебя начинают обрушиваться неудачи… И ведь хрен обвинить получается! То есть нет, не так — обвиняли его, почитай, при каждом происшествии, но всякий раз оказывается, что у парнишки откуда-то оказывалось железное алиби… За что Анисим очередной раз благодарил двоюродного дядьку. Тот ещё перед армией его поучал:

— Не дерись. Только если уж совсем припрёт. Да и в этом случае — опасайся. Эвон ты, какой здоровый — приложишь кулачком, да и убьёшь! И всё — пошёл по этапу… Да и грех на душу брать человека жизни лишая — тоже не дело. Так что ты лучше по-умному — так, чтобы и твоим недругам плохо было, и ты в стороне остался.

— А как это сделать-то? — спросил тогда Анисим.

— А вот я тебя сейчас кое-чему научу. Ну а потом, как первый раз получится — уже сам всякие уловки придумывать будешь. Тут главное привычку выработать не кулаками махать, а прежде головой думать. И как её освоишь — дальше куда легче пойдёт…

Аниси… кхм, Данилка потом долго его с благодарностью вспоминал. Что во время срочной службы, что потом. Хотя поначалу ух как обида брала, когда с грузинами схлестнулся. Так и хотелось нос обидчику в рожу вбить, да так чтобы тот из затылка вышел… но сумел сдержаться и поступить по уму. А потом это уже в привычку вошло…

Выбравшись из коридора в господскую кухню, Данилка громко поздоровался с «белой кухаркой».

— Здоровьечка тебе, тётка Ефросинья. Как что? Труба тянет? Ещё чем помочь надо?

Кухарка изменилась в лице, тут же натянув на него угодливую улыбку и даже не заметив этого. С определённого момента она, инстинктивно, начала относится к этому мальчишке как к гремучей змее. Несмотря на то, что, вроде как, что в формальной, что в неформальной иерархии дворни стояла куда выше его. Но ну его от греха…

— Ой, Данилка — да всё хорошо. Очень славно ты трубу почистил — тянет, как положено.

— Может воды с колодца наносить?

— Да наносили уже — не беспокойся, — всплеснула руками кухарка и, ухватив со стола нож, торопливо отпахала от свежеиспечённого каравая, который «отдыхал» под полотенцем, здоровенный кус, ловко «собрав» из него и толстого шмата окорока бутерброд солидных размеров.

— Вот накось — перекуси. Совсем, вижу, забегался с утра!

— Спасибо, тётка Ефросинья. Дай Бог тебе здоровья и детей побольше! — поблагодарил Данилка. За прошедшее время его статус в местной иерархии сильно поменялся. Если раньше тихий и забитый мальчик находился, практически, на самой нижней ступени, то сейчас, после всего, что случилось, его уже держали… да непонятно за кого! Но точно кого-то довольно опасного. Подтверждением этому было то, что когда он нагло перехватил у одного из лакеев порванную шёлковую простыню, отданную ключницей, вроде как, «на тряпки», и, окинув того, безмятежным взглядом глубоко посаженных голубых глаз, заявил:

— Это мне на исподнее, дядя. Совсем износился! Не обидишь сироту? — то лакей, в ответ на эту наглость, лишь нервно сглотнул и ответил:

— Да бери, парень, бери…

Кухарка зарделась. Как ни крути — а доброе слово и кошке приятно.

— А можно мне ещё молочка, тёть?

Кухарка замерла, раздражённо нахмурившись, а затем покосилась на сидящего перед ней паренька и махнула рукой. Ну его — от одного стакана не убудет.

— Сейчас налью, Данилушка…

Когда он покончил с-с-с… ну, наверное, полдником, на кухню бегом влетела та самая девчонка-посудомойка. Она нынче так же поднялась в негласной иерархии. Но, в основном, его «отсветом» так сказать. Нет — и свои «заслуги» были — девчонка шустрая, старательная, приметливая, эвон как «чёрную кухарку» подловила (ага-ага — она сама, помним…), но только лишь этим она на «белую кухню» ни за что бы не перешла. Тут судомойками взрослые тетки работают. И за своё место обеими руками держатся — и не подходи! А сейчас-то уж и вообще — вдовствующая-то императрица с семьёй в отъезде. Так что «белой кухарке» и работы почти и нет. Из всей «господы» человек семь всего и осталось на весь дворец…

— Возвращаются, матушка возвращаются! — возбуждённо заорала юная посудомойка. — На Ильин день!

— Кто?

— Да государыня! Со всей семьёй.

— Как это? — удивилась кухарка. — Ещё ж не доделано!

— А вот так вот! — пожала плечами девчонка. — Дядька Дормидонт рассказал, что гонца прислали. К завтрему мусьё Кристоф обещался прибыть. Проверять всё будет и ругаться по-французски.

— А почему ругаться-то? — удивился Данилка, одним глотком приканчивая остатки молока.

— Ну как же ж, — удивилась девчонка. — Он же всегда ругается…

Кухарка слегка посветлела лицом и покосилась на мальчишку. Вот и посмотрим, «Данилушка», как ты вывернешься… «Мусьё Кристоф» был дворецким, то есть официальным главой всей прислуги. Так что «барская барыня» числилась у него в подчинении. Мужчиной «мусьё» был серьёзным и солидным, и не терпел ни малейшего непослушания. А во дворце отсутствовал, потому что убыл вместе с семьёй вдовствующей императрицы — надо же было кому-то обеспечивать их быт. И вот теперь он возвращался. Так что можно было не сомневаться, что когда он узнает, что какой-то мелкий пащенок умудрился установить тут свои порядки, а он точно узнает — те, кто ему об этом сообщат не то что найдутся, а прям в очередь выстроятся — сопляк получит по полной… И не то чтобы установленные им порядки её сильно так напрягали — пожалуй даже наоборот, отношения среди челяди даже как-то подуспокоились и стали более ровными и благовоспитанными, но сам факт того, что она вынуждена хоть как-то оглядываться на безродного сопляка — раздражал необычайно.

Данилка же исподтишка следил за сменой выражения лица кухарки. И оно ему не сильно нравилось. Нет, то, что после возвращения «государыни» вся выстроенная им с таким трудом негласная иерархия, в которой трубочист Данилка занял одну из верхних позиций, будет подвергнута серьёзной атаке — он не сомневался. В конце концов, подавляющее большинство тех, кто отбыл с «государыней» на новое место жительства, априори занимали в местной дворцовой что гласной, что негласной иерархии слуг куда более высокие позиции. Потому что иерархия слуг — всегда отражение отношения к ним господ. И если эти самые господа вот этих слуг выделили (ну, тем, что забрали с собой именно их) — значит они более важны и значимы… Но Данилка надеялся, что сумел завоевать достаточный авторитет хотя бы среди тех, кто остался. Однако, злорадная гримаса, отразившаяся на лице «белой кухарки», явственно показала ему, что это не так. И что, как минимум, часть той прислуги, которая оставалась во дворце, сильно недовольна той позицией, которую он сумел занять. О-хо-хонюшки… ну что ж, снова придётся пободаться. Ну, или линять из дворца…

Ещё когда он только пришёл в себя и осознал куда попал, Аниси… то есть, теперь уже Даниил начал задумываться над тем, как жить дальше? И где? Потому что дворец ему показался не очень хорошим вариантом — слишком уж он здесь на виду. И слишком многие тут имеют власть над крепостными. Причём, зачастую, смертельную. История настоящего хозяина этого тельца тому пример… Но как стартовая площадка он вполне подходил. Ему ж ещё расти и развиваться — а для этого нужно хорошо питаться и получать правильную физическую нагрузку. И с первым, и со вторым во дворце должно было быть куда лучше, чем где-нибудь в деревне. Про питание и говорить нечего — голодно в русской деревне. Он помнил старую пословицу, которую не раз поминала его бабушка: «То не голод, не беда, коли ржица не рода, а то голод и беда — коль не ро́дит лебеда…» Причём, по большому счёту, от голода русскую деревню избавил не социализм и колхозы — последний голод в СССР случился в 1947 году, а до этого были ещё и 1932, и 1921… а новые сельскохозяйственные технологии, многие из которых были разработаны как раз «проклятыми капиталистами». В интересах получения прибыли, естественно, но и с голодом они, попутно, справились. Во всяком случае, в своих странах. В Африке-то и многих регионах Азии множество народа голодали и в XXI веке. Причём, и те страны, которые выбрали, так сказать, социалистический путь развития, и те, кто остался на капиталистическом. Да и вообще — под старость лет Анисим вообще начал считать все эти «измы» полной чушью. Потому что пришёл к выводу, что жизнь людей зависит от них очень и очень слабо. Главным же являются две вещи — доступный стране технологический уровень и качество управления. А, как показал опыт, они от «измов» практически не зависят. Хотя ушлые ребята из так называемого «цивилизованного мира» любили приписывать все успехи своей демократии. Отчего получались странные вещи, когда, например, едва ли не главным принципом демократии объявлялась непременная сменяемость власти, вследствие чего те же англичане постоянно тыкали этим в Россию, но при этом Ли Куан Ю, бессменный премьер Сингапура с 1954 до 1990 год, а затем ставший сначала старшим министром при фактически назначенном им самим преемнике Гок Чок Тонге, а затем и министром-ментором в правительстве своего сына — Ли Сянь Луня, считался вполне легитимным демократом. Более того, такая ярая «демократка» как Маргарет Тэтчер очень комплиментарно высказалась в его сторону, заявив: «Раньше Сингапур учился у Великобритании, а теперь Великобритания должна учиться у Сингапура». А такой общепризнанный «демократ» как президент США Никсон назвал его выдающимся государственным деятелем мирового масштаба. И почти шестьдесят лет практически непрерывного пребывания у власти (окончательно с поста министра-ментора он ушёл только в 2011) никак этому не помешали. Так что это работает как-то совсем по-другому. Но как именно — Анисим за свою жизнь до конца так и не понял… Да и с правильной физической нагрузкой в деревне тоже будут проблемы. Во всяком случае, пока он такой сопляк. Ну, кто будет принимать во внимание его планы и желания? Сразу же возьмут в оборот и заставят пахать до дрожи в конечностях. Причём впроголодь. Потому что кто будет тратиться на чужого сироту, когда свои дети от голода пухнут? А помрёт — так туда ему и дорога… Так что для начала он решил задержаться во дворце просто немного улучшив свою социальную позицию. Но слегка увлёкся. И теперь, похоже, пришло время пожинать плоды своей ошибки.

Вообще-то над вопросом что делать и как ему дальше жить, новоиспечённый Данилка задумался уже давно. Когда смог впервые подняться на ноги. До этого его мысли по большей части занимал вопрос — как его сюда закинуло? Но этот вопрос остался без ответа. Потому что Анисим не мог себе представить хотя бы просто в какую сторону думать! Научный эксперимент, вышедший из-под контроля? Так, вроде как, в музее никаких научных лабораторий быть не должно? Это ж музей! Божий промысел? Хм-м-м… большую часть своей жизни Анисим прожил в убеждении, что бога нет. А когда, под конец жизни и под влиянием жены, начал задумываться о том, что может быть что-то такое и есть — то всё, что он про него узнал и услышал, говорило о том, что сам он такого подарка как новая жизнь — точно не заслужил. И грехов на нём достаточно, и веры в нём маловато… Инопланетяне? Ну, вообще бред! Тогда что? Непонятно… А вот про свою дальнейшую жизнь прикидки у него уже появились.

Задача номер один — вырасти и нормально развиться, не потеряв здоровья. Ну, с этим всё более-менее понятно… Задача номер два — надобно всеми силами выбираться из крепостных. Да, это очень сложно. Но возможно. Особенно в условиях России. Даже в советских учебниках истории приводились примеры, как крепостные выкупали себя из зависимости — собирали деньги на отхожих промыслах, организовывали успешные артели, совершали подвиги на войне. А уж в постсоветское время таких историй появилась масса. Та же «звезда» Белого движения в России — генерал Деникин, был сыном крепостного крестьянина, отданного в рекруты. А закончил этот самый рекрут службу в чине майора. Совсем как Анисим. Чем не пример для подражания?

Но армию он рассматривал как резервный вариант. Просто потому, что в современной армии рядовому солдату… а ни на что более высокопоставленное он рассчитывать не может — сдохнуть можно очень запросто. И тактика здесь такая — с голой грудью на пушки и бегом в штыковую, и медицина такова, что даже лёгкое ранение — чаще всего путь на тот свет! Потому что правильной обработки ран тут ещё не знают, а из медикаментов — мох да корпия. Тот самый истопник-алкоголик, ну, который «государю-анпиратору» служил, по пьяному делу много чего понарассказывал… Да тут даже йод ещё не известен! Так что даже касательное или лёгкое сквозное ранение очень часто заканчиваются гангреной и смертью. Не говоря уж о бешеном проценте небоевых потерь. В этом времени положить половину армии не в бою, а от банальной дизентерии — ещё вполне обычное дело. Так что на первом месте стояли другие варианты, которые он пока ещё обдумывал.

Ну и третьей была задача — заработать денег на достойную жизнь. Но с ней было куда легче, чем со второй. Он ведь знает и умеет очень многое из того, что здесь пока не умеет делать никто — рамочный улей, например. Анисим знал, что тот был придуман, как раз где-то в начале XIX века. Но уже после Первой Отечественной. Той, что 1812 года. И именно в России. Он про развитие пчеловодства много читал, когда они с тестем пасеку затеяли… Или разведение пушного зверя. Здесь этого вообще никто не знает. На зверя только охотятся! Опять же теплицы и выращивание помидор с картошкой. Нет, в России этим тоже, скорее всего, занимаются. Но очень немногие и, скорее, как экзотикой. А он может не только поставить выращивание почти на промышленную основу, но и развернуть производство новых блюд весьма экзотического вкуса. Те же маринованные помидоры с огурцами! Они у его Марьяны таким вкусными получались — пальчики оближешь! А закручивали банки они всегда вместе. Ну, дык под пять сотен банок за сезон выходило. Одна Марьяна на этих банках просто померла бы! Так что всю технологию он вполне себе помнит — чего сколько и в какой момент в банку добавлять. Когда этим занимаешься из года в год на протяжении более сорока лет — знания сами собой в голове откладываются… Или паровозы. Скоро ведь в России построят Царскосельскую железную дорогу. А потом и Октябрьскую… ну, то есть, Николаевскую. Эта которая из Ленингра… то есть Санкт-Петербурга в Москву. А он про паровозы знает столько, сколько никто и нигде в этом времени не знает. Потому что не только учился в железнодорожном техникуме, но ещё и их ремонтировал! Так что должен какой-нибудь из вариантов сработать. А какой именно — будем посмотреть…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— А чего ты здесь делаешь?

— Я-то? — Данилка улыбнулся и поболтал ногами. — Самолётики пускаю.

— Что? — стоявший перед деревом, на которое он забрался, мальчишка в красивом костюмчике, белых чулках и блестящих, лакированных туфлях с пряжками, забавно открыл рот.

— Самолётики.

— А что это?

— Самолётики-то? А вот! — Даниил выудил из-за спины кусок газеты и сноровисто сложил из него обычный бумажный самолётик. После чего размахнулся и запустил его в воздух. Глаза стоящего под деревом мальчишки восторженно округлились.

— Ух ты-ы-ы… C’est magnifique!^[6] — он резко развернулся и бросился к приземлившемуся на траву самолётику.- C’est juste miracle!^[7]

— Это ты сейчас по каковски сказал? — поинтересовался Данилка доставая из-за спины мелкое яблочко и с хрустом откусывая кусок.

— Excusez moi?^[8]- удивлённо начал мальчик, но тут же продолжил по-русски слегка картавя:- Э-э-э… по фганцузски, — после чего покосился на самолётик, который он уже успел подобрать и, робко покосившись на Данилку, спросил:- А-а-а… можно я его возьму.

— Да бери, — махнул рукой в ответ маленький трубочист. — Я себе ещё наделаю.

В этот момент откуда-то из-за зарослей кустов, за которыми они беседовали, послышался взволнованный женский голос:

— Votre Altesst, ou etes etes-vous?^[9]

Мальчик в костюмчике недовольно оглянулся и пробурчал на французском:

— Oh mon Dieu — encore!^[10] — но, тут же поправился, перейдя на русский: — Это мадмуазель Клементина, моя гувернантка. Она завела себе кавалера, который приходит встречаться с ней во время нашей прогулки. И когда он приходит — они ничего вокруг не видят. А мне скучно. Вот я и пошёл погулять, — тут его лицо просияло, сразу став очень симпатичным. — И не зря — самолётики увидел.

Данилка согласно кивнул, а потом подмигнул мальчишке:

— Это ещё ерунда — я вот сейчас делаю большой самолётик, не только из газеты, а ещё и из щепок. А ещё вырезаю для него лётчика…

— Кого?

— Ну, человечка! Он у меня будет летать на этом самолётике. И куда дальше, чем летают обычные!

— Ух ты-ы… А когда ты его сделаешь?

— Дай-ка подумать? — Данилка воздел очки горе и задумчиво похлопал себе пальцем по губам. — Послезавтра, наверное… А ты что, хочешь посмотреть?

Мальчик рассерженно блеснул глазами.

— Да, конечно же!

— Ну, тогда приходи сюда в это же время, — улыбнулся Данилка. — Думаю, у меня всё уже будет готово. Ну, если меня не будет — значит или не доделал, или работа подвалила.

— Рабо… — мальчик удивлённо воззрился на сидящего на ветке сверстника. — А ты кто?

— Я-то? Я — трубочист, — гордо заявил Данииил.

— Трубочист?! — на лице мальчишки нарисовалась великое изумление.

— Ну да.

— А-а-а… а как же ты придумал самолётики?

— Делов-то, — улыбнулся маленький трубочист. — Когда на крыше стоишь — такие мысли в голову приходят… прям ух!

Мальчишка полыхнул завистливым взглядом.

— А мне никогда не разрешат залезть на крышу…

Данилка покровительственно улыбнулся.

— Держись меня — и всё сделаем. Я знаю, как туда пробраться, чтобы никто не заметил.

— Правда? — глаза мальчишки полыхнули надеждой пополам с восторгом.

— Votre Altesse? Grande-duc!^[11] — раздалось уже гораздо ближе и с нотками паники в голосе.

— Зуб даю! — побожился Данилка, как это делали в его первом детстве.

— Э-э-э… а зачем мне твой зуб? — удивился мальчик.

— Ну, это так говорят, — пояснил маленький трубочист. — Мол, точно сделаю, а коль нет — можешь мне зуб выбить!

— Ой! — мальчишка ошеломлённо округлил глаза и, подняв руку, засунул её себе в рот и осторожно потрогал себя за зуб. — Это, наверное, больно.

— А как же — конечно, — согласно кивнул головой Данилка. — Так что если чего не можешь сделать — лучше не обещать…

— Votre Altesse? Out e caches-tu, petit sale coquin?^[12]

— Похоже, тебя уже обыскались, — усмехнулся Данилка. — Беги давай. И не шали сильно. Чтобы тебя послезавтра снова на прогулку привели.

— Эх, — вздохнул мальчишка. — Тебе-то хорошо — тебя вон даже на крышу отпускают. А у меня никакой жизни нет — туда не ходи, здесь не сиди, это не делай, да ещё учиться…

— Да уж, — серьёзно кивнул Данилка. — Жизнь у тебя — не сахар. Но это ничего — мы с тобой её быстро расцветим всяким разным интересным. Ну, если ты, конечно, захочешь.

Глаза мальчишки полыхнули яркой надеждой.

— Ты это… зуб даёшь?

— А то, — солидно кивнул маленький трубочист. — Сам увидишь. Но сейчас — беги. А то ещё эта твоя мадмуазель Клементина разозлится и нажалуется кому-нибудь. И всё — плакали твои прогулки.

— Эта может, — грустно кивнул мальчик и, развернувшись, быстро юркнул в узкий проём среди кустов. Данилка проводил его взглядом и, развернувшись, запихнул несколько газетных листов, прибережённых на всякий случай, себе в штаны, затянув их верёвкой, которую он использовал вместо пояса. После чего ловко соскользнул вниз по стволу… Ну что сказать — первый контакт установлен. «Клиент» заинтересован. Так что послезавтра посмотрим — удастся ли поймать на его крючок? Шансы на это были достаточно велики…

«Мусьё Кристоф» оказался той ещё сволочью. Он не стал ни в чём разбираться, а, сразу после того, как ему что-то нашептали про Данилку, распорядился того продать. Причём, тому самому страшному «Калякину». Ещё специально поинтересовался:

— Калякин, мальцов до семи лет дороже покупает? Ну, вот ему и продайте…

Слава Богу, до Данилки эта информация дошла раньше, чем до него добрался конюх, коему поручили найти маленького трубочиста и запереть в чулане. Ну как дошла… Та самая девчонка-посудомойка и принесла. Она ещё вчера Данилке рассказала, кто на него «мусьё Кристофу» нажаловаться намерен. Всех перечислила! И откуда только узнала? Впрочем, он ещё в прошлой жизни понял, что добыча подобной информации — это непознаваемая женская магия. Так что в этой он просто спокойно ею пользовался. Не безвозмездно, нет. У судомойки были проблемы с парой парней — молодым конюхом лет пятнадцати и лакеем чуть старше сорока. С пятнадцатилетним — потому что тупой и ничего не видит, а с лакеем, потому что противный и зажимает. И Данилка с ними помог — одному раскрыл глаза, а второму… второй был едва ли не первым из тех, кто побежал к «мусьё Кристофу» жаловаться на маленького трубочиста. И горячо поддержал принятое им решение.

Так что когда до той каморки, где обитал Данилка, когда не лазал по трубам, добрался конюх — юного трубочиста там уже не было. И найти его оказалось невозможно. Вот, вроде, где-то здесь… но где именно — непонятно. То в Камердинерской из камина сажа сыплется, то в Парадной спальне следы золы на полу, то кто-то из слуг заявит, что видел мальчонку… но поймать его никак не удавалось. «Мусьё Кристоф» даже сердиться начал. Конюха «на прави́ло» отправил за нерасторопность. А на поимку мальчонки ажно троих из дворни мобилизовал — истопника и пару лакеев из числа тех, что с ним вместе приехали. Но ничего не помогло! Так и уехал не солоно хлебавши. Но зло затаил. Как и конюх, которому всю спину за Данилку располосовали. Ну а сам Данилка, после того как «мусьё Кристоф» обратно к «государыне» отъехал, как ни в чём не бывало объявился на кухне. Вошёл такой, верёвка с гирькой на плече и заявил:

— Уф, чой-та я проголодался. Тётка Ефросинья — покормишь меня?

Та вздохнула. Вот ведь наглёныш, знает же, что она — «белая кухарка» и готовит только для бар, а всё одно жрать именно к ней приходит. Но и ловок, шельма. Эвон как от поисков схоронился!

— Садись — чего уж там…

А на следующий день с тем лакеем, что «мусьё Кристофу» на маленького трубочиста первым жаловаться побежал — беда приключилась. Шёл-шёл, да и упал. И дорогущую вазу разбил… Хотя выл и божился, что это не он. Мол, упал-то он упал, но от его башки до той вазы сажень была — не меньше. Так что вазу кто другой разбил… Ага, только как тогда в его волосах мелкий фарфоровый мусор оказался? Так и поехал в деревню, коровам кусты крутить… Да и с конюхом вскоре оплошка вышла. Конь его копытом в грудину лягнул! Почему — непонятно. Это ж мерин был. Старый. И смирный. Никогда за ним такого не водилось. А, поди ж ты — в этот раз как нашло чего-то…

Но зато, когда, уже после приезда «государыни», дворецкий вновь велел мальчонку отыскать — никто из старожилов сильно стараться не стал. Нет, искали конечно — разве ж дворецкому возразишь? Бегали по дворцу, кричали и ругались… К тому же, кое-кто из вернувшихся тоже к поискам присоединился. Хотя старожилы им, потихоньку, рассказали, что парнишка не простой — чёрт ему ворожит. Вот как есть… Те, конечно, сначала не поверили, но когда один из ливрейных, заметив парнишку, попытался его схватить, а заместо этого влетел всем телом в низкий книжный шкап, в библиотеке Марии Фёдоровны, напрочь побив два стекла и заляпав драгоценный паркет и книжные корешки кровью из порезанных рук и рассаженной щеки, за что потом не только получил плетей на конюшне, но и с треском вылетел из ливрейных — пыл поисков заметно убавился. Так что пащенка снова так и не нашли. Тот как сквозь землю провалился. Правы оказались старожилы — не иначе ему чёрт ворожит! Ну, или, где в трубах спрятался! Он же мелкий и шустрый — ну вот и забился. Ничего, жрать захочет — вылезет… Наверное. А если и нет — так пусть «мусьё Кристоф» сам разбирается. Он — голова! А мы так…

В таком режиме Даниил продержался почти две недели. Если честно, он понадеялся на то, что со временем до дворецкого дойдёт глупость противостояния с сопливым мальчишкой, точно не добавляющая ему авторитета, и он просто спустит ситуацию на тормозах — то есть сделает вид, что не отдавал никаких распоряжений. Но тот оказался слишком упёртым. Плюс несколько дворовых из числа тех, кто прибыл вместе с ним, оказались из числа необучаемых. Несмотря на все, свалившиеся на них неприятности, они упорно продолжали искать маленького трубочиста. Засады на него устраивали. Гонялись, когда видели… Так что через две недели стало понятно, что вопрос надо решать радикально.

Вариантов решения было два. Первый — побег. В принципе, с этим особенных проблем не было. Если уж он во дворце сумел две недели скрываться, то из дворца выскользнуть — раз плюнуть. К тому же за прошедшее время Данилка сумел приодеться, обзавестись кое-каким инструментом — небольшим ножом, шилом, иглой с нитками, а также подкопить запасец продуктов и, даже, насобирать немножко денег. Всего восемь копеек, но в этом времени это — очень приличная сумма. Ну, для такого как он. Если считать в пирогах с ливером, парой каковых, судя по рассказам, можно наесться, так это полтора десятка пирогов. То есть на эти деньги можно прожить неделю… ну, учитывая, что сейчас август и на ночлег можно не тратиться. Но это был не слишком хороший вариант. Во-первых, его очень просто могли ограбить. Одежку-то он себе подобрал добротную, а кальсоны с нательной рубахой у него вообще были шёлковыми. От вшей. Да-да, из той самой рваной простыни… Ну и деньги. Для многих восемь копеек — вполне серьёзные основания чтобы перехватить ножом горло мелкому пащенку. Или придушить его по-тихому где-нибудь в уголке… Во-вторых, даже если он и сумеет избежать подобных опасностей — для выживания в городе ему, скорее всего, придётся примкнуть к какой-нибудь уличной шайке. А это — непременные проблемы в будущем. Ну, когда он тем или иным способом разбогатеет и заведёт семью. Ну вот точно его в покое не оставят — придут, напомнят, попробуют заставить поделиться. Увы, криминал — дело такое. Вход — рупь, выход — десять. И, чаще всего, вперёд ногами… Так что вариант с побегом Даниил оставил запасным, а в качестве главного решил попробовать зацепиться за кого-то, кто сможет его прикрыть от «мусьё Кристофа».

Идеальным вариантом выглядела «государыня». И будь Данилка при другой должности, он бы, пожалуй, нашёл бы, чем её зацепить. Нет, никакой постели — что вы, он же ещё клоп малолетний! Да и, даже, будь постарше — к таким особам такие орлы в кровать запрыгнуть мечтают, что мама не горюй! Дворяне, графы, князья… Но вот заинтересовать, очаровать, стать предметом не вожделения, а заботы — варианты были. Но, увы, его к ней просто не подпустят. Во всяком случае, на такое время, чтобы он успел её заинтересовать. Она — главное лицо, так что практически никогда не остаётся одна, всегда рядом с ней буквально толпы — лакеи, слуги, фрейлины, придворные, приживалки. Даже ночью кто-то есть рядом… Так что в покровители нужно было подбирать другой объект. Тем более, что выбор был. Двор при вдовствующей «государыне» был не слишком велик, к тому же далеко не каждый из придворных мог бы защитить Данилку от преследований дворецкого, особенно если тот закусит удила — но с полдюжины таковых точно имелось… Но маленький трубочист решил попытаться пойти другим путём. Через детей.

Всего при «государыне» таковых пребывало пятеро: три дочери — Мария, Екатерина и Анна, и двое сыновей — Николай, фактически ровесник Даниила, и Михаил, на два года моложе. Старшие сыновья — император Александр I и Великий князь Константин, жили отдельно. А старшие дочери уже были замужем и жили за границей. Вернее, одна из них — Елена, герцогиня Мекленбург-Шверинская. Её старшая сестра — Александра, палатина венгерская, умерла родами два года назад. И жизнь у неё в Австрии, частью которой нынче являлась Венгрия, была совсем не сахар. Ну, так шептались среди слуг…

Варианта с девочками маленький трубочист просто не придумал. Никакого. Ну чем их мог заинтересовать мелкий мальчишка с измазанной сажей рожей? Да даже и с умытой, но крепостной и трубочист! А вот с мальчиками… тут были варианты. Особенно со старшим из присутствующих сыновей. Тем, который почти ровесник. Данилка себе даже должность присмотрел. Кофе-шенк!

Кофе он любил ещё с юношеских лет. Оно было для него олицетворением того, чего он никогда не имел и о чём не мог даже мечтать — жарких южных стран, тропических джунглей, далёких портов с чудесными названиями, вычитанными у Грина — Лисс, Зурбаган, Гельгью… Один глоток этого горьковатого напитка — и ты в своих мечтах уносишься далеко-далеко, к жарким ночам с горячими южными красавицами и приключениям! Хотя почти всю сознательную жизнь разбирался он в нём весьма средне. А куда деваться? В советское время в магазинах продавались всего два вида кофе — в зёрнах и растворимое. Сорта, особенности… не, не слышали. Если только где-то в Москве или Ленинграде. Когда они с женой поехали к сыну на присягу, он случайно узнал, что то, что кофе в зёрнах может быть робустой или арабикой (другие виды в советскую торговлю практически не поступали), но у них, на Урале, подобного различения не было. В зёрнах — и точка… Что же касается растворимого, то вот его он любил не очень. Нет, удобно, конечно: ложку бросил, кипятком залил — и готово! Но вкус не тот… Хотя на работе держал именно растворимый. Ну, когда получалось достать. А вот так называемые кофейные напитки вообще не переносил. Их было много — «Ячменный», «Новость», «Кубань», «Арктика», «Золотой колос», «Летний»… В большинстве из них вообще кофе не было. Тот же «Золотой колос» состоял на 75 % из ячменя, на 15 % из овса, и на 10 % из ржи. У них на складах в продуктовом отделе такого много хранилось… Да у них чего только не хранилось! Даже мешки с пеммиканом, полученные ещё во время войны от американцев по ленд-лизу. Так-то он должен хранится не дольше пяти лет, но в условиях склада при соблюдении температурного режима… да тоже ненамного больше. Но поскольку это был продукт «иностранного производства» списать его оказалось куда сложнее, чем другие продукты. Особенно в больших объёмах. Так что его сослуживец — начальник отдела продовольственного обеспечения майор Дедирко, тихий алкоголик, усланный из Киевского военного округа за какую-то серьёзную провинность, частенько матерился по поводу того, что, не смотря на прогорклость, ему никто списание этой «американской дряни» не подписывает. Импортный продукт, твою мать… Так вот — кофейные напитки его не прельщали. Он что — скотинка крупнорогатая, чтобы фураж заваривать? Да и не была за кофейными напитками того флёра далёких стран, который был у кофе.

А вот для заварки зернового кофе, он даже прикупил как-то по случаю набор турок и поддон с мелким песком, чтобы заваривать настоящий «кофе по-турецки»… Ну а когда уже к сыну в Питер перебрался и с помощью внуков открыл для себя «ютуб» — так вообще даже экспериментировать начал на старости лет. Ну как экспериментировать… просто смотрел ролики о том, как народ извращается, кофе по-разному заваривая, и пытался повторить. В домашних условиях и используя подручные средства. Покупать себе профессиональную кофемашину ему и в голову не пришло — вот ещё… Он что, барин какой, чтобы на своё невинное увлечение огромные деньги спускать? Так что то, что предложить на этом поприще — у него было. Достаточно сказать, что здесь ничего не слышали о таком обычном для покинутого им времени напитке как «капучино». Не говоря уж о всяких «латте» или «рафах». Осталось как-то заинтересовать маленького Великого князя, чтобы попытаться пролезть на эту должность. И вот сегодня он сделал для этого первый шаг. На первый взгляд вполне удачно, ну а как оно там на самом деле — будет ясно через пару дней.

Два дня пролетели быстро, но когда Данилка притащился на условленное место приблизительно к тому же времени — Николая здесь не оказалось. Он подождал час, но мальчишка так и не пришёл. Это было странно… Паренёк, вроде как, заинтересовался. Так почему не пришёл? Не пустили? Наказан? Вроде как на кухне об этом не судачили. Впрочем, с того момента как Даниил, так сказать, «ушёл в партизаны» его возможности по оперативному получению информации заметно сократились. Потому что теперь он не мог в любой момент, когда ему надо обратиться к своему главному источнику информации — девчонке-судомойке. Теперь подобный момент надо было подгадывать, выбирая время, когда поблизости от неё никого не было. К тому же, после возвращения прислуги, сопровождавшей «государыню» во время её отъезда, её снова отставили от «белой кухарки». Так что информацию по «господам» она теперь получала, так сказать, более «кружным» путём. А несколько других женщин из дворни, у которых он раньше тоже разживался информацией… не специально, просто присаживаясь рядом послушать, о чём они болтают, теперь едва он появлялся — мгновенно замолкали и разбегались, вроде как, по своим делам, которые у них вот прям сейчас внезапно образовались. Потому что никому из них не хотелось, чтобы «мусьё Кристофу» настучали, что они общаются «с пащенком», на которого тот так ополчился.

Подождав ещё немного, Данилка слез с дерева и начал по-новой запаковывать свой планер. Ну да, он сделал из щепок и газетной бумаги модель планера. По типу тех, чертежи которых публиковались в журналах «Юный техник» и «Моделист-конструктор». Он такие выписывал… То есть, сначала просто читал. В библиотеке. Когда учился в школе и потом, в техникуме. «Моделиста-конструктора» у них в библиотеках не было, а вот подшивки «Юного техника» встречались. И пользовались большой популярностью. Особенно в техникуме. Ну так народ-то там подобрался к технике весьма предрасположенный — на железнодорожников учились как-никак… А выписывал он их много позже. Для сынка. Ну, когда тот немного подрос. Хотя и сам читал эти журналы с интересом. И кое-что полезное для себя почерпнул. Например, сделал по опубликованным в «Моделисте» чертежам верхний багажник на машину. Сварил из прутка. Да и подобный планер они с сыном как-то делали. То есть гораздо лучше, конечно, потому что с материалами и инструментами в СССР начала восьмидесятых было заметно легче. Здесь у него под рукой не было ни тонкой фанеры для нервюр, ни лобзика, ни тонкой, но прочной пергаментной бумаги… Возможно что-то из этого где-то в этом мире даже и было, но вот у них во дворце ничего такого он отыскать не сумел. Так что пришлось обходиться тем, что было в доступе — тонкой щепой, которую он сделал самостоятельно, клейстером из взятой на кухне муки, суровой ниткой и газетами. Поэтому планер получился тяжёлым и летал плохо. Но всё равно в разы лучше, чем бумажный самолётик. А вырезанная из дерева фигурка лётчика служила хорошим утяжелителем носа.

Впрочем, всё получилось более-менее далеко не с первого раза. Первые три планера он разбил напрочь. Четвёртый летал. Но как-то не убедительно. Потому что получился совсем уж перетяжелённым. Более-менее полетел только пятый. С четвёртой попытки. И только после этого он отправился запускать бумажные самолётики перед Великим князем… Но сейчас, похоже, его план пошёл псу под хвост. Интересно, на чём всё споткнулось? И что теперь делать? Нет, он точно сделает ещё одну попытку. А может, даже, и парочку. Но если и они не сработают? Тем более, что другой идеи как привлечь внимание помимо бумажного самолётика у него больше нет. Она, по его прикидкам, должна была сработать стопроцентно. И, вроде как, сработала. А вот что случилось дальше — непонятно…

Он успел полностью упаковать планер и аккуратно обмотать получившийся свёрток верёвками, как вдруг из-за кустов послышался торопливый топот ног, а в следующее мгновение сквозь прореху в зарослях на полянку буквально влетел Великий князь.

— Ты… ещё… не ушёл… моло…молодец… здорово… й-а… уф… еле-еле… уф… удгал… — быстро заговорил он, задыхаясь и глотая слова.

Данилка быстро заснул руку в торбочку, которую он всюду таскал с собой — она для него была таким местным вариантом «тревожного чемодана». Ну, чтобы если появится необходимость бежать — сделать это не совсем с голым задом, и достал оттуда бутылку с остывшей кипячёной водой, заткнутую тугой пробкой из рулончика вываренной кожи. В этом времени он пил только такую — хрен его знает, какая зараза имеется в местной воде, а нормальных лекарств здесь ещё нет и в помине. Достаточно сказать, что здесь даже в королевских и императорских семьях люди вовсю мрут от туберкулёза, дифтерита, и, даже, тифа с холерой.

— На вот, хлебни.

— Merci… Э-э-э… то есть, спасибо, — шумно выдохнул мальчик и присосался к горлышку.

— Фух… я так se depecher… то есть тогопился. Боялся, что ты уйдёшь…

— Да уж собирался, — усмехнулся маленький трубочист. — Ну что — спытаем мой большой самолёт?

— Oui, certes… то есть — конечно! — когда он волновался, то инстинктивно переходил на французский. Судя по всему, именно он был для него родным. А русский он знал куда хуже, и для того, чтобы говорить на нём ему, похоже, приходилось сосредотачиваться и прилагать усилия. М-да… с одной стороны знать иностранные языки уже с детства — дело хорошее. Даниил в прошлой жизни читал о том, как Пётр I отправлял дворянских недорослей на учёбу за границей, а они там, не зная языка и не обладая никакими полезными для жизни за границей навыками — вместо того чтобы учиться голодали и побирались. С другой — элита русского общества вследствие этого была, вроде как, совсем не русской… ну так по всему выходило. Хотя все эти говорящие на французском лучше, чем на русском, воспитанные французскими и немецкими гувернёрами, выросшие на французских, английских и немецких книгах и носящие платье исключительно по иностранной моде дворяне вполне себе встали грудью против говорящих с ними на одном языке и воспитанными в одной культуре наполеоновскими и немецкими офицерами, что во время Первой, что во время Второй Отечественной… ну той, которую потом, в СССР стали называть Первой мировой. Встали и сражались. И гибли. За Россию. Наравне с солдатами. Значит не всё было так однозначно… Ну, да это было не его ума дело.

— Ну, тогда давай распаковывать. А то машинка у меня получилась шибко хрупкая, так что я её просто так переносить опасаюсь. Поломается ещё.

Как говорил кот Матроскин из популярного советского мультика: «Совместный труд для моей пользы — он объединяет». Так что следующие пять минут — пока планер был наново распакован, и Данилка забирался на дерево для того, чтобы отправить его в полёт с более высокой точки, они с Николаем провели очень плодотворно. Ну, с точки зрения тех задач, которые Даниил ставил перед собой. Великий князь был сильно увлечён и вопросы из него сыпались один за другим. А маленький трубочист отвечал на них максимально обстоятельно:

— Нет, махать крыльями он не умеет…

— Так птицы тоже так же летают — видел же наверно, как чайки висят над берегом и парят над волнами, раскинув крылья…

— Нет, для человека подобный самолёт сделать пока нельзя…

— Да потому что материалы не те — он получится слишком тяжёлый и не сумеет подняться в воздух…

— В Южной Америке есть дерево, называемое бальсой — вот из него можно попробовать…

— Не знаю…

— Ну, ты и спросил…

— Нет, в пушке человека скорее разорвёт…

— Да не знаю я! Я ж трубочист, а не учёный…

Так что к моменту старта Данилка даже слегка утомился. Но зато Великий князь явно оказался очарован странным трубочистом… А затем наступило время триумфа.

— Ты это — держи меня за пояс, а то сверзюсь с дерева ненароком, — попросил парень Николая. Больше для того, чтобы тот почувствовал свою сопричастность, нежели действительно опасаясь падения. Тело ему досталось достаточно ловкое и сильное — работа трубочистом этому способствовала. Не был бы он ловким — давно бы разбился и помер. А то, что он за последние полгода наладил вопрос с питанием и начал регулярно делать развивающие упражнения на те группы мышц, которые раньше не слишком задействовались — ещё более пошло ему на пользу, хотя внешне сдвиги пока были не слишком заметны… И маленький великий князь, сверкая глазами от возбуждения, вцепился ему в верёвку, которой тот был подпоясан.

— Ну, с Богом, — выдохнул Данилка и с силой запустил планер в проём между ветками под углом градусов пятнадцать к горизонту. И тот величаво поплыл по воздуху. Николай замер, провожая конструкцию восхищённым взглядом, а затем выдохнул:

— C’est incroyable!^[13]

Запускали они планер с высоты где-то метров трёх — далее не полезли, так что пролетел он метров пятнадцать. Это означало, что аэродинамическое качество у него приблизительно равно пяти — больше, чем у бумажных самолётиков, но куда меньше нормальных планеров, у которых оно с двадцати пяти только начиналось. Увы, для чего-то большего нужны расчёты и материалы, а не работа по наитию и смутным воспоминаниям… Но и этот полёт произвёл на Николая неизгладимое впечатление.

— C’est incroyable… — зачаровано выдохнул он ещё раз, когда планер проскользил по траве и остановился. После чего развернулся к Даниилу и умоляюще уставился на него.

— А можно… я?

— Ну, неси.

Мальчик соскользнул с дерева во мгновение ока, не заметив, что порвал рукав шёлковой рубашечки и ободрал руку. И помчался к планеру так, что пятки засверкали. Даниил еле удержался, чтобы не крикнуть ему, чтоб тот был осторожнее. Планер был очень хлипкой конструкции… Но с точки зрения его главной задачи поломка планера уже ни на что не влияла. Даже если он сломается — из текущей ситуации Данилка выжал всё что мог. Николай заинтересовался им и эмоционально привязался. Более ничего сделать нельзя. А если сломает планер… да и пусть! Вместе сделаем следующий.

Но маленький великий князь оказался достаточно осторожным, так что планер был доставлен к месту следующего старта в целостности и сохранности. Данилка помог Николаю забраться на ветку, подержал планер, пока тот переводил дух, и проинструктировал.

— Значит, тут надо не кидать, а толкать, причём так чтобы толчок шёл не в брюхо, а, как бы вдоль. И чтобы нос был направлен на ладонь выше окоёма. Понял?

— Oui… — выдохнул Николай, пересохшими губами.

— Ну, тогда — давай…

Великий князь двинул рукой и качнулся вперёд, едва не слетев с ветки. Но маленький трубочист сумел его удержать, так что, восстановив равновесие, Николай зачарованно уставился на летящий планер, а затем восторженно завопил:

— Il vole! Tu vois, ca vole!!!^[14]

А Данилка стоял, крепко держа его за талию. До него, внезапно, дошло, что это для него самого этот планер — всего лишь грубое повторение уже ранее сделанного. А вот этот мальчик сейчас чувствует себя чуть ли не богом. В крайнем случае, каким-нибудь мифическим Дедалом. Он сам, своими руками, отправил в полёт то, что летать просто не могло. Никак… ну разве только в виде брошенной палки или комка бумаги. Но оно летело. И это он его запустил!

Но тут, как бы в ответ на его вопль, из-за кустов раздался нервный женский голос:

— Nicholas, Ou etes-vous? Approchez-moi tout de suite!^[15]

Маленький великий князь на мгновение испуганно съёжился, но затем медленно выпрямился и, развернувшись к Даниилу требовательно спросил:

— А что ты ещё умеешь делать, трубочист?

Данилка замер. Эвон оно ка-ак? Вот только что рядом с ним стоял восторженный маленький мальчик, а сейчас перед ним Великий князь. Вроде вот тут же стоит — на ветке, рядом совсем… ан нет — уже совсем другой человек. Он всегда плохо относился к монархии — ну что это за такой политической строй, когда человек становиться главой государства просто по рождению. А если он дурак? Или лентяй? Или моральный урод? Но опыт жизни при Бориске, а также парочка более поздних уже американских президентов показали, что демократия и выборы ни от дураков, ни от лентяев, ни, даже, от запойных пьяниц и страдающих глубокой деменцией инвалидов во главе страны не спасают никак. И никого. Даже самую демократическую страну мира… А сейчас он, внезапно, понял, что в монархии что-то есть. Что-то важное. И что когда человека вот так, с рождения, с детских лет, учат править — анализировать, принимать решения, отдавать приказы и повелевать, это начинает как-то работать. Покамест непонятно как и уж точно не всегда, но работать…

— Ну, не знаю… фонарик летающий могу сделать. На свечке.

— Как монгольфьер?

— Как что… а-а-а, это тот, на котором летом в Петербурге француз летал? Ну да, наверное… — об этом чуде, случившемся в столице Российской империи в конце июня этого года, судачили на кухне почти три недели. Да и до сих пор тема время от времени всплывала. Ну как же — человек в небеса поднялся! Хотя воочию, естественно, никто из дворни этого не видел. Но те, кто отъезжал с «государыней» хвастали перед остальными тем, что «у мово свояка, есть кума, у которой деверь видел собственными глазами, как на Фёдора Стратилата хранцуз безбожный на пузыре в небеса вознёсси»…

— Ну и так задумок всяких много… Токмо образования мне не хватает. Читать-то я научился. И цифирь складывать тож… но много мудрёных слов не знаю, — Данилка замолчал и попытался мило покраснеть. Ну как получиться. После чего негромко добавил:- А ещё я кофей заваривать умею. Так, как тут никто не умеет. Вкусна-а-ай…

— А ну-ка завари мне этого своего… с пенкой.

— Сей секунд, Ваше Высокопревосходительство! — Данилка лихо козырнул, приложив руку к маленькой казачьей папахе, и выскочил из дверей.

Должность кофе-шенка он получить не смог. Это оказалась весьма важная придворная должность, за которую интриговали даже дворяне, и при Великом князе Николае такой штатной единицы не было. А должность при императрице уже была занята. Зато удалось пролезть в «казачки» — то есть стать этаким мальчиком на побегушках, которого, слава Богу, накрепко прикрепили к личной свите Великого князя Николая. По его собственному повелению, утверждённому решением его матушки — вдовствующей императрицы и единоличной хозяйки Павловского дворца. Та, ажно, снизошла до личной беседы с мелким дворцовым крепостным, чем-то сильно заинтересовавшим её третьего сына. То есть, конечно, чем именно он его заинтересовал, ей доложили. Причём в подробностях. Более того — она даже на это посмотрела. Но ничего не поняла. Какие-то щепки, обломки и мусор… А всё потому, что к тому моменту, когда «государыня» пришла посмотреть на то, чем таким-этаким заинтересовался её сын, сделанный Данилкой планер уже потерпел крушение. Ну, так запускали-то его все кому не лень! От самого Николая до гвардейцев-семёновцев, осуществлявших охрану дворца и стоявших здесь в караулах. Причём, к запуску привлекли даже и тех, кто стоял на постах, что для бывшего майора выглядело совсем уж вопиющим нарушением Устава гарнизонной и караульной службы. Но для местных это, похоже, было в порядке вещей. Даже воспитатель Николая, генерал Ламздорф ничего не высказал по этому поводу, хотя, как военный, по мнению бывшего майора, должен был первым пресечь подобное нарушение. Впрочем, кто его знает, чего записано в нынешних уставах? Может там первым пунктом идёт «угождать всем высокопоставленным аристократам и, особенно, лицам императорской крови»? Как бы там ни было — его планер продержался достаточно долго для того, чтобы его увидели младший брат Николая — Михаил, уже упомянутый воспитатель обоих младших Великих князей генерал Ламздорф, «высочайшая няня» графиня Ливен, а также ещё около полусотни придворных, офицеров, солдат и прислуги. А полдюжины из них ещё и удостоилась права самолично запустить планер в полёт… Так что Данилка даже удивился тому, сколько тот смог продержаться. По его прикидкам он должен был выдержать пять-шесть запусков, максимум — не более десяти, а продержался почти два десятка. И сломался лишь тогда, когда дюжий семёновец по велению генерала Ламздорфа запустил его с недоделанного балкона второго этажа правого крыла. Уж слишком сильно тот его швырнул. Так что планер, ещё не покинув руку гвардейца, громко хрустнул и камнем рухнул на засыпанный мелкими камешками двор. Генерал Ламздорф, наблюдавший полёты со ступенек дворца, нахмурился и, бросив:

— Бесполезная игрушка! — развернулся и ушёл внутрь дворца, движением руки повелев обоим младшим Великим князьям следовать за собой. Что едва не стало для Данилки полным провалом всех его усилий. Нет, не потому, что генерал Ламздорф не одобрил его творение, главные зрители-то — юные Великие князья были в восторге, а вследствие того, что пока он собирал обломки своего детища, к нему подобралось двое лакеев и сцапали его, тут же притащив под светлы очи «мусё Кристофа». Он здесь тоже присутствовал. Ну, дык кто бы сомневался…

— Ну что, пащенок, добегался? — на русском «мусьё Кристоф» говорил с заметным акцентом, но достаточно чисто. — На конюшню его — сорок плетей!

— Ох, ты ж… — ахнул кто-то из дворни. Сорок плетей — верная смерть. Даже для взрослого. А уж мальчонке-то и десятка может хватить. Да что там десяток — энтот-то в прошлый раз после единого удара кнутом едва отлежался. И хотя он с того момента довольно сильно окреп, но сорок плетей… Данилка дёрнулся, пытаясь вырваться, но лакеи держали крепко. Чёрт! Попал как кур в ощип. И как он мог так расслабиться? А самое обидное, что всё почти получилось… Маленький трубочист отчаянно огляделся. Что делать? Сейчас ведь уволокут на конюшню и запорют! Но тут высокие, двустворчатые двери дворца распахнулись, и на пороге появилась сама «государыня».

— Государыня императрица! — громко проорал один из гвардейцев и вытянулся во фрунт. Все же остальные, кто толпился во дворе с интересом пялясь на разворачивающееся действо под названием «наказание неуловимого», поспешно склонились в поклоне.

«Государыню» Данилка до сего момента, конечно, видел, но издалека. Женщиной она была весьма в теле, но вполне симпатичной. Ну, на взгляд бывшего майора. И для сорокалетней женщины. Единственное, что сильно портило её в его глазах — это выражение лица. Оно почти всегда было надменным и очень часто презрительным…

Она подошла к нему совсем близко и уставилась на него холодным взглядом.

— Трубочист?

— Да, Ваше Императорское Величество, — Данилка поспешно склонился в глубоком поклоне, слегка созоровав и изобразив не крестьянский, а, скорее, придворный, дворянский поклон. — Позвольте выразить своё восхищение перед столь прекрасной и величественной женщиной… — этой фразой он рисковал. И сильно. За подобное любого из дворни могли запросто забить на конюшне. Чтоб знал свой место, холоп! Ишь чего удумал — самой императрицей восхищаться, пусть и вдовствующей. Такому быдлу как вы дозволяется только одно — глаза в землю и не дышать! Восхищаться же могут только дворяне. Но он решил рискнуть. Всё равно конюшня светит — так что самое время…

— Хм, а ты галантен, мальчик, — императрица подняла взгляд на «мусьё Кристофа» и негромко уточнила на французском:

— C’est l’enfoiré de quelqu’un?^[16]

Дворецкий вздрогнул и изумлённо проблеял:

— Э-э-э-м… je ne sais pas, Votre Majesté!^[17]

— Хм, ладно… ну показывайте мне, что тут у вас летало аки птица, — громко заявила она. — Это же ты сделал, — «государныя» вновь обратила внимание на Данилку. — И где твоё творение?

— Так вот оно, — Ваше Величество, — маленький трубочист дёрнул плечом, вырывая руку из захвата одного из лакеев, и подскочил к обломкам планера. — Сломалось. Господин гвардеец его со всей дури как кинет — у него крыло и обломилось. Так что нет его сейчас. Сломано.

— Как ты сказал — со всей дури? — вдовствующая императрица рассмеялась. — Так ты не только галантен, но и остёр на язык. Милый мальчик… Следуй за мной, — повелела «государыня». После чего развернулась и двинулась в сторону дверей.

Уже через полчаса начисто отмытый и переодетый в более свежую и куда более нарядную одежду Данилка был представлен пред светлые очи владычицы Павловского дворца. Рядом с ней чинно устроились три девочки и два пританцовывающих от нетерпения пацана… Вернее, девочка здесь была одна — младшая из сестёр, Анна. Две остальных были уже девушками. К старшей из них — семнадцатилетней Марии в прошлом месяце уже даже прибыл жених, наследный принц Саксен-Веймарский Карл Фридрих. Ну так болтали среди дворни… И чего это они все так в этих немцев вцепились? Средняя же, пятнадцатилетняя Екатерина, пока была ни за кого не сговорена. Или просто дворня об этом ещё не знала. Кроме них рядом с «государыней» стояло ещё несколько человек, большую часть из которых Даниил знал. Естественно заочно — по слухам, ходящим промеж дворни.

— Ну, рассказывай, как такое удумал — людей в небо запускать? — строго произнесла государыня.

— Так то не я, матушка, — тут Данилка рискнул и попытался изобразить нечто вроде галантного поклона, который видел в фильме «Собка на сене». Здесь таких па-де-де уже никто не делал (да и делали ли что-то подобное вообще или это просто режиссёр придумал для смеху), но выглядел подобный поклон в исполнении сопливого семилетки куда забавнее обычного. Даст бог — развеселятся, а весёлый человек всегда благорасположен к тому, кто его развеселил. Недаром короли шутов частенько одаривали… как, впрочем, и били. Ну да тут не угадаешь. Недаром классик написал: «Минуй нас пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь». Но у него выхода нет…

— Как не ты? — императрица недовольно покосилась на стоящего рядом дворецкого. Уже снаушничал, сволочь… — А кто же?

— Так — хранцуз! — невозмутимо заявил Данилка. — Бают, что он над Санкт-Петербургом на Фёдора Стратилата в небесах летал на бычьем пузыре от быка-великана. Ну, ежели то, что среди дворни болтают — правда…

— Как? На бычьем? А-ха-ха… — государыня снова весело расхохоталась, а успокоившись, повелела:

— Подойди.

Данилка прянул вперед. Императрица раскрыла маленькую сумочку и выудила из него серебряный рубль.

— Вот возьми — повеселил… А как ты этот «самолёт» сделал?

— Так я голубей ел, государыня, — бесхитростно сообщил Данилка. — Я ж малый ещё. И в списках дворни не состою. Так что кормят, чем бог пошлёт… — это уже давно было не так, ну, или, следовало признать, что в этом отношении бог к нему был весьма благосклонен, но признаваться в этом Данилка не собирался. — А я ж расту. Мне всё время есть хочется. Вот и ловил по крышам и чердакам когда случалось… Ну и когда ощипывал — на крылья дивился. Как они устроены… А как-то ещё чайку Господь сподобил камнем прибить. В ей, заразе, мяса куда больше было, токмо оно рыбой сильно воянет. Но я и там тоже крылья рассмотрел. Все-все косточки. Вот и начал думать как ето повторить. А там такая хитрость есть…

Рассказ о началах бионики «государыне» быстро надоел. Так что она жестом прервала Данилку и спросила:

— Мой сын, Николай, просит отдать тебя ему в услужение. Чего делать можешь?

— Да всё, государыня! И воротники крахмалить, и галстухи повязывать, и ботинки чистить, так чтобы блестели как у кота яйца…

— Как? У кота? Почему?

— Так он же их кажин день вылизывает да по нескольку раз!

— А-ха-ха-ха… — на этот раз расхохоталась не только императрица, но и все окружающие.

Так что разговор закончился хорошо. Хотя с Даниила семь потов сошло. Нет, делать перед начальством вид лихой и придурковатый, как завещал Пётр Великий, он научился ещё во время срочной службы. Что его потом не раз выручало. Даже когда он был уже в майорском чине… Но сегодня этого было мало. Потому как нужно было ещё и расположить к себе очень разномастную компанию. Ибо, государыня-государыней, но она, как солнце — далеко, а вот рядом очень много людей, которые куда ближе и сталкиваться с ними ему придётся куда чаще. Неприятностей же они могут доставить ему ничуть не меньше… Но, вроде как, всё удалось. А когда возник вопрос, что ему шить из одежды — потому как ливреи даже на близкий размер в запасах не имелось, он и предложил пошить ему «черкеску» с папахой. Потому как от лакейской ливреи его воротило. Самая холопская одежда! А «казачки», судя по слухам, уже встречались. Правда, по большей части, в виде «арапчонков». Но он для такого цветом кожи не вышел… Правда были ещё «гайдуки», но они, чаще всего, набирались из куда более взрослых. Да и функции у них были скорее охранные.

— Вот, извольте, пожалуйста, Ваше Высокопревосходительство!

Воспитатель Великих князей генерал Ламздорф величественно принял чашку «капучино», сделал глоток и с наслаждением закатил глаза.

— Вот как это у тебя получается? Кофе-шенк государыни императрицы тоже твой рецепт, вроде как, освоил, а всё одно у него кофий совсем не такой.

Данилка молча стоял напротив, поедая глазами генерала. Вопрос был риторический, поэтому ответа на него не требовалось. Хотя ответ был. Дело в том, что, как выяснилось, вариант заваривания кофе, именуемый очень похоже — «капуцин» в этом времени уже имелся. Но местный рецепт довольно сильно отличался от того, который любил, умел и практиковал Данилка. А кофе-шенк «государыни» сумел раздобыть именно его… Ну, когда та, попробовав заваренный Даниилом кофе, отправила его учиться у «сопляка». Чего тот делать совершенно не собирался. Не может же взрослый, состоявшийся кофе-шенк с большим опытом слушать всяких сопляков? Ну, вот и он не стал, а пообщался другими такими же из числа тех, кто служил при императоре и больших сановниках, где и надыбал нужный рецептик… который оказался не совсем тем. Ну, или, вернее, совсем не тем.

— Значит, просишь, чтобы тебя вместе с Великими князьями к учителям допустили?

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство!

— Зная-ятно… ЧТО?! То есть как это никак нет?

Данилка быстро заговорил, добавив в голос плаксивых ноток:

— Да на что мне учителя-то, Ваше Высокопревосходительство. Я и сам разумен — самолёт вот сделал. А науки всякие — для меня сложныя. У меня уму не хватит их понять. Да ишшо языки разные. Ну, зачем мне оне? Я с немцами всякими говорить не собираюсь. Вот ещё! Коль они сюда приехали — так пусть сами русский учат, а не мы ихний…

— А ну — цыц! — рявкнул генерал. — Раскричался мне тут, балаболка. Волю почуял? Вот я тебе сейчас… Сказано будешь заниматься — значит будешь. И не сметь мне перечить!

Он сделал громкий глоток и сердито грохнул чашечкой о блюдце. А Данилка скорчил грустную рожу и опустил голову. Но окончательно не сдался. Подняв на генерала полные слёз глаза, он со всхлипом спросил:

— Чего — и языки эти иностранные учить тоже, да?

— Непременно учить! Сам проверять буду! А то ишь волю взял…

Выволочка продолжалась ещё минут десять, после чего из-за закрытых дверей послышался звон медного колокольца, а затем они распахнулись и в комнату, в которой находились они с генералом, выметнулось два буйных вихря — Николай и Михаил. А вслед за ними вошёл высокий мужчина в несколько старомодном сюртуке — учитель математики Великих князей.

— Добрый день, Ваше Высокопревосходительство, — степенно поздоровался он с генералом Ламздорфом.

— Добрый-добрый, — сердито пробурчал тот в ответ. — Значит так — с сего часа кроме великих князей на занятиях будет присутствовать ещё и вот этот «казачок». И спуску ему не давать. Спрашивать пуще других!

На лице учителя нарисовалось недоумение. Ну да — маленькие князья-то учились уже давно, а этот «казачок»… но спорить с генералом было себе дороже.

— Всё понятно, Ваше Высокопревосходительство.

Вообще-то предложение о том, чтобы Данилку допустили до занятий вместе с маленькими Великими князьями, озвучил Николай. Он не забыл того, что сказал ему маленький трубочист на дереве сразу после запуска модели планера… Вот только после того, как Данилка разобрался с тем, как устроены отношения юных членов императорской фамилии со своим воспитателем, ему стало понятно, что просто попросить об этом — значит полностью погубить дело. Несмотря на то, что на столь высокий пост его выбрал сам бывший император Павел I, а также, вроде как, немалый опыт генерала в подобном деле, полученный ещё со старшими Великими князьями, Матвей Иванович оказался средоточием тех качеств, которые делали его абсолютно неприспособленным к выполнению подобной задачи. Во-первых, он был твёрдо убеждён, что главной задачей воспитателя является воспитание в ребёнке послушания. Всё остальное: естественные и точные науки, искусства, языки и так далее — всего лишь инструмент для этого. И не более. Во-вторых, любимым методом воспитания этого самого послушания у генерала был запрет. Лишь только ребенка что-либо заинтересовывало, и он начинал заниматься этим с большим интересом, как тут же следовал запрет. Нельзя! Стоп! Запрещено! Зато то, что не приходилось маленьким Великим Князьям по душе, наоборот, начинало твёрдо внедряться в практику. Молчать! Делать, что велено! Ещё! И ещё! А завтра будете заниматься этим ещё на час дольше… Исполнять!

Поэтому, когда Николай попросил допустить Данилку до занятий, бывший майор едва не взвыл, понимая какой будет реакция генерала… Слава богу тот сразу не воспринял эту просьбу как нечто серьёзное. Плюс сработало то, что его отношение к Данилке было вполне благожелательным. В первую очередь благодаря самому Данилке. Тот разузнал, что ему нравится больше всего и пару раз подстроил ситуацию, когда генерал застал его за отработкой ружейных приёмов с палкой. Генерал застал «казачка» в тот момент, когда тот рьяно маршировал на заднем дворе, командуя сам себе: «Шагом марш!», «На караул!», «Нале-во!», «Напра-во!», да так лихо, что сердце генерал возрадовалось. Плюс генерал сильно пристрастился к его «капучино»… Так что Данилке удалось сначала спустить просьбу Николая на тормозах, ну а сейчас вообще сделать вид, что идея учиться вместе с Великими князьями ему шибко не нравится. Чего натура генерала снести просто не смогла. Как это так — какой-то «казачок» смеет проявлять недовольство тем, что никак не может находиться в его воле. Немедля заставить! Да ещё и наказать! Пущай мучается ещё и иностранные языки изучая. А уж я проконтролирую, дабы и не смел отлынивать. По всей строгости спрошу!

А если бы просто попросили, так не то, что не разрешил бы — на конюшню отправил бы. На правёж. Это ж надо было что удумать — дворового пащенка языкам учить! Да тут ещё посмотреть надо, нет ли здесь какой крамолы…

Следующие несколько дней для Данилки были адом. Нет, объём и уровень знаний в этом времени был гораздо меньше, чем, даже, во времена его школы, но вот подача… Здесь пока никто особенно не озабочивался удобством изложения материала — учитель просто вещал, а ученики должны были разбираться в этом самостоятельно. Особенно такие как Данилка. К маленьким Великим князьям всё-таки проявлялось некое снисхождение… если учителя видели, что они совсем не понимают изложенное — то старались разъяснить. Так что Даниил мог только поблагодарить судьбу за то, что эти двое мальчишек были шебутными и немного ленивыми… как, впрочем, большинство детей в этом возрасте, вследствие чего подобные разъяснения учителям приходилось делать на каждом уроке. Но порку на конюшне в субботу он всё равно заработал. Слава богу, она происходила в присутствии примчавшихся на конюшню Николая и Михаила, которые строго следили за тем, чтобы бывшего маленького трубочиста особенно сильно не били. Данилка подстраховался и в первый раз пообещал пацанятам, что сразу после порки он, если будет в состоянии, проведёт их на крышу. Вот они и следили за тем, чтобы он непременно остался «в состоянии», повелительно покрикивая на конюха, если тот, ударял слишком уж сильно. Плюс пороли его, как малолетку, розгами, а не кнутом. Так что было хоть и больно, но терпимо.

На крышу они тогда попали, хотя Данилку после порки слегка лихорадило. И что в этом времени за привычка — чуть что сразу на конюшню и пороть? Как будто других наказаний нет… В тот раз они просидели там почти полчаса. Уж больно мальчишек очаровал открывшийся вид. После чего он увёл их вниз. И поплохело ему за это время, и надолго исчезать из поля зрения нянек и гувернанток тоже было нельзя.

Остаток субботы и воскресенье он отлёживался… ну как — обязанностей слуги с него никто не снимал, так что только лишь лежать не получилось. Но Николай оказался понимающим парнишкой и особенно сильно его не напрягал. Даже сам оделся к воскресному семейному обеду… Хотя Данилке вставать всё равно пришлось. Потому что вдовствующая императрица так же пристрастилась к «капучино», а заваривать его правильно пока получалось только лишь у него одного. Но справился…

А с понедельника всё началось по-новой.

Проблемы с языками были ожидаемыми. В школе он учил немецкий, но после войны с учителями была большая напряжёнка. У них, например, язык преподавал учитель географии, бывший фронтовой разведчик, нахватавшийся по верхам во время войны. Понятно, что после подобного обучения допросить пленного или уточнить по карте расположение штаба либо артиллерийские позиции у них в классе мог любой. А вот разговаривать… С английским же и французским он столкнулся только уже в зрелом возрасте, и исключительно через эстраду. Нет, от «Битлз» или «Роллинг Стоунз», как всякие там «столичные», он не фанател, но среди полученных от тестя с патефоном пластинок было несколько с композициями Синатры и Поля Робсона. А уже гораздо позже он, по случаю, прикупил пластинки Мирей Матье и Джо Дассена. Хотя на патефоне эти пластинки воспроизводились весьма паршиво. Несмотря на то, что он регулярно перебирал его собственными руками… И Анисим, из своего неуёмного любопытства, с помощью словарей и учительницы из местной школы, в которой учились его дочери и сын, умудрился перевести все их песни, которые имелись на пластинках. А то как это — слушать песню и не знать о чём она? Это ж песня — её понимать надо! Так что кое-какая языковая база у него была. Но в текущей ситуации языки ему давались очень тяжко. Уж больно далеко мальчишки оторвались от его текущего уровня. Ну, дык они французским владели лучше, чем русским, а мамка у них — вообще немка! Как и воспитатель, и няня. И уже после первых занятий он понял, что порка по субботам теперь станет для него регулярным пунктом распорядка на многие месяцы, а то и годы.

Русский язык… читать он научился уже давно. Продрался через все эти яти, фиты и юсы и наловчился их игнорировать, скорее угадывая как читать то или иное смутно похожее слово. А вот писать… тут всё было плохо. Все правила нужно было учить заново. Причём, было их как бы не больше, чем в той грамматике, которую он изучал в школе. Ну, так и букв здесь так же было больше!

А вот с арифметикой, по поводу которой он считал, что уж здесь-то он будет на коне, вышло забавно. Нет, большую часть примеров и формул он освоил если не влёт, то очень близко к этому. Но, увы, и здесь так же оказался большой подводный камень. Имя ему было — единицы измерения. Пуд, фунт, золотник, четверть, гарнец, аршин, сажень, вершок, пядь… да ещё и то, что при одном и том же названии эти единицы измерения в зависимости от местности и страны имели свои собственные значения. То есть тот же дюйм кроме английского был ещё баварский, который меньше английского, баденский, который больше, а также испанский, рейнский, ревельский, старопольский коронный и так далее… А часть из них и безо всяко зависимости. Скажем, тех же саженей, как выяснилось было аж пять штук — мерная или маховая, косая, казённая, «без чети» и с «с четью». Плюс дроби. Как оказалось, несмотря на то, что десятичные дроби здесь были уже известны, никто ими особенно не пользовался. Так что обычным примером задачи было нечто типа: «Прибавить ⅜ пуда ржи к ¹¹/₁₆ пуда, а потом разделить получившееся на одиннадцать человек, из которых четверо мужчин, которым потребно на две меры больше, чем женщинам и на три нежели детям. Сколько получил каждый мужчина, женщина и ребёнок и сколько помимо мужчин было женщин и детей?». Короче и здесь блеснуть не удалось. Ну, почти. Обычные-то цифры — без привязки к мерам веса, длины и объёма, он вычитал, складывал, делил и умножал вполне себе шустро. Вот только подобных примеров в здешних учебниках было не особенно много.

Кроме того, будущим правителям преподавали географию, военное дело, механику, физику, закон Божий и массу других предметов, среди которых были этикет и танцы. По последним Данилку постоянно шпыняли. А вы попробуйте изобразить какие-нибудь танцевальные па, когда у вас вся спина зудит после субботней порки? Ну и обязанности слуги с него тоже никто не снимал. Как и приготовление «капучино». Он, почему-то, пользовался особенной популярностью, а вот раф, макиато, де олья и латте оказались не столь популярны. Нет, их пробовали, хвалили, но заказывали в основном почти исключительно «капучино».

Так прошло несколько месяцев и на день Преподобного Нектария Болгарина Битопольского и его старца Филофея из Карейского скита, Афонских, спина Данилки впервые за всё время обучения оказалась в целости и сохранности. Потому что в этот день он впервые смог, всё ещё путаясь и коверкая слова, ответить на все вопросы, заданные ему учителем французского языка. Николай с Михаилом вовсю забавлялись, слушая его ответы, но учитель благосклонно кивал и в конце заявил, что «этот мальчик его порадовал». А поскольку на законе Божьем он чётко оттарабанил все спрошенные молитвы и достаточно точно пересказал житие Симеона Столпника, а на арифметике ему сегодня попались примеры без дробей — никто из учителей не выразил неудовольствия его прилежанием. Да и вся неделя прошла хорошо. Была пара занятий, на которых он неминуемо вляпался бы, но как раз в этот день в гости прибыли старшие сыновья, и «матушка-государыня» вызвала Данилку с занятий, дабы порадовать Российского императора и его первого брата фирменным «капучино». Так что он выдюжил. Смог. Получилось… От следующих порок это его, конечно, не спасёт, но впереди забрезжил маленький шанс на то, что чем дальше, тем они станут всё менее и менее регулярными.

А потом наступило Рождество. Со всеми его праздничными атрибутами — ёлкой, вертепом со Святым семейством, катаниями на санях, балами… которые прошли полностью мимо Данилки. Потому что на Святки всё семейство укатило в Петербург, заселившись под бок к старшему сыну — императору России Александру I, в Зимний дворец. А Данилку не взяли… То есть Николай, вроде как, хотел, потому как сам ему об этом говорил, но его желания, судя по всему, оказалось для него недостаточным. И это едва не стало для Данилки роковым. Потому что «муьсё Кристоф» ничего не забыл. И ничего не простил…

Спасла Данилку собственная наглость. Потому что спать он завалился в спальне Николая. Прямо на его кровать. А пришли за ним в каморку, в которой он обычно ночевал. На сундуке. А вы что думали — что для прислуги кто-то озаботился сделать кровати? Как бы не так! Практически вся дворня спала, где ни попадя — по большей части прямо на полу или, там, на предметах мебели — тех же сундуках, лавках, ларях… Данилке-то ещё хорошо — он маленький, а вот как взрослому мужику умаститься на крышке сундука длиной всего метр с небольшим? И ведь умащивались. Потому как спать на каком-никаком «мебле» было престижно. И тот же дюжий старший лакей коротал ночи, скрючившись именно на сундуке. Ибо на полу ему было невместно…

Так вот, когда тати с грохотом распахнули двери в чулан, в котором он обычно квартировал, Данилка вскинулся на кровати и замер, осознавая, что творится. А потом взлетел на ноги и метнулся к окну, торопливо скидывая накидной замок и изо всех сил потянув створку.

— Нет яго здеся! — послышалось из короткого коридорчика. Данилка зло стиснул зубы и, бросив не до конца открытое из-за образовавшейся наледи окно — метнулся к двери, встав рядом с косяком. Конечно, можно было спрятаться под кроватью, она тут была вполне себе мощная, с балдахином и с простынёй, свисающей почти до пола — но достанут ведь! Так что он решил рискнуть и попытаться, так сказать, выскользнуть на оперативный простор… Эх, торбочку свою верную в чулане оставил — идиот! Слава богу, железная свайка всегда при нём. За оружие её никто не считает — в свайку тут играет и стар, и млад, а приложить, при необходимости, ей можно нехило. Так что даже если поймают в дверях — есть шанс оторваться…

Двери с треском распахнулись, едва не приложив его створкой, после чего в спальню ввалилось два лакея в меховых безрукавках. Ну, дык государыня в городе — вот и топили сейчас куда меньше, поэтому народ утеплялся, чем мог. Данилка и сам спал одетым. Дворецкий, сволочь — экономил. Явно разницу себе в карман кладёт…

— Здеся он! — обрадованно заорал первый. — Прячется где-то! Гля-кось кровать помята…

— Как бы он того — в окно не выпрыгнул. Гля-кось — открыто, — возразил ему второй.

Дожидаться, что будет дальше Даниил не стал, выскочив из-за двери и-и-и… едва не воткнувшись головой в пузо «мусьё Кристофа». Тот занял свой немалой фигурой большую часть дверного проёма.

— Sale enfoire! — зашипел тот будто натуральная змея, хватая Данилку за волосы. Но это оказалось его ошибкой.

— Шлесь! Шлесь! Шлесь… — мальчишка остервенело заработал тяжёлой и острой кованной свайкой.

— Оу-у-у! — взвыл «мусьё Кристоф» выпуская его волосы, но Данилка на этом не остановился:

— Шлесь-шлесь… шлесь!

Два последних удара пришлись в мошонку, а ещё один в колено. Француз отчаянно завизжал, а Данилка, увернувшись от пальцев первого из подбежавших лакеев, рванул вперёд по коридору. Конечно, его могла ждать засада из какого-нибудь очередного лакея, но он понадеялся, что дворецкий не стал для поимки сопляка разрабатывать целую специальную операцию с дальним перекрытием путей отхода и всем таким прочим… и оказался прав. Двое лакеев в меховых безрукавках были единственными, кого дворецкий привлёк к своей операции. Так что больше ему никто не встретился.

До конца святок Данилка ныкался по своим старым укрытиям. А по возвращению семейства государыни прямо у крыльца рванул к генералу Ламздорфу и, размазывая по лицу сопли и слёзы, с надрывом поведал «дяденьке» о том, что «мусё Кристоф» ночью затащил его в спальню к Николаю, бросил на кровать и попытался содрать с него кальсоны, отчего ему пришлось отчаянно защищаться. Похоже, что дворецкий об инциденте ничего не доложил — то ли собирался сделать это по приезду, то ли просто стыдно стало, что три взрослых мужика не справились с каким-то сопляком, так что первой до ушей генерала дошла версия Данилки. После чего дворецкий был вызван по светлые очки воспитателя Великих князей. А когда тот прихромал, нахмурившийся генерал, отметивший хромоту и общую скособоченность, наличие которых полностью объяснялось рассказом «бедного ребёнка», повелел предъявить к осмотру «срамное место». Поскольку Данилка сообщил, что, отбиваясь, пару раз врезал по «главному источнику опасности». Дворецкий пришёл в изумление, вспомнил о своих дворянских корнях и иноземном происхождении и напрочь отверг подобные притязания. Чем очень сильно разгневал воспитателя Матвея Ивановича… который немедленно запросил аудиенции у «государыни».

Как там развивались дела дальше, и чем дворецкий пытался оправдаться — до Данилки дошли лишь очень смутные слухи. Вроде как там было какое-то ещё дознание и, баяли, срамное место у француза кто-то, всё-таки, посмотрел. О чём было доложено «государыне». Как и о том, что утром того дня, о котором Данилка рассказал генералу как о дне происшествия, девки замывали пол в спальне Николая и стирали измазанные кровью штаны и кальсоны «мусьё Кристофа». А что там было точно, и генералу ли удалось убедить «государыню» в том, что человеку с подобными наклонностями, да ещё и облечённому кое-какой властью, далее позволять пребывать поблизости от парочки юных Великих князей не стоит, либо она сама так решила — Даниилу никто не рассказал. Но он от этого не сильно и страдал. Главное, что спустя всего два дня «мусьё Кристоф» из дворца исчез. Куда он делся — неизвестно. Среди дворни слухов об этом ходило много — и обратно во Францию уехал, и в Москву перебрался, а то, вообще, к тому самому пресловутому «Калякину». Мол, рыбак рыбака… Более всего кумушки переживали о том, как умело, охальник скрывал свои извращённые наклонности. Хотя всё ведь на виду было — парочка лакеев при нём почти всегда ошивалась. И даже ночью. Да и на баб и девок он особенного внимания не обращал. Только одну Маланью, что о прошлом годе от лихоманки за три дня сгорела, иногда в бане пользовал… так она, страдалица, сказывала, что он её не обычным естеством имел, а, прости Господи, всё в задницу своим отростком тыкал. Ну, прям как содомиты друг дружку! Раньше думали — потому как француз, а ныне вот оно как выяснилось… На том это приключение для Данилки и закончилось.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Хлесь! Хлесь! Хлесь, — розга мерно опускалась на его спину. Данилка лежал на колоде, привычно прикусив зубами щепу. И не то чтобы это ему было так уж нужно — просто уже привычка выработалась. Потому что его до сих пор пороли весьма регулярно. Конечно, не каждую субботу, но пару раз в месяц — прилетало. Так что привычка выработалась. А так-то ему щепка уже и не нужна была. Привык. К тому же пороли его последнее время всё больше не «за вину», а «для порядку». А это, как выяснилось — две большие разницы…

Вообще, в этом времени, к физическим наказаниям относились очень спокойно. Как к чему-то вполне обыденному. Ну, типа, как сын Анисима в его прошлой жизни к штрафу за превышение скорости с камеры. Мол, бывает — дело житейское, косанул немного, вот и попал… И он тоже постепенно таким отношением проникся. Делов-то на полчаса. Ну, вместе с дорогой до конюшни и одеванием-раздеванием. А на самой конюшне так вообще на полминуты. А боль… человек ко всему привыкает. «Моржи» эвон, в ледяную воду ныряют и плескаются в ней в удовольствие. А тут всего-то полминуты потерпеть — чепуха!

— Всё, получил урок — можешь вставать, — добродушно прогудел конюх. С ним у бывшего трубочиста отношения давно уже были нормальные. Даже дружеские. Потому что Данилка время от времени улучал момент и выставлял мужику водочки. Нет, в его хозяйстве она не водилась — Николаю только-только исполнилось девять лет, так что в его «буфете» имелись только сладости. Ну и кофий. Но у Данилки доступ к ней имелся. Потому что он уже вполне обжился в среде личной прислуги семьи и, вследствие этого, получил кое-какие преференции. Нет, ему самому, естественно, никто бы не налил, но «для дела», и не часто — взять получалось. Тем более, что в настоящее время водка вся ещё полукустарного производства. Её делают все, кому не лень, но главными производителями являются, вы не поверите — монастыри! Ну всё как при Борьке-алкоголике… Сделал он это как из прагматических соображений — конюх был тем, кто непосредственно осуществлял все физические наказания во дворце, так и исходя из собственного жизненного принципа — зла никому не спускать, но добро по возможности множить. Так что со всеми, кто когда-то от него пострадал, он постарался сначала восстановить, а затем и улучшить отношения. Ну, ежели, они сами были не против подобного развития ситуации. Если же были — Бог им судья… пока они не пытались снова как-то навредить Данилке. В этом случае для них всё становилось гораздо хуже… Так, один из тех двух лакеев, которые когда-то, по приказу дворецкого, пытались поймать его в апартаментах Николая, вследствие чего после того, как их начальник и покровитель исчез из дворца, они резко скатились по иерархической лестнице, затаил зло. И попытался исподтишка отмстить бывшему трубочисту… После чего ему прилетела такая ответка, что пришлось бежать из дворца. Правда убежал он недалеко и бегал весьма недолго, и окончилось это для него отдачей в рекрута. И это хорошо ещё никого по пути не прибил, дурень — а то б вообще на каторгу пошёл… А вот второй своё «падение» пережил спокойно. И потому до сих пор пребывал на своей официальной должности — ливрейного лакея. А это в иерархии дворцовых слуг — величина немалая.

— Ну что, теперь на крышу? — встретил его вопросом младший брат Николая — Великий князь Михаил, едва бывший трубочист вернулся из конюшни в основное здание. Заботами Даниила, втянувшего младших Великих князей в свою «программу развития» включающую в себя растяжку, физические упражнения и обтирание снегом зимой с обливанием холодной водой летом, Мишенька изрядно окреп и, несмотря на то, что он был на два года младше и Даниила, и старшего брата, в размерах уступал им не сильно. А уж в готовности к проказам мог обеим дать большую фору.

— Не-е-е… — протянул бывший трубочист, степенно стягивая ладный кожушок, который ему сшили всего три месяца тому как. — Не получится нынче. Снегу сам видишь сколько намело.

Михаил резко погрустнел… Вообще, положение Данилки при Великих князьях было очень странным. С одной стороны — слуга. Причём крепостной. Одежду чистить и обиходить, обувь от грязи очищать, на стол накрывать, галстухи (да-да, сейчас использовалось именно такое произношение) повязывать и всё такое прочее — его обязанности, которые бывший трубочист исполнял со всем тщанием. И не только потому, что за этим многие следили, но и потому что это было в его привычке. Есть у тебя набор должностных обязанностей — будь добр исполнять их со всем возможным тщанием. А если что не нравится — уходи с должности. Третьего не дано… Он так привык, и это ему очень помогало. Как в прошлой жизни, так и в этой. Потому что, как он уже упоминал, за исполнением слугами должностных обязанностей тщательно следили. Причём, не столько старшие среди прислуги — та же «барская барыня» с новым дворецким и старший лакей, но и лично генерал Ламздорф и, даже, графиня Ливен. «Бабушка», как её звали юные Великие князья и княгини. Вот уж кто на самом деле царствовал над дворней. Да и не только над ней… Всех знала, всё примечала и могла одним движением пальца как обрушить чью-то судьбу, так и вознести. Не в неведомые выси, отнюдь… на одну, максимум две позиции. Причём, Данилка так и не понял, было ли это следствием ограниченности её возможностей или её сознательным выбором. По всему выходило — второе.

Данилку на беседу она приглашала три раза. Первый, когда его только назначили в прислугу Николаю. Разговор тогда состоялся не слишком длинный, но весьма подробный — кто, где, откуда? Чего знаешь/умеешь? Как своё назначение оцениваешь? Кому за него благодарный? Чего делать ни в коем случае не должен, даже ежели мальчишки просить будут? Второй… когда он первый раз проскочил мимо субботней порки за огрехи в учёбе. И он был куда более обстоятельным. Даниил после него даже начал опасаться, что вылетит из окружения Николая как пробка от шампанского из бутылки. Уж больно «бабушка» его пытала. И, в первую очередь, не о нём самом, а о Николае. А он вертелся как уж на сковородке, пытаясь и не сказать ничего, что потом Николай может расценить как предательство, и не рассердить «бабушку». Но получалось плохо. Почти на каждый вопрос приходилось выбирать — либо сдавать Николая, либо рисковать вызвать неудовольствие графини Ливен. И, чаще всего, приходилось выбирать неудовольствие… Хотя Данилка отлично понимал, что «бабушка» в настоящий момент куда влиятельнее маленького Великого князя. И если она решит вышвырнуть Даниила — тот никак на это повлиять не сможет. Но всё равно, упрямо вскидывал подбородок и заявлял:

— Не знаю, Ваше высокопревосходительство, я ещё мал, разумом не крепок — ничего такого не замечал…

К концу «беседы» он уже окончательно смирился с крахом всех своих планов и с тем, что из дворца придётся бежать, но как-то обошлось. А вот третий раз — нынче. Перед поркой…

С другой — он был соучеником Великих князей и их ближайшим соратником по детским играм. Не единственным. Были и другие. Например, Володенька Адлерберг — сын бывшей официальной воспитательницы Николая и Михаила графини Адлерберг, незадолго до переноса сюда сознания бывшего майора ставшей начальницей Смольного института благородных девиц. До появления Данилки именно он считался самым близким человеком для Николая и Михаила из числа ровесников. Но после того, как его maman получила своё нынешнее назначение, и его семья вследствие этого переехала из Павловского дворца в Петербург — они стали встречаться не слишком часто. В основном только зимой, когда семья «государыни» переселялась из любимого Павловска в Гатчину или Зимний, под бок к старшему сыну. К тому же он был на пять лет старше Николая, что в этом возрасте довольно большой срок… Хотя Николай и Михаил его приезду всегда радовались. Володенька в настоящий момент обучался в Пажеском корпусе и потому, так или иначе, участвовал во всех значимых мероприятиях, проходящих в столице Российской империи — самых значимых балах, свадьбах высокопоставленных персон, празднествах. Поэтому все слушали его рассказы с большим интересом. И Данилка в том числе… Например, именно от него они в первый раз услышали подробный рассказ о «полёте француза на монгольфьере».

Время от времени появлялись и другие мальчишки. Но Даниил отличался от них тем, что был рядом всегда. Каждый день. А ещё он был неиссякаемым источником разных интересностей… Они построили новый планер. Потом сделали летающий китайский фонарик. Причём не один, а несколько дюжин. И устроили «китайский фестиваль летающих фонариков», передачу о котором в «Клубе кинопутешествий» Анисим когда-то смотрел. Правда закончилось всё тем, что сгорело два стога сена на заднем дворе, за что Данилка снова был отправлен на конюшню… Кроме этого они собственноручно сделали себе по складному ножу в очень неплохо оборудованной дворцовой мастерской, в которой, к изумлению Данилки, довольно часто появлялась и сама «государыня». Как выяснилось, она увлекалась резьбой по камню, янтарю и кости, весьма ловко управляясь с токарным станком. Во дворце имелось немало вещей её работы — настольные украшения, чернильницы, камеи. Что едва не породило у бывшего майора когнитивный диссонанс. Потому что его ещё со школьной скамьи учили, что все эти цари-князья, сплошь прожигающие жизнь бездельники не способные ни на что путное… Так что к появлению своих младших отпрысков в мастерской в их собственное свободное время она отнеслась весьма одобрительно. И, даже, поняв кто послужил этому причиной, пожаловала бывшему трубочисту ещё один серебряный рубль… Так же каждый смастерил себе под руководством Данилки по луку со стрелами. Вернее, по два. Потому что первыми, изготовленными в мастерской, с удобными рукоятями и костяными накладками, они попользоваться не успели. Те были отобраны генерал Ламздорфом «во избежание». Но на этом дело не окончилось, потому что спустя неделю они обзавелись новыми. Из орешника. И сделали они их, используя собственные ножи. Но это оказалось даже интересней, потому что Данилка сообщил мальчишкам, что на этот раз они изготовили настоящие английские «лонгбоу», а когда те поинтересовались что это такое — пересказал им «Белый отряд» Конан Дойла… Ну и при наличии луков дело никак не могло обойтись без игры в индейцев. Вследствие чего у маленьких принцев чуть позже появились и «томагавки» из здоровенных кованных гвоздей. Ими пробивали подходящую палку, после чего кончик расплющивали и затачивали на камне. Они даже в дерево втыкались! Но ни новых луков, ни «томогавков» они уже никому не показали, тщательно спрятав их в дворцовом парке. Так же, как и головные уборы из гусиных перьев.

Если честно, Данилка использовал историю с луками и «томогавками» в качестве теста. Ему нужно было понять, насколько эта великокняжеская малышня способна молчать и не проколоться. Во дворце же столько посторонних глаз — кроме Ламздорфа и графини Ливен, был ещё сонм дворцовых слуг, учителя, гвардейцы охраны и так далее. То есть за младшими детьми покойного императора почитай каждую минуту наблюдали десятки глаз, и вырваться из-под их внимания можно было на очень небольшое время, которое практически полностью будет потрачено на полузапретные игры. Полу, потому что их пока ещё не запретили, но, если он правильно вычислил характер воспитателя младших Великих князей — едва только тот о них узнает, как мгновенно их запретит. Вот он и решил посмотреть, насколько мальчишки способны быть осторожными и как умеют держать язык за зубами… Он ставил максимум на неделю. Но ошибся. Они спокойно доиграли в индейцев до начала сентября.

Конечно, эти игры происходили далеко не каждый день, а как следует отрывались они, только когда «государыня» с приближёнными уезжала из дворца куда-нибудь в гости, но даже так пацанята оказались — кремень. За что в качестве вознаграждения получили несколько недель пересказа романов Фенимора Купера, Майн Рида и Карла Мая. Ну, насколько он их помнил… так что Николай взял себе имя Чингачгука, а Михаил стал Виннету — сыном Инчу Чуна. Себе же Данилка скромно оставил псевдоним Зверобоя… Однако, в начале сентября младший из братьев — Михаил, всё-таки, прокололся. И Данилка, естественно, снова попал на конюшню. Но это лишь добавляло ему авторитета в глазах мальчишек. Их-то наказывали максимум лишением сладкого, а вот их соученику и… похоже, уже, не смотря на крепостной статус, вполне себе другу — поркой. Но он не унывал и вскоре выдумывал ещё что-нибудь, что взрослые снова называли проказой, а маленькие Великие князья — интереснейшим приключением.

То есть, его влияние на маленьких Великих князей выходило куда сильнее, нежели у любого иного соученика. Взять те же обтирания снегом и обливания холодной водой… мальчишки орали, вопили, но послушно обтирались и обливались! Причём сейчас уже по нескольку раз на дню. И если Николай довольно быстро к ним привык, то Михаила пришлось поначалу заставлять и убеждать. Главным аргументом послужило то, что он, буквально с рождения, был назначен на высокий пост генерал-фельдцейхмейстера. То есть вот этот сопляк в настоящий момент являлся главой всей артиллерии русской армии! И куда ему на подобный пост со слабым здоровьем? Не говоря уж о том, что он на нём вообще сможет сделать в свои-то шесть с небольшим лет! Нет, всё-таки монархия с подобными вывертами — явно вещь в себе…

Даниил времена задумывался — а может ли всё то, чем они занимались, как-то отразиться на будущем? Измениться ли оно? Николай ведь будет императором… хотя сейчас он пока даже не цесаревич. Наследником Александра I объявлен его второй брат — Константин, но, даже, и он пока считается временным. Все ждут появления у императора сына. Почему он не появился в той истории — Даниил совершенно не помнил, потому что Александр I, вроде как, был вполне себе здоров и женат. И вполне себе нормальных наклонностей. Поскольку кроме жены имеет ещё и любовницу — жену гофмейстера Дмитрия Нарышкина, которому вследствие этого, вскоре светит чин обер-егермейстера. О последней он узнал уже здесь — ходили слухи среди дворни… Но всё это в той истории, похоже, как-то не помогло, и следующим императором стал Николай. Однако же, в прошлой истории рядом с Николаем и его младшим братом не было вот такого Данилки с его проказами и рассказами. Не было таких тайн, рассказов про индейцев, лазаний на крышу, планера и летающих фонариков. А в этой — поди ж ты, появилось.

Измениться ли вследствие этого хоть что-то? Или, как учил марксизм-ленинизм, всё, что происходит в мире есть следствие столкновения интересов различных классов и борьбы угнетённых за свои права, личные же желания и устремления отдельных людей на фоне этого сродни устремлений одиночной букашки… Вот только что-то он как-то пока никакой борьбы в среде дворцовых крепостных не наблюдает. Друг с другом за тёплые места — сколько угодно, и наушничают, и интригуют, и подставляют друг друга вовсю, а с эксплуататорами — ничего и никак… Или сказывается отсутствие авангарда всех угнетённых в борьбе за свои права — рабочего класса? Так в конце XX — начале XXI века с рабочим классом тоже было далеко не всё хорошо. Несмотря на уверенность Маркса в том, что численность рабочих будет всё увеличиваться и увеличиваться, что и сделает неизбежным победу во всём мире социализма, а потом и коммунизма — где-то со второй трети XX века она, наоборот, начала падать. И, в конце концов, в наиболее технологически развитых странах упала до почти незначительных величин. Да и те, по определению Ленина, в значительной части, скорее, относились к так называемой «рабочей аристократии» — всякие там наладчики робототехнических комплексов, операторы обрабатывающих центров и станков с числовым программным управлением, то есть были заклеймены им как «перебежчики в стан буржуазии». Какая уж тут всемирная революция… А большая часть населения как-то незаметно переместились в вообще неописанный Марксом «средний класс», который, не смотря на все апокалиптические заявления типа: «Средний класс стремительно исчезает», вполне себе неплохо чувствовал и никаких революций устраивать не собирался. Так — побузить по воскресеньям… Те же «жёлтые жилеты» во Франции уж какие демонстрации по выходным устраивали, многие миллионы на митинги и шествия по воскресеньям выходили — и чего? В понедельник все спокойно шли на работу, продолжая горбатиться на тех, кого вчера называли эксплуататорами и угнетателями. А если и устраивались какие-то забастовки, то очень локальные и довольно короткие. День-два-три — и всё.

Впрочем, вскоре он выкинул эти размышления из головы. Потому что даже если от личности что-то и зависело, то умение сделать лук из орешника и китайский фонарик из огрызка свечки, планок и пергаментной бумаги вряд ли как-то сильно изменит будущего императора. А просто умение работать руками… так оно точно было и в той истории. Потому как посещение мастерской и работа в ней входили в курс обучения обоих Великих князей. Так что Даниил решил считать, что ничего из того, что он делает — никак на будущее не повлияет. И это его порадовало. Ему хотелось, чтобы его страна снова победила в Великой Отечественной войне и первой запустила человека в космос. А для этого нужно, чтобы ничего в истории сильно не поменялось…

— Ну что, отпустили? — поинтересовался Николай, когда Даниил добрался до его апартаментов. Бывший майор кивнул и вприпрыжку бросился к буфету. До второго завтрака оставалось всего минут пятнадцать, так что ему следовало по-быстрому накрыть на стол. В отличие от остальных приёмов пищи, когда вся семья собиралась за одним столом — этот был индивидуальным. Вернее, двойным. Совместным для обоих младших сыновей «государыни». Потому что, в зависимости от расписания занятий, мог быть слегка сдвинут в ту или иную сторону. А занятия у них было даже сегодня, в субботу.

— Сильно лупили?

Даниил пожал плечами, продолжая молча расставлять тарелки и раскладывать столовые приборы. На второй завтрак их полагалось немного — всего четыре. Две вилки, нож и ложка. А вот для обеда требовалось минимум девять. Ну, если он был обычным, семейным. Во время парадного число приборов могло доходить и до пятнадцати. Одних ложек требовалось четыре — столовая, десертная, чайная и кофейная. А ножей вообще пять. И все требовалось разложить определённым образом…

— А всё равно было здорово. И всем понравилось! Даже брату. Ну, ты же сам видел!

Данилка молча хмыкнул. Сегодняшняя порка стала результатом выступления, которое подготовили младшие дети «государыни». В семье было принято устраивать этакие миниконцерты или небольшие спектакли, вот только сюжеты большинства из таковых у детей вызывали оскомину. Потому что повторялись из года в год. Вот Николай с Михаилом и насели на Даниила, с требованием придумать что-нибудь этакое… Он сначала отнекивался, но, когда к братьям присоединилась ещё и их сестра Анна — лёгкая, веселая девочка, не испытывающая особого рвения к наукам, зато очень неплохо рисовавшая, сдался.

Поскольку все привыкли, что сюжеты на церковные праздники повторяются — особого контроля за ними не было. Так что, когда из дверей в залу, в которой была устроена импровизированная сцена, вышла процессия из трёх мальчиков, один из которых, одетый «казачком», волок в руках гитару, а двое других были одеты в одежду, напоминающую французские морские мундиры, и одной девочки, одежда и причёска которой чем-то напоминали китайские или японские, все присутствующие слегка удивились. Между тем дети взобрались на сцену и выстроились в ряд.

— Maman, mes petits frères et ma petite soeur nous ont fait une surprise?^[18] — негромко поинтересовался у матери, решивший в этот вечер посетить мать и братьев с сестрёнкой Александр I. Но та лишь нервно дёрнула плечом. В этот момент Николай сделал шаг вперёд и громко объявил:

— Девушка из Нагасаки!

После чего Данилка сделал шаг назад и присел на стоящую у стены банкетку. А затем ударил по струнам. А двое стоящих перед ним Великих князей и одна Великая княжна, затянули:

В первой молодости Данилки — это была одной из самых популярных дворовых песен. Конечно, её пришлось немного переделать, например, вместо «джентльмена во фраке» который зарезал девушку из Нагасаки, там появился «санкюлот-собака». И потому что в настоящий момент это было политически правильно, и потому никаких фраков Данилка пока здесь не видел. И никто из дворни про такое даже не слышал. Нет, может, они где и были, но даже если это и так, сразу же возникал вопрос — он-то об этом откуда мог узнать?

Оба мальчишки очень старались. Да и маленькая великая княжна изо всех сил изображала из себя «настоящую японку», старательно щуря глаза и обмахиваясь веером из рисовой бумаги, который на самом деле, скорее всего, был китайским.

О Японии в Российской империи знали не очень много — вероятно не больше, чем о каком-нибудь Сиаме или Островах пряностей. Знали, что есть, что-то слышали, но не более. А вот с Китаем контакты были куда более близкими. Разные — как торговые, так и культурные. Через пограничную Кяхту в Россию завозилось огромное количество чая, а также шёлк, фарфор и другие товары — всякие шкатулки, веера, экзотическую бижутерию, даже одежду. Потому что владеть чем-нибудь китайским было модно. Обеспеченные люди, даже, оборудовали себе специальную «китайскую комнату», обставляя её китайской мебелью, ширмами, развешивая китайские картины и наполняя всякой китайской мелочью — шкатулками, традиционной китайской посудой, поделками из нефрита и всем таким прочим. А Екатерина II вообще построила для себя в Ораниенбауме целый Китайский дворец. Впрочем, на настоящие китайские дворцы он походил не очень… Так что наряд Анны вряд ли был аутентичным. Но Данилка этим особенно и не заморачивался. Что-то в восточном стиле? Пойдёт!

Когда отзвучали последние аккорды, в небольшой зале повисла напряжённая тишина. Все замерли, ожидая реакции самых главных. Данилка тоже напрягся. Выбирая эту песню, он, если честно, пошёл на поводу у молодого тела. Вот захотелось ему снова созорничать. Тем более, что мальчишки приняли эту идею с восторгом. А вот как оно всё будет принято старшим поколением и чем всё окончиться — он до конца не продумал. И в настоящий момент лихорадочно пытался просчитать, каким боком ему это выйдет. Причём, судя по взгляду «государыни» прилететь ему должно было очень нехило… Но тут раздался весёлый смех императора Александра:

— Magnifique! C’est magnifique! Maman, tu as enfin laissé mes frères et sœurs nous montrer quelque chose de moins ennuyeux!^[19]

И взгляд его матери тут же смягчился.

— Je Je suis contente que vous ayez apprécié, mon fils. Vous avez été très inquiet ces derniers temps. Je suppose que c’est lié à l’affaire Moreau, Pichegrew et Cadoudal…^[20]

Император слегка нахмурился, а затем снова натянул на лицо улыбку.

— Ne gâchons pas la fête avec des problèmes politiques. Je suis vraiment venu à vous pour oublier brièvement les soucis quotidiens. Et mes petites sœur et mes frères m’ont beaucoup aidé avec cela.^[21]

В ответ на это «государыня» улыбнулась со слабым оттенком удовлетворения и бросила на Данилку уже куда более благосклонный взгляд. Но от порки его это не спасло…

Второй завтрак прошёл чинно-благородно. Потому что на нём, кроме учителя, присутствовал ещё и сам генерал Ламздорф. Данилка всё время завтрака простоял навытяжку, глотая слюну, за левым плечом Николая, время от времени то вышколено поправляя салфетку, то собирая использованную посуду, то накрывая следующее блюдо, то разливая чай. Тот самый — «кяхтинский». Впрочем, чай пили не все. Матвей Иванович ожидаемо повелел приготовить ему «каппучино».

Почти сразу после завтрака, начинался урок французского языка, но Даниил на него опоздал. Потому что ему нужно было убрать со стола, перемыть посуду и отнести в прачечную использованные скатерть и салфетки. Бумажных-то ещё не существовало! Вернее, не так… «бумажные» салфетки были, но «бумажной» именовалась ткань из хлопка. А вот тех, которые из бумаги, не было от слова совсем. Как, кстати, и туалетной бумаги. Так что господа задницу чаще всего подмывали, причём иногда с помощью слуг, а эти самые слуги обходились, чем могли — мхом, листьями, тряпьём, а зимой, зачастую, и просто комком снега. И вообще, когда Даниил осознал, что в Павловском дворце нет ни одного нормального туалета, а «все дела» даже господа делают исключительно в «ночную вазу» или банальный горшок, «туалетными» же именуются комнаты, в которых женщинам делают причёски и накрашиваются — он испытал шок. Блин, как так? Здесь же императрица вдовая с детьми живёт?! Да — у неё в покоях имеется аж целое «туалетное кресло», в которое этот самый горшок вставляется, то есть корячится на нём ей не приходится, но в его основе-то всё равно обычный ночной горшок! А что же у менее богатых и знатных творится? Так же, как и дворня задницу снегом подтирают?

Теперь-то он уже привык. Более того, даже немного «попрогрессоствовал», внедрив в обиход подтирку задницы резаной газетой, как это практиковалось в СССР… Впрочем, как выяснилось чуть позже, такая практика здесь уже была. Просто она оказалась не слишком распространена. По двум причинам — во-первых, газет банально было мало. Для «государыни»-то выписывали, почитай, все выходящие в Питере газеты и журналы… ну, или, как минимум, большинство. А вот большая часть других аристократов, по слухам среди дворни, ограничивались максимум одними «Санкт-Петербургскими ведомостями», которые выходили дважды в неделю. Или вообще ничего не выписывали. Ну, а, во-вторых… типографская краска мазалась, оставляя на попе после применения чёрные разводы. Плюс, похоже, в её состав входили какие-то вредные для организма вещества, потому что при тщательном вытирании задницу потом щипало… Так что вскоре и Данилка дал газетам фактическую отставку, оставляя их на крайний случай.

Несмотря на то, что «казачок» проработал большую часть урока, господин учитель спуску ему не дал — тут же начав мучать спряжениями глаголов, в которых Данилка до сих пор путался. А в конце занятий, с удовлетворением выставил ему оценку «плохо», что означало почти непременную порку в следующую субботу. Если он, конечно, не сможет исправить эту оценку за следующую неделю. Впрочем, особенной надежды на это у Даниила не было. У француза, который преподавал язык, была такая особенность — обычно вполне себе добродушный в какой-то момент он начинал злиться. И тогда ему будто вожжа под хвост попадала — все его ученики становились глупцами и бездарями… ну как все — в основном доставалось Данилке. Сильно ругать маленьких Великих князей француз, всё-таки, не рисковал.

Впрочем, некоторое время назад Данилка заметил, что периоды подобного расстройства француза почти всегда совпадали с новыми романами той самой мадмуазель Клементины. Дамочка очень сильно хотела замуж за богатого русского аристократа, но для успешного воплощения этого желания в жизнь оказалась слишком слаба на передок. Так что её кавалеры добивались своего безо всякого замужества, после чего теряли к дамочке интерес.

Затем была баня, потом вечерние посиделки всей семьёй… в смысле её оставшейся частью. «Государыня» этим вечером была вполне благодушна, так что Данилка весь вечер просидел в уголке, внимательно слушая разговоры матери с младшими детьми, и воспоминания из семейной жизни. В основном о старших детях. Какими малышами были Александр I и Константин, какими очаровательными были ныне покойные Александра, Елена и «ангелочек Ольга» не дожившая даже до трёх лет. Он смотрел на бывшую императрицу, а видел мать, уже похоронившую трёх из десяти своих детей…

Когда они с Николаем вернулись в его апартаменты, собираясь укладываться спать, потому как завтра всем надо было рано вставать к заутрене (посещение церкви по воскресеньям в нынешнее время было строго обязательным), в спальню к Николаю ворвался возбуждённый Михаил.

— Уже начали? — нервно спросил он, с разбегу прыгая на кровать к старшему брату.

— Что? — удивился Данилка.

— Ну как же? — присоединился к брату Николай. — Ты ж обещал.

— Что обещал?

— Ну ежели мы неделю не получим ни одного «плохо» и «посредственно», а только лишь «похвально» и «весьма похвально» ты нам новую историю расскажешь!

Хм-м-м… ну да, такое было. Данилке ведь первое время приходилось нагонять маленьких Великих князей, а отставание у него по многим предметам было очень значительным. Особенно по языкам. Вот он как-то, устав от их регулярных проказ на уроках, которые сбивали его с мысли и сильно сердили учителя, отчего тот начинал срываться на Данилке, что совсем не добавляло эффективности обучению, и пообещал им, что если они будут вести себя на уроках хорошо и целую неделю будут получать только хорошие и отличные оценки (да-да — те самые «похвально» и «весьма похвально»), он расскажет им такую историю, что они ещё не слыхивали! После всех тех рассказов про индейцев это было очень впечатляющее заявление… И вот это произошло. Ну и что теперь делать? Нет, так-то у него в запасе было много чего — и исторические книги, и сказки всякие, от русских народных, до братьев Гримм и Андерсона с Бажовым и Ершовым. Того же «Конька-горбунка» он знал наизусть, потому что в семье у него была одна непременная обязанность — каждый вечер перед сном он читал детям сказки. Каждый день. Ну, когда не был на службе или в командировке… Из года в год. Почти двадцать лет. Детей-то у него было трое — так что, когда первая уже вырастала из возраста сказок, второй как раз они стали очень интересны. Тоже самое случилось и с третьим… Но вот что может переплюнуть рассказы про индейцев? Данилка посидел некоторое время, вспоминая и прикидывая, а затем решился.

— Хорошо. Ложитесь и слушайте.

Мальчишки забрались под одеяло и замерли, уставившись на него блестящими от возбуждения глазами. Данилка присел у стены, опёрся на неё спиной и, прикрыв глаза, начал:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Да-дах! — и дюжий семёновец шмякнулся на задницу, а немного потёртый егерский штуцер образца 1798 года, вырвался из его рук и отлетел в сторону. Николай, выглядывавший из небольшого окопчика, отрытого шагах в десяти от позиции, с которой гвардеец стрелял, досадливо сморщился и ударил кулаком по земляному брустверу.

— Вот дьявол! Опять!

Ну а Даниил тяжело вздохнул. Похоже, его первая настоящая попытка хоть что-то изменить в этом времени окончилась полным провалом… Ну не дворовые же песни со стихами Пушкина и сказками Андерсена таковыми считать?

С того момента как бывший майор в отставке очнулся в теле несчастного маленького трубочиста прошло более пяти лет. За это время бывший тщедушный мальчонка вытянулся и весьма окреп. Ну да ему в этом году исполнилось уже двенадцать лет. Судя по рассказам дворни, он родился в начале весны 1796 года, то есть Николай был старше его меньше чем на месяц. Причём, его отцом явно был кто-то из придворных. Об этом говорило имя. Среди крепостных оно встречалось весьма нечасто… Издали можно даже предположить, что как бы не сам Павел. Уж больно оба мальчишки были похожи по фигуре, но вблизи становилось ясно, что парни совсем не родственники. Черты лица были разными. Впрочем, судя по всему, виноват в этом был бывший майор. Потому как чем дальше, тем он больше замечал в своей внешности знакомые черты. Вероятно, сознание всё-таки как-то оказывает влияние на физическое тело. Так что на кого стал бы похож маленький трубочист, когда подрос — теперь точно ответить было нельзя.

Сегодня они с братьями проводили очередное испытание новой пули для нарезного оружия. И оно снова оказалось неудачным.

Всё началось в конце лета прошлого года, когда в Россию пришли известия о заключении «позорного» Тильзитского мира. Такое окончание Войны четвёртой коалиции, к которой Российская империя присоединилась вследствие крайнего недовольства результатами войны предыдущей, третьей коалиции, в которую её втянул главный русский торговый партнёр — Великобритания, не понравилось никому… Эта держава пока ещё не являлась той самой «империей, над которой никогда не заходит солнце», но все те подлые методы и приёмы, которые и позволили острову с не слишком большим населением (в настоящий момент на Острове жило не более десяти миллионов человек), установить свою власть над столь огромными территориями, население которых исчислялось сотнями миллионов, уже использовались по полной. Так что подкуп, шантаж, разделение и стравливание, а также подкуп малой части народа и использование их для порабощения и управления всеми остальными — с точки зрения английской элиты являлись вполне себе легитимными методами «управления». И не только в английских колониях, но и по всему миру. Только с Североамериканскими штатами у них вышла промашка… впрочем, большинство населения там составляли те же самые англичане, так что распознать привычные методы для них было не так уж и сложно. А затем и самим взять их на вооружение. Хотя свою «революцию» они делали как раз под лозунгами «никогда больше»…

Так что, несмотря на то, что по Тильзитскому миру Российская империя, в отличие от своих союзников, практически ничего не потеряла, отношение к нему в Петербурге и России в целом было крайне негативным. Русское общество чувствовало себя крайне уязвлённым теми условиями, которые навязали стране. И это несмотря на то, что Наполеон взял на себя обязательства не оказывать помощи османам, с которыми империя вела очередную кровопролитную войну, а также передал России Белостокскую область и «благословил» на захват Финляндии, которая на данный момент принадлежала шведам и с территории которой они уже не раз пытались «взять реванш» за все поражения, понесённые ими со времён Ивана III. А то и Александра Невского! Помните же, откуда он получил это почётное прозвище — разгромил шведов на реке Неве. Неподалёку от Колпино. У устья Ижоры. Там даже музей есть — небольшой двухэтажный особнячок. Анисим с Тимкой туда как-то ездили. Ну, когда ему параграф про Невскую битву по истории задали учить… И случилась эта битва за пару лет до знаменитого Ледового побоища.

Так вот, Тильзитский мир в обществе не приняли и именовали его не иначе как поганым. Ну да «наше всё» — Пушкин, которого Даниил «ограбил» на «Руслана и Людмилу», в своём стихотворении «Наполеон», написанном на смерть великого корсиканца, писал: «Тильзит!.. (при звуке сём обидном уже не побледнеет росс)». То есть, считай, пятнадцать лет об этом позоре помнили, и даже взятие Парижа в 1814 году окончательно не изгладило его из памяти… Ныне великий поэт пребывал в лоне семьи и о своей будущей огромной славе даже и не ведал. Потому что никакого Царскосельского лицея, в котором раскрылся и огранился его талант, ещё и в проекте не было. Поэтому о своём «ограблении» он даже не подозревал. Но вот сочинительством стихов уже, возможно, баловался… Так вот, поскольку и Николай с Михаилом так же приняли этот позор близко к сердцу (а вот француз, который учитель — наоборот, несмотря на то, что он, вроде как, был беженцем от французской революции), Даниил решил рискнуть и, так сказать, немного «попрогрессорствовать». Ну как это было описано у знаменитых советских фантастов братьев Стругацких. Бывший майор фантастику не очень любил, но две книги братьев прочитал — «Понедельник начинается в субботу» и «Трудно быть богом». Вот во второй как раз и были в наличии эти самые «прогрессоры» — люди, которые тянули жителей чужой планеты напрямую из феодализма в социализм, поддерживая местных изобретателей и внедряя разные социальные и политические новации. Впрочем, не слишком успешно… Если честно, сам он ничем подобным особенно заниматься и не думал — только в рамках своего будущего дела, но уж больно остро мальчишки реагировали… вот он и предложил очень маленькую новацию, которая называлась «пуля Минье».

Про неё он так же узнал в музее. Был там стенд с несколькими пулями для дульнозарядных ружей и винтовок — пули Минье, Петерса, Вилкинсона и Нейслера. Кой черт принёс Тимку к этому стенду — трудно было сказать. Уж больно эти пульки выглядели неказисто… Но тогда бывший майор испытал приступ стыда. Потому что ничего не смог рассказать внуку об этих пулях. Так что, когда вернулись домой — залез в интернет и основательно разобрался. Но без толку. Тимка о них больше ничего не спрашивал. Впрочем, с ним такое часто бывало. Например, он как-то залип на картечницу Гатлинга-Горлова. Вился вокруг неё, вопросы разные задавал… и хотя Анисим кое-что про картечницы слышал, на большинство вопросов он тогда тоже ответить не смог. Так вот — пришёл домой, залез в интернет, разобрался, а внук взял, да и забыл о ней напрочь. И при следующих посещениях этого музея к ней даже не подходил…

Естественно, мальчишки мгновенно заинтересовались. Разговор происходил во время перерыва в занятиях, так что Данилка быстренько нарисовал пулю в разных вариантах: это она в разрезе, это — когда её закладывают в ствол, а вот это — когда она уже идёт по нарезам… По черчению у него в школе всегда пятёрка была, да и потом, во время работы на ремонтном участке он ещё больше наблатыкался детали в разных ракурсах рисовать. Так что нарисовал всё довольно понятно.

— Понимаете, эти пули способны достаточно точно попадать на пять-шесть сотен шагов… Вот на каком расстоянии сейчас солдаты огонь из ружей открывают?

— Ну-у-у… — маленькие Великие князья переглянулись. Военным делом они интересовались очень активно, но «государыня» едва ли не костьми ложилась, дабы отвратить сыновей от подобного занятия. Так что пока их знания в этой области были весьма ограниченны.

— … четыреста шагов?

— Не больше двухсот! — твёрдо заявил Даниил. Эту цифру он помнил ещё с прошлой жизни. — А реально стреляют даже ещё с более близкой дистанции. Ну а скорость приближения противника на поле вряд ли сильно превысит обычные строевые сто двадцать шагов в минуту. Им же строй держать надо! То есть за то время, пока противник подойдёт на свой выстрел, наши будут стрелять лишних две, а то и три минуты. И? Арифметику помните? Сколько дополнительных залпов они успеют сделать за это время? Сколько врагов успеют убить до того, как они начнут стрелять уже в них? Ну, если заряжать эту пулю в нарезной мушкет будет так же легко, как и в обычный, гладкоствольный.

Мальчишки переглянулись и поёжились. Так про войну они ещё никогда не думали. Для них в этом возрасте бой — это совсем не математика, а ружьё штыком вперёд, саблю наголо — и ура-ура! И тут от дверей послышался голос генерала Ламздорфа:

— Четыре-шесть залпов, — громко заявил Матвей Иванович, входя в классную комнату. — Хорошо обученный солдат умеет делать до четырёх выстрелов в минуту, но при залповой стрельбе больше двух не получится. Так что за двести шагов неприятеля по нему успеют сделать четыре залпа, а за триста — шестьсот… Только вот особенного толку не будет — у линейной пехоты прицельные приспособления весьма условные. Даже для стрельбы на дальность в двести шагов, не говоря уж о пятисот и уже тем более шестисот. Потому-то чаще всего залп берегут до дистанции шагов в сорок — максимум пятьдесят. А потом — марш-марш, в штыки!

Данилка упрямо набычил голову.

— Всё одно можно научить. Особливо по крупной цели — колонне или каре, — он был в этом уверен. Потому как у охотничьего ружья тоже прицельные приспособления весьма условные — обычная планка, однако по заряд по цели попадает весьма точно. Птицу даже влёт бьют… Хотя расстояния там куда меньше, чем четыреста шагов и стреляют дробью, но и цели куда меньше. — Пусть даже первым залпом всего одного из двадцати положат, а последним — одного из десяти, то за шесть залпов это будет… — он возвёл очи горе, высчитывая цифру. — Сорок пять человек! Так что если при начале атаки получается сто на сто, то к тому моменту как дело к штыкам перейдёт, врагов останется только половина. Это значит, супротив кажного врага аж двое наших солдат драться станут. Как быстро наши солдаты их упокоят? И сколько нашей живой силы не то что в живых останется, а ещё и без единой царапины? И готовые на других врагов броситься и ещё где нашим помочь. Двое супротив одного — это ж о-го-го!

— Экий ты арифметик стал… — благосклонно усмехнулся генерал. — А что это ты за пулю придумал, которую в нарезной ствол можно так же быстро вложить, как в гладкоствольный? Ну-ка покажи…

Так и началась эта эпопея.

Вот только действительность оказалась очень непростой. Для экспериментов им выделили официально снятый с вооружения армии, но ещё часто встречающийся в полках егерский штуцер образца 1798 года, калибром в семь с небольшим линий. Что примерно соответствовало калибру основного оружия русской пехоты — фузеи солдатской образца 1756 года. С такими громили пруссаков, турок и, даже, французов «чудо-богатыри» Суворова, но и на сегодня она была самой массовой в войсках. Хотя разнобой в армии был знатный. По словам Ламсдорфа, который взял все эксперименты мальчишек под свой полный контроль, на вооружении русской армии находилось более двадцати разных образцов длинноствольного оружия среди которых встречались монстры, калибром не только в семь, но и в восемь и более линий^[22]… Так что, буде всё получится — останется только сделать нарезы в стволах гладкоствольных пехотных ружей и — опа! Армия встречает Наполеона нарезным оружием!

Но первый же эксперимент окончился полный провалом. Нет, пулю Минье они изготовили. И снарядить её оказалось достаточно легко. Всё равно не настолько как в гладкоствольную фузею, потому как у той калибр пули по сравнению с калибром ствола был меньше почти на два миллиметра, так что в ствол она просто проваливалась, но в разы легче, чем в нынешние обычные нарезные, в которые пули реально приходилось забивать молотком. Так что на два залпа в минуту подобной скорости заряжания хватало с лихвой… Вот только обычные пули-то круглые, а пуля Минье — удлинённая. То есть, несмотря на внутреннюю полость она заметно тяжелее. Плюс вдавливается в нарезы всем своим удлинённым корпусом, а не узкой полоской на круглом боку как обычная пуля для штуцера. То есть площадь контакта нарезов с внутренней поверхностью ствола так же куда больше. Как, соответственно, и сила трения… Вследствие чего при использовании «штатного» порохового заряда штуцер этой пулей просто «плевался». А, усиленный заряд, как выяснилось, во-первых, давал куда большую отдачу и, во-вторых, способен разорвать ствол ружья. Нет, оружие, конечно, проверяют на прочность ажно двойным стандартным пороховым зарядом — и оно должно выдержать. Но это ж один, проверочный выстрел! А вот когда усиленными зарядами начинают садить постоянно, да ещё и из неновых ружей — разрыв ствола происходит очень быстро. Иногда даже на втором выстреле… Вот они и встряли, подбирая нужную навеску, экспериментируя с формой пули и степенью её удлинения. Но всё получалось как в той байке: Нос вытащишь — хвост увязнет, хвост вытащишь — нос увязнет. То есть решение одной проблемы порождало или неимоверно усугубляло другую… И это ещё не говоря о том, что некоторыми проблемами, на фоне главных кажущимися довольно мелкими — они даже не начинали заниматься. Например, усиленный пороховой заряд порождал целый факел выброса из запального отверстия, регулярно обжигая стрелка, а его длина была таковой, что, бывало, добивало и до соседа по шеренге…

— Ну что делать будем? — уныло спросил Николай, выбираясь из окопчика и подходя к гвардейцу, который поднимался на ноги с болезненной гримасой потирая плечо.

Данилка задумчиво почесал щёку. М-да… пожалуй этот эксперимент пора прекращать. Для «пули Минье», которую он по-простому обозвал «расширительной», требуется куда меньший калибр. Минимум на пятую часть, а то и вообще на четверть. Ему ведь и в голову не пришло тогда уточнить какого калибра были натуральные винтовки под эту пулю, а зависимость веса от калибра нелинейная. Вот у него на складах во времена, когда он только начинал работу, были снаряды для 20-мм и 23-мм авиационных пушек. Так снаряд 20-мм весил 99 г, а 23-мм целых 190 г. То есть разница в калибре всего 15 %, а в весе — практически в два раза. Но что предложить взамен? Впрочем, есть одна идея…

— Да есть один вариант… — задумчиво произнёс парень. — Заметно хуже, но, пожалуй, реальнее. Во всех отношениях.

— Да? — тут вскинулся стоящий рядом Михаил. — А какой?

— Тоже расширительная пуля, но для гладкоствольного ружья. Так же летит дальше, но стрелять по колонне или иному плотному строю можно, максимум, на четыреста шагов, — начал он рассказывать про пулю Нейслера. — Выглядит как этакий колпачок. И по весу от обычной не слишком отличается. Так что мудрить с зарядом не придётся. Наверное… всё-таки по стволу она будет идти куда туже, чем обычная.

Мальчишки слушали внимательно. И не только они. Так же внимательно слушали семёновец и подошедший поближе капрал из того же полка. Больше никого рядом не было. Это был уже не первый их неудачный эксперимент, так что зрители больше в эту глухую часть дворцового парка не приходили.

— А — главное, если всё получится, то для использования этой пули не придётся ничего делать с ружьями! — до Данилки только недавно дошло, что его эксперименты с «пулей Минье» даже в случае удачи всё равно не закончатся ничем путным. Ну не будет никто останавливать производство оружия, которого русской армии и без того не хватало — регулярно подкупали у иностранцев, тех же австрийцев или англичан с пруссаками, чтобы организовать нарезку стволов у уже выпущенных. Да и мощностей на это нет. Производство штуцеров составляло малую часть от общего производства оружия — вот на эти объёмы и имелись станки для нарезки стволов. Так что даже пройди всё нормально — за четыре года, оставшихся до Отечественной войны, удалось бы перевести в нарезные дай бог десятую часть фузей. И это ещё если деньги на это найдутся. А если винтовки делать с ноля — общий объём производства пехотного оружия упадёт в разы! Так что войну с наполеоном русская армия в этом случае встретит не с грозным оружием, а с голой жопой… А вот пуля Нейслера никаких переделок не требовала.

— Ну, давай попробуем, — вздохнув, произнёс Николай. То, что, вроде как, такой перспективный проект окончился пшиком — сильно его разочаровало. Он уже, наверное, в мечтах представлял себе как русские полки громят всех врагов, а все вокруг восхищаются им, как главным организатором всех этих побед… Это было вполне объяснимо. Даже многим взрослым людям свойственно ещё до получения первых результатов начинать мечтать, как они будут пользоваться их плодами, мысленно тратить ещё не заработанное, так же мысленно купаться в лучах славы, а тут — мальчишки.

Следующие несколько дней прошли в организационных хлопотах. Следовало вернуть штуцера, обзавестись разрешением на новые эксперименты, получить взамен пехотные ружья, переделать пулелейки… К удивлению Даниила, генерал Ламздорф провальными результатами испытаний оказался вполне удовлетворён. Похоже, он рассматривал их как очередной способ ткнуть своих подопечных носом в их собственную незрелость и очередной раз подчеркнуть необходимость учёбы и послушания. С первым бывший трубочист был согласен на сто процентов, а вот со вторым… не на сто. Нет, то, что умение подчиняться — непременная компетенция любого военного, он освоил хорошо. Как говорил Суворов: «Не научившись повиноваться — не научишься повелевать!» Но без инициативы хорошего командира не бывает. Николаю же предстояло стать не просто командиром, а командиром над командирами — самим государем императором! Так что ему инициатива нужна была как воздух. Ламздорф же делал всё возможное, дабы всю инициативу в мальчиках убить на корню и загнать их в рамки правил и установлений. Существенную часть из которых он волюнтаристски устанавливал сам. Что у него получилось в прошлом варианте истории — Бог весть, но, судя по тому, что как раз во времена Николая Россия сильно отстала от Англии с Францией в научном и промышленном отношении, что закономерно окончилось поражением в Крымской войне, вероятно получилось это у него хорошо. Нет, Николай старался. Более того — многое у него получилось. В конце концов, первые железные дороги в России были построены именно в его правление. Да и сам он получил в обществе прозвище «царь-инженер». Это уже потом авторы советских учебников подхватили придуманное «обиженкой» Герценом, закорешившимся с Ротшильдом, прозвище «Николай Палкин» и вписали его в учебники… Однако, увы, сделанного оказалось недостаточно. Но здесь, вроде как, ситуация пока развивалась не так однозначно. И, во многом, благодаря Даниилу. Один случай с луками взять — Ламздорф запретил, но они всё одно новые луки сделали и свои планы в индейцев поиграть реализовали. Да и другие его «шалости» тоже на это работали. Хотя он, конечно, в первую очередь затевал их, чтобы посильнее маленьких Великих князей к себе привязать. Совместные детские шалости — они очень часто в крепкую взрослую дружбу перерастают. И хоть здесь на это шансов было немного — уж больно разный у них социальный статус, но, как минимум, на кое-какое покровительство в будущем рассчитывать было можно. А ему много и не надо — выбраться из «крепости» и заиметь возможность начать какое-нибудь своё дело… Но даже и так, некое влияние на характер Николая и Михаила они точно оказывали. Так что, дай бог — у старшего из них с царствованием всё сложится хотя бы немного получше. Неуютно как-то жить в стране проигравшей, он знает, он жил — в стране-победительнице куда как лучше. Такой опыт у него тоже имелся.

Как бы там ни было — с подготовкой всё прошло хорошо. Более того, им для экспериментов предоставили новенькое пехотное ружьё, принятое на вооружение весной этого года. То есть только-только. Оно было сконструировано на базе французского и английского образцов и имело несколько меньшие калибр и вес, чем фузеи.

Испытания новой пули начались в начале сентября… и заставили Данилку после первых же двух дней, сгонять в дворцовую церковь и поставить свечку. Потому что насколько у них всё шло через, так сказать, задний проход с «пулей Минье», настолько же гладко всё пошло с «пулей Нейслера».

Согласно действующих наставлений при стрельбе по стандартной местной мишени размерами «мерная» или «маховая» сажень высотой и ⅔ этой же сажени шириной^[23], на дистанции 200 шагов, то есть около 140 метров, требовалось положить в цель половину выстрелов. А на дистанции 300 шагов — не менее четверти. Так вот — тот самый семёновец, который столько настрадался при испытаниях «пули Минье», с новой пулей добивался половины попаданий по стандартной мишени на дистанции 400 шагов. Впрочем, дальше точность резко падала. Но Даниил подозревал, что по крупной цели типа вражеской колонны или каре — дистанция в пятьсот, а то и шестьсот шагов вполне достижима… И всё это без каких бы то ни было других проблем. И навеска пороха осталась стандартной, и отдача практически той же самой. Скорее всего, потому, что вес пули, даже, слегка уменьшился. Максимум на ползолотника в зависимости от образца. То есть ещё и экономия свинца получилась. Небольшая, но приятная… А вот убойность даже подросла. Во всяком случае, на те же двести шагов новая пуля проникала в доски мишени куда глубже, чем обычная, круглая.

Но затем всё затормозилось. Генерал Ламздорф напрочь отказался давать делу дальнейший ход, объявив всё «глупыми мальчишескими бреднями». Хотя протоколы испытаний Даниил оформил по всем своим старым армейским канонам… Обращения мальчишек к матери так же ни к чему не привели. Последней надеждой стал разговор с братом-императором, которого два Великих князя очень ждали и на который сильно надеялись. И Даниил был вынужден слегка охладить их пыл.

— Знач так, ребя… тут надо всё сделать по уму. Технически! — он им уже успел пересказать советский мультик «Фока — на все руки дока», так что на подобный заход они понимающе кивнули. — Просто подбежать и начать жаловаться брату на мать и воспитателя — это загубить всё дело. Потому что в таком случае он даже разбираться не будет в чём тут дело.

— Так мы ж…

— А неважно! Вы должны слушаться воспитателя и матушку? Ну вот и слушайтесь… А в чём и почему — всё равно.

— И чего тогда делать?

— А вот слушайте, чего я предлагаю…

Пообщаться с братом маленьким Великим князьям выпало аккурат на Рождество Пресвятой богородицы. Когда семья «государыни» прибыла в Петербург для совместного с императором и его семьёй участия в службах и литургии. Похоже, мать с генералом сразу же изложили свою версию «забав» младших братьев, потому что Александр точно ждал, что Николай с Михаилом тут же кинуться к нему, жалуясь на мать и воспитателя. И то, что этого не произошло — явно привлекло его внимание. Так что, когда младшие братья ни на службе, ни на совместном обеде к нему так и не подошли, Российский император не выдержал и сам подозвал к себе обоих младшеньких, дружелюбно спросив как у них дела, как учёба… и нет ли у них каких-нибудь личных просьб?

— Всё хорошо, мой император, — с достоинством ответил наученный Данилкой Николай. И замолчал. Михаил так же молча кивнул.

— Хм-м… и ты не хочешь мне ничего рассказать? — разговор вёлся по-французски, но бывший майор к этому моменту усвоил его достаточно хорошо, чтобы свободно понимать, о чём идёт речь.

Николай вздохнул.

— Очень хочу, брат мой… но маменька и Матвей Иванович строго-настрого запретили мне затрагивать эту тему. И я, как послушный сын и воспитанник, вынужден повиноваться этому запрету.

— Хм-м-м… — Александр окинул братьев задумчивым взглядом и, снова повернувшись к Николаю, продолжил, — а ты повзрослел, мой мальчик. Я даже не заметил когда… Но сам ты желаешь мне об этом рассказать?

— Очень, мой император!

— Ну что ж — тогда я, как твой император, на время освобождаю тебя от этого запрета и дозволяю тебе рассказать мне всё то, что ты так желаешь.

Николай не сумел сдержать лица и аж задохнулся от восторга, едва не заорав, но сумел-таки сдержаться и, восстановив на своей пока ещё совершенно детской рожице серьёзное выражение, громко рявкнул:

— Даниил!

Данька, который стоял, замерев, за его правым плечом, порскнул к буфету, на полке которого был заныкан тубус с протоколами, выудил его, раскрыл и чётким движением передал листы в руку Николаю. Заслужив при этом одобрительный взгляд императора.

— Вот!

— Что это?

— Протоколы испытаний… — а дальше началось то, что они репетировали не менее дюжины раз. В покинутом бывшим майором будущем это называлось «презентацией». Он готовил таковые с внуками для школы несколько раз. Да и во время службы так же приходилось выступать с чем-то подобным. Там это называлось «докладом на подведении итогов». Здесь, конечно, не было ни компьютеров с «PowerPoint», ни, даже, обыкновенных таблиц на ватмане, но на листах бумаги они с мальчишками изобразили всё достаточно чётко. С графиками. И именно они императора, похоже, наиболее сильно и заинтересовали. Потому что именно листы с графиками он рассматривал наиболее внимательно. Ну, дык, графики для того и придумали, чтобы было более наглядно.

— И что же ты хочешь, мой маленький братик? — задумчиво спросил император, когда Николай закончил свою взволнованную речь. Ну да — во время рассказа, он разволновался и под конец едва ли не кричал… Юный Великий князь покосился на Даниила, который послал ему весьма сердитую гримаску, и, взяв себя в руки, продолжил уже намного более спокойным голосом:

— Я понимаю, что по молодости лет и неразумности, скорее всего, не предусмотрел всего и пропустил какие-то подводные камни, которые могут сильно сократить ту пользу для русского оружия, кою мы усматриваем в этом изобретении, и которая может помочь в любом бою скорее принести славу и победу русскому войску, и потому я хотел бы попросить своего царственного брата прислать нам какого-нибудь талантливого боевого офицера, который сможет оценить наши предложения с практической точки зрения. И вынести окончательный вердикт.

— А чем тебя не устраивает вердикт Матвея Ивановича?

— Матвей Иванович — прежде всего воспитатель, и, чаще всего, выносит решения именно с этой точки зрения, — пожал плечами Николай. — Так что я не исключаю того, что его вердикт, прежде всего, был вынесен для того, чтобы приучить нас с братом к большему послушанию. Мы не перечили ему и со смирением приняли его решение. Оно для нас — закон. Но мы хотели бы чтобы, если от нашего изобретения есть хоть какая-то польза — оно, всё-таки, было использовано на благо России и во славу её Императора! Но сами мы оценить его объективно не способны. Как и любой изобретатель — мы очарованы нашим изобретением. Поэтому я и прошу Вашей помощи, мой брат и Император.

Александр I несколько ещё мгновений задумчиво рассматривал Николая, а затем утвердительно кивнул.

— Хорошо — так тому и быть. Я подумаю над тем, кому поручу оценить ваше изобретение.

Человек, которому император поручил оценить изобретение его младших братьев прибыл в Павловский дворец, когда семья «государыни» уже вовсю готовилась к переезду на зиму в Питер. Но подобная задержка пошла команде из двух юных Великих князей и одного бывшего трубочиста только на пользу. Потому что Николай, воспользовавшись разрешением брата Александра, вытребовал себе в помощь для подготовки целое капральство измайловцев, шефом которых он и являлся. И гонял его в хвост и в гриву, попутно, по совету Даниила, составляя «Наставление по дальней стрельбе расширительной пулей». Как оно там повернётся — Бог весть, но если хорошо — так вот вам уже не только новая пуля, но и всё нужное для её скорого освоения войсками. Потому что любому военному известно, что есть приказ, а есть «сложившаяся практика». И вот чтобы переломить её — одного приказа мало. Ибо почти любой военный, если у него будет возможность увильнуть и не выполнить приказ, спустив его «на тормозах» и сделав всё как привычно, как раньше, как всегда делали — непременно ею воспользуется. Ещё не хватало напрягаться и учиться чему-то новому, чего напридумывали эти придурки наверху… Они напридумывали — а нам напрягайся? Обойдутся! И справиться с этим можно только подготовив документ «во исполнение» и скрупулёзно проверяя, как он будет исполняться, жёстко наказывая за небрежение.

Как бы там ни было, когда на ступенях дворца появился молодой генерал-майор со знаками различия артиллериста, капральство уже было сносно натаскано, и на те же четыреста шагов укладывало в мишень залпом не менее 40 % пуль. А при стрельбе по выстроенным в шеренгу, шириной во фронт атакующего подразделения, мишеням процент попаданий вообще поднимался до 60 %. И хотя при приближении он фактически не рос, возрастая на дистанции стандартных 200 шагов всего лишь до 70 %, подобная точность по всем канонам могла считаться невероятной. Конечно, всё это только для нынешних, считай полигонных условий — обученный личный состав, точно определённые дистанции, выверенный и натренированный угол подъёма ружья для каждой из них, абсолютное отсутствие любого противодействия противника… но даже и так, по прикидкам Данилки, выходило весьма впечатляюще. Требования действующего наставления-то так же не в боях проверялись, а на таком же полигоне и в схожих условиях… Так что когда гость чётко отдал честь генералу Ламздорфу и, представившись:

— Генерал-майор Кутайсов, — приложился к ручке «государыни», у них уже все было готово. Оставалось только не обосраться при показе…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— То-о-овсь… Пли!

Шеренга измайловцев дружно грянула залпом, окутавшись клубами густого белого дыма.

— Заряжай! — и бойцы принялись торопливо перезаряжать ружья к следующему выстрелу.

— То-о-овсь… Пли! — и шеренги измайловцев снова окутались пороховым дымом.

— Экие молодцы, — довольно воскликнул стоявший рядом с юным Великим князем генерал с роскошными бакенбардами по нынешней моде и в мундире с воротником густо расшитым золотым шитьём. Это был генерал-лейтенант Пётр Багратион, знаменитый командир Дунайской армии и-и-и… несчастный муж, жена которого несколько лет назад укатила «в Европы» где и развлекалась напропалую, совершенно чихая на все письма мужа, призывающие её вернуться в семью. Когда Данилка об этом узнал, ему в голову пришло, что может это и послужило причиной гибели генерала в Бородинском сражении? Типа сам искал смерти и, наконец, её нашёл… Нынче же умереть-то — раз плюнуть. Даже при наличии медицинской помощи. Уж больно она неуклюжая. А уж ежели с ней немножко подзатянуть — так и всё совсем просто будет.

В Дунайскую армию они прибыли в середине августа, уже на подъезде узнав печальную весть о кончине её командующего — князя Прозоровского. Но на их планах этот печальный инцидент сказался вполне благотворным образом. Принявший командование войсками генерал Багратион слегка притормозил с наступлением, ожидая гонца из Петербурга с подтверждением своих полномочий, хотя и продолжил энергичную подготовку к нему. Однако такая задержка помогла ему выкроить немного времени на то, чтобы посмотреть на презентацию «Николаевской пули», как теперь стали именовать ту самую пулю Нейслера. Сам Багратион отнёсся к презентации вполне благосклонно, потому что был прекрасно осведомлён о том, сколько братья приложили усилий. В те времена, когда они только затеялись с пулей Минье, Багратион пребывал на должности коменданта Павловска и потому был вполне в курсе того, чем они занимаются. Правда, сам особенно в эксперименты братьев не лез. Потому что в тот момент его мысли занимал тайный роман с сестрой Николая и Михаила — Великой княжной Екатериной Павловной. Так что был некоторый шанс, что он станет им родственником. Увы, не реализовавшийся… Но благосклонное отношение к Николаю с тех времён у него сохранилось.

Продвижения пули в войсках шло… туговато. Но, в целом, успешно. И главной движущей силой этого стал генерал Кутайсов. Бывший майор его с трудом, но припомнил. Это был самый молодой генерал из тех, кто погиб на Бородинском поле… Его положение сейчас было весьма двояким. Отец генерала не имел долгой череды аристократических предков за спиной, как, впрочем, и особенных талантов. За исключением одного — он умел весьма ловко обращаться с бритвой. Вследствие чего он стал личным брадобреем наследника престола Павла, а потом ловко сумел войти в его ближайший круг. Где немало преуспел, накопив солидное состояние и став обер-шталмейстером, графом и андреевским кавалером. Особенно когда его благодетель стал императором… Однако, «по пути» он успел оттоптать множество аристократических мозолей. Так что после убийства своего благодетеля был арестован и некоторое время находился в заключении, после освобождения из которого удрал в Европу, где и продолжал пребывать в настоящее время. А вот его сын зарекомендовал себя храбрым и талантливым военачальником, отличившись в «деле» при Голымине, а также при Эйлау и Фридланде. Но, не смотря на все его успехи над ним продолжала нависать тень опального отца… Так что за возможность угодить императору он ухватился обеими руками. Тем более, что чем угодить было.

Молодой двадцатипятилетний генерал пришёл в восторг даже не столько от самой пули, но от того, как были организованы её испытания. Капральство измайловцев сначала показало разницу в скорости заряжания ружья обычной и новой пулей, которая оказалась весьма незначительной, затем стрельбу, как по одиночной мишени, так и по группе мишеней, изображавшей из себя вражеский атакующий строй, на дистанциях 50, 100, 200, 300, 400 и, даже, 500 шагов. Хотя по поводу последней юный Великий князь Николай и заявил, что на такой дистанции стрельба не планируется, потому как «слишком вознесённый ввысь ствол ружья создаёт излишне большие трудности для прицеливания», но по характеристикам пули она вполне возможна.

После каждого залпа проводился подсчёт попаданий, а затем дырки в досках закрашивались растёртым мелом, которым доски были покрыты изначально — для лучшей видимости попаданий, так что новый залп производился, считай, в чистую мишень. Поэтому все попадания были видны очень наглядно… Результаты каждой стрельбы заносились в отдельный протокол, который потом «подшивался» к итоговому, центральное место в каковом занимала общая таблица, а в конце испытаний на больших листах были вычерчены два «графика нарастания потерь» наглядно показывающие насколько быстрее падает численность атакующего вражеского подразделения при использовании новой пули, по сравнению с обычной. Похоже, Кутайсов с подобным подходом никогда не сталкивался, от чего и пришёл в восторг. Очень уж наглядно получилось…

Ну и результат вышел впечатляющий. Новая пули позволяла достигать той же точности стрельбы на дистанциях вдвое больших, чем обычная, круглая, позволяя делать по приближающейся вражеской пехоте до четырёх дополнительных залпов, а по приближающейся кавалерии один-два. В зависимости от того, каким аллюром она будет идти в атаку. Так что уже через два дня Кутайсов укатил в Петербург докладывать императору о результатах.

А ещё через четыре в Павловский дворец прибыла целая рота измайловцев, которую было велено обучить стрельбе новой пулей, дабы представить изобретение под высочайшие очи.

Представление прошло через две недели. На стрельбище измайловского полка. И прошло она блестяще. Все присутствующие во главе с самим императором Александром I были «удивлены и восхищены». И-и-и… на этом всё закончилось. Никаких иных телодвижений для принятия на вооружение новой пули никто делать не стал. Все усилия Николая привели к тому, что его просто потрепали по щечке и сказали какой он молодец…

После того, как стало ясно, что этим всё и закончилось, на Николая напала хандра. Он стал подавлен, почти забросил тренировки и закаливания, а временами впадал в дерзость и регулярно грубил не только учителям, но и, даже, воспитателю и маменьке. Вследствие чего Данилку едва не выгнали из слуг. Вроде как он плохо влиял на юного Великого князя. Матвей Иванович-то прекрасно знал кто был инициатором всех этих нововведений… Но как-то обошлось. Однако, Данилка понял, что надо срочно выводить своего юного патрона из этого состояния, потому что иначе всё это окончится очень плохо. Ну, зачем России озлобленный и обиженный на весь свет император? Да и станет ли он таковым, ежели будет пребывать в таком состоянии? Ну и с собственными Данилкиными планами в таком случае может произойти полный крах…

— Знаешь, а мне кажется, я придумал, что мы должны сделать, — начал он, улучив момент, когда Николай очередной раз дулся на всех, запершись в своих апартаментах.

— Для чего? — уныло отозвался юный Великий князь.

— Для того чтобы твою пулю приняли в войсках.

— Мою?

— А чью же? Мою что ли? Так мою никто и никогда не примет! Рылом я не вышел. А вот твою — шансы есть.

— Какие? Мы и так сделали всё, что могли, — Николай зло ощерился. — А они все восхищались. Слава всякие приятные говорили… и чего? Ненавижу!

— А вот этого не надо, — наставительно произнёс Даниил, и продолжил наставительным тоном: — Кто хочет решить проблему — ищет возможность, кто не хочет — ищет причину её не решать.

— Кто это сказал?

— Сократ, — ответ на этот вопрос бывший майор, по случайности, знал. Потому что на столе у начальника складов, на которых он служил, стояла табличка из плексигласа с данным изречением. И, кстати, не у него одного. Он таких две или три подобных встречал за время службы. У разных начальников.

Николай задумался.

— И что ты придумал? — спросил он спустя минуту уже более миролюбиво.

— Смотри — для того, чтобы в войсках появились твои пули — их надо откуда-то взять. А откуда берутся обычные пули?

— Их делают.

— Как?

— Пулелейками.

— А кто делает пулелейки?

Николай завис. Потом медленно произнёс.

— Не знаю…

— Во-от, — удовлетворённо кивнул Даниил. — О чём я и говорю. И тут возникает два пути. Первый — выйти на тех, кто делает пулелейки, и как-то заставить их переделать таковые под наши… то есть твои пули. Потому как если пуль в войсках нет — ничего не выйдет… Можем мы это сделать?

— Да откуда я знаю?!

— Тогда есть второй путь. Твоя ж матушка-«государыня» попечительствует над всеми воспитательными домами?

— Ну да.

— Так вот — надобно попросить у неё сделать при Санкт-Петербургском воспитательном доме мастерские, где и организовать производство таких пулелеек. Их же много надо. Во-первых, как говорил Матвей Иванович у нас в армии ружья да фузеи аж двух десятков разных калибров. И под каждый нужно, как минимум, одну пулелейку.

— Почему как минимум?

— Дык, а ты знаешь, на сколько пуль её хватает? Может там тысячу отольёшь — и всё. В ремонт. Либо под замену. Или три тысячи. Да даже если и больше — в роте, почитай, две сотни стволов, сколько они за один бой пуль выстрелят? Даже если по десять — уже две тысячи пуль улетели. А сколько таких боёв?

— Ну да, может, — согласно кивнул Николай, чьи глаза уже разгорались азартом.

— Во-от. Так что на каждую роту минимум одну. Но, скорее всего — больше. Потому что, опять же, в роте могут быть разные ружья. Разного типа. Или даже если и одного — но с разным износом. Так что по бумагам калибр, вроде как, один — а фактически разный… То есть пулелеек точно нужно не одна, а больше. Умножаем на количество рот… Никак нам без своих мастерских не обойтись!

— Точно — сейчас же бегу поговорю с maman, — произнёс Николай, вскакивая на ноги.

— Стоп! — заорал Данилка. — Опять всё испортить хочешь?

— Чёй-та? — набычился Николай. По-русски он говорил весьма простонародно, поскольку на этом языке общался, почитай, только с Данилкой. А у того подобное обращение проскальзывало автоматически. Видимо остался некий рефлекс от прежнего хозяина тела… Хотя он с ним боролся. И, даже, преуспел. Но Николай с Михаилом простонародных словечек всё равно нахвататься успели.

— А той-та, — слегка поддразнил Великого князя бывший трубочист. — Если бы ты вот так же к брату-государю помчался, когда нам Матвей Иванович категорически запретил дальше твоей пулей заниматься — что бы было?

— Ну-у-у… ничего. Просто повелел бы maman с Матвеем Ивановичем слушаться — да и всё на том.

— То-то и оно. Вот и тут надо всё продумать и момент подгадать. Когда твоя матушка благосклонно к нашему предложению отнесётся. Плюс сами пулелейки — ещё не всё. Ежели мы их просто изготовим и по ротам разошлём даже с самым грозным письмом — их просто засунут в дальний угол, да и забудут куда положили.

— Чёй-та?

— А то, что надо войскам ценность этих пуль доказать.

— Так мы же уже доказали? Вон как все расхваливали и восхищались!

— Кто все — свита?

— Ну-у-у… да.

— Так, где войска, а где свита? — ухмыльнулся Даниил. — Не-ет, Ваше Высочество, то, что мы свите показали — надобно в каждом гарнизоне повторить. Ну, или, как минимум, в самых многочисленных — в Санкт-Петербургском, Московском, на юге… и так далее. Да пригласить на эту «показуху» побольше офицеров, а то и унтеров. Чтобы своими глазами всё увидели и руками пощупали. Тогда только толк и будет!

— Как ты сказал — показуху? — удивился Николай. А потом радостно улыбнулся. — Так и сделаем!

— Обязательно! — кивнул Даниил. — Если, конечно, Ваше Высочество не будет ходить по дворцу, опустив нос и на всех злиться. Тем более, что для «показухи» у нас, благодаря Кутайсову, уже всё отработано. Достаточно вытребовать ту роту измайловцев, что уже подготовлена — и вперёд по гарнизонам. Готов к путешествию-то?

— А то! — восторженно выдохнул Николай.

— Ну, тогда давай думать как к твоей матушке с идеей подкатывать будем.

— Под как? — удивился Николай. М-дам… что-то бывший майор расслабился. Словечки из будущего попёрли. И это ещё хорошо, что он того языка, на котором внуки разговаривали, не знает. Всякие там «кринж», «краш», «мэйт», «свайп» и всё такое. А то вообще бы спалился…

Мастерские при воспитательном доме, оказывается, уже были, но запустить их работу в нужном направлении удалось только через три месяца. Несмотря на то, что Данилка с Николаем не только продумали, но и прорепетировали разговор, а также подгадали момент, когда «государыня» находилась в наиболее благодушном настроении — первой её реакцией был отказ. Слава богу, не категоричный — а то шансов совсем не осталось бы… маменька просто отмахнулась и велела Николаю не забивать себе голову подобными вещами и прилежно учиться. Так что потребовалось ещё несколько «подходов», прежде чем им удалось-таки попасть в Воспитательный дом и ознакомиться с мастерскими. Ну что сказать… лучшее, что можно было сказать об этих мастерских — это то, что они были. Всё остальное было матерным. Во-первых, здесь почти не было не только станков по металлу, но и обыкновенных слесарных верстаков. Основной станочный парк представляли станки по дереву. Инструментарий тоже был заточен под это направление. Зубил, напильников, ножовок по металлу и кусачек практически не имелось. Набор инструментов был представлен, в основном, долотами, стамесками, рубанками, фуганками да коловратами и всем таким прочем. Кузня так же была оборудована весьма скудно. Вагранки же не было совсем… Плюс, контингент воспитательного дома оказался тот ещё. Как выяснилось, в воспитательном доме оставляли только самых болезненных и квелых деток, а наиболее здоровых передавали на попечение государственным крестьянам. Так что особенных мастеров тут не водилось… Отчего юные Великие князья вновь впали в уныние, и Данилке пришлось вспоминать все армейские приёмы мотивирования подчинённых на великие свершения. Ну, с учётом того, что он и близко не был для мальчишек командиром.

Однако, мало-помалу, дело наладилось. Николаю удалось убедить матушку расширить и переоснастить мастерские, в чём значительно помогло то, что она и сама не брезговала поработать на станках, а затем, месяца за полтора получилось разработать пулелейку со сменными губками, выдающую с одной заливки свинцом по четыре пули приемлемого качества. После чего, юные Великие князья совместно провели очередную сложную интригу, закончившуюся разрешением императора устроить после Пасхи новый показ расширительной пули войскам Санкт-Петербургского гарнизона, на который были приглашены командиры дивизий, полков и батальонов не только из частей, дислоцированных в столице и ближайших окрестностях, но и из Ревеля, Новгорода и Гельсингфорса. Главным организатором, по старой памяти, опять был поставлен генерал Кутайсов, которого, кстати, тоже удивило то, что после столь успешного показа… а он реально был успешным, потому что по его итогам молодого генерала, даже, наградили, всё намертво встало. Так что он с удовольствием воспользовался полученным предложением и снова деятельно принялся за дело.

В процессе подготовки выяснилась одна шокирующая подробность — оказывается, едва ли не главным тормозом в продвижении новой пули стал воспитатель Великих князей, не поленившийся лично посетить практически всех, от кого зависело это самое продвижение, и убедить их в том, что и матушка-«государыня», и сам император вовсе не заинтересованы в продвижении данной пули в войска, и что весь состоявшийся показ — всего лишь этакая игра, которую император разрешил из жалости к младшему братику… Зачем он это сделал — оставалось загадкой. Разъярённому Николаю, прискакавшему к воспитателю разбираться с подставой, тот что бы то ни было объяснять отказался, заявив, что сделал это исключительно для их с братом пользы, а чем закончились разборки с участием «государыни» — братьям никто не сообщил. Но отношения между юными Великими князьями и их воспитателем это испортило напрочь. На «триумвирате», состоявшем из Николая с Михаилом и включенного в его состав волей Великих князей Данилки, было решено на этот раз воспитателя не прощать и воздать ему сторицей… Что выразилось в том, что Матвею Ивановичу при каждом удобном случае поминали «предательство русских воинов», которых в результате едва не увенчавшихся успехом действий генерала «точно погибло бы куда более, чем станет ныне». А начавшиеся через некоторое время попытки генерала хоть как-то объяснить свои действия — напрочь отвергались.

Как бы там ни было — новое представление прошло отлично. Без дураков. Даниил оценил это не столько по вполне себе ожидаемым восторженным отзывам, но и по тому, что после окончания действа молодого генерала окружило множество офицеров, интересующихся тем, где можно приобрести пулелейки на новые пули и нельзя ли как-нибудь вытребовать себе в полк несколько унтеров-измайловцев в качестве инструкторов для их освоения. Подобное было тем более лестно, потому что подобный интерес высказывали офицеры победоносных полков буквально вот только что разгромивших давнего врага России — Швецию… Вернее, формально война пока ещё не была закончена — переговоры о мире ещё шли вовсю, но боевые действия практически прекратились.

После чего Николай с Михаилом были официально приглашены на аудиенцию к императору, который выразил им своё благоволение. Ну а Николай, воспользовавшись этим, подсунул брату-императору план по продвижению пули в войска. Так что дело, мало-помалу, пошло…

В июне Николаю с Михаилом после очередной серии интриг, в которых они с помощью Данилки уже немного наблатыкались, удалось получить у maman разрешение отбыть с ротой измайловцев и генералом Кутайсовым на представление новой пули (которую все уже потихоньку начали называть «николаевской») войскам московского гарнизона. Поначалу «государыня» и слышать об этом не хотела, но когда мальчишки, взамен, пообещали прекратить третирование генерала Ламздорфа, который к тому моменту уже дважды обратился к государыне с прошением об отставке со своего поста воспитателя юных Великий князей — так его достала устроенная ими травля, она слегка пошла на попятный, заявив, что травлю Матвея Ивановича они прекращают немедля, она же, взамен, оставляет решение на волю сына-императора. Императора же удалось убедить аргументом, что успех сего деяния работает на заметное повышение авторитета семьи императора в глазах общества. Мол, даже её юные представители горячо радеют за державу и не покладая рук трудятся над всемерным возрастанием её силы и могущества. Чем заканчивается неприятие императора обществом, всей их семье намертво впечаталось в память на примере их собственного отца.

К августу Николай с Данилкой добрались до Дунайской армии. Контрабандой. Поскольку изначально удалось договориться, что Николаю с охраной, в качестве которой выступали те самые измайловцы, разрешено доехать только до Киева и не верстой южнее. Но при подъезде к Калуге у генерала Ламздорфа прихватило почки, вследствие чего он был вынужден прекратить путешествие и остановиться на лечение, а молодого Кутайсова в Киеве получилось склонить к авантюре. Во многом, кстати, вследствие того, что, несмотря на то, что Матвей Иванович, вроде как, по-прежнему продолжал исполнять обязанности воспитателя, и братья действительно прекратили его травлю, восстановить прежний авторитет в глазах своих воспитанников он так и не сумел. Так что во время путешествия до Москвы и организации показательных стрельб именно Николай играл во всей их многочисленной команде первую скрипку, лично обсуждая все проблемы с Кутайсовым, а также пару раз отдав измайловцам приказы напрямую, минуя Ламздорфа, который, вроде как, являлся главным. И генерал-лейтенант это проглотил… Но только в отношении старшего из братьев. Михаила, не смотря на все его жуткие страдания и горячие просьбы, отправили домой. Везти к воюющей армии сразу двух юных Великих князей Кутайсов отказался категорически.

— Та-да-дах! — отгремел последний залп, и генерал Багратион, благосклонно кивнув, двинулся к мишеням, даже не дождавшись команды поручика:

— Ружья — на руку! От мишеней отвер-тай! На пле-чо! — Ну а за ним устремилась целая свита генералов и офицеров.

Когда вся эта толпа добралась до последней линии мишеней, расположенной на дистанции в пять сотен шагов, Багратион придирчиво осмотрел их, после чего удовлетворённо кивнул и повернулся к Николаю, скромно стоявшему слева от него.

— А знаете, Ваше Высочество, вы не совсем правы — стрельба на столь дальней дистанции, по моему мнению, также имеет смысл. Особенно с таким превосходным результатом.

Николай с достоинством поклонился.

— Я весь внимание, Ваша Светлость! С удовольствием выслушаю мнение столь прославленного полководца, — за время путешествия Данилке пришлось несколько раз делать внушение своему «хозяину», которого на почве «победы» над воспитателем слегка занесло. Причём, один раз дело дошло до того, что Николай, разозлившись, сказал, что велит продать его в деревню… На что Даниил молча собрал вещички, оделся и уже через час предстал перед «хозяином» в лаптях и с котомкой, сообщив, что готов к отправлению. На что Николай, остынув, дал заднюю, позволив теперь уже Данилке дать юному Великому князю почувствовать на собственной шкуре что такое «итальянская забастовка» и с чем её едят. Два дня подряд Николай буквально «прыгал козликом» перед своим слугой, который невозмутимо чистил туфли, одежду, заваривал кофе, перестилал постели и-и-и… молчал. Ни сказок на ночь. Ни рассказов и бесед днём. Ни жарких обсуждений по вечерам. Ни-че-го. Обычный слуга-крепостной вместо товарища по играм и соратника по мечтам и планам. Пусть пока ещё наивно-детским, но таким удивительным. И, как выяснилось, удивительными их делал именно вот этот крепкий, жилистый крепостной… А потом они помирились. И Данилке удалось убедить своего «хозяина» поумерить пыл и, вместо надменности и высокомерия, на которые он начал срываться, демонстрировать любым своим собеседникам максимально доброжелательное внимание и готовность слушать.

Багратион довольно улыбнулся. Ну, так доброе слово и кошке приятно, а тут хоть и сопляк ещё, но всё равно — принц крови! Ну, если европейским манером обозвать.

— Дело в том, что при сближении с противником огонь обычно ведут две, ну, максимум, четыре первых шеренги. Потому что весь остальной состав подразделения его не видит. А также потому, что выстрелы из глубины строя могут поразить своих же солдат. У вас же, при стрельбе на дальность в пятьсот, а то и четыреста шагов, стволы пехотных ружей задраны вверх настолько высоко, что впереди стоящие ряды не будут никак задеты. Потому что и факел выстрела уйдёт вверх, и пули будут лететь по весьма крутой траектории. И хотя точность стрельбы из задних рядов будет весьма невысока, но эффект всё равно будет. Особенно если учесть, что пули на противника так же будут падать сверху по весьма крутой дуге, то есть в качестве цели у них будет не невысокие полосы его передних шеренг, которые, к тому же, видят только те солдаты, что стоят в голове батальонной колонны, а вся колонна вражеского батальона на всю её глубину.

— Это… очень ценное замечание, — быстро сориентировался Николай. — Дозволено ли мне будет сослаться на вас, как на автора данного предложения в «Наставлении по стрельбе расширительной пулей», которое я сейчас редактирую? — Данилка, как обычно, стоявший за левым плечом Николая, едва заметно удовлетворённо кивнул. Его школа! После того, как манеры Николая удалось откорректировать в нужную сторону, авторитет юного Великого князя начал расти завидными темпами. Очень у многих людей, которые были не только признанными авторитетами в своей области, но и сами по себе являлись весьма влиятельными и опытными, сложился образ Великого как «благонравного и весьма умного юноши, внимательно прислушивающегося к советам умных людей». Данилка слышал подобную формулировку собственными ушами. Ну, когда раздувал самовар сапогом за задах палатки… И это был ещё один и очень положительный итог текущего путешествия. Причём, по значению для будущего императора он едва ли не превосходил всю эту эпопею с пулей.

— Вот как? — удивился Багратион. — Вы готовите и «Наставление»? Весьма скрупулёзный подход! Мне будет позволено ознакомится с ним?

— Был бы весьма признателен и готов выслушать любые замечания. Для такого молодого человека как я, советы столь опытного и, общепризнанно, талантливого военачальника как вы, генерал, будут особенно ценны…

В Дунайской армии они задержались на неделю, устроив ещё одну «показуху», как это теперь с удовольствием называл и Николай, и собрав заявки на количество пулеек. Хотя юный Великий князь страстно желал остаться на подольше. Ну, чтобы дождаться побед, которые ну вот непременно вскоре случаться. Возможно, даже выехать на линию фронта. Она же здесь, рядом! А войска уже выдвинулись к крепости Мэчин… Но, увы, к концу недели до ставки Багратиона добрался выздоровевший-таки генерал Ламздорф, который категорически потребовал немедленно возвратиться в Санкт-Петербург. А, заодно, отправил Данилку на новую порку. Эх-ма… а он уже даже подзабыл как оно бывает. Почитай полгода уже не пороли… А когда Николай попытался спорить — потребовал от Багратиона отослать Николая своей волей, взамен пригрозив неудовольствием со стороны как «государыни» так и самого императора, на аудиенцию к которому он отправится сразу же по прибытии в Петербург, дабы доложить о «преступном самоуправстве генерала Кутайсова»… Данилке пришлось буквально «за штаны» держать Николая, который порывался устроить грандиозный скандал, каковой, ну, вот точно, не разрядил, а лишь усугубил бы всё. Но, в конце концов, ситуацию удалось-таки разрулить. Николай согласился вернуться, но только взамен на отсутствие каких бы то ни было претензий к Кутайсову. А тот решил написать прошение об отставке, обосновав её тем, что давно уже считал, что ему не хватает образования, и он собирается поехать в Европу поучиться в каком-нибудь приличном университете. Так что, доехав вместе до Киева они, тепло попрощавшись, расстались с молодым генералом, отправившимся в сторону Вены.

По возвращении Данилка снова раскрутился на порку. На этот раз от «государыни». Что там ей наплёл Ламздорф — он не знал, но явно что-то непотребное. Потому что он-то как раз отговаривал Николая от поездки в Дунайскую армию… да, не так-то и активно, потому что в том же Киеве воинских частей почти не осталось, а на Дунае их было в избытке, но отговаривал же! А его раз — и на конюшню… Нет, надо скорее выходить из крепости. А то так, глядишь, за чужую вину и вообще насмерть забьют. Это ладно здесь конюх прикормленный, а на Дунае его шпицрутенами пороли. Ими человека насмерть забить — делать нечего… Ладно перед поркой лично Николай переговорил с капралом, который отвечал за подобные наказания. Чего уж он там ему сказал — Данилка не знал, но во время порки капрал больше боялся ненароком сильно лупануть, нежели старался это сделать. А то хрен его знает, чем бы порка закончилась.

Как бы там ни было — их авантюра с расширительной пулей увенчалась успехом. Полным или ограниченным — покажет только война. Но с расширением производства пулелеек пришлось повозиться. И по итогам этой возни Даниил понял, что нужно обзаводиться собственными мастерскими.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Бум! Бум! Бум…

— Одерживай!

— Бум! Бум!

— Стоп! Замена… — пожилой мастер развернул к Даниилу потное лицо, улыбнулся и протянул ему короб.

— Вот, ваша милость, за сегодня уже третий гросс доделываем!

Даниил, протянул руку и, взяв одно из перьев, попробовал его упругость. После чего удовлетворённо кивнул. Наконец-то! После почти двух лет проб и ошибок им удалось-таки подобрать и металл, и технологию обработки, которые позволили сделать то, о чём он так давно мечтал, мучаясь с заточкой гусиных перьев — металлическое перо!

На самом деле металлические перья здесь были. Вроде как. Во всяком случае, рассказы о том, что в Европе какой-то граф, герцог или король пишут специальными перьями из золота и серебра, вовсю ходили. Но, насколько Даниил понимал — эти штуки больше были понтами, нежели теми самыми хорошо знакомыми ему металлическими перьями.

Он пошёл в школу в сорок девятом, так что учился писать именно ими. Первые шесть лет у него на парте стояла чернильница-непроливайка, а в выемке рядом с ней лежала та самая деревянная ручка со вставным металлическим пёрышком. И лишь когда он перешёл в седьмой класс, мать смогла наскрести денег и купить ему авторучку, которую можно было заправлять чернилами и писать, а не макать каждый раз в чернильницу. И это была третья авторучка во всем их классе… Так что то, что должно получиться в итоге — бывший майор представлял очень хорошо. И для этого ни золото, ни серебро не очень подходили. Потому что хорошее перо в первую очередь должно быть упругим. А также дешевым. И производиться массово. Иначе конкурентную борьбу с гусиными перьями оно не выиграет… Нет, можно делать и престижные варианты, покрывая металл тонким слоем тех же серебра или золота (например, с помощью анодирования), но основа — пружинная сталь. Однако, по удобству обращения и долговечности металлическое перо бьёт гусиное по всем фронтам. Поэтому, когда, после окончания производства пулелеек, настало время задуматься о том, чем занимать персонал мастерской далее, он вспомнил именно о них.

Мастерская при Павловском дворце была обустроена весной 1810 года. Поводом для её развёртывания послужило то, что мастерские при Воспитательном доме не справлялись с заказами. А также то, что «государыне» не очень нравилось, что её младшие сыновья при любой возможности сбегают в Воспитательный дом. И если из Павловского дворца сделать это было почти невозможно, то вот когда они переселялись на зиму в Елагин или Зимний дворцы — они делали это почти каждый день… Вот под этой маркой Николай и выпросил у матушки возможность оборудования собственной металлической мастерской. Дворцовая, в которой работала сама «государыня», не годилась. Там было так же скудно с инструментами работы по металлу, как и в той, которая находилась в Воспитательном доме. В смысле поначалу. Сейчас-то ситуация изменилась кардинальном образом… но её мощностей всё равно не хватало. А централизованного производства пулелеек, как выяснилось, в стране не существовало. То есть их изготавливали на оружейных заводах вместе с партией ружей и отправляли в войска. Если же нужно было больше или, там, старая ломалась — делай сам, где хочешь. Хоть в деревенской кузнице, если такая возьмётся за работу. Тем более, что сама конструкция была незамысловатой, и допуски весьма вольными. Калибр пули вполне мог отличаться от калибра ружья более чем на десять процентов. Всё как писал Лесков в своей сказке про Левшу — «ан пуля-то в стволе болтается»… Вот только чистка кирпичом тут вовсе не причём — оно изначально так предусматривалось. А вот с новой пулей такое было совершенно недопустимо. Потому что в таком случае терялся сам её смысл… Так что пришлось организовывать централизованное производство, которое мастерская Воспитательного дома в одиночку не тянула.

Мастерская получилась шикарной. Благодаря старшим братьям Николая — Александру и Константину, решившим потрафить младшеньким, а также поддержке «государыни», увидевшей в мастерской шанс хоть немного сдвинуть интересы младших сыновей в сторону от военной стези, её удалось оснастить по последнему слову современной техники. Персонал набрали из подростков… То есть мастеров прислали с Олонецких заводов, подобрав опытных, но уже пожилых, которые на основном производстве из-за возраста уже не тянули, но обучить могли хорошо, а вот основной рабочий персонал был набран из сирот и «последышей» — полуголодных пятых-шестых-седьмых детей петербургских заводских окраин, среди которых пустили слух, что набирают «в работные» с обучением профессии и регулярной кормежкой. Последнее и решило дело. Полуголодных кандидатов набежало немало, так что из кого выбрать — было.

Получилось всё не сразу. Пока молодежь осваивалась — двое до кости обожглись горячим металлом, один оттяпал себе палец, а трое ухарей из числа беспризорников, записавшихся в рабочие из хитрости, через три дня после заселения в казарму вскрыли замок на шкафу с инструментом и украли оного общим счётом на сорок рублей. Такая большая сумма получилась оттого, что инструмент был, в основном английского или немецкого производства. Братики Николая постарались… Так что пришлось быстро строить вокруг мастерских забор и нанимать сторожей, которые через месяц, когда эти трое вернулись вместе со старшими подельниками за новой добычей, подстрелили их в тот момент, когда все они перелезали через забор. Один из беспризорников был убит наповал, а двое других, раненные, попались и были нещадно выпороты, после чего вместе с оставшимися в живых подельниками были проданы на Урал. Ну так говорили среди дворни… Сам Данилка вообще узнал эту историю задним числом, потому что с головой был занят налаживанием производства и борьбой с браком, которого первое время была уйма. На одну пулелейку, в которой все положенные размеры были соблюдены с требуемой точностью, приходились три, а иногда и четыре таковых, которые никуда не годились. Причём, подточить/подтесать из брака под нужный результат можно было только ещё одну. Остальные шли на выброс. Потому как даже в переплавку отправлять их было некуда. Плавильных печей в мастерской не было предусмотрено, а везти получившийся металлический лом куда-то на заводы было дорого и не на чем. Потому как никакого транспорта при мастерской не было — сырьё и готовая продукция доставлялись и вывозились телегами, выделенными военным департаментом. А снаряжать дополнительные, дабы отвезти брак обратно на заводы, в департаменте отказались. Так что все отходы производства просто сваливались в кучу на её заднем дворе.

Однако, мало-помалу, процесс пошёл. И к концу одиннадцатого года практически все роты и эскадроны Российской императорской армии были обеспечены необходимым числом пулелеек. Но, по оценкам вернувшегося из заграничной поездки Кутайсова, которого, по старой памяти, привлекли в военную комиссию, возглавляемую братом Николая — действующим цесаревичем Константином, реально стрельбу новой пулей освоило не более половины армейских подразделений. А уж совсем хорошо, так, чтобы, как предложил Багратион, уметь стрелять залпом всем батальоном на дистанцию в пятьсот шагов — не более пятой части. И это по самым оптимистическим оценкам. Впрочем, Пётр Иванович оказался ярым сторонником освоения войсками новой пули и энергично внедрял её применение во всех войсках, которыми он командовал. Так что «оптимистические оценки», скорее всего, не очень сильно отличались от реальных. К тому же время ещё было. Несмотря на то, что дело после отказа Александра выдать за Наполеона одну из своих сестёр, а также конфискации оным владений родственника Российского императора по бабке — Екатерине II, герцога Ольденбургского и возобновлении торговли России через нейтральные страны со своим главным торговым партнёром — Великобританией, то есть прямом нарушении «континентальной блокады», дело явственно шло к войне, время, вроде как, ещё было. Насколько помнил бывший майор, Наполеон перешёл границу страны, как и Гитлер — в конце июня. Ну, или, вернее, Гитлер как Наполеон, поскольку француз сделал это первым… День в день или просто близко по датам — Даниил точно не помнил, но где-то близко. Так что на то, чтобы подтянуть уровень подготовки войск оставалось ещё более полугода. Вот только в том, что это время будет использоваться эффективно — у бывшего майора были большие сомнения. Потому что бардак здесь в войсках и в военном ведомстве в целом творился знатный. И теперь он даже был немного благодарен Ламздорфу за организованный им «комплот». Потому что тот позволил привлечь внимание к ситуации, вследствие чего она и сумела разрешиться благоприятным образом. А вот пойди дело своим чередом — вполне возможно, что результаты испытаний были бы точно так же выброшены в мусор, и пуля вообще не была бы освоена армией, но не вследствие злокозненных действий Матвея Ивановича, который им удалось купировать с таким скандалом, а из-за присущей военной бюрократии всеобщей лени и безалаберности. Причём обнаружилось бы всё это уже после начала войны. А то и после её окончания…

Ну да это было не его дело. Всё что мог — он сделал. Во всех отношениях. Что там получится в масштабах страны и с войной — Бог весть, но вряд ли станет хуже. Пуля Нейслера, конечно, не вундерваффе, но лишний залп-другой на сближении — точно уменьшит свои потери и увеличит у французов. Немного… уж точно не настолько, как показывают арифметические расчёты. Поле боя — не полигон, бой — не тренировка. Но курочка по зёрнышку — и, глядишь, к Бородину наших окажется на тысчонку-другую побольше, а французов на столько же поменьше. Да и само Бородино с меньшими нашими потерями пройдёт. Так, глядишь, и Москву сдавать не придётся… Хотя не факт, что это будет хорошо. В прошлый раз Москва оказалась для армии Наполеона большой ловушкой. Недаром он из неё сбежал уже в середине октября, когда понял, что с политической точки зрения её захват и близко не дал ему того, на что он так надеялся. Нашим даже штурмовать или, там, осаждать или обходить её не пришлось — сам удрал!

Но это уже совсем не бывшему майору решать. Он и в своей армии больших высот не достиг, а здесь и вообще сейчас в слугах у ребёнка подвизается. И неважно, что этот ребёнок — Великий князь. Ребёнок — это ребёнок. Они и так с новой пулей далеко выше возможного в данном возрасте горизонта скакнули — с массой влиятельных людей лично познакомились, о Николае, как о думающем, деятельном, но и способном выслушивать чужие мнения и принимать их во внимание, человеке, заявили. Плюс Ламздорф укорот получил и сейчас ведёт себя с обоими юными Великими князьями куда аккуратнее, чем ранее. Да уж, подставился он по-полной… Что же касается войны — в прошлый раз победили безо всякой новой пули. Значит и здесь сдюжат. Зато в своих планах ему удалось продвинуться неплохо. Например, получилось заиметь неплохо оснащённую мастерскую под боком. Тем более, что в её доходах у него была своя доля. Аж целых двадцать процентов. Ещё по срок имели Николай и Михаил.

Он специально подвёл обоих братьев к мысли устроить на базе мастерской «акционерное общество», задействовав для этого ещё и их преподавателя политической экономии — Анатолия Карловича Шторха, который горячо поддержал эту идею, приложив большие усилия для её продвижения перед «государыней», которая поначалу рассердилась от подобного предложения. Мол, невместно Великим князьям заниматься таким низким делом как промышленность и торговля… Но Анатолий Карлович сумел убедить её, приведя в пример Британский королевский дом, совершенно не гнушающийся «побочных заработков» и в своё время вкладывавшийся даже в пиратов, а также Петра Великого, лично участвовавшего в заведении почти трёх сотен заводов, а дожал уверениями в том, что таким образом юные Великие князья смогут лучше освоить преподаваемые им экономические теории. Мол, мастерская и продажа её продукции — это не «низкая промышленность и торговля», а эффективное учебное пособие, с помощью которого юные Великие князья смогут лучше освоить основы экономики государства… Так что теперь Данилка, несмотря на крепостной статус, являлся гордым обладателем акций компании «Павловские механические мастерские». Во множественном числе — потому как ограничиваться одной мастерской братья не собирались… но расширение пока было в отдалённых планах. Насущной же задачей было создать продукт, на котором акционерное общество будет зарабатывать после того, как закончиться эпопея с пулелейками… И Данилка предложил перо, с которым они так долго мучались. И вот, наконец, это, вроде как, получилось. Причём, получилось не только само перо — с ним справились ещё полгода назад, получилось сделать технологию их массового производства. Выход перьев с одного набора прессов и штампов к настоящему моменту составлял не менее трёх гроссов^[24], по 432 единиц в день. И это была ещё, считай, полуэкспериментальная линия, которую довольно легко было масштабировать. Но сначала надо было посмотреть, как новый товар будет продаваться.

Нет, в том, что рано или поздно перья начнут разлетаться как горячие пирожки — сомнений не было, но до этих «рано или поздно» предстояло дожить… И в этом вопросе то, что мастерские числились «учебным пособием» Великих князей — было большое преимущество. Поскольку в том случае, если потенциальные покупатели окажутся излишне консервативными и жадными, и перья будут расходиться куда медленнее планировавшегося — банкротство им не грозит. Ибо мастерские финансировались из дворцового бюджета.

— Ну что? Ну как? Получилось? — встретили Данилку возбуждённые голоса двух братьев и сестры. Шестнадцатилетняя Анна некоторое время назад как-то очень гармонично вписалась в дуэт двух братьев, хотя до поездки Николая и Михаила по гарнизонам с новой пулей принимала участие в их забавах весьма эпизодически. Возможно потому, что после той шалости с исполнением песни «Девушка из Нагасаки» ей влетело сильнее всего. Созданный ей образ графиня Ливен охарактеризовала как «вульгарный и непристойный», а «государыня» вменила ей в вину то, что она, как старшая, не остановила братьев от подобной «непристойной шалости». Что довольно надолго отдалило Анну от братьев. Потому как после этого любые предложения о совместных действиях она буквально встречала в штыки. И изменилась эта ситуация только когда Николай с Михаилом «блеснули» с новой пулей.

Впрочем, причина сближения была не единственной. Ещё одним фактором стали… «Николкины сказки». Ну да, именно вот таким образом они с братьями решили обозвать те самые сказки и истории, которые он им рассказывал. А, вернее, пересказывал. Этот сборник… то есть, вернее, сейчас это уже были сборники, потому что их теперь было несколько — пока существовали только в рукописном виде. Причём, начали они их записывать ещё во время поездки по гарнизонам. Всё равно в дороге делать было нечего. Особенно когда приходилось останавливаться в городах, пережидая ливни. Увы, России не досталось наследства от римлян в виде хороших дорог, так что то, что здесь называлось этим словом — дорогами назвать было сложно. Для балов даже Николай на тот момент был ещё маловат — ему только исполнилось тринадцать лет, а Михаилу вообще одиннадцать, визиты вежливости им обоим быстро надоели, и они скинули их на сопровождавших их взрослых, так что обычное времяпровождение высокопоставленных особ во время путешествия оказалось мальчишкам недоступно. И идея записать сказки оказалась некоторой отдушиной. Они с Николаем даже регулярно спорили о сюжете, потому что тот иногда упирался, доказывая, что Данилка рассказывал им не совсем так, как записывает… Кстати, именно во время этого путешествия Даниил впервые рассказал Николаю о железных дорогах.

Как бы там ни было — по возвращении в Павловск они довольно быстро закончили первый том из тридцати одной сказки. Эта цифра была неслучайной — сказок должно было хватить на каждый вечер даже при самом длинном месяце. А вообще Даниил планировал целое собрание сочинений из двенадцати томов. Ну, чтобы на каждый месяц было по отдельному тому. У него, даже, появилась мысль разделить подобное собрание на четыре цикла — Зимний, Весенний, Летний и Осенний… По сюжету, эти сказки мальчику Николке, у которого были мама и няня, рассказывал на ночь домовой Данилка, о котором ни мама, ни няня, даже не догадывались. Поэтому не оставляли ему на ночь у камина блюдечко с молочком и ломоть хлеба. Вот он и открылся мальчику, попросив кормить его в обмен на сказки… Аллюзия на Николая была явная, но непрямая, так что Даниил понадеялся, что прокатит.

Однако, беда пришла откуда не ждали. Тетрадку со сказками случайно увидел духовник и едва не устроил скандал по поводу «сознательного очаровывания детей богомерзкой бесовщиной», в качестве которой он обозначил не только домового Данилку, но и некоторых героев сказок, например, ту же Снежную королеву или Хозяйку медной горы. Слава богу, как раз в этот момент во дворец завернул по пути из Пскова в Петербург владыка Иреней, архиепископ Псковский, Лифляндский и Курляндский, член Святейшего Синода. Его Высокопреосвященство оказался очень умным дедулей, он активно занимался литературной деятельностью, сделал много переводов с греческого, а ещё, к удивлению Данила, был действительным членом Российской Академии наук. Вот такие в Русской православной церкви нынче были архиепископы…

Владыко выслушал обе стороны, представленные с одной стороны духовником, а с другой возбуждёнными отпрысками императорской фамилии и скромно молчащим Данилкой, пролистал тетрадку, хмыкнул и вызвал Данилку на приватный разговор.

— Откуда сии сказки узнал, отрок?

Данилка поежился. Нет, что говорить он продумал сразу, как только начал разгораться скандал. Но хватит ли его задумок этому человеку? Эвон, какие у него глаза умные…

— Да много где слышал, владыко… Что-то сенные девки друг дружке зимними вечерами рассказывали, что-то от деда Аграфёна, что о третьем годе преставился, слышал. Он из моряков был торговых, во многие города ходил, а сказки любил жуть как… — на самом деле более всего дед Аграфён любил пить «горькую», но вот хорошо приняв, действительно начинал рассказывать всякие сказки и байки. Правда больше на морскую тематику — про кракена и морского змея, которые направо и налево топят корабли, про псоглавых людей, что живут за морем и всё такое прочее… К тому же его язык довольно быстро начинал заплетаться, вследствие чего речь деда становилась не слишком внятной, так что окончания его сказок и баек почти никто никогда не дожидался. Просто различить что-то внятное не получалось… Так что пример был сильно притянут за уши. Но если расследование будет неглубоким — могло прокатить.

— А чего и сам придумал. Дед-то, как выпьет, так у него язык заплетаться начинает — вот я и заместо него окончания многих сказок и придумал. Ну, чтобы Его Высочествам угодить. Они страсть как сказки раньше любили… — тут Данилка сделал паузу в рассказе, потому что следующее, что он собирался сказать, могло сыграть как в его пользу, так и наоборот. Но он решил рискнуть:

— А ещё, владыко, оченно мне обидно стало, что Их Высочества, господа Великие князья шибко слабо на родном языке говорить умеют… — это был о-о-очень тонкий лёд. Какой-то крепостной критикует царствующую фамилию? Ну, бред же! Запороть его до смерти немедля… Но у дедули были уж очень умные глаза. Да и та информация о его заслугах переводчика тоже побуждала рискнуть. Ну, явно же он родной язык ценит. Может под этой маркой и в Академии подвизается…

— Вот я и решил попробовать через сказки им с родным языком помочь, — Данилка замолчал и замер. Владыка Иреней тоже молчал, уперев в Данилку задумчивый взгляд. И так продолжалось почти пять минут. После чего архиепископ отмер и, встав со стула, двинулся в сторону дверей, взяв с собой тетрадку со сказками.

Выйдя в залу, в которой собрались остальные во главе с «государыней» и графиней Ливен, Владыка подошёл к столу, опустил на неё тетрадь и, молча ухватив перо, обмакнул его в чернила и размашисто написал на обложке — «Благословляю», после чего подписался со всеми регалиями. Затем поднял взгляд на Николая и произнёс:

— Вздумаешь издать — милости прошу. Епархиальную типографию предоставлю, — после чего повернулся и вышел из дворца.

Вот тогда Анна этими самыми сказками и заинтересовалась. А там и пошло-поехало… К настоящему моменту только «Николкиных сказок» они исписали на шесть тетрадей. А были ещё и «Мишуткины» в которые собрали все стихотворные — «Руслан и Людмила», «сказки о царе Салтане» и другие… Хм, то есть, пока не все. Ершовская «Сказка о коньке-горбунке» пока в письменном виде не существовала. Уж больно царь там был выставлен в неприглядном виде… А «Сказку о попе и его работнике Балде» Данилка и вовсе пока опасался рассказывать. Ну, после едва не устроенных ему церковью неприятностей…

— Получилось-получилось, — улыбаясь, кивнул, Даниил.

— Ура! — звонко заорали три юных голоса. — А когда продавать начнём?

— А с "продавать" пока погодим, — слегка притушил он их энтузиазм. — Неужто не помните, как мы обсуждали — первым делом подарки! Государю-императору, матушке «государыне», всяким другим важным…

— Ты только где в свете, матушку «государыней» смотри не обзови, — фыркнула Анна. — Ныне у нас одна «государыня» — Елизавета Алексеевна. Ну, покамест… — просторечные привычки братьев, источником которых был сам Данилка, добрались и до Великой княжны. — Ежели братец не решит жениться на своей любовнице-польке, которую он выдал замуж за престарелого Нарышкина.

Согласно слухам, ходившим между дворни, которые ему по-прежнему поставляла бывшая девчонка-судомойка, ныне поднявшаяся до младшей кухарки на «белой кухне», этому «престарелому» Нарышкину в настоящее время не было ещё и пятидесяти, а в момент его брака с урождённой Святополк-Четвертинской, которая и была любовницей Александра I, и того меньше. Но с точки зрения шестнадцатилетней княжны он, естественно, был глубоким стариком.

— Понял, учту, Ваше Высочество, — отреагировал Даниил лёгким поклоном. Всё-таки, не смотря на всю вновь образовавшуюся у Великой княжны близость с братьями, бывший трубочист к ней пока относился с некоторой опаской. У него-то с ней никакой близости не было. Так что для неё он оставался всего лишь слугой. Причём крепостным. Да, необычным, забавным, полезным и, даже, немного интересным. Но не более.

— Значит, нам надобно теперь искать ювелира? — уныло произнёс Михаил. — Эх, опять разговоры-договоры.

— Так, а вы, Ваше Высочество, вспомните, что нам Анатолий Карлович говорил. Предпринимательство — основа экономики. И в первую очередь оно является поиском и установлением ранее не существующих связей между хозяйствующими субъектами…

— Как это? — округлила глаза Анна.

— Ну, вот раньше торговля гусиными перьями была отдельно, а ювелиры — отдельно, — пояснил Николай. — А теперь, с появлением пера металлического, нам надобно, чтобы они встретились и друг дружке помогли. Ежели мы это сделаем, и результат будет успешный — значит мы предприниматели, а ежели нет — значит, нет.

— А зачем тебе, братец, становится предпринимателем? — округлила ротик Великая княжна.

— Да незачем! — слегка вспылил Николай, но тут же взял себя в руки и пробурчал: — Это урок такой! Чтобы разобраться, как это на деле работает… Ну или не работает. Тогда — разоримся.

Это, естественно, было не так, потому что снимать мастерскую с дворцового баланса никто не собирался — да и не такие уж и большие это были расходы… Так что разорение им не грозило. А вот успех — наоборот, должен был изрядно их обогатить. Как бы смешно это не звучало в отношении Великих князей… Просто у них действительно почти не было денег. Да, они жили на всём готовом, их учили, лечили, кормили и так далее лучшие профессионалы, но вот в карманах у них почти всегда было пусто. Даже петушка на палочке не купить… Карманные деньги членам императорской фамилии выдавались очень изредка. Но с появлением у мастерских прибыли — всё должно измениться. По договору с матушкой, всё, заработанное мастерскими, шло в их карманы, и они сами решали, как и на что это тратить. Гульнуть на все деньги или вложиться в расширение и покупку новых прессов и станков. Но объяснять сестре подобные нюансы Николай не собирался. А то ещё делиться заставит. И плевать, что ничего подобного предварительные договорённости не включали. Женщины — они такие, умеют раскрутить мужиков на всякие шляпки, булавки…

— Ладно, пойдёмте дальше сказки записывать. Какую сегодня писать будем?

В таких обыденных хлопотах прошёл ноябрь. С ювелиром договорились. Даже с тремя. Один — придворный ювелир брата Александра саксонец Кристоф-Андреас Рёмплер, пришедший в восторг от идеи, вызвался изготовить самые красивые «державки» для перьев из дорогого дерева и мрамора, а также украсить и сами перья. Кроме него в дело были приглашены ещё двое — баварец Гамбс и швейцарец Кротье из Базеля. Они приняли заказ на «державки» и украшения перьев, но классом пониже. То есть на украшения каждой ручки в сборе должно было пойти почти в четыре раза меньше золота и других материалов, чем на те, что делал Рёмплер. Причём, деньги на украшения удалось провести через «государыню» как расходы на подарки к Рождеству.

А перед самым Рождеством пришли вести о том, что турки, с которыми упорно воевали аж с 1806 года, наконец-то согласились подписать мир. И это известие Даниила слегка ошеломило. Потому что он помнил, что в прошлой истории Кутузову удалось заключить мир только в следующем году. Перед самым Наполеоновым нашествием. Потому что та война в учебниках истории так и называлась: «Русско-турецкая война 1806–1812 года». Так-то их много было… ну, русско-турецких. Из следующих он помнил Крымскую, которая началась именно как русско-турецкая, и ту, что случилась в 1877–1878 году и закончилась освобождением Болгарии. Там ещё на Шипке много солдат помёрзло. И самую славную военную песню — «Прощание славянки» именно к ней сочинили. Кстати… Даниил задумался. Ну, про его поэтические успехи после «Руслана и Людмилы» многие уже в курсе, так может того — песня-то ко времени! Вот только в нотах он совсем не разбирается. Но мелодию подобрать на гитаре, пожалуй, сможет… Ну да ладно — не о том речь. Так вот, с турками в этот раз замирились на несколько месяцев раньше. Хорошо это или плохо? С одной стороны — хорошо. А с другой… а ну как Наполеон из-за этого раньше на Россию нападёт и дойдёт до Москвы на пару месяцев быстрее. То есть уйдёт он из неё ещё по теплу… Ох, что-то не то он сотворил с этой пулей. Не хотел ведь лезть! Собирался только своими делами заниматься. И дёрнул же чёрт…

Подарки на Рождество произвели фурор. Ну дык, недаром Данилка лично отбирал перья. А потом ещё над ними немного поработали и ювелиры, убрав даже малейшие задиры. Так что изготовленные ими ручки едва ли не сами прыгали в руку. С гусиными ну просто никакого сравнения…

Император, попробовав, даже несколько расчувствовался и выдал короткий спич, в котором осыпал своего младшего брата Николая самыми превосходными эпитетами. Но реакция Николая на эту речь Даниилу не очень понравился. Тот стоял, покраснев, насупившись и опустив взгляд. А когда они вернулись в выделенные юному Великому князю апартаменты в Зимнем, зло полоснул взглядом по Даниилу и пробурчал:

— Это ведь не я всё, а ты. Ты всё придумал. А хвалят меня…

Бывший трубочист тут же напрягся. Началось… Нет, с одной стороны, хорошо, что юный Великий князь всё это понимает, а то встречались ему в старой жизни уроды, которые, ничтоже сумняшеся, приписывали себе все чужие заслуги. Ну, помните же формулу: любой успех — «благодаря моим усилиям», а любая неудача — «из-за вашего слабого старания…». Николай же, судя по реакции, понимал где, сколько и чьих заслуг. Вот только какие выводы он сделает из этого понимания? Потому что одно дело — отдать должное главному организатору общих побед, а другое — убрать его с глаз долой, чтобы не мозолил глаза и не напоминал о недостаточном собственном таланте. Если реакцией Николая будет второй вариант — для Даниила это означает крах всех его планов. Даже если его просто отошлют в деревню, а не отправят, например, в солдаты. А что — через год уже вполне вариант. Тогда война будет в самом разгаре — солдаты точно будут требоваться. Потери-то будут дикие. Тактика нынче такая — залпы ружей и пушечные ядра в полный рост принимать… Нет, за прошедшее время он уже многого достиг — выучил языки, чего в прошлой жизни у него не было, обтесался, приобрёл некоторое знание этикета. Больше, конечно, как слуга — сервируя стол и прислуживая сидящим за ним, но тем не менее… Да и тем же танцам его обучили. Плюс удалось, так сказать, «легализовать» свой уровень образования, попутно адаптировав его к текущим реалиям. А то к нему точно появились бы вопросы… Но как ему это поможет в пехотной шеренге под французскими залпами? Да и деревня — это куда большие проблемы с реализацией его планов. Нет, кое-какие возможности там тоже имеются. В учебнике истории, по которому он учился в советской школе был пример одного крепостного, который, скопив чудовищную сумму в сто тридцать тысяч рублей, сумел-таки выкупиться из крепости…^[25] Так что шансы есть. Но сколько он будет копить сравнимую сумму? Минимум десятилетия! А по планам Даниила, получить свободу он должен был в ближайшие пять лет… И что делать?

— Кхм… Ваше Высочество, — осторожно начал бывший трубочист. — Конечно, у меня много придумок… Но, как мне кажется, вы не до конца разобрались, почему я все их рассказываю именно вам. Не матушке-«государыне», не вашим воспитателям, не ещё кому другому… А делаю я это потому, что без вас, ваших талантов и способностей — все эти придумки останутся всего лишь забавными словами. И не более…

Данилка почти полчаса заливался соловьём, расписывая, как много для успеха что пули, что металлических перьев сделал Николай. И-и-и… даже не сильно и врал. Ведь действительно без поддержки юного Великого князя от идей и мыслей, высказанным сопливым бывшим трубочистом, скорее всего, просто отмахнулись бы. А то и вовсе подняли на смех… Так что после этого разговора юный Великий князь слегка подуспокоился и уснул. Но бывший майор на этом не остановился. За следующие две недели он ещё пять раз заводил подобные разговоры, причём два раза в присутствии Анны и Михаила. И если в первый раз Анна отпустила несколько едких замечаний в сторону настороженно зыркающего на брата и сестру Николая, заставив того возмущённо покраснеть, то во второй она тут же принялась ластиться к брату, выпрашивая у него ещё парочку готовых перьев с «держалками» от ювелиров. Потому что всё, что они сделали — очень быстро закончилось. В высшем свете Петербурга внезапно стало невероятно модно заиметь «вечное перо», как его обозвали с лёгкой руки Даниила. Оно, конечно, было не совсем тем, что называли вечным пером во времена молодости Анисима, но по сравнению с гусиным, которое требовалось заново очинять чуть ли не через пару-тройку десятков строк — новые металлические перья вполне можно было считать «вечными»… Так что ювелирные мастерские оказались завалены работой. Сами они торговать «держалками» не могли, потому что Данилка заранее уточнил, как здесь обстоят дела с патентным правом и озаботился получением «привелея»… попутно представив это как ещё одну заслугу Николая. Потому что не было бы у них в сотоварищах хотя бы одного Великого князя — сколько бы они ждали оформления «привелея»? Год? Или три? А тут всё было сделано за две недели… Плюс эти речи имели ещё один неожиданный эффект. Они настолько воодушевили Михаила, что тот заявил, что лично возьмётся за оформление следующих «привелей». Для чего вот прям сейчас возьмётся за изучение особенностей патентного права. А на вопрос — где он их возьмёт, бесхитростно заявил:

— Ну, так Данилка ещё что-нибудь придумает!

План выпуска… уже не перьев, а ручек в целом пришлось срочно корректировать. Те, которыми занимались ювелиры, в значительной части, разошлись в качестве подарков. Например, парой ручек были от лица императора награждены победители турок Кутузов и Багратион, а мальчишки, общим решением, вручили таковую свою другу Кутайсову. На что он, взамен, вручил им свежеотпечатнный собственный труд под названием: «Общие правила для артиллерии в полевом сражении», на заглавном листе которой Даниил тут же вытребовал собственноручный автограф автора. Они все трое его с удовольствием прочитали. А Михаил, как фельдцейхмейстер^[26], его вообще зачитал буквально до дыр…

Между тем спрос на перья летел вверх по экспоненте. И ювелиры его удовлетворить пока не могли. Особенно большие проблемы у них вылезли с самим пером. Уж больно тонкая работа была в нанесении на него узоров и украшений, при том, что его нельзя было перегревать, дабы не потерять упругость. Так что Данилка запустил в производство упрощённые варианты — с украшенной «держалкой» и обычным пером. Причём украшения были разного уровня — от обычных деревяшек, но из ценных пород дерева, либо моржового зуба и с нанесённой резьбой, до несколько более богатых вариантов с инкрустацией. Обычные деревяные палочки-державки делать было рано — металлическое перо всё ещё считалось за эксклюзивный товар, так что сначала нужно было снять с рынка все «сливки». К тому же с началом навигации новые перья и ручки начали во всё больших объёмах закупать иностранцы. И это при том, что местный спрос был ещё очень далёк от удовлетворения! Так что Данилка, на собрании акционеров, которое было проведено по всем правилам и под личным наблюдением учителя по экономике, продавил решение пустить всю полученную прибыль на расширение производства. Для чего неподалёку, около деревни Сусары, была куплена земля, на которой начала строиться большая мануфактура. Но пока она не заработала, большую часть новых заказов пришлось размещать на других заводах и мастерских, как говорили в покинутом им будущем — отдать на аутсорсинг. Что потребовало для начала, хотя бы найти те мастерские, которые были способны это потянуть. Слава богу, это касалось, в первую очередь «держалок». Спрос на сами перья пока удавалось удовлетворять работой мастерских… Короче, мальчишки крутились как белки в колесе, организовывая всё новые и новые «предпринимательские связи». Ну и учёбу так же никто не отменял. Так что они почти перестали следить за происходящим за пределами их непосредственных интересов.

А в конце первого месяца лета взорвалась бомба. В Петербург прискакал гонец, сообщивший, что 24 июня этого, 1812 года, войска французского императора Наполеона перешли реку Неман и вторглись в пределы Российской империи…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Да-дах! — дверь с грохотом распахнулась, так ударившись ручкой о стену, что с неё посыпалась штукатурка. А в классную комнату, в которой Даниил, Николай и Анна сосредоточенно редактировали «гранки» очередного тома «Николкиных сказок», ворвался Мишка.

— Ур-ра! Ура! Ура!!! — завопил юный Великий князь, прыгая вокруг стола.

— Да что ты такой довольный? Что случилось-то? — недовольно пробурчал Николай. По-русски. После начала войны все трое демонстративно перешли на русский язык, практически отказавшись говорить на любом другом. Впрочем, никаких особенных проблем им это не принесло. Наоборот, когда об этом узнали в свете — очень многие присоединились к этой, так сказать, инициативе. Что весьма удивило бывшего майора. Он был уверен, что богатые и власть имущие любят некие необременительные действия — накропать табличку, надеть значок или футболку с надписью: «Je suis Charlie» и пару часов постоять на митинге — всегда пожалуйста, а вот как-то действительно напрячься — это не про них. А напрягаться пришлось многим. Русская высшая аристократия реально говорила на французском и, частично, на немецком, куда лучше, чем на вроде как родном. Так что многим пришлось, даже, нанимать учителей-логопедов и ставить себе произношение, навсегда коверкая свой ранее безупречный французский… Впрочем, здесь пока аристократы ещё считали для себя доблестью выйти перед строем полка со шпагой в руке и выдержать вражеский залп. Так что не всё пока так однозначно…

— Нам разрешили поехать к брату в действующую армию!!! — восторженно завопил Михаил, к которому через мгновение присоединился и Николай. Даниил и Анна с усмешкой переглянулись. Когда семнадцати и пятнадцатилетний лбы вопят и скачут вокруг стола, будто трёхлетние дети — это действительно забавно…

Война с Наполеоном для Даниила прошла… никак. Нет, он, как и все, волновался и с жадностью ловил любые известия с фронта. Даже несмотря, что, вроде как, знал, чем всё окончится. Потому что реально он знал лишь чем и как всё окончилось в прошлом варианте реальности, а вот чем всё кончится сейчас — ещё вилами на воде писано. Сработает ли новая пуля так, как ожидается? И как это изменит ситуацию? Насколько помнил бывший майор — наибольшие потери на поле боя наносит артиллерия, а с ней у сторон ничего не поменялось. То есть новая пуля может вообще ничего не решить… А если даже и решит, то только ли в лучшую нас сторону? Например, что произойдет, если Наполеон, из-за бо́льших потерь не сможет захватить Москву? Или сбежит из неё раньше? Приведёт ли это к тому, что он сумеет вывести из России не тридцать тысяч, как в прошлый раз, а сто. Или, даже, двести? И как в этом случае война пойдёт далее? Вопросы, вопросы…

Весь 1812 год они провели в Петербурге, так ни разу и не выехав в любимый «государыней» Павловский дворец. В первую очередь потому, что матушка Николая и Михаила желала, так сказать, держать руку на пульсе, а известия до Павловска доходили с опозданием на день-два-три. В зависимости от того, решит Александр сразу по получении новых известий отправить гонца к матушке, или его отвлекут какие-то неотложные дела… Так что волнения были. Радость от побед — тоже. Горе от поражений… ну-у-у, гораздо меньше, чем у других. Хотя у него и были мысли, что не всё так уж однозначно, но внутренне он верил в то, что в этот раз будет точно не хуже, и все поражения временные, и что вслед за потерянной Москвой непременно будет взятый Париж. Нет, так-то все верили и надеялись, но-о-о… и поражение под Смоленском, и оставление Москвы произвели на всех очень тягостное впечатление. Несмотря на то, что «своих» — то есть Николая с Михаилом и Анну, бывший трубочист как мог подбадривал, постоянно заявляя, что французы заплатят за всё… И для подобных заявлений у него было куда больше оснований, нежели просто знание того, как всё закончилось в прошлый раз. Основываясь на пусть и отрывочных, но, всё-таки, относительно полных собственных знаниях, он всё больше осознавал, что война идёт немного по-другому. Не совсем, нет — основные сражения произошли там же, где он и помнил. А помнил он довольно много. В конце концов, история всегда была его любимым школьным предметом, а Отечественная война 1812 года была слишком значимым событием Российской истории. Да и потом, уже во взрослом возрасте, он много читал. А когда гулял с внуками по питерским музеям — ещё и дополнил свои знания. Например, про те же пули Минье, Петерса, Вилкинсона и Нейслера он узнал, именно когда гулял с Тимкой… Так что про наполеоновские войны он, вероятно, знал больше, чем девяносто процентов его одновременны́х сограждан. Но, всё же, профессиональным историком он не был. Поэтому его знания всё равно оставались фрагментарными. Так, например, он знал, что Смоленское сражение в его прошлой истории продлилось три дня. Но точные даты из головы вылетели. Поэтому он не мог точно сказать, в те же самые даты оно произошло, или сдвинулось по времени… Но, когда он узнал, что нынешнее сражение затянулось на шесть дней и в один из них — четвёртый, войска Наполеона даже были отброшены, правда не от Смоленска, а от деревеньки неподалёку — Рудни, стало ясно, что что-то действительно меняется. Хотя на тот момент пока всё ещё было непонятно, насколько и в какую сторону.

Бородино здесь тоже случилось. И, к его удивлению, сражение произошло в тот же самый день, что и раньше — восьмого сентября. Это бывший майор помнил точно! Потому что в ознаменование этой битвы восьмое сентября было объявлено Днём воинской славы России.^[27] Результаты были… да чёрт его знает какие. Ну не помнил он числа потерь ни русских, ни французов. Но было у него ощущение, что здесь наши потери оказались поменьше. Во-первых, потому что на этот раз Кутайсов выжил, хотя и был сильно ранен. А, во-вторых, после Бородино перед уходом русской армии из Москвы здесь состоялось ещё одно сражение — под деревенькой Одинцово. Правда по масштабам оно было куда меньше — скорее просто двухдневными арьергардными боями, но после него стало окончательно ясно, что ситуация изменилась. И его послезнание можно отправлять псу под хвост. Во всяком случае, в отношении этой войны.

В Москву Наполеон всё-таки вошел, и произошло это в начале октября. Раньше или позже, чем в предыдущем варианте истории — бывший майор сказать не мог.^[28] Опять не помнил… И продержался в городе до конца месяца. Всё это время французский император безуспешно рассылал письма и Александру, и Кутузову, и массе других респондентов, пытаясь склонить своих «vis-a-vis» к заключению мира в том числе и самим фактом своего пребывания в древней русской столице. И, так же как и в прошлой истории, ему это не удалось.

В остальном всё шло по прежним лекалам — пожар Москвы, партизаны, Тарутинский маневр, Малоярославецкая битва… вот только отступающую французскую армию зажали не на Березине, а на Друти, под Толочиным. Во время этой битвы погибли маршал Удино и семнадцать французских генералов, среди которых бывшему майору была знакома только фамилия Понятовского. После чего Наполеон рванул от армии прямиком в Париж. Похоже понял, что всё… Потому что измученные остатки его войск, которым удалось прорваться через Друть — далеко не ушли. Их зажали уже через семьдесят вёрст — на всё той же Березине, где и разгромили окончательно, взяв там в плен почти двадцать тысяч обмороженных и измученных солдат и офицеров. На чём «Великая армия» и закончилась… Так что с пулями он, похоже, заморочился не зря. «Курочка по зёрнышку» всё-таки сработала. И если в прошлый раз Наполеону удалось-таки вывести из России тридцать тысяч своих лучших войск, в том числе почти всю гвардию, которой он так дорожил, что даже не бросил в бой в критический момент Бородинского сражения, то в этот раз ему так не повезло… Но — гений есть гений. Тем более что весь 1813 он действовал на уже привычном, европейском театре боевых действий. Так что весь следующий после похода в Россию год Наполеон вполне успешно оборонялся, дав несколько сражений, парочку из которых он, даже, выиграл… ну, или, точнее, одно — выиграл, а одно — не проиграл. Но сильно это ему не помогло. А сражение, которое здесь обозвали «Битвой народов», состоялось не при Лейпциге, а чуть западнее — при Эрфурте. И закончилось оно точно так же, как и помнил Даниил — разгромом французов. Так что к концу тринадцатого года всем стало ясно, что на этот раз Наполеон точно проиграет…

Но все эти битвы прошли мимо юных Великих князей. Потому что всю войну они провели в Петербурге, так что обо всех маневрах, битвах, победах и поражениях они узнавали постфактум. Поэтому реальная война их, практически, никак не затронула. В войска их не пускали (хотя Николай с Михаилом очень рвались), и ничего помимо того, что уже было сделано, они более не придумали и не сделали. Ну и никаких советов генералам никто так же не давал. Даже Даниил. Да у него никто их и не спрашивал… На волне патриотизма Данилка попытался припомнить хоть что-то, но первая же попытка с динамитом — окончилась полным крахом. Динамит, в принципе, вещество очень простое, потому он и стал первой более-менее широко используемой взрывчаткой. Он состоит всего из двух компонентов — нитроглицерина и кизельгура, а способов его использования в военном деле — масса. Например, фортификационные работы или те же мины… Так вот, кизельгур здесь был, хотя назывался по-другому — кремнистая или «диатомитова» земля. А вот нитроглицерина не было. Вообще. Совсем.

Потом он припомнил, как во время «срочки» на спор замесил мазь Вишневского и собрался осчастливить сим лекарством русских военных медиков. Но тут случилась та же засада, что и с динамитом. Потому что быстро выяснилось, что из трёх её компонентов в настоящий момент известны только два — дёготь и касторовое масло. Причём второе — дорогой зарубежный продукт, поскольку растение, из семян которого оно производится, ост-индского происхождения. А вот где брать ксероформ, да и что вообще это такое — никто не знает. При этом, вполне вероятно, данное вещество уже существовало, вот только пока называлось как-то по-другому. Ну как тот же анилин…

Потерпев фиаско с динамитом и мазью Вишневского Данилка успокоился и остальное время провёл в обычных делах и заботах. Большая мануфактура по производству металлических перьев заработала, хотя поначалу пришлось заниматься вовсе не перьями, снова налаживать производства пулелеек. Те, что сделали до начала войны уже к осени 1812 года частью износились, а частью были потеряны… Но с начала 1813 такие же пулелейки начали делать и оружейные заводы, так что появилась возможность не только вернуться к производству перьев, но и потихоньку начинать расширять ассортимент. Бывший майор припомнил конструкцию плакатных перьев, при помощи которых в покинутом им времени частенько приходилось оформлять наглядную агитацию в казармах и на складах, и через некоторое время пустил в производство несколько подобных образцов. Плюс они начали изготовление самых простых деревянных «держалок», так что круг тех, кто мог себе позволить новомодное «вечное перо», резко расширился. Комплект из простенького штампованного пера и «державки» стоил всего пять копеек, но, в отличие от гусиного, был заметно удобнее и работал куда дольше. Так что «на круг» использование ручки с металлическим пером выходило дешевле, чем регулярно покупать дюжинами гусиные. Вследствие чего петербургское чиновничество новые перья оценило весьма резво. А за ним подтянулось и провинциальное.

А ещё они с Николаем, наконец-то, потихоньку довели до ума пулю Минье… а, вернее, Петерса, потому как у них получилась конструкция без железного колпачка тыльной части пули. Только не под русский калибр, а под английскую винтовку Бейкера, калибр которой был на ⅕ меньше, чем у егерского штуцера образца 1798 года, с которым они раньше проводили эксперименты. Новая винтовка при выстреле по-прежнему лягалась, но уже не сбивая с ног, а весьма терпимо. Даже для семнадцатилетних пареньков, которыми к тому моменту стали Данилка и Николай. Тем более, что они к своим семнадцати годам благодаря как регулярным занятиям, так и, похоже, генетике, вымахали в настоящих богатырей. Вследствие чего у них получалось поразить из винтовки с новой пулей ростовую фигуру на дальности в пятьсот и, даже, бывало, что и шестьсот шагов. Причём, не местную «лошадь», а вполне привычную бывшему майору — полтора на полметра. Ну и отсутствие нормального капсюля так же заметно ощущалось… Впрочем, юный Великий князь получившийся результат оценил недостаточно высоко. Получилось — и ладно. Всё одно на войну не успели. Так что винтовку со всей сопутствующей принадлежностью он сбагрил на Даниила…

Николай с Михаилом успокоились только через пять минут. И тут же умчались в свои апартаменты. Собираться. Хотя выезд явно планировался не на сегодня. В этом времени вообще всё делается неторопливо. Уж такие здесь связь, транспорт и традиции… Так что время собраться точно будет. И много. Даже по самым скромным прикидкам — вряд ли меньше недели.

Так оно и оказалось. В путь тронулись после Святок. Большой компанией. Кроме Матвея Ивановича и роты измайловцев с эскадроном кавалергардов, которые составляли конвой Великих князей, с ними в путь тронулись «кавалеры к воспитанию», которых назначили к братьям… похоже потому, что авторитет главного воспитателя — Ламздорфа, в глазах братьев уже стал ниже плинтуса.^[29] Это были статский советник Саврасов и генералы Алединский и Арсентьев. Кроме них, в свиту вошли так же один из самых любимых преподавателей братьев — военный инженер полковник Джанотти и доктор Рюль. Так что компания получилась большая и весьма представительная.

До Берлина добрались довольно быстро — уже через две с небольшим недели они въехали в столицу Пруссии. Этот город был примечателен тем, что здесь Николай должен был познакомиться со своей невестой — дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III принцессой Шарлоттой.

В Берлине они пробыли почти неделю. Николай был очарован своей юной, шестнадцатилетней невестой. По возвращении с приёма, на котором и произошло знакомство, он взволнованно рассказывал Даниилу:

— Данька — ты не представляешь! Она такая, такая… вся тоненькая, воздушная… а какая умная! Мы с ней беседовали об английских поэтах, а ещё о теориях господина Адама Смита… И она во всём этом разбирается!

«М-дам… какие у девушки разносторонние увлечения», — подумал про себя бывший трубочист. Но благоразумно удержал своё мнение при себе. Влюблённые юноши такие… юноши!

Впрочем, ему на путешествие было грех жаловаться. Нет, он ни в кого не влюбился, зато похоть потешил изрядно.

Второй раз девственность он потерял полтора года назад — с той самой кухаркой, которая бывшая судомойка. Причём, для неё это оказалась куда более впечатляющим опытом, чем для него. Нет, она давно на него поглядывала — потому как он вырос весьма симпатичным пареньком. Но кроме того чтобы «потешить естество» она, похоже, планировала ещё и привязать к себе робкого… ну или бойкого девственника, забравшегося в такие служилые выси, что и подумать боязно. Эвон — с Великими князьями запросто общается. И оне это терпят! Но всё получилось по-другому… Данилка, поймав целую серию «посылов» от ставшей весьма ядрёной девахи, подумал и решил, что пора. Да и на мозги гормоны к тому моменту давили уж очень сильно… После чего оприходовал мужнюю жену и мать троих детей… которой в том году исполнилось девятнадцать лет, со всем пылом юности и мастерством долгого семейного опыта. Отчего предмет его стараний испытала столь много удовольствия, что охрипла от ора. А под конец, даже, не выдержала и потеряла сознание. После чего, очнувшись, долго лежала, вцепившись в него руками и ногами и навалившись своей немаленькой грудью, бормоча нечто бессвязное:

— Ой, хорошо-то как, миленький… ой сладко-о-о… ох, как ты меня славно отодрал — ажно рученьки дрожат и ноженьки отымаются… ой, как жеж я теперь с мужем-то буду… ох, бяда-то кака… — и всё такое прочее. Короче, из этого бормотания выяснилось, что он уже давно, по мнению женской части дворни, вырос в «настоящего красавчика». И многие девки на него поглядывали… О чём он, в принципе, догадывался. Уж больно прозрачные намёки ему кидали. Причём, не только дворовые девки… Но он решил поберечься от втягивания во всякие женские интриги, для чего и «поддался» своему старому и уже не раз проверенному «кадру». Тем более, что никаких «эстетических» противоречий она у него не вызвала. За прошедшее время она успела «налиться и округлиться», и рождение троих детей, один из которых к тому моменту уже умер, пока никак на её фигуре не отразилось. Как и смерть одного из этих трёх. В отличие от будущих времён здесь это было вполне себе привычным делом. Дети умирали у всех. Что тут говорить — у самой «государыни» к настоящему моменту из десяти детей живо было только семеро.

Так вот, за время пребывания в Берлине он успел «огулять» двоих. Причём одна из них была служанкой, горничной в том дворце, который им выделили для проживания, а вот вторая — баронессой. Анна Мария Шарлотта Вильгельмина… и как-то там дальше ещё. Данилка до конца так и не запомнил. Убиться можно, какие в этом времени у немецкого дворянства длинные имена… Так что все восхищённые вздохи Николая Данилка принимал со спокойствием умудрённого жизнью старика. Каковым, он, кстати, и был на самом деле. Ну, если вспомнить его истинный возраст и жизненный опыт…

На местных балах и приёмах ему побывать не удалось. У принимавшей их прусской королевской четы было в достатке своих слуг, так что Николай его с собой не брал, а попроситься бывшему майору и в голову не пришло. Зачем? В отсутствии Великого князя, который проводил с юной невестой всё свободное время, он не только успевал похоть тешить, но и погулял по Берлину, немного потратившись только в книжных лавках. Немецкий-то ему в голову вдолбили хорошо (ага, через спину). Да и практика была — «государыня» среди своих, в числе которых было множество остзейцев (достаточно вспомнить того же генерала Ламздорфа и графиню Ливен), частенько переходила на родной немецкий. Так что немецкий он знал заметно лучше французского и английского.

Городок был… ну так себе. Рейхстага ещё нет, Трептов-парка тоже, так что из чего-то более-менее знакомого он обнаружил Бранденбургские ворота. И то только потому, что он помнил фотографии, как на них советские солдаты водружали Красное знамя. Так-то он в Берлине никогда не был… Конечно, и Питер пока тоже далеко не тот, который он знал — ещё нет Александрийского столпа, Исаакия, Храма на крови, совсем другой Невский без Клодтовских скакунов, нет ни одного из вокзалов, зато Петропавловка, Зимний, Казанский собор и Медный всадник вполне уже на месте. Как и Летний сад. Впрочем, он тоже пока довольно сильно отличается от себя в будущем. Хотя не сказал бы, что в худшую сторону…

После Берлина они тронулись в сторону Веймара, где царствовала сестра Николая и Михаила — Мария Павловна, ныне Великая герцогиня Саксен-Веймар-Эйзенахская, а затем неторопливо добрались до Брухзаля, где со своим двором квартировала действующая «государыня» — жена брата Николая, императора Всероссийского Александра I, Елизавета Алексеевна, урождённая Лузиза Мария Августа Баденская. Там с Данилкой случилось ещё одно и очень впечатляющее сексуальное приключение…

Похоже, в Берлине он проявил себя настолько хорошо, что информация о его сексуальных талантах пошла гулять по европейским женским будуарам. Так что дамы, подвизающиеся при дворе Елизаветы Алексеевны, возжаждали самолично убедиться в том, что слухи о «юном русском казаке» правдивы…

Нет, внешне всё выглядело благопристойно — «высокородная сестра» вежливо попросила Николая взять с собой «в свет» своего слугу, «который известен многими талантами», куртуазно намекнув, что имеет ввиду поэтические способности. «Мишуткины сказки»-то уже не только вышли, но и, как выяснилось, были переведены на немецкий и французский. А первой частью в них шла всё та же «Руслан и Людмила»… Высокородная же «невестка» Николая заявила, что ей очень хочется послушать какую-нибудь поэму, которую «юный талант» написал о войне с Наполеоном.

Даниила это, поначалу, привело в ступор. Он-то об этом даже и не думал, а вот так с бухты-барахты выдать что-то поэтическое? Вот это за-са-да… Пришлось лихорадочно вспоминать «Бородино» Лермонтова. Потому как ничего соответствующего моменту он больше, практически, не помнил. Если только Давыдовское «Деды, помню вас и я, испивающих ковшами, что сидели вкруг костра с красно-сизыми носами». Но это точно не подойдёт. Потому что те самые деды, которых в этом стихотворении поминал Денис Давыдов — ещё вполне себе орлы и коршуны, а о Жомини ещё никто ничего не слышал… Но, слава богу, Лермонтов оказался вполне в тему — из уст семнадцатилетнего юноши вполне себе естественно звучало:

А когда он, на следующий день, предварительно потренировавшись, взял да и сбацал на гитаре «Кавалергарда век недолог», который уже давно, практикуясь в языке, перевёл на немецкий… его трахнули прямо там, во дворце, за занавесками. Какая-то немка явно из высокородных. Потому что всё время пока он исполнял эту песню, она пожирала его глазами, сидючи совсем близко от царственной невестки Николая.

Это был… интересный опыт. Стены у резиденции князей-епископов Шпайера — толстые, подоконники на лестницах и в коридорах — широкие… одна проблема — юбки. Уж очень мешают, когда пытаешься рукой зажимать громко стонущий, а, временами, и просто вопящий женский рот…

Но на первой дело не закончилось. Так что более в зале, где беседовали Николай со своей высокородной невесткой, Данилка в тот вечер так и не появился. Да и в особняк, в котором остановился его «сюзерен», его доставили только под утро, на шикарной карете, с подгибающимися от усталости ногами и с кучей «подарков» в обеих руках. Увы, кроме газырей других карманов в его черкеске не было предусмотрено… Николай встретил его весьма хмуро. Но особенно расспрашивать не стал. Ну, после того, как Данилка заявил, что вычитал в рыцарских романах, что всё, что происходит между мужчиной и женщиной — остаётся только между ними. Пробурчал только:

— И где это ты такое прочитал? Ладно — иди спать. До обеда без тебя справлюсь…

Брухзаль они покинули через три дня, чему Данилка был очень рад. Немки оказались прямо ненасытными… Возможно, дело было в том, что большая часть мужского населения в настоящий момент завоевывало себе славу на полях сражений с Наполеоном… ну, или, гибло там же. А те, что были в доступе — по большей части были бесполезны, причём и там, и в постели. Вот они и накинулись на более-менее приличное «тело». Потому что свои таланты по «охмурению» Данилка, если честно, оценивал весьма средне. Но ему и применять их практически не пришлось — сами всё делали… Однако, даже его юный и неплохо тренированный организм к исходу третьих суток явно запросил пощады. Так что уезжал из города бывший трубочист с радостью и облегчением…

А под Суассоном на них напали.

Они с Николаем в этот момент ехали верхом, и он очередной раз втирал своего «сюзерену» про железные дороги. А тот недоверчиво хмыкал.

— За час? Да не может быть!

— Ну, может, чутка подольше. Но два часа — максимум! Да и два это если с остановками… Сам считай — от Зимнего до Павловского дворца — где-то тридцать вёрст! С учётом того, что путь не везде по прямой пойдёт — пусть будет сорок. Паровозы нынче ходят всего верст десять-пятнадцать в час, но это потому, что они пока используются только как заводские и рудничные. То есть на коротких дорогах, на которых не разгонишься. Так что верст двадцать-тридцать в час они вполне могут дать. Плюс какое-то время выделим на остановки… Так что максимум два часа — и ты в Павловске!

— Хм… а до Москвы тогда за сколько доехать получится?

— До Москвы… ну-у-у… за два дня. Просто там каждые два-три часа придётся останавливаться и воду заливать, да уголь грузить. Но всё равно — два дня максимум. А то и быстрее — часов за сорок.

— Врёшь! — вскинулся Николай. — Ну, вот врёшь же! Даже курьеры под тремя колокольцами не меньше трёх дней до Москвы добираются. И это ещё при удаче. А тут целый поезд с чуть ли не сотней людей! Да ты знаешь, за сколько поезд в сотню людей от Москвы на богомолье в Свято-Троицкую Сергиевую лавру добирается? Неделю — не меньше. А там всего семьдесят вё…

— Да-дах!

Даниил уже на земле осознал, что даже не поняв, что это был залп, рефлекторно сдёрнул Николая из седла и слетел сам, рыбкой нырнув в придорожные кусты. Вокруг творился бедлам — ржали раненные кони, вопили люди, выли раненные, орали командиры. Николай, похоже, изрядно приложившийся о землю, да так, что из него вышибло дух, заворочался и со всхлипом вдохнул. После чего попытался сесть. Но Даниил тут же прижал его голову к земле.

— Лежи, Твоё Высочество, не высовывайся… Сначала осмотреться надо. Да и потом вздеваться как каланча, целью для всех врагов — тоже не след… — он ещё покрутил головой, рассматривая окружающую обстановку, а потом хмыкнул. Похоже, напавшие из засады враги, кто бы они ни были, попали в ситуацию байки про мужика и медведя. Ну, помните:

— Я медведя поймал!

— Так веди его сюда.

— Не идёт!

— Ну, сам иди.

— Медведь не пускает…

Вот и с засадой случилось нечто похожее. Дорога, по которой они ехали, шла через лес, причём именно в этом месте делала поворот. Так что ехавшие впереди десяток кирасир, а затем три кареты и они с Николаем, выехавшие из-за поворота к моменту нападения — были видны, а вот остальные кирасиры и рота измайловцев — в тот момент ещё нет… Уж чего там себе напридумывали «засадники», но три кареты под охраной аж целого десятка кирасир, похоже, показались им достойной целью. Вот они и ударили… Но сейчас из-за поворота, нахлёстывая коней, вылетали остальные кирасиры, а сквозь заросли, нарастая, слышался рёв измайловцев, рванувших напрямую через лес.

— Так, Ваше Высочество — сидите здесь и не высовывайтесь. Я сейчас мотнусь к нашим лошадям за пистолетами… а то, что это получается — вокруг бой, а мы ни разу не выстрелили! Непорядок…

Их с Николаем лошади были приучены к выстрелам, поэтому далеко не отбежали. Так что вернулся Данилка быстро. И, сунув Николаю один из седельных пистолетов, завозился со своим, взводя курок.

— Выберете цель и аккуратненько прицельтесь, Ваше Высочество. Выстрел один — не следует его зря тратить…

— Хорошо, — выдохнул Николай, и, нервно облизав верхнюю губу, мгновенно покрывшуюся капельками пота, взвёл курок пистолета. Даниил сделал то же самое, нервно крутя головой. Лесной бой — дело непредсказуемое. Никогда не знаешь, откуда может прилететь. Достаточно вспомнить ту схватку с зеками, во время которой он получил ранение, а потом младлея…

— Да-дах! — Николай не подвёл — не смотря на явный мандраж, он умудрился выцелить дюжего нападающего в рваном и грязном бело-синем мундире, который как раз в этот момент выцеливал одного из приближающихся кирасиров.

— А-ха! — взвыл тот, когда на грязном и давно уже не белом сукне возникло рваное отверстие, края которого начали быстро пропитываться красным.

— Wilhelm! Verdammt… Du wirst bezahlen!^[30] — хрипло проорал другой, стоявший рядом и, развернувшись в сторону кустов, в которых они сидели, вскинул ружьё и ринулся к ним. Николай замер.

— Да-дах! — Великий князь вздрогнул и повернулся на Даниила, который улыбнулся и залихвастски сдул дымок, вьющийся над дульным срезом.

— Два из двух! По-моему мы с вами великолепно сработали, Ваше Высочество… — судя по тому, что измайловцы уже начали выскакивать из тех зарослей, в которых скрывалась засада, враги уже практически закончились.

Николай нервно улыбнулся, покосился на два трупа, один из которых валялся всего в паре шагов от него и-и-и… согнулся, блюя. Ничего не попишешь — первый убитый…

— Ваше Высочество, что с вами? Вы ранены? Где? Доктора! Господин Рюль!

«Кавалеры», наконец-то, выбрались из перекосившихся и сбившихся в кучу карет, бросившись к Великому князю. Нет, никто труса не праздновал… ну, наверное. Просто схватка оказалась столь скоротечной, что предпочитавшие передвигаться с большим комфортом — в каретах, сопровождающие, не успели выбраться из них до её окончания. Тем более, что «засадники» первым залпом положили всех возниц…

— Я в порядке, — несколько нервно пробурчал Николай. А затем раздражённо рявкнул: — Да перестаньте меня трясти! Кто это вообще такие?

— Вестафальцы, — пояснил один из кирасиров. — Дезертиры, скорее всего. Вероятно, подумали, что в каретах везут что-то ценное, чем можно поживиться… — после чего слегка замялся и смущённо пробормотал: — А мы видели, как вы, Ваше высочество, ловко того здоровяка упокоили. Похоже, он у них за командира был…

Николай покосился на Данилку, но тот смотрел на него самым преданным взглядом, который смог изобразить. И когда его «сюзерен» посмотрел на него, постарался улыбнуться максимально восхищённо. Мальчику нужно было получить свою первую настоящую победу. Поверить в себя. Понять, что он может выиграть даже в самой серьёзной ситуации. Именно поэтому Данилка и рванул к лошадям за оружием… Так что Николай не выдержал и тоже улыбнулся в ответ. Нервно, но радостно…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Награждается знаком отличия Императорского военного Ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия!

— Служу императору! — рявкнул Даниил, сердце которого сильно колотилось. А как иначе-то? Его наградили «солдатским Георгием» — самой главной солдатской наградой дореволюционной России. А Николай и Михаил получили по полноценному ордену. Николай за «отменную храбрость и уничтожения главаря банды дезертиров», а Михаил… ну-у-у… скорее за происхождение. Нет, в формулировке так же была «отменная храбрость», но ситуация вышла скорее курьёзной. Михаил в момент нападения дремал в карете с «кавалерами», так что выбрался он наружу со шпагой наголо фактически, когда уже всё закончилось. Впрочем, понял он это не сразу. И успел пырнуть шпагой одного налётчика, который уже отбросил ружьё и тянул руки в гору, сдаваясь выбегавшим из леса измайловцам. Причём, даже, попал. В задницу… Так что, поскольку он сумел нанести врагу какой-никакой ущерб — его тоже решили представить к «Георгию».

Михаил получил четвёртую степень, а Николай — третью. Ну а Данилку, наградили, считай, за компанию. И по настоянию Николая. Причём, он сам об этом ничего не рассказал. Данилке об этом поведал Михаил, который сообщил, что во время встречи с братом-Александром, Николай честно рассказал о том, что растерялся и был спасён своим слугой, который потом умудрился сбегать до лошадей, принести пистолеты и лично подвигнуть Николая на выстрел. Причём то, что он попал именно по главарю, как потом это подтвердили пленные — было чистой случайностью. Юный Великий князь просто выпалил по ближайшей крупной цели… Короче, Николай признался во всём. И был вполне понят своим братом, результатом чего и стало вот такое тройное награждение. Николая и Михаила — орденами, а Даниила — «солдатским Георгием», потому как ничего более по статусу ему было не положено. Да и этот «Георгий» так же был не положен. Он ведь солдатом не был! Но решили, что можно дать…

— Виват! Виват! Виват!!! — взревели десятки луженых глоток, после чего на новоиспечённого кавалера знака отличия накинулись рослые бойцы в кавалергардских мундирах. Ну да — после того боя кавалергарды признали его за своего. Они ведь первыми ввязались в схватку, поэтому многие видели всё с начала и до конца — и как он сдёрнул с седла Николая, и как метнулся за пистолетами, и как прикрыл юного Великого князя, когда на него бросился брат главаря… Так что они, вроде как, приняли его в своё боевое братство. Ну а он отплатил им… песней. Да-да, той самой — «Кавалергарда век недолог» из фильма «Звезда пленительного счастья». Тем более, что он всё равно с ней уже спалился — он ведь её уже исполнил при дворе действующей «государыни» Елизаветы Алексеевны в Брухзале. Правда, пока на немецком. Ну теперь повторил на русском… И это привело кавалергардов в восторг. Всех. То есть не только из того эскадрона, что состоял в конвое Великих князей Николая и Михаила, но и весь полк. Его, даже, «тайком» посвятили в «почётные кавалергарды». На ночной попойке. А в кавычках, потому, что об этом «тайном посвящении» был в курсе весь русский гарнизон Парижа. Ну, почти…

— Ну что — рад награде? — поинтересовался Николай, когда Даниила, наконец, выпустили из круга поздравлявших его гвардейцев.

— Конечно, — гордо произнёс парень, покосившись на простенький крест, приколотый к черкеске. — Благодарю, Ваше Высочество!

— Ты его достоин куда больше, чем я своего, — посмурнев, пробурчал Николай. Он никак не мог себе простить себе тех растерянности и страха, которые охватили его при нападении.

— Не согласен, Ваше Высочество — вы были молодцом! Что же касается начальной растерянности — первый раз в бою все теряются. Ну, вот абсолютно! Мне об этом даже генерал Багратион говорил, когда про свой первый бой рассказывал. А он признанным храбрецом был… И вы ещё очень быстро себя в руки взяли и этого главаря упокоили.

— Багратион? — Николай недоверчиво уставился на Даниила.

— Ну да, — невозмутимо закивал парень. Багратион ему ничего такого не рассказывал, но подтвердить этого не может — потому что так же, как и в прошлый раз, погиб при Бородино. Но мог же… Мог. Тем более, что растерянность в первом бою — общепризнанный факт. Так уж человек устроен… Да и говорили об этом Николаю уже. Многие. Те же Алединский и Арсентьев. И Даниил считал, что этого хватит. Но нет — похоже, Николаю нужно было подобное признание ещё и от самого Данилки…

— Но ты же не испугался!

— Ещё как испугался! Просто меня-то ведь не первый раз убить пытались, — это была истинная правда. Нет, в войне он до этого даже в прежнем теле не участвовал, но вот в схватке с возможным смертельным исходом — далеко не один раз. Даже если про беглых зеков не вспоминать — в тайге на охоте приходилось и с медведем-шатуном схлестнутся, и с росомахой, и с волчьей стаей, да и тех же бандитов вспомнить, которые к нему домой из Питера прикатили. И в этой жизни ему так же подраться пришлось. Хотя и, по большей части, не насмерть. Впрочем, это как посмотреть: ежели бы его тогда в спальне Николая «мусьё Кристоф» с парочкой лакеев прихватил — ой не факт, что Данилка после этого выжил бы. Вот он об этом и напомнил:

— Или ссильничать насмерть… — Николай удивлённо покосился на него, затем в его глазах мелькнуло понимание, после чего он вздрогнул и поёжился.

— Но в тот раз у меня рядом никого надёжного не было. А в этот — был. Вот я и оклемался куда быстрее.

После такого пассажа юный Великий князь некоторое время молча шёл рядом, осмысливая слова своего слуги, а когда они уже подходили к выделенным им апартаментам, снова покосился на Данилку и, осторожно расправив плечи, робко улыбнулся.

— Ты лучше скажи — разрешили? — поинтересовался Даниил, когда они вошли внутрь и остались одни, так что соблюдать политес стало не обязательно.

— Да. Выезжаем через неделю. Вместе с сестрой Екатериной.

Старшая сестра Николая — Екатерина, вдовствующая герцогиня Ольденбургская, в настоящий момент активно занималась поисками себе второго мужа. И её поездка в Англию была вызвана, в том числе и тем, что среди выбранных ею кандидатов присутствовали герцог Кембриджский и герцог Кларенс. Она вообще была деятельной особой, но в первую очередь сосредоточенной на себе. Так что особенных проблем от совместной поездки Даниил не ожидал. Во всяком случае, их точно должно было быть куда меньше, чем ежели бы они поехали вместе с императором…

До Парижа они добрались через неделю после бойни у Суассона. Из почти пяти десятков нападающих, при виде четырёх карет, охранявшихся всего лишь десятком кирасиров, решивших, что они ухвати Бога за бороду, и им попалась казна русской армии, в плен сдалось всего семь человек. А выжило из них только четверо. Нет, не потому что троих добили — просто такой здесь был процент выживания после ран. Даже лёгких. После чего Ламздорф потребовал остановки и отправки гонца к Александру. Что братьям жутко не понравилось. Но, как выяснилось чуть позже — задержка оказалась удачной идеей. Потому что, когда информация о нападении на братьев дошла до Российского императора — он немедленно отправил курьера со строжайшим повелением развернуться и отправиться обратно в Брухзаль, под крылышко к императрице. Ибо, несмотря на то, что Париж уже был взят — некоторые подразделения французской армии пока не сложили оружия, плюс по округе бродило немало банд дезертиров. Да и войска «союзников» так же не отличались примерным поведением, пытаясь «прибрахлиться» любыми способами — два десятилетия почти непрерывных войн изрядно разорили Европу. Так что «попасть под раздачу» можно было не только с французами… Но, благодаря задержке, с гонцом они разминулись — тот отправился к Суассону через Санлис и Вилле-Котре, они же выдвинулись в сторону Парижа южнее — через Шато-Тьери и Мо. Так что, к тому моменту, когда гонец их, наконец-то, догнал — они уже въехали в Парижские предместья, откуда возвращаться в Брухзаль было уже бессмысленно.

Российский император квартировал в доме бывшего министра иностранных дел Франции и члена регентского совета при наследнике Наполеона I и королеве Марии-Луизе Талейрана, расположенного на улице Сен-Флорентин. Причём это было его личное решение. Александр не хотел следовать традиции Наполеона — сразу же заселяться в самые дорогие дворцы побеждённых.

Братьев он принял незамедлительно. И как раз на этой встрече Николай и рассказал всё о бое с дезертирами под Суассоном, перебив полные льстивого восторга рапорта «кавалеров»… после чего и начались все телодвижения с награждением. Ну, а по окончании встречи Александр спросил у братьев, чего бы они больше всего хотели в Париже?

Первым отвечал Михаил, который заявил, что мечтал бы иметь возможность задать вопросы великому Грибовалю, но тот уже умер, и поэтому он просит о разрешении пообщаться с Жаном Бартелемо де Сорбье. Это желание вызвало восхищённые шепотки между придворных. Ну как же, Великий князь попросил не какую «игрушку», ни дворец, не доступ «к телу» какой-нибудь знаменитой развратной красотки, а встречу с «гением артиллерии», калибром не слишком уступавшим самому Бонапарту. Так что второй брат как бы не затмил первого. Впрочем, учитывая то, что он с рождения был пожалован в должность фельдцейхмейстера — подобный интерес не был совсем уж неожиданным… Николай же заявил, что готов посмотреть всё, что хочет показать ему его царственный брат, но просит у него разрешения посетить Англию и ознакомиться с её промышленными успехами… Ну дык недаром Даниил капал ему на мозги всё их путешествие!

Александр благосклонно пообещал выполнить просьбы братьев, но только после того, как они «помогут ему в Париже», а находившийся в этот момент в особняке Талейрана какой-то британский виконт — то ли посланник короля Великобритании, то ли просто британский аристократ, решивший добавить себе престижа пребыванием поблизости от русского императора, услышав это, тут же вылез с предложением Николаю предоставить тому для проживания в британской столице его собственный особняк.

Так что проблема оказалась только в сроках. Русский император и сам собирался посетить Британию, поэтому поначалу предполагал взять Николая с собой. Но это означало, что те планы, которые Даниил составил на Англию — в жизнь хрен воплотятся. Потому что в Лондоне Александр I снова попросит у братьев «помощи», которая, как и в Париже, будет заключаться почти исключительно в присутствии на балах и приёмах, а так же иных светских мероприятиях… А по планам бывшего трубочиста Николай должен задержаться в Лондоне на минимальный срок, почти сразу отправившись в большое путешествие по Англии, по пути посетив Бирмингем, Манчестер и Эдинбург, причём по пути в столицу Шотландии он непременно должен был заехать в крошечную деревушку Киллингворт… вернее, на расположенные рядом шахты.

Дело в том, что преподаватель путевой автоматики и телемеханики в Елецком железнодорожном техникуме Николай Азарович Усман был фанатом паровозов. И они, молодые балбесы, быстро поняли, что если во время занятий раскрутить его на рассказы про его увлечение — то можно спокойно пробездельничать весь урок. Чем, частенько и пользовались… Впрочем, Анисим был одним из тех, кому эти рассказы действительно были интересны. Жаль только, что большую часть из них он подзабыл. Но кое-что запомнил. Например, то, что «самый великий человек в истории железных дорог» — английский изобретатель и теоретик железнодорожного дела Джордж Стефенсон сейчас делает первые шаги своего славного пути, работая механиком на Килингвортских шахтах. И что именно в этом году он построит свой первый паровоз, которому даст название «Блюхер» — в честь прусского фельдмаршала… Вот только когда именно это произойдёт — Даниил не помнил. Только год. Но это было неважно. Даже если это произойдёт осенью — паровоз строится долго. Особенно если он первый. Так что Стефенсон всяко в теме. И встреча с ним точно заметно усилит уже и так заметный интерес Николая к железнодорожному делу. Что позволит Данилке очень заметно продвинуть собственные планы, в воплощении которых этому легендарному англичанину отводилась весьма немаловажная роль.

Остаток времени пребывания в Париже Данька был нарасхват. В первую очередь потому, что песня про кавалергардов оказалась очень популярной среди русских частей. И очень многие офицеры начали буквально домогаться до Даниила, чтобы он сочинил нечто подобное и про них. Буквально проходу ему не давали. Нет, без наглости и со всем уважением — народ даже деньги ему совал. Неизвестно кто запустил этот «флеш-моб», но в полках почти одновременно начали пускать по кругу кивер «на песню», собирали в него всем полком, после чего делегаты представали перед светлые очи Николая и просили свести их с «канпазитаром», чтобы он написал их полку песню «как у кавалергардов». После третьей подобной делегации Даниил пришёл в ужас. Потому что написать (а, вернее, вспомнить и переделать) песню для каждого полка русской армии он был физически неспособен! Так что пришлось обращаться к Николаю, чтобы он оградил его от подобных делегаций. Отчего делегации новых полков начали обижаться… В конце концов удалось прийти к некоему компромиссу. Данька пообещал написать несколько песен — но не каждому полку в отдельности, а, типа, для родов войск.

Первыми в этом деле стали артиллеристы. Здесь Даниил обошёлся малой кровью, слегка переделав знакомый марш артиллеристов. Так что уже через неделю половина Парижа распевала:

С пехотой ему пришлось повозиться побольше. Но, в конце концов, подобрал и для них. Так что ещё через неделю в ответ на «Марш артиллеристов» на Парижских улицах начало звучать:

Однако больше всего возни было с кавалерией. Для неё он решил переделать «Конармейскую», которую распевал с пацанами ещё будучи сопливым дошколёнком, скача на палочке и снося палками заросли крапивы. Вот только переделок там пришлось делать… нет, понятно, что Будённого можно заменить, скажем, на того же Платова, Дон и Замостье на Париж и Варшаву, убрать «любимого Наркома» и иные анахронизмы типа «польских панов» и «псов-атаманов», но сразу же рушились рифмы. Так что переделывать там пришлось — мама не горюй! Но, в конце концов — справился. И уже казаки с гусарами в ответ на «Марш артиллеристов» и «Пехотную походную» распевали:

Последним штрихом стали сапёры. На них сил у Даньки практически не осталось, поэтому он тупо перепел песню Владимира Нелюдова «Сапёры — слава великой России» практически ничего не поменяв:

Хотя, если честно, она не ему не так чтобы уж очень и нравилась. И, если бы у него остались силы, он бы подобрал бы для сапёров что-то иное… Но сил не осталось. Совсем. Так что, когда появился шанс вырваться из этого «песенного марафона» и присоединиться к занятиям Великих князей, для которых, в рамках продолжения ими образования и знакомства с передовой химической мыслью, пригласили действительного члена Парижской академии наук, профессора практической химии в Политехнической школе Луи Жака Тенара, дабы тот прочитал им несколько лекций, бывший майор воспринял его буквально как спасение. Сидеть, слушать и ничего не сочинять, и не переделывать, а потом не репетировать часами с парочкой полковых оркестров, добиваясь знакомого звучания — это ж рай и благорастворение в воздусях!

Побочным результатом этих лекций стало знакомство с ассистентом Жаном Шанселем, который девять лет назад изобрёл… спички! Нет, не те, которые помнил бывший майор — спички Шанселя были жутко дорогой и совсем небезопасной хреновиной, которая могла обжечь и поджечь пользователя. А зажигалась она при помощи окунания головки в серную кислоту, бутылочку с которой требовалось носить с собой… Но сама идея! Кто-то из американцев, помниться, изрёк великую бизнес-истину, что самым лучшем продуктом для того, чтобы разбогатеть, является тот, который выкидывается после использования. Это же квинтэссенция идеи спички! Хотя про то как сделать нормальную спичку бывший майор знал немного — практически только то, что в её составе используется не белый, а красный фосфор. Но лиха беда начало… Идея есть — попробуем.

Впрочем, как выяснилось чуть позже, с воплощением пока есть проблемы — что такое красный фосфор не знал никто. Ну что за обломное время! Из-за отсутствия всего одного компонента оказалось невозможно воплотить в жизнь столько идей — мазь Вишневского, динамит, теперь вот спички…

Путешествие со вдовствующей герцогиней прошло почти так, как он и ожидал. Екатерина Павловна мгновенно перетянула на себя внимание всей наиболее «блестящей» части их довольно обширной компании, и принялась блистать. Так что забот у Даниила изрядно поубавилось. А если ещё учесть, что он нынче обслуживал только одного Великого князя, потому как Михаил остался при брате-императоре… то есть, вернее, с его благоволения, вместе с тем самом Жаном Бартелемо де Сорбье отбыл в расположенный в трёхстах с небольшим верстах на юго-восток от Парижа городок Ле Крезо для ознакомления с пушечными литейными заводами, на которых была изготовлена большая часть наполеоновской артиллерии… то для Даньки наступил прям настоящий курорт. Хотя десяток кавалергардов, выделенный в сопровождение Николаю вместе со взводом измайловцев, время от времени пытался соблазнить его на очередную пьянку. И иногда у них это получалось.

До Кале было около трёхсот вёрст, но дорога до этого порта заняла у них почти две недели. Потому что Екатерина Павловна не сильно торопилось, по пути милостиво согласившись поприсутствовать на паре балов, которые местное дворянство дало в честь столь высокопоставленных гостей. Первый был в Лилле, а второй в самом Кале… Затем была переправа через Па-де-Кале, а в Дувре высокопоставленную парочку встретил личный представитель Британского премьер-министра Роберта Банкса Дженкинсона, 2-го графа Ливерпула — Джеффри Бонсон. Вроде какой-то маркиз — Даниил не слышал, потому что вокруг Екатерины и Николая, которым он и представлялся, столпилось вся сопровождающая их свита. Данилка же ошивался среди слуг, так что до него долетали только обрывки разговора…

Бонсон оказался весьма улыбчивым молодым человеком, на пару лет старше Николая и Даниила с довольно лёгким характером, который тут же начал отпускать комплименты Екатерине и восхищаться мужеством Великого князя, слухи об участии коего в настоящем бою дошли до Лондона. От короля представителя не было. Английский королевский дом в настоящий момент переживал не лучший период своего существования — законный король Георг III, страдающий приступами душевной болезни и почти слепой от катаракты, был отстранён от власти, но пришедший ему на смену принц-регент, являвшийся его сыном и так же носивший имя Георг, был крайне непопулярен в обществе. В первую очередь из-за взаимоотношений со своей женой, которая, как раз-таки, была довольно популярна… Так что страной правили премьер-министры, часть из которых стала таковыми даже вопреки желанию короля или регента. Обо всём этом юному Великому князю, рядом с которым Данилка и ошивался большую часть времени, поведал Бонсон. За три дня, что они добирались до Лондона — он болтал не переставая.

— Ужас что творится, — расстроенно произнёс Николай, когда Бонсон снова отвлекся на сестру. — Так гнусно пренебрегать волей монарха…

— Зато они его не убили, — вздохнул Данила. — Да и государство не растащили. Даже наоборот — эвон, в числе победителей Наполеона состоят. А, попутно, ещё и своим бывшим повстанцам в Америке наваляли по самое «не балуйся»^[31].

Николай неприязненно покосился на Даниила, но промолчал и задумался.

По прибытии в Лондон они, поначалу, расположились вместе с сестрой Екатериной. Но после того, как Николаю на протяжении почти двух часов пришлось развлекать прибывшего с визитом принца-регента Джорджа, в то время как Екатерина занималась своим туалетом, а сам принц в этот момент наливался негодованием, Николай вспомнил о предложении того виконта и съехал в предложенный особняк. По слухам принц-регент был крайне недоволен оказанным приёмом со стороны сестры русского императора, но вот о Николае высказался нейтрально-комплиментарно, заявив, что тот оказался «вполне приятным и всесторонне образованным молодым человеком».

Всего в Лондоне они пробыли почти месяц. Но этот месяц Даниил провёл относительно спокойно. То ли англичанки оказались гораздо более сдержанны, то ли слухи о Данилке до Лондона ещё не дошли, но сексуальные приключения Даниила в столице Великобритании оказались ограничены всего одной горничной-ирландкой. Впрочем, ещё парочка дам из числа прислуги делала ему кое-какие прозрачные намёки, но они выглядели уж больно развязно. Так что он решил — ну его на фиг. Лондон — крупнейший порт, корабли из которого ходят по всему миру, так что опасность «намотать на прибор» что-то типа трипака или сифилиса здесь отнюдь не иллюзорная. Поэтому лучше поберечься. Ирландка же — другое дело. Как он выяснил, они сейчас для англичан — люди второго сорта, а то и вообще сродни собак… так что трахнуть ирландку как шлюху — никаких проблем, а вот заводить с ней хоть какие-то отношения — увольте! Поэтому среди дворцовой прислуги эта горничная была на положении парии. И потому, почувствовав от Даниила нормальное отношение, буквально вцепилась в него обеими руками.

Зато Николаю в Лондоне наконец-то повезло. В том смысле, что именно в этом городе он расстался-таки со своей девственностью. Любовная пелена, охватившая его после знакомства с невестой, за прошедшее время слегка подугасла, так что он ещё в Брухзале начал поглядывать на Даниила с некоторой завистью. А также пытался исподтишка расспрашивать… Нет, так-то его в этом деле слегка просветили, но именно что слегка. Так что новые знания в этой области он готов был впитывать как губка. Тем более, что ничего из ранее рассказанного он пока на практике не применял. Хотя явно очень хотел… Так вот — в Лондоне всё сложилось. Где, как и с кем — юный Великий князь не распространялся, отговорившись словами самого же Даниила о том, что всё, что происходит между мужчиной и женщиной — остаётся только между ними, но потом, всё-таки, не выдержал и выдал кое-какие подробности. Без имён, конечно, но с о-очень жаркими комментариями… Короче, следующие несколько дней он был доволен как слон, ежевечерне отправляясь на приёмы в разные салоны, на которых, похоже, и встречался со своей пассией. Отчего планируемые поездки по лондонским мануфактурам, фабрикам и верфям пришлось отложить… Но затем между ним и предметом его внимания что-то произошло. Что конкретно Николай так и не рассказал, но однажды ночью он вернулся домой в крайне расстроенных чувствах. А на следующее утро оторвался на Данииле, наорав на него по поводу того, что они приехали в Лондон, чтобы знакомится с английской промышленностью и торговлей, а к поездке на фабрики и верфи ничего не готово. Даниил молча проглотил наезд и выудил из дальней кладовой длиннополые плащи из парусины и сапоги с высокими голенищами.

— Так готово всё, Ваше Высочество, — и, не удержавшись, добавил слегка ядовито: — Пятый день уже как готово…

Следующую неделю они старательно знакомились с объектами британской промышленности. К их общему удивлению, выяснилось, что британское кораблестроение переживает не лучшие времена.

— Испанцы уже давно строят композитные корабли, — попыхивая трубкой, сообщил Николаю один из мастеров, которые не особенно тушевались, общаясь с представителем императорской фамилии. Пусть и иностранной, — а у нас старые пердуны из Адмиралтейства никак не могут договориться и хотя бы попробовать.

— Композитные? А как это? — удивился Даниил. Неужели в деревянном кораблестроении начала девятнадцатого века использовался углепластик? Он о подобном никогда не читал…

— Угу! — мастер пыхнул трубкой, потом извлёк её изо рта и ткнул мундштуком в сторону остова строящегося корабля. — Вот это испанцы, в основном, делают из металла. Набор получается и легче, и прочнее. А обшивка — деревянная. Такие корабли и называют композитными…

Николай же молча слушал, внимательно разглядывая всё, что показывали. Хотя его мысли частенько были где-то далеко. Но что-то да услышит, а что-то и запомнит.

А ещё перед отъездом Даниил разжился дополнительной парочкой винтовок Бейкера. Хотел большим количеством, но не получилось. Как выяснилось, у англичан калибр тоже слегка гулял от экземпляра к экземпляру, а пулелейка под пули Минье у него была одна. Вследствие чего винтовки пришлось тщательно выбирать. И из всей партии в два десятка единиц, которые ему предоставили, подошло только две. Причём, самое обидное, из остальных восемнадцати — пятнадцать были практически одного калибра. То есть, если бы та винтовка, которую он заимел ещё в России, была бы этого калибра — он получил бы к ней не две, а ещё целых полтора десятка отличных винтовок. Но не свезло. Похоже, на продажу в Россию англичане отправляли свой разнобой… Кроме того, Даниил воспользовался моментом, пока Николай был весь в своём любовном приключении, и заказал в мастерской известного оружейника Джозефа Метона изготовление четырёх нарезных седельных пистолетов под калибр своей винтовки — по паре на брата. Оружие обещали сделать в течение пары месяцев, и Данька надеялся, что в это время они ещё будут в Англии.

В конце мая они, наконец-то, добрались до Бирмингема. Человек, с которым Даниил очень хотел повстречаться — настолько, что убедил в этом и Николая, проживал именно в этом городе. Он был уже стар, мучим болезнями, но всё ещё энергичен и полон интереса к жизни.

— Рад приветствовать Ваше Высочество в своём доме, — с достоинством поклонился Николаю этот шотландец.

— А уж как я рад приветствовать Вас, в Вашем доме, сэр! — с юношеской горячностью воскликнул Николай, бросившись к хозяину и обняв его за плечи. — Воистину, я счастлив узреть великого человека, подарившего человечеству власть над природой!

— Вы слишком преувеличиваете мои заслуги. Всё, чего я добился — это лишь немного усовершенствовал чужие изобретения, — сыграл смущение старик. Но было видно, что он польщён.

— Не спорьте — нам, молодым, которым предстоит жить в мире, изменённом вашими изобретениями — лучше видно, чего вы достигли! — не согласился с ним Великий князь. А Даниил стоял и во все глаза смотрел на человека, который, фактически запустил промышленную революцию в мире. Не он один, конечно… но в глазах бывшего майора именно он внёс наиболее значимый вклад. Именно после его усовершенствований паровая машина превратилась в двигатель паровозов, пароходов, оторвала заводы и фабрики от водяного колеса и позволила шахтам и рудникам углубиться на ранее немыслимые горизонты, не опасаясь неминуемых затоплений… Его звали Джеймс Уатт.

В Бирмингеме они провели неделю. И большая часть этого времени была посвящена беседам с легендарным изобретателем. Николай реально увлекся этим невероятным человеком! Да что там Николай — Даниил, несмотря на весь свой опыт прошлой жизни — тоже восхищался этим человеком. Сейчас ему было семьдесят восемь — очень солидный возраст даже по меркам будущего, но он не сидел у камина, укутанный в плед, а продолжал активно трудиться. Например, сейчас он был увлечен конструированием машины… для копирования скульптурных изображений! Где паровые машины — а где скульптуры? И, что самое удивительное — у него всё получилось!

Когда они уже покидали Бирмингем и заехали попрощаться — Уатт подвёл Великого князя к окну и указал на стоящую на улице телегу.

— Вот. Я решил подарить её вам.

— Что это?

— Это моё последнее изобретение — та самая машина для копирования скульптурных изображений.

— Но-о-о…

— Не спорьте, Ваше Высочество — я так решил. За время наших бесед, я убедился, что вы — человек, прекрасно осознающий последствия освоения энергии пара и механических станков для человеческой цивилизации. И этим подарком я заявляю всем, что всячески поддерживаю вас в этом деле. Будете вы как-то использовать это моё изобретение или нет — ваше дело, но я счёл для себя правильным сделать именно так.

После Бирмингема их маршрут резко поменялся. Потому что из разговоров с Уаттом выяснилось, что совсем рядом — всего в тридцати милях от Бирмингема, на Колбрукдейлских копях уже более десяти лет трудится паровоз конструкции некоего Ричарда Тревитика. Кто это такой — Даниил не помнил. А, может быть, и никогда не знал — не факт, что Усман вообще о нём рассказывал.

Судя по рассказам Уатта, этот самый Тревитик был очень деятельным человеком, но типичным неудачником. Потому что все его проекты неизменно оканчивались крахом. В том числе и последний — увеселительная железная дорога, которую тот построил в Лондоне для привлечения внимания публики и интереса потенциальных инвесторов… Увы, с инвесторами ему не повезло. Поэтому в настоящий момент эта дорога была арестована за долги, а сам Тревитик в очередной раз проходил процедуру банкротства.

Паровоз, носивший «оригинальное» название «Колбрукдейл», произвёл на Николая довольно сильное впечатление. Он, даже, прокатился на нём, причём не просто пассажиром, а, сняв мундир, ухватил лопату и бросил в топку пару горстей угля. А потом долго беседовал с механиком и кочегаром, а также с управляющим копями. После чего восторженно заявил:

— Нам нужен такой же! — и Даниилу пришлось довольно долго убеждать его, прежде чем принимать решение, посмотреть ещё какие-нибудь образцы.

В Манчестере они так же провели почти месяц. После разговоров с Уаттом и посещения Колбрукдейлских копей, а также осмотра находящегося неподалёку первого в мире металлического моста Айронбридж через реку Северн, Николай был охвачен энтузиазмом по поводу «промышленной революции», поэтому фабрики Манчестера посещал с огромным интересом. Более того, после той поездки на паровозе он взял себе за правило регулярно снимать мундир и вставать к тому или иному станку, пытаясь хоть что-то на нём сделать. Получалось… слабо. Но очень нравилось прессе, представители которой слетались на фигуру русского Великого князя как пчёлы на мёд. При том, что русского императора, который к тому моменту уже завершил свой визит в Англию и отбыл, как здесь говорили, «на континент», британская пресса жаловала не очень. Нет, поначалу-то его встретили восторженно, но потом что-то пошло не так. Что — Даниил так и не понял. Несмотря на то, что за время, проведённое в Англии, говорить на английском он начал довольно бегло, с чтением газет пока ещё были проблемы. Да и времени на них оставалось не особенно. С таким-то темпом, который задал Николай… Так что Александр I отбыл из Британии сопровождаемый глухим ворчанием и осторожными проявлениями недовольства, а вот Николаю те же самые газеты вовсю распевали дифирамбы.

Кстати, термин «промышленная революция» ввёл в обращение Даниил. Ну как ввёл… как-то ляпнул — он ведь ещё со школьных времён был для него вполне привычен, а Николай за него ухватился. Правда, тоже не сразу — первой реакцией было как раз отторжение. Мол, революция — это плохо, это зло, это бунты и убийства… На что Данилка, в тот момент изрядно распалённый разговором, только усмехнулся и сказал — ну да! А как иначе-то? Внедрение технических новшеств быстро разрушает прежнюю экономику и разоряет множество людей — ремесленников, торговцев, крестьян и, даже, аристократов. И этому множество примеров как раз здесь, в Англии. Помнишь, Ваше Высочество, нам Уатт про луддитов рассказывал… правда называл их неразумными людьми или откровенными преступниками… а они не первое и не второе. То есть — нет, они и первое, и второе, но, в основном, просто жертвы! Жили себе не тужили, освоили отцово мастерство, стали уважаемыми мастерами… а тут — бац! Механическая прялка. И то количество пряжи, которое вполне сносно кормило десять семей, теперь может выпускать всего один человек, работающий на механической прялке. И когда кто-то ставит целую фабрику с подобными прялками — тысячи ткачей идут по миру… А затем, отчаявшись, берут в руки топоры и молоты, и идут громить фабрику, сделавшую их нищими. Ну, а на них натравливают войска, которые встречают гнусных преступников и, одновременно, отчаявшихся людей ружейными залпами. Ты вот, Твоё Величество, знаешь, что в прошлый и несколько предыдущих лет количество английских войск, направленных на подавление таких выступлений, было больше, чем англичане выделили против Наполеона… Так что революция — самое правильное слово!

— И всё равно — нельзя уничтожать чужую собственность, — повторил Николай, спустя пару часов напряжённого обдумывания всего сказанного.

— Так кто спорит-то? — пожал плечами Данилка. — Тем более, что всё это бесполезно. Прогресс — неостановим. А капитал пойдёт на любое преступление, если ему пообещать триста процентов прибыли… — он всю жизнь, с момента как учитель обществоведения произнёс это изречение в школе, считал, что так сказал Маркс. И только уже переехав к сыну в Питер, и благодаря внукам, освоив в достаточной мере компьютер и обжившись в интернете, узнал, что на самом деле его произнёс Томас Даннинг, который как раз в это время, где-то здесь, на Острове, скорее всего, посещает школу и даже не подозревает о том, что кто-то его цитирует.

— … тем более, что мы в этом отношении находимся в куда более выигрышном положении, — продолжил он.

— Это почему это?

— А потому что у нас в промышленном отношении, считай — пустыня. Множество фабрик, которые создал ещё Пётр Великий, разорилось. Флагман нашей промышленности — Демидовские заводы на Урале, по большей части всего лишь поставщики сырья — для этой же Англии, кстати. Демидовский «Старый соболь»^[32] в Англии вовсю конкурирует со шведским металлом, и держится на этом рынке, в первую очередь, кстати, из-за крайне низкой цены. И это при совершенно умопомрачительной логистике…

— Логи… как?

— Слово такое здесь есть, — поспешно проговорил чертыхнувшийся про себя Даниил. — Означает доставку. Всего — сырья, продукции, продовольствия, войск… Но я о чём — везти демидовский металл в слитках куда дороже и дальше. От Урала-то — и расстояние, и реки с волоками, и лишние перегрузки/перевалки… а цену приходится держать ниже, потому что шведский металл лучше качеством, — объяснения, которые давали им управляющие заводами, каковые они посещали, слушались им куда лучше Великого князя. Плюс кое-что из этого знал ещё из будущего.

— Почему лучше-то? — удивился Николай.

— Да руда у них лучше. Есть в ней какие-то микродобавки, которые и делают металл лучше качеством. Потому как чистое железо… оно, ну не совсем чистое. С нынешними-то технологиями. Всегда есть какие-то примеси. Как вредные, так и полезные. Эвон, когда начали при плавке металла каменный уголь применять — оказалось он железо чем-то таким загрязняет, что оно ломким становится. А некоторые добавки, наоборот — ему добрые свойства добавляют. Хром там, ванадий, молибден какой… — припомнил он названия из прошлой жизни. — Так вот у шведов они прямо в руде есть.

— Поня-ятно… — задумчиво произнёс Николай и снова надолго замолчал. Даниил покосился в его сторону. Вообще-то путешествие для юного Великого князя вышло очень познавательным. Во всех отношениях — от сексуальных до технологий и экономики. И свои собственные планы Данилке так же удалось продвинуть довольно значительно. Николай уже «загрузился» как раз в том направлении, в котором ему и надо. А если и со Стефенсоном всё пройдет, как он рассчитывал — положительный результат практически гарантирован…

До Киллингвортских шахт они добрались только к концу августа. Николай, «заряженный» встречами с Уаттом и технологическими чудесами, которые он увидел за время путешествия, завернул ещё в Ливерпуль, верфи которого он осмотрел с куда большим вниманием, чем Лондонские, а после Манчестера заехал ещё и в Сандерлэнд, чтобы увидеть Уэрмутский мост — второй мост из чугуна, построенный в Англии. Он был почти в два с половиной раза длиннее Айронбриджа — 240 футов против чуть более 100. И выглядел куда более впечатляюще. Под ним даже могли проходить многомачтовые морские парусники.

Джордж Стефенсон оказался довольно молодым мужчиной тридцати с небольшим лет, который пришёл в абсолютный шок, когда узнал, кто его посетил. А ещё больше — когда узнал причину, по которой его посетили… Нет, он никогда не скрывал, что строит свой паровоз, но в Англии были куда более известные инженеры и механики, которые занимались тем же — Бленкинсон, Мюррей, братья Чепмэн, а самым совершенным на сегодняшний момент считалась конструкция Хэдли, Форстера и Хэкуорта под названием «Пыхтящий Билли». Правда с ним была своя засада — две оси для столь тяжёлой конструкции оказалось мало, поэтому этот паровоз регулярно ломал рельсы, которые нынче, в основном, делались из чугуна. Так что приходилось, даже, возить на «Билли» запасные… что его ещё больше перегружало.

«Блюхер» Стефенсона оказался весьма продвинутой конструкции. Судя по результатам испытаний, которые были уже проведены, он был способен буксировать груз, весом более 1800 пудов по дороге, имеющей подъемы в 22 %. То есть один паровоз был способен заменить более пятидесяти телег с лошадьми! Правда со скоростью была засада. Паровоз с грузом был способен развить всего около пяти с половиной-максимум шести вёрст в час… Но такие расхождения между рассказами Даниила и реальностью Николая уже не останавливали. Он загорелся идеей построить железную дорогу из Петербурга до Павловска… Но, увы, ехать в далёкую Россию Стефенсон отказался наотрез. Несмотря ни на какие уговоры. Его вполне устраивал пост главного механика Киллингвортских шахт, который он получил в 1812 году, а, главное, отношение владельцев этих шахт, которые поддерживали все его начинания. И менять всё это на пусть и блестящие, но в его глазах всё равно довольно зыбкие перспективы в далёкой и снежной России, которые, к тому же, рисовал перед ним совсем молодой юноша, которому всего лишь пару месяцев как исполнилось восемнадцать, он не захотел. Так что будущая звезда железнодорожного дела хоть и вежливо, но напрочь отказал Николаю, напоследок, вероятно в качестве этакого извинения подарив юному русскому Великому князю самый совершенный из разработанных им нескольких вариантов безопасной рудничной лампы. Ну да, этим он тоже занимался — в конце концов он был механиком шахт… Так что, когда они, спустя ещё одну неделю, во время которой Николай снова отработал «за кочегара», но на этот раз не просто бросив в топку две лопаты угля, а отстояв целый перегон, выдвинулись-таки в сторону Эдинбурга, Даниил покидал эту деревеньку с сумрачным настроением. Потому что самая главная цель, ради которой он в первую очередь и спланировал это путешествие в Англию, и приложил столь серьёзные усилия, дабы оно состоялось, окончилась полным крахом. Развитие железнодорожного дела в России отодвигалось далеко в будущее. Потому что строить первую в мире публичную железную дорогу оказалось некому. Ибо надо было быть идиотом, чтобы рассчитывать, что подобное дело могут получить бывшему трубочисту и дворцовому крепостному.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Та-дах!

— Есть! Ты снова попал! Дьявольский стрелок!!! — восторженно заорал английский лейтенант, прибившийся к измайловцам после того, как французы очередной раз выбили англичан из леса у фермы Угумон. — Кого на этот раз ты прикончил? Самого Наполеона?!

— Это вряд ли… — хмыкнул Даниил, загоняя в ствол винтовки очередную пулю. — Но одет он был пышно. Точно какой-то генерал.

Николай сердито запыхтел, проделывая то же самое со своей винтовкой. Он мазал заметно чаще Даниила, но всё равно, продемонстрированные ими двумя меткость и скорострельность были в глазах окружавших их солдат чем-то выдающимся! Причём, как верных измайловцев, так и всей той солянки из англичан, немцев и русских, которая скопилась в этом амбаре.

То, что они попали на это поле, расположенное в пятнадцати верстах к югу от Брюсселя, неподалёку от небольшого городка Ватерлоо, стало итогом цепи случайностей, благодаря которой они задержались в Британии до весны 1815 года, и-и-и… личной воли Великого князя Николая Павловича.

До столицы Шотландии они добрались только к началу октября, потому что Николаю взбрело в голову заехать ещё и в Глазго, где он облазил все имеющиеся в городе и окрестностях металлургические заводы, а также посетил несколько верфей. Он вообще демонстрировал столь большое внимание к судостроению и морскому делу вообще, что Даниил, даже, начал опасаться, что его планы могут накрыться медным тазом. Просто потому, что Николай станет ярым моряком, плюнув на железные дороги. Его же море ну совсем никак не привлекало…

В Эдинбурге Николая принял лично Уильям Фредерик, 2-й герцог Глостерский и Эдинбургский, племянник нынешнего короля Георга III, довольно тучный, но ещё не старый мужчина, строго блюдущий честь члена британского королевского дома… к которому его не очень-то и относили. Ну, то есть, не к британскому, а к Ганноверскому. К изумлению Даниила, выяснилось, что во внутренней иерархии британской королевской семьи принадлежность к Ганноверскому дому стояла выше принадлежности к британскому. Да и династия пока называлась не Виндзоры, а Саксен-Кобурги Ганноверские. Виндзором же пока назывался только лишь замок неподалёку от Лондона, которым короли Англии владели аж с XI века. Вне зависимости от того, какую фамилию они носили.

Обычно герцог проживал в Лондоне, в особняке, расположенном в Тайберне, либо в своём поместье в Суррее, время от времени выбираясь в Кембридж, ректором университета в котором он числился последние три года. А в Шотландии он появлялся только тогда, когда королевская семья выезжала на отдых в Балморал. Но последние несколько лет в связи с болезнью короля и всеми теми войнами, которые вела Великобритания, подобные путешествия стали крайне нерегулярными. Так что все те дела, которые он, как герцог Эдинбургский, обычно попутно решал в подобных поездках, подвисли и поднакопились. Вследствие чего в этом году ему пришлось задержаться в Эдинбурге и после отъезда королевской семьи из Балморала. Так что к моменту появления русского Великого князя в столице Шотландии он так же всё ещё находился здесь. Вот и пришлось изображать гостеприимство перед «северным варваром».

Приём прошёл весьма холодно — тучный дядька как мог демонстрировал своё величие и задранную самооценку, кроме всего прочего в процессе разговора небрежно заявив, что к нему обращались шведы с предложением принять корону, но он-де, не согласился. Пф! Шведы… Нашли дурака! Слава богу, Николай сдержал свою юношескую порывистость и реагировал довольно вежливо. Хотя под конец по нему стало видно, что он весьма недоволен общением. Но к тому моменту и герцог так же заметно подустал. Потому что всё время аудиенции прихлебывал херес. Здесь, на севере Острова, в середине осени было уже довольно холодно, а камины, как средство обогрева, никогда не были хоть сколько-нибудь эффективными — так что для сугрева все средства были хороши… Вследствие чего аудиенция не затянулась. А на следующий день герцог, который, вероятно, к моменту аудиенции уже закончил свои дела… ну, или, просто ему хуже горькой редьки надоело пребывание в Эдинбурге, то есть ой как далеко от Лондона, убыл из города. Поэтому дальнейшее пребывание Николая в столице Шотландии более не было омрачено обязанностью общаться с сэром Уильямом Фредериком.

Пребывание в Эдинбурге запомнилось и Николаю, и Даниилу. Город был красив… особенно Королевская миля. Нет, хватало и грязи. Но её в это время хватало везде, даже в столицах. Причём, что в Лондоне, что в Париже её было как бы не побольше, чем в Эдинбурге… Плюс руководство местного университета, узнав о появлении Николая, путешествие которого по Англии к этому моменту было широко разрекламировано газетами, быстренько подсуетилось и приняло русского Великого князя в почётные доктора Эдинбургского университета. А что — Оксфорду можно принять русского императора Александра I в почётные доктора, хотя он никакими открытиями на научном поприще и близко не отметился, а Эдинбургу его брата — нет, что ли? Да у этого юного Великого князя куда больше оснований для подобного! Он придумал новую пулю, очень неплохо зарекомендовавшую себя на поле брани и, к настоящему моменту, принятую на вооружение всеми цивилизованными странами. А как активно он интересуется наукой и техникой — посетил Уатта, не побрезговал взять в руки лопату и поработать кочегаром на, фактически, вершине британского инженерного гения — новейшем паровозе «Блюхер». Так что британские газеты, не стесняясь, вовсю сравнивали его с его предком — первым русским императором Петром Великим, который когда-то тоже поработал несколько месяцев плотником на голландской верфи! Ну и с его братом-императором, конечно… И сравнение было отнюдь не в пользу последнего.

И именно это событие стало главным лейтмотивом их пребывания в Эдинбурге.

Университет в Эдинбурге всегда был на особом положении. Именно благодаря ему столица Шотландии получило наименование «Северных Афин»… и хотя пик славы города и университета, освящённый такими именами как экономист Адам Смит, историк Эдуард Гиббон, написавший «Историю упадка и разрушения Римской империи», поэт Роберт Бёрнс и несколько десятков других славных учёных, поэтов, литераторов и механиков, уже был позади — она ещё далеко не прошла. В университете Эдинбурга по-прежнему было много людей, идей и диковин. Вследствие чего Николай пропадал там целыми днями, по вечерам возбуждённо рассказывая Даниилу, с кем он общался и о чём они беседовали.

В один из дней он вернулся ещё более возбужденным, чем обычно.

— Мы сегодня беседовали с сэром Бэрдом, и я понял, что мы должны срочно открыть в России ещё пять университетов!

«Сэр Бэрд» являлся ректором университета и профессором лингвистики. Причём, преподавал он иврит и семитские языки. Кроме того, он был рукоположенным священником Шотландской церкви и Председателем её Генеральной ассамблеи. В университете ходили злые слухи, что своими высокими постами он более всего обязан удачной женитьбе — его тестем был Томас Олдер, лорд-провост Эдинбурга, но, как бы там оно ни было на самом деле, дядькой он оказался деятельным и особенных косяков не порол. А, наоборот, на всех своих постах старался быть полезным и делать то, что считал действительно нужным.

— О, как! — удивился Данилка. — И зачем?

— Потому что это не дело — в маленькой Шотландии, в которой живёт менее двух миллионов жителей — целых четыре университета, а в огромной сорокамиллионной России всего три!

— Хм-м… — Даниил демонстративно принял задумчивую позу. — Хорошо, а скажите мне в таком случае, Ваше Высочество — кто в них будет учиться?

— В смысле? — удивился Николай.

— Ну-у-у… как мне кажется, для того, чтобы поступить в университет требуется уже обладать кое-какими знаниями. И немалыми. Так?

— Ну да, — кивнул Николай. — Но в дворянских семьях…

— А ты не поинтересовался, сколько дворян учится в Эдинбургском университете? — перебил его Даниил. Николай удивлённо воззрился на него.

— В смысле сколько? Все!

— Да ты что? — саркастически вопросил Даниил. — Тогда ты, может быть, расскажешь мне из какой семьи вышел сэр Бэрд? Кто был его отцом?

— В смысле — кто? — Николай замер, хмуря лоб. После чего нерешительно продолжил: — Ну, судя по тому, что он является зятем…

— А-рен-да-тор, — по слогам произнёс Даниил. — Его отец был арендатором. Сэр Бэрд родился на ферме Инверэвон в приходе Бо’Несс в западном Лотиане. То есть, по существу его отец был обычным крестьянином. Только вот не крепостным. В этой стране крепостных нет уже с XV века, — он сделал паузу, после чего продолжил:

— А недворян в университете более половины. Причём это в этом, Эдинбургском, расположенном в столице Шотландии. А, скажем, в Университете Глазго таких три четверти. А в Абердинском — две трети… И это никого не смущает. Более того, Роберт Бёрнс, поэтическая звезда Шотландии, человек, которым шотландцы гордятся более, чем многими правителями и полководцами и чей День рождения празднуют как официальный или церковный праздник — так же сын крестьянина. Причём грамоте он обучился в приходской школе, образование в которой сейчас доступно практически каждому, — всё это Даниилу рассказали уже не один раз в эдинбургских пабах. Причём, рассказывали в каждом, в который он заходил. И с гордостью добавляли, что Бёрнс у них тоже пил. Вон там — гляди, вон его любимый столик… — Но даже это уже, по мнению, кстати, именно сэра Бэрда, далеко недостаточно. Поэтому он последовательно выступает за создание в каждой деревне полноценной школы, — Даниил замолчал, испытующе глядя на Николая. Тот замер, напряжённо думая.

— То есть ты считаешь, что если не решить вопрос с крепостной зависимостью и всеобщим образованием — новые университеты не нужны? — юный Великий князь, в принципе, был совершенно не против освобождения крестьян. Как и всеобщей грамотности. Даже строго за. Такие у него были учителя… Кстати, по большей части те же самые, что и у его брата Александра. Который тоже признавал все недостатки крепостничества. Но, признавая это, что Александр, что Николай воспринимали вопрос его отмены как… этакий чистый гуманизм. Рабство — это не хорошо. Крепостничество — суть рабство. Значит надо как-то расстараться, поднатужиться, и искоренить крепостничество. Пусть с потерями и расходами, но такова уж доля культурного и цивилизованного человека. Так что надо, надо заняться этим… но в своё время. И не сильно обременяя казну. Ну и, естественно, не создавая особенного напряжения в среде дворянства. А то ещё прилетит как papa табакеркой по голове…

— Ты, похоже, кое-что не понимаешь, — медленно продолжил Даниил. — Если не решить эти вопросы — университеты не помогут. Тем более, что их нужно вовсе не «ещё пять», — слегка передразнил он Николая, — а-а-а… сколько там в Шотландии на два миллиона населения? Четыре? Значит, на сорок требуется восемьдесят. И это только чтобы догнать Шотландию. А она, как ты помнишь, в своё время проиграла Англии и стала её частью… Но у нас даже на восемь студентов будет взять неоткуда! Потому что дворянское семейное образование — оно о-о-очень разное. Мы ж с тобой Фонвизина читали. Митрофанушку помнишь? Ну вот… Так что, если этого не сделать — страна начнёт быстро отставать от той же Англии, а также от Франции, Австрии, Голландии и других передовых стран. Сейчас-то мы блистаем — как же, самая сильная страна Европы! Победители Наполеона! Наша армия неисчислима, а пушки мощны… вот только — вспомни паровозы. И паровые машины вообще. Как нам рассказал Уатт, уже сейчас в Британии трудятся десять тысяч паровых машин — откачивают воду из шахт, приводят в движение станки, таскают грузы по железным дорогам и рекам… Так вот — пройдёт немного времени и пароходы повезут грузы и людей даже через океаны, а в промышленности, на сотнях тысяч заводов и фабрик, большая часть которых будет создана отнюдь не дворянами, а сотнями тысяч этаких английских вариантов Аникиты Демидова, который у нас, отчего-то, за столько лет появился всего один — свободными, грамотными людьми, способными оценить или, даже, создать самостоятельно новые продукт, товар или технологию… Ну как наш знакомый Джордж Стефенсон, например — сын шахтёра, между прочим! Так вот, на этих заводах и фабриках начнут работать не десяток, а многие сотни тысяч паровых машин, обслуживаемых грамотными и образованными механиками, с помощью которых будут создаваться невиданные механизмы и инструменты. И оружие. Оружие, которое так же потребует грамотную и образованную обслугу. Зато один образец подобного оружия будет одним выстрелом сметать целые роты солдат, вооружённых петровскими дульнозарядными фузеями… Не ждёт ли нас в этом случае судьба Индии? Там ведь тоже было развитое государство, с искусными крестьянами и ремесленниками, продукцию которых с удовольствием покупали британские купцы. И живёт там куда больше народу, чем в России. Под двести миллионов. Или уже за двести? Неважно. А важно то, что их ремесленники делали великолепные, удивительные, замечательные… зачастую куда лучше английских мечи, сабли, копья и луки. Иначе с чего бы-то их покупали английские купцы. А ты сам видел сколько в Англии лавок, продающих индийское оружие, ткани, посуду, мебель, дары земли… Но, когда туда пришли солдаты с ружьями и пушками — всё это оказалось бесполезно. Сделать же свои ружья и пушки они не смогли. Не оказалось технологий. И всё. Многочисленность не помогла. Как и великолепные сабли и луки, — он сделал паузу, бросив взгляд на Николая, который выглядел слегка пришиблено. Потому что, по словам его слуги и-и-и… друга? Да, друга. Он сейчас понял, что на самом деле так считает… Так вот, судя по его словам — вопрос уничтожения крепостной зависимости и всеобщей грамотности, это не вопрос гуманизма и человеколюбия, а вопрос выживания государства. И если это так… Николай аж зажмурился от открывающейся перспективы.

Следующие несколько дней изрядно напряжённый Великий князь сутками пропадал в университете. С кем он там встречался и что обсуждал — Даниил не знал. Потому что все эти дни Николай его сторонился… ну как сторонился — все его заботы он принимал как должно, но вот никаких обсуждений услышанного или узнанного с Даниилом в эти не случалось. А перед самым Рождеством вернулся как-то сумрачный.

— Нам нужно срочно собираться и ехать обратно, — глухо заявил он. После чего минуту помолчал и продолжил: — Ты прав. Всё так и есть. Мне рассказали, как англичане завоевали Шотландию. И что творили в Ирландии. Не хочу моей стране такую судьбу…

Даниил, в ответ промолчал, но про себя удовлетворённо кивнул. На судьбы России он не замахивался, но в том, что в реализации всех этих планов Николая ему точно найдётся достойное место — был уверен. А большего ему и не надо. Над большим пусть императоры думают. Оба — нынешний и будущий…

Сразу выехать не удалось. Помешала непогода. А затем праздники. Но после Святок, во время которых Николаю пришлось нанести с дюжину визитов — за время пребывания в Эдинбурге у него здесь образовалось немалое количество знакомств, отказать которым в их приглашении было бы невежливо и недальновидно, они, наконец, тронулись в путь.

До Лондона Великий князь со свитой добрался только во второй половине февраля. Можно было сделать это куда быстрее, отправившись на корабле, но Николай решил снова проехаться по промышленным и университетским центрам Британии. Так что в Лондон они въехали довольно большим караваном, в котором кроме свиты и измайловцев с кавалергардами, ехало ещё около двух десятков молодых и не очень учёных, механиков и преподавателей, большая часть которых была шотландцами и ирландцами. Среди них не было ни одного, фамилию которого Даниил помнил из его прошлой жизни, но это было неважно. Эти люди были отобраны Николаем, который побеседовал лично с каждым, дабы убедиться в их профессионализме и желании работать, так что дело они своё знали… Ещё перед выездом из Эдинбурга они с Даниилом обсудили все те мысли и стремления, которые обуревали Николая, и наметили кое-какие первоначальные планы. Тогда было решено сосредоточиться на том, что Николай способен сделать здесь и сейчас. То есть он не отказался от желания поставить вопрос с крепостной зависимостью и всеобщим образованием перед братом Александром, но Даниил, буквально несколькими вопросами, главными из которых были два — «сколько это будет стоить» и «чем это обернётся для империи», убедил его не гнать лошадей. И заняться тем, что он сможет делать сам и сейчас. А именно — начинать создавать материальную и кадровую базу под будущее промышленное развитие России. Ведь за время путешествия по Англии Николай увидел множество промышленных предприятий, на которых работают английские станки, английские паровые машины и английские паровозы — значит нужно сделать так, чтобы Россия так же начала производить станки, паровые машины и паровозы в достаточно больших масштабах. А для этого в первую очередь нужны грамотные и обученные люди. И, лучше всего, если эти люди будут их собственными, а не приглашёнными со стороны. И у них — вот ведь какая неожиданность… есть все возможности обзавестись такими людьми. Потому что, во-первых, главной над всеми сиротскими воспитательными учреждениями империи ещё с конца прошлого века является матушка Николая — Мария Фёдоровна. И, во-вторых, никто особенно не представлял, что с этими самыми сиротами делать. Нет, то, что их надо вырастить и дать им в руки какое-то ремесло — было понятно. Но вот дальше-то что? А дальше был пинок под зад — и живи, как хочешь. В современной же России выжить без поддержки семьи, рода или какого иного «обчества» было практически невозможно… Даже если ты и владеешь каким-нибудь ремеслом. И у сапожников, и у цирюльников, и плотников, и у офеней есть свои по большей части негласные сообщества, которые дружно давят конкурентов. А в такие хлебные мест как половые в трактирах вообще устраивались только земляки и по серьёзным рекомендациям от родственников. Так что, если взять сирот «под крыло», что, при условии поддержки этой идеи со стороны «государыни» сделать очень даже просто, а потом обучить их требуемым знаниям и навыкам — всё должно получится… И именно для обучения будущих кадров Николай и навербовал всех этих учёных, механиков и преподавателей. Причём, то, что они были подданными короля Великобритании — было достоинством, а не недостатком. В очередном разговоре с Николаем Даниил не удержался и использовал памятную ему ещё со школьных уроков истории идиому «Англия — мастерская мира», после чего было дружно решено, что наиболее талантливая часть их будущих соратников по промышленному развитию России непременно будет отправлена сюда на стажировку. А то и на обучение. В конце концов, у Николая образовалось огромное количество личных знакомств в университетской среде Эдинбурга, во главе с самим ректором университета. Так что место, куда отправлять людей на учёбу, проблемой не было.

В Лондоне они задержались почти на две недели, и главной причиной этого стал человек, фамилию которого они услышали от Уатта — Ричард Тревитик. Этот энтузиаст железнодорожного дела заявился к Николаю с предложением выкупить его детище — увеселительную железную дорогу с паровозом, который назывался очень амбициозно — «Поймай меня, кто сможет». А всего он, как выяснилось, к настоящему моменту построил уже пять паровозов, одну паровую карету и-и-и… оказался единственным кто запатентовал конструкцию паровоза. Когда Даниил об этом узнал — он насел на Николая с идеей завербовать этого человека. Вот только, увы, против него в настоящий момент было открыто сразу несколько дел о банкротстве, так что его выезд за пределы Англии на официальных условиях оказался невозможен…

Увеселительную железную дорогу они купили. Вернее, её развалины. Ну да в своей способности восстановить и, даже, улучшить оную Даниил не сомневался. Зато в таком состоянии она им досталась, считай, за копейки… Кроме того, Николай договорился с Тревитиком о том, что если тот самостоятельно доберётся до Петербурга — он примет его на работу и положит довольно солидное жалование. Потому что Даниилу удалось-таки зажечь Его Высочество идеей Царскосельской железной дороги, и тот загорелся запросить её у брата, как подарок на свою свадьбу. Шанс на то, что тот согласится профинансировать её постройку, был. И неплохой. В конце концов, дорога пригодиться и самому императору — в то же Царское село ездить. Да и стоит она немного. Ну относительно… А «под шумок» можно где-нибудь в Сусуарах, неподалёку от их совместной мануфактуры по производству металлических писчих перьев развернуть и строительство паровозо- и вагоноремонтного завода. Дорогу-то обслуживать надо. Как и её подвижной состав. Ну, вот и будет где её обслуживать. А там, глядишь, и сами строить начнём… И деньги на постройку дороги под британского инженера и изобретателя выделят куда охотнее, чем под Данилку. Во всяком случае, пока. Так что лучше он ещё какое-то время побудет «при» господине Тревитике, раз уж со Стефенсоном не сложилось.

Перед самым отправлением случился казус. Отправившийся в банк дабы обналичить очередной аккредитив Иван Фёдорович Саврасов, действительный статский советник и почётный опекун Санкт-Петербургского Опекунского совета, на которого были возложены обязанности воспитателя и финансового управителя взамен оставшегося в Париже с Михаилом генерала Ламздорфа, вернулся с сообщением, что банк отказался выдавать ему деньги. Мол, у него уже скопилось русских аккредитивов почти на полмиллиона фунтов стерлингов, а оплачивают их с очень большим скрипом. И никакие усилия Саврасова и ссылки на принадлежность его воспитанников к императорской фамилии ничего не дали. А посланник Российской империи в Лондоне — граф Ливен в настоящий момент находился в австрийском Бадене, при особе Российского императора, который был одним из главных дирижёров проходящего там Венского конгресса, который должен был решить судьбу Франции и всей постнаполеоновской Европы в целом. Вследствие чего им пришлось отложить отъезд ещё на некоторое время. Потому что даже найм корабля сделать было не на что…

А когда финансовые вопросы, наконец-то, оказались решены, и они с Николаем утром выдвинулись из особняка, в котором квартировали всё это время, им навстречу попался мальчишка-газетчик, громко кричавший:

— Последняя новость! Узурпатор покинул остров Эльба и высадился во Франции! Королевские войска массово переходят на сторону узурпатора!

Николай остановил наёмную карету, в которой ехал, и, подозвав мальчишку, кинул ему монету в два пенса, получив свежий, пахнущий краской номер. Саврасов, ехавший с ними в карете, подался вперёд.

— Ну что там?

Николай, за время путешествия по Англии сумевший освоить английский уже на уровне французского и немецкого, быстро пробежал глазами первую страницу, после чего упёр взгляд в статского советника.

— Иван Фёдорович, у меня к вам большая просьба.

— Всё что в моих силах, Николай Павлович, — несколько пафосно отозвался он.

— Я прошу вас доставить в Петербург всех нанятых мной людей, и все остальное, что я закупил.

— Э-э-э… понял, но-о-о… почему вы хотите поручить это мне?

— Потому что сам я вместе с измайловцами и кавалергардами немедленно отправляюсь в Антверпен, дабы присоединится к союзной армии.

— Но-о-о… Ваше Величество, как же…

— Не спорьте, Иван Фёдорович — сделайте, как я прошу. Мы не можем себе позволить, чтобы в предстоящей схватке с узурпатором в союзной армии не было ни одного представителя русского оружия…

Саврасов был не согласен с подобным решением, но, в отличие от Ламздорфа, который закусил бы удила и до последнего попытался бы настоять на своём (хотя совершенно не факт, что с этим Николаем у него это бы получилось), довольно быстро сдался под напором Великого князя…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Смотри! Откатываются! Побежали! — а затем послышался дружный рёв: — Nulli Secundus!

Николай с Даниилом переглянулись.

— Что это они кричат?

— Не имеющие себе равных! — с гордостью произнёс лейтенант-англичанин. — Девиз нашего полка.

— А какой у вас полк? — устало поинтересовался Николай. Они держали оборону на ферме Угумон уже шестой час, отбив за это время четыре атаки.

— Колдстримский! Мы — вторые по старшинству в гвардии короля после гренадёров… хотя это и неправильно, — добавил он чуть тише. — На самом деле мы первые, но наш полк изначально входил в армию Кромвеля, поэтому его как бы переосновали. А гренадёры изначально были из числа кавалеров… которых мы разгромили. Вот они нам так и отомстили!

Николай и Даниил устало переглянулись. Тонкости взаимоотношений внутри британской королевской гвардии в этот момент были одним из последнего, что в данный момент их интересовало. Тут выжить бы…

До Антверпена они добирались более десяти дней. Слишком большим был встречный поток «релокантов», убегающих от новой войны, вследствие чего эстуарий Шельды был буквально забит барками, шхунами, шлюпами, баркасами и лодками, идущими навстречу. Когда они сошли на причалы Антверпенского порта, местные мальчишки-газетчики громко возвещали свежую новость о том, что армия Бурбонов, возглавляемая одним из бывших маршалов Наполеона — Неем, посланная против бывшего императора, перешла на его сторону. Услышав эту новость, Николай зло усмехнулся:

— Они бы ещё Жерома против брата отправили…

В ставку Веллингтона, который спешно прибыл из Вены, дабы возглавить объединённую англо-голландско-прусскую армию, они добрались в середине мая. Русского Великого князя он принял незамедлительно. В тот же день. А после того, как выслушал его горячую речь — обнял Николая и предложить быть при штабе. Увы, взвод измайловцев и десяток кавалергардов — не те силы, которые стоило учитывать в предстоящих битвах, а вот присутствие особы Великого князя в политических раскладах кое-что меняло… Впрочем, что конкретно и насколько — Даниилу было не очень понятно. Но он этим и не заморачивался. И вообще по большей части, так сказать, «молчал в тряпочку». Потому что происходящее ему совсем не нравилось. Ибо шло полностью вразрез с его собственными планами. Ну, вот зачем им лезть в эту никому не нужную битву? И без них с Наполеоном вполне себе справятся. В прошлый раз же справились — и сейчас тоже всё получится… Да и даже если и нет — совершенно не факт, что победа над Наполеоном — это то, что надо России. Может, лучше, если он будет сидеть себе во Франции и напрягать англичан. Может тогда Англия и Франция и не сговорятся насчёт Крымской войны.

Но всё было напрасно. Восемнадцатилетний Великий князь закусил удила и рвался в бой… Нет, сразу Даниил не сдался. Уже на корабле, улучив момент, он попытался очень осторожно убедить Николая «ещё раз хорошенько подумать». Например, над тем, что ждёт Россию, если Николай погибнет в бою с Наполеоном, намекнув на то, что Российской империи от его возвращения ни тепло, ни холодно. А, возможно, даже, где-то, немножко и тепло. И категорически не нужен он только англичанам… Но нарвался на такую отповедь, что предпочёл заткнутся и не отсвечивать.

Впрочем, когда Веллингтон определил Николая «при штабе» — бывший майор облегчённо вздохнул. Ну хоть так… Ведь все его планы в настоящий момент были связаны исключительно с Николаем, и его гибель обрушивала их напрочь.

Всё шло более-менее до того момента, когда однажды утром Николай чуть ли не бегом вернулся из штаба сжимая в руке какую-то бумагу.

— Собираемся! — заорал он ещё на подходе. — Быстрее! Всем в ружьё!

— Французы? — вскинулся Даниил, хватая винтовку и пистолеты.

— Хуже! — рявкнул Николай, и добавил чуть менее нервно: — Да положи ты оружие. Вещи собирай!

Даниил удивлённо хмыкнул, но послушно положил винтовку и пистолеты после чего, подойдя к шкапу, вытащил из-за него пару здоровенных кофров и начал неторопливо складывать туда книги, посуду и одежду с обувью. Раз это не французы — значит подрываться и бежать не надо… Юный Великий князь между тем нервно мерил шагами комнату, путаясь под ногами. Так что, в конце концов, Данька не выдержал и спросил:

— Да что случилось-то?

— Ламздорф здесь, — нервно дёрнув щекой сообщил Николай.

— В штабе? — бывший трубочист аж остановился.

— Пока ещё нет… Едет сюда из Брюсселя.

— По нашу душу?

— А ты как думаешь⁈- взвился Николай. — Вот ведь чёрт — со дня на день должна состояться самая великая битва современности, а тут этот…

— Самая великая битва современности уже давно состоялась — это Бородинское сражение, — возразил Даниил. — И с чего ты думаешь, что он едет непременно тебя забирать?

— А для чего ещё?! — взорвался Николай. Но тут же взял себя в руки. — Так — всё. Сейчас собираемся и выезжаем вперёд, к войскам. Там нас сразу не найдут, а завтра-послезавтра всё уже может случиться. Наполеон на подходе!

— А куда конкретно поедем? — спросил Даниил.

Николай задумался. А потом подошёл к огромному дорожному кофру, в который Даниил аккуратно сложил книги, и выудил оттуда роскошный антверпенский атлас. Открыв лист с Брюсселем и его окрестностями, он задумался, а затем решительно ткнул пальцем в значок небольшой фермы.

— Вот сюда. Это самая дальняя передовая позиция от штаба. Сюда посыльные доберутся в последнюю очередь.

Вот так они и появились на этой ферме. А на следующее утро началось…

— Идут! — закричал измайловец, занявший позицию у пролома крыши. — Снова вестфальцы!

Даниил вскочил на ноги и подошёл к пролому в стене. На ферму и окружающий её лес накатывали густые шеренги солдат, блестевших примкнутыми штыками. Впереди и в промежутках этих шеренг гордо вышагивали офицеры в мундирах, роскошно украшенных искусной вышивкой и с обнажёнными шпагами в руках. Сплошное великолепие и пафос.

— Ваше Высочество, — негромко позвал он. Николай, сидевший у стены, устало привалившись к ней спиной, оторвал голову от стены и озадаченно посмотрел на него. Ну да шесть часов боя — это не шутки. И руки от усталости трясутся, и башка трещит от пороховой вони, и ноги подгибаются… Так что, если они выживут — то, что Николай побывал в настоящему бою, то есть реально настоящим — с кровью, кишками, пороховой вонью в лицо, а не просто постоял в окружении свиты неподалёку от командующего или разок-другой за сражение прокатился гонцом к какому-нибудь генералу, передав какой-нибудь приказ, должно ой как сильно его изменить. Ой, совсем не тот Николай I здесь получится, совсем не тот… — Взгляните.

Великий князь нехотя поднялся и подошёл к Даниилу.

— Вот там — видите, явно командир. И чином как бы не маршал. Уж больно по павлиньи выглядит, — негромко произнёс бывший майор. Николай осуждающе покосился на него. После чего прищурился, а затем неуверенно произнёс:

— Как-то это не…

— Мы должны удержать эту позицию, а смерть или тяжёлое ранение командира нападающих — добавят шансов на это.

Николай ещё несколько мгновений подумал, после чего нехотя кивнул и вскинул винтовку. До цели было около шести сотен шагов, так что даже из нарезного оружия попасть можно было только при удаче. Особенно при таком примитивном прицеле. Но это было неважно. Не попадёт первым — попадёт вторым, третьим, четвёртым… Даниил чувствовал, что Николаю сейчас непременно нужно поразить какую-то важную цель. Потому что Великий князь мазал приблизительно в четыре раза чаще, чем бывший трубочист. И сильно от этого злился. Плюс на счету Даньки было уже минимум трое «павлинов» и, как минимум один из них был генералом. Ну, или, бригадиром. А вот на счету Николая никого выше майора пока не было…

— Тщ-да-дах! — винтовка лягнула Великого князя в плечо, и французский генерал упал. А над фермой Угумон вознёсся восторженный рёв.

— El lebe russische Prinz! — ревели ганноверцы из Королевского Германского легиона.

— Long lafe Wellington! — орали англичане.

— Да здравствует Его Высочество! — вопили полтора десятка измайловцев и трое оставшихся в живых кавалергардов. На ферме Угумон к этому часу собралась настоящая сборная солянка из частей и подразделений, которые раз за разом бросались в бой за это место. И только Николай и русские дрались здесь с самого начала.

— Смотрите — как оне вопят-то! — закричал всё тот же измайловец, что сидел у пролома крыши. — Осерчали шибко. Сейчас полезут…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Два друга играли в лапту два часа. Сколько играл каждый?

— Э-э-э… — стоящий перед ним мальчишка, одетый в драный армяк явно ему не по размеру, замер от напряжения едва не сведя глаза к переносице, — так это… час стал быть!

Данька усмехнулся и покачал головой.

— Ещё вопрос — растёт три клёна, на каждом клёне семь веток, на каждой ветке по пять орехов, сколько орехов растёт на клёнах?

— Так это… — он замолчал и подняв руки к лицу начал чего-то высчитывать, шевеля губами. — Сто и ишшо… ишшо пять. Вот!

— Неправильно! На клёнах орехи не растут. Свободен! — махнул рукой Даниил и поежился. Новая кожа на спине чесалась.

— Эт как это? — обиженно произнёс мальчишка, но затем махнул рукой, шмыгнул носом и вышел.

— Следующий, — выкрикнул бывший трубочист и огорчённо вздохнул. Это был уже сто шестьдесят седьмой кандидат. И снова неудача. А всего пока удалось отобрать двенадцать человек. Надо же было не меньше двадцати пяти. Именно на такую цифру они с Николаем договорились с маменькой.

Дверь распахнулась и в комнату, настороженно озираясь, вошёл новый кандидат.

— Садись, — скомандовал Даниил. — Писать-читать умеешь? Цифирь ведаешь?

— Да, — кивнул головой тот.

Это было правдой. Прежде чем кандидатов допускали в эту комнату, все они были проверены на грамотность и способность к счёту. Но жёстких стандартов в этой области пока не существовало. Так что подобной проверкой отсекались только совсем уж неграмотные. Остальных следовало проверить ещё раз.

— Тогда бери газету и читай вслух. Кандидат осторожно потянул на себя газетный лист и, наморщив лоб, начал:

— Вы-со-чайшая грамота Все-ми-лос-те-вей-ше пожалована дей-стви-тельному стат… статс-кому советнику… — читал он неплохо. Временами запинаясь, конечно, но уж точно лучше половины тех, кто входил в эту комнату. Так что после проверки знания арифметики Даниил перешёл к логическим загадкам.

— Идут трое — два отца и два сына. Как такое может быть?

Паренёк задумался, а потом просиял.

— Так ежели оне дед, отец и сын — тако и выходит!

— Молодец! — одобрительно кивнул Даниил. — Тогда вот тебе ещё — идут гуси на водопой. Посмотрел один гусь вперёд — перед ним семнадцать голов, посмотрел назад — позади сорок две лапы. Сколько всего шло гусей?

Паренёк снова задумался. Потом так же, как и предыдущий, привлёк на помощь пальцы. А затем осторожно ответил:

— Дык это, тридцать восе… ой, нет — тридцать девять! Того, кто счёл головы да лапы забыл!

— Верно, — довольно кивнул Даниил. Неужели ещё один? — К реке подошло двое. А там лодочка махонька — только на одного. Но оба сумели переправиться. Как такое сладилось?

На этот раз паренёк задумался на куда большее время. Сидел, морщил лоб, чесал затылок. Похоже, почти уже сдался… но тут его лицо вспыхнуло озарением, и он радостно возгласил.

— Дык оне ж, наверное, на разных берегах реки были. Один сел в лодку и переплыл, пригнав ея к другому…

Из следующих семи загадок кандидат решил шесть. И это был самый успешный результат на данный момент.

— Как тебя зовут-то, умелец загадки разгадывать?

— Аграфён я, — разулыбался паренёк, понявший, что прошёл этот строгий отбор.

— Ну что ж, Аграфён — вот тебе жетон. Иди в соседнюю комнату. Там сбитень, баранки и такие же, как ты умельцы загадки разгадывать. Познакомься, — после чего повернулся в сторону двери и крикнул: — Следующий…

Возвращение в Россию вышло неоднозначным. Хотя началось всё достаточно триумфально… Когда к вечеру сражение затихло, и французы отступили, до фермы Угумон добрался Веллингтон со всей своей свитой. Когда они подъехали, Даниил как раз перематывал руку Николая чистой, вываренной в кипятке, тряпицей. Бывший майор как мог подготовился к оказанию возможной медицинской помощи — раздобыл спирт, обзавёлся перевязочным материалом, старательно продезинфицировал его двумя часами кипячения и максимально герметично упаковал в выжаренную в печи бумагу, а также уже на ферме нарвал свежего подорожника, которого здесь, в Бельгии, росло в достатке… Так что когда Николаю, во время последней схватки, в момент когда французы сумели ворваться в занимаемый ими амбар, и им всем пришлось вступать в рукопашную, стоившую жизни ещё троим измайловцам и одному кавалергарду, пропороли плечо — ему было, чем его обиходить. Хотя юный Великий князь и противился этому, всячески требуя от Даниила сначала помочь другим раненным. Так что пришлось даже на него слегка прикрикнуть… Впрочем, остальным раненным тоже пришлось помогать. Но все запасы на них Данька не извёл, помятуя о том, что Николаю ещё через некоторое время нужно будет делать новую перевязку. На себя же… Он вышел из боя без ран. Не сказать, что без царапин — тех как раз было много, но все неглубокие. Хотя парочка таковых выглядела весьма впечатляюще. Особенно одна — та, что на левой скуле. По уму её бы надо зашить, но где здесь возьмёшь более-менее умелого хирурга?

Остановившись перед Николаем, который нервно дёрнул плечом, вырывая его из рук своего слуги, и встал на ноги, Веллингтон несколько мгновений вглядывался в Николая, а потом изумлённо произнёс:

— Prince?

— Duke… — устало отозвался Николай.

— Как вы здесь оказались? — всё так же изумлённо продолжил командующий армией. — Вы же должны были быть при моём штабе? Мы вас потеряли!

Николай всё так же устало пожал плечами. Мол, так вышло… Веллингтон перевёл взгляд на вытянувшегося перед ним английского лейтенанта Колгримского полка, восторженно пожирающего его глазами.

— Когда здесь появился русский принц?

— В тот момент, когда мы добрались до фермы — он уже был здесь, мой герцог! — рьяно проорал тот. — И, скажу вам честно — принц с его слугой сделали для удержания фермы больше, чем кто бы то ни было! Они оба — дьявольские стрелки! На счету каждого — десятки французов… его слуга поразил бригадира Балдуина и генерала Башлю, а Его Высочество — самого короля Вестфалии!

Свита Веллингтона возбуждённо загомонила, а сам герцог недоверчиво покачал головой.

— Брата Наполеона? Это точно?

— Во время последней атаки мы… то есть русские гвардейцы принца захватили французского капитана из дивизии генерала Башлю. Он нам об этом и рассказал.

— Мы, — глухо произнёс Николай, когда англичанин закончил. — Все кто здесь сражался — мы. Неважно — русские, англичане, немцы… Всё это — мы. Мы отбили все атаки. Мы удержали ферму. Мы поразили французских генералов… Мы! И, герцог, эти люди достойны самой высокой награды. Они сражались с редким мужеством и храбростью. Я готов поручиться за это своей честью!

Гомон свиты стал ещё более сильным. Веллингтон же внезапно перекинул ногу через седло и соскочил с лошади. Подойдя к Николаю, он пару мгновений вглядывался в его смертельно усталое лицо после чего качнулся вперед и порывисто обнял.

— Принц, вы вписали в историю этого сражения блестящую русскую страницу! — возгласил он и, сделав шаг назад, картинным движением снял с себя ленту с каким-то орденом и накинул её на шею Николаю, возгласив:

— Нет на этом поле большего рыцаря, нежели этот русский принц!

Свита ахнула. Николай замер. Данька сглотнул. Что за орден подарил англичанин Николаю, он не понял — уже было темновато, да и не разбирался он в английских орденах, но, похоже, не дешёвую висюльку. Вон какие рожи изумлённые… Но нам этом дело не кончилось. Потому что, ещё раз обняв Николая Веллингтон повернулся уже к нему.

— Ваше высочество — ваш слуга дворянин?

Николай, не менее ошеломлённый всем происходящим, вздрогнул.

— М-н-э-э-э… нет!

— На колено! — величественно провозгласил командующий объединённой армией, вытаскивая из ножен короткую парадную шпагу и толкая Даньку в плечо. Бывший трубочист в ошеломлении рухнул на колено. Из него будто выдернули стержень, на котором он всё это время держался — почти десять часов боя, три тяжелых рукопашных, из которых последняя едва не закончилась полным разгромом, потом перевязки Николая и других раненных, а теперь ещё и это… Чёрт, разве сейчас ещё посвящают в рыцари вот так, мечом? То есть шпагой… Это же что-то из дремучего средневековья. Впрочем, сейчас время романтизма, и всякие игры в рыцарство очень популярны… У него закружилась голова. А шпага герцога, между тем, взметнулась ввысь и легко ударила его плечу. Потом по второму. Потом коснулась макушки… что было дальше — Данька уже не видел. Потому что его повело, и он рухнул в дорожную пыль…

— Кто там следующий — заходи!

— Так всё, Ваша милость. Энтот последний был, — прокричал служка из сеней. Даниил крякнул и потянулся, раскинув руки в стороны. После чего встал из-за стола и прошёлся по горнице, подойдя к окну. За окном уже было темно. Ну, дык в ноябре темнеет рано… Он присмотрелся к собственному отражению в стекле. Вот ведь точно, чем дальше, тем больше его рожа на прежнюю похожа. Ну, ту, которая была у Анисима… не точная копия, нет — скорее что-то среднее. Чутка от Анисима, чутка от Данилки. А вот фигура — почти точная копия. Николай эвон какой вымахал, над местным бомондом на голову возвышается, а когда они рядом стоят — считай вровень. Только у Даниила плечи чутка пошире, да лицо более квадратное. Морда кирпичом, если уж быть откровенным. Да ещё этот шрам…

Ламздорф заявился на следующее утро. И с ходу высказал все, что он думает о слуге, валяющемся без чувств вместо того, чтобы обихаживать раненного господина, который лежал в этой же комнате. Как выяснилось чуть позже, Веллингтон приказал отвезти их обоих в дом, занимаемый его личным врачом, которому он поручил позаботиться о них обоих. Николай, пару минут стиснув зубы слушал его ор, а потом вскочил и заорал в ответ. И то, что он орал… короче, лучше бы Даниил этого не слышал. Не простит ему Ламздорф этого, вот точно не простит! Как бы там ни было — спустя пару минут побагровевший генерал-лейтенант вылетел из избы как пробка из бутылки шампанского, а Николай, проводив его злобным взглядом, замер, а потом медленно развернулся к Данилке и спросил слегка дрогнувшим голосом:

— Ты как?

Бывший трубочист осторожно сел на кровати и потер лоб.

— Нормально, вроде… — он скинул ноги с кровати и поднялся на ноги. — И, это… зря ты на него орал. Я ж действительно за тобой ухаживать должен.

— Не должен. — глухо отозвался Николай. — Ты ж теперь дворянин. Да ещё английский. Сэр Николаев-Уэлсли.

— Как?!

Николай этак виновато отвернулся.

— Ну-у-у… ты без памяти лежал, а я подумал, что надо тебе побыстрее бумаги выправить. А то кто его знает… — и он покосился в сторону дверей, из которых минуту назад выскочил Ламздорф. — А без фамилии их никак не выправить. Вот мы и решили с Веллингтоном — одну часть фамилии от меня, а другую от него.

— М-м-м… спасибо, достойно! — отозвался Данька, слегка ошеломлённый новой фамилией. Не то чтобы он был против… да он вообще в эту сторону ещё не думал, просто… ну как-то неожиданно все. — Но всё равно — я ж твой личный слуга. А что таперича дворянин… так у нас в Павловском дворце дворецким французский дворянин работал.

— Ну-у-у… он это сам захотел, — смущённо произнёс Николай, потом бросил нервный взгляд на Даниила и негромко спросил: — Ты теперь меня бросишь?

— Чего бы это?

Николай пожал плечами.

— Ты всегда был таким… — он сделал жест рукой. — Делал что хотел. Даже когда был крепостным…

Даниил усмехнулся.

— Ну, отец нашего генерала Александра Ивановича Кутайсова продолжал брить твоего отца даже уже когда стал графом. Мне же пока до таких чинов далеко, — усмехнулся Даниил и принялся одеваться. А Николай, повеселев, уселся рядом.

— Я приказал всем, кто остался живыми на ферме Угумон выдать по рублю.

— А с каких шишов? — удивился Даниил. — У нас же ещё в Лондоне с деньгами всё плохо стало.

— Ламздорфа напряг, — пожал плечами Николай. И раздражённо возвысил голос: — А то он что-то слишком нагло вести себя начал…

Из Амстердама они отплыли через неделю, когда рана у Николая слегка зарубцевалась. Использование спирта, продезинфицированных бинтов и кашицы из подорожника принесло свои результаты. Хотя, скорее всего, за столь быстрое заживление следовало благодарить молодость Великого князя… Даниилу тоже наложили три стежка на морду, но шрам всё равно остался. Впрочем, ему это не слишком повредило. Скорее добавило мужественности на ранее несколько слащавую морду.

Перед отъездом Николай, по совету Даниила, дал нечто вроде пресс-конференции. То есть согласился ответить на несколько вопросов набежавшей толпе местных газетчиков. Причём большинство примчавшихся было не журналистами и репортёрами, а издателями и владельцами. Типа репортёрам задавать вопросы Его Высочеству русскому принцу было не по чину… Так что в Питер они отплывали под восторженные вопли европейской прессы изливающие потоки славословия на «нового Давида», повергнувшего «Голиафа Европы». Некоторые газеты в своём раже дошли до того, что у их читателей складывалось впечатление, что Николай чуть ли не в одиночку выиграл всю битву и лично поверг Наполеона. Не английские, конечно…

А вот приём дома оказался, как уже упоминалось, неоднозначным. Нет, в порту их встретили восторженные толпы народу — европейские газеты читали и здесь, вот только ни императора, ни «государыни» на причале не было. Николая встречали два генерала — Аракчеев и Милорадович, а также «бабушка» — графиня Ливен. И улыбки у них были весьма кривыми, а на Даниила они вообще пялились весьма зло. Отчего у него засосало под ложечкой. Похоже, Ламздорф послал вперёд курьера с письмом, в котором изложил своё собственное мнение обо всём происходящим, и можно было не сомневаться, что по поводу Даниила оно было максимально негативным.

В Зимнем же разразился настоящий скандал. Причём, одной из причин его, насколько понял Даниил, оказалось то, что Николай посмел «затмить» Александра I в глазах европейской публики… Впрочем, долго бывший трубочист «скандал в благородном семействе» наблюдать не сподобился. Едва только увидев его «государыня» тут же закричала, что этот крепостной оказывает слишком большее влияние на её Le Petit Nicolas, из-за чего он и вырос таким непослушным мальчиком, что не отреагировал на грозное письмо брата-императора, которое привёз его воспитатель, и полез в самую гущу сражения. Где мог легко погибнуть! Вот же этому доказательство — он ранен! После чего Даниила тут же потащили в знакомом направлении — на конюшню. Несмотря на крики Николая, что его слуга нынче — английский дворянин…

Как бы там ни было — свою порку Данька получил. И без дураков. То есть на этот раз пороли по‑серьёзному. А спасся он лишь потому, что где-то на восьмом-девятом ударе на конюшню поспешно вбежал гвардеец, остановивший экзекуцию. Но спину ему успели располосовать знатно. Эвон — до сих пор не прошло.

— Прошка!

— Здеся, Вашмилсть! — в дверь просунулась худая фигура служки. Ну да, у него теперь самого прислуга имеется. Ба-арином стал.

— Сани готовы?

— Сей секунд скажу запрягать…

Из конюшни его отволокли на этаж дворни и бросили там прямо на полу в каком-то чулане. Чуть отлежавшись, он поднялся и двинулся на кухню. Спину следовало обмыть и чем-нибудь смазать. Не дай бог грязь занесёт… здешняя медицина неспособна справиться с сепсисом от слова совсем.

— Чего припёрси-то? — неприязненно встретила его «чёрная кухарка», когда он сунул нос в дверь. В Зимнем его позиции были самыми слабыми среди всех тех дворцов, в которых за прошедшие годы квартировала «государыня» с семьёй — Павловском, Гатчинском и Зимнем. Иногда они ещё, правда, ненадолго заезжали в Елагин, но тот был слишком ветхим для комфортного в нём проживания, а денег на ремонт выделить пока всё не получалось. Война… Так вот в Зимнем были свои расклады, в которых Данилка находился на весьма низком уровне. Поэтому, когда они с Николаем жили здесь — он предпочитал особо не высовываться, крайне редко покидая выделенные юному Великому князю апартаменты.

— Горячей воды бы. Спину обмыть.

— В Неве сполоснёсси, — рыкнула она на него. — Чай не барин!

— Мне горячей надо, — покачал головой Даниил, — и кипячёной.

— А я тебе сказала… — начала кухарка, но тут в кухню через другую дверь влетела какая-то служанка, которую от двери, через которую появился бывший трубочист, не было видно, и прямо с порога заорала:

— Ой, Матвевна, чё я тебе расскажу! Слуга-то николаевский, ну который ране трубочистом в Павловке был, ныне дворянином стал. Его сам герцог англичанский прям на поле боя в ети принял. Мечом своим хрясь тому по морде — и всё! Дворянин! Тако у них в етой Англии положено… Токмо у него от того на морде шрам образовался… Ой! — в процессе торопливого рассказа она подбежала вплотную к кухарке и, заметив Даниила, резко остановилась, уставившись на него. Ну а взгляд кухарки метался от служанки к Даньке и обратно, задерживаясь на полосах от кнута на его плечах.

— Чего врёшь-то, — недовольно проворчала она, раздражённо поджав губы. — Какой он дворянин, ежели его пороли.

Служанка в ответ так же раздражённо дёрнула плечом.

— И ничего не вру. То матушка Никола… Его Высочество Николая его отправила. Кричала, что никакой он для неё не дворянин, а как был крепостным, так и остался. И что она в своём праве своего крепостного сечь. А Его Высочество пригрозил, что сам пойдёт к англичанам в посольство и расскажет, что дворянина, коего сам английский фельмаршал в дворяне посвятил, на конюшне смертным боем порют. После чего государь на них обоих раскричался, но послал человека порку отменить… — и все, кто был на кухне, уставились на Даниила, который усмехнулся и хрипло спросил:

— Ну, так будет мне кипяток или как?..

С Николаем удалось увидеться только через неделю.

Вечер и ночь Даниил отлеживался в том чулане, в который его скинули, а поутру ему было велено немедленно отправляться вон из дворца. То есть сначала ему дворецкий сообщил, что его отсылают в Павловск, но Даниил заявил ему в ответ, что куда ему ехать, он, как дворянин, решит сам. И в Павловск он не собирается. Тогда его просто выставили из дворца. Но перед отъездом он сумел договориться о том, чтобы Николаю передали весточку про то, что он отправляется на их общую с ним и Михаилом мануфактуру по производству писчих перьев. Из того, что хоть на сколько-то принадлежало ему, в Петербурге и окрестностях была только она. Впрочем, и во всей остальной стране тоже… Правда раньше эта принадлежность была почти виртуальной, ну типа как в мультфильме про Чебурашку — «Гена, а давай я понесу чемодан, а ты понесёшь меня…», но сейчас всё изменилось. Ну, если, конечно, кто-то достаточно влиятельный не захочет это переиграть.

Николай заявился к нему под вечер.

— Ну, привет, болезный! Ты как, очухался или ещё болеешь? — весело поинтересовался он, осторожно его облапив. Прям как Уатта…

— Так-то ещё болею, но свои обязанности исполнять уже вполне пригоден, — улыбнулся Даниил.

— С этим пока плохо, — посмурнел Николай. — Мне запрещено приближать тебя к себе. А тебе появляться в Петербурге. Очень умно ты с Сусарами угадал. Ежели бы в Питере остался — тебе бы тут же предписание выдали, отправив куда подальше. В Сибирь, например. И я бы тебя защитить не смог. Меня вскорости отправляют в путешествие по стране, причём тебя брать мне запрещено.

— Вот как? А маршрут тебе уже сказали?

— Нет, пока. За маршрут «кавалеры» отвечают.

— Не Ламздорф?

— Матвей Иванович отставлен, — сухо произнёс Николай. — Я с ним общаться категорически отказался. Михаил тоже заявил, что теперь руки ему не подаст. Так что он более не является нашим воспитателем… И вообще я сильно поругался с матушкой и братом.

— А вот это ты зря, — крякнул Даниил.

— Почему это?

— Потому что дело от этого страдает. Вот чего из того, что мы с тобой во время путешествий по Англии, а также всех наших плаваний обсуждали, эта твоя ссора продвинет? А задержит? То-то и оно…

— Но они же несправедливо… — вскинулся юный Великий князь, но Даниил его прервал:

— Я тебе не о справедливости, а о деле толкую. Дело у нас справедливое? Его продвижение благо для страны?

— Ну да, но…

— Значит нужно думать, как его сделать, а не как справедливости для всех добиться. Этого даже Христос не смог… Ты же не хочешь, чтобы нас как ирландцев нагнули? Ну вот…

Проговорили они в тот вечер почти до четырёх часов утра. Когда чутка разобрались с делом и справедливостью, разговор пошёл более конкретный. Обсудили, как можно договориться с Александром насчёт железной дороги до Павловска или, как минимум, до Царского села, проект строительства паровозо- и вагоноремонтного завода и первого в мире железнодорожного училища здесь же, рядом с мануфактурой. Как в новых обстоятельствах договариваться с матушкой насчёт сирот из Воспитательного дома. Как организовать отбор кандидатов. То, что Даниилу нельзя будет появляться в Петербурге ситуацию, конечно, здорово осложнило, но были в этом и свои выигрыши. Например, в деревне куда меньше чужих глаз… Кроме того, Даниил порекомендовал Николаю попытаться включить в маршрут своего будущего путешествия Урал, где предметно пообщаться с Демидовыми насчёт рельсов. Он ему даже форму требуемого рельса нарисовал. Ну, ту, которая повсеместно использовалась в будущем — с головкой, шейкой и подошвой, а не нынешних уродцев. И написал пару страниц рекомендаций по организации производства. Особо много он об этом не знал, но даже то, что знал — было весьма ценно. Например то, что рельсы выгодно прокатывать, а не лить, как нынче это происходило с чугунными… Нет, на Царскосельскую или как она там будет называться — рельсы легче было заказать в Англии, чем тянуть их с Урала. Или изготовить прямо здесь. Вышло бы и быстрее и дешевле. Но они же с Николаем только ей ограничиваться не думали. Так что, чем быстрее в России появится производство рельсов — тем лучше будет для их планов. Демидовым же должно быть выгодно продавать уже готовый продукт, а не сырьё в виде металла в чушках и прутке…

До своей избы Даниил добрался на дровнях за полчаса. Можно было и пешком, но ближе к вечеру выпал снег, а температура весь день колебалась около ноля, так что улицы в посёлке при мануфактуре оказались покрыты снежной кашей, и передвигаться по ним на своих двоих было той ещё задачей. А он за день сильно устал. Он никогда не общался с таким количеством людей за один день. Да ещё незнакомых. Он вообще всегда предпочитал общаться только с теми, с кем ему было хорошо, максимально ограничивая общение даже с теми, к кому был равнодушен. Только по службе. А тут почти три сотни человек… Ну, зато удалось отобрать почти три десятка тех, кто будет обучаться в железнодорожном училище. Так-то в штат первого в мире вагоностроительного завода они с Николаем решили зачислить всех, кто прошёл первый этап отбора — то есть грамотных и умеющих считать. При нынешнем чудовищном уровне грамотности населения Российской империи разбрасываться умеющими читать, писать и считать подростками — непозволительная роскошь… Но вот эти двадцать восемь мальчишек — настоящий золотой фонд. Ну, если в процессе обучения и последующей работы у них не выявится каких-нибудь других серьёзных негативных качеств типа алчности и неистребимой склонности к воровству…

Когда он вошёл в избу, сидевший за столом в горнице англичанин поднял голову и радостно прокричал:

— Вы были совершенно правы, сэр Даниэль! Я всё посчитал — добавление третьей оси на мой «Догони меня кто сможет» по вашей схеме должно решить проблему с излишней нагрузкой на рельсы!

Тревитик прибыл в Петербург через две недели после отъезда Николая в путешествие по стране и оказался в странном положении. Потому что его никто не ждал. Пригласивший его Великий князь уехал из Петербурга на весьма долгое время, при этом никого не предупредив об англичанине. В первую очередь естественно потому, что не знал, когда тот приедет, да и приедет ли вообще. Так что в России тот оказался никому не нужен. Но возвращаться Ричарду тоже было некуда. Он попросту сбежал из Лондона, скрывшись от кредиторов, потому что ему грозила долговая тюрьма, а последние деньги, которые у него были — потратил на дорогу. Так что он поначалу впал в ступор. Но затем отыскал в городе пару человек из числа шотландцев и ирландцев, которые прибыли вместе с Николаем, и узнав у них о будущем железнодорожном училище, решил, что вот там он точно придётся ко двору. И не ошибся стервец! Потому что кроме всех тех дел, которые Николай повесил на Даниила, он сбагрил ему ещё и купленную по его же инициативе «увеселительную железную дорогу», руки до которой у Даниила, и так заваленного обязанностями, пока не дошли. Так что, когда Тревитик появился на пороге его избы в призаводском посёлке, бывший майор только облегчённо выдохнул. Хоть что-то можно свалить на другого… Нет, совсем уж он руки не умыл. Посидели они пару вечеров с Ричардом под чай с ромом — металлические перья разлетались как горячие пирожки, так что в финансовом отношении Данька сразу стал чувствовать себя достаточно уверенно. Плюс Николай и, вслед ему, Михаил, заявили, что он может распоряжаться и их долей на благо согласованным планам… Так вот, во время этих посиделок он высказал пару мыслей насчёт усовершенствования детища Тревитика. Причём, не только по механической части. Например, предложил поставить глухой забор не прямо возле рельсовых путей, ограничившись там невысоким заборчиком с перилами, а вот высокий и глухой — отодвинуть шагов на пять-десять подальше. Ну а в образовавшееся пространство пускать всех, желающих поглазеть. Незадорого. За копейку. Пусть дивятся. Плюс дополнительная реклама будущей дороги будет. Хотя её собственное будущее пока было весьма туманным… Нет, в том, что рано или поздно они с Николаем её построят — сомнений не было. Даже если их идея со свадебным подарком от Александра I не прокатит. Потому что даже с помощью вот этой мануфактуры по производству металлических перьев денег на постройку небольшой тридцати километровой дороги заработать точно удастся. Правда, в этом случае строиться она будет очень долго. Лет десять. В лучшем случае семь-восемь… Но даже и так получится, что первая железная дорога в России окажется построена более чем на десять лет раньше, чем в той истории, про которую им рассказывал Усман… А ведь они на одной дороге останавливаться совсем не собирались. Потому что тому же заводу по производству вагонов и паровозов, который они с Великими князьями собирались тут развернуть, требовался куда больший рынок.

— Рад, что вам понравилось, Ричард!

— Но это не одно усовершенствование, которое я задумал для своего паровоза. Ваша идея с жаровыми трубами — великолепна!

Данька досадливо сморщился. Пожалуй, зря он тогда затеялся подливать ром в чай. Не сумел сдержать язык… Вот так и появляются конкуренты, которые потом присваивают себе твои же идеи. Пусть даже на самом деле они не совсем твои… Впрочем, пока это вряд ли может обернутся какими-то серьёзными проблемами — Тревитик из-за своего побега из-под расследования отрезал себе любые шансы на возвращение. Впрочем, это никак не могло помешать ему уехать во Францию или Пруссию и развернуться там. Оставалось надеться, что, если здесь удастся хорошенько загрузить его работой над паровозами, которыми он буквально бредил — в ближайшее время он никуда не уедет. А после того, как все планы на завод и другие железные дороги реализуются — это будет уже не страшно. В России Даниил к тому моменту будет способен задавить ценой и качеством любых конкурентов, а если к тому моменту Николай ещё и станет императором…

Хотя с последним теперь всё стало более неопределённым. В том варианте истории, которую Анисим учил в школе, Николай никогда не ссорился ни с Александром, ни с матушкой, не участвовал в битве при Ватерлоо, и вообще был куда более покладистым с родственниками и высшей аристократией. Так что там и как будет сейчас — Бог знает. Впрочем, для такого дела как железные дороги и покровительства «просто» Великого князя пока будет вполне достаточно.

— Только у меня появилось несколько вопросов, которые я хотел бы обсудить.

Даниил, уже севший за стол и собиравшийся приступить к ужину, который шустро накрыл Прошка, замер, после чего вздохнул и, положив ложку, развернулся к англичанину. Тот всплеснул руками.

— Что вы — кушайте, пожалуйста! Я подожду, пока вы поужинаете.

— Нет уж — давайте, рассказывайте, что у вас там. Я сейчас как наемся — так сразу спать завалюсь. Устал как собака, так что меня точно срубит.

Тревитик несколько мгновений напряжённо смотрел на него, но не выдержал-таки и развернул какой-то чертёж, подвинув его к Даниилу.

— Вот посмотрите — поскольку при использовании жаровых труб эффективность работы котла заметно возрастёт, я предлагаю увеличить размеры рабочего цилиндра и…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Ну, что там у нас получилось, Карл?

Молодой бывший помощник аптекаря смешно блямкнул губами и, быстро раскрутив винты, откинул крышку автоклава, после чего щипцами ловко извлек из него небольшой брусок дерева густо-чёрного цвета и поднёс к носу.

— Вроде бы всё хорошо. Но надо сделать спилы.

Даниил согласно кивнул.

— Ну, это понятно, но на первый взгляд что скажешь?

— На первый взгляд этот вариант — лучший. Цвет бруска более густой, так что пропитка явно более глубокая. Теперь, повторюсь, следует сделать спилы и провести натурные эксперименты. Потому что вполне возможно, что другие составы будут более эффективными. Но даже в этом случае не всё так однозначно — состав на основе каменноугольной смолы заметно дешевле, поскольку использует в качестве сырья отходы коксового производства. Так что многое зависит от того окажется ли он настолько менее слабым, чтобы перебить меньшую цену…

Даниил широко улыбнулся. Он-то знал ответ на этот вопрос — до появления бетонных шпал деревянные во всём мире пропитывали именно креозотом…

За зиму и начало весны он изрядно похудел. Потому что на него навалилось столько… Когда он вплотную принялся за работу, выяснилось, что в настоящий момент для постройки железной дороги в России не было ни-че-го! Если, конечно, подходить к ней с теми мерками и стандартами, к которым он был привычен. Причём, это «ничего» начинало чувствоваться ещё даже «на подходе». Например, такое дело как организация учебного процесса. Возьмём первое — освещение. Для него имеются только свечи и лучины. Но они, мать твою, не дают достаточно света! Нет, прясть там или сапоги тачать — может и хватит, да и то вопрос… но вот писать, считать, чертить — зрение посадишь в момент. Или надо городить целые люстры либо подсвечники с десятком-другим свечей, на которых просто разоришься! А очков тут нет. Вообще. Максимум лорнеты. Но те вещь статусная и дорогая… Пришлось озабочиваться этим вопросом.

На первое время сделали свечные лампы. Слава богу, на мануфактуре была небольшая гальваническая мастерская, которую оборудовал лично Даниил. Для покрытия перьев тонким слоем серебра. Потому что платить за подобное ювелирам очень быстро стало не по карману. Первоначальный ажиотаж спал, и цены на «престижные» перья резко упали… Вернее не так — самых денежных клиентов внаглую переключили на себя те самые ювелиры, начав закупать самые дешёвые перья и самостоятельно покрывать их серебром и золотом, изготавливая к ним роскошные державки. Конкурировать с ними было очень сложно, но полностью отдавать им этот сегмент Даниил не захотел, решив попытаться удержаться хотя бы в среднем ценовом секторе. Для чего требовались хотя бы посеребрённые перья… И он придумал покрывать их серебром с помощью гальванопластики, а потом «дорабатывать напильником».

Как раз в тот момент он первый раз столкнулся с тем, что в этом времени ничего нет — нет аккумуляторов, нет генератора, нет нужных растворов. Всё пришлось делать самому. Ну, что смог… Как устроен самый распространённый в советское время простой свинцовый аккумулятор бывший майор знал отлично. Он его разбирал не раз — и свинец из пластин выпаивал на дробь и самодельные пули, и не раз ремонтировал лично во времена тотального дефицита. А куда было деваться — либо починишь, либо машину на прикол… Но заряжать-то его чем? Ладно, как устроен выпрямитель — он знал. Но где взять детали? А ток? Генераторов-то нет… Слава богу «вольтов столб» уже был известен. И в России тоже. Более того — с его помощью даже электрическую дугу умудрились сделать! Причём русский — физик, академик Санкт-Петербургской академии наук Василий Петров… Так что сборку вольтова столба удалось заказать в физической лаборатории академии. Вот только проработали эти с позволения сказать батарейки всего три дня. Слава богу за это время удалось покрыть серебром около сотни перьев, чего хватило на месяц. А когда понадобились следующие — вольтовый столб он попробовал собрать сам. Получилось. Так что следующие уже собирал «гальваник», паренёк, которого он научил… да, почитай, профессии. Гальваника. Как готовить раствор. Как собирать «гирлянды» перьев. Как делать «вольтовый столб». И всё. Он умел только это. Причём, с крайне низкой эффективностью — сотня-две посеребрённых перьев в месяц. В зависимости от спроса… Но зато, когда ему понадобилось покрыть серебром отражатель свечной лампы — место, где это сделать, было. Тем более, что таких отражателей ему понадобилось немного — штук двадцать. Шесть ламп на класс и по шесть на две мастерских. Ну и парочку домой.

Но понятно было, что это временное решение. И надо делать керосиновые лампы. Как их сделать он тоже знал. И в детстве дома пользовался и потом — всё время службы керосиновые «Летучие мыши» у него стояли на всех складах в качестве дежурного освещения. А поскольку, хотя их срок службы до списания был установлен в 25 лет, с заменой всё время были проблемы — эти лампы приходилось регулярно ремонтировать. Но опять же для их изготовления не было самого главного — керосина. Совсем. Все лампы нынче были исключительно свечные или масляные. Плюс проблемы с фитилём. Не то, что совсем. Хлопковые фитили здесь имелись и продавались, но исключительно под масляные лампы. Этакие тоненькие жгутики. Поэтому ни о какой «семилинейке» и речи быть не могло… Так что этот вопрос он пока отложил.

И так почти по всему — пропитка для шпал, болты, гроверы, инструмент, сами рельсы, подшипники… даже с примитивными — скольжения были большие проблемы. Здесь даже о банальном баббите никто не слышал. Нет, бывший майор знал, как его изготовить. Не раз этим занимался… когда ремонтировал свой старенький «Газ-69» — у него все подшипники коленвала как раз баббитовые были, а когда настали времена тотального дефицита, баббитовый сплав резко стало не достать. А у него как раз проблемы с двиглом начались. Вот и пришлось самостоятельно разбираться из чего и как его делают. Тем более там всё было просто — олово, сурьма и медь. Нет, в заводском точно какие-то ещё добавки имеются, но, даже получив подшипники из такого, самого примитивног баббита, его «Козлик» вполне себе нормально пробегал ещё почти пятьдесят тысяч километров. Причём, не по асфальту, а по просёлкам и лесным дорожкам… Но, если всё делать самому — они эту железную дорогу с паровозами для неё вообще никогда не построят. Ну, или, лет через тридцать. Так что пришлось выбирать, чем заниматься сразу, а что оставить на будущее. Но вот с пропиткой шпал деваться было некуда — шпалы без пропитки сгнивают за пару-тройку лет! А в питерском сыром климате как бы и не быстрее… Но чем их пропитывать? Ведь креозота, как выяснилось, здесь тоже нет!

Пришлось озабочиваться разворачиванием собственной химической лаборатории. И искать для неё персонал. Сам Даниил её не потянул бы. Химию он помнил о-о-очень смутно и фрагментарно. Причём, самым ярким воспоминанием был лозунг, висевший на стене школьного химического кабинета: «Далеко простирает химия руки свои в дела человеческие… Михаил Ломоносов». И куда с такими знаниями в химическую лабораторию? Слава богу, с помощью Михаила, который, в отличие от Николая, остался в Питере и, время от времени, его навещал (поскольку ему никто ничего подобного не запрещал), удалось найти одного молодого остзейского немца, работавшего помощником аптекаря в Петербурге, на которого его работодатель жаловался, что он своими экспериментами всю аптеку провонял. Даниил предпочёл бы какого-нибудь студента-химика, но, к его удивлению, в университете химического факультета просто не существовало. Лаборатория химии была, но при Академии наук, а факультета — нет. Как такое может быть — он не понимал. Это ж у-ни-вер-си-тет! Как тут может не быть химического факультета?! Но вот так вот… Так что пришлось довольствоваться помощником аптекаря. Паренёк оказался пытливым и умным, но с образованием были некоторые проблемы — гимназию он бросил. Впрочем, на первом этапе годился и такой — а там посмотрим.

Слава богу, кокс здесь уже знали, хотя применение его было пока не сильно распространено. Во всяком случае, в России. Но с чем начинать эксперименты — было. Да и на пропитку шпал для Царскосельской дороги тоже, с натяжкой, могло хватить. А вот чтобы строить чего больше — уже нет. Ну да когда до этого большего дело дойдёт — вполне возможно металлургия уже перестроится, и с отходами производства кокса дело станет обстоять получше.

— Ладно, тогда действуй, — кивнул Даниил бывшему помощнику аптекаря и, развернувшись, вышел из лаборатории. У него на неё были большие планы — пора заниматься спичками, плюс неплохо бы было сделать нормальный капсюль. Про его состав он, как охотник, кое-что знал. Не всё и неточно — патроны-то у них большинство крутило самостоятельно, а капсюли все использовали покупные фабричные, но то, что в состав капсюля входит гремучая ртуть, сульфид сурьмы и бертолетова соль — он помнил. Точное соотношение он не знал, только что бертолетовой соли было больше всего, а сульфида сурьмы — меньше, но очень большим выигрышем было то, что, все три эти вещества были уже известны. Так что особых проблем не предвиделось. Год-два — и точное соотношение подберут.

На улице пахло весной. Данька втянул такой вкусный после вони химической лаборатории воздух и блаженно зажмурился. Тут слева разнеслось зычное:

— Ыы-ыть! Тпру-у-у… — крестьяне привезли очередную порцию леса. Ну, дак стройка-то затевалась грандиозная! Одних новых цехов планировалось построить шесть — литейка, инструментальный, прокатный, химический, заготовительный и вагоносборочный. Паровозы Тревитик должен будет строить на Кронштадском литейном заводе. Ну, если всё сложится так, как они спланировали. Бывший майор решил в этот процесс не лезть и ограничиться путевым хозяйством и вагонами. Потому как незачем выдавать потенциальным конкурентам передовые технологии… ибо если он влезет в паровозостроение — точно ведь не удержится. Начнёт свой язык подкладывать. Да уже несколько раз подложил… вот и хватит! Того, что после этого получится — на короткую ветку от Питера до Павловска вполне хватит. А вот когда займёмся настоящими дорогами — тогда и сделаем паровозы получше.

Данька вздохнул и двинулся по дороге к своей избе. Предстояло закончить чертежи вагона третьего класса и товарного. Англичанин уже неделю отсутствовал, занятый ремонтом и усовершенствованием своей «Увеселительной железной дороги», так что работать можно было в тишине и спокойствии. А то он всё время совал свой нос в чертежи и забрасывал вопросами. Так что приходилось подстраховываться. Например, первые образцы вагонов не имели букс… «Увеселительную железную дорогу» разрешили собрать на Марсовом поле. В дальнем от Невы углу. Даниил рассматривал её в первую очередь как хороший рекламный проект. Ну и как место практики для учащихся железнодорожного училища.

— Барин, мы это… — окликнул его мужичок в потрёпанном армяке, когда он уже подходил к своей избе. — Брёвна привезли. Куды скласть?

— Вон туда езжайте, — манул рукой Данька в сторону сарая перьевой мануфактуры — Там спросите, — за складирование материалов отвечал управляющей мануфактурой… которую, наверное, уже стоило называть заводом. Потому что там уже появился достаточно значимый станочный парк. Например, вырубку перьев уже осуществляли вырубными прессами, а для освобождения заготовок от заусенцов использовались галтовые барабаны. Всё это увеличило выход перьев на порядок и ещё сильнее сократило цену. Настолько, что даже при том, что за границей так же начали производить металлические перья, русские по-прежнему были вне конкуренции по качеству и цене. Так что основной объём выпуска сейчас шёл на экспорт, принося очень неплохие деньги. На которые в настоящий момент и разворачивалось и строительство завода, и содержалось училище, и, даже, велась подготовка к строительству железной дороги. Потому что финансирования от казны пока что не было.

Взбежав на крыльцо, он подхватил веник и отряхнул снег с валенок. Вот, кстати, ещё одно высокотехнологичное изделие… До попадания сюда типичная русская деревня времён Российской империи в представлении бывшего майора — это избы-пятистенки с русской печкой и тремя окошками по фасаду, мужики в лаптях или валенках, драные треухи, а летом — шеренга косарей с литовками на полях и заливных лугах… Так вот ничего это пока нет. Избы низкие, больше похожие на сараи, с примитивными очагами, топящиеся по-чёрному, вместо русской печи. Лапти… лапти встречаются, но не очень часто. Летом чаще всего ходят босые, зимой — в опорках, кусках кожи, стянутых ремешками вокруг ступни, замотанной в онучи — гражданский вариант обмоток. Привычной косы-литовки тоже нет. Косят серпами либо недалеко от них ушедшей косой-горбушей. Так что, когда его изгнали из дворца — пришлось самостоятельно озабочиваться изготовлением валенок. Сам он их никогда не валял, но в прошлой жизни в их посёлке через три двора жил один дедок, который этим промышлял. А во времена тотального дефицита даже развернул целое производство. На чём и выжил… Так что процесс бывший майор представлял довольно неплохо. Но именно представлял, а не знал точно. Так что получилось что-то похожее, только после нескольких недель совсем неудачных, почти неудачных и частично удачных экспериментов. Но сейчас валенками занималось уже пятеро мужиков из соседней деревни, для чего пришлось сделать небольшую пристройку к мануфактуре по производству перьев. Ибо дело это оказалось весьма прибыльное. Потому как чуть позже выяснилось, валенки-то здесь уже были известны, но считались обувью дорогой и престижной. Так что продавались они за весьма приличные деньги. И позволить их себе могли только относительно обеспеченные люди…

Изба встретила теплом. И темнотой. Увы, ни о каких трёх окнах по фасаду здесь пока речи не шло. Окошки у типичной крестьянской избы пока были маленькие, потому как оконное стекло было дорогим и крестьянам явно не по карману. Вместо стекла использовали всё, что хотя бы немного пропускало свет — бычий пузырь, слюду, рыбий паюс, даже тонкий холст, но про теплоизоляцию с подобными материалами можно было забыть. То есть жить с таким окном всё равно, что с распахнутым… что очень чувствовалось в морозы. Вследствие чего окна старались делать как можно меньше, а в морозы небольшие оконные проёмы вообще затыкали соломой. Так что с естественным светом в избах было плохо.

Даниил скинул полушубок на руки Прошке.

— Сейчас обедать будете, вашмилсть, али погодите ещё?

— Потом, — махнул рукой бывший трубочист, — пока поработаю.

В той части избы, которую он отвёл под свою мастерскую, было единственное в избе нормальное окно. Ну да, он-то стекло себе вполне мог позволить… Правда с ним был своя засада. Нынче оконные стёкла делали так — выдували стеклянный баллон в кокиль в виде более-менее длинной металлической трубы с разъёмом, после чего отрезали от баллона верх и низ, раскрывали металлическую трубу по разъёму, а полученную таким образом стеклянную трубу разрезали вдоль и аккуратно раскатывали в лист. Понятно, что поверхность при этом получалась весьма волнистая. Так что видно сквозь застеклённые подобным стеклом окна было с заметными искажениями. Ну и в доме при ярком солнце рябило в глазах… Окно было со второй зимней рамой. Выставной. То есть неоткрывающейся. Как вставили в окно осенью — так и живи с ним до весны. Ещё и щели паклей проконопатили. Никак по-другому устроить себе нормальное освещение с нормальной же теплоизоляцией не получилось.

Даниил присел на табурет и взял линейку. Линейка была немецкая. В России подобных не производили. Кстати, вот и ещё группа товаров для заработка. Где только людей на всё взять…

Дорогу решили строить стандартной колеи — 4 фута и 8,2 дюйма. Даниил помнил, что в прошлый раз Царскосельская железная дорога была с совсем нестандартной колей, точный её размер он не запомнил, но, вроде как, больше 1,8 метра. Ну, куда такое годится? Вообще ни к селу, ни к городу… Здесь же Тревитик пытался пропихнуть колею от свой «увеселительной», которая была чуть больше 1,2 метра. Но тут уж Данька упёрся рогом. И протащил международный стандарт. Можно было, конечно, оставить привычный российский — 1520 мм, но он помнил, как им рассказывали, сколько геморроя создавал на границе переход с одной колеи на другую. Он занимал часы! Причём технология переустановки вагонов с заменой колёсных пар — это уже, считай, XX век, а до того приходилось просто тупо перегружать грузы на границе из вагонов с одной колеёй, в вагоны с другой. Стандарт же в 1435 мм насколько помнил бывший выпускник железнодорожного техникума, имели более 70 % всех железных дорог мира… Нет, можно было бы ограничиться одним из стандартов узкоколейки — например, теми же 3,5 фута. Объём перевозок по будущей дороге эта колея перекроет с запасом, а строительство обойдётся заметно дешевле — за счёт меньшей ширины насыпи и, соответственно, меньшего объёма земляных работ, плюс меньшая длина шпал и ширина мостов, но Даниил, решил пока не множить сущности. Потом-то у него в планах были и узкоколейки, и дековильки, которые здесь точно уже не будут так называться, но при подобном тотальном дефиците ресурсов всё-таки будет разумным сосредоточиться на главном направлении.

Вагоны планировалось строить пяти образцов: три пассажирских — I, II и III классов, платформа и товарный вагон. Товарный представлял из себя нечто вроде обычной «теплушки», то есть НТВ — нормального товарного вагона. Да-да, те самые «восемь лошадей, сорок человек». Вот только, так сказать, труба пониже и дым пожиже. Потому что грузоподъёмность НТВ составляла двадцать тонн, а того, чертёж которого сейчас делал бывший выпускник железнодорожного техникума, — всего триста с небольшим пудов. То есть чуть больше пяти тонн. Увы, нынешние рельсы вряд ли выдержат нагрузку более десяти тонн, а это и получался общий вес вагона вместе с грузом. Даже те усовершенствованные, чертёж которых он отправил на Урал вместе с Николаем. Но для перевозки тех же восьми лошадей или сорока человек подобной грузоподъёмности вполне хватало… Платформа представляла из себя основу этого суррогатного НТВ с площадкой для груза и небольшими бортиками. Пассажирские вагоны так же базировались на этой стандартной основе. Первый класс представлял из себя этакую огромную карету… ну или, нечто типа вагона-салона с диванчиками и столиками на шесть-девять человек. В зависимости от того будут ли среди пассажиров дамы с совсем уж пышными платьями. Впрочем, ехать в таком вагоне можно было и вдвоём, и, даже, в одиночку. Выкупай весь вагон — и вперёд… Второй класс — что-то среднее между купе и теми же каретами. В одном вагоне было устроено три купе, в каждом из которых имелась собственная дверь, ведущая прямо на платформу. Внутри два дивана напротив друг друга, на которых из-за отсутствия коридора вдоль вагона, вполне свободно могли усесться по три пассажира. Даже учитывая современные пышные женские платья… Ну а третий класс был, по существу, обычным вагоном «конки». Только без «империала». В нём на простых деревянных лавках могло разместиться двадцать четыре пассажира. Ну, если не учитывать тех, кто мог встать в проходе…

Если их с Тревитиком прикидки по мощности разрабатываемого паровоза подтвердятся — он сможет таскать не менее десятка таких вагонов с полной загрузкой. А если считать только пассажирские — то и до пятнадцати. Но очень вряд ли, что у них будет столько пассажиров. Как минимум первые лет пять. Потом-то народ привыкнет и оценит…

Увлёкшись, Даниил заработался до темноты. Ну, дык свет-то в мастерской всё одно шёл от свечных ламп, которых здесь было установлено две штуки. На всю мастерскую их не хватало, но рабочее место освещалось достаточно неплохо… Кстати, их производство так же начало приносить немалую копеечку. Ну, после того, как «гальванёр» научился реанимировать «вольтовы столбы», для чего, достаточно было после падения напряжения разобрать батарею и провести по поверхности каждой медной пластины примитивной наждачкой из мелкого песка на куске полотна, а потом собрать заново… и повторять так до полного химического истощения элементов. Что резко снизило накладные расходы, и сделало свечные лампы вполне себе ходовым товаром. Слой серебра на отражателе был совсем тоненьким — в четверть миллиметра, так что самая дорогая часть лампы выходила себестоимостью всего в несколько копеек. А всё остальное — основа, держалка, постамент, делалось и собиралось в единое целое в училищной мастерской руками учеников на практических занятиях.

Он бы работал и дальше, но в мастерскую внезапно влетел испуганный Прошка и шёпотом просипел:

— Там это — Его Высочество…

— Михаил? — уточнил Даниил отрываясь от чертежа. Прошка молча закивал головой. Михаила он видел не в первый раз, но до сих пор жутко робел. Ну как же — Великий князь, член императорской фамилии…

Даниил разогнулся и с хрустом потянулся.

— Чё там пожрать есть?

Прошка удивлённо уставился на своего хозяина… ну не совсем — так-то он относился к дворцовому ведомству, но пребывал-то в услужении у Даниила.

— Дык там же…

— Да, ты прав, — не стал спорить бывший трубочист, — Сначала поздороваемся с гостем.

Михаил с мороза был большой и румяный.

— Ваше Высочес… — начал Даниил, склоняясь в вежливом поклоне, но тот не дал ему закончить, радушно облапив его. Всё-таки его усилия с обливанием холодной водой и растиранием снега принесли свои плоды — эвон, какой медведь получился. Поменьше их с Николаем. Но тоже хорош, хорош… И регулярно болеть он прекратил уже годам к тринадцати.

— Чего такой синий, Данька? Опять над своими бумагами сидел, не разгибаясь?

— Такова моя работа, Ваше высочество.

— Ай — отстань, не высочествуй тут мне. Давай — обращайся как раньше… — ввалившийся вслед за Михаилом прапорщик в форме Лейб-гвардии Конной Артиллерии батареи весьма юного вида озадачено уставился на юного Великого князя. Михаилу только что исполнилось семнадцать лет, и Александр I сразу после этого, помятуя высказанное им в Париже желание, а также имевшийся у него с рождения пост фельдцейхмейстера, назначил младшего брата шефом Лейб-гвардии Конной Артиллерии. После чего его конвой перевели в состав этого формирования переодев в форму Конной артиллерии и частично поменяв и дополнив. Этот прапорщик был из новеньких и в Сусарах появился впервые. Так что подобное панибратство со стороны Великого князя в отношении какого-то… м-м-м… непонятного, в простой одежде и войлочных тапках на босу ногу было ему в диковинку.

— Чем занимаешься?

— Да пожрать собирался… — усмехнулся Даниил. Глаза прапорщика в изумлении округлились. Такого обращения с Великим князем он уж точно не ожидал. А Даниил вгляделся в него. Блин, какое-то лицо у этого вьюноша было знакомое. Где-то он его видел…

— О — дело! Чего у тебя тут есть? Я на морозе проголодался.

— Каша гречишная з мясом, — просипел испуганный Прошка, — И огурец солёный.

— Ну, давай — мечи всё на стол. Покормишь моих орлов?

— Ыкх… — Прошка сглотнул, потом шумно вздохнул, после чего с трудом выдохнул: — Ага, вашмил… то есть васьсияс… ой, то есть эта…

— Ты давай корми, а не именуй, — усмехнувшись, посоветовал ему Михаил, после чего Прошка мелко закивал головой и рванул за занавеску, за которой скрывался кухонный уголок. Печь в этой избе бывший майор сложил сам. Точно такую же, как была у него самого в его старом доме. Ну, пока он не установил котёл… Печь Подгородникова! Тот придумал её ещё в где-то в конце 1920-х, и в народе она получила название «Теплушка». Потому что грела куда лучше обычной русской и тратила на это заметно меньше дров. Анисим прочитал об этой печи в журнале «Сельская жизнь» и когда строил свой дом — загорелся сложить. С первого раза не получилось — пришлось переделывать, но после третьей переделки печь заработала как надо. Так что он даже некоторое время «калымил», зарабатывая неплохую деньгу в соседних деревнях…

— Ну, так что — расскажешь чем занимался? — вновь спросил Михаил с удовольствием наворачивая кашу с мясом, щедро сдобренную топлёным маслом. После всего, что случилось с Николаем и Даниилом во время их путешествия по Англии и после него, он окончательно утвердился в мысли, что Даниил — первейший залог всяческих приключений. И что если хочется от жизни чего-то чудесного и невероятного — надо держаться поближе к нему… Даньку подобное отношение слегка смешило, но поскольку это шло ему только на пользу — он не стал пытаться его развенчать. Да и вряд ли получилось бы. Михаил был в таком возрасте, когда мыслят категорично и безапелляционно, и если уж чего решают: влюбиться ли, возненавидеть ли, выбрать ли жизненную стезю или чего такое подобное — то уж точно на всю жизнь!

— Да отчего не рассказать? — отозвался Даниил, — Секрета в этом нет. Дорабатывал чертежи вагонов, потом план посёлка при заводе, затем рисовал образцы рабочей одежды.

— Рабочей одежды? — удивился прапорщик, но тут же прикусил язык, слегка испуганно уставившись на Великого князя. За столом они сидели вчетвером — Михаил, Даниил, знакомый подпоручик, исполнявший обязанности командира конвоя и подошедший чуть позже, и вот этот новенький смутно знакомый прапорщик. Остальные бойцы за стол просто не поместились бы — изба-то за исключением печи была обычной крестьянской, к тому же часть её была занята под его мастерскую. Так что места в «красном углу», в котором стоял стол, было маловато.

— Ну да, — пожал плечами бывший трубочист. После чего произнёс этаким наставительным тоном: — Здесь, на этом заводе, будет закладываться будущая промышленная мощь Российской империи. Здесь будут работать самые образованные и передовые инженеры, механики, мастера и рабочие. И это означает, что у них должно быть всё самое наилучшее — рабочая одежда, инструмент, бытовые условия и так далее…

— О как! — оживился Михаил, — Покажешь, что напридумывал?

— Конечно, — пожал плечами Даниил, — Но сначала доедим, лады? А то с утра во рту маковой росинки не было.

Прапорщик снова дёрнулся, а затем напряжённо всмотрелся в Даниила. После чего его глаза расширились, и он несколько удивлённо спросил:

— Скажите, а это не вы тот самый Даниил, который написал «Руслан и Людмилу»?

— М-м-м… вроде да. Во всяком случае, меня считают её автором.

— Чёрт! — взвился прапорщик, — Я так мечтал с вами познакомится! Вам тоже эту сказку рассказала няня? Я сначала слышал её именно от неё. Не в стихотворной форме, конечно, и куда более короткую, но… Разрешите представиться — Александр Пушкин.

Бывший майор замер, не донеся ложку ко рту.

— Как?

Пушкин же, вроде как, должен был всё ещё учиться в лицее. Его ж в первый выпуск набрали, а тот должен был учиться шесть лет. С 1811, когда Лицей как раз и учредили и по 1817-й — Даниил помнил, он уточнял. И именно из-за Александра Сергеевича. Всё ж-таки он обокрал его на его первую поэму, которую тот начал писать, ещё будучи учащимся… А сейчас только начало пятнадцатого.

Стоящее перед ним будущее «солнце русской поэзии» смущённо потупилось.

— Понимаю, вы, возможно, не слышали…

— Ой, оставьте, Александр, — замахал руками бывший майор, лихорадочно размышляя над тем, как же это он так накосячил, что изменилась судьба великого русского поэта. Эдак он ещё вообще бросит писать стихи… — Садитесь. Желаете пообщаться? С удовольствием уделю вам время. Но после того, как расскажу Михаилу Павловичу всё, что он пожелает знать. Извините — у него право первой ночи.

Михаил, с удовольствием наблюдавший за их общением, едва не подавился.

— Как? Право первой ночи? Ну, ты всё тот же шутник, Данька… — и он расхохотался. После чего подмигнул прапорщику. — А я тебе говорил, что тебя сюрприз ждёт, Сашка? Вот тебе и сюрприз! — После чего повернулся к бывшему трубочисту: — Саша у нас тоже поэт, и он мне все уши прожужжал, прося познакомить его с автором «Мишуткиных сказок». Я не удивлюсь, если он только из-за этого в Конные Артиллеристы пошёл! Ну, чтобы с тобой познакомиться… — Данька исподтишка выдохнул. Значит, стихи он всё равно пишет.

— А у нас после ваших подвигов при Ватерлоо многие решили уйти из лицея и поступить на военную службу, — бесхитростно сообщил Саша Пушкин, — Мои друзья — Виля Кюхельбеккер, Антон Дельвиг, Ваня Пущин… Саша Горчаков тоже хотел, но ему папенька категорически запретил.

— И что, все в армию? — удивился Данька. Как-то оно… непонятно. Типа Отечественная война и зарубежные походы русской армии не сподвигли, а участие горстки русских в битве при Ватерлоо — сподвигло. Что-то как-то странно выходит…

— А куда ж ещё? — удивился Саша, — Эта война для России, чай, не последняя. Будет возможность отличиться.

— Или голову сложить, — усмехнулся Данька.

— Или голову сложить, — согласно кивнул Пушкин, — Такова наша, офицерская доля.

После еды все перешли в мастерскую, и Даниил разложил свои эскизы.

— А это что?

— Роба… ну, то есть, рабочая одежда.

— Это для чего это? — удивился подпоручик, — Зачем мужиков баловать?

— Здесь не просто мужики будут, а обученные и образованные. И обучение это мне в копеечку встанет, — пояснил Даниил, — Предприятие будет очень передовым и с самыми современными технологиями — лучшим в мире, так что на него рабочего просто так из деревни не возьмешь… И вот чтобы такого рабочего или мастера попусту не потерять — всё это и придумано.

— Ну, уж и самым лучшим? — не поверил подпоручик, — Вот в Англии…

— Был я в этой Англии, — усмехнулся бывший майор, — Как вы помните, мы из неё под Ватерлоо и приплыли… Так вот мы её всю с Его Высочеством Великим Князем Николаем объездили — и в Лондоне на верфях и фабриках побывали, и в Бирмингеме, и в Глазго, и на Киллингвудских шахтах, и в Эдинбурге. Так вот я вам скажу: до того что мы тут построим — англичанам далеко. Нет, по отдельности некоторые вещи у них ещё встречаются, а вот чтобы так чтобы все вместе — этого нет. И если и появится — то только после нас. Мы точно первые будем, — он замолчал. И все так же замолчали, обдумывая его слова.

— А как это — одежда, чтобы рабочего не потерять? — влез Саша Пушкин.

— А вот смотрите. Во-первых, она будет делаться из брезента со специальной пропиткой. Ну, чтобы плохо горела. Так чтобы если на неё искра или окалина попали — она бы не вспыхнула и не прожглась мгновенно до тела. Во-вторых — видите какие у ней карманы?

— Какие?

— С клапаном. Это сделано специально, что чтобы ветошь или пакля, будучи положены в карман, не торчали из него и не цеплялись за движущиеся части станков… И вот ещё смотрите — здесь рукава и нижняя часть брючин на ремешках. Чтобы плотно обхватывать запястья и лоджыку. Опять же чтобы брючины и обшлага не затянуло в станок.

— А вот это что на брюках?

— Это? Подтяжки. Чтобы брюки не болтались.

— А как…

После обсуждения рабочей одежды перешли к ознакомлению с планом заводского посёлка.

— А это что?

— Это? Это Дом Культуры.

— Как-как? Дом Культуры?! И для чего же он?

— Ну у нас же рабочие будут образованными и культурными. Так что здесь будет библиотека, комнаты для игры в шашки и шахматы, место для репетиций рабочего хора и оркестра, зал для танцев. Залы для занятий спортом. И, рядом, летняя площадка для танцев, а также летние площадки для спортивных игр — городки, лапта, свайка, чиж…

— Эк вы, батенька, размахнулись… — усмехнулся подпоручик, — Работные мужики в шашки-шахматы играть не будут. Незачем им это. Неинтересно. Им бы горькую пить, да жену бить…

— Мои — будут, — не согласился Даниил. — Объявлю турнир с призовым фондом рублей в пятьдесят — так побегут учиться. А там и втянутся.

— Ну да — тогда может и сработает, — задумчиво кивнул подпоручик, — Но зачем это вам?

— Да всё для того же. Для сохранения ценного персонала. Сами подумайте, в каком виде работники на следующий день после драки с пьянкой на работу придут? Руки трясутся, глаз заплыл, ухо распухло и распоряжений не слышит… А детали у меня будут крупногабаритные. И часть сильно разогрета. До красного каления. Не дай бог упустят — так не один покалечится… А где новых брать? Опять учить — деньги тратить. Да и пока выучишь — работа страдать будет…

Уже при прощании выяснилось, что Михаил заехал к Даниилу по пути в Царское село, куда императорское семейство отправилось почти в полном составе.

— Кстати, могу дать тебе малую надежду на то, что твоя опала, если и не будет снята, но может чуть-чуть ослабиться, — сообщил Михаил уже с седла, — Ваш с Николаем англичанин, вроде как, закончил со своей увеселительной железной дорогой. И хочет на её открытие выпросить тебе разрешение на нём присутствовать. Потому как ты дал много ценных советов и сильно поспособствовал её улучшению. Так что брат склоняется к тому, чтобы это тебе дозволить. Хотя матушка по-прежнему против… Но ты готовься.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Эх-ма! Эхм… эхм… эхм… Навались, православные! Эхм… Одерживай! Ещё чутка… Всё! Встала.

Даниил осторожно присел и выкарабкался из-под балки, с хрустом разогнулся.

— Устали, барин? — весело поинтересовался дюжий, чернявый мужик — старший артели, которая работала на строительстве моста через Обводной канал.

— Есть немного, — улыбнулся в ответ бывший трубочист, а ныне цельный «товарищ управляющего строительством Гатчинской железной дороги». — Зато размялся…

Николай вернулся из своей поездки по стране в начале мая 1816 года. К тому моменту опала Даниила практически сошла на нет. То есть во дворец его никто не вернул — он так и продолжал жить в Сусарах, в посёлке при строящемся заводе, но после поездки на открытие «увеселительной железной дороги» негласный запрет на его посещение Петербурга был фактически снят. Нет, никто ему об этом не объявлял, просто через пару недель после сего торжественного мероприятия, большую часть которого он скромно простоял в стороне, в посёлок прискакал курьер с сообщением, что его в среду его ждут на аудиенцию в Зимнем дворце вместе с «господином Тревитиком», где они с англичанином будут докладывать о проекте железной дороги. Вот так вот — с налёту… ничего ни обсудив, ни спланировав, ни подготовив обоснования. Так что бывшему трубочисту пришлось следующим утром подхватываться и лететь как угорелому в Петербург, захватив с собой все готовые чертежи и прикидки по маршруту.

Но этого оказалось недостаточно. По приезду Ричард обрадовал его тем, что государь-император, под настойчивым влиянием матери, решил не ограничиваться только лишь дорогой до Царского села, повелев проложить маршрут не только до него и, даже, не до Павловска, а до самой Гатчины. И это создало определённые трудности. Насколько помнил бывший майор, в покинутом им будущем электрички на Гатчину ходили с Балтийского вокзала. А на Пушкин и Павловск — с Витебского… Но посидели ночку, прикинули маршрут, нарисовали на карте и выдали запрошенный результат. Хотя эта загогулина добавляла один лишний относительно крупный мост через Ижору и два десятка вёрст общей длины дороги, зато в этом случае дорога выходила даже длиннее, чем Стоктон-Дарлингтон, которая была первой публичной железной дорогой в истории. Ну, в старой… которая теперь уже, понятно, будет совсем другой. И дорога Стоктон-Дарлингтон уже точно не будет первой.

На следующий день Данька, отоспавшись, оставил Ричарда готовить доклад, а сам быстренько сгонял до Академии художеств, где отыскал парочку «пансионеров», которым показал свои выполненный в трёх проекциях чертежи вагонов I и II классов и попросил по быстрому сделать несколько акварелей, изображающих веселящуюся публику, едущую в этих вагонах. Плюс изобразить вид поезда в целом на фоне живописного пейзажа. Поскольку изображения паровоза пока не было, договорились изобразить поезд таким образом, будто он находиться в повороте и паровоза не видно за вагонами…

На «презентации» проекта императорской семье бывший трубочист по большей части помалкивал. Большую часть информации изложил Тревитик, как и ответил на большинство вопросов. Которых было немало. Практически все присутствующие, которых было под два десятка, потому что помимо императорской семьи тут присутствовали ещё и члены свиты, за прошедшие две недели уже успели, как минимум, раз прокатится на «увеселительной железной дороге». Так что более-менее представляли, о чём идёт речь… Ему пришлось вмешаться только когда Аракчеев, так же присутствовавший в зале, поинтересовался можно ли использовать «сие творение» для перевозки войск и есть ли какие-то прикидки по вместимости и грузоподъёмности.

— Вот в этот вагон, если оборудовать его нарами, влезает сорок человек, а если сделать примитивные стойла с кормушками — то восемь лошадей с запасом фуража, — указал он на рисунок товарного вагона, после чего перелистнул лист. — А грузоподъёмности вот этой платформы хватит на 12-фунтовую пушку с передком. Ну, или две 6-фунтовых. Планируемый к производству паровоз должен быть способен за один раз утянуть до полутора десятков таких вагонов и платформ со средней скоростью в двадцать-двадцать пять вёрст в час. За половину суток при наличии нескольких паровозов до Гатчины возможно протянуть четыре подобных эшелона.

Аракчеев замер, наморщив лоб, а потом с удивлением произнёс:

— Так это что, можно будет при необходимости за день перебросить до Гатчины гвардейский полк с артиллерией? Ли-ихо…

На эту реплику оживился император Александр, уставившийся на старательно вычерченную схему будущей дороги с куда большим интересом, чем ранее.

Потом началось обсуждение бюджета, и прикидки Тревитика с Даниилом сразу же показали всю свою несостоятельность. Потому что цена выкупа земель оказалась заметно больше, чем они посчитали. Так что всё повисло на волоске. Но тут Данька вытащил акварели… и под давлением присутствовавших в зале женщин — решение о строительстве дороги было принято.

После чего началась работа над детальной проработкой проекта, вследствие чего он начал регулярно появляться в Петербурге у Тревитика, и никаких вопросов при этом к нему более не возникало. Впрочем, возможно, дело было ещё и в том, что все были заняты подготовкой свадьбы самой младшей из сестёр — Анны с наследником короля Нидерландов, который прибыл в Петербург в январе 1816. Так что всему императорскому семейству со всеми присными было не до него. Ну, кроме Мишки. Но и он так же был задействован в свадебных торжествах.

В апреле Данька нашёл ещё одного химика в свою лабораторию. Ну как в лабораторию… Алексей Гаврилович Волков был адъюнктом по химии Петербургской академии наук. Правда, уже в отставке. И поэтом. Вот такие здесь были химики… Так что Даниилу о нём рассказал Саша Пушкин.

Поначалу Волков категорически отказался присоединяться и в чём-то участвовать — отговаривался возрастом, слабым здоровьем, но когда посмотрел всё те же акварели и послушал воодушевляющую речь бывшего трубочиста, нехотя согласился приехать и посмотреть какие у них там затруднения. Ненадолго. Один раз. А приехав, походил по посёлку, поприсутствовал на занятиях в железнодорожном училище, зашёл не только в химическую, но и в гальваническую мастерскую, после чего согласился-таки «посотрудничать». В лаборатории он появлялся не чаще раза в неделю, но при этом даваемые им советы и выдвигаемые идеи оказались весьма ценными. Так что уплачиваемые деньги он отрабатывал в полном объёме. Всё-таки Клаусу пока явно не хватало не только образования, но и опыта. Он был ещё в начале пути.

Так что к возвращению Николая, которого и Данька, и Михаил ждали с большим нетерпением, вопросы с химией, в пул которых входила и пропитка шпал, и смазочные материалы, и пропитка для брезента, были либо решены, либо находились в процессе решения.

В Сусарах Николай появился на третий день после приезда. То есть, даже особенно не отдохнув после возвращения. Облапил Даниила, с порога заявил ему:

— Рельсы будут. Первую партию уже катают. Хотя брака пока много, но обещают наладить дело. Есть там один мастеровой — Ефим Черепанов, он пару лет назад на Нижне-Турьинском заводе листокатальные станы наладил. Так вот он и рельсокатальный сделал. Под твой профиль. Уже к июню обещают сделать тысяч десять пудов рельс, а к концу навигации — не менее сорока.

Даниил задумался. Нарисованный им профиль был под узкоколейный рельс типа Р24, способный с хорошим запасом выдержать нагрузку 5 тонн на ось. В принципе под такую нагрузку хватило бы и Р18, но он не знал уровень качества здешнего металла. Поэтому решил взять Р24. Пятьдесят тысяч пудов рельс это…. Чёрт! Не то, что до Гатчины — даже до Царского села не хватит! Там нужно не меньше шестидесяти пяти тысяч пудов. А до Гатчины вообще почти сто пятьдесят…

— А больше не получится сделать?

Николай задумался.

— М-м-м… ну я могу отписать, чтобы делали второй стан. Но даже если сейчас напишу — запустят они его в лучшем случае в августе.

— Пиши! А то мы эту дорогу четыре года строить будем…

— Нет, нам надо, чтобы к моей свадьбе она уже была готова. А свадьба через год!

— Значит — пиши! Если до конца речной навигации не поставят шестьдесят пять тысяч пудов рельсов — даже до Царского села не дотянем… Ну да ладно, лучше расскажи — как съездил?

Николай вздохнул.

— Знаешь, я тебе не поверил, когда ты сказал, что с точки зрения промышленности у нас в стране пустыня. Ну как же — столько заводов… Пушки льём. Корабли строим. Мосты чугунные в Санкт-Петербурге пачками клепаем. Флот содержим, который уже способен кругосветные экспедиции осуществлять. Демидовы и Строгановы свою продукцию за границу поставляют… Так вот — ты прав. По сравнению с Англией мы действительно пустыня. Нам строить, строить и строить! Всё — деревни, города, шахты, рудники, мосты, каналы, железные дороги…

С Николаем они тогда проговорили почти до утра. И очень плодотворно. Причём, Даниил, неожиданно для себя, совершил одно удивительное открытие. А именно — дела с промышленностью в России оказались не настолько ужасными как ему казалось. Несмотря на все рассказы Николая. Он-то по стране прокатился один раз — ну тогда, когда они с Николаем пропагандировали новую пулю по гарнизонам, и во время того путешествия перед ними стояла совершенно другая задача нежели знакомиться с уровнем промышленного развития… Так что представлял он этот уровень весьма приблизительно. И больше по вынесенным ещё из школы представлениям о вечном и всё углубляющемся отставании царской России от наиболее развитых стран. Так вот, похоже, пока это отставание ещё не слишком углубилось. Оно, несомненно, было. И на фоне англичан Россия выглядела весьма бледно. Но на фоне англичан сейчас не менее бледно смотрятся и французы с немцами. Потому что англичане уже реально стартанули, а вот остальные ещё пока раскачиваются… Но для Даниила подобное настроение Николая означало, что его собственные планы получат ещё большую поддержку со стороны Великого князя. И это было хорошо. Потому что после того как его удалили от Николая, он начал опасаться, что интерес к нему и его делам со стороны Великого князя заметно охладеет. Как говориться: с глаз долой — из сердца вон! Но если Николай воспримет задачу промышленного развития России близко к сердцу, типа как собственную жизненную миссию — всё будет хорошо. Если, конечно, Даниил хорошо покажет себя на этом поприще. А он покажет.

Кроме того, удалось затронуть ещё один важный вопрос.

— Знаешь, строить новые заводы, конечно, нужно, — задумчиво произнёс бывший майор, закончив с обдумыванием рассказанного, — но главного вопроса они не решат.

— Ну да, помню — крестьянская крепость и народное образование… — начал Николай, но Данька его перебил:

— Кто всё произведённое будет покупать?

— В смысле? — удивился пока ещё даже не наследник российского престола. — Да ты знаешь, сколько иностранного я видел? Станки, инструмент, кареты, ткани, аксессуары… да если мы только это сумеем заменить выпущенной нашими заводами и мастерскими продукцией, то это…

— Да даже если мы научимся всё это производить — совсем не факт что сумеем заменить, — Даниил вздохнул: — Ключевое слово тут — иностранного! Пётр, конечно, был Великий и очень много полезного сделал для страны, но одна очень вредная вещь после него осталась. Привычка преклоняться перед всем иностранным. Сам посмотри — до сих пор, несмотря на войну с Наполеоном у нас всё дворянство на французском разговаривает в разы лучше, чем на русском. Вы вон тоже, когда меня к тебе с Михаилом слугой взяли — на русском почти не разговаривали… Так что иностранное — да, покупать будут. Потому что оно — иностранное. А вот наше… — Данька вздохнул. — Те, кто могли бы — у них денег нет. Или особенных возможностей. Потому что даже если деньги и есть — светить ими опасно. А ну как помещик отберёт? А те, кто сейчас покупает иностранное — так и будет его покупать. Именно потому, что иностранное… Так что просто построить заводы — мало. Надо ещё и создать в обществе моду на русское. И наша дорога тут очень в тему. Потому что мы впервые делаем что-то передовое, промышленное и грандиозное раньше, чем Европа. Но это только первый шаг. Немаловажный, но первый…

Следующий месяц прошёл как обычно — в суете и диком напряге. Данька занимался трассировкой и разбивкой маршрута железной дороги. Тревитик доверил ему это дело после того, как убедился, что Данька разбирается в нём как бы не лучше него самого. Ну, так, а как оно иначе-то? Его же этому учили. В техникуме. Пусть и куда в меньшем объёме, чем было бы в институте… Но в нынешнем времени про железные дороги почти вообще ничего не знали. Не было ни отраслевых стандартов, ни особенного опыта их прокладки, ни, уж тем более, внятного опыта их эксплуатации. Во всем мире на подобных дорогах в настоящий момент работало, дай бог десяток-другой паровозов крайне примитивной конструкции, остальные же «рельсовые пути» использовали исключительно гужевую тягу. А то и вообще вагонетки на них катали вручную… Так что даже те по всем меркам нормального образования весьма куцые знания, которые имелись у бывшего майора — на голову превосходили всё то, на что мог полагаться англичанин. Так что после того, как они вместе проложили первый участок — от места будущего вокзала и до Лиговского канала, Тревитик торжественно заявил, что оставляет дальнейшую прокладку на Даниила, сам же вплотную займётся строительством паровозов. И ускакал на завод. Несмотря на то, что именно он числился «Главноуправляющим строительства Гатчинской железной дороги».

К настоящему моменту первая очередь дороги — от будущего вокзала и до Павловска уже была размечена и на ней вовсю велись земляные работы. То есть делались насыпи и, где нужно — выемки… Ну как вокзала — станции. Названия «вокзал» тут не приняли. Ещё и удивились — с какого это «станцию отправления по железной дороге» именовать так забавно? Тут что концерты устраивать собираются? Или балы? Потому что само слово «волксал» здесь уже было известно, и означало некое публичное увеселительное заведение. Потому как это именование произошло от английского «Vauxhall» — названия общественного сада в одноимённом районе Лондона, в котором часто устраивались концерты, гуляния, карнавалы и всё такое прочее… После того, как ему это рассказали, бывший майор припомнил, что, вроде как, в истории железных дорог это название пошло от «вокзала» в Павловске, в котором как раз такие увеселения и устраивалось. Вроде как там выступал сам Иоганн Штраус со своим оркестром. Вот только Данька не помнил — отец или сын? Так вот — между этим павильоном для концертов была выстроена галерея, по которой можно было пройти от станции железной дороги. То есть павильон со станцией из-за этой галереи стали восприниматься единым целым. Ну вот оно и поехало… Так что, в отличие от множества других словечек, которые у него с удовольствием перехватывали и начинали использовать окружающие, с «вокзалом» так не случилось. «Станция» же в русском языке использовалась минимум с петровских времён… Так что пока все остановочные пункты будущей дороги, которых планировалось аж четыре штуки — Сусары, где был запланирован большой разъезд и дополнительная ветка до завода, Царское село, Павловск и Гатчина именовались именно станциями. Кроме Сусар разъезды должны были быть устроены ещё и на конечным станциях — В Петербурге и Гатчине. Там же планировалось устройство и разворотных кругов для паровозов. Вагоны разворачивать не планировалось.

Кроме разметки трассы на Даньку легла разработка стрелочного хозяйства, а также системы безопасности и управления движением. Просто Тревитику это даже в голову не пришло. Ну не сталкивался он ещё ни с чем подобным! Все железные дороги (или, скорее уж, рельсовые пути), с которыми он имел дело ранее — представляли из себя всего лишь одну нитку рельсов, по которой туда-сюда ходили вереницы сцепленных вагоничков и вагонеток. И, по большей части, на гужевой тяге. Это он начал переводить их на паровую, причём по собственной инициативе. А то до сих пор бы таскали конями… Кроме того, уже после начала работ выяснилось, что помимо паровозов очень не лишним было бы сделать рельсовый экскаватор и паровой кран. Плюс точно не помешала бы пристань для разгрузки пребывающих с Урала рельсов. Но хотя бы её удалось скинуть на профессионалов из корпуса инженеров путей сообщения, под которыми здесь, по большей части, пока понимали водные… Уж что-что, а строить пристани на Руси умели.

Плюс он взял на себя изготовление шпал. Всё — и заготовка древесины, и распиловка, и пропитка… Как выяснилось, о применении каменноугольной смолы для предохранения шпал для рельсовых путей от гниения Тревитику было известно. Её кое-где применяли. Но широкого распространения эта технология не получила. В первую очередь потому, что применяли её весьма примитивно — просто-напросто обмазывая шпалу со всех сторон простенькой кистью из мочала. При такой обработке образовавшаяся на поверхности тоненькая защитная плёнка повреждалась уже на этапе монтажа пути со всеми вытекающими последствиями. Так что при подобной технологии шпала сгнивала лишь немного медленнее, чем, будучи вообще ничем необработанной. Вследствие чего там, где требовалась долгая работа или условия были сложными, просто использовали более качественную древесину — дуб, бук, граб. Ага — для шпал! Даниил, когда услышал об этом — чуть не подавился… А там, где это было некритично — тупо регулярно меняли шпальную обрешётку не заморачиваясь никакой пропиткой. Данька же сразу оборудовал нормальный в его представлении участок пропитки. С постом подготовки и автоклавами. Конечно, технология вакуумирования пока была за пределами его возможностей, но обеспечить давление в автоклавах хотя бы в пять атмосфер уже было вполне возможно. А это позволяло пропитать заготовку консервационным раствором (у бывшего майора пока язык не поворачивался назвать его креозотом) на глубину где-то 2–3 миллиметра. Увы, не пять, как оно требовалось по ГОСТу, но и это было неплохо. При такой глубине пропитки случайная царапина уже не станет причиной преждевременного выхода шпалы из строя.

Вследствие всего этого вся его жизнь этим летом состояла из сплошного метания между трассой будущей железной дороги, Сусарами, Питером и, даже Кронштадтом. Потому что пригляд за тем, как идут дела у Тревитика, был делом не менее важным, чем всё остальное. Нет, никаких новых идей он ему более не подкидывал — того, что уже рассказал, хватало, но пускать на самотёк процесс их воплощения было нельзя. Уж больно увлекающейся натурой был англичанин. Вполне мог сотворить что-то непотребное… например, в состоянии увлечённости забубенив рабочее давление котла на одну-две атмосферы выше, чем способны выдержать нынешние заклёпки.

Так что, заскочив по пути на стройку в Сусары, Данька отправился в сторону будущей «отправной станции Гатчинской железной дороги», в которой размещался, так сказать, штаб строительства. Но, по пути застрял у строящегося моста через обводной канал. Здесь как раз устанавливали временные опоры под пролёт, причём «рабсилы» для этого явно не хватало. Ну, он и помог…

Тревитика в штабе не оказалось. Как выяснилось, последние два дня он здесь не появлялся — похоже безвылазно торчал на заводе. Всё над паровозом новой конструкции работает, похоже… Дабы потрафить заказчику, он решил назвать его «Tsar». Судя по чертежам, которые видел Даниил, машина действительно должна была обогнать своё время. Насколько бывший майор помнил рассказы Усмана, первым паровозом с трубчатым котлом была стефенсоновская «Ракета», которую тот построил аж в 1829 году, a «Tsar» был оборудован именно им. Плюс он был двухцилиндровым и с горизонтальным расположением цилиндров в передней части конструкции. И имел формулу 0-3-0 с двумя ведущими осями. То есть нагрузка на ось у него составляла меньше четырёх тонн… Зато на только что законченную пристань как раз сейчас выгружали очередную партию рельс, пришедших с Урала. Так что Даниил, услышав эту новость, тут же подорвался и рванул к пристани.

Рельсы были вполне неплохие. Во всяком случае, первые партии были намного хуже. Такие, что в будущем такие рельсы ни один ОТК не пропустил бы — геометрия плавает, концы неровные, отверстия в оконечностях для крепления соединительных накладок даже на взгляд неодинаковые… Так что пришлось их доделывать уже на месте. Но справились. Скорости и нагрузки на этой дороге будут небольшие — так что выдержат. Всё равно других нет. Англичане пока ещё исключительно чугунные рельсы льют. А те ещё хуже… Так, а где балласт? Пара куч со щебнем — это курам на смех. Хм-м… значит, будет возможность потренировать бригаду укладчиков. Тем более, что в качестве её планируется использовать учеников железнодорожного училища. Вот такая у них планируется практика. Не только лишь их, конечно. Рельс — штука тяжёлая. Даже этот, облегчённый, длиной двадцать футов, то есть почти на четверть короче, чем по ГОСТу, весит почти полторы сотни килограмм. Минимум вшестером ворочать надо. И не с мальчишескими силами…

Он уже собирался ехать дальше, в порт, а затем в Кронштадт, как вдруг со стороны Семёновского моста послышался дробный грохот подков, а затем на мосту показалась мчащаяся галопом кавалькада всадников. И, спустя две минуты, Даньку уже обнимал буквально слетевший с коня Николай.

— Так и знал, что тебя здесь застану. Тоже не удержался, когда услышал, что очередная партия рельсов пришла?

— Кто б мне ещё об этом сказал, — усмехнулся Даниил. — Случайно получилось. Я смотрел, как идут дела на мосту через Обводной канал — это ж самое сложное сооружение на участке до Царского села. Мост через Кузьминку намного уже. Ну и, по пути, решил доехать глянуть на станцию. И только тут узнал про рельсы.

— Ну и как тебе? — поинтересовался Николай. — Я, кстати, написал насчёт второго рельсокатального стана…

— Рельсы-то? Пойдёт. Но косяков ещё много.

— А что не так-то? — нахмурился Николай.

— Ну, вот смотри, — Даниил подвёл его поближе. — Вот здесь, видишь, геометрия головки снова поплыла. Если такой рельс установить на повороте — есть опасность схода. А вот тут концы неровные. При прохождении колёс будет дрязг. Вот здесь дырки для крепления накладок пробиты на разном расстоянии друг от друга и от конца рельса… Я планировал, что дырки в накладках мы будем пробивать прямо на заводе, а тут получается, что, как минимум часть, придётся бить по месту. То есть выделять мастера, ставить кузню, обеспечивать её инструментами и углём. Конечно, расход небольшой, но незапланированный. А дорога и так в копеечку выходит. Его Превосходительство господин Гурьев^[33] и так в нашу сторону желчью исходит, а если мы ещё и за смету сильно вылезем… А делов-то всего — сделать шаблон и бить дырки по нему, а не на глазок, как здесь сделали, — он вздохнул. — И ведь писал я уже обо всём!

Николай стиснул зубы и пошёл пятнами.

— Ну, теперь я им отпишу-у-у…

— Ладно-ладно — не кипятись. Это всегда так бывает, когда что-то новое делать начинают. В процессе поправим… Ты только рельсы посмотреть приехал?

— Не только. Думал вдоль дороги проехаться, глянуть как там что. Ну и к тебе в Сусары завернуть.

— Я в Сусарах дай бог пару дней в неделю появляюсь, а всё остальное время тоже в разъездах. Сейчас вот в Кронштадт собираюсь. Посмотреть, как там у Тревитика дела…

— Тогда и я с тобой! — тут же вскинулся Николай. — На паровом катере поедем. Пакетбот дюже долго идёт…

— Кстати, ты знаешь, что на тебя жалобу написали? — поинтересовался Николай, когда они доехали до причала у Зимнего и перебрались на паровой катер.

— Кто?

— Да чинуши какие-то флотские. Мол, ты на свои шпалы корабельные рощи флотского резерва сводишь.

— Я?! — изумился Даниил. — Да у меня половина шпал из ели. Когда пилят — такая вонь стоит… А те что из сосны — из дальних от воды боров. Их к реке или каналу хрен доставишь! Какой это флотский резерв?

— Ну, так ты сам говорил — прогресс неостановим, — рассмеялся Николай. — Вот и эти — смекнули, что железная дорога рядом проходить будет, и часть лесов перевели во флотский резерв. Всё честь по чести: появилась возможность транспортировки — появилась возможность забрать эти леса и боры в резерв…

— Ну, во-первых, эта возможность ещё не появилась, — сумрачно, пробурчал Даниил, — и с такими чинушами и не появится. Как они представляют себе постройку дороги без шпал? Так что тут мимо… А, во-вторых…

— Да не парься, — усмехнулся Николай, слегка подначив Даньку его же словечком. Это вам не «вокзал», оно тут же в оборот пошло… После чего продолжил в том же духе: — Я всё разрулил!

У Ричарда всё было в ажуре. Паровоз уже обретал очертания. И они были весьма необычными. Во-первых — у него была будка. Да-да, нынешние паровозы не были оборудованы никакой крышей над головой для механика и кочегара. Более того, во многих из них вообще не имелось места для экипажа. Тыльная часть паровозов обрывалась топкой. И всё. Даже какой-то небольшой площадки при ней не было. Кочегар и механик размещались на небольшой прицепной площадке с запасом дров — этаком прототендере, с которого они и управляли паровозом. Запаса воды не предусматривалось вовсе. Что заправили в паровоз — с тем и ехали. Причём, некоторые элементы управления размещались сбоку или, спереди паровоза, так что чтобы их применить, механику требовалось соскочить с тендера и, забежав сбоку или перед паровозом, дёрнуть рычаг и открыть клапан… Во-вторых, он имел «метельник» — то есть отвал впереди. Даниил объяснил его необходимость англичанину тем, что в России частые и обильные снегопады. В Англии в начале XIX века зимы тоже были гораздо холоднее и снежнее, нежели в будущем, но настолько снежными они, всё-таки, не были, в чём Тревитик уже успел убедиться на своём собственном опыте. Так что это усовершенствование он принял спокойно. А вот конусообразную трубу с искроуловителем он не принял. Сказал, что это излишне и бесполезно поскольку усложняет и удорожает конструкцию.

Завидев Николая и Даниила, англичанин, над чем-то увлечённо трудившийся у горна, скинул фартук и рукавицы и быстро подскочил к ним.

— Рад вас видеть, Ваше Высочество. Пришли полюбоваться на моего «Tsar»?

— Ну, так это само впечатляющее зрелище во всём Санкт-Петербурге, — поощряюще улыбнулся Николай. А Данилка довольно кивнул. Молодец, князь — моя школа. Нахер великосветский снобизм — доброе слово и кошке приятно, а уж людям… Тревитик же аж покраснел от удовольствия. И, похоже, тут же решил, так сказать, «поделиться поощрением». Потому что повернулся к Данилке и произнёс:

— Даниил, вы были абсолютно правы, когда настаивали на ширине колеи в 4 фута и 81/2 дюйма. В более узкий габарит два цилиндра не вмещается… Да, и эта ваша рабочая одежда — очень удобна. Действительно ничего не цепляет, и окалина не прожигает. Могу я попросить вас доставить на завод двадцать комплектов?

— Без проблем.

— Большое спасибо, — величественно кивнул англичанин, после чего вновь повернулся к Николаю. — Ваше Высочество, хочу показать вам…

Вечером, когда они уже плыли на катере обратно в Петербург, Николай внезапно спросил:

— А какой мощности у вас планируется машина?

— Лошадей шестьдесят-семьдесят, — отозвался бывший майор. — А может и чуть больше. А что?

— Да тут есть один шотландец, который пароход строит. У него свой завод на Матисовом острове… Обещает по осени уже запустить. Так вот его паровая машина будет всего где-то в шесть или семь лошадиных сил.

— О, как! — удивился Даниил. Он и не знал, что в эти времена в России кто-то строил пароходы. Пусть даже и иностранцы. Тот же паровой катер, на котором они добрались до Кронштадта, был английской постройки.

— Он и в строительство железной дороги сильно влезть хотел, как про неё услышал. У него действительно хорошо оборудованный завод, и он пытался получить подряд на конструкции для мостов через Обводной канал и Ижору. Но уж больно цену заломил. Вот они с Тревитиком и не договорились. Но я сейчас подумал — может всё-таки получится вам наладить с ним сотрудничество? Ему для его пароходов точно более мощные машины не помешают.

— Если Ричард с ним посрался — точно не договоримся. Он жутко самолюбивый. Ну, ты и сам знаешь… Но пароходы мы сможем и сами строить. Попозже. Когда с паровозами справимся. Так что ты проследи, чтобы ему монополию не отдали, лады?

— Хорошо…

Остаток лета прошёл всё в тех же трудах и заботах. До конца навигации с Урала доставили только пятьдесят пять тысяч пудов рельс, причём их качество к сентябрю существенно возросло. Но пути удалось проложить только до Лиговского канала, мост на котором был ещё не закончен. В отличие от того, что на Обводном. Подвела не до конца продуманная логистика. Рельсы-то до места монтажа доставлялись от пристани рядом с будущей конечной станцией на первой изготовленной на заводе платформе, в которую впрягли пару лошадей… как и балластную засыпку, а вот транспортировка шпал создала проблему. Как их доставлять от склада в Сусарах к месту укладки — Данька не продумал. Нет, после того, как пути дойдут до Сусар — всё было понятно. На тех же платформах. Но сейчас приходилось возить их телегами по насыпи. У той-то все подъёмы и спуски были сглажены, так что пяток шпал крестьянская лошадка по такой «дороге» вполне тянула…

Ну а в начале ноября в дверь к Даньке постучались очень необычные гости.

Когда Прошка отворил дверь, в комнату, пригнувшись, вошёл дюжий мужик на вид не менее пятидесяти лет от роду и мальчишка лет двенадцати-тринадцати.

— Здравствуйте, ваша милость, — смущённо мня в руках картуз поклонился мужик. — Мы это… приехали узнать, нужно ли чего ещё поправить… ну с рельсами. Али ещё с чем.

— Вы — это кто? — не понял Даниил.

— Так Черепановы мы. С Урала…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Ах, принцесса удивительно красива! — растроганно произнёс Тревитик и, не удержавшись, вытер уголок глаза кружевным платком. Даниил молча кивнул. Вокруг ревела восторженная толпа. Ну как вокруг… в основном за ограждением. Те, кто столпился на перроне, вели себя заметно более сдержанно. Хотя глаза большинства присутствующих тоже горели, а веера взволнованных дам, казались крыльями огромной стаи птиц, которая готовилась разом взлететь в небесную синеву… Паровоз, блестя ярко начищенными медными деталями, медленно подтянул «свадебный состав» к перрону и замер, выпустив клубы белого пара. Оркестр грянул… бывший майор удивлённо выкатил глаза — убей бог это был «Марш Преображенского полка»! Он не раз маршировал под него на строевых смотрах. Да уж — не знал, что он уже написан. Но выбор для свадьбы как-то… Короткая дверца головного вагона с кузовом «ландо», изготовленного специально для этой церемонии и богато украшенного букетами цветов, лентами, бантами и всем таким прочим, распахнулась, после чего подошедший быстрым шагом Николай, стоявший во главе встречающих, подал руку невесте, помогая ей сойти на перрон. Раскрасневшаяся невеста вцепилась в руку жениха и обдала его жарким взглядом сияющих глаз. Только он! Только этот русский богатырь и князь-инженер мог придумать подобное! Теперь об её свадьбе будут говорить минимум полгода! Да что там говорить — вся европейская пресса будет обсуждать и смаковать подробности столь неожиданной церемонии. Шутка ли — невеста с родителями, а также самые именитые гости прибыли в Санкт-Петербург на специальном «свадебном поезде», которому это название подходило как никогда ранее. Да и состав гостей оказался весьма представительным. Кроме короля Пруссии, прибывшего, дабы лично сопроводить свою старшую из дочерей к алтарю, на церемонию изволили прибыть короли Баварии и Саксонии, брат Людовика XVIII и, как его называли во Франции, «настоящий король» граф д'Артуа, фактический правитель Австрии и главный «переустроитель» Европы после наполеоновский войн, а также любовник вдовы Багратиона, князь Меттерних и личный представитель короля Британии герцог Веллингтон. Прибытие последнего было связано с некоторыми неприятностями. Нет, не у Даниила. Для него, скорее, все окончилось как раз приятностями… Просто до англичан каким-то боком дошли слухи, что английского дворянина (ну его же во дворянство возвёл лично Веллингтон) русского происхождения подвергли порке на конюшне. После чего они через посла весьма раздражённо поинтересовались у русских, насколько эти слухи являются правдой…

«Приятности» же Даньки заключались в том, что по итогам всех состоявшихся разбирательств ему пожаловали поместье в полторы тысячи десятин с тремя деревеньками, в которых обитало две сотни душ крепостных. Причём пожалованные земли вплотную примыкали и к строящейся железной дороге, и к так же всё ещё строящемуся вагоностроительному заводу. Так что, ежели он запланирует дальнейшее расширение завода — вопрос с землёй для этого был практически решён.

Но пока даже уже имеющаяся территория была освоена не полностью… Он, было, собрался сразу, с налёта, дать крестьянам вольную, но поговорив с управляющим, решил покамест ничего не трогать. Опять же исходя из мудрости будущего: «Работает — не трогай». Тем более, что заниматься этим вопросом серьёзно — вдумчиво, не торопясь, у него в ближайшие пару лет точно не получится. А по-другому заниматься этим не стоит. Ибо вполне может быть, что ставшие свободными люди… просто вымрут от голода. Ну вот такая ситуация сложилась в «дарованных» ему трёх деревеньках. Так что он решил ничего не менять, пока не закончится строительство дороги и у него не станет побольше времени… Единственное — на прошлый 1816 год он освободил всех от оброка. Уж больно год был плохой — холодный, промозглый, то есть с урожаем было совсем швах. Впрочем, для стройки это оказалось даже хорошо. Крестьяне из окрестных деревень валом повалили наниматься в работники, причём готовы были делать это буквально за гроши. Так что удалось даже немного сэкономить… Нет, не так — немножко снизить перерасход средств. Об экономии тут и речи не шло.

Как бы там ни было, поскольку у него появилась своя земля — у Даньки тут же появился зудёж в руках насчёт собственного дома, который он собирался обустроить по последнему слову науки и техники… Причём не нынешней, а той, из будущего. Всё ж таки свой собственный дом в посёлке он во многом обустраивал своими руками. А то, что не своими — потом своими руками поддерживал в исправном состоянии и регулярно ремонтировал. Но пока времени на это не было. Совсем. Несмотря на то, что дорогу к Царскому селу они дотянули ещё к маю месяцу, а до Павловска — вот только что, до Гатчины им было ещё пахать и пахать. К концу года, дай бог, до моста через Ижору дотянут. Так что полностью дорога будет готова только через пару лет. А уж сколько будут достраивать всю сопутствующую инфраструктуру… Хотя участок до Царского села был уже, практически, закончен в полном объёме. То есть здесь всё было уже построено. Ну, почти… Вокзал в Петербурге, который здесь пока именовался «отправной станцией», станция в Шушарах, в самом Царском селе, разъезды, ветка до строящегося вагоностроительного завода, будки путевых обходчиков, морг… всё было уже закончено постройкой. Лишь на паре объектов ещё шла финишная отделка второстепенных помещений. Причём, Данька предложил Николаю оформить всё это в «русском стиле». А когда тот, не поняв, попросил уточнить — нарисовал ему московский Исторический музей. Ну как помнил… То есть начертил. Не смотря на все уроки рисования, именно рисовал он не очень. А вот чертёж в трёх проекциях смог забацать весьма близко к оригиналу. Ну, ему так показалось… Николай подумал-подумал, да и согласился. А что, по нынешним временам вполне себе — ново, свежо, молодёжно!

И вообще прошедшие полтора года были весьма плодотворными. Железнодорожное училище обзавелось весьма именитым преподавателем. И это были не Черепановы… которые, как выяснилось, были не братьями, а отцом и сыном. Так что «паровоз братьев Черепановых», соответственно, оказался построен совсем не братьями. Ну если они и были теми самыми строителями первого русского паровоза… Впрочем, шансов на то, что в это время где-то на Урале имеются какие-нибудь другие Черепановы, обладающие нужным для постройки паровоза уровнем знаний и компетенций, а также схожими возможностями по доступу к требуемым для этого дела ресурсам — был исчезающе мал.

Новым преподавателем стала другая легенда — Кулибин, прослышавший о таком чуде как железная дорога в своей нижегородской глубинке и не поленившийся написать Даньке личное письмо. Дедушка он был уже довольно старенький, но, судя по письму, весьма живенький. Так что бывший майор тут же пригласил его в Сусары, пообещав всё рассказать и показать, а взамен попросив принять должность преподавателя, пообещав не сильно обременять его обязанностями. Ему показалось полезным заиметь в истории первого не только в России, но и в мире железнодорожного училища подобного преподавателя. Для пущего авторитета. Недаром же на Руси всех рукастых мужиков издавна именовали «Кулибиными». Дедушка действительно оказался весьма шустрым и не бесполезным. Потому как по прибытии мгновенно впрягся в процесс обучения без какой-либо скидки на возраст и сопутствующие ему болезни, мгновенно став любимцем всех учеников. И, кроме того, за прошедшее время сумел наладить работу училищных мастерских на куда более высоком уровне, а также, пользуясь своими старыми связями, изрядно их расширить и пополнить оборудованием.

Черепановы же, которых в Питер отправил управляющий заводами Демидовых, сильно струхнувший после получения письма от Николая, дабы они там, на месте, разобрались со всеми «косяками», пробыли в гостях у бывшего трубочиста более полугода, двинувшись обратно к себе на Урал только в мае нынешнего, 1817-го. Старший — Ефим, был весьма основательным мужчиной, а его руки оказались готовым измерительным инструментом. Пользуясь только ладонью и рукой в целом, он весьма точно определял длину, толщину и высоту практически любого элемента конструкции с погрешностью максимум в четверть «линии». То есть менее миллиметра… Разобравшись с претензиями к рельсам, они тут же принялись дотошно вникать во все другие детали железнодорожного строительства. Так, паровоз «Tsar» они с сыном облазили вдоль и поперёк. Более того — они поучаствовали в сборке второго и третьего экземпляров, заодно предложив несколько усовершенствований, парочку из которых Тревитик даже принял. Кроме того, они с сыном также поработали на прокладке рельсового пути, после чего заявились к Даниилу и буквально вывернули его наизнанку своими вопросами. Потом пришла очередь мостов. Причём, в строительстве тех, что тянули через Кузьминку и через Ижору они так же умудрились поучаствовать лично. Ну, а затем досконально разобрались с вагонами. Но на этом дело не ограничилось — они, всё так же степенно и по-уральски основательно совали свои носы всюду, куда могли дотянуться. Так, они детально разобрались с его печью — ну так-то не его, а Подгородникова, но в этом времени её первым построил именно он… с окном со второй рамой, рамочным ульем, который оказался единственной «инновацией» которую бывший майор внедрил на «своих» землях, изрядно подивившись тому, что тот здесь пока не изобретён, и с тем слабым подобием «кульмана», который он сделал для себя, чтобы было легче работать с чертежами. А также изучили весь процесс валяния валенок. Кроме того, после того как они прокатились на «Елизавете», колёсном пароходе конструкции Берда, построенным им на базе тихвинской барки и пущенном в эксплуатацию в ноябре 1815 года до Кронштадта и обратно, они заявились на его завод и так же облазили его весь. Отчего едва не случился скандал… Плюс у Даниила с ними были долгие беседы длинными зимними вечерами. Разговор вёл, в основном Ефим, Мирон же залезал на печку и лежал там, блестя любопытными глазёнками и внимательно слушая, о чём говорит отец со столичным «барином». В том, что внимательно — Даниил имел не раз возможность убедиться.

Перед отъездом Ефим торжественно попрощался с бывший майором, поблагодарив «барина» за всё то внимание, которое он им уделил, и пригласил приезжать к ним на Урал, пообещав, что встретят его «по-царски». Данька отшутился стандартным в будущем:

— Спасибо, но лучше уж вы к нам…

Даньке в том «свадебном поезде» места не нашлось. Как, впрочем, и в том, что прибыл по рельсам. Хотя Николай пытался его туда впихнуть… но не сложилось. Больше потому, что Даниил сам придержал его за штаны. Ну, совсем ведь не повод для конфронтации. Он на этом поезде уже накатался прям всласть. Не на свадебном, конечно, а на том, что послужил ему основой. Потому как до того, как сажать в него столь высокопоставленных пассажиров надо было всё проверить, провести испытания, обучить персонал — от машиниста с кочегаром и кондукторов до путевых обходчиков и работников водонапорной башни… Так что последний месяц перед свадьбой Даниил спал по четыре часа в сутки и мотался по всей дороге, инспектируя всё и вся и залезая буквально в каждую дыру. Не дай бог, в чём-то опозоримся — скандалу будет…

Зато приглашение на торжественный обед у него было. Причём, за него даже не пришлось никому сражаться. Потому что видеть Даниила на этом обеде подле себя захотел лично Веллингтон. Так что, скорее всего, и место за столом у бывшего дворцового трубочиста будет не совсем уж на задворках… Впрочем, он себя не переоценивал. Явно же «шкандаль» с поркой англичане использовали для того, чтобы выбить у Александра I какие-то преференции, а вовсе не из чувства справедливости или оскорбления собственного достоинства… впрочем, Веллингтон мог и лично оскорбиться. Насколько Даниил смог его понять за те пару с небольшим месяцев, которые они с Николаем обретались при его штабе перед Ватерлоо, сэр Артур Уэлсли в душе был романтиком. И вполне потакал себе… если это не противоречило его прагматическим задачам. Впрочем, романтизм был пока в моде. Ну, а потакание себе со стороны высшей аристократии «в моде» было всегда… У бывшего майора даже зародилось впечатление, что свадьба Николая вышла столь представительной именно потому, что всем этим королям, герцогам и курфюрстам с графьями очень сильно захотелось немного «попотакать себе» и ознакомиться с новым «Чудом света» — первой в мире публичной пассажирской железной дорогой на паровой тяге. Такие интриги за места в остальных вагонах «свадебного поезда» разворачивались, такие страсти бушевали — именитые иностранные гости чуть ли не на дуэли друг друга вызывали по этому делу… А всё потому, что в Европе пока с железными дорогами всё было не очень хорошо. Из тех стран, которые по уровню своего промышленного и технологического развития, а также имеющимся финансам могли себе это позволить, дороги строились пока что лишь в Великобритании. Да и там почти исключительно как заводские и рудничные. Во Франции с деньгами было совсем плохо, хотя после возвращения из этой поездки графа д'Артуа может чего и наскребут. В Австрии… просто не видят в ней необходимости. Меттерних — жёсткий консерватор, так что он, скорее всего, воспринимает эту дорогу как дико дорогую и пафосную игрушку, не имеющую никакого реального смысла. Типа её построили специально под свадьбу, чтобы поразить гостей. Он уже нечто подобное ляпнул в узком кругу. Николай, которому об этом доложили, Даньке сам об этом рассказал… С Пруссией же и остальными германскими княжествами другая засада — лобби речных перевозчиков, которое костьми ложится, стараясь не допустить даже мысли о строительстве подобных дорог, видя в них своих конкурентов. Правильно в общем видит, но этим они отбрасывают назад развитие своей страны. Ну да кто такой Даниил чтобы беспокоиться о Германии… Так что Россия реально стала первой и, если брать только континентальную Европу, единственной, в которой начали строиться общедоступные железные дороги. Вот только уж больно дорогой она получилась. И это было не очень хорошо. Потому что, когда они с Николаем посидели и, пока предварительно, подбили бабки, стало понятно, что никакой другой дороги в ближайшие лет десять в России не появится. На неё просто нет денег. И на чём тогда Даниилу зарабатывать? Нет, заказа на вагоны его строящемуся заводу хватит ещё на пару лет, а вот что потом? Вагоностроительный завод в стране, у которой имеется только одна железная дорога длиной в полсотни вёрст никому не нужен. И с этим нужно было срочно что-то делать…

— А как там продвигается ваш проект парового крана? — поинтересовался Тревитик, когда они неторопливо двинулись в сторону Зимнего дворца. Торжественный обед должен был состояться именно там. Несмотря на то, что вокруг «оконечной станции железнодорожного пути» сегодня собрались все извозчики Петербурга — добраться до него каким-то иным образом, нежели пешим порядком было невозможно. Все пролётки уже расхватали. Ну, так и людей-то здесь собралось тысяч под пятьдесят минимум! И у большей части собственных выездов не имелось.

Англичанин тоже был приглашён на торжественный обед — он ведь как бы был главным строителем «свадебного подарка» Великому князю Николаю Павловичу. Хотя самой дорогой Ричард занимался по минимуму, приняв хоть какое-то участие в строительстве только первых двух вёрст пути, после чего скинул всё на Даньку, занявшись практически исключительно созданием паровозов. Но официально главой строительства и всего «предприятия» в целом был именно он.

— М-м-м… идёт потихоньку, но для моих целей он, как бы получается излишне мощным. Ну, если использовать котёл вашего паровоза, — бывший майор лучше всех в этом времени понимая все выгоды стандартизации, решил делать новые образцы промышленной техники на базе уже отработанного котла провоза Тревитика. Ну, в базе. Число и расположение цилиндров, а также размеры самого котла и объём топки, в принципе, можно было варьировать, но собирать всё планировалось из уже освоенных и, считай, стандартных элементов. И хотя выигрыш по цене получался не настолько большим, как при конвейерном производстве, потому как практически все детали — от заклёпки и болта и до жаровых труб здесь всё равно изготавливались вручную, но вот по качеству он должен был стать весьма значительным. Одно дело, когда каждая деталь это, считай, созданный вручную шедевр, а другое — когда эти детали делают люди, сосредоточенные на изготовлении именно их, причём массово, привычно, набив руку и основательно разобравшись с тем, где чаще всего случается брак.

— А что ещё вы планируете сконструировать на основе моего котла?

— Да я пока больше не думал. Тут бы дорогу хотя бы закончить…

— Это — да, — вздохнул Тревитик, и они некоторое время двигались молча.

Впрочем, о том, что он не думал о новых конструкциях, Данька соврал. Думал. Потому как, если с железными дорогами замаячила засада — надо было понять, на чём ещё можно зарабатывать. И, в связи с этим у него уже появились некоторые мысли. Во-первых — землечерпалки. В настоящий момент главными торговыми и логистическими путями Российской империи являлись реки. Впрочем, не только Российской… Недаром речные перевозчики в Германии оказались способны блокировать строительство железных дорог — они так же держали в своих руках большую часть перевозок Германии. Сходным образом дело обстояло и во Франции, и в Нидерландах, и во множестве других развитых стран. Развивая торговые пути, эти страны в первую очередь строили каналы, а не дороги… Причём, с появлением железных дорог этот процесс не остановится. Достаточно вспомнить те же Панамский, Беломорско-Балтийский, Среднегерманский или Волго-Донской каналы — их ведь строили уже в XX веке, когда железные дороги находились на пике своего развития. А если припомнить нереализованные проекты от поворота сибирских рек и до канала из Каспийского моря через весь Иран до Персидского залива — так вообще дух захватывает! Далее — углубление фарватеров и портов. Старые русла ведь частенько заиливаются или заносятся песком. Так что по всем меркам землечерпалки — очень перспективный товар… Одна беда — бывший майор напрочь не знал, как построить эту самую землечерпалку. Ну не встречались они ему близко на жизненном пути. Причём, даже те, которые он видел хотя бы издалека — были почти исключительно гидромеханическими, то есть землесосными. И их конструкция для него была ещё большим туманом, чем обычные черпаковые. Так что её конструкцию ещё предстояло разработать и испытать… Во-вторых — экскаватор. Когда-нибудь железные дороги ведь всё равно начнут строить, не так ли? И вот тогда экскаватор точно пригодиться. В-третьих — паровой копёр. Когда строили мосты — бывший майор насмотрелся на то, как забивали сваи. Процесс можно было охарактеризовать двумя словами — мучительное извращение. В-четвёртых — машины для пароходов. Сами суда он строить не собирался — для этого специалисты в России имелись, а вот машины для них — почему бы и нет. С Бердом Ричард действительно напрочь разосрался, но неужели они не найдут ещё какого-нибудь партнёра? Тем более, что паровая машина Берда по сравнению с тем, что построил Тревитик, была жутким, махровым примитивом с КПД в жалкие даже не проценты, а их доли. Так-то КПД паровоза не выходит за 10 %, чаще всего, вообще не поднимаясь выше 6–8 %, но то, что сделал Берг… Впрочем, в прошлой истории он даже с такой чудовищной конструкцией вполне себе мог в Питере процветать. Потому что его примитивные машины имели главный выигрыш — они уже были в наличии. Но здесь вам не там. Здесь и сейчас в России уже имеются куда более продвинутые конструкции… Ну и, в-пятых, по очереди, но не по важности — паровые машины для механического привода станков и насосов на заводах и фабриках. В настоящий момент все виды станков по обработке что дерева, что камня, что металла, а так же насосы, воздуходувки и всё остальное подобное, могли похвастаться только двумя видами приводов: на основе физической силы — чаще всего человеческой, когда люди либо крутили ручку, либо нажимали на педаль ножного привода, но иногда для этого использовали животных — лошадей или быков… либо на основе водяного колеса. И наиболее продвинутые и крупные предприятия использовали именно последний. Вследствие чего у них было два ограничения. Во-первых, производства приходилось размещать рядом с источниками этой самой водяной силы, то есть возле рек и ручьёв, чаще всего ещё и строя на них запруды и плотины. И, во-вторых, зимой они работать не могли. Потому что вода как в средней полосе России, так и на Урале превращалась в лёд… Нет, совсем уж работа заводов и фабрик в зимнее время не останавливалась. На крупных предприятиях всегда есть чем заняться — заготовка угля, ремонт домен и плавильных печей, а также насосов, станков, изготовление запаса израсходованных за время интенсивной работы резцов и иного инструмента… но с выпуском основной продукции на предприятиях, использовавших водяной привод, в зимнее время были большие трудности. А, как вы знаете, зима для России — самое протяжённое время года. И вот тут паровая машина, способная работать вне зависимости от сезона, могла дать водяному приводу сто очков вперёд и всё равно выиграть.

У подъезда Зимнего дворца их остановил караул, потребовав предъявить приглашения. После чего до самого зала, в котором был накрыт торжественный обед, их более никто не проверял. Чем бывший майор даже умилился. Какое наивное время… В зал уже запускали, но виновников торжества — молодой четы с родственниками пока ещё не было. Как и самых именитых гостей, в числе которых, несомненно, был и герцог Веллингтон. Так что распорядитель аж завис на минуту, глядя то на приглашение Даниила, то на стол, на котором ему полагалось место, то на самого бывшего трубочиста. Как-то у него не сходилось в голове вот это, в весьма скромном сюртуке с минимум украшений (а, точнее, с их абсолютным отсутствием — даже мелкого перстенька не было) и стол, за которым должны были размещаться самые именитые гости. Несмотря на всю его «богатую» фамилию… Так что, в конце концов, распорядитель даже подозвал кого-то дворцовых слуг, и, отойдя в сторону, начал у него что-то выспрашивать, тыкая пальцем в бывшего трубочиста. Но тот Даньку сразу узнал и что-то быстро прошептал тому на ухо. После чего все вопросы снялись… ну почти. Потому что Тревитик так же был крайне удивлён выделенным Даниилу местом. Удивлён и явно расстроен. Данька успел поймать его завистливый взгляд…

Молодую чету, появившуюся в зале после венчания, встретили бурными аплодисментами. Взгляды новоиспечённого мужа, которые он бросал на свою юную супругу был преисполнены нежности, ну а ответные взгляды юной супруги горели восторгом и любовью. Ну, ещё бы, несмотря на все слухи о богатстве русских императоров — такой свадьбы она не ожидала!

Герцог Веллингтон был как обычно монументален. Данька даже слегка оробел, когда тот подошёл к столу и, скупо кивнув, опустился на соседний стул. Да и поздоровался он с бывшим трубочистом поначалу весьма сухо. Так что Даниил уже начал прикидывать как бы ему побыстрее сорваться с этого мероприятия… Но, когда они «уговорили» первый бокальчик вина… которое бывшему майору не слишком понравилось — он всю жизнь предпочитал либо водочку, либо наливочки на собственноручно выгнанном самогоне, англичанин немного расслабился и вполне себе благосклонно перекинулся с Данькой несколькими фразами. А когда число бокалов превысило три, и вообще развернулся к нему, окидывая своего визави этаким отеческим взглядом.

— Daniel, — начал он на английском, — я рад, что у вас всё устроилось… Мне рассказали, что вы приняли значительное участие в строительстве этой удивительной железной дороги.

— Мм-м-м… не такое уж и значительное, — вежливо отозвался Данька, прикидывая, кто и что мог рассказать англичанину. И что можно и, главное, стоит рассказывать ему самому, — Я просто следовал указаниям господина инженера Тревитика.

— А вот он мне рассказывал, что постройка самой дороги — в основном ваша заслуга. Он же был, по большей части, занят строительством паровоза.

Бывший майор мгновенно напрягся. «Он мне рассказывал» означало, что Веллингтон лично беседовал с Тревитиком. Но тот ни словом об этом не обмолвился. Почему? И чем закончился разговор? Оценил ли Веллингтон открывающиеся перспективы и решил ли обратить своё высокое внимание на соплеменника-неудачника… который в «дикой» России внезапно показал себя талантливым инженером и блестящим организатором, благодаря которому эта варварская страна сумела обскакать «светоч прогресса» — Великобританию как минимум на одном направлении? И если оценил — что он ему предложил? И чем это грозит самому Даниилу? Ну и России…

— Это не совсем так, Ваше Сиятельство — первые несколько вёрст мы строили вместе. Господин инженер меня учил. И только после того, как дорога была построена до Литовского канала, и господин Тревитик убедился, что я осознал все допущенные мной ошибки и более не буду их допускать — он позволил мне работать самостоятельно… — это было не совсем так, а, вернее, совсем не так — ошибки и ляпы чаще допускал именно Тревитик, но зачем это было знать Веллингтону? Тем более, что сам Тревитик ему точно об этом не рассказал. Слишком самолюбив, — Но и далее он регулярно меня контролировал и заставлять исправлять то, что я сделал неправильно.

Веллингтон задумчиво кивнул.

— А ещё он мне рассказал, что ты дал несколько весьма ценных советов по поводу конструкции паровоза.

Данька едва ли не со скрипом заставил себя хоть немного покраснеть. После чего продолжил крайне смущённым тоном:

— Я очень благодарен господину инженеру за столь высокую оценку моих весьма скромных усилий. Хотя я сам бы их настолько высоко не оценивал. Если уж по правде… то тот же Ефим Черепанов куда более ценные советы дал.

— Yefim Cherepanov? — чуть коверкая удивлённо произнёс Веллингтон.

— Ну да — крепостной мастер с уральских заводов, на которых нам рельсы ката… лили, — с лёту поправился Даниил. О том, что рельсы на уральских заводах уже не лили из чугуна, как во всех остальных странах, а катали из пудлингового железа здесь пока ещё не было широко известно. И Даниил желал, чтобы это оставалось так как можно дольше… Хотя если Веллингтон пообещал Тревитику покровительство и решение вопроса с кредиторами в обмен на возвращение в Англию — эта тайна останется тайной не слишком долго. Уж отличить чугун от железа англичанин был вполне способен, так что в этом случае речь могла идти только о технологии рельсопрокатки. Но и её сохранить в тайне сколь-нибудь надолго было проблематично — прокат и станки для его производства известны в Европе со времён Леонардо да Винчи.

— Крепостной? — слегка удивился английский герцог, а затем кивнул и о чём-то задумался. После чего до конца обеда Даньку уже не беспокоил. А бывший майор едва досидел до этого самого конца. Чёрт! Если над Тревитиком более не будет висеть «дамоклов меч» заключения в долговую тюрьму, что при покровительстве Веллингтона практически неизбежно, он вполне может в ближайшее время вернуться обратно… со всем тем пулом технических знаний и умений, которые приобрёл здесь. И мгновенно стать для Даниила самым главным конкурентом! К тому же у него уже есть опыт патентования паровоза — да он первый в мире, кто это сделал… и если он запатентует «Tsar», обойти некоторые технические решения, использованные в нём, при нынешнем уровне развития технологий будет о-о-очень проблематично. Особенно в России.

Так что Данька едва досидел до конца обеда… Слава Богу Артур Уэлсли лично ему никаких предложений так и не сделал — похоже решил, что этот молодой бывший лакей Великого Князя на самом деле ничего особенного из себя не представляет, и все слова Тревитика о нём были всего лишь данью уважения в сторону его прошлого хозяина — Николая. Так что едва присутствующие начали подниматься из-за стола и выдвигаться кто в залу для танцев, а кто в курительную комнату — бывший трубочист подорвался и побежал искать «счастливого новобрачного». Потому что без него сделать хоть что-то не представлялось возможным…

Новобрачного он нашёл. Но когда попытался ему рассказать о появившихся проблемах и своих опасениях — был мгновенно послан. Не до тебя сейчас… Более того, Николай был изумлён, что «в такой день» тот пристал к нему с какими-то «бредовыми задумками». После чего Даниила едва ли не за шиворот выволокли за, так сказать, «линию оцепления», состоящую из куда более родовитых аристократов и чуть ли не дали пинка под зад. Мол знай свой место, холоп… Так что Зимний он покидал в раздрае.

Но зато пока добирался до вокза… то есть «отправной станции», успел немного успокоиться. И решить, что ничего катастрофического пока не случилось. Здесь ведь не XX и уж тем более не XXI век с их мгновенной связью и скоростными передвижениями. Здесь даже до Москвы ехать дни и дни. А уж до остальных столиц… Так что день-два ничего не решат… наверное. А вот мысли насчёт того, что делать, дабы не влететь на непременные суды с англичанами, как в России, так и по всей Европе — немного оформились. Но даже с ними следовало сначала переспать, после чего ещё раз всё обдумать на свежую голову.

До Сусар он добрался на паровозе. Таковых на дороге имелось уже три. Причём два из них в настоящий момент находились здесь, на «отправной станции» в Питере. Ну, на случай какой-то поломки на локомотиве, тянущем «свадебный поезд». И ещё три строились. Данька на сегодняшнем мероприятии подстраховывался как мог… Вот на «резервном» он и отправился.

Дома всё было в порядке. Народ, которому по случаю свадьбы Николая, как главного «покровителя» всего дела, был представлен выходной, гулял, отмечая знаменательное событие. И только Карл, по своему обыкновению, торчал в химической лаборатории. Потому как её окна были освещены ярким светом керосиновых ламп… нет, не «Летучих мышей», хотя их они так же начали понемногу производить. Пока исключительно для собственных нужд. Но ставить обычные керосиновые лампы в лабораторию, в которой вовсю шли эксперименты с инициирующим составом для капсюлей и попытки получить красный фосфор для производства привычных спичек, Даньке показалось опасным. Так что он, с помощью парочки особенно смышлёных пацанов из числа учащихся железнодорожного училища, разобрал ту самую «безопасную рудничную лампу», которую подарил Николаю Стефенсон и, повозившись недели три — сделал на его основе нечто вроде «Света шахтёра», которых во времена своей молодости в Ворошиловграде повидал достаточно. И, даже, ковырялся в сломанных. Их в их шахтёрском крае немало валялось по сараям… В основном пришлось повозиться с горелкой, потому как лампа Стефенсона была масляной. Внешне же главное отличие было в том, что для лаборатории лампы были сделаны без подвеса. Ну а заводские цеха и мастерская по производству валенок стояли тёмными.

Следующий день прошёл более-менее спокойно, а вот ещё через день на станцию Сусары прибыл Великий князь Михаил, который вызвал Даниила к себе.

— Ну, рассказывай, баламут, — добродушно начал он, привычно облапив бывшего слугу брата и наперсника по детским шалостям, едва тот вошёл в кабинет начальника станции, в котором Великий князь и расположился, — чего у тебя произошло? Чем ты там брату попытался в день его свадьбы голову заморочить…

Данька вздохнул.

— Прошу прощения, Ваше Высочес…

— Так, с этим — прекращай. Мы с тобой тут один на один, — он покосился на притулившегося в уголочке Сашу Пушкина, — ну, почти… но он — свой. Так что без величаний давай.

Ну, Даниил и рассказал…

— И что, по-твоему, стоит делать? — несколько недоумённо спросил Михаил. Даже Николай, который лично посетил не одну верфь, завод или контору во время своих путешествий, как по Великобритании, так и после возвращения — по России, не очень-то разбирался в перипетиях патентного законодательства, Михаил же после того своего всплеска интереса — быстро остыл и вообще задвинул идею с изучением патентного права в дальний угол. Так что ему беспокойство Даниила было совершенно непонятно.

— Ну, смотри — новых железных дорог пока в стране строиться не будет, так?

— Ну-у-у… так. Скорее всего, — он покосился на сидящего в углу Пушкина, — Хотя, насколько я знаю, Николай Никитич… ну, Демидов, договорился с Николаем — после того как всё закончится обсудить насчёт дороги у себя на Урале. Уж не знаю, куда и откуда… но вчера точно был такой разговор. Из-за него, кстати, Николай и вспомнил, что ты к нему в день свадьбы из-за чего-то там прицепился. И попросил меня съездить к тебе и уточнить.

— Вот как? Это хорошо, — обрадовался бывший майор, — Но Демидов же, вроде как, безвылазно живёт в Италии?

Михаил хохотнул.

— Ну, на свадьбу даже короли и курфюрсты приехали, оставив свои государства на министров, а уж наши-то…

— Понятно… но всё равно нам нужны и другие рынки. И в первую очередь — заграничные. Ну чтобы за то время пока у нас снова не начнут строиться железные дороги — этот наш завод не умер. А лучше, чтобы ещё и развился. Дабы, когда дороги опять начнут строиться — мы могли строить их куда быстрее. Потому как пятьдесят вёрст за три года — курам на смех… Но, чтобы торговать нашей продукцией на заграничных рынках нам нужно, чтобы всё, что мы здесь напридумывали и будем производить, никто не мог бы оспорить и через суд запретить нам это продавать. А то ещё и какой-нибудь штраф на нас наложить в пользу того, кто будет считаться изобретателем и обладателем патента.

— Но паровоз-то ведь действительно сам Тревитик придумал.

— Да ни разу не сам! — взвился Даниил, — Жаротрубный котёл — моя идея, насчёт будки — я тоже подсказал, форма рельса — опять я… да там половина всей конструкции моя! А если дорогу взять, так не меньше четырёх пятых… Да и не собирается никто его без ничего оставлять. Он тоже должен быть в патент вписан — с этим сомнений нет. И пусть даже его фамилия первой стоять будет… Так что, если действительно уедет в Англию — пусть строит свои паровозы сколько захочет. Главное, чтобы никто нам самим палки в колёса вставлять не смог…

С Михаилом они проговорили почти полтора часа, и по итогу было решено, что уже завтра в Сусары прибудет специалист по привилеям, как здесь сейчас именовались патенты, под руководством которого Данька оформит несколько заявок, которыми этот специалист займётся в Петербурге. Кроме того, он сделает ещё несколько экземпляров подобных заявок на немецком, английском и французском языках, которые будут с фельдъегерями разосланы по русским посольствам при дворах самых значимых европейских домов, со строгим наказом запустить процесс регистрации патентных заявок уже в этих странах… Михаил пообещал лично взять процесс регистрации под контроль и постоянно теребить обоих братьев — и Николая, и, даже, императора насчёт того, что это надо сделать как можно быстрее…

Короче, когда Даниил вышел на перрон, провожая Михаила — он чувствовал себя намного спокойнее. Конечно, никаких гарантий в том, что предпринятые усилия принесут нужные результаты — не было. Но как бы там дальше дело не повернулось — он успокаивал себя мыслью, что по этой проблеме он сделал всё, что мог.

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Карл, опять?!

Руководитель химической лаборатории «Павловского механического завода», как ныне называли «Павловские механические мастерские», смущенно покосился на Даниила и вздохнул. Данька же в ответ неодобрительно покачал головой. Ну что за привычка — пробовать на вкус любую химическую дрянь. Он тут, значит, изгаляется — вытяжки делает, лабораторные шкафы с фильтром, взрывобезопасными лампами лабораторию оснащает — а его главный химик ничтоже сумняшеся всякую дрянь в рот тянет. Сдохнет же придурок! И дело не в том, что сейчас любой более-менее толковый химик — жуткий дефицит… уж одного-то нашли бы. Просто жалко дурака. Потому что Карл Клаус — не только толковый химик и прирождённый экспериментатор, но и очень неплохой человек. Даром что остзеец…

— Ладно, что там по спичкам?

— Вот, — Клаус вытащил из кармана рабочего комбинезона почти привычный коробок, отличающийся от тех, которые помнил бывший майор, только размерами — во-первых, в этом было не около полусотни спичек, а полная сотня, плюс каждая отдельная спичка была раза в два толще и, соответственно, длиннее привычной ему. Потому что лущильный станок мог производить шпон, который потом и распускался на спички, только такой толщины.

— Ты что, его лично в кармане, что ли таскал? — изумился Даниил.

— Вы же сами, Ваша милость, говорили, что до начала массового производства следует стараться сохранять состав и ключевые технологии втайне. А лучше всего это делается в том случае, когда круг посвящённых максимально ограничен. Поэтому я решил этот этап испытаний провести лично. Тем более, что особенной опасности для меня с новым составом головки не было, — спокойно ответил Клаус.

Данька покачал головой…

Дело в том, что большой проблемой первых образцов «фосфорных спичек», с которыми они начали экспериментировать, была очень большая чувствительность головки к трению, отчего они загорались даже прямо в коробке. Когда тёрлись головками друг от друга от тряски. Происходило это потому, что в этих самых первых образцах использовался белый фосфор. Просто потому, что никакого другого на тот момент не было. Так что Волкову с Клаусом пришлось изрядно помучиться, прежде чем они научились делать из обычного белого фосфора тот самый неведомый «красный», который требовал от них их работодатель. Эксперименты заняли полтора года, прежде чем, при очередном из них — с нагреванием белого фосфора в атмосфере углекислого газа, удалось получить то, что требовалось. Ещё год потребовался для отработки технологий массового получения данного вещества, а также доведения до ума конструкции машины для нанесения химического состава на деревянную палочку… и ожидания, пока будет изобретён лущильный станок. Что и произошло в этом году. Причём, к удивлению бывшего майора, уверенного, что в текущем времени все технологические изобретения, не связанные с ним самим и его заводом, делаются где-то на Западе, случилось это в Российской империи… Нет, утверждать что ничего подобного ранее где-то изобретено не было, он бы не взялся — может что-то и было, но все усилия торговых агентов по поиску любого образца рабочего лущильного станка, предпринятые ими как минимум в девяти странах — Великобритании, Франции, Австрии, Италии, Пруссии, Баварии, Вюртемберге, Швейцарии и Швеции никаких результатов не принесли. Нужного ему станка никто не выпускал… Поэтому, как только из Вольного экономического общества пришло письмо, в котором сообщалось, что в Ревеле широкой общественности был представлен образец станка, похожий на то, что он так долго искал — Даниил подорвался и рванул в Ревель.

Переговоры с изобретателем станка — профессором Фишером, прошли весьма непросто. Фишер, отчего-то, решил, что Даниил собирается украсть или просто отжать его изобретение. Ну, чтобы зарабатывать на нём многие тысячи рублей. Но бывшему майору после весьма серьёзных усилий удалось-таки убедить его в том, что ему на хрен не нужен такой геморрой. Так что они договорились о том, что Данька заберёт первый образец этого станка, сразу оплатив не только его, но и производство ещё трёх таковых. И если станки покажут себя нормально — заказ может быть расширен ещё на десять. Потому что со спичками он собирался повторить вариант, который у них получился с металлическими писчими перьями, с коими удалось не только стать на какое-то время монополистом на рынке, за это время выжав с него максимум дохода, но и затем за счёт завоёванного на начальном этапе авторитета, а так же максимально низкой себестоимости товара — удержать за собой максимальный для одного производителя объём рынка. Так что, несмотря на то, что металлические перья уже производились в шести странах Европы, продукция «Павловских механических мастерских»… то есть теперь уже «Павловских механических заводов» занимала не менее четвёртой части суммарного европейского рынка. А в России так и две трети оного… И со спичками он планировал провернуть то же самое. Но для этого требовались две вещи — максимальные объёмы и максимальная механизация производства. Именно поэтому он так и зациклился на идее непременно заполучить лущильный станок, а не ограничиться ручным лущением, как сейчас делали все.

Так вот, с того момента, когда они экспериментировали ещё с белым фосфором, у них сложился некий «регламент испытаний», включивший в себя непременное ношение коробка со спичками в кармане, на предмет того не случится ли внезапное возгорание. С белым фосфором такое происходило сплошь и рядом… А вот с красным практически не случалось. Но всё равно — не лично же начальнику химической лаборатории это проверять?

— Карл, у тебя трое подчинённых — все отобраны, проверены и с ними заключены контракты с такими штрафами за излишнюю болтовню, что они не то что никогда не расплатятся, а вообще вынуждены будут почку продать, если чего разболтают… почему ты их не используешь? Тем более, что они и так в курсе и рецептуры всех составов, и всех технологий их производства и нанесения.

Клаус удивлённо посмотрел на бывшего майора.

— А-а-а… зачем им почку продавать? И кто её купит?

Данька досадливо сморщился. Блин, опять вырвалось… Вообще, после того как он покинул ближайшее окружение Великих князей — он стал куда меньше следить за своим языком. А зря. С этими словечками из будущего спалиться проще простого.

— Да не важно — ты на вопрос ответь!

Клаус насупился и отвернулся. Для него всё было абсолютно понятно: эксперимент имел некую потенциальную опасность — значит, проводить его следует на себе. Бывший майор вздохнул. Ну, вот что за люди…

— Ладно — проехали. Что там по промышленной установке по получению керосина?

— Доделываем, — спокойно ответил Клаус. Выражение «ладно — проехали» он уже знал, — Если никаких сбоев не произойдёт — в марте запустим.

Первая в России промышленная нефтеперегонная установка была построена в новом «заводском кластере», который Даниил разворачивал в устье реки Мга, в тридцати пяти верстах от Сусар. То есть ещё до невских порогов. Сначала там сделали небольшой порт, до которого «кинули» тридцати пяти верстную ветку железной дороги, на которую почти «в ноль» ушла вся прибыль от заводов и гатчинской железной дороги за полтора года. Потом там был построен первый в мире цилиндрический железный резервуар для хранения нефти, объёмом около семисот пудов — потому как, не смотря на все заключенные договора, поставки нефти пока были крайне нерегулярны. После чего там же начался монтаж разработанной в лаборатории ректификационной колонны «по патенту французских инженеров Адама, Берара и Перье». Увы, патент пришлось покупать. После того, как удалось оформить патенты на паровоз и элементы железной дороги в большинстве европейских стран — столь явно пренебрегать европейским патентным правом было просто невыгодно… Из более-менее крупных, патенты не получились сделать только в Англии и Османской империи, а во всех остальных, пусть со скрипом и треском, но всё получилось. Даже в Швейцарии, хотя Николай с Михаилом и ворчали, что это только лишние расходы. Мол, лучше бы на эти деньги ещё чего построил… Они вообще к заводским делам проявляли регулярный интерес. Не глубокий, нет… но завод посещали регулярно и с удовольствием слушали подробные объяснения рабочих, мастеров и самого Даниила.

Вообще-то у него с Великими князьями за последние годы сложились весьма странные отношения. С одной стороны, они практически не вмешивались в оперативное управление их столь разросшимся совместным «акционерным предприятием», неизменно одобряя все его решения… а, чаще всего, даже и не ведая о них и отмахиваясь, когда он пытался им про это рассказывать. То есть доверие к нему было, вроде как, весьма велико. А с другой — явно от него отдалились… Впрочем по-другому, наверное, и быть не могло. Слишком большая разница в статусе. Это в детстве и отрочестве не слишком обращаешь внимание на статус того, с кем играешь и шалишь, а когда дети взрослеют — общественные нормы тут же вылезают на свет. Тут, скорее, стоило удивляться тому сколь долго их «приятельствование» продлилось… Впрочем, не факт, что оно окончательно закончилось. Во всяком случае, что Николай, что Михаил, при встрече продолжали общаться с Даниилом почти как раньше. Особенно наедине. Да и это самое «отдаление», вроде как, имело под собой и иные, причём достаточно веские основание. В конце концов, тот же Михаил почти сразу после свадьбы брата уехал в своё «учебное путешествие», из которого вернулся только этим летом. А у Николая вообще ребёнок родился. Сын! Первенец… И на доверии это «отдаление» пока тоже никак не сказалось. Наоборот, именно благодаря ему Даниилу и удалось: как построить новый порт в устье Мги, так и проложить до него ту самую ветку, а также развернуть строительство нефтеперерабатывающей установки… да много чего ещё сделать.

Впрочем, нельзя сказать, что доверие было только лишь следствием некой старой привычки. В конце концов, завод действительно показывал хорошие результаты — за прошедшие два с небольшим года было изготовлено восемь паровозов и порядка ста пятидесяти вагонов разного назначения.

К удивлению Даниила, Гатчинская железная дорога оказалась весьма популярной. Так что число пар поездов в сутки довольно быстро возросло с первоначальных двух сначала до четырёх, а сейчас уже и до семи. Причём три из них были исключительно товарными. Вследствие чего ежедневно в работе были задействованы не менее восьми паровозов. Ещё один стоял на дежурстве, а последние два в этот день проходили обслуживание. Увы, современные локомотивы требовали практически ежедневного обслуживания, чуть ли ни еженедельного мелкого и регулярного среднего ремонта… То есть дорога оказалась загружена практически до предела. Ну, учитывая её однопутность и весьма невысокие скоростные показатели паровозов. Увы, обещанного Николаю «часа до Павловска» с учётом всех остановок достичь так и не удалось — поезд разгонялся максимум до двадцати верст в час, то есть, с учётом десятиминутных остановок в Сусарах и Царском селе, на дорогу до Павловска уходило полтора часа. Но по местным меркам даже такая, ограниченная скорость была сродни телепортации… И это не только позволило уже через полгода работы выйти на безубыточность, но и, к настоящему моменту, вообще превратило дорогу в весьма прибыльное предприятие. Ну, с учётом того, что сама дорога была «подарком» на свадьбу Николая, то есть строилась за государственный счёт… Впрочем, когда Данька всё посчитал, выяснилось, что даже если бы это было не так — дорога бы всё равно окупилась. Причём, даже с нынешними ценами на билет. Лет за восемь. А если их немного поднять (что сделать было вполне возможно, потому как билеты, как правило, распродавались в ноль, и лишь в очень отдельные дни «всего лишь» на девяносто процентов, а это явственно показывало, что потенциал повышения цены есть и немалый), то и того меньше.

Кроме того, на заводе за это время было построено семь судовых паровых машин. В основном для завода Берга. После того как Тревитик покинул Петербург — бывшему майору удалось-таки наладить отношения с энергичным шотландцем, хотя это и потребовало определённых усилий. А уж каких усилий стоило доказать, что их машины лучше тех, которые производит сам Берг…

А вот с Ричардом они расстались плохо. Узнав о патентах, англичанин устроил настоящую истерику, заявляя, что его «ограбили». Мол, он лично и единолично построил паровоз, а ему в «сопатентники» впихнули непонятно кого, сделав всего лишь «одним из». Причём, английский посланник в Санкт-Петербурге — сэр Уильям Шоу Кэткарт, 1-й граф Кэткарт его в этом всецело поддерживал, дойдя с жалобами до самого императора. Чем Александр I был сильно недоволен. Так что в тот момент, несмотря на всю поддержку Николая и Михаила, всё буквально зависло на волоске. Император вполне мог решить, что хорошие отношения с британцами ему куда важнее какого-то там мутного заводика… Однако, бывший майор решил идти до конца и в декабре 1817 подготовил в Сусарах вероятно первую Российской империи настоящую, по всем правилам и канонам, «презентацию», собрав представительный «конклав» из инженеров и пригласив прессу и просто именитых гостей как из числа местных аристократов, купцов и промышленников, так и иностранцев.

Официально это должна была быть презентация новой продукции завода — созданные на базе парового котла паровоза судовой паровой двигатель, паровой кран, паровой копёр, паровой привод для станков и землечерпалку. Тревитик, естественно, был тоже приглашён. И приехал. Причём, с порога принялся максимально демонстрировать своё недовольство… Но его ждал сюрприз. Потому что началась презентация с того, что в цех, в котором она проходила, вручную закатили паровоз с частично снятой обшивкой котла и с раскрашенными в разные цвета частями, после чего Даниил, пригласив англичанина подойти поближе, начал задавать ему вопросы насчёт того, кто придумал вот эту деталь, которая раскрашена в жёлтый цвет, а вот эту — синюю, а вот это приспособление? Тревитик краснел, бледнел, бурчал что-то непонятное, а бывший майор спокойным голосом рассказывал, что вот эти вот, раскрашенные жёлтым — все без исключения его предложения, эти — мастера Кронштадтского завода Еремея Погудина, эти — мастера Нижне-Турьинского завода Ефима Черепанова… И что они все очень благодарны инженеру Тревитику за тот вклад, который внёс он сам, отчего его фамилия во всех патентах и стоит на первом месте, но посмотрите сами — здесь в разные цвета раскрашено более половины паровоза. А то, что не раскрашено, по большей части уже известно и использовалось в ранее построенных конструкциях, первой из которых, кстати, была конструкция французского инженера Николя Куньо, которую он создал ещё в 1769 году. В ней уже был использован и котел, и топка, и цилиндр…

Короче, Тревитик выскочил из цеха как ошпаренный, даже не став смотреть на основную «презентацию», но зато на следующий день во всех газетах Петербурга вышли обширные репортажи, в которых, естественно, центральное место занимала не сама презентация, а её скандальное начало. И существенная часть из них была быстро перепечатана множеством европейских газет. После чего все «бурления» вокруг ситуации «с английским инженером, обманутым коварными русскими» быстро сошли на нет… А у «Павловских механических заводов» появились новые заказчики. Как отечественные, так и иностранные. Всё-таки кое-какая информация о новой продукции заводов в этих репортажах имелась. И среди прочитавших их нашлись люди, которые ею заинтересовались.

Землечерпалок пока удалось изготовить всего две, причём, одна из них пока так и не была продана. Но только лишь потому, что активно использовалась самим Даниилом. Именно благодаря ей в устье Мги удалось построить тот самый порт с парой причалов… Товаром же, наиболее сильно заинтересовавшим заграничного потребителя, к удивлению Даниила, стали паровой кран и паровой копёр. Они расходились буквально, как горячие пирожки… если такое можно было сказать о конструкции весом далеко за тонну. То есть за ними реально стояла очередь из иностранных покупателей.

А вот фабричный привод пока сделали только один. И исключительно для собственных нужд.

Сейчас, кроме кранов и паровых копров завод был занят исполнением большого заказа для Демидовых.

Та встреча Демидова с Николаем, о которой ему рассказал Михаил на третий день после свадьбы Николая, привела к тому, что у Даньки отобрали почти половину выпускников железнодорожного училища, которые отправились на Урал, в помощь отцу и сыну Черепановым, затеявшим большое железнодорожное строительство. Нет, не публичной железной дороги по типу Гатчинской, или там, Уральской горно-заводской железной дороги, ставшей первой железной дорогой на Урале в истории бывшего майора… здесь всё было куда приземлённее. Железнодорожные пути строили от рудников, шахт и мест лесозаготовок к заводам и фабрикам, что, впрочем, было не так и сложно. Рельсовые пути там, по большей части, существовали уже давно. Только деревянные. И на гужевой тяге… Впрочем, одно другому не мешало. Так что сейчас ветка от Нижнего Тагила протянулась уже до основанной около пятнадцати лет назад на полпути до Верхнесалдинского завода деревеньки Никольское. А к осени будущего года должны были дотянуть и до самой Верхней Салды. Но на этом дело явно не ограничится. Черепанов-старший писал, что уже идёт трассировка пути для веток на Невьянск и Кушву, но когда начнётся само строительство — пока сказать трудно. Нет ни денег, ни людей… Как бы там ни было — Демидовы заказали двадцать паровозов и почти две сотни грузовых вагонов и открытых платформ. А вот пассажирских пока только десяток. Больше им было не нужно… Этого заказа заводу должно было хватить лет на пять. Ну, с учётом того, что заказы на паровые копры и краны также продолжать поступать бесперебойно. А вот дальше надо будет думать, чем занимать людей.

Что же касается железнодорожного училища, слава богу, забрали самых великовозрастных. Более молодые пока продолжали учёбу. Но Даниил решил летом, от греха подальше, наиболее толковых отправить учиться в Европу. По три человека — в Швецию, в Упсалу, во Францию, в Германию и пятеро в Великобританию. А, точнее, в Шотландию. В Эдинбург. Кроме обучения в университетах по нескольким направлениям — математике, химии, физике, оптике и медицине они все должны были ознакомиться с обустройством заводского дела в тех странах, в которых они обучались, для чего все получили рекомендательные письма от ректора Эдинбургского университета и от Великого герцога Тосканского, с которым на короткой ноге был Николай Никитич Демидов… и как раз стараниями которого Даниил и лишился своих подготовленных кадров. Так что бывший трубочист сумел выбить у него подобную, так сказать, компенсацю…

Что касается другой продукции заводов, с перьями, как уже упоминалось, всё было хорошо. Более того — предлагаемый ассортимент изрядно расширился. Кроме писчих «разного виду», как было написано в рекламной брошюрке, начали выпускать ещё десяток видов плакатных и рейсфедеры. Причём, на этом расширение ассортимента не остановилось. В настоящий момент готовились к производству первые русские «готовальные наборы», а также бытовые измерительные приборы типа линеек, угольников и транспортиров. Причём в двух вариантах — металлическом и деревянном. Плюс вовсю шла работа над таким тонким измерительным инструментом как штангенциркуль. Уж им-то бывший майор, освоивший этот инструмент ещё в железнодорожном техникуме, за свою жизнь пользовался довольно много. Не столько, конечно, сколько какой-нибудь заводской рабочий, но на порядки больше среднего обывателя… Хотя о массовом производстве такого инструмента пока не могло идти и речи. Просто в данный момент в мире не имелось станков с требуемым классом точности. Так что в работе пока были исключительно экспериментальные образцы, изготавливаемые исключительно вручную и с индивидуальной подгонкой каждой детали. Но если бы не личное участие Кулибина, даже этого бы не получилось. Дед реально имел золотые руки и очень-очень-очень светлую голову.

Ну, и с производством керосиновых ламп дело так же потихоньку налаживалось. Пока сосредоточились на производстве только самых дорогих вариантов, потому как до ввода в действие ректификационной колонны на новом заводе в устье Мги керосин производился только на, по существу, кустарно-лабораторной установке, представлявшей из себя этакую помесь между привычным европейским (или, если уж быть исторически точным — арабским) аламбиком, самогонным аппаратом и «чеченским самоваром» в объёме всего около пятнадцати вёдер в день. Причём пять вёдер бывший майор оставлял для заводских и собственных нужд…

Ну да — собственных. В этом году он построил-таки себе дом. Двухэтажный деревянный особняк в русском, так сказать, «теремном» стиле. Довольно большой — более пятисот «квадратов». И это если считать без подвала, в котором был расположен обширный погреб с ледником и топочная с водяным котлом и небольшим паровым насосом, и без мансарды, на которой были оборудованы три комнаты для слуг и два кустарно сделанных бойлера с горячей водой для отопления и душа. Впрочем, такие площади получились только потому, что когда Данька предоставил проект собственного дома на рассмотрение «совета акционеров», поскольку собирался задействовать в строительстве мощности завода плюс, типа, «взять кредит» из оборотных средств, потому что свою долю прибыли он так же неизменно пускал на развитие, как и доли обоих «старших партнёров» — Николай затребовал в нём по комнате себе и в тот момент находившемуся в таком же, как и у него «учебном путешествии», Михаилу. Ну, они же тоже собираются регулярно посещать «свой завод» — а где останавливаться? И что, что от завода до Петербурга или Царского села максимум полтора часа езды? А если общение затянется? То-то и оно… То есть сначала разговор вообще шёл о целом блоке апартаментов, но бывший майор взвился и заявил, что он в «помеси музея с дворцом жить не будет». Так что Николай с Михаилом милостиво согласились считать будущую Данькину «избушку» этаким «охотничьим домиком» или, даже, вообще «шалашом на пленэре» и ограничиться одной комнатой на каждого. Небольшой. Метров по сорок. Зато при каждой из этих комнат предусматривалось оборудование туалетной комнаты, в которой имелся унитаз, биде, раковина со сливом и, вершина сантехнического искусства бывшего майора — душевая кабина! Плюс водяное отопление… Надо ли говорить, что первая же ночёвка Великих князей, совмещённая с празднованием новоселья, которое он устроил для своих высокопоставленных покровителей… а, может, всё ещё и немножко приятелей, почти сразу по возвращении Михаила из путешествия — привела их в полный восторг. Причём настолько, что оба немедленно затребовали оборудовать всё точно так же и у них во дворцах… Даниил насилу отговорился большой загруженностью. Но явно ненадолго. Так что впереди явственно замаячила ещё и пара цехов по производству сантехнического и отопительного оборудования. Ну, ясно же, что парой Великих князей дело не обойдётся… Что его, откровенно, пугало. Он и так уже загружен — дальше некуда, ну куда ещё-то? Но с другой стороны — сам же Николаю на мозги капал по поводу необходимости промышленного развития России, так вот тебе, пожалуйста, ещё одно направление, которое если его не застолбить — точно уйдёт под иностранцев. И будут русские денежки опять привычно течь за границу, развивая чужую, а не свою промышленность.

«Увеселительная железная дорога» после пуска Гатчинской резко просела по доходам. Ну, ещё бы — ведь в Питере появилась настоящая и куда боле продвинутая. Но Данька уговорил Николая, за которым она «числилась», не бросить её, а демонтировать и перевезли в Москву. Железным дорогам требовалась реклама, и «увеселительная железная дорога» была вполне способна её обеспечить… К удивлению обоих — этот переезд оказался вполне в тему и с коммерческой точки зрения. На волне интереса к железной дороге, вызванного валом газетных публикаций о свадьбе Великого князя Николая Павловича, во время которой железная дорога, несомненно, оказалось одним из основных «гвоздей программы», в среде московской публики возник ажиотажный интерес к сему «чуду вонючему». Так что уже за первые два месяца работы в старой столице «увеселительная железная дорога» не только окупила свой переезд, но и заработала достаточно денег на своё функционирование в течение всего следующего года. После чего её ждал переезд в Нижний Новгород, а потом и в Казань. Затем «в очереди» стояли Киев, Минск, Варшава и Рига. Причём, если в относительные небольшие в настоящий момент города типа Нижнего, Казани и Минска дорога должна была быть отправлена за, так сказать, свой счёт и именно в рекламных целях, потому что именно эти направления Данька планировал развивать первыми (ну после Москвы, естественно), то в Киев, Варшаву и Ригу — уже за счёт местного купечества, которое скинулось и прислало к Николаю представителей, с просьбой открыть у них «диковину», приезд который они готовы оплатить. Чему Даниил был очень рад — а ну как они и на настоящие дороги смогут деньги собрать?

С «химическими» делами Данька закончил только когда уже стемнело. Потому как одной лабораторией эти дела не ограничилось. Ещё была небольшая мастерская по производству капсюлей, под которые он переделал как все закупленные им в Англии винтовки Бейкера, так и их с Николаем седельные пистолеты. Кстати, на них он тоже оформил патент. И уже успел продать его Сестрорецкому оружейному заводу. Ну, то есть, военному ведомству, которое, потом и передало его в Сестрорецк. В первую очередь потому, что знакомые кирасиры, видевшие эти пистоли в деле, замучили его просьбами продать их им. Причём, число претендентов уже с первой недели превысило число доступных для продажи экземпляров минимум на порядок… Судя по тому, что он слышал — поставлять эти пистолеты в войска за государственный счёт не планировалось, но, видимо, кавалергарды достали не только его, вследствие чего в войсках было разрешено приобретать сии пистолеты за собственный счёт. Вот для того, чтобы удовлетворить образовавшийся спрос, видимо и было организовано производство в Сестрорецке.

Сами капсюли, в принципе, уже давно были известны и, даже, в некоторых странах защищены патентами, но в боевом оружии практически не использовались. Дорого. Для любого нынешнего государства, дорого. Даже для той же Британии… Но вот так — за свой счёт, кое-что получилось. Так что здесь Россия, неожиданно для себя, снова оказалась впереди планеты всей.

Впрочем, продажи капсюльных пистолетов пока были весьма небольшими. Насколько было известно Даниилу, за первый год производства удалось изготовить всего около двух сотен экземпляров, а продать — чуть больше ста шестидесяти. Но спрос потихоньку рос.

Если честно — более лезть в оружейное дело бывший майор не хотел. Он и тогда всем этим занялся почти исключительно для того, чтобы заработать авторитет в глазах мальчишек, буквально повёрнутых на военном деле… ну и плюс впереди была война с Наполеоном, так что хотелось как-то, пусть в малом, помочь своим, ну и, на всякий случай, заиметь хотя бы в своих руках что-то поубойнее «петровской фузеи» или местного штуцера, пулю в который надо было загонять молотком. Но с Наполеоном, слава Богу, разобрались и уж точно не хуже, чем в той, другой истории, так что ничем военным Даниил более заниматься не собирался.

Напоследок Данька заехал на участок пропитки шпал, расположенный на отшибе. Уж больно процесс вонючий получился. Ну, когда участок работал… Сейчас-то он делал это от случая к случаю, потому что после той ветки до порта в устье Мги железнодорожные пути более не строились. Но всё равно Даниил время от времени приказывал его запускать. В первую очередь для того, чтобы персонал не терял квалификацию и были основания выплачивать им заработную плату. Да и запас шпал не помешает. Потому что была идея сделать себе ещё и морской порт. Причём расположить его приблизительно в тех местах, где он находился в XXI веке. Сейчас это место было пустынным, голым и никому не интересным, потому как находилось в паре-тройке вёрст от городских окраин… А то с отгрузкой продукции иностранцам заказчикам был тот ещё геморрой! Сначала её по железнодорожной ветке везли в тот самый новый небольшой порт в устье Мги, там перегружали на баржи или речные барки и везли уже в морской порт Санкт-Петербурга, который в настоящий момент располагался в самом центре Питера, практически под окнами Зимнего дворца — на стрелке Васильевского острова. И уже там разгружали в арендованный за немалую денежку склад, в котором копёр или кран дожидались перегрузки на морское судно.

Технических препятствий к реализации этой идеи не было. Ну, учитывая наличие парового копра́, крана и землечерпалки. А если туда ещё пробросить ветку железной дороги, соединив её с той, что вела до причалов в устье Мги — вообще должна была получиться конфетка! Причём интересная довольно многим. Ну, учитывая, что по этой новой объединённой ветке от устья Мги и до нового порта они обходили невские пороги… Но пока эти планы были отложены в долгий ящик. Потому что ни времени, ни людей, ни финансов на это просто не было.

Когда слегка усовершенствованные розвальни с утеплённой сидушкой и раздвижным тентом, которые нынешний «управляющий Павловскими механическими заводами» приобрёл для ближних разъездов, въехали в заводской посёлок, на заводе как раз закончилась смена. Так что из проходной валом повалили мужики, которые, завидя «директорскую «Волгу», мощностью в одну лошадиную силу, дружно приняли на обочины и сорвали с головы шапки, согнувшись в поклоне. А как иначе-то — начальство едить!

— Тпру-у-у… — Данька натянул поводья, заметив в толпе знакомое лицо, — Маркел?

— Я, Ваша милость! — дюжий мужик в тёплом полушубке выступил вперед и снова поклонился.

— Новоселье справил? Как печь работает? — улыбнулся Даниил. Маркел был мастером участка сборки вагонов. Хорошим мастером. А по нынешним временам так и отличным: во-первых, грамотный. Читал, писал и, даже, уже в чертежах мал-мала начал разбираться. Во-вторых, строгий и аккуратный. И сам, и своим подчинённым спуску не давал. Вследствие чего он одним из первых на заводе был награждён… новым подворьем.

Несмотря на то, что Анисим родился и вырос в Ворошиловграде, всю сознательную жизнь бывший майор прожил в глухом лесном посёлке под Челябинском. И такая жизнь ему вполне нравилась. Хотя дети все поголовно у них с Марьяной стали городскими… Но до того времени, когда это станет, как говорили в будущем — определяющим трендом, было ещё лет сто пятьдесят. Сейчас в городе жил мизерный процент населения, большинство же рождалось, росло, создавало семью и обрастало хозяйством там же где жили их предки — родители, деды, прадеды… И жизненный уклад в семьях практически не менялся. Причём, даже заводские рабочие вели ту же самую крестьянскую жизнь, которую вели их предки. Потому как у подавляющего большинства имелось своё хозяйство с огородом, скотиной и всем таким прочим. Ну, за исключением совсем уж нищей швали, к которой относились презрительно. Вот те — да, ютились в рабочих казармах, снимали углы у вдов и стариков… и страстно мечтали вырваться оттуда и завести своё хозяйство. Так что заводские рабочие в это время что по менталитету, что по жизненному укладу являлись практически теми же самыми крестьянами, отличаясь от классических только тем, что вместо отработки барщины на поле барина отрабатывали, считай, ту же самую «барщину» у того же самого барина, но в цеху. И то, что им за это платили какие-то деньги, ничего, по большому счёту, не меняло. Да и платили, обычно, далеко не всем. Ну, за исключением «Павловских механических заводов»… Ну, а в свободное время они с удовольствием вкалывали на своём подворье, всю заработанную денежку вкладывая, опять же в него же. Именно в нём и была вся их жизнь, её смысл и успех. И бывший майор, разобравшись в ситуации, решил пока этот уклад не рушить. Зачем — если всё работает? К тому же наличие подворий напрочь снимало вопросы организации питания персонала… Нет, небольшую столовую, где за вполне скромную плату можно было весьма сытно покушать, он на заводе завёл. Но среди рабочих она особенной популярностью не пользовалась. Там ведь за обед надо было деньги платить!

Так вот, жизнь своим рабочим и мастерам он решил сильно не менять, а вот бытовые условия можно было и улучшить. Но не всем сразу — на это у него просто денег не было, он и на свой дом, считай, занял, а лучшим… Плюс такой подход должен был поднять мотивацию для остальных работать лучше. И Маркел был одним из первых, кому повезло… то есть, вернее, кто заслужил подобное везение.

Его новое подворье по меркам Даниила не представляло из себя ничего из ряда вон выходящего — если честно, сам проект бывший майор разработал на основе типового проекта жилого дома колхозника Белорусской ССР аж 1944 года. Когда он собирался строить свой собственный дом, то довольно неплохо изучил эту отпечатанную на жёлтой бумаге брошюру. Хотя свой дом у него вышел в разы больше и удобнее.

В основе лежала вполне привычная изба-пятистенка с сенями и тремя окнами по фасаду и типичной русской печью с лежанкой в качестве системы отопления… Но для нынешнего времени это был почти хайтек! И потому, что здесь предусматривалась печь с трубой, а девяносто процентов сегодняшних крестьянских изб топилось «по-чёрному», и потому, что здесь были запланированы полноценные окна со стёклами и двойными рамами — первой распашной, а второй, зимней — выставной, и потому, что в этом доме был предусмотрен «утеплённый» туалет. Не в самом доме, естественно, а на скотном дворе, поэтому и не «тёплый», а утеплённый. Но туалет! Да ещё и под крышей! Увы, в настоящее время крестьяне, извините за неаппетитные подробности, ссали либо с крыльца, либо вообще в ведро, которое потом просто выплескивалось из двери куда подальше. А про то, как они ходили «по большому» — лучше умолчим.

Короче, это было типичное подворье крепкого «середняка» начала XX века. Но сейчас-то на дворе шла ещё первая четверть XIX… Причём подворье было немного улучшенно. Потому что печь в этом доме Даниил выложил сам, лично. Подтянув в «ученики» парочку печников, которых ему отыскали в соседних деревнях. Ну, чтобы более печами не заморачиваться. Потому что, вроде как, уже не по чину… Ну да — ту самую печь Подгородникова, которую бывший майор считал вершиной развития русских печей. Нет, может, где были и лучше, но ему они как-то не попались… Печники, поначалу, к его «блажи» отнеслись снисходительно. Мол, чего этот молодой «барин» про печи знать может, чего они сами не знают, но когда разобрались… Короче — теперь печи в заводском посёлке они обязались класть его рабочим бесплатно. За науку. Но не более одной в месяц. Потому как на большее времени у них не хватит. Зарабатывать надоть…

— Греет «матушка», — ласково, с теплотой, будто речь шла о живом существе, произнёс Маркел. А затем снова низко поклонился. Не в пояс, а как это говориться «в пол».

— Спасибо, Ваша милость, уважили — так уважили. И ноги таперича не мерзнуть, и тепло в доме цельный день, и дров на неё уходить куда менее, — и стоявшие вокруг мужики загомонили. Кто согласно, кто восторженно… а кто и завистливо.

— Так по работе и честь, — усмехнулся бывший майор, — За Богом — молитва, за царём — служба, а за мной — работа никогда не пропадут. Ну — бывай… Но-о-о, родимая, — тряхнул он вожжами.

Дома его ждали гости. На коновязи у «терема» были привязаны две лошадки, а чуть дальше — у «барака-гостиницы» ещё два десятка. Данька слегка сморщился и вздохнул. Вот принесла нелёгкая… Он надеялся принять душ, поужинать и завалиться спать, но, видно, не судьба. Лошадей у «терема» он узнал — Мишкин ахалтекинец и конёк Саши Пушкина. С последним, кстати, нарисовалась проблема. Он же поэт, рифму на раз чувствует — вот и начал удивляться тому какие разные у Даниила стихи. Мол, в «Руслане и Людмиле» одна ритмика, в «Бородино» уже совершенно другая, а в песнях — третья. Ну и так далее… И очень это было ему удивительно. Мол, стихи одного автора очень друг на друга похожи — ритмикой, лексикой, любимыми и, соответственно, наиболее используемыми сочетаниям, а у Даниила всё разное. Необычно! А как оно может быть похожим, если изначально все те стихи, что бывший майор за свои выдаёт — разные люди писали? Вот и попробуйте это Пушкину объяснить… Так что Данька, от греха подальше, практически полностью перестал выдавать новые стихи и песни. Потому что — ну его нахрен!

Распаренный Михаил, встретил его в гостиной с чашкой кофе. Ну да — Данька обучил Прошку готовить «капучино». Правильно готовить… И, кстати, не его одного. Ещё когда Даниил находился в опале, к нему прислали парнишку с запиской, в которой ему было велено обучить его готовить тот самый кофе. Бывший трубочист противиться не стал — а смысл? Но Николай с Михаилом по-прежнему считали, что «настоящий капучино» можно выпить только у Даниила. Даже если он уже делает его не сам. Хотя им-то как раз бывший трубочист чаще всего заваривал его именно сам. Ну, по старой памяти.

— И где ты так долго катаешься? У гостей уже желудок к позвоночнику прилип, а хозяина всё нет и нет.

— Прошка! — рявкнул Данька, расстёгивая китель… ну да, он сшил себе нормальный китель от ПШ. Почти такой же, в котором проходил всю свою сознательную жизнь. Даже с погончиками. Ну, лёгкими такими, как на модном плаще, который ему Марьяна прикупила в семьдесят седьмом в Челябинске. А так, всё похоже — боковые карманы с клапанами, нагрудные карманы, внутренний карман для документов, отложной воротник… правда без петлиц. Ну и сукно потолще. Раза в два. Но всё равно на порядок удобнее, чем нынешняя одежда, — Почему гости голодные?

— Да не ругайся на него, — расслабленно махнул рукой Михаил. — Мы сами сказали, что тебя ждать будем. Зато я под душем от души поплескался.

Это — да, плескаться под душем младший Великий князь любил. Поэтому и канючил больше всех, чтобы ему такой во дворце оборудовали… И, вот ведь зараза — непременно хотел, чтобы это Данька лично сделал. Потому как бывший майор уже не раз предлагал ему вариант — прислать пару человек, которые вместе с ним делали разводку воды по дому и прокладку канализации — нонешние-то трубы в одиночку тягать замаешься, чтобы они ему всё устроили. Уж на одну-то душевую их бы хватило. Ну, под присмотром Даньки, конечно… но он всё равно бы за то время пока бы они работали, в Санкт-Петербурге появился бы по делам минимум пару раз. Так что нашлось бы время заехать глянуть. Но Михаил упёрся — только лично Даниил!

— Ну, раз так — то накрывай на стол, — уже более спокойно приказал Прошке бывший трубочист. После чего повернулся к гостям.

— Я сейчас быстренько сполоснусь и через пять минут спущусь, Ваше Высочество.

Михаил скривился.

— Ну, вот ты опять начинаешь… — у них это стало чем-то вроде игры. Данька даже при встрече наедине или узким «близким кругом» начинал величать Николая и Михаила полностью как положено, а те сразу же делали вид, что им это не нравиться и что они, вроде как, уже давно договорились общаться запросто… А с другой стороны — это был некий маркер. Если Даниил сходу начинал разговор безо всяких реверансов — значит ситуация серьёзная и требует максимального внимания, а очень часто ещё и быстрой реакции. Во всяком случае, так у них было с Николаем. Ну, а Михаил с детства привык повторять за старшим братом… Но бывший трубочист был почти уверен, что если он перестанет делать вот такие заходы с «величанием» в нормальной обстановке даже наедине — ни Николаю, ни Михаилу это не понравится. А зачем ему лишние проблемы?

На обед… то есть уже ужин у них был плов. У бывшего майора это было одной из «коронок». Так-то кухня в их семье лежала полностью на Марьяне, но он так же умел готовить несколько блюд — во-первых, шашлык… в их среде это всегда было исключительно мужским блюдом! Во-вторых — этот вот самый плов. И, в-третьих — пельмени. Они у них в семье вообще были семейным делом. Когда дети были маленькими, то в начале декабря, когда у них на Урале начинались устойчивые морозы, они забивали свинью, телка… ну, или, покупали телятину на рынке в соседнем городке, потом Анисим проворачивал на ручной мясорубке фарш, затем вместе с Марьяной замешивали тесто (одна она бы не справилась — теста готовили целую бадью) и садились всей семьёй лепить пельмени. Долго. И много. Полторы, а то и две тысячи. Считай на всю зиму. Пельмени складывались на большие деревянные подносы и выносились в сарай, под крышу, где застывали на морозе и так и лежали до весны… Так вот, здесь он не только сам время от времени делал плов, но и обучил этому кухарку, в качестве которой он забрал из дворца ту самую девку-посудомойку, что выхаживала его после порки, а затем поставляла ему слухи со всего дворца, и с которой они того… кувыркались. Без последствий. В этом деле бывший майор был вполне опытен, иначе бы у них с Марьяной не трое детей было, а штук пятнадцать. Уж больно они с ней любили это дело… Потому как с противозачаточными в СССР почти до самого конца были большие проблемы. Нет, презервативы и всякие такое типа резиновых колпачков и спиралей для женщин, вроде как было, но до их посёлка в уральской тайге ничего не доходило от слова совсем. Да и эффективность всего этого была весьма сомнительной. Ну, если судить по тому, что, фактически до 1990-х, главным средством купирования нежелательной беременности в Советском союзе был аборт^[34]. Причём, чаще всего криминальный. Потому что, несмотря на то, что в СССР он был вполне официально разрешён ещё где-то с начала 1920-х годов, отношение в обществе к тем, кто его делал было крайне негативным. А сделать аборт и оставить его в тайне можно было только подпольно. Так что ему пришлось научиться всяким хитростям от высчитывания сроков женских циклов до-о-о… всякого разного. Не будем углубляться…

Поначалу плов не оценили. Прошка так вообще ругался под нос и отказывался есть это блюдо из «басурманского семени»… Но потом распробовал. И теперь, когда его отправляли за продуктами, постоянно как-то химичил, дабы прикупить хоть немного риса. Даже если рис ему кухарка не заказывала.

После ужина Данька вздохнул и устало двинулся в кабинет, в сопровождении весьма воодушевлённого Михаила, Дело в том, что тот уже почти два месяца мучал его просьбами предложить какие-нибудь усовершенствования для артиллерии. Мол, ты умный — эвон, Николаю пулю подкинул, «штуцер быстрозарядный» с которым вы оба с братом при Ватерлоо отличились, да так, что сам герцог Веллингтон тебя в дворяне возвёл… ну, так помоги другу-фельдцейхмейстеру! Ну чего тебе стоит?

Данька же всеми силами пытался увернуться от этой чести. Нет, про артиллерию он знал много. Куда больше, чем про те же винтовки или, там, металлические перья. Всё ж таки недаром он двадцать с лишним лет прослужил начальником отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов. И с подведомственной материальной частью пришлось разобраться, и по артиллерийским заводам поездить, и с умными людьми поговорить… Но это была другая артиллерия. Потому как самым старым образцом, с которым он столкнулся по службе, была знаменитая грабинская ЗиС-З. Все, что было старше к моменту его прихода на склады было давно списано и отправлено на переплавку. Поэтому ничего из того, что он знал более-менее хорошо, и о чём мог рассказать, на текущем технологическом уровне было просто невоплотимо. Совсем. Вообще. Нет, кое-что он знал и про более старые образцы. Например, про ту же пермскую «царь-пушку». Недаром он внуку про неё рассказывал. Или про пушку Барановского — самое первое в мире орудие с унитарным снарядом… Но лезть он в это не хотел. Никак. Даже в качестве «прожектёра» и советчика со стороны. Потому что стоит только раз что-то толковое ляпнуть — потом не слезут. А у него и без того времени нет. А вот проблем — куча… Но Михаил был неостановим.

— Ну что — давай, рассказывай что надумал? — весело заговорил Михаил, устраиваясь за его столом. Даниил вздохнул и, подойдя к шкапу с дверками, открыл его ключом и вытащил тонкую папку. Вернувшись к столу, он достал из папки пару листков и протянул Михаилу.

— Вот — всё, что смог придумать.

Самый молодой из Великих князей и фельдцейхмейстер Российской армии тут же впился глазами в текст. В кабинете на некоторое время повисла напряжённая тишина, прерываемая только время от времени раздававшимся удивлённым хмыканьем Михаила.

Спустя пятнадцать минут он с задумчивым видом отодвинул листки и замер, уставя взгляд в тёмное окно. После чего снова хмыкнул и протянул:

— Да уж… Нет, со штатом батареи и тактической подготовкой всё понятно. Мы уже с Кутайсовым и Засядько посидели, подумали и в будущем году будем разворачивать учебную артиллерийскую бригаду и подавать прошение на высочайшее имя об организации специального артиллерийского училища… Впрочем, твои предложения по структуре училища, отбору кандидатов и сроку обучения от того, что мы надумали, довольно заметно отличаются… Так что над ними мы ещё подумаем. И кое-что, пожалуй, в проектах подкорректируем. Но вот остальное… Уж больно это всё как-то долго и муторно у тебя вырисовывается.

— А как ты думал? — пожал плечами Даниил. — Сам помнишь как мы поначалу с нарезной расширительной пулей мучались — и ничего сделать не смогли. Пришлось делать гладкоствольную. А к нарезной вернуться только через четыре года. И получилось только на английской винтовке, калибром на одну шестую часть менее, чем у нашего пехотного ружья… Так и здесь. Хочешь что-то лучше — развивай технологии, — он сделал паузу, окинул Михаила испытующим взглядом и улыбнулся про себя. Уж больно этот молодой, статный мужчина выглядел озадаченным. А как ты хотел, милок? Раз — и достал из шляпы новую пушку? Как фокусник кролика… Так не бывает.

— К тому же, пока ничего глобального делать не надо. Только эксперименты. Заведи при этом вашем новом училище и учебной бригаде испытательный полигон, подбери в его штат людей, которым это интересно — и вперёд! Пусть десяток образцов окажутся никуда не годными, на одиннадцатом всё получится… Только надо сразу, с первых шагов, наладить плотный контакт с артиллерийстскими заводами. А то можно придумать пушку с выдающимися характеристиками, но стоимостью в крыло само… кхм… в целый фрегат, которую из-за этого никто никогда на вооружение не примет. Ну да я об этом писал…

С Михаилом они проговорили почти четыре часа. Его энтузиазм после прочтения написанного и состоявшегося разговора заметно поутих, но полностью не исчез. Так что спать Данька уполз несколько обеспокоенным… Но и подсовывать молодому фельдцейхмейстеру откровенную лажу дабы от него отстали — ему тоже совесть не позволила. Так что он честно написал почти всё, что смог припомнить полезного из того, что, хотя бы теоретически, можно было воплотить в этом времени. Ну, плюс-минус лет тридцать-сорок. То есть, в первую очередь, естественно, плюс… Ну, да ничего — как-нибудь вывернемся.

До своей постели он добрёл уже около двух часов ночи. Отчаянно зевая. Но когда лёг — сон куда-то ушёл. Так что он довольно долго лежал в кровати и смотрел в окно, за которым тихо плыли вниз, на землю, пушистые снежинки. И вспоминал. Вспоминал, как шестнадцать лет назад появился в этом мире. Как поставил перед собой задачу выжить. Потом вырасти. Потом стать свободным… Что ж, эти задачи он выполнил. Даже перевыполнил. Потому что он не только стал свободным, но ещё и дворянином. И, даже, сумел заложить основу под будущую жизнь. Причём, довольно прочную. И работающую не только на него, но и на страну. С тем и уснул…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀