— А не бахнет? — спросил я.

— Не должно, — Семеныч задумчиво почесал лоб.

Он еще раз пересмотрел ролик на Ютюбе, махнул рукой и, ловко сжав плоскогубцами два провода, скрутил их между собой, а потом прошелся по получившемуся узлу изолентой. Синяя блямба выглядела внушительно, добавляя уверенности. Но…

— Может, дождемся электрика? Все же странно. Одну линию выбило, на второй провод сгорел… Разве так бывает, чтобы все сразу?

— Конечно, бывает. Да и что тут может случиться? — Семеныч не собирался сдаваться. — В крайнем случае коротнет, так Петрович потом просто поменяет предохранитель, и все.

Вот такой у нас завхоз. Ему под шестьдесят, почти всю жизнь служил, а на пенсию решил устроиться к нам на завод. Ну, как к нам… Я сюда пришел почти одновременно с Семенычем. Только он из армии, а я из офиса. Надоело жить в «дне сурка», когда сегодня почти не отличается от вчера, хотелось что-то делать своими руками, и вот — сорвался.

Теперь работаю на фрезе, недавно перешел на новейший пятиосевой, и мне нравится. Иногда вот, как сейчас, задерживаюсь даже на ночь — потому что интересно, да и платят за дополнительные шабашки хорошо. А с Семенычем, который здесь тоже чуть ли не живет, еще и интересно. Он свои исторические ролики смотрит, а потом мне рассказывает. Иногда книжки приносит или старые подшивки газет, даже иностранных — где только находит? — и снова рассказывает.

— Ладно, попробуем, — решился я. — Но, если что, сразу вырубаем.

— Конечно, — закивал Семеныч, а потом дернул рубильник.

Мгновение ничего не происходило, потом раздался хлопок, запахло чем-то горелым, но и все. Под мерное гудение проводов включилось освещение, а под потолком загудели вентиляторы, прогоняя застоявшийся в помещении воздух.

— А ты боялся! — Семеныч широко улыбнулся. — Иногда нужно просто не бояться, а делать…

В этот момент снова что-то хлопнуло, запах гари усилился, со стороны улицы донеслось странное гудение. Я бросился к щитку, дернул рычаг вниз — свет вырубился, но больше ничего не изменилось. Гудение стало громче, а потом, словно в замедленной съемке, резкая волна воздуха снесла стены цеха. Я даже успел увидеть, как вслед за воздухом несется пламя…

Взрыв мгновенно сожрал все. Завод, нас… Никогда раньше не умирал, но это оказалось совсем не так, как описывают в книгах. Я и Семеныч, словно две серые тени, зависли прямо над облаком пламени, принявшем форму гриба. Грибочек? Что может быть милее!

А потом из этого грибочка полезли тысячи черных рук. Они вытягивались, словно змеи, искривлялись под немыслимыми углами, как порождение самого страшного кошмара. Семенычу не повезло — первая же рука ухватила его за горло, он даже пикнуть не успел, когда его утянуло прямо вглубь взрыва. А у меня словно крышу снесло! Не знаю, должно так быть или нет — никогда раньше не умирал, но сдаваться без боя я не собирался.

Первую черную руку, попытавшуюся проткнуть мне глаза, я перехватил. Вторая вцепилась в бок, вырывая кусок мяса, я зарычал и сломал ее. Черные руки оказались очень сильными, но не очень крепкими. Еще одна нацелилась на ногу — эту я снова перехватил, но сделать уже ничего не успел. Адская боль в спине, кто-то подкрался сзади…

Три десятка лет воспитания, тысячи лет эволюции — все сгорело в пламени взрыва за одно-единственное мгновение. Когда новая рука в очередной раз попыталась вцепиться мне в лицо, я сам в нее впился. Зубами! Кажется, даже оторвал кусок. А потом темнота.

Не знаю, сколько она длилась. Но всему приходит конец.

Я открыл глаза, какое-то время щурился, приходя в себя, а потом неожиданно сообразил, что сижу в телеге.

— Наконец-то ты очнулся, — надо мной склонилось незнакомое бородатое лицо.

Я чуть не шарахнулся в сторону, но сил хватило только чтобы пошевелить рукой. И она неожиданно нащупала несколько стальных труб. Ракеты, подсказало сознание. Ракеты? Я повернул голову и действительно увидел несколько десятков ракет, погруженных вместе со мной на обычную деревянную телегу.

Что-то мне это напоминает.

Каждая маленькая история — это всегда часть какой-то большой истории. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно сказать пару слов о 50-х годах 19 века, в которые перенесся наш герой. Чтобы вы смогли понять людей, с которыми ему придется столкнуться. А то ведь… Нельзя попасть в 1962 год и не знать про первый полет в космос, в 1946-й — и делать вид, будто не было Второй Мировой, или в 1918-й и удивляться революции. Так что же определяло облик мира для людей в то время?

Сорок лет назад был разбит Наполеон, с тех пор во Франции случились две революции. После первой в стране появился новый король, а после второй — республика и… император. Наполеон Третий, племянник того самого первого Наполеона, взявший власть штыками и пушками, все последующие годы был вынужден воевать. Алжир, Россия, Мексика, потом Пруссия… Последнее противостояние закончилось для него особенно печально: Франция проиграла, Наполеон попал в плен и так и не вернулся из него. На этом можно было бы закончить о французах, но хочется рассказать о сыне императора.

Наполеон Четвертый считался красавцем, храбрецом и талантом. Его называли Маленьким Принцем, потому что он и был принцем для всех, кто надеялся вернуть на трон династию Бонапартов. Кстати, помните книгу Антуана де Сент-Экзюпери? Про одиночество и дружбу, про утрату и поиск дома — ничего не напоминает? Тем не менее, реальность для Маленького Принца оказалась совсем не такой, как сказка, написанная примерно через полвека. Не случилось друзей, не было никакого триумфального переезда из Лондона в Париж. Приняв участие в англо-зулусской войне, последний Наполеон погиб, разрушив все надежды монархистов.

Но вернемся из конца века поближе к началу, а заодно и к еще одному важнейшему участнику нашей войны. Англия после буржуазной революции, которой стукнуло уже полтора века, продолжает делать все то же, что у нее получается лучше всего. Кто-то называет это «торговать», кто-то — «грабить», тут вы решайте сами. Мы просто обозначим ключевые интересы империи, над которой никогда не заходит солнце и чьи корабли бороздят все мировые океаны.

Ослабевшая Испания открыла ей право торговать в своих колониях Южной Америки, и вскоре начавшиеся один за другим перевороты выкинули последних донов с континента. Следующая ценная добыча Англии — это Франция. После победы 1812 года и взятия Парижа, когда решалась судьба империи Бонапарта, многие хотели ее разделения. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс — чем не хорошие самостоятельные страны? Александр Первый настоял на том, что Франция должна сохраниться, а Англия за свое согласие получила право на беспошлинную торговлю на ее территориях. В итоге сложилась интересная ситуация, когда Англия и Франция остались соперниками в политике, но при этом в экономике одни почти полностью зависели от других.

Была еще одна победа, которая сделала Англию сильнее. Оказав России помощь в русско-турецкой войне 1828 года, она получила право беспошлинно торговать и на землях османов, начав неспешно скупать приближенных султана. Еще один рынок и еще одна точка влияния. При этом не будем забывать про жемчужины английской короны в виде Индии, Африки, Британской Северной Америки и, конечно, Китая. Про последний напишем отдельно. Представьте большую страну, с которой все хотят торговать и которой есть что предложить. Фарфор, чай, ткани — все это ценилось в Европе, и все это китайцы не хотели менять на дешевые товары английских фабрик и требовали серебра.

Выход был найден. С тридцатых годов Англия начала торговать в Китае опиумом. И до этого было что-то подобное в виде курительных смесей, которые использовали и другие страны, но тут в ход пошли настоящие наркотики. Если вы видели картинки с домами-курильнями, где сидят полностью потерянные для мира люда — это оно. Их больше не интересовало ничего, кроме новой дозы, и вот необходимости везти серебро в Китай разом не стало. Опиум начал интересовать людей гораздо больше.

Естественно, с этим пытались бороться, но первая Опиумная война 1842 года поставила Китай на колени. Им пришлось открыть рынки, заплатить штрафы за уничтоженный товар и на долгие годы смириться с текущим положением вещей.

Кстати, угадайте, кто и не думал отказываться от пошлин для иностранных торговцев? Правильно, Николай Первый. И пришло время рассказать, как в 19 веке шли дела у России. Опять начнем с Наполеона. После победы 1812 года общество было на подъеме, Александр Первый заключил Священный союз с Австро-Венгрией и Пруссией, договорившись о «мире, основанном на правилах», в смысле о защите монархии и порядка в Европе. И защищаться было от чего. Эпоха Просвещения сменилась романтизмом. Он с каждым годом все глубже проникал в культуру, в умы молодых людей, которые начинали жить идеей, как бы изменить мир. Подняли головы и буржуа, которые, получив деньги, задумались о власти. В воздухе все отчетливее пахло кровью.

Как итог, в 1825 году после смерти Александра Первого, пока еще не была принесена присяга новому царю, декабристы, за десяток лет обсудив в модных салонах все свои идеалы и перспективы, решают, что пришло их время, и выводят верные полки на Дворцовую площадь. Есть два крайних взгляда на эту ситуацию. Первый — они герои, готовые рискнуть жизнью ради свободы. Второй — они хотели повторить опыт эпохи дворцовых переворотов и получить власть в свои руки. Так или иначе, этот бунт и эта кровь стали тем, с чего началось царствование Николая Первого, что не могло не сказаться на его характере и многих будущих решениях.

Обычно Николая Первого описывают как твердолобого и не особо умного тирана, который продолжил держать в рабстве собственный народ, уперся в идею монархии, ради которой утопил в крови Европу, лишил нас каких-либо союзников и проиграл свою последнюю войну. Вот только если смотреть на цифры прироста производств, населения или запущенные реформы, то ко всем этим тезисам появляется много вопросов.

Возьмем, например, одну из главных претензий к Николаю — крепостное право, которое он так и не отменил. И это справедливо, вот только к пятидесятым годам 19 века 45 % крестьян Российской империи были государственными, что в свою очередь давало им право владеть землей, выкупать ее, себя, открывать собственные производства. И да, именно они, получая защиту от иностранного капитала, стали движущей силой развития нового буржуазного класса в стране.

Для понимания, много ли было прав у государственных крестьян или мало, можно вспомнить, что отмена крепостного права в 1861 году по большому счету перенесла привилегии государственных крестьян, проработанные при Николае, на всех остальных. Тем не менее, во главе угла в его царствование стояла не экономика, а военное дело. Все первые чины табели о рангах можно было получить только после службы в армии. Сразу вспоминается «Звездный десант» Хайнлайна: «гражданство не дается по рождению, его нужно заслужить».

Красивая в теории идея, на практике она приводила в армию и чиновники тех, кому не было до страны никакого дела. А это уже в свою очередь убивало волю и желание тех, кто изначально был полон надежд и энтузиазма. Впрочем, Николай ценил прежде всего пехоту, так что инженерные войска и флот были в какой-то мере избавлены от карьеристов. Но вернемся к другим важным вехам истории России 19 века, которые мы еще не затронули.

В 1830 году после революции во Франции вспыхивает еще и восстание в Польше. Обычно оно рассматривается прежде всего как национально-освободительное, но есть и интересное совпадение. Начинается оно еще и после того, как Николай Первый принимается за проверку, а потом и регулирование прав крестьянства в западных пределах империи. На центральных землях пойти против родного дворянства было непросто, а вот подвинуть польскую шляхту — вполне.

Следующий крупный этап истории России и Европы опять связан с Францией и ее революциями. На этот раз в 1848-м после основания Второй французской республики вспыхивает и Венгрия. Начинается та самая Весна народов, о которой мы читали в школе. Хотим обратить внимание, что, несмотря на звучное название, все эти выступления были не совсем народными. И очень сильно отличались от тех, на которые рассчитывали коммунисты в 20 веке и о которых уже начал писать известный журналист «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» Карл Маркс. В 19 веке по Европе катилась волна в первую очередь буржуазных революций. И если честно, есть вопросы, насколько стихийными они были, учитывая, что везде находились централизованные организации вроде «Молодой Италии», «Молодой Германии» или «Молодых США».

Кстати, насчет юного хищника с Западного континента. США уже полвека как сбросили с себя ярмо Англии, но вот в полную силу еще не вошли. Тем не менее, своих бывших хозяев они показательно не любили и были готовы при любом удобном случае подложить им свинью. Но только анонимно. Крупного флота для прямого столкновения у США не было, а стратегия на случай войны строилась на массовом использовании каперских отрядов и разрушении торговых путей.

Но вернемся к России. После начала Венгерского восстания юный монарх Австро-Венгрии Франц-Иосиф, тот самый, что правил страной до Первой мировой включительно, попросил Николая Первого о помощи. Тот понимал, что как вспыхнули окраины в прошлый раз, так могут вспыхнуть и в этот. Тем более что венгры, несмотря на красивые речи о признании интересов России, привечали польских бунтовщиков в любых количествах. В итоге в Венгрию отправилась армия генерала Паскевича и за считанные месяцы погасила конфликт. Франц-Иосиф готов в этом момент пообещать Николаю все, что угодно, венгры улыбаются, но мечтают о мести, австрийцы благодарят, но тоже держат камень за пазухой, считая помощь России позором и признанием своей слабости.

Осталось совсем немного. Буквально пять лет до начала войны и пара стран, которые стоит упомянуть. Пруссия — она связана с Россией семейными узами и старается держать нейтралитет, но в то же время немного недовольна, так как после помощи Австрии не смогла перехватить у той знамя, вокруг которого собираются германские народы. Дальше Швеция. Со времен Карла Двенадцатого она мечтает отомстить России и вернуть захваченные тогда земли. Во время прошлой такой попытки во времена Наполеона все вышло наоборот, и Россия получила Финляндию. Что тоже подливало масло в огонь. Сил у Швеции не так много, но будет шанс, и она его не упустит.

И Турция. Николай называл ее больным человеком Европы и считал, что скоро она развалится. И у Турции действительно были проблемы. Торговая зависимость от Франции и Англии, восстание в Египте, потом в Дунайских княжествах, которые удалось замирить только когда туда ввела свои войска Россия. Николай видел эту слабость, а в ней, в свою очередь, возможность достичь двух важных целей. Первая — религиозная. Так или иначе он считал себя защитником православных народов, попавших под пяту османов. Вторая — экономическая. Взяв Стамбул, Россия получила бы проход в Средиземное море, а вместе с ним и возможность выхода на множество новых рынков. До этого приходилось либо пользоваться услугами посредников в виде Англии и Франции, либо идти по суше, что существенно увеличивало стоимость любого товара. Казалось, что игра стоит свеч.

Так же думали и с другой стороны континента, и подобное усиление России, без того «слишком много возомнившей о себе», не было нужно державам Европы. Если изучить газеты того времени, то можно увидеть множество карикатур и статей, которые готовили народы их стран к тому, что рано или поздно им придется столкнуться с варварами, которые «держат в рабстве даже свой народ». Итого, экономические противоречия, политические, эмоциональный подогрев — эта война просто не могла не начаться.

Теперь осталось сказать пару слов про военное искусство и науку. Россия в последние десятилетия сражалась только с технически более слабыми противниками, примерно та же картина у Англии с ее колониями и Франции, которая с 1830-х не вылезала из Алжира и в целом Северной Африки. В итоге генералы и адмиралы каждой из стран продолжали опираться на славный опыт Наполеоновских войн при том, что с тех пор прошло больше полувека. В то же время не сказать, что не было в армии славных имен. Взять того же Ивана Федоровича Паскевича, как его называли — нового Суворова, который не проиграл ни одной битвы, одного из четырех полных Георгиевских кавалеров за всю историю России и единственного полного кавалера орденов Георгия и Владимира, каждый из которых он получил совсем не за красивые глаза! Или герои моря: Лазарев, Корнилов, Нахимов…

Увы, итоги сражений решают не только люди. К середине 19 века в войсках начинает массово появляться качественно более сильная техника. Так, например, еще десять лет назад пароходофрегаты с колесами по бортам не давали полного преимущества против парусных кораблей, о чем нам прямо говорят итоги мексикано-американской войны, когда парусный флот США разбил паровой флот Мексики. А вот как бы могла повернуться история, если бы этого не случилось? Впрочем, оставим фантазии.

Так вот к середине века колеса на пароходах сменились на винты, более мощные паровые машины позволили усилить бронепояс кораблей линии, и все вместе это перевернуло расклад сил на море. Паруса окончательно уходили в прошлое, и это было понятно всем. Нарезная артиллерия должна была сделать то же самое на суше. Россия отстала в этих направлениях от своих конкурентов на несколько лет: новые корабли только стояли на стапелях, заказы на новые винтовки еще не были исполнены. Окно, когда одна сторона была сильнее другой, могло скоро закрыться. И вот еще одна гиря упала на весы грядущего противостояния.

Скорее всего, Крымская война должна была стать не совсем такой, как случилась. Мы считаем, что задумка была в чем-то схожа с тем, что потом удалось реализовать в 1905-м, когда Япония оказалась накачана оружием со всей Европы и смогла в одиночку выстоять против России. Турция — не смогла. В 1853 году адмирал Нахимов громит турецкую эскадру у Синопа без единой потери. Западные газеты смакуют жестокость, с которой были подавлены береговые батареи, вместе с которыми пострадали и мирные жители. Спичка была поднесена к фитилю, народы вспыхнули, Англия и Франция объявили войну России.

Неожиданно оказавшиеся готовыми эскадры отправились сразу к нескольким целям. В Балтийское море к Санкт-Петербургу, на Север — чтобы захватить или блокировать Архангельск, даже на Востоке небольшой флот подходит к Петропавловску-Камчатскому. Турки атакуют на Кавказе, Австрия угрожает войной, заставляя Россию отступить из Дунайских княжеств, флот союзников проходит Босфор и Дарданеллы, чтобы высадиться в Варне и поставить под удар все наше Черноморское побережье.

Россия держится, а нам… Пожалуй, пришло время начать нашу историю.

Итак, я действительно ехал в телеге, посреди степи. И следом за моей скрипело еще пять таких же. Все груженные ракетами и трубами-направляющими. Станки для них — пришла мысль — я должен был собрать на месте.

— Какие станки? — спросил я сам у себя.

— Как какие? — пришла мысль-воспоминание. — Для ракет Константинова[1]. Меншиков же посылал прошение доставить их, и вот Константин Иванович меня и отправил. Из Санкт-Петербурга в Москву по Николаевской железной дороге, потом на обозах до Одессы. Дальше я планировал морем добраться до Севастополя, но занемог. В тот день была сильная гроза, мы задержали отправку, а на следующее утро в море заметили англичан с французами, и я решил, что надежнее будет по суше. Вот и попросил выделить мне трех казаков для прикрытия и поехал через Симферополь и Бахчисарай. Вчера его проезжали, даже видел знаменитый фонтан, а сегодня… Опять была гроза, что хоть глаз выколи, и, кажется, мы сбились с пути.

Я тряхнул головой, пытаясь разобраться с неожиданными вывертами памяти, и только потом вспомнил о том человеке, чей голос меня разбудил. Наверно, тот самый казак из сопровождения. Почему-то в черкеске, под ней яркий атласный бешмет, на груди кармашки под патроны, на поясе сабля. Нет, шашка, конец же незаостренный. А еще плащ. Или бурка! Войлочный плащ — у Семеныча, кстати, был похожий, под ним не жарко летом и не холодно зимой.

— Господин поручик… — старший казак сверкнул идеально белыми зубами.

В голове пронеслось еще немного воспоминаний. Эристов Степан Георгиевич, сын наказного атамана Кавказского казачьего войска. Был отправлен с отрядом в Одессу, а потом прикреплен к моему обозу. Я кивнул, показывая, что слышу его.

— Кажется, вам стало лучше? — казак искренне улыбнулся. — Вот и хорошо, а то мы, кажется, до побережья дошли.

Я повернул голову, проследив за его взглядом, и только сейчас заметил, что творилось с другой стороны от меня. Наш обоз медленно ехал по заросшей к концу лета дороге, проложенной среди холмов. Справа тянулась узкая полоска леса и поле, а за ними… Бесконечные черные воды. Легкое волнение, небольшие белые шапки на волнах, штурмующих берег. Дух захватило. А еще я узнал эту береговую линию. Не раз мы тут с братом в детстве катались на велосипедах от Севастополя до Качи, а потом и до самой Евпатории.

И все разом стало понятно. И странные ощущения от тела: я — это больше не я. И такие же странные выверты памяти. Действительно, все это могло быть, причем в одно-единственное время. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год. Второй год войны Российской империи с союзом Англии, Франции и Турции при молчаливой, а потом и не очень, поддержке других стран Европы. Меншиков — это не Меншиков, друг Петра Первого, а морской министр и генерал-губернатор Севастополя. И пусть их фамилии пишутся одинаково, причем обе без мягкого знака, но разница в полторы сотни лет от этого никуда не денется.

Ракеты? Тоже были… Семеныч однажды, когда обсуждали Николая Первого, рассказывал, как тот дал карт-бланш сначала Засядко, скопировавшему и доработавшему ракеты Конгрива, а потом и сыну великого князя Константина Павловича, тому самому Константинову из воспоминаний. Именно его творения я везу в Севастополь, чтобы… Никак себя не проявить. Я поморщился, вспоминая: действительно, если в Кавказской армии ракеты показали себя, неся туркам ужас и разрушения, то в Крыму отправленный с ними офицер так и не смог найти им применения[2].

— Господин поручик, вам снова хуже стало? — Степан цокнул на коня и наклонился, чтобы получше рассмотреть мое лицо. — Вам бы собраться и доехать до Севастополя. Говорят, сам Николай Иванович Пирогов просил царя его туда отпустить. Уж он-то точно с вашими обмороками разберется.

— Уже лучше, — я потер лоб.

Неожиданно все навалившиеся изменения помогли мне пережить тот горячечный бред с пламенем и черными руками. Для меня ведь прошло не больше пары минут с тех пор, как странный взрыв стер нас с Семенычем с лица земли, как я боролся с этими порождениями кошмаров… Но в то же время сотни разделяющих нас лет, словно мокрая повязка, притупили боль. Как будто все случилось так давно. Да, страшно, да, стоит погрузиться в мысли, и пробивает дрожь, но все уже смазалось. А вокруг есть то, что гораздо важнее.

То, что еще не досталось смерти. То, что не должно ей достаться.

— Не будем терять время, едем дальше, к Севастополю, — я отдал приказ, вежливо отказался от предложения пересесть на лошадь и принялся собирать в кучу все, что мне было известно об этом времени.

Итак, я сам. Если я везу ракеты в Севастополь, то я — Щербачев.

— Точно, — подсказали воспоминания. — Григорий Дмитриевич, тридцать один год.

По воспоминаниям я должен был приехать на место еще первого сентября.

— Не успели, — подсознание радостно поддержало разговор. — Сегодня третье.

Гроза! В этом времени в отличие от нашего разразилась какая-то странная гроза с черными, словно кривые руки, молниями. По спине пробежали мурашки… И вот Щербачев заболел — из-за нее! — сбивая положенный ход вещей, задержался, а потом я каким-то образом занял его место. Догадка, но лучше ничего не было. Сейчас важнее, что мы опаздывали! Второго сентября Англия с Францией начали высадку десанта у Евпатории, их никто не встретил, и только восьмого числа Меншиков даст им бой у Альмы, на полпути к Севастополю. Бой, который мы проиграем, но если рассказать про тот же фланговый обход, то все можно будет и повернуть…

Избежать смертей! Смертей тех, кого я считаю своими!

Я понял, что щеки начинают гореть. Надо успокоиться: с советами царям и генералам не стоит спешить. Лучше сначала разобраться, правильно ли я все помню об этом времени, не сделаю ли хуже. А пока — хотя бы просто доехать до места. Ведь союзники не только высадились, но уже и выпустили разъезды во все стороны, чтобы разведать обстановку. Вот будет неприятность, если один из них наткнется на нас. С шестью телегами, набитыми железом, нам даже от пешего отряда не оторваться.

— Степан! — я позвал казака, который специально держался недалеко от моей телеги. — Можешь отправить одного из своих на север?

— Зачем? — уточнил казак, прищурив глаза.

Никакой субординации, и это одна из особенностей времени. Иногда люди могут выполнить без вопросов самый глупый приказ, следуя вбитой в подкорку палочной дисциплине. А иногда откажутся от самого разумного просто потому, что это может показаться уроном их чести.

— Еще в Одессе я слышал, что англичане и французы хотят в Евпатории высаживаться. Как бы не попасть под них, если правдой окажется, — в голове мигом родилось объяснение.

Казак тут же нахмурился, кивнул и подозвал одного из своих. Самого молодого. Ветер дул от меня, так что я разобрал только пару слов, но и того, что всадник рванул обратно по нашим следам, было достаточно. Теперь если за нами кто и погонится, то мы хотя бы об этом узнаем.

Я откинулся обратно на сено. Тело на самом деле слушалось не очень. То ли из-за переноса сознания, то ли из-за той самой болезни. Я начал одну за другой разминать мышцы, продолжая раздумывать над своим положением и наблюдая за тем, что меня окружало. Природа? В задницу природу! Взгляд еще раз пробежал по казакам, потом скользнул на сидящих на других телегах возниц. На вид обычные бородатые мужики. Чистые и аккуратные.

— Не мужики, — поправила помять Щербачева. — Служащие из департамента провиант-комиссара.

— А те? — взгляд остановился на еще одной четверке, которая, как и я, расположилась рядом с грузом, только на других телегах.

— Фейерверкер и трое рядовых, — доложила память. — Выделены вам для демонстрации и обучения работы с ракетами. Вы им, кстати, приказывали идти пешком, благо скорость позволяет. А лошади и телеги и так перегружены.

В памяти сразу же всплыла информация о том, что именно я везу. Как оказалось, Константинов отгрузил со мной шестьсот двухдюймовых ракет с разными зарядами. В основном с гранатами, но были еще осколочные и даже сигнальные. Много, общий вес под полторы тонны — на пять телег действительно по границе допустимого. И даже один худосочный солдат сверху может привести к тому, что мы сейчас тут встрянем. Прямо под какой-нибудь английский или французский разъезд!

— А ну, на землю! — рявкнул я, осознав, что кроме меня это, похоже, никого не волнует. Да и не должно — я же тут командир и за всех отвечаю.

Солдаты с фейерверкером тут же соскочили со своих мест и поспешили отойти в конец обоза, подальше от моего взгляда. Я тоже решил выбираться. Нечего нагружать телегу и лошадь, если я смогу пройти хотя бы немного. На мне прямо сейчас были белые льняные штаны и широкая рубашка. Поверх надел лежащие рядом брюки, закрепил на них подтяжки. Память подсказала, что и как делать. С ее же помощью справился с портянками под сапоги — это было даже не сложно. А вот чтобы застегнуть мундир на все пуговицы, тут пришлось помучиться.

Взгляд зацепился за погоны — три звезды. Память подсказала, что именно такие положены поручику ракетных инженерных войск, на что намекали надписи «Р1», выбитые на каждой пуговице. Между прочим, десятый класс местной табели о рангах, на один выше, чем если бы у меня было то же звание, но в обычных войсках. Не мечта, но очень даже неплохо. С точки зрения перспектив.

После того, как я остервенело сражался с черными руками, даже грыз их, как дикий зверь, я словно вырвался из привычной скорлупы правил. Нет, я не собирался теперь решать все проблемы зубами, но чувство, что я сумел справиться даже со смертью, придавало сил. Человек — это звучит гордо, человек — это тот, кто может менять мир! Раньше спокойная жизнь как будто лишала смелости в это поверить, но теперь… Я просто знал, что только так все и должно быть.

Может быть, именно поэтому я и оказался в этом времени? Даже сама война, в которую с каждым днем все глубже и глубже погружается империя — это не только смерти, не только зло. Это возможность! Показать себя, стать фигурой, которой под силу изменить то, что было в моем времени.

Сделать так, чтобы не было Парижского мира, не было отданной на откуп союзникам экономики, не было навязанного технического отставания — всего того, что так дорого нам обошлось в веке двадцатом. Во время Первой Мировой и революции, которых вместе со всеми их десятками миллионов смертей вполне можно было избежать.

Готов я на это замахнуться? После адского пламени почему бы и нет.

Размяв ноги и руки, я аккуратно спустился с телеги и, придерживаясь за борт, пошел рядом. Огромные потемневшие от времени колеса медленно проворачивались по весенней грязи, к счастью, еще не полностью вступившей в свои права. Идеальная скорость, чтобы прийти в себя. Я присматривался к миру, к людям вокруг и, наверно, последним заметил, как впереди поднялась пыль.

— Проверь, — Степан после моих слов про дозоры был настороже, но к нам приближались с юга, то есть с той стороны, где были свои.

Я присмотрелся, и через минуту смог разглядеть зеленые мундиры, золотое шитье и кивера. Точно наши — гусары, только полк не могу вспомнить. Я выдохнул, уже поверив, что скоро окажусь в Севастополе — с таким-то прикрытием нас точно не достанут — когда один из гусар выхватил пистолет и прямо на скаку разрядил его в отправленного вперед казака.

— Предатели! — кажется, я заорал первым.

И это все, на что меня хватило. Несмотря на все красивые мысли об изменениях, тело замерло и отказывалось слушаться. Степан что-то закричал и скинул с плеча винтовку — грохот выстрела, один из чужаков упал. Те стали орать громче. Степан нагнулся, чтобы подать мне руку. Мог бы сбежать, но решил вытащить хотя бы меня. Опять грохот выстрела. На лице казака появилось обиженное выражение, по черной бороде побежала струйка крови, и он рухнул с коня.

Через пару мгновений в наш обоз ворвались семнадцать гусар. В руках пистолеты, половина сразу разрядила их в приданных мне солдат, остальные пока ждали, но больше никто не думал о сопротивлении. Может, еще обойдется? Мысль появилась и тут же исчезла, стоило мне увидеть кривую улыбку на лице одного из нападавших.

— В шашки их, оружие продадим англичанам! — крикнул он своим, а потом с разгона врезал мне в лицо правым ботинком. — Пся крев!

Ругательство на польском было последним, что я услышал. В себя пришел только на следующий день. Тошнило, хотелось пить и есть, но никто не обращал на меня внимания. Сидящие у костра убийцы обсуждали свои планы, и я постарался прислушаться и выяснить, что же происходит. Говорили они на русском, видимо, привыкли за десятилетия службы в императорской армии, так что я почти все понимал. Это действительно были поляки. Их командир оказался из тех, кто бунтовал еще в тридцать первом, был разбит, а потом прощен. Двадцать с хвостиком лет в армии и присяга перед царем ничего для него не изменили, и, как только представилась возможность, он подбил солдат на побег в лагерь союзников.

Тех же из их роты, кто не согласился на предательство, поляки просто перебили. Сначала они были готовы просто сменить сторону, но мой случайно попавшийся на пути обоз все изменил. Теперь дезертиры могли не просто поступить в чужую армию, но и выручить немало денег за наши ракеты. Достаточно, чтобы переехать в Париж или Лондон, пока Варшава не станет снова свободной. Меня же оставили в живых, чтобы я смог рассказать о технической новинке и помочь выручить за нее полную цену.

Чудесное попадание в другое время оказалось совсем не таким чудесным. Разве что мое пробуждение все-таки заметили, дали отпить пару глотков из фляги, а потом под очередное «пся крев» снова приголубили по голове. И опять я провалялся без сознания еще одну часть пути. Пришел в себя от встревоженных голосов. Поляки заметили впереди еще один отправленный на разведку отряд.

Двадцать человек, спешенные матросы с одного из кораблей Черноморского флота. Не знаю, как они тут очутились, но теперь дезертиры оказались перед выбором. Тихо уйти, бросив добычу, или дать бой. Решение, впрочем, было принято очень быстро: отказываться от денег, которые мои похитители уже считали своими, никто не собирался.

Они решили провернуть ту же схему, что и до этого с моим отрядом. Изобразить своих, потом расстрелять тех, кто будет наготове, и порубить остальных. Телеги заскрипели, двигаясь навстречу очередному побоищу, а я понял, что меня опять парализовало от страха. Тело отказывалось слушаться, а дезертиры уже успели издалека обменяться приветствиями с матросами.

— Ждем, стреляем вплотную, чтобы без сюрпризов, — чужой голос долетел через стенку телеги. Про меня все словно забыли.

Безвольный, избитый, в одиночку — что я могу сделать?

— Надо хотя бы предупредить, — подсказала память из этого времени.

— Матросы после такого, может, и выживут. А меня точно зарубят, — возразил я.

— И что? — голос был удивлен. — Главное, поступишь по чести.

— Не хочу по чести… — ответил я и понял, чего на самом деле хочу. — Хочу по чести, а еще выжить.

— Иногда надо выбирать.

Я почему-то вспомнил Степана, который мог ускакать, но остался, протянул мне руку и из-за этого погиб.

Ступор прошел. Тело плохо слушалось, но я мог шевелиться и постарался как можно тише высунуться из-за борта. Меня не заметили, до отряда матросов оставалось еще метров пятьдесят. Сколько у меня времени? Руки нащупали одну из лежащих рядом ракет. Два дюйма, вместо оперения палка, торчащая сзади на метр с хвостиком. Кстати, реально рабочая конструкция, но без направляющих я все равно промажу. А они лежат в другой телеге…

Я отложил ракету. Не потому что передумал, а потому что догадался проверить маркировку. Эта была с гранатой, а мне бы больше подошла картечь. Нашел! Телега как раз остановилась, и я перевалился через борт. Земля была мокрая и мягкая — еще не просохла после недавнего дождя — то, что надо. Я прокопал борозду прямо в направлении поляков, уложил в нее ракету. Теперь оставалось только поджечь запал.

— Кто это? — офицер отряда матросов, выпучив глаза, уставился на меня.

Поляки удивленно повернулись: моего появления, особенно в таком виде, никто не ожидал. Понимание сменилось раздражением, а потом страхом. Мне даже показалось, что у одного в глазах я увидел собственное отражение. Измазанный кровью поручик стоит на четвереньках в грязи с расширившимися от безумия зрачками.

Еще бы им не расшириться, когда я только сейчас понял, что не знаю, что поджигать у этой чертовой ракеты. Неужели все зря?

— Это дезертиры и убийцы! — крикнул я, и в этот самый момент взгляд зацепился за что-то белое.

Стопина, подсказала память. Хлопок, пропитанный селитрой и пороховой мякотью. Вспыхнула спичка, я поджег ракету и откатился в сторону. Вовремя. Первый пистолет поляки разрядили в меня. Потом кто-то закричал, а я словно изнутри видел, что происходит внутри ракеты. Вспыхнул состав — оказывается, он занимал только треть длинной узкой трубы. Брак? Нет! Через мгновение стало понятно, что свободное место было нужно для появившихся огненных газов, которые и рванули ракету с места.

Выкопанная борозда задала направление полета, и стальная труба врезалась в того самого поляка, что так любил меня бить. Не сильно. Ракета недостаточно разогналась, чтобы пробить его насквозь, но так даже лучше вышло. Пороховые газы как раз добрались до заряда, и тот взорвался, раскидывая во все стороны картечины. Я успел спрятаться под телегой, куда и так откатился после первых выстрелов. Матросов прикрыли тела поляков, а вот самих дезертиров просто разбросало во все стороны. Вообще, двухдюймовая ракета девятнадцатого века бьет не особо сильно, но уж очень удачно я попал: в живых осталось не больше половины, и те не могли оказать особого сопротивления.

Я увидел, как матросы уверенно подстрелили парочку, что не догадались поднять руки. Остальных связали, а меня… Командир отряда, сверкая горящими глазами почти как я сам, подошел и протянул руку.

— Мичман Лесовский, — представился он. — Команда брига «Язон», включен в сводный отряд капитан-лейтенанта Ильинского, провожу разведку местности по его приказу.

— Поручик Щербачев, — ответил я и, опираясь на него, поднялся на ноги. — Отправлен из Санкт-Петербурга в Севастополь с секретным оружием. Был в плену, слышал о планах врага, прошу помочь доставить меня и ракеты в город.

— Конечно, — мичман почесал голову, а я лишь сейчас понял, насколько он молод. — Только сначала надо вернуться к капитану и… Я слышал, что генералы планируют дело.

Дело в этом времени — это бой. Хорош в деле — хорош в бою.

— Какое сегодня число? — в горле пересохло.

— Пятое, — ответил мичман.

Повезло, до битвы на Альме оставалось целых три дня. Значит, мы еще успеем что-то изменить.

Сижу на правом борту телеги. Последней из моего обоза, остальные были сразу отправлены в Севастополь, чтобы провести испытания и определить, где и как стоит использовать ракеты. Вполне разумное решение со стороны генерала Меншикова, а вот от того, что он не стал меня слушать, хотелось выть. И ведь не только я пришел к нему со своими предложениями!..

Когда мы с мичманом Лесовским вернулись к стоянке сводного отряда, рядом уже начали собираться и другие полки. Меншиков, несмотря на численное превосходство врага, решил дать ему бой, воспользовавшись возможностью занять более выгодную позицию по реке Альме. Я быстро представился капитан-лейтенанту Ильинскому, чьи люди меня так выручили, сполоснулся, а потом поспешил к генералу, которому уже доложили о моем прибытии.

— Александр Сергеевич! — крик какого-то незнакомого человека вырвался наружу, стоило мне приблизиться к палатке генерала.

Я невольно вздрогнул, представив, что где-то здесь бродит сам Пушкин, но тут же выдохнул. Александр Сергеевич — это не только великий русский поэт, но еще и Меншиков, который мне и нужен. Я замер, раздумывая: подождать снаружи или сразу зайти в шатер? Стоящий у входа солдат точно не собирался меня останавливать, но и вмешиваться в чужой разговор не хотелось.

Пока я размышлял, мимо прошел мужчина лет шестидесяти с плотной фигурой и похожими на округлую букву «П» усами. Местная память оценила мундир и тут же отдала приказ вытянуться во фрунт.

— Господин генерал-лейтенант, — тело выполнило все положенные по этикету действия.

Тот окинул меня задумчивым взглядом. Невольно вспомнилось, что хоть обращение по воинскому званию и было разрешено, те, кто постарше, предпочитали, когда к ним обращались в зависимости от чина. С моим десятым меня бы называли ваше благородие. Генерал-лейтенант — это третий класс, значит, ваше превосходительство. В будущем стоит это учесть, а то как бы не наплодить себе врагов на ровном месте.

— Петр Дмитриевич, — к генералу, отвлекая его от меня, подбежала молодая круглолицая девушка с длинными белыми волосами, скрытыми под шляпой с широкими плетеными полями. — Вы не забыли, что обещали мне?..

Я замер, сделав неожиданное открытие. Генерал-лейтенант и это имя, Петр Дмитриевич, все вместе не оставляло сомнений, что я только что встретил Горчакова. В будущем сражении ему предстоит командовать правым флангом нашей армии, где как раз расположили сводный отряд матросов Ильинского. А я вместо того, чтобы установить контакт, наоборот, настроил его против себя.

Надо сказать что-то умное…

Я раскрыл рот, уже почти поймав мысль за хвост, но тут повисшая на генерале девушка обернулась и бросила на меня недовольный взгляд. Кажется, эти двое считают, что я слишком уж долго стою на месте и пялюсь на них. Вот же… Пришлось поднять подбородок повыше и поспешить в палатку, откуда снова начали доноситься звуки разговора, идущего на повышенных тонах.

— Всего четыре пушки! Поставим небольшую батарею на левом фланге, и враг не сможет поддерживать своих с моря.

Из одного края палатки в другой ходил мужчина с уже знакомыми мне округленными усами — похоже, мода. В отличие от встреченного ранее генерал-лейтенанта этот был моложе. Зачесанные налево волосы делали его чем-то похожим на современного клерка, но взгляд… Сощуренные черные глаза смотрели зло и дерзко.

Мой взгляд опустился ниже на адмиральские эполеты, и я понял, кого смог увидеть вживую. Владимир Алексеевич Корнилов! Не Лавр Георгиевич, который водил войска на Петроград в 1917 году, а однофамилец. На мой взгляд так более удачливый и успешный. Ученик Лазарева, фактический командующий Черноморским флотом, один из тех, кто организовал будущую оборону Севастополя. И кто знает, что было бы дальше, если бы его не достала вражеская пуля во время первой бомбардировки города.

Вот и сейчас он предлагал укрепить позицию армии в том самом месте, где через два дня ее прорвут французские полки. Я и так планировал по возможности спасти жизни всех будущих героев, но… Этого человека нужно вытащить любой ценой!

— Мы уже обсуждали, это лишнее. Там горы, крупные силы не провести, так что не вижу смысла ставить людей и орудия там, где их смогут достать вражеские корабли. Или вы рассчитываете четырьмя пушками остановить целый флот?

Человек, отвечавший Корнилову, сидел за столом. Несмотря на нервный энтузиазм своего подчиненного, он был совершенно спокоен. Седые волосы, такие же белые усы — короткие, без всяких модных изгибов. Узкое лицо, уверенный взгляд — Александр Сергеевич Меншиков ценил храбрость русских солдат и матросов, но предпочитал обходиться без лишних жертв.

— Поставлю бомбические пушки. Одно удачное попадание, и мы можем лишить врага одного из кораблей! — щеки Корнилова раскраснелись. — О, они сто раз подумают, прежде чем рискнуть подходить к берегу!

А я вспомнил, о чем именно он сейчас говорит. В первой половине 19 века флоты всех стран столкнулись с ситуацией, когда обычные ядра не могли сильно повредить деревянным кораблям. Малые калибры порой даже не пробивали укрепленный борт, крупные пролетали насквозь. Немного поменяли ситуацию раскаленные ядра: их грели докрасна в специальных печах, и те, угодив в корабль, могли устроить страшный пожар. Вот только пожары можно тушить.

И тогда появился генерал Пексан, предложивший идею относительно короткой пушки, стреляющей огромными снарядами. Они и сами по себе могли проделать в борту корабля дыру шириной в метр, но, главное, благодаря размеру можно было решить одну из важнейших проблем снарядов того времени. Ведь в какой тупик попадали все с обычными снарядами? Тонкие стенки позволяли засунуть в ядро больше пороха, вот только слишком велик был риск разрыва прямо в стволе. Обратная ситуация — толстые стенки, но маленький заряд. Безопасно, но и нанести вред слишком сложно.

Бомбические пушки Пексана были достаточно велики, чтобы их огромные снаряды были и надежны, и оказались способны проломить борт почти любого деревянного корабля. Именно после их применения буквально несколько лет назад датчане потеряли два шестидесятипушечных корабля при штурме крепости всего с тремя орудиями. Это сражение стало одним из толчков для развития парового флота и отработки новых тактик, в том числе одновременного штурма с моря и суши, которые англичане с французами как раз и будут отрабатывать в Крымской войне.

Тем временем Меншиков все-таки отказался от идеи Корнилова, сказав, что не собирается рисковать столь редкими и важными для обороны Севастополя орудиями, и отправил Владимира Алексеевича назад и дальше заниматься обороной города. Корнилов прожег меня взглядом, явно недовольный, что я видел его неудачу, вылетел из палатки, а сам Меншиков повернулся ко мне[3].

— Значит, Григорий Дмитриевич, — он прямо-таки буравил меня взглядом.

— Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, что стал невольным свидетелем вашего разговора с Владимиром Алексеевичем, — на этот раз я сразу использовал максимально вежливое обращение. А то что-то мне начинает казаться, что и Корнилов, и Горчаков ко мне будут расположены не очень позитивно. Надо хотя бы с Меншиковым не испортить отношения.

— Ничего страшного, — Александр Сергеевич махнул рукой. — Кстати, раз уж вы слышали, так что думаете о предложении Владимира Алексеевича? Он, конечно, хороший морской офицер, но сухопутные операции — совсем не его конек.

— У меня тоже мало опыта, — начал я и едва не чертыхнулся. Оправдываться, когда хочешь кого-то убедить, не самое лучшее начало. — Но я ехал сюда через Одессу, там бродит много слухов о тех генералах, что будут нам противостоять.

Естественно, я ничего не помнил из своего посещения Одессы, но вот рассказы Семеныча — вполне. И там хватало так нужных мне деталей, чтобы заставить собеседника относиться ко мне серьезнее.

— Интересно, расскажите, — подбодрил меня Меншиков.

— Англичанами руководит лорд Раглан. Возможно, вы слышали о нем в битве при Ватерлоо, тогда он потерял правую руку и по личной протекции Веллингтона был назначен адъютантом будущего короля. Потом военных подвигов за ним не известно, однако в чинах он рос стабильно и в пятьдесят втором сменил лорда Хардинга в роли главнокомандующего всех английских войск. Так что от него я бы не ждал больших подвигов на поле боя, но вот достаточное количество солдат, артиллерии и припасов он точно сможет обеспечить.

— Вы хорошо информированы, — Меншиков задумался. — Сомневаюсь, что обо всем этом болтали на улицах Одессы.

— Если честно, ваше высокопревосходительство, в Одессе еще и не то болтают, но вы правы, — я сглотнул. Волнительно, но пока разговор шел в нужную сторону. — Я давно занимаюсь артиллерией и слежу не только за нашими достижениями, но и за успехами вероятных противников.

— Вероятных противников? Очень интересный образ. И давно вы считали Англию и Францию нашими врагами?

— Если посмотреть их печать, то уже лет двадцать было видно, что кто-то старательно и планомерно готовит нас к противостоянию. Не как страны, столкнувшиеся ради временных интересов, а как цивилизации.

— Кажется, что-то такое я читал у Хомякова и Данилевского. Увлекаетесь их идеями?

— Увлекаюсь всем, что позволяет двигать вперед науку и инженерное дело, — слова Меншикова меня смутили. Не ожидал, что в этом времени принято так легко классифицировать чужие идеи. — Англия и Франция сейчас далеко продвинулись в этом направлении, и нам необходимо учитывать их успехи.

— Что вы имеете в виду?

— Например, винтовка Ли Энфилд, которой они вооружили почти всю свою армию.

— Чуть больше половины, — поправил меня Меншиков, и я неожиданно вспомнил, что помимо всего прочего он был морским министром Российской империи. И ведь спорит со случайным поручиком и даже пытается меня в чем-то убедить. Александр Сергеевич тем временем продолжал. — Они пытались удешевить новые винтовки, как могли, но на всю армию их все равно не набралось, а последствия экономии никуда не делись. Та же пуля Минье, что они используют, идет без стальной чашечки в основании, там просто выемка.

— Но ведь все равно пуля расширяется и летит дальше, — возразил я. — Насколько я помню результаты испытаний, до девятисот метров. В смысле до тысячи ярдов.

— Метры? Значит, вы еще и последователь французской метрической системы? Не стоит щеголять в обществе придумками революции, — предостерег меня Меншиков. — Что же касается дальности выстрела, да, английская винтовка хороша. Но с обычной пулей она не сильно лучше нашей. С пулей Минье — дорога. С их промежуточным вариантом Притчетта — свои проблемы. Новая пуля просто недостаточно расширяется при проходе ствола, и тот зарастает гарью. В идеале через два-три выстрела его нужно чистить. Если же нет, то через десять-двадцать ствол может разорвать. А еще знаете, что говорят офицеры нижним чинам перед боем? Стрелять, когда видите белки глаз вражеского солдата!

Меншиков насмешливо смотрел на меня, я же молчал. Неожиданно показалось, что снова говорю с Семенычем. Услышал где-то пару умных мыслей, но при этом с десяток не менее важных деталей, оказывается, не учел. А ведь про взрывающиеся стволы винтовок я читал, просто не обращал внимание. Подумаешь, пара сотен случаев на всю войну. Вот только сами солдаты так не считали и часто вместо пуль Минье использовали обычные, чтобы не рисковать.

— А еще, — Меншиков тем временем улыбнулся, — у нас тоже не винтовки Дельвиня, когда пулю забивали в ствол посильнее, чтобы ее там расперло. Тульский завод уже освоил выпуск штуцера Бернера для лучших стрелков. Да, пока он собирает их только пять тысяч в год, но это лишь начало.

И точно, я вспомнил, что в следующем году Россия будет выдавать уже шестьдесят тысяч штуцеров.

— Кажется, я не все знаю о нашем и вражеском оружии, — я вежливо склонил голову. — Спасибо, что рассказали, но позвольте продолжить о том, что я услышал об офицерах врага.

— Что ж, продолжайте, — кивнул Меншиков.

— Тогда французы. Сент-Арно, ему под шестьдесят, герой войны в Алжире. Получил там почти все свои звания, начиная с капитана. Водил в бой зуавские части и хорошо знает, на что они способны. Почему обращаю на это внимание: с ним же служит и бригадный генерал Боске, с которым Сент-Арно в пятьдесят первом подавлял мятеж в Кабилии. Они хорошо понимают друг друга, знают, на что способны зуавы, и я вполне бы ожидал суворовского маневра в их исполнении. Так что тот же обход по флангу, который смогла бы остановить батарея Корнилова, я считаю вполне возможным.

Я замолчал, ожидая реакции.

Пусть прямо предупредить и не получилось — да и кто поверит предсказаниям случайного поручика — но вроде бы мысли о возможности обхода я точно должен был заронить. Вон как Меншиков, который сначала слушал меня с интересом, под конец нахмурился. Понял, что я, несмотря ни на что, принял сторону его оппонента.

— Даже если будет обход, — вздохнул он, — генерал Кирьяков не даст перетащить через Альму артиллерию. А без нее все это не будет иметь смысла.

— Но если они смогут!.. — я не удержался и повысил голос, ведь французы в реальности действительно это сделали.

— Тогда мы просто прикроем фланг легкими батареями Московского полка, — Меншиков после секундной задумчивости выдал то, что он и сделает через три дня. — Да, придется отступить, но враг в итоге заплатит гораздо большую цену за столь дерзкий маневр.

Если бы… Мне хотелось рассказать, что генерал Кирьяков до последнего не заметит обход, а потом просто ударит в лоб на пушки, и в итоге это мы понесем потери, а не дерзкие французы. Но вот в это уже Меншиков точно не поверит. По крайней мере, пока… Может быть, после Альмы он станет больше меня слушать, и уже к следующему бою у меня появится шанс что-то изменить. Спасти хотя бы немного жизней.

Неожиданно меня осенило, что есть одно дело, на которое я способен уже сейчас. Не чтобы спасти жизни, а чтобы просто вернуть долг.

— Ваше высокопревосходительство, — я посмотрел Меншикову прямо в глаза. — Вы уже знаете, что мой обоз был захвачен польскими дезертирами, а потом спасен отрядом мичмана Лесовского. Во время нападения был убит мой друг, Эристов Степан Георгиевич. Он мог отступить, но остался, чтобы попытаться спасти меня, и был застрелен. Разрешите вернуться и забрать его тело для похорон. Его и остальных, конечно.

— Эристов? — Меншиков задумался. — Казак? Я знаю его отца и обязательно передам, каким героем был его сын. Конечно, поручик, езжайте. Думаю, на время боя я припишу вас к своей ставке, так что, как вернетесь…

— Разрешите сражаться вместе с моряками Ильинского, — нарушая все правила, я оборвал Александра Сергеевича. Когда он закончит и слово будет сказано, отменить его будет гораздо сложнее, а так… Пусть запомнит мою невежливость, но в будущем бою я хочу не просто разносить послания, которые ничего не изменят, а собираюсь попробовать новую тактику. То, с чем смогу потом прийти к генералам. Не со словами или громкими идеями, а с реальными делами.

Но сначала — Степан. Он вдохновил меня, именно благодаря ему в голову пришла эта идея, так что за мной точно должок, и не один.

— Пусть так, — Меншиков принял мое решение и махнул рукой, отпуская меня. — Но после сражения я буду вас ждать. Надо разобраться, на что способны ваши ракеты. Думаю, адмиралу Корнилову, которого вы так поддержали, тоже будет интересно на них посмотреть.

— Честь имею! — я козырнул и выскользнул из палатки под удивленную улыбку Меншикова.

Очень хотелось помыться, поесть, просто посидеть, приходя в себя после всех этих поездок, но сначала дело. Лошадь бы… Но ее не было, так что пешком добрался до стоянки матросов, уже там договорился о том, что заберу телегу с лопатой. До вечера или, может быть, до утра.

Неожиданно со мной решил отправиться уже знакомый мне Лесовский, а вместе с ним и сам капитан-лейтенант Ильинский. Я попробовал объяснить им, что всего лишь хочу похоронить друга и привезти тела остальных, но те только улыбнулись и не подумали отстать. Странные, конечно, тут люди, но на душе стало теплее.

Нужную дорогу я нашел без особого труда. Да, я гулял в этих местах только через сто пятьдесят лет, но береговая линия меняется долго, так что я довольно быстро прикинул, где именно мы выехали к побережью и как отсюда добраться до места, где на мой обоз напали. Я думал, что матросы будут меня расспрашивать, но те молчали всю дорогу. Просто сидели рядом и иногда настороженно поглядывали по сторонам.

Через четыре часа, когда уже начало темнеть, мы добрались до места. Я издалека приметил вытоптанный круг и почерневшие пятна лежащих без движения людей. Возницы, солдаты, казаки… Я спрыгнул с телеги, сжимая кулаки. У троих не было ушей, еще одному отрубили ногу и бросили рядом. Хотелось верить, что сделали это уже после его смерти. Я огляделся в поисках Степана. Старался не думать, что поляки могли сделать с тем, кто убил одного из них.

Вот только тела казака нигде не было.

— Вон там еще кто-то лежал, — Лесовский указал на помятую траву и несколько пятен крови.

— Живой, — указал на борозды от пальцев Ильинский. — Наверно, оглушило, а потом пришел в себя и постарался отползти.

Мы шли по следам, а в сердце то просыпалась, то угасала надежда.

Смотрю на следы, оставшиеся от ползущего человека, а внутри бушует самая настоящая буря. С одной стороны, я ужасно рад, что Степан не погиб, но с другой — если он был жив, а я только сейчас догадался вернуться… А нет, к черту самобичевание! Мы просто должны его спасти!

— Тут он повернул направо, — Лесовский присел на корточки, чтобы получше разглядеть следы в свете заходящего солнца.

— Конские копыта, — добавил Ильинский. — Похоже, его заметили и постарались догнать.

В этот момент я понял: мне больше не нужны навыки следопыта, чтобы понять, что было дальше. Если за Степаном погнались конные поляки, у него оставался только один выход. Я повернулся к идущему рядом обрыву и бросился к его краю.

— Степан! — заорал я.

Тишина.

— Эристов Степан Георгиевич! — снова ору и вглядываюсь в темноту.

Ничего не видно. И даже начни мы тут бродить, до утра точно ничего не найдем.

— Казак! Твою мать! Это свои! Отзовись! — третий крик.

Неожиданно из кустов прямо под обрывом донесся хрип, а потом я услышал уже почти забытый голос.

— Григорий Дмитриевич?

— Я это, я! — на моем лице невольно появилась улыбка.

Вытащить раненого казака оказалось непросто, но мы справились. Очень пригодились умения матросов вязать узлы. Поставили телегу на край обрыва, сделали блок из колеса и аккуратно подняли Степана. Моряки порой бросали на меня странные взгляды, но ничего не говорили. Через полчаса мы закончили, казак отправился на телегу, а остальных, чтобы не возить вместе мертвых и раненых, я оставил до завтра. Вот теперь можно и назад.

И вот на этот раз без разговоров не обошлось.

— Как ты выжил? — начал я с самого главного. — Я же видел, как у тебя кровь изо рта пошла. Думал, конец, внутреннее кровотечение.

— На самом деле просто над ухом чиркнуло, — попытался улыбнуться Степан. — А потом я язык прикусил, оттуда и кровь. Потерял сознание, потом пришел в себя, а вокруг поляки… Рубят Федьку — возничего, который в них плюнул. Было бы оружие, выстрелил бы. Но они уже все сняли, связали меня и отложили в сторону.

— Ради выкупа? — мои зубы скрипнули.

— Скорее, чтобы обработать без спешки. Но нет той веревки, что сможет удержать казака Кавказа, — Степан сверкнул белыми зубами. — Я змейкой пополз в сторону, на ходу успел скинуть часть веревок, но они заметили. Бросились следом, пришлось нырять с обрыва, вот тогда сломал ноги и пару ребер. Поляки ушли, а вот я уже не мог. Если бы вы не появились… Григорий Дмитриевич, я ведь теперь тебе жизнь должен.

— Сейчас война. Уверен, еще не раз сможешь вернуть и не такой долг, — я только отмахнулся.

Дмитрий Васильевич Ильинский иногда думал, как жизнь привела его в этот день. Может, все началось, когда он показал себя на «Двенадцати апостолах», где служил под началом Корнилова. Тогда его повысили до адъютанта будущего адмирала, а потом молодой офицер с радостью согласился стать крестным его старшего сына. Злые языки говорили, что теперь можно и на берег списываться, но Дмитрий Васильевич только улыбался в ответ. Он любил море.

Любил, когда инспектировал станции судов Черного моря на «Ореандре», любил, когда служил в штабе Берха, любил, когда в пятьдесят четвертом снова вернулся к Корнилову и получил под командование шестнадцатипушечный «Эней». Именно это в итоге и сделало его командиром свободного отряда абордажных команд, который был создан адмиралом в преддверии неминуемого столкновения на суше. И именно тут он познакомился с этим странным поручиком Щербачевым.

Сначала, когда мичман Лесовский рассказывал о попавшем в плен столичном офицере, Ильинский только улыбался. Все же понятно. Не нюхал пороху, растерялся, чуть не подарил врагу ценное оружие. До этого капитан-лейтенанту уже приходилось сталкиваться с ракетами, и хоть их точность была невысока, но и польза могла быть очень большой. Особенно в собачьей свалке, когда корабли сходились борт к борту, и быстрый удачный выстрел мог решить итог будущего противостояния. Ведь именно так они и взяли турецкий «Перваз-Бахри», когда Ильинский во главе абордажной команды ворвался на палубу вражеского пароходофрегата.

Славное было дело. И тот же Щербачев тоже оказался лихим бойцом. Смог направить ракету в спину полякам и по факту спас отряд Лесовского. Все-таки тем не хватало опыта в делах на суше, осторожности, когда нельзя точно сказать, где враг. Это на кораблях все просто и никогда не перепутаешь, а вот на земле… Впрочем, было тут и общее. Его канониры точно так же, улыбаясь в лицо смерти, заряжали пушки на прямой наводке вражеского корабля. Когда в любой момент может прозвучать чужой залп и оборвать твою жизнь. Когда все зависит только от скорости, точности и твердой руки.

После этого Ильинский признал поручика своим и не стал протестовать, когда тот договорился с Меншиковым о переводе в его отряд. Да и матросы, которые обычно не принимали чужаков, не стали спорить после того, как ребята из отряда Лесовского рассказали им о новеньком. А последние сомнения развеялись, когда вернувшийся из ставки Щербачев рассказал, что собирается за телом погибшего друга. Это точно было в тех традициях, о которых помнил и знал каждый матрос Черноморского флота, каждый, кто воспитывался на историях об адмиралах Ушакове и Лазареве.

— Что думаешь о поручике? — тихо спросил у мичмана Ильинский, когда они ехали назад. Как оказалось, их новый знакомый был не только храбрым, но еще и удачливым воином.

— Он еще и хороший инженер, — поделился своими мыслями Лесовский. — Я бы точно не додумался так телегу использовать. Колеса как рычаг, лошадь для противовеса. А еще осветительную ракету потратил без всякой жалости. Когда ты последний раз видел офицера, который не считает деньги, чтобы спасти своих?

Рядом тем временем болтали поручик и казак. Обсудив то, как один из них сбежал от смерти, они перешли к перспективам уже год как идущей войны, и вот теперь Ильинский решил, что им с мичманом тоже можно принять участие в разговоре.

— Жалко, что Паскевича контузило и ему пришлось оставить командование на Горчакова, — рассуждал казак о Дунайской части войны. — Однако Михаил Дмитриевич всю жизнь состоял в его штабе, уверен, он еще покажет себя.

Ильинский мысленно покачал головой. У них тут тоже был Горчаков, Петр Дмитриевич. И если его брат в бою столь же неспешен и нерешителен, то рассчитывать на скорые успехи точно не стоило.

— Умение выполнять приказы и умение их отдавать — это две большие разницы, — возразил тем временем поручик, и вот с этим Ильинский был полностью согласен. Ему очень непросто дались первые самостоятельные походы. — Сейчас Паскевич вывел войска из Дунайских княжеств, не потеряв ни одного человека, но мы утратили инициативу. Теперь угроза нападения Австро-Венгрии будет сковывать наши войска. И сколько полков Горчаков при самом горячем желании сможет послать нам на помощь? Уверен, англичане с французами позаботятся, чтобы их всегда было меньше, чем нужно.

— Думаю, что с австрийцами мы договоримся, — не выдержал Ильинский, поделившись теми выводами, к которым пришли в морском собрании. — Они нам очень благодарны за подавление Венгерского восстания. Австрия — монархия, им самой природой противоестественно находиться в союзе с республикой. Уверен, скоро Франц-Иосиф это поймет.

— Знаете, чем закончилось то самое подавление Венгерского восстания? — неожиданно зло возразил поручик. — Наш Паскевич без единого крупного сражения, просто за счет маневров, зажал бунтовщиков в угол и по частям заставил сдаться. Мы обещали венграм прощение, как в свое время Николай Первый простил взбунтовавшихся польских генералов. И что было дальше?

— Я не знаю, в салонах об этом не говорили, — покачал головой Ильинский.

— О, в салонах не любят говорить о жестокости к западу от нашей границы, — в голосе поручика добавилось яду. — Австрийцы казнили всех бунтовщиков, несколько сотен человек. Николай был в ярости, Франц-Иосиф, который давал слово не трогать их, извинялся и говорил, что все сделали генералы без его ведома. А как вы думаете, кто в памяти венгров будет в этом виноват?

Ильинский промолчал. Невольно вспомнил, как сам порой ругал Николая за жестокость при решении судьбы декабристов. Но тот казнил всего пятерых, а тут сотни.

— Неужели кто-то сможет забыть, кто именно отправил его семью на эшафот? — голос молодого Лесовского дрогнул.

— Те, кто видел — нет. Но тысячи других людей, что узнают все новости из газет, год за годом читают о жестокости русских варваров, о царе-жандарме, что готов утопить в крови любого, кто мечтает о свободе — вполне. Так что рассчитывать на Австрию не стоит. Более того, тот вооруженный нейтралитет, что у нас сложился сейчас — это уже больше, чем стоило ожидать. Вы бы читали лондонские газеты середины лета, как они там возмущались вероломством Николая, который дал австрийцам зайти в Дунайские княжества и отгородился ими от союзной армии.

— То есть отступление — это победа? — раненый казак резко махнул рукой и застонал от неосторожного движения.

— Это успех, — ответил поручик. Убедительно, как будто знал больше, чем мог сказать. — Мы не довели до большой войны с сотнями тысяч убитых. Войны, в которой врагов было бы в разы больше, и где мы просто не могли победить. Мы отступили, и этот маневр затянул конфликт, заставив наших врагов тратить в разы больше сил и ресурсов. Та же высадка в Крыму. Вы только представьте, сколько будет стоить каждый килограмм еды, что нужно будет сюда возить, каждый снаряд, каждый патрон. Как Кутузов заманивал Наполеона к Москве, так и мы сейчас отступили, чтобы заставить врага действовать на пределе его сил.

— Думаешь, они отступят? — Ильинский неожиданно понял, что готов поверить, о чем бы этот человек ни сказал. — Англичане те еще торгаши.

— Пока они еще и хорошие воины, не стоит их недооценивать, — возразил поручик. — И нет, они не отступят. Мы… Россия стала слишком сильна, и сейчас слишком удачный момент, чтобы попробовать нас задержать. Если мы выстоим, одни против всех армий Европы, нас будет уже не остановить. Поэтому они будут сражаться до последнего, чего бы им это ни стоило. Использовать все силы своей промышленности и торговли, чтобы победить. И нам нужно быть готовыми, что это сражение, а потом осада Севастополя будут очень жестокими.

— Осада? — нахмурился Ильинский. — Ты не веришь, что мы сможем остановить врагов на Альме?

— Их в два раза больше.

— Им придется переправляться через реку под нашим огнем.

— И они не трусы, чтобы остановиться. А наша артиллерия недостаточно сильна, чтобы под ее обстрелом это стало в принципе невозможно. Их орудия и винтовки стреляют дальше наших, они знают об этом и будут пользоваться. Будут давить, и нам придется отойти. Еще повезет, если мы сможем сохранить свои порядки и сделать это без особых потерь и паники.

— И что, ничего нельзя сделать? — казак ухватил своего друга за руку.

— Ты же не просто так начал этот разговор, — тоже понял это Ильинский. — И не просто так попросился к нам. Ведь так?

— Если мы что-то можем сделать, говори! — кулаки Лесовского сжались.

— Вам не понравится, — как-то грустно ответил поручик.

Удачной получилась поездка. Спасли Степана и сдали его на руки врачебной бригаде, которая только прибыла из Севастополя и пока сидела без дела. А матросы заинтересовались, что же именно я хочу предложить. Как можно справиться с большей дальностью ружей и пушек, в которые пока не верит Меншиков, но которые принесут победу врагам.

На самом деле идея, пришедшая мне в голову, была довольно простой. Случайно вспомнил, как мы однажды обсуждали с Семенычем нарезное оружие, и тот задал мне несколько вопросов. Кто победил во франко-прусской войне, которая начнется через двадцать лет после Крымской? Какая из сторон будет использовать нарезное, а какая гладкоствольное оружие? И какая дистанция считалась рабочей для снайперов в каждую из мировых войн?

Я тогда не смог ответить, и он рассказал. Пруссия наголову разбила Францию, хотя дальность немецких винтовок была гораздо ниже. А дистанция точного выстрела даже с оптикой в Первую Мировую была всего триста метров, во Вторую — шестьсот. Кто-то, конечно, мог работать и дальше, но это единицы, не меняющие общего правила. И как после этого всерьез воспринимать выстрелы на километр в пятидесятые годы девятнадцатого века рядовыми солдатами?

Потом Семеныч продолжил и рассказал про такую вещь, как избыточная дальность, которую, например, учитывали при создании пистолетов-пулеметов. Тут все тоже просто. Не нужно делать дорогое и далеко стреляющее оружие, если дистанция боя обычно гораздо меньше и легко покрывается более дешевыми и скорострельными аналогами. Цена, кстати, это не мелочи. Экономия на сотнях тысяч стволов — это купленные взамен обозы с едой, медициной и экипировкой.

И вот остается только дойти до того самого главного, что появится в будущем. Что так сократит дистанцию пехотного огня, и чего нет сейчас, что позволит союзникам расстреливать наши войска? И ответ тут только один — окопы. В защите, в атаке, много и очень много, а не небольшая ямка вокруг пары орудий.

В это время, конечно, тоже использовали и траншеи, и редуты… Вот только если полки шли в атаку, то они именно шли. Еще десять лет назад это было очень важно, чтобы никто не потерялся, чтобы обеспечить минимально необходимую плотность огня. Но сейчас, когда враг мог выкосить целые колонны, нужно было меняться, и я собирался ввести нужные тактики в обиход на десятки лет раньше, чем это случилось в моем мире.

С обычными солдатами и офицерами, которые считали такой поход под градом снарядов неотъемлемой частью войны, примером храбрости и чести, у меня бы ничего не вышло. А вот с матросами, которые тоже храбры, но еще не испорчены привычной этому времени муштрой, все может и получиться.

— Мы будем копать! — я принялся объяснять свой план Ильинскому и Лесовскому, подняв одну из лежащих в телеге лопат.

Короткая, тяжелая, неудобная — она совсем не походила на привычные мне из двадцать первого века. Скорее бы Тотлебен придумал свою версию, которая прошла сквозь века под названием большой саперной. Но пока мы справимся и этой.

— Копать? — в унисон переспросили матросы.

— Копать, — повторил я, а потом принялся рисовать схему того, что мы попробуем изобразить.

Неровные линии окопов, чтобы издалека нельзя было угадать, куда именно лучше класть ядра. В полный рост и со ступеньками по бокам, чтобы не опасаться случайных попаданий и суметь стрелять самим, когда враг выйдет на дистанцию удара. Сразу две линии, чтобы было куда отходить, когда для этого придет время. А оно, увы, придет… Я наметил место на правом фланге, где мы и выполним приказ Горчакова держаться в тылу и вместе с казаками прикрывать его в случае обхода, и в то же время сможем защитить Владимирский полк после его отступления.

Мы вернулись поздно, но никто не пошел спать. Разожгли костры и копали до утра, сменялись и снова копали. Пришлось немного отойти от моих рисунков, обходя каменистые участки, но к вечеру седьмого числа наш отряд в сто человек смог подготовить почти пятьдесят погонных метров окопов. Повезло, конечно, что земля была мягкой, но все равно смотрелось это очень и очень внушительно. Для меня уж точно, остальные поглядывали с сомнением, но терпели.

Мимо с шумом и гамом проехали казаки Тацына и Попова. По долетавшим крикам стало понятно, что они столкнулись с передовыми отрядами союзников и заставили тех остановиться, отступив к реке Булгонак. Там англичане с французами и заночуют, чтобы уже с утра, собравшись, атаковать наши позиции. Я посмотрел на стертые до мозолей руки, а потом отложил лопату.

— Завтра бой, — тихо сказал я копающему рядом Ильинскому. Капитан-лейтенант и не подумал отсиживаться в стороне. — Думаю, хватит, и будет лучше, если мы сегодня отоспимся.

— Согласен, — Ильинский тоже откинул лопату. — Насчет твоей тактики: ты уверен?

— Уверен, что нужно попробовать.

Мы пожали друг другу руки, разошлись по палаткам, вслед за нами потянулись и матросы. Сначала многие из них, несмотря рытье окопов, собирались остаться и посидеть с песнями у костров, но потом, посмотрев на нас, передумали — и правильно. Если и праздновать, то после боя. Сняв одежду, я рухнул на свой топчан и на пару минут замер, прислушиваясь к звукам этого мира.

Где-то справа раздавалось ржание лошадей двух казачьих полков, слева доносился запах табака. Это пушкари притащили с собой и сейчас без всякой опаски курили трубку за трубкой. Непуганые. А ведь это с Крымской войны пойдет правило трех сигарет. С первой тебя заметят, со второй возьмут на прицел позицию, с третьей — подстрелят. Глупые смерти, которых я обязательно постараюсь избежать! Главное, доказать пользу от моих идей!

И я докажу! Последняя мысль была правильной и приятной. Я невольно улыбнулся, а уставшее за день тело с радостью провалилось в сонную негу.

Ночью мне снилось, как я разжигал угольки, выманивал вражеских снайперов, а потом мои ребята сами их снимали. Приятный был сон. Утро началось со звонкого рева труб и грохота барабанов. Я вскочил на ноги, чуть не снеся палатку, и только потом память Щербачева подсказала, что это просто пехотные и конные полки доносят до своих сигналы о приближении врага.

Кажется, начинается.

Смотрю на часы, стрелки уверенно показывают двенадцать. Так поздно? Враг же совсем близко, и сражение должно начаться в районе полседьмого утра… Я тряхнул головой, прогоняя сон, и неожиданно осознал, что просто забыл завести свой брегет. Брегет — это форма часов, круглые на цепочке, удобно носить в кармане. Есть еще и фирма, от которой и пошло название, но, кажется, бывшему хозяину моего тела не хватило денег на оригинал. Кстати, как интересно у меня с ними? Пока ничего в памяти не всплывает.

— Дмитрий Васильевич уехал к Меншикову, хочет лично уточнить наши задачи, — возле бочки для умывания меня нашел мичман Лесовский.

— Ничего не изменится, будем стоять во второй линии рядом с Владимирским полком, прикрывая батареи Казанского. Ты же видел, как их вчера затаскивали на холм справа от Бурлюка, — отмахнулся я, думая о предстоящем бое.

Бурлюк, кстати — это деревня. Одна из трех стоящих рядом с устьем Альмы, поблизости от которых и пройдет сражение.

— Но почему? — возмутился мичман. — У нас же штуцеры! У половины литтихские, у другой — переделанные старые, но все равно! Не зря же Корнилов их нам выбивал. В передней линии мы точно принесем больше пользы.

— Не думаю, — все еще погруженный в свои мысли, я отвечал на автомате. — Если идти в лоб, как сейчас принято, то энфилды англичан и тувинены французов стреляют дальше. В первой линии нас выбьют ровно так же, как и обычных солдат. А вот во второй, если вовремя выйдем на дистанцию, как раз наши штуцеры помогут уничтожить сотни врагов. Одна проблема — будет ли такой приказ.

И действительно, контроль над армией в это время был той еще занозой в заднице. Взять нашу позицию. Действительно, в теории она имеет смысл даже с учетом технического превосходства противника, а на практике — сводный отряд, поголовно вооруженный дальнобойными ружьями, весь бой просидит без дела. И не только мы. Те же казаки рядом с нами так и не дождутся подходящего момента для атаки, а ведь сколько пользы они могли бы принести, просто совершив пару рейдов вдоль левого фланга противника, отвлекая стоящих с той стороны англичан?

Я попросил Лесовского не уходить, а сам отбежал на ближайший холм, чтобы осмотреть утреннюю Альму. Вид был, конечно, не как от ставки Меншикова, но рассветный туман уже опал под лучами солнца, и я прекрасно видел все будущее поле боя. Мы стояли напротив деревни Бурлюк, левее была еще одна, Альма-Тамак, и они словно разделяли нашу позицию на три части.

Лева треть отгородилась от реки настоящими обрывами, где наверх можно было подняться по считанным оврагам. Теперь, когда я увидел это место вживую, а не в виде двухмерной карты, как в будущем, я гораздо лучше понял Меншикова, который не опасался нападения с той стороны. И флоту не подойти близко, и пушки не поднять. Правда, генерал Кирьяков, отвечающий за это направление, расположил Белостокский и Брестский полки довольно далеко от берега, но ведь наверняка еще успеет подвинуть их поближе.

Центральная часть фронта выглядела гораздо опаснее для обороны. Широкая балка[4], по которой и протянулась главная дорога к Евпатории, выходила к деревне Бурлюк. Через Альму был перекинут мост, рядом с ним ревом и пеной выделялись броды. Не так много пространства для маневров, но оно было. А еще сады… Да, растущие вокруг деревень фруктовые деревья распространяли во все стороны чарующие ароматы, но еще они могли быть и укрытием.

Вырубить бы все эти зеленые насаждения, и кто-то даже предлагал, но генералы отказались чинить лишний вред местным жителям. Они верили, что мы справимся и так. Тридцать пять тысяч против шестидесяти, восемьдесят орудий против ста тридцати — действительно, что могло пойти не так?

Я смотрел, как наши войска занимают позиции. По центру — первая и вторая батареи шестнадцатой артиллерийской бригады. Они должны будут держать удар в лоб, спрятанные за легким аполементом. Это такое местное укрепление, примерно по пояс возвышающееся над уровнем земли. Все в духе наполеоновских войн, чтобы до последнего стрелять по врагу, а потом… Пушки должен был прикрыть построенный в колонны чуть выше Бородинский полк. Выглядело грозно.

Справа от дороги примерно на картечный выстрел стояла еще одна батарея. Ее прикрывал Казанский полк. А чуть дальше уже их прикрывали третья батарея и суздальцы. Кстати, неплохая задумка. Враг, атакуя из низины, не видит наши позиции, идет на тех, кто выглядит слабее, и в итоге попадает под перекрестный огонь. На второй линии, чтобы поддержать в случае опасности, стояли еще три полка. Минский и Владимирский плюс усиление в виде запасных легких батарей и трех тысяч казаков, готовых сорваться с места, если враг решит обходить наши позиции с фланга.

Ах да, ну и еще наш сводный морской отряд.

Прибежал Ильинский, передал приказание и нам выдвигаться на позиции. Я только успел увидеть, как напротив нашего левого фланга появились французы Боске, но остановились, не решившись переправиться через Альму. Не то чтобы они испугались, просто остальные войска задерживались. Позже я узнал, что у союзников был план: отправить зуавов вперед, заставить нас перенести все внимание на левый фланг, а потом прорвать центр. Но не сложилось.

Если Боске пришел вовремя, то вот англичане задержались, и Сент-Арно остановил своего старого боевого товарища. В итоге запланированная на семь утра атака началась только в районе одиннадцати.

— Идут! — мичман Лесовский торчал у края окопа, прислушиваясь к крикам и стараясь сквозь гром выстрелов хоть что-то разобрать. — По центру!

— Хорошо, — Ильинский, послушав обсуждения в штабе, преисполнился веры в наш успех. — Значит, англичане не решились растягивать силы до деревни Тарханлар. И правильно, тогда бы у них совсем глубины строя не было! А по центру — мы их встретим!

Следующие полчаса мы снова слышали только звуки отдельных выстрелов. Кажется, это сошлись застрельщики с каждой из сторон. Я, если честно, в будущем пару раз читал, что в это время ходили лишь строем, но нет. Сам видел, а потом и вспомнил, как Семеныч рассказывал, что даже в армейском уставе времен Николая Первого было три вида построений. Колонны — походный или для удара в штыковую. Линиями — для стрельбы. И, наконец, россыпью…

Учитывая опасность артиллерии, я бы только так пускал пехоту в бой, но вот местные генералы больше верили в силу залпа и мощь штыкового удара. Возможно, у них были и другие резоны, но кто же станет рассказывать об этом обычному поручику…[5] К выстрелам добавился грохот пушек, и я не выдержал. Окопы — это хорошо, но надо хотя бы понимать, что творится на поле боя.

— Я наверх, — предупредил я остальных. — Вы — сидите тут до команды, это приказ! Если меня убьют, опять же поднимается только один, остальные ждут на месте. Всем понятно?

Кажется, слова про мою смерть получились довольно удачными. Матросы поняли, что это не глупое геройство — тут бы у меня разом нашлись толпы конкурентов — а действительно разведка для оценки ситуации.

Выбравшись из окопа, я, ни капли не смущаясь, ползком добрался до ближайшего холма и как раз увидел первый переломный момент боя. Французские дивизии заметили, как Боске закрепился на мысе возле бывшей татарской крепости, и ушли в его сторону, зажимая идущий им навстречу Минский полк. Довольно быстро шли, быстрее наших… Кажется, не все понимали, но от скорости сейчас очень много зависело. Если наши успеют раньше, то сбросят Боске с холма и займут выгодную позицию. Если же французы, то уже они станут стрелять по нам сверху-вниз, и ни о каком возврате позиций можно будет и не мечтать.

Впрочем, не французы сейчас были нашей проблемой. Прямо по центру фронта пробивалась английская дивизия Кондрингтона. Пушки били по ним прямой наводкой картечью, и, наверно, так могло бы продолжаться вечность, если бы не штуцерники. Нет, энфилды не стреляли дальше наших пушек, как писали некоторые источники в будущем. Но под прикрытием каменных заборов стрелки подобрались на дистанцию огня и начали выбивать прислугу орудий. Наши отвечали, но враг уже нащупал, куда давить.

Воспользовавшись ослаблением огня, прямо по телам своих товарищей через Альму перебралось сразу несколько дивизий противника, повернув в сторону правого фланга. Прикрывающий это направление Казанский полк пошел вперед. Прямо в колоннах! Мне захотелось выругаться, глядя, как чужие пули выбивают из стройных рядов одно тело за другим, а они все шли и шли. Первый ответный залп… Поле заволокло дымом, и, когда его сдуло, я увидел сотни лежащих без движения английских тел. Все-таки слаженный залп — это тоже сила.

Вот только англичане не собирались принимать бой лоб в лоб. Вместо этого они отступили и, используя большую дальность оружия, продолжили обстреливать казанцев даже со своего берега реки. Те еще больше смешались и замерли… Я сжал кулаки! Да чего же они медлят?! Тут надо или вперед, или назад, но не стоять же на месте! Почему никто не отдает приказ? Или… Там что, выбили вообще всех офицеров? Впрочем, учитывая, что они шли в бой впереди строя и не думали прятаться, нет в этом ничего удивительного.

К счастью, Горчаков тоже оценил ситуацию, и трубы пропели отступление. Даже без офицеров казанцы знали, что делать, и потянулись в сторону правого аполемента. Вот только слишком медленно. Они шли и периодически разворачивались, не желая отступать, не пустив пулю в неприятеля. И некому было им сказать, что таким образом они мешают своим же пушкам прикрыть их. Не сквозь них же стрелять! А так хотелось бы именно сейчас накрыть картечью подготовившиеся к новому рывку полки второй линии англичан.

Что бы ни говорили про джентльменов, как бы я сам к ним ни относился, но в этом времени они тоже были воинами. Заметили слабость и тут же ударили. Я что-то кричал, но кто же меня услышит! Враги снесли так и не отошедших за пушки казанцев и на их плечах ворвались на батарею. Проклятье!

Я повернул взгляд к левому флангу. Там Минский полк не успел отбросить Боске и теперь был вынужден отступать под огнем объединившихся французов. У нас англичане тоже отбили выгодную позицию, и не было ни единого шанса забрать ее под огнем штуцеров и легких пушек. Вернее, это только я так думал. По ушам ударил звук труб, и вперед двинулись колонны Владимирского полка.

Я перестал дышать, так величественно это выглядело. Синхронное движение тысяч людей. Печатающий шаг под бьющими в лицо пулями. Падал то один солдат, то другой, но остальные не обращали на это внимание. Не люди, а механизм войны. Шаг сменился бегом, полк сжался подобно пружине, а потом резко выпрямился, врезаясь в еще не в упорядоченные до конца английские позиции.

Это было страшно. Крики, хруст, бесконечный гул выстрелов. Владимирцы понесли потери, но выбили врага с аполемента и погнали его дальше к Альме. Почти пятьсот метров они висели у англичан на хвосте, вот только… Мои зубы снова заскрипели от понимания, что будет дальше. Остатки Казанского полка отошли на позицию владимирцев, Суздальский был почти в километре, и им никто не отдал приказ поддержать этот порыв. В итоге наши солдаты оказались на берегу перед брошенными вперед гвардейскими батальонами англичан. В отличие от Горчакова лорд Раглан не постеснялся ввести в бой резервы. А тут и левая батарея, до этого державшаяся, была сметена, и враг сразу же выдвинул вперед свои пушки.

Владимирцы оказались в огневом мешке. Я заметил прямую, как палка, фигуру генерала Квицинского. Оценив ситуацию, он приказал отступать под защиту аполемента, но как недавно владимирцы сидели у англичан на плечах, так теперь и те не собирались отпускать ослабевшего врага. Вдали даже показалось несколько отрядов конницы Раглана, готовые добивать нас, если кто-то побежит. Но нет, не решились.

А я отступил назад, потом, пригнувшись, побежал на нашу позицию.

— Ну что там? — Ильинский встретил меня с покрасневшими от волнения щеками.

— Отступаем. У врага в два раза больше солдат, в полтора раза больше артиллерии. Но наши — герои, — коротко выдал я расклад. — Минут через десять остатки Владимирского полка выбьют с позиции, и они пойдут прямо через нас. А мы прикроем, чтобы враг и не подумал ударить в спину.

— Хорошо. Ждем! — лицо моряка закаменело, и я неожиданно осознал одну простую вещь. Если бы он видел то же, что видел я, то просто бы не смог остаться в стороне. Наплевал бы на приказы, здравый смысл и повел бы матросов вперед. Под пули, картечь, на верную смерть без какой-либо пользы для остальных солдат. Просто потому что не смог бы по-другому.

Следующие десять минут показались вечностью. Я стоял на ступеньке, выглядывая из окопа и пытаясь понять, когда же из накрывшего поле боя порохового тумана, наконец, хоть кто-то покажется. И вот я увидел силуэты… Один, десять, несколько сотен — все, что осталось от полка. Они шли назад, не бежали, а именно шли, периодически останавливаясь и давая слаженный залп по своим преследователям.

— Я — поручик Щербачев! Сводный морской отряд! — закричал я. — Кто у вас старший? Есть выжившие офицеры?

— Всех выбили, — отозвался один из солдат.

— Онуфрий Александрович только ранен. Правда, без сознания, — к разговору присоединился еще чей-то молодой голос.

Три звезды, поручик, как и я. Только солдаты его, судя по всему, за офицера не считают. Слишком молодой?

— Как зовут? — можно было просто пропустить владимирцев дальше, но уж больно удачно сложилась ситуация. Враг не стал атаковать сразу, дал нам время перегруппироваться, и грех было этим не воспользоваться.

— Поручик Стасов, — ответил парень.

— Тогда слушай приказ, поручик Стасов. Берешь двадцать человек и несешь раненых вместе с генералом в сторону Качи. Остальные уже отступают в ту сторону, — чтобы никто не потерялся, я решил сразу указать место, где соберется армия после боя.

— А вы? — спросил он. Вот так через «ты» и «вы» мы определились, кто главнее.

— Ты понял приказ?! — мне было уже некогда болтать.

— Есть! — поручик козырнул.

— Все остальные! Передайте дальше по линии! — теперь я обращался к солдатам-владимирцам. — Кто хочет отомстить англичанам за убитых, спрыгиваем в окопы и готовим винтовки!

— Куда? — переспросили у меня.

— Вниз-вниз! Повторяй за мной! — я спрыгнул в окоп и, увидев, как следом спустился ближайший солдат, забрался на ступеньку, пристроил на землю штуцер и прицелился.

Скоро к нашей сотне матросов добавилось еще в три раза больше выживших владимирцев. Кто-то был ранен, кто-то просто не услышал меня или товарищей и прошел дальше, но остальные спрятались внутри наших окопов и принялись ждать врага. Воздух как раз немного расчистился, и мы увидели две роты англичан, рассеявшихся по полю и идущих вслед за отступающими частями.

Понятно, на полноценное наступление Раглан не решился, но вот отказываться от возможности пощипать нас издалека он не собирался.

— Без моего приказа не стрелять! — я знал, что матросы Ильинского уже могли бы попробовать достать идущих в полный рост вражеских стрелков, но мне нужно было больше.

Хорошо, что капитан-лейтенант не стал спорить, уступив мне лидерство в нашем общем отряде.

— Разбирайте цели, выжить не должен никто! — я оценил дистанцию.

До англичан всего сотня метров, но они, просто не ожидая подобных укреплений в чистом поле, пока нас не замечали. Я же успел разглядеть их во всех деталях. Знаменитые белые штаны и красные мундиры. На головах киверы, похожие на высокие цилиндры. Говорят, они могут защитить от удара саблей, но вот от пули — вряд ли.

Пятьдесят метров. Вот кто-то из англичан обратил внимание на следы земляных работ, а кто-то из владимирцев слишком сильно высунулся. До меня долетели крики ругательств и приказов.

— Огонь! — я ограничился одним словом и поспешил поймать на мушку прицела выбранного противника.

Выстрел. Штуцер ударил в плечо, задрав ствол — точно мимо. К счастью, в мою цель стрелял кто-то еще, и уже он с такой дистанции не промахнулся. Вся передняя линия англичан оказалась выбита в мгновение ока, еще через одно почти два десятка владимирцев выскочили из окопов, метнулись к противнику, подбирая их оружие, а потом обратно.

Вовремя. Английская батарея с холма развернулась в нашу сторону и принялась сыпать ядрами и даже картечью. Я тут же спрыгнул со своей ступеньки вниз и крикнул, чтобы у верхнего края остался только один наблюдатель. Пара солдат замешкалась, но более опытные товарищи без лишних слов сдернули их вниз. Матросы во главе с побледневшим от напряжения Ильинским сразу все сделали как надо. Правильно, на кораблях с нарушениями дисциплины все строго. Накосячишь — пойдешь драить палубу или что они там делают?

Я понял, что стараюсь мысленно убежать от грохота разрывающихся поблизости ядер. На срочке над нами пускали танк, чтобы молодежь научилась забывать про оглушающий рев двигателя и ощущение неминуемой смерти. Так вот сейчас это очень помогло. Я стоял, вытянувшись и расправив плечи, но при этом поближе к передней стене, чтобы даже случайным осколком на зацепило. Кажется, получилось достаточно убедительно. Остальные сначала нервно оглядывались, но потом, один за другим, начали успокаиваться и повторять за мной. Словно волна прошла по окопу, и никто не поддался панике.

Десять минут обстрела подошли к концу, и я вскочил на ступеньку, оглядывая поле боя перед нами. Все в рытвинах от разрывов, а вперед идут остатки дивизии Кондрингтона. Гвардейцы, сдержавшие натиск владимирцев, предпочли остаться за аполементом. Просто на всякий случай.

— Действуем как в прошлый раз, — я спрыгнул со своего места и прошелся по окопу, проверяя, все ли в порядке. — Ждем, подпускаем, потом стреляем. На этот раз их побольше, так что огонь разрешаю открывать со ста метров. В смысле, со ста пятидесяти шагов!

Мне ответили несколько кивков. Я опасался, что кто-то захочет полезть вперед, но, кажется, недавний разгром и общее подавленное состояние пока играли мне на руку. Вот только… Пока я ходил по окопу, заметил пятерых раненых. Все-таки первый бой и обстрел взяли свою цену.

— Мичман, — я остановился рядом с тяжело дышащим Лесовским. — У меня будет к вам просьба.

— Да, поручик?

— Как отобьем этот штурм, вам нужно будет собрать раненых и увести их сначала на вторую линию окопов, а потом и дальше в тыл отправить. Понятно?

— Есть, — быстро кивнул Лесовский, но потом не удержался. — А мы точно отобьемся? Там почти пятьсот человек идет. И пушки уже пристрелялись.

— Отобьемся, — уверенно ответил я.

Благодаря укреплениям именно мы выбирали, когда начнем бой, так что дальнобойность вражеского оружия теперь не имела никакого значения. Ну и стрельба с укрытием и без — это тоже большая разница. Единственная проблема, если англичане подберутся достаточно близко и возьмут нас в штыки. В памяти невольно всплыла картина, как недавно владимирцы косили ряды в красных мундирах…

Нет, мы должны справиться! Выстоять, любой ценой! Тем более, если я хочу чего-то добиться не только здесь, но и потом в Севастополе, то важно не просто уйти, а сделать это не с пустыми руками.

Сегодня я спас сто жизней. Вроде бы немного, планы-то гораздо масштабнее… Вот только сто жизней — это гораздо больше, чем ничего. Мой лучший результат из будущего.

Как я понял про сто жизней? Вспомнил. Сидели в окопе под грохот разошедшейся артиллерии, и в памяти всплыли полузабытые детали. Что без меня прикрыть Владимирский полк попытались бы суздальцы. Задержались бы и попали под обстрел той самой батареи, что сейчас грохочет по нам. Суздальцы были бы дальше, но без укрытия и потеряли бы как раз тех самых сто солдат. Мелочь? А у меня все внутри кипит от осознания того, что я сделал.

И что сделаю!

— Идут! — донесся крик молодого матроса, выбранного наблюдателем за остроту зрения.

Нет еще такой тактики — наступать сразу за огневым валом, но, кажется, англичане каким-то животным чутьем ее осознали и попытались воплотить в жизнь. В ритме девятнадцатого века.

— Все на позиции! — рявкнул я.

Матросы и солдаты, трясущие головами после канонады, закивали и принялись заскакивать на ступеньки. Ружья в плечо — залп по уже вышедшим на дистанцию огня врагам. На этот раз англичане пустили больше стрелков, рассчитывая, как и раньше в этом бою, добиться успеха за счет дальности выстрела. Как там кто-то говорил, кольт сделал людей равными? Вранье, равными всех сделал окоп.

Мы стреляли. Загоняли пули в стволы, вставляли капсюли и снова стреляли. Моряки со штуцерами были точнее, владимирцы с обычными гладкоствольными винтовками — быстрее. И учитывая дистанцию, когда промахнуться было очень сложно, скорость давала больше преимуществ.

Я поймал на мушку, немного криво сидящую на кончике ствола — наверно, сбил, когда прыгал туда-сюда — очередную фигуру в красном мундире. Все немного плывет от усталости, не вижу лица англичанина, и так даже проще. Выстрел. На этот раз я попал. Спас сто человек, убил своими руками уже двоих. А уж если посчитать тех, кого подстрелили мои матросы и солдаты — счет пойдет на несколько сотен.

Горло на мгновение свело, но все тут же прошло. Я не собирался жалеть тех, кто пришел с оружием на мою землю, из-за кого в следующих войнах и не менее жестоких экономических передрягах умрут миллионы. Еще один выстрел — теперь на моем личном счету было трое. И как будто именно эта смерть переломила хребет наступлению. Англичане не выдержали огня и начали медленно откатываться назад.

— Никому не вылезать! — крикнул я, чтобы солдаты опять не отправились за добычей. К счастью, никто и не собирался.

А англичане уже отошли за дистанцию стрельбы. Еще немного, и они свернут в сторону, снова открывая нас для пушечного обстрела. А пока идеальный момент, чтобы по-тихому провести отход раненых.

— Залп! — я отдал приказ не столько чтобы кого-то достать, сколько чтобы наши позиции заволокло пороховым дымом.

Одновременно с этим наружу выбралась группа мичмана Лесовского, вытаскивая и унося подальше тех, кто не мог продолжать бой. А пройдет пара минут, и следом пойдут и все остальные… Был соблазн сыграть в триста спартанцев, но в то же время я прекрасно понимал, что дальше так легко уже не будет. Как бы удачно мы ни выдержали первые два штурма, в третий раз, когда враг точно будет знать где мы и сколько нас, он пойдет до конца.

— Залп! — мы добавили еще немного дыма.

И тут повезло. Отступающие англичане не выдержали и решили ответить. Естественно, тоже не попали, но теперь в дыму было все поле боя, и грех было этим не воспользоваться.

— Быстро! На вторую позицию! — скомандовал я и первым выскочил из окопа.

Владимирцы пока не понимали, куда именно мы отходим, но просто повторяли за мной и матросами.

— Лежа! — рявкнул я, когда солдаты снова собрались построиться.

— Русский солдат пулям не кланяется, — ухмыльнулся бородач лет сорока, на которого с уважением поглядывали остальные солдаты.

Серьезно? Худшего момента для спора было не выбрать.

Дым как раз начал рассеиваться, англичане нас заметили и попытались наудачу зацепить хоть кого-то неприцельным огнем. Единственный плюс: мы у них так в печенках засели, что никто не отошел, и плотные ряды пехоты в красных мундирах до сих пор прикрывали нас от огня артиллерии. А те, кто действительно могли бы нас достать, вынуждены ждать… Представляю, как ругаются сейчас их офицеры.

— Русский матрос тоже не кланяется пулям! Много чести! — рядом вскочил Ильинский, а потом посмотрел на меня так презрительно и с жалостью, что сразу стало понятно. Если продолжу лежать, то все мои надежды на авторитет развеются как дым. И плевать всем будет на наши успехи, репутация труса весит гораздо больше.

— А русский офицер должен думать не только о чести, но и о жизнях тех, кто ему доверен или доверился! Солдат должен быть храбрым и умелым, а офицер должен сделать так, чтобы эти храбрость и умелость не спустили в унитаз, а направили на получение победы!

— Унитаз? — переспросил бородатый солдат.

— Место, чтобы срать, — я не собирался следить за словами. — А наша задача — не срать, а побеждать. И каждый, кто по глупости погибнет и не даст нам выполнить задачу, будет не героем, а предателем.

Ильинский побледнел от ярости, солдат, наоборот, покраснел. Увы, слушать меня никто не собирался. И с каких пор у нас в чести митинги на поле боя? Вроде не тысяча девятьсот восемнадцатый? Или дело в том, что я по званию пока никто?

— И не надо мне про честь! — продолжил я, поднимаясь на ноги. Грохот пуль стал громче, к ним еще добавился тяжелый свист ядра, отправленного каким-то ухарем, решившимся выстрелить над головами своих же. К счастью, пока все мимо. — Вот я стою рядом с вами! Рискую своей головой! И ради чего? Ради пары пуль, которые могут попасть разве что чудом? Где тут подвиг? Или, когда мы сидели в окопе под канонадой двух десятков пушек, было проще? Да хрена с два! Вот только мы не просто сидели, а выжили в настоящем аду и потом в два раза больше, чем нас, англичан набили! Так разве ради того, чтобы кровь врагу пустить, нельзя наклониться?

— Честь важнее, — бородач усмехнулся.

— Что ж, те, для кого честь важнее Родины, могут быть свободны! — я понял, что время слов закончилось, и подшагнул к распахнувшему глаза бородачу. Такого обвинения он точно не ожидал. Как не ожидал, что я с размаху врежу ему в челюсть. Опыта драк у меня немного, но в крови было столько адреналина, что одного точного удара хватило, чтобы солдат покачнулся и упал. Ну, а я дальше ковал железо. — Ты! — палец ткнул в соседа бородача. — Хватай болезного и тащи за нами! Все остальные — на пузо! Делай, как я!

Я больше не ждал: упал на живот и пополз вперед. Англичане как раз пристрелялись, и пули стали свистеть ближе, но попасть в лежачего — дело очень и очень непростое. А мы ползли по-пластунски, на локтях. За пару минут добрались до второй линии окопов, и солдаты с матросами уже привычно заняли свои места. Былой атмосферы азарта и братства больше не было, но и плевать. Главное, никто больше не спорил, и я прошелся по окопу, проверяя готовность плотно стоящих людей. Нас стало меньше, но и позиция эта была короче.

— Ружье ниже! Голову убери! Ты, наблюдатель, не на открытом месте торчи, а встань к кусту!

Трещина между мной и солдатами становилась все глубже, но тут закряхтел и очнулся тот бородач, которого я оглушил. Как раз когда я проходил рядом.

— Сколько пальцев видишь? — я присел и провел указательным у него перед глазами.

— Один.

— Вот и хорошо. Значит, сотрясения мозга нет. Минута, чтобы прийти в себя, и вставай обратно в строй, — я отвернулся, собираясь вернуться на место.

— Ваше благородие, — меня догнал неожиданно растерянный голос бородача. — Спасибо, что посмотрели, и спасибо, что врезали. Правильно это было, а то накатило… Я же десять лет ефрейтором хожу, понимаю, что мы уже сто раз должны были умереть. А благодаря вам не умерли, стоим и еще стоять будем. Так что вы, если что, просто приказывайте, мы сделаем, можно даже морды не бить.

Ефрейтор, значит? Я посмотрел на еле заметную в бороде хитрую улыбку. Учитывая, что армия сейчас рекрутская и люди уходят сюда почти на всю жизнь, именно такие вот повидавшие все ефрейторы становятся настоящими командирами солдатам. Что тем скажет молоденький офицер, которого поставили на роту неделю назад и еще через неделю двинут куда-то еще? А ефрейторы у солдат, бомбардиры у артиллерии, приказные у казаков — это еще не офицеры, но уже и не рядовые. Это те, на ком держится армия.

— Как тебя зовут, ефрейтор? — спросил я.

— Василий! Игнатьев! — представился бородач.

— Я слышал, Василий, что столы ефрейторов порой богаче, чем столы офицеров. Это правда? — и я в самом деле читал что-то такое.

Конечно, какой-нибудь князь питался одинаково что в столице, что в чистом поле, но поручики вроде меня часто жили на стандартном пайке. А паек и то, что могли достать такие вот ушлые ефрейторы — это очень и очень большая разница.

— Так точно, ваше благородие, есть такие слухи, — важно кивнул Игнатьев.

— Тогда, если все сегодня выживут, жду от вас приглашения за ефрейторский стол, — закончил я разговор. — А пока собрались! А то я, знаете ли, поесть люблю! Так что не вздумайте умирать! Запомните, убивать врагов можно, умирать — нет!

Ильинский смотрел, как молодой столичный поручик ходит среди обычных солдат и совершенно их не чурается. Нет, у них на кораблях разница между матросами и офицерами была гораздо тоньше, чем на суше. Еще Лазарев завещал, чтобы они помнили, что судьба корабля зависит от каждого. Но вот среди пехотных офицеров Дмитрий Васильевич такого почти не встречал.

А взять слова, которые приходили в голову поручика. Надо же было сказать, чтобы солдаты не умирали ради его ужина! Но тем, похоже, понравилось. Да и матросы, словно забыв про усталость, начали перешептываться. Кажется, кто-то из боцманматов[6] сказал, что надо и им к себе Щербачева за стол позвать. А ведь чем-то он на них и похож. Как говорят офицеры? Делай, как боцман. А как говорят боцманы или ефрейторы? Делай, как я. Вот и Щербачев такой же.

А потом им снова пришлось пострелять. Конечно, после англичан: те выпустили еще несколько сотен снарядов, и только потом вперед двинулись сразу два батальона. В каждом по четыре роты, а моряки с владимирцами в лучшем случае тянули только на пару. Поручик приказал выжидать, используя то, что позиция пока не была открыта. А потом первый слитный залп опрокинул не меньше пятидесяти лучших английских стрелков. Те, впрочем, все равно ринулись вперед, Ильинский почти уже было решил, что без рукопашной не обойтись, но нет.

Поручик махнул, чтобы стреляли по готовности. Каждый из матросов и солдат выжал из себя максимум, и англичане снова откатились. Щербачев же опять пошел по окопу.

— Теперь они знают, где мы, знают, что не отступили и что малыми силами нас не взять. Так что есть два варианта…

Малыми силами? Это он про четырехкратное преимущество? Ильинскому хотелось закричать.

— Первый вариант, — продолжал тем временем поручик. — Они выдвигают пушки на прямую наводку и просто срывают нашу позицию. В этом случае, как только видим движение батарей, собираем манатки и отходим. Второй же вариант — они не захотят ждать, тем более что уже почти пять, и солнце скоро сядет. Не отступать же перед нами?

Щербачев усмехнулся, и каждый в окопе невольно за ним повторил.

— Тогда, — поручик поднял указательный палец, — нас ждет атака целого полка, который будет готов понести потери, но в итоге смести нас просто количеством.

Полк, тихо прошептал Ильинский. Три тысячи человек против трех сотен, и он так спокойно об этом рассуждает.

— Но это их планы! — поручик чуть повысил голос. — Для нас массовая атака — это наилучший исход. По крайней мере один раз! Дмитрий Васильевич, помните, мы делали в углу склад? Не могли бы вы раздать ракеты?

Только сейчас Ильинский вспомнил, что действительно делали. Сложили туда всю сотню ракет Константинова, что Щербачев не стал отправлять в Севастополь. Сотня — столько ракет на флоте могли потратить за год, и это при паре эскадренных боев. А он собирался сжечь их за один раз? Ильинский почувствовал, как его сердце зашлось то ли от волнения, то ли от предвкушения, что же будет дальше. Однако это не помешало ему выполнить приказ.

Взяв на подмогу пятерку матросов, он разнес ракеты по позициям, показал, как их прятать во время канонады, чтобы не зацепило случайными разрывами, как поставить направляющие, как поджечь заряд, чтобы ни тебя, ни соседей не зацепило вырывающимися наружу потоками пламени.

И вот они ждали новой атаки. У груди ружье, в ногах стальная труба.

— Полк! Они действительно пустили против нас целый полк, и вдали видно всадников. Хотят догнать, если решим отступить, — донес наблюдатель, и Ильинский понял, что уж очень крепко они достали англичан, если те готовы рискнуть теми немногими лошадьми, что привезли в Крым на кораблях.

— Залп! — Щербачев махнул рукой, и около пятидесяти шагающих к ним англичан рухнули на землю.

— Перезаряжай! Залп!

Ильинский понял, что его потряхивает так, как не потряхивало даже в море. Впрочем, там он и не выходил на бой один корабль против десяти.

— Десять ракет через трубы! Огонь! — новый приказ.

Ильинский был одним из тех, кто вызвался идти в первой линии. Труба — изобретение, чтобы гасить пламя выстрела, специально для деревянных кораблей. Увы, их было немного, но зато с их помощью можно было обеспечить возможность выстрела для остальных. Дмитрий Васильевич высунулся почти на полкорпуса, чтобы направить ракету точно в цель.

— А ну, назад! — рванул его за хлястик проходящий мимо Щербачев, еще и лицо такое сделал, злое-злое. — Стреляем по дистанции, высоту наводки тебе покажут, все остальное — плевать. Ты и все остальные наши для меня дороже даже сотни врагов! Все понял?!

— Есть! — Ильинский мог выругаться, мог сказать, что у него звание выше. Но он не сделал так раньше, поверив, что этот странный поручик разбирается в деле лучше, чем он, не сделает и теперь.

Забыв про гордость, Ильинский сполз ниже, выровнял трубу, ориентируясь на остальных стрелков, а потом поджег стопину. Пороховая смесь вспыхнула, языки пламени безобидно вырвались из нижней части трубы, а сама ракета рванула вперед и устремилась в сторону врага.

— Три — перелет, одна — недолет, — донеслось от наблюдателя. — Шесть точно в цель.

— Вторая волна! — тут же заревел Щербачев, первым выскакивая из окопа. И кто там говорил про не рисковать?

Ильинский вылетел следом, готовый прикрыть друга — да, именно друга! — но, к счастью, этого не потребовалось. Передние ряды противника после шести картечных зарядов смешались. Они шли вперед, но почему-то не останавливались для залпа. Почему? Ответ пришел почти сразу. Потому что под огнем артиллерии — а они, кажется, решили, что их накрыла какая-то тайная батарея — не останавливаются.

Уже скоро это замешательство закончится, но все ракетчики успели навестись. Новый залп. Ильинский со вздохом проводил взглядом не меньше трети ракет, которые опять ушли мимо. Но зато почти пятьдесят накрыли английские шеренги, выкашивая картечью и взрывами гранат сотни противников. Кровавое, невероятное зрелище. И это устроили они? Всего четыре сотни человек?

— В штыки? — до Ильинского долетел крик того ефрейтора, которому двинул Щербачев.

Пожалуй, и сам капитан-лейтенант согласился бы, что сейчас это имело смысл. Воспользовавшись замешательством, они могли обратить в бегство целый полк, а потом на его плечах ворваться на батарею и захватить вражеские пушки.

— Никаких штыков! — поручик был непреклонен. — Что мне лишняя сотня трупов, если вы все сдохнете! Беглый огонь, и уходим на север!

Еще час назад Ильинский первым бы отказался выполнять такой трусливый приказ, но сейчас… После всего, что Щербачев показал и сказал, в голове не возникло даже тени сомнения в том, что поручик знает, что делает.

Я не знал, что делать.

Сначала ведь план казался таким хорошим. Отступить, прикрыться от кавалерии первой линией окоп, дать залп ракетами, а потом добить смешавшиеся порядки и, если повезет, еще и пушки прихватить для будущей обороны. Вот только после пары часов с моими матросами и владимирцами у меня просто язык не повернулся отправить их врукопашную. Видимо, я не очень хороший командир, раз не смог разменять пару пешек на слона… К счастью, в голове неожиданно родился другой план, как можно добыть ценные припасы для подготовки к обороне. И без лишнего риска.

— На север! — повторил я приказ и перешел на легкий бег.

— Нельзя бежать, — меня одновременно догнали Ильинский и Игнатьев. Ефрейтора аж потряхивало. — Солдаты от бега паникуют, команды не слышат, а враг…

— Враг считает, что мы не сможем прикрыть спину, и бьет вдогонку, — добавил Ильинский даже ему, моряку, известную истину.

— Тогда шагом, — я прислушался к совету. — Но быстро!

Мы уверенно уходили на север вдоль берега Альмы, немного не туда, куда отступала основная армия. Но вот я о чем подумал… Если в нашей истории французы удачно перехватили обоз Меншикова, то почему бы мне в свою очередь не перехватить часть их припасов?

Я ведь многого не попрошу. Немного золота, серебра и пару бухт медного кабеля для телеграфа.

— Эх, нам бы еще саперов, чтобы старый окоп заминировать, а потом взорвать, когда враг туда зайдет, — поделился я своими мыслями о недавнем бое.

— Было бы неплохо, — согласился Ильинский. — Жалко, что все саперы были поставлены возле мостов.

Тут есть саперы?

— Может, у вас еще и гранаты есть? — осторожно спросил я.

— Есть, конечно, — кивнул капитан-лейтенант. — Входят в комплект каждой абордажной команды. Стеклянные, с горючей жидкостью.

Вышло не совсем то, что я ожидал, но все равно… Гранаты, саперы — оказывается, я даже части возможностей, что у меня были под рукой, не использовал. К счастью, в ближайшее время должно быть затишье. Почти три недели до первой бомбардировки, и только потом сражения под Балаклавой и Инкерманом.

Я точно подготовлюсь так, что у ангелов на небесах запылают пятки!

Ночь после сражения союзная армия встретила у Альмы и только на следующий день дошла до реки Качи, остановившись примерно в пятнадцати километрах от северной окраины Севастополя. И пусть они заставили русских отступить, но пока кампания шла совсем не так, как надеялся каждый из приплывших в эти богом забытые земли. Впрочем, незначительные неудачи не помешали генералам устроить смотр войск, превратив его в небольшой парад.

Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, первый барон Раглан, был уже стар. В любой другой ситуации он бы отказался от сомнительной чести стоять перед строем, но после понесенных потерь солдат нужно было вдохновить, и теперь ему приходилось коченеть на холоде вместе с молодцеватым Сент-Арно. Одно утешало: француз, привыкший к Алжиру, тоже мерз.

— Дорогой мой друг Мишель, а что ты думаешь о сопротивлении русских? — Раглан решил обсудить ситуацию с союзником. Обычные совещания часто заканчивались выяснением, кто из них главнее, а сейчас… Это был просто разговор.

— Я общался с Пьером и Франсуа. Они сказали, что русские довольно медлительны в реакции на наши действия. Еще не осознали, что современная война определяется дальностью выстрела и скоростью маневра, — настроение у Сент-Арно было приподнятое. В отличие от англичан французы понесли меньшие потери и гораздо лучше себя показали.

Раглан был с ним в чем-то согласен. Боске и Канробер действительно хорошо воспользовались тем, что генерал Кирьяков поставил свои войска слишком далеко от берега, потом заняли господствующие высоты, подтянули артиллерию, подкрепления. Всегда были на шаг впереди не только за счет превосходства в оружии, но и за счет скорости маневра. После такого удивительно было не то, что русских разбили, а то, что те смогли отступить, сохранив строй.

С другой стороны, недооценивать воинский дух и мастерство этих варваров тоже не стоило. Они ведь не умеют ничего кроме как сражаться. Лорд вспомнил, как с утра ему доложили о потерях: четыре тысячи со стороны русских и почти пять тысяч у союзников. Неприемлемое соотношение, даже с учетом того, что именно они шли в атаку. А ведь только неделя прошла. И что будет через месяц?

— Я тоже так думал… — лорд Раглан не удержался и поделился своими сомнениями. — Русские действительно оказались не готовы к новым дистанциям и скоростям войны, вот только один их отряд, прикрывавший отступление, показал, что, возможно, мы все ошибаемся.

Оба генерала на мгновение замолчали.

— Тот журналист. Уильям Говард Рассел, — Сент-Арно вспомнил имя бородатого толстяка в кепке, который напоминал ему пронырливую крысу, снующую из стороны в сторону каждый день. — Я слышал, он уже с утра уехал в Евпаторию, спешит отбить послание в Лондон. Знаешь, иногда мне кажется, что телеграф — это зло, ниспосланное на наши головы господом богом.

— Увы, с Расселом ничего не поделать. Его прикрывает Пальмерстон, мечтающий сковырнуть кабинет Абердина. Так что придется терпеть чертова ирландца и просто побыстрее закончить эту заварушку. Кстати, что там Меншиков? Уже забился в самую глубь севастопольских укреплений?

— Разведка донесла, что они отступили не к городу, а на север, — француз поморщился, думая о том, что его коллеге больше интересна политика на родном острове, чем война. И ладно бы он признал это, уступив ему общее командование, так нет, до последнего упирается и только лично отдает команды английским полкам.

— Информацию передал тот ваш особый агент? Он никогда не ошибается. Значит, русские встали у Бахчисарая, — задумался Раглан.

Еще недавно все было так просто: пусть ценой крови, но им надо было лишь додавить армию русских, взяв их в клещи с суши и моря. Сейчас же те разбили свои силы, и уже союзникам нужно думать о том, что их могут атаковать с двух сторон. Пойдут на Севастополь — Меншиков ударит в спину. Пойдут за ним вглубь полуострова — и тут же лишатся поддержки флота. О, этого старого царского проныру устроил бы любой вариант.

— Я думаю, — нарушил повисшую паузу Сент-Арно, — что мы могли бы разбить армию на две части. Одна будет прикрывать тыл, другая возьмет город. Пока Горчаков связан Австро-Венгрией, он не сможет послать сюда больше пары полков, да и те вряд ли. Численное преимущество на нашей стороне.

— Или можно совершить маневр вроде тех, что вы так любите, — Раглан помахал рукой проходящему мимо полку лорда Кардигана. Наглый богатый выскочка. — Пока мы стоим к северу от Севастополя, то находимся под ударом с двух направлений. Но это работает только потому, что рядом у русских есть база в Бахчисарае, а наши коммуникации до Евпатории непозволительно растянуты. Чтобы изменить ситуацию, всего-то и надо, что обойти город и встать с его южной окраины.

— Флот возьмет Балаклаву, — задумался Сент-Арно. — Южная сторона удобнее для обороны, зато мы сможем доставлять снаряды почти до пушек прямо по морю. И в тыл нам зайти у русских не получится. Дальше по побережью у них нет крупных городов до самой Керчи. Меншикову не останется ничего другого, кроме как вернуться в город и принять бой.

— Где опять наша артиллерия и штуцеры докажут свое превосходство, — кивнул Раглан.

Ему неожиданно пришла в голову мысль, что если под Абердина копают за затягивание кампании, то, закончив ее как можно раньше, он сможет попросить у премьера все, что захочет. Так что пусть Меншиков крутит свои маневры, агент французов все равно выдаст им всю информацию на блюде, а они просто сделают то, что должны. Сил им точно хватит. Главное, чтобы опять, как под Варной, не вспыхнула новая эпидемия холеры.

Надо будет приказать увеличить норму рома на человека и разделить лагеря с французами. Те хоть и хорошо показали себя в бою, но вот о быте солдата совсем не думают. Впрочем, если эта война ослабит еще и Францию, Англии это тоже на руку.

Мы все-таки захватили английский обоз! Кажется, какие шансы у четырех сотен человек наткнуться на чужие телеги в степях Крыма? А очень большие! Дорога-то между Евпаторией и Севастополем одна. Раз. Для конных дозоров у союзников просто недостаточно лошадей, так что риск столкнуться с превосходящими силами был минимален. Два. Единственное, чего я опасался: что враг быстро перейдет на южную сторону Севастополя, и снабжением по суше так никто и не успеет заняться.

Повезло. Вечером восьмого мы ушли на север, переночевали километрах в пятнадцати от побережья, а утром вслед за рассветом вернулись на дорогу и в первый же час перехватили десять телег припасов без всякого прикрытия. Как же беспечны порой люди в этом времени. Поспешили пополнить запасы после сражения и даже не подумали, что тут может оказаться кто-то чужой.

Ильинский больше всего обрадовался снарядам, хотя что нам те две телеги с мелкими чугунными ядрами? Меня вот сильнее воодушевили мотки медной проволоки в странной, как будто промасленной, тканевой оболочке[7], а еще консервы. Я сначала не поверил, когда увидел ящики с банками, прикрытые от солнца тканью с угольным шрифтом: Генри Бессимер. Кажется, именно он и довел до ума технологию создания консервов? Как бы там ни было, четыре телеги в осажденном городе мне точно пригодятся. Жалко, с золотом и серебром не повезло, но от еды и меди сейчас даже больше пользы.

— Ваше благородие, — я так увлекся разглядыванием добычи, что не сразу заметил, как владимирцы перехватили повозку, идущую не от Евпатории к Альме, а наоборот. — У нас тут пленный и, кажется, кто-то важный.

— Может быть, генерал? — глаза следующего за мной по пятам ефрейтора Игнатьева заблестели. Понимаю: пленный генерал — это если не орден, то медаль так уж точно.

— Вряд ли, — отозвался командовавший задержанием матрос. — Какой-то скрюченный, плюгавенький. Даже защищаться не попробовал, только кричал что-то по-своему да прижимал к груди сумку с бумагами.

У меня в голове тут же пронеслись тысячи вариантов, кто именно нам мог попасться. Но к чему гадать? Приказав Ильинскому уводить нашу добычу на север, я быстро двинулся в сторону захваченной повозки.

— Поручик Щербачев, Григорий Дмитриевич, — представился я, приметив толстого мужика в кепке, сидящего на одном из своих чемоданов.

Действительно, выглядел он не особенно представительно. Потрепанная одежда, за которой, был видно, не особо следили, неухоженная рыжая борода, но вот глаза… Цепкие, умные, жесткие.

— Уильям Говард Рассел, корреспондент газеты «Таймс», — представился мужчина с заметным акцентом, и я неожиданно вспомнил, что действительно читал о нем.

Один из первых военных корреспондентов. Писал репортажи о ходе Крымской войны, отправлял их в Лондон, и те выходили чуть ли не день в день, что, конечно, немало влияло на вовлечение английского общества в этот конфликт. У нас с этим было похуже. Прямую телеграфную линию в Севастополь так и не проведут, а до Одессы протянут только в следующем году. В общем, прямых репортажей с нашей стороны не было, и порой не только Лондон, а даже Санкт-Петербург узнавал новости не от своих генералов, а из английских газет.

Те же «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, который сейчас готовит свои пушки где-то на юге города, выйдут тоже только в пятьдесят пятом. Критическое отставание. И пусть Рассел тысячу раз пытался быть объективным, описывая не только успехи, но и неудачи союзников, он был британцем. Да, родился в Ирландии, но потом учился в Кембридже, перевод в Лондон стал для него пиком карьеры, и видит он себя, прежде всего, гражданином Британской империи.

— Читал ваши репортажи о войне за Шлезвиг-Гольштейн в пятидесятом, — продолжил я разговор, переходя на английский.

— Читали? Не знал, что в России кто-то обращает внимание на имена в британских газетах, — глаза Рассела удивленно блеснули.

— В мире не так много военных корреспондентов, чтобы не запомнить ваше имя, — я пожал плечами.

— Военных корреспондентов? Какие хорошие слова. Гораздо лучше, чем крыса с пером, как называют меня французы, — Рассел явно решил воспользоваться нашими хорошими отношениями и добавил огонька, уколов союзников. Что ж, а почему бы и нет?

— Вы, наверно, думаете, что мы будем с вами делать? — спросил я.

— Возьмете в плен? Скажу сразу, что рассчитываю на ваше заступничество, поручик Стчерпатчоф, — Рассел сделал все возможное, чтобы не исковеркать мою фамилию, но у него не очень получилось.

— Я вас отпущу, — у меня не было времени долго болтать. — Мы уедем, вы продолжите свою поездку в Евпаторию. Правильно же понимаю, что вы хотите передать по телеграфу статью о недавней битве?

— Все верно.

— Тогда у меня предложение. Что вы думаете о том, чтобы добавить к ней еще и взгляд с другой стороны? Интервью с русским офицером, который мог оценить как храбрость, так и ошибки союзников. Что скажете?

— Это будет сенсация!

— Тогда ручку[8] и бумагу, — я подвел черту. — Запишу вам основные тезисы, чтобы ничего не потерялось. А как развернуть их в полноценные предложения вы уж думайте сами. Ну и буду ждать новый выпуск «Таймс», чтобы прочитать, что вышло из нашего сотрудничества.

— Уверен, это будет невероятно, — Рассел замер, глядя, как я немного коряво набрасываю свое мнение о недавнем бое.

— А я уверен, что вы не станете искажать мои слова в угоду пожеланиям случайных людей, — я на мгновение замер, бросив взгляд на британского журналиста. — Если то, что вы напишете, окажется похоже на правду, мы сможем встретиться еще не раз. Уверен, осада будет идти еще долго, а новые материалы с обеих сторон фронта, которых больше не будет ни у кого в мире, могут дать очень много.

— Согласен, — выпалил Рассел. — А вы правда думаете, что Севастополь сможет выдержать больше одного штурма? Все-таки у нас преимущество и на суше, и на море.

— Я напишу и про перспективы войны, — я на мгновение задумался, что можно выдать с учетом моих целей. Поразить, заинтересовать, показать все ужасы затянувшегося конфликта и выправить образ русских, которых до этого так тщательно втаптывали в грязь. При этом, естественно, не дать подсказок, как можно ухудшить наше положение.

— А как мы встретимся? — Расселу пришел в голову новый вопрос. — Я мог бы повесить на своей палатке специальный знак, и ваш тайный посланник…

— Просто подъедете к нашим позициям с белым флагом и позовете меня на интервью. Мы же не варвары какие-то, чтобы играть в шпионские игры, — я только усмехнулся в ответ на предложение англичанина.

Еще пять минут ушло на то, чтобы набросать побольше интересных тезисов — теперь я на самом деле ждал следующего «Таймс», чтобы узнать, что же получится из этой авантюры. А потом Ильинский крикнул мне, что пора убираться. Да, пройдет не меньше пары часов, пока о потере обоза узнают. Еще столько же, чтобы добраться до этого места и отправить погоню… Достаточно времени, чтобы уйти, но все же лучше поспешить. Все-таки теперь мы станем гораздо медленнее, да и просто не хотелось рисковать.

Не после всего того, что мы уже сделали.

Попрощавшись с журналистом, я поспешил в авангард нашей колонны. Пора было возвращаться к стоянке армии. Желательно успеть до того, как она уйдет в сторону Севастополя. А то в готовящемся к осаде городе ожидание и реализация моих планов могут сильно затянуться, а вот сейчас… Наши успехи могут достаточно заинтересовать Меншикова, чтобы тот принял меня без лишних проволочек.

Александр Сергеевич Меншиков читал донесение генерал-лейтенанта Моллера, которого оставил командовать пехотными частями в Севастополе на время своего отсутствия. Пока все шло по плану. Тотлебен уверенно командовал постройкой укреплений, утвержденные цены на хлеб, мясо и сено выдерживались, матросы Черноморского флота, несмотря на непозволительную вольницу в их рядах, принимали участие в работах и не отлынивали.

Меншиков все равно поморщился, представляя очередной непростой разговор с Корниловым, который его ждет после возвращения в город. Тот ведь будет идти в отказ до последнего, но генерал-адъютант не видел другого выхода, кроме как отдать приказ о затоплении части флота на траверзе Севастопольской бухты. Парусники не смогут противостоять паровым кораблям линии, а значит, пусть в последний раз принесут пользу и спасут родной город.

Вот только разве Корнилов согласится это принять? Меншиков встал из-за стола и стал ходить из стороны в сторону, проигрывая варианты неминуемого спора. А еще этот сводный отряд матросов, который ему навязали. Специально ведь держал их во второй линии, чтобы ничего не смыслящие в пехотном сражении моряки не погибли все в один день. И они все равно поголовно куда-то пропали. Полезли прикрывать отступление Владимирского полка, а потом, скорее всего, заблудились, но могли ведь и полностью полечь.

— Ваше высокопревосходительство, — в палатку Меншикова заскочил один из адъютантов. — Матросы Ильинского вернулись. А вместе с ними и до двух рот выживших владимирцев!

Хорошо, значит, потери чуть меньше, чем он думал! Меншиков вытер разом вспотевший лоб. А еще наконец-то стало понятно, что же случилось. Матросы смешались с отступающим полком, и те помогли им не потеряться и выжить.

— Какие потери? И кто командовал владимирцами после того, как Квицинский был ранен? — Меншиков наморщил лоб, вспоминая, говорил ли что-то поручик Стасов, тот, что вытащил на себе генерала и других раненых, во время их встречи. Вроде бы нет, только благодарил за представление к награде и потел.

— У владимирцев выбили всех офицеров, общее командование взял на себя поручик Щербачев, — адъютант выпалил ответ и замер, понимая, как странно это выглядело.

Старослужащие послушали голожопого поручика? Ладно владимирцы, растерянные после отступления полка. А что матросы? У них-то все в порядке было. Как они-то признали чужака командиром? И куда смотрел этот Ильинский? Между прочим, капитан-лейтенант!

— Ко мне их! Этого Щербачева, Ильинского и кто там остался из старших чинов у владимирцев! — Меншиков выплюнул приказ и вернулся в свое кресло.

Не любил он кричать на подчиненных, но иногда людям нужно было напоминать, что такое армия и что такое дисциплина. Меншиков покрутил шеей до хруста, немного успокоился, и именно в это время к нему в шатер зашла странная троица. Капитан-лейтенанта Ильинского он знал уже давно, хороший командир, хотя еще и молодой. Заросший ефрейтор владимирского полка выглядел растерянно — что ж, если старше него у тех никого не нашлось, то не стоило никого и звать. Начудил адъютант, но пусть остается и нижний чин, раз пришел.

Наконец, взгляд генерал-адъютанта остановился на последнем субъекте. Поручик Щербачев, гость из столицы от Константинова. На вид простой парень. С другой стороны, в прошлый их разговор он довольно неплохо показал свои умственные способности. Точно выше своего чина… Неожиданно Меншиков задумался, а могло ли все это быть игрой великого князя Константина? Через своего незаконнорожденного сына подсунуть ему этого кота в мешке, а потом воспользоваться первой же ошибкой и заменить на своего человека?

— Что ж, — Меншиков отбросил мысли, которым точно не следовало предаваться при подчиненных, и пристально уставился на поручика. — Мне уже доложили, что вы в нарушение субординации и чинов взяли на себя командование отрядом императорской армии, на что не имели никакого права. Начнем с самого главного: какие потери вы понесли? Сколько солдат, в которых империя вкладывала свои ресурсы, погибли из-за вашего самоуправства?

Поручик явно удивился. А чего он ждал, ордена? Так ордена дают за выполнение приказов, а не за самодеятельность.

— Никто не погиб, ваше высокопревосходительство, — Щербачев пришел в себя и вытянулся во фрунт.

— Никто? Мне докладывали, что вы встали перед наступающими полками англичан после падения правого аполемента. То, что смогли их задержать и сохранить часть владимирцев — хвалю! Но вот о том, что не потеряли никого — не сметь врать мне в лицо!

— Никто не погиб, — упрямо повторил поручик, продолжая тянуться.

— А если проверю? — Меншиков поднялся из-за стола. Разговор пошел совсем не так, как он рассчитывал. — Или вы скажете, что даже никого не ранили?

— Были раненые, их заранее отправили сюда с мичманом Лесовским, — у Щербачева на все был ответ.

А Меншиков вспомнил, что ему несколько раз докладывали о попытках молодого мичмана договориться о приеме, но он ему каждый раз отказывал. Не до того было… А, возможно, стоило бы выслушать.

Александр Сергеевич немного успокоился, откинулся в кресле и продолжил уже нормальным тоном.

— Ладно, рассказывайте, что вы там натворили, а я подумаю, что делать дальше.

— Есть рассказывать! — широко улыбнулся поручик, а потом вывалил на Меншикова такое, от чего у него чуть глаза на лоб не полезли.

Сижу в кресле перед окном и думаю, что то хоть и прозрачное, но не такое, как в будущем. Поверхность немного волнистая, видимо, технология гладкого стекла еще не отработана, и мир из-за этого кажется неправильным, искривленным.

— Ваше благородие, вы уверены, что брить наголо? — спросил мой денщик.

Да, у меня теперь есть свой личный слуга по имени Ефим, которого я могу посылать по всяким мелким поручениям.

— Наголо, — я чуть задрал подбородок, чтобы довольному своим новым положением солдату было проще избавить меня от проклюнувшейся бородки и усов.

Я бы, наверно, и волосы сбрил, помня об опасности вшей, но уж слишком это будет революционно. Невольно всплыло воспоминание местного Щербачева. Он любил ходить в столичный театр, и однажды рядом сидел офицер из их полка с длинными волосами. Какому-то генералу, тоже заглянувшему на представление, очень не понравилась неуставная прическа, он нажаловался командиру полка, и этого оказалось достаточно, чтобы виновника нашли и на два года отправили служить в часть под Новгородом. Ну, как нашли… Вспомнили, что наш Щербачев театрал, и не стали долго разбираться и обращать внимание на такие мелочи, как его короткая стрижка.

В общем, бриться налысо точно будет лишним! Особенно учитывая, что вечером меня ждет то ли прием, то ли какое-то совещание. В любом случае это будет вхождение в местное общество, что в идеале должно закончиться не скандалом, а полезными связями!

Денщик ловко наносил пену помазком и потом срезал ее вместе с волосами, а я сидел, щурился на солнце и размышлял о том, как закончился разговор с Меншиковым. А то я во время всех наших приключений на Альме такого наворотил… В главные преступления оказалось записано то, что я командовал Ильинским. Капитан-лейтенант — это восьмой чин, а поручик — двенадцатый. Я раньше думал, что десятый из-за приписки к инженерному управлению, но не учел, что Николай Первый больше любил пехоту. Вот и уравнял их чины с другими.

Так вот капитан-лейтенант на флоте — это как майор на суше. Кстати, уважение Ильинскому, что успел в моем же возрасте добиться такого карьерного успеха, причем не за красивые глаза. И я, прыгнув сразу через три[9] чина, им командовал. Меншиков, когда узнал, что мы никого не потеряли, немного успокоился, но потом все равно минут пять ходил из стороны в сторону и рассказывал, как мой поступок попирает устои империи.

Я согласно кивал, а потом Ильинский рассказал, сколько врагов мы положили благодаря моим идеям. Меншиков задумался. Мне кажется, не поверил: все же поле боя осталось не за нами, и проверить наши слова было непросто. Вот только мы — тут, атаки англичан видело пол-армии. Меня попросили рассказать суть задумки, и я не стал ничего скрывать. Выдал и про дальность выстрела, и как мы ее обошли за счет окопов, и как вплотную разрядили сотню ракет в целый полк англичан.

— Сколько вы потратили? — Меншиков снова покраснел от гнева.

— Разменяли, ваше высокопревосходительство.

— Разменяли?

— Так точно, одна ракета примерно на пять англичан.

— А то и больше, — добавил Ильинский.

Меншиков снова задумался, успокоился, и надо мне было рассказать ему про план с Расселом. Сначала он обрадовался полезному пленному, но, когда я признался, что дал тому интервью и отпустил, пришлось наблюдать третью вспышку гнева. Кажется, кто-то совсем себя не бережет. Так ведь и сгореть на работе можно.

— Вы понимаете, что не имеете права решать судьбу пленных? Вы бы за них еще выкуп брали как в темные века! — Александр Сергеевич пытался успокоиться, но на этот раз это давалось ему немного сложнее.

— А я и взял, ваше высокопревосходительство, — я тоже разнервничался и перестал следить за словами. — Заставил пообещать, что он еще напишет статьи с нашим мнением о войне.

— Это возмутительно, офицеры не имеют права делать подобные заявления: ни стихи корябать, ни писульки в газеты отправлять. Пока вы на службе — вы рука императора, проявление его воли, и ваши слова могут именно так и интерпретировать… — Меншиков оборвал себя на полуслове. — С другой стороны, цивилизованный диалог никогда не будет лишним. Если отметим благородство врага — это может дать нам пару очков на международной арене.

Кажется, меня пронесло в миллиметрах от огромных проблем, о которых я даже не подозревал. Я выдохнул и продолжил спор.

— Ваше высокопревосходительство, нельзя их только хвалить! — я аж замахал руками. — Поверьте, они с этим и сами прекрасно справятся. Тем более, Рассел — он формально свободен, но ходит под оппозицией, ему невыгодны только комплиментарные статьи. А вот если дадим информацию, которая была бы интересна союзникам Пальмерстона, они от нас уже никуда не денутся. А мы под это дело сможем продвинуть и то, что нужно нам самим. Ведь уже скоро союзники выйдут к городу, начнут обстрел… Я видел их пушки в бою: они могут стрелять далеко, но точность после километра уже совершенно никакая, что уж говорить про те, что стреляют на две или четыре версты.

Под конец я ловко перешел на местные меры расстояния.

— И чем тебя не устраивает то, что враги мажут? — Меншиков окончательно успокоился. — Про то, откуда тебе известны расклады в лондонском клубке змей, я даже спрашивать не буду. Опять много думал заранее?

— Так точно, много думал, — закивал я. — А разброс вражеских выстрелов приведет к тому, что они будут беспорядочно сыпать ядра не на наши позиции, а на город.

— Дорогое удовольствие.

— Стоимость доставки одного ядра из Лондона или Парижа до Крыма на корабле — конечно, не бесплатная, но в итоге выйдет в сущие копейки, — отмахнулся я под выпученным взглядом Ильинского. Кажется, разговаривать так с Меншиковым не стоило, но тот сам меня не останавливал, и я продолжал. — А вот то, что в городе ядра смогут прилететь в любой дом, что будут гибнуть гражданские — нам совсем не надо. И мы сможем решить эту проблему, сделав фотографии и добавив пару случайных комментариев на эту тему. Не в лоб, чтобы не насторожить цензуру, а между делом. И тогда эти убийства перестанут быть «заслуженной карой для варваров с востока» и станут тем, чем они и были всегда. Просто убийствами и преступлениями. Помните же, что они писали о Синопе, когда после обстрела Нахимова вместе с батареями сгорела и часть города? Теперь мы сможем обернуть всю поднятую тогда истерию против них самих!

— Что ж, — Меншиков какое-то время думал, а потом принял решение. — Если твоя идея сработает, получишь орден по дипломатическому ведомству.

Я вспомнил, что Меншиков был не только морским министром, но и послом тоже пару раз выступал. Неудивительно, что он понял, что именно я имею в виду, говоря о возможности воздействовать на вражеское общество.

— Мы там еще обоз захватили и хотели попросить вас поставить нас в оборону вместе с владимирцами. Теми, что с нами ходили. Мы уже притерлись, и вместе будет гораздо сподручнее бить врага, — зачастил я.

— Если адмирал Корнилов будет не против, можете включить их в сводный отряд, — казалось, что Меншиков нас уже не слушает. Слова про обоз так точно пропустил мимо ушей. — Только помните про свои чины. И вам потребуется новый офицер для новых солдат… Справишься, штабс-капитан Щербачев?

Кажется, меня только что повысили. Не орден, но, на мой взгляд, так даже лучше.

— Есть справиться, ваше высокопревосходительство! — выпучил я глаза, и, кажется, Меншиков остался доволен.

После этого мы с Ильинским и бледным Игнатьевым выбрались из шатра. Ефрейтор сразу же поздравил меня с назначением, а капитан-лейтенант задумался о том, что делать с обозом. Я же ответил на поздравления, а обоз предложил считать своим. Мы же о нем доложили — все честно, а раз дополнительных инструкций не поступило, то значит всех все устраивает.

Потом была встреча с ранеными, которые слушали рассказы о продолжении наших приключений. Получили предписание, какую именно часть укреплений мы будем прикрывать, и, наконец, когда пришли первые новости о маневре союзников, сами выдвинулись в сторону Севастополя. Кажется, столько всего случилось, а на самом деле прошло меньше суток.

И вот я, приведя себя в порядок, собираюсь на наши позиции. Надо будет определиться с Ильинским и остальными, как именно мы будем их держать, и что еще можно сделать, чтобы нам было проще, а враг вздрагивал от одного нашего упоминания.

— Готово! — денщик закончил с бритьем и стрижкой, а потом неожиданно вытащил маленькое зеркальце и показал мне девственно гладкую кожу вокруг рта. И ни одной царапины. Действительно, кудесник. И еще хозяйственный, вон какими полезными мелочами успел обзавестись.

— Спасибо, Ефим, — поблагодарил я солдата, вскочил на ноги и через пару минут уже бежал по улицам города в сторону нашей позиции.

Севастополь 1854 года совсем не походил на то, каким я его помнил в будущем, но и не был большой деревней, как можно было подумать. Еще бы, сейчас тут живет всего сорок пять тысяч человек. Немного, но нельзя забывать, что Севастополь — это не обычный город, это город флота. Он и строился не сам по себе, а для моря. Отсюда и продуманная архитектура. Широкие улицы, чистые дома в два-три этажа с белеными стенами и выделяющейся на их фоне глиняной черепицей.

Даже издалека я приметил несколько золотых куполов, но храмы в Севастополе были не только православные. Память подкинула, что тут есть мечеть и синагога, а для католиков военное ведомство снимает отдельное помещение для проведения богослужений. Военное ведомство! Снимает помещение! Для католиков! Это казалось невероятным, но это было.

— Щербачев! Григорий Дмитриевич! — меня нагнал знакомый голос. Это Ильинский, который квартировался недалеко от меня, тоже спешил к смотру нашего отряда.

— Доброго дня, господин капитан-лейтенант, — я широко улыбнулся.

— Ну, хватит! — моряк решительно махнул рукой. — Я еще вчера сказал, что сам уступил тебе командование и никакой обиды в том не вижу. Так что называй меня только по имени и помни, что мы друзья.

— Хорошо, Дмитрий Васильевич, — я улыбнулся еще шире.

— Кстати, слышал последние новости? — Ильинский пожал мне руку и тут же принялся делиться подробностями беседы с парой старых знакомых. — Павловский закончил работы по укреплению на севере, и теперь официально назначены новые командующие. На Корнилова возлагается оборона в целом и управление северной частью, а Нахимов станет главным по морским командам юга. Так что мы, получается, теперь под крылом Павла Степановича.

— Новости хорошие, — согласился я. — Только мы все-таки сами по себе. Ты теперь командир, прежде всего, не морского отряда, а сводного. Мы показали себя при Альме, и теперь Меншиков хочет проверить, случайность это или нет.

— Сами по себе? — Ильинский сглотнул. Кажется, ему совсем не хотелось противопоставлять себя старым товарищам, но в то же время возможность показать себя манила. — А мы справимся?

— Конечно, справимся, — кивнул я. — Главное, сначала думать, а потом действовать. Ты же сам видел на Альме: враг совершает ошибки, и наша задача уметь их увидеть и воспользоваться. Впрочем, это не самое главное.

— А что главное?

— Сохранить людей, пока этой самой ошибки не случится, — важно поднял я палец. — И именно этим мы сейчас и займемся. Изучим наши позиции и продумаем, что можно сделать, чтобы сберечь людей. Вместе.

— Вместе, — кивнул Ильинский.

Мы как раз дошли до окраины города и смогли увидеть оборонительную линию Севастополя, которая была отодвинута от жилых кварталов примерно на километр. В целом выглядело внушительно. Я оценил, как Тотлебен, который и занимался подготовкой города к осаде, просто изрыл все вокруг. Причем не просто изрыл, а создал узлы обороны. Несколько крупных батарей на ключевых позициях, укрепленных земляными валами. Вокруг них траншеи, чтобы обеспечить смену людей или подход подкреплений в случае наступления врага.

— Неплохо, — поделился я вслух. — Хорошо, что артиллерия не разбита, как раньше, по пехотным ротам, а сведена в бригады. Так у нас плотность огня получается в разы выше, и командуют огнем те, кто в этом на самом деле разбирается.

— А мне немного неспокойно, — признался Ильинский. — На корабле привык, что всегда рядом есть пушки, чтобы поддержать.

— Ну, скорее всего, на этой батарее встанут как раз списанные с кораблей морские офицеры, так что надо будет с ними пообщаться, наладить контакты, — тут я задумался. — А пушки… Зачем они нам, если в случае необходимости мы сможем поддержать себя ракетами?

— Кстати, мне кажется, ты как-то странно их используешь, — шепотом поделился Ильинский, потому что мы уже почти дошли до позиции, где строились наши матросы и бывшие владимирцы.

— Есть две стратегии, — так же тихо ответил я. — Одна — использовать ракеты как замену пушек для стрельбы с укрепленных позиций и издалека. Вторая — использовать как ручное средство поддержки пехоты. Считай, ты носишь с собой заряженную картечью карронаду, которую в нужный момент можешь разрядить врагам прямо по носу.

Мой спутник даже не нашелся, что ответить на нарисованную мной картину. Ну, а я не стал добавлять, что до идеи ручных гранатометов или их аналогов в этом времени пока еще просто не дошли. А вот мы как раз остановились перед вытянувшимися матросами и солдатами.

— Можно, я первый? — тихо спросил я у Ильинского.

Тот кивнул, и я продолжил уже громко.

— Солдаты! — именно так в свое время обращался к нижним чинам Суворов, и я, не помня, как правильно, решил повторить. — Только сегодня, когда мы вернулись на свои позиции, мы можем считать битву на Альме завершенной. И вот теперь я могу поблагодарить каждого из вас за храбрость. За то, что стояли под огнем, за то, что смогли сохранить свои жизни, за то, что не дрогнули! Старших отделений я попрошу в течение дня подготовить для меня списки на награждение, а что-то мы с капитан-лейтенантом Ильинским подадим и от себя. Также генерал-адъютант Меншиков в благодарность за наши успехи разрешил нам оставить себе взятый у англичан обоз. Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, вы будете получать усиление пайка.

Если до этого меня слушали молча, то теперь раздалось еле слышное довольное ворчание. Наверно, представили, как будут рубать консервы, которые мы уже разок пустили в дело, и многие их распробовали. Вот только шиш! Консервы, как ценная заграничная добыча, пойдут на обмены, а на усиления пайка пойдут овощи, а то как бы без витаминов у нас через месяц пол-отряда не слегло.

— Отдельно хочу обратиться к солдатам бывшего Владимирского полка, — продолжил я, и в воздухе повисло тяжелое молчание. Все-таки свой полк, свое знамя в это время для большинства было не пустым звуком. — Ваш полк после понесенных потерь сейчас находится на переформировании, и вы временно прикреплены к сводному отряду. Повторю, временно. Как только Владимирский полк будет готов снова поднять свое знамя в бою, я лично подойду к вам и предложу всем желающим вернуться домой. Это будет! Но потом! А пока мы снова сразимся плечом к плечу, и будьте готовы, что вам еще не один день придется поработать лопатами. Помните, тяжело в учении, легко в бою? Так же и с окопами. Тяжело копать, но зато никто не умрет просто потому, что я дал вам лениться и отдыхать.

Я выждал немного, давая солдатам осознать мои слова, а потом уступил место Ильинскому. Тот больше говорил про долг перед верой, царем и отечеством. На мой взгляд слишком образно, но людям понравилось. В итоге настрой получился вполне боевой, и мы приказали для начала просто углубить и доработать по примеру Альмы наши позиции. Сами же отошли обсудить, что еще тут можно сделать.

— А точно стоит что-то менять? — осторожно спросил присоединившийся к нам мичман Лесовский. Вернее, уже лейтенант. После Альмы за спасение раненых он получил повышение, и Ильинский с радостью скинул на него всю текучку. — Все-таки Тотлебен служил у самого Паскевича. Говорят, именно благодаря ему мы смогли прорвать часть укреплений Силистрии, и если бы не предательство Австро-Венгрии…

— Майор Тотлебен — гений, — легко согласился я. — Но он думает об обороне в целом, рисует ее крупными мазками. А проработать детали — это уже наша задача.

Добавлять про то, что некоторые идеи не приходят пока в головы даже гениям, я не стал. Это, если повезет, я смогу обсудить уже с самим Эдуардом Ивановичем сегодня вечером.

— И что тут можно улучшить? — с энтузиазмом спросил Ильинский. Он уже ждал моих идей.

— Для начала сама позиция, — ответил я. — И англичане, и французы будут строить свои укрепления исключительно по науке. А она приписывает им копать траншеи напротив наших укреплений. Параллель за параллелью, все ближе и ближе, пока не выйдут на прописанный в уставе рубеж для подавления нас огнем. У одних это пятьсот ярдов, у других — семьсот. Понимаете?

— Мы примерно можем рассчитать, где они будут копать, где остановятся, где сосредоточат основные силы? — спросил Ильинский.

— Если бы у нас были пушки, то можно было бы их пристрелять, — добавил Лесовский.

— Но пушек у нас нет, так что не фантазируем, — я покачал пальцем. — Зато у нас есть другое оружие!

И я указал на местность перед нами. Где-то чуть холмистая, где-то, наоборот, вся в низинах, она пока зеленела еще не поблекшей в начале сентября травой. Я на мгновение отвлекся, но даже так мои моряки не смогли ничего придумать. Вот что значит инерция мышления, но ничего, я еще научу их соображать по-новому. И пусть сейчас мы проговорим на час дольше, зато потом уже они, наверняка, сумеют удивить и меня, и врагов.

— Смотрите, если мы знаем, на каком расстоянии от нас враг будет копать укрепления, — начал я, — то двигая свои позиции, мы сможем им управлять. Что будет, скажем, если добавим еще одну линию окопов на склоне холма перед нами?

— На склоне обычно не окапываются, — заметил бывший мичман.

— И все же, — упрямо повторил я.

— Тогда враг продолжит свою траншею чуть дальше, — задумался Ильинский. — Не на возвышенности, а в той низине.

— А скоро начнутся шторма, дожди… Представляете, что будет твориться там с его солдатами? И насколько им сложнее будет сосредоточиться на том, чтобы нас убить? Кажется, мелочь — мол, неужели нельзя потерпеть. Но именно такие мелочи, которые день за днем подтачивают вражескую решимость и здоровье, и могут спасти нам жизни и принести победу.

— Это вас в ракетных войсках такому учат? — Ильинский долго молчал, раздумывая о моих словах. — Знаешь что, штабс-капитан! Как закончим войну, прямо сразу напишу рапорт и переведусь к вам!

— А как же море? — растерялся Лесовский.

— Выучусь, отслужу, что положено, а потом вернусь. Море меня дождется!

Ну, а я не выдержал и просто рассмеялся. С другой стороны, а что тут смешного? Если научить Ильинского всяким хитростям из будущего, он и на море такого наворотит! 

Стою, очень хочется почесать затылок. Мы уже два часа обсуждаем всякие схемы, в процессе я вытащил из одной ракеты деревянную направляющую, чтобы рисовать для наглядности на земле. И вот умудрился ее сломать.

— Наверно, пора заканчивать, — я все-таки почесался. — Начинаем делать то, что задумали, а завтра смотрим, как все пойдет, и, если что, вносим коррективы.

— Может, все-таки оставим матросов отдельно, солдат отдельно? — еще раз переспросил Ильинский.

— Если бы нас ждал один бой, то я бы согласился, но нам тут несколько месяцев стоять. Либо станем единым целым, либо сдохнем. Не мы сами, так те, кто нам доверился.

— Хорошо, — Ильинский кивнул. Он все еще сомневался, что осада может так затянуться, но при этом почему-то верил в меня. — Тогда делаем, как ты предложил. Один отряд на первой линии, второй в километре на укрепленной позиции готов включиться в случае необходимости. Третий на тренировке, четвертый отдыхает в городе. Меняем их по кругу каждые два дня.

— Пока союзники еще не подошли к городу, в подготовке позиций участвуют все кроме учебного отряда. А вот начнется война, тогда и отдохнем, — после этих моих слов Лесовский поперхнулся и закашлялся.

— Ты уверен, что провода нужно тянуть на все позиции? — Ильинский вспомнил про еще одно свое сомнение. — Даже спрашивать не буду, где ты хочешь достать столько телеграфов, чтобы это все объединить, но… Разве, вообще, имеет смысл настолько контролировать каждую часть нашего отряда?

До этого я рассказывал про скорость реакции на действия противника, но, кажется, моряка это не впечатлило.

— Возможно, на наши четыре сотни хватит крика и звуковых сигналов, — согласился я. — Но это пока! Я рассчитываю, что мы будем лучшими, что будем расти, и как ты собираешься управлять отрядом, когда тебе доверят полк? Или дивизию? Так что будем учиться, пока есть такая возможность.

— Хорошо, — сдался Ильинский, который взялся быть старшим по укреплениям. — Тогда копаем позиции по твоей схеме, тянем провода, делаем дренаж.

— На мне закупка, — закивал Лесовский. Бывший мичман выглядел слишком романтичным для столь обыденной задачи, но с ним пойдет ефрейтор Игнатьев, так что вместе должны справиться.

— Сначала надо получить все, что нам причитается от интендантов, — напомнил я. — Мясо, пшено, водка. Потом закупка того, чего не хватает. Овощи и гусиный жир.

Первое для витаминов, второе… Я вспомнил про холода и то, как боролись с обморожениями на полвека позже в армии знаменитого Белого Генерала Скобелева. Он очень внимательно следил за экипировкой своих солдат, и каждый из них получал баночку с гусиным жиром, чтобы обмазывать ноги, и те действительно не мерзли. Не идеальное средство, но точно рабочее. Потери, как боевые, так и небоевые, у Михаила Дмитриевича были очень низкими.

— Если не найду в городе, то поищу в татарских деревнях, — Лесовский сверился со списком. — Там же можно будет купить бочки, чтобы хранить воду. А хлор для дезинфекции поищу в аптеках.

С последним меня ждало больше всего сюрпризов. Как оказалось, хлор открыли давно, и почти сразу Клод-Луи Бертолле доказал его дезинфицирующие свойства. Им даже пользовались во время эпидемии холеры еще в тридцать первом году… И все! Потом забыли и отложили на случай новой большой напасти, а для регулярной обработки его начнут использовать только в двадцатом веке.

Начали бы! Лично я планирую, что у меня в отряде никто не будет болеть. По крайней мере, из-за моей глупости.

— Если не будет в аптеках, то оставь заявки интендантам флота. После того, как у союзников в Варне была вспышка, точно помню, что нам что-то такое привозили, — поделился важной информацией Ильинский.

— Тогда оттуда и начну, — просиял Лесовский. Судя по его лицу, до этого он в успех особо не верил и даже шепотом жалел, что в городе стало слишком мало евреев.

Я уточнил и услышал еще одну удивительную историю. Около двадцати лет назад некоторые еврейские торговцы придумали на диво прибыльное дело. Давать деньги в долг под смешной процент. Вернее, под смешные пять процентов! В день! Я даже переспросил… Несмотря на подобные расценки, желающие находились. Более того, через пару лет почти все офицеры флота оказались в долгах.

Дошло до того, что Николай Первый лично приезжал в Севастополь, разбирался в ситуации и считал, сколько раз ростовщики успели вернуть все выданные ими деньги. В итоге было принято решение, что долгов больше нет, а евреи должны покинуть город. «Жесточайшее и несправедливейшее решение», как его называли в зарубежной прессе. А вот моряки стали любить царя еще больше.

Лесовский рассказал мне все это по дороге на позиции. Здесь я договорился с Игнатьевым о первых тренировках с личным составом на завтра, а потом поспешил в город. До вечернего приема было еще полдня, но я планировал по пути заглянуть в одно место… Место, куда мне бы самому очень не хотелось попасть, но на войне от такого не стоит зарекаться. Итак, я шел в военный госпиталь.

До первой бомбардировки города он располагался на Корабельной стороне Южной бухты, в Александровских казармах. После прямого попадания будет принято решение о его переводе на Павловский мысок, где даже в мое время до сих пор стоит госпиталь Вооруженных сил РФ имени Пирогова. Кстати, как мне сообщил при входе на территорию больницы один из пациентов, самого Пирогова тут еще нет. Несмотря на слухи, приедет он только в ноябре, а пока за главного тут Христиан Людвиг Гейнрих.

Неизвестное для меня из будущего имя, но вот местные им довольны. При нем и отдельные отделения для женщин были созданы. А еще для сифилитиков, чесоточных, глазных больных и, что меня особенно заинтересовало, аптека с лабораторией. Сразу появилась идея об антибиотиках, вот только…

Сначала бы вспомнить хоть что-то, а лучше попробовать воссоздать опыты Флеминга. Там ведь ничего сложного: несколько видов плесени, колония какой-нибудь заразы. В теории хватит яблока, куска хлеба и пары дней наблюдений. Или лучше не терять время и по примеру Зинаиды Ермольевой, создательницы антибиотиков в СССР, обратиться к плесени из мокрых подвалов? Тут этого добра точно достаточно.

— Григорий Дмитриевич, рад вас видеть, — из размышлений меня вывел знакомый голос.

— Степан Георгиевич, — я радостно улыбнулся бородатому казаку, быстро оглядывая его палату.

К счастью, даже с учетом нагрузки после сражения на Альме наши медицинские службы пока справлялись с потоком раненых. И сам Степан, и лежащие на соседних койках другие пациенты выглядели чистыми, их повязки свежими. Смущало только то, что инфекционных больных никто не отделял от обычных, да и духота тут стояла.

— Я открою окно, — не теряя времени, я подошел к ближайшей раме, отогнул фиксирующий ее гвоздь, а потом распахнул, пуская внутрь воздух.

— Хорошо-то как! — потянул молодой парень с характерной светлой полоской на верхней части лба. Значит, моряк.

— Холодно! — возмутился мужчина лет шестидесяти с одутловатым лицом и носом картошкой. — Закрой, а то продует. А нам болеть вдобавок к ранам совсем ни к чему.

— Раз в пару часов нужно проветривать. Без свежего воздуха в тепле тем же самым бактериям просто раздолье размножаться самим и множить ваши болезни. Или вы Левенгука не читали? — обращение к авторитетам сработало, и мужчина растерянно замолчал.

Или не ожидал, что я буду в принципе возражать? Судя по тому, как побледнел Степан, кажется, я опять не учел чьего-то титула. Взгляд заметался в поисках мундира, чтобы определиться с тем, кого я встретил, но верхней одежды в палате не было.

— Представьтесь, — мужчина нахмурил брови, грозно пошевелив переходящими в бороду усами.

— Штабс-капитан Щербачев Григорий Дмитриевич, — я по привычке тела вытянулся. — Командую ротой в новом сводном отряде из моряков и владимирцев.

Когда я начал говорить, усач сначала еще больше помрачнел, но потом неожиданно расслабился.

— Говоришь, владимирцы? — он смерил меня взглядом. — Спасибо, что присмотрел за моими орлами. Говорят, вы хорошо себя показали, не меньше двухсот англичан покрошили. А я Онуфрий Александрович Квицинский.

Генерал-лейтенант… Продолжил я за него. Третий чин в табели о рангах, это очень и очень круто. А я с ним хоть и на «вы», но опять без «превосходительства», еще и Левенгуком тыкал. И что за бардак тут творится? Таких людей, да в общей палате держат! Или это из-за того, что расширение госпиталя еще не довели до конца?

— Врут, собаки, ваше превосходительство, — я так растерялся, что начал болтать все, что придет в голову. — Не меньше пятисот положили, и это только в последней атаке. Вместе, думаю, и на тысячу потянет.

Генерал долго смотрел на меня, а потом раскатисто захохотал. Недолго, через мгновение остановился, видимо, еще раны сказывались, но обижаться на меня точно никто не собирался.

— Дерзкий ты, — продолжил он уже спокойно. — Я, когда начинал подпоручиком в десятом, таким же был. Присмотри за моими, пока я поправляюсь.

— Есть присмотреть! — бойко ответил я, а потом добавил уже нормальным голосом. — Только вы все же проветривайте, ваше превосходительство. Пока окно открыто, все лежите под одеялами, чтобы действительно не продуло, а потом уже как хотите.

Генерал махнул рукой, то ли соглашаясь, то ли просто отказываясь спорить. Ну, а я взял слово со Степана, что он присмотрит за окнами. Потом бородатый казак рассказывал о том, как проходит лечение. Как выяснилось, медицинская служба в империи была поставлена неплохо. Пока еще не все доделали, но госпиталь в итоге должен был выйти на пятый класс по оборудованию. Тысяча восемьсот коек, запасное вещевое имущество на полторы тысячи человек и перевязочный материал еще на шесть тысяч. Очень внушительно, но все равно недостаточно, учитывая, какие нас ждут бои уже в ближайшем будущем.

Потом пришла моя очередь рассказывать, и я выдал со всеми деталями про Альму и захват обоза. Для Квицинского, прислушивающегося к разговору, выделил владимирцев. Хотя те и так молодцы, не надо было ничего приукрашивать. Мой рассказ неплохо скрасил будни двух десятков раненых, лежащих в палате, и к концу истории они почти в полном составе подобрались к нам поближе. Те, кто мог самостоятельно передвигаться.

— А кто входил в ваш отряд из матросов? — спросил тот самый парень, чью принадлежность к флоту я уже угадал.

— Абордажные команды с бригов «Эней» и «Ясон».

— Значит, и Лесовский там был. Мы вместе выпускались, вместе стали мичманами, — пояснил парень.

— Кстати, он уже лейтенант, — задал я для молодого офицера новую цель. Пусть будет ради чего выбираться из госпиталя. — Получил за эвакуацию раненых.

— А правда, что вы за один раз сотню ракет потратили? — спросил еще один мужчина. Этот был взрослее, у кровати лежала стопка исписанных листов, и я почему-то сразу решил, что передо мной артиллерист.

— Ракета — это всего лишь оружие, — ответил я. — Моей задачей было сохранить бойцов, чтобы было кому сейчас защищать город. Заодно опробовали в деле одну из новых стратегий, придуманных в столице. Использовать ракеты не как неточную замену артиллерии, а как переносные пушки поддержки пехоты.

— А вы чем-то похожи на Бонапарта, — неожиданно выдал артиллерист. — Тот тоже в свое время изменил поле боя, показав, как можно переворачивать исход сражений. Вытащил пушки из тыла, поставив их на передней линии и до последнего расстреливая атакующие колонны. Ваша идея с ракетами чем-то похожа, не находите?

Уже второй раз мои идеи берут и легко встраивают в систему уже известных открытий. До этого Меншиков огорошил меня с цивилизациями, теперь обычный артиллерист ставит на одну линию меня и Наполеона. Лестно, но неуютно… Издержки образованного общества.

— Что-то есть, — не стал спорить я. — Однако мое решение в условиях текущей войны просто напрашивается. Как увеличение дальности картечного выстрела или использование укрытий в условиях, когда враг стреляет дальше тебя. А вот ваши слова про пушки на передней линии… Тогда, в начале века, это была еще одна революция, только на поле боя. Сейчас же, мне кажется, тактика Наполеона уже устарела.

— Что вы имеете в виду? — Квицинский долго держался в стороне от разговора, но в итоге все же не выдержал.

Наверно, где-то в другом месте генерал никогда бы не стал слушать штабс-капитана. Но здесь, в госпитале, скука способна еще и не на такие чудеса.

— Два момента, — я начал загибать пальцы. — Первый касается гладкоствольных пушек и снарядов с картечью. Сейчас сложилась удивительная ситуация, когда дальность выстрела из штуцера сравнялась с дальностью выстрела из пушки. Это настолько же невероятно, насколько быстро и будет исправлено. Но пока это так, ставить орудия на первой линии без укрытий для обслуги — это, считай, подарок врагу. Второй момент касается нарезного оружия. Оно стреляет дальше и точнее. Настолько, что позволяет фактически повторить недавно совершенный выстрел и попасть в ту же самую цель.

— И зачем же попадать в ту же самую цель? — артиллерист слушал меня, хмурился, но в целом не возражал.

— В ту же самую — нет смысла. Но представим ситуацию, что недалеко от врага есть наш наводчик, который по протянутой на пару километров линии телеграфа передает информацию на батарею. Та вносит корректировки с учетом прошлых выстрелов и подбирается все ближе и ближе к вражеской позиции. Пока не поразит ее.

— И зачем нам телеграф и этот корректировщик, если я и сам смогу все это сделать? — артиллерист усмехнулся.

— А затем, что ваше орудие стоит с обратной стороны холма. Вы не видите врага, он вас тоже. Ему без такого наводчика не попасть, а вы — разносите позицию за позицией. Одна батарея, которая знает, куда стрелять, против хоть десятка незрячих. Как думаете, кто победит?

— Я думаю, что это звучит уж слишком невероятно, — артиллерист отвернулся, потеряв интерес к разговору, а вот Квицинский молчал и кусал губу.

— Думаете, враг может так поступить? Я представляю, что бы сам делал в такой ситуации, и не вижу выхода кроме прямого удара или отступления.

— Если ударите, на передней линии моих окопов стоят заряженные картечью пушки. Им не было смысла стрелять раньше, но вот пехоту они встретят как надо.

Генерал побледнел, видимо, представив потери:

— Где? Где вы про это читали? Кто использует такую тактику?

— Пока никто, — я покачал головой. — Как сказал ваш сосед, пока это звучит слишком невероятно. Но хочется, чтобы в итоге первыми ее использовали мы.

— Знаете что, — Квицинский вскинул взгляд вверх, а потом опустил его, словно кивнув каким-то своим мыслям. — До этого я думал попроситься в отставку. У меня достаточно ранений, чтобы подумать о мирной жизни. Но теперь я останусь. Выйду отсюда, попрошу Александра Сергеевича перевести меня к вам, и мы попробуем воплотить в жизнь эту вашу идею.

— Нам нужны будут лучшие пушки, одинаковые ядра, придется рассчитать таблицы для стрельбы под разным углом и на разные дистанции… — я не ожидал, что кто-то может так быстро согласиться на мои идеи. Рассказывал, надеялся, но не больше.

А тут целый генерал легко принял мою сторону. Словно ему просто не хватало того, во что можно поверить, получив надежду на победу. И не только ему.

— Капитан-лейтенант тридцать второго флотского экипажа, командир пароходофрегата «Херсонес» Иван Григорьевич Руднев, — неожиданно представился «артиллерист». — Пока вы рисовали красивые картины, то казались пустым прожектером, мечтателем. Но сейчас… Прошу разрешить мне принять участие в ваших испытаниях.

В голове закрутились мысли, а что сейчас вообще известно о баллистике. Вроде бы проводятся исследования влияния трения на выстрел, все это учитывают в артиллерийских училищах. Но вот ту же скорость на разных точках траектории будет мерить только Крупп лет через двадцать пять. А дифференциальные уравнения, чтобы все это рассчитать, и вовсе придумают на границе века.

— И ты их помнишь? — с восхищением уточнила моя местная память.

— Нет, конечно, — честно признался я. — Только название, а вот что за ним стоит… Кто бы знал, что подобное может пригодиться в реальной жизни.

— И тогда что? — расстроилась память.

— Тогда будем считать на практике. Метод подбора никто не отменял.

Я тряхнул головой, еще даже не представляя, сколько всего придется учитывать.

— Конечно, Иван Григорьевич, я буду очень рад вашей помощи, — уже вслух я ответил довольно кивнувшему капитану.

Да уж, совсем не так я представлял себе поход в больницу. Думал, ну, может, гипсовую повязку научу местных делать. А их уже делают: ввели в обиход благодаря Пирогову после кавказского похода сорок восьмого года. И вместо этого мы просто поговорили. Да как! Может, и я кого-то впечатлил, но самого меня эти люди поразили сильнее. Горячие, умные, жадные до нового. И до победы!

Попрощавшись со всеми и отдельно пожелав выздоровления Степану, я отправился домой. До вечернего приема оставалось еще два часа…

Шагаю по городу, с моря дует холодный ветер, а мне все равно. Все чувства только о том, что страшно хочется кушать. А еще бы сбрить показавшуюся щетину. Меньше половины дня прошло с утренних процедур, а она уже снова показала свои колючие пики, придавая мне лихой, но в то же время загулявший вид. Совсем не то, что нужно для встречи с генералами и адмиралами.

После больницы я верил, что и на приеме смогу договориться хотя бы о части проектов, несмотря на низкий чин. Но для этого все должно пройти идеально… Решено, поворачиваю домой! Побреюсь еще раз и заодно перекушу. Я поднялся на третий этаж, где была моя квартира, открыл дверь и позвал денщика.

— Ефим!

Нет ответа.

— Ефим!!!

Я прошелся по всем трем комнатам — солдат, кажется, не ожидал моего раннего возвращения и куда-то смылся. Ладно, короткую щетину можно сбрить и по-сухому. Сам справлюсь. По крайней мере, в будущем я периодически так делал… В поисках бритвы я открыл несколько шкафов и неожиданно наткнулся на книги. Свои, то есть меня местного. Воинский устав, библия, тоненький дневник и несколько стопок «Артиллерийского журнала» и других периодических изданий. Один из последних номеров был заложен посередине на статье некоего Константина Константинова.

Того самого главного по ракетам, внебрачного сына великого князя Константина, который и послал меня в Крым. Так вот написанная им статья называлась «Устройство, приготовление и употребление воздушных шаров»… Воздушные шары!

Я невольно представил сотни парусов, которые после затопления части эскадры окажутся свободны… Что из них можно будет сделать? Именно! Шары! Кажется, у меня появился еще один проект, который сможет дополнить новую стратегию. Окопы, телеграф, стрельба с закрытых позиций и… они! Только бы на все хватило времени.

Погрузившись в новую идею, я забыл про бритву и вместо этого потратил все свободное время на эскизы. Как сшить парусину, как обработать, чтобы она не пропускала воздух, что использовать в качестве горелки, получится ли разделить шар на секции, как добавить клапан. Потом мысль набросилась на проработку гондолы. Сделать обычную корзину или получится и ее улучшить? Единый каркас, когда гондола не висела на веревках, а плотно крепилась к шару, как у поздних дирижаблей — звучало хорошо. Если сюда добавить крылья для устойчивости, то даже винта с ручным приводом хватит для маневрирования при слабом ветре.

А если сильный? Поставить паровую машину? Если шар будет достаточно большой, то можно будет поднять и местные громадины. А потом машина будет работать и на нагрев шара, и на вращение винта. Идея начала обрастать деталями, но пока выглядела слишком сложной для реализации. Точно не с моими текущими ресурсами.

Тут взгляд упал на книгу про ракеты, и я потер лоб. Кто бы сказал, что реактивный двигатель может оказаться проще любого другого аналога. Но именно сейчас и именно мне с ним действительно было проще. Итого что получается? Подъем на веревке для стационарной наблюдательной точки, винт с ручным приводом для обычного маневра и пара ракет без боевой части, закрепленные на корпусе, если понадобится срочно отступить.

Местная часть моего «я» была поражена красотой идеи, но все же у нее еще оставались сомнения:

— И нас не подстрелят? Штуцера бьют далеко.

— Энфилды англичан стреляют на километр сто, тувинены французов на километр двести. И это не боевая дистанция, как порой считают некоторые — это максимальная дальность. Вверх пуля полетит точно меньше, но насколько…

— Опять не учил? — местная память была мной недовольна.

— Зато я помню кое-что другое, — нашелся я. — Воздуха начнет не хватать на трех километрах, а мы полетим сильно ниже, так что можно пока не придумывать маски и кислородные баллоны. А еще я знаю скорость свободного падения.

— Все знают. Ее еще Галилей открыл, — память, как и все местные, любила козырять образованием.

— Но я не просто знаю, я могу еще и представить, что это нам дает. Пуля, достигнув вершины траектории и начав падать с километра, долетит обратно за десять секунд. Умножаем на скорость свободного падения, итого почти сто метров в секунду выходит. Просто у падающей пули! В два раза медленнее, чем из гладкоствола, и в четыре раза медленнее штуцеров, но чтобы покалечить случайно попавшего под нее человека точно хватит.

— Значит, нам можно просто летать над чужим лагерем на высоте километра с хвостиком и считать самострелы?

— В первый день да, но потом ведь обязательно что-то придумают. Так что надо постараться, если и использовать новинки, то обязательно с максимальной эффективностью. Или чтобы враги не смогли понять, что и как именно мы сделали.

— Разумно.

— А еще надо продумать, как нам самим их останавливать, если задумают повторить нашу тактику…

Я почти окончательно погрузился в дебри воздухоплавания, но тут взгляд зацепился за часы, и я разом вскочил на ноги. Время! Пора было выдвигаться на прием. Я прошелся руками по штанам и мундиру, пытаясь разгладить складки, но куда там… Оставалось только махнуть рукой на внешность и надеяться хотя бы не опоздать.

К счастью, идти было недалеко. Прием проходил в доме Волохова, где сейчас проживал Корнилов. Я добрался до места минут за пятнадцать и пару минут осматривал похожее на коробку двухэтажное здание. Никаких архитектурных излишеств, просто и функционально, как и его расположение всего в паре сотен метров от Южной бухты.

Моя местная память добавила деталей о хозяине дома. Даниил Кириллович Волохов был одним из крупнейших застройщиков Севастополя, дружил с Корниловым и Нахимовым. Были подозрения, что он мог на этом заработать больше, чем положено, но… Глядя на его дом, на то, что человек не сбежал из осажденного города, а продолжил вкладывать деньги в его оборону, есть у меня в этом сомнения.

Постучавшись, я зашел и тут же окунулся в клубы табачного дыма. Кажется, парадный вход был с другой стороны, а я заглянул в комнату для мужчин. Не туалет, а место для перекура и серьезных разговоров. Взгляд сразу зацепился за уже знакомого по Альме Корнилова. Рядом с ним стояли еще три героя будущей осады. Первый немного сутулый, похожий на присевшего после долгой охоты орла — адмирал Нахимов. Второй живчик, с короткими усами и резкими движениями рук — адмирал Истомин. Третий был повыше, с непокрытой головой и зачесанными направо начавшими редеть волосами — главный по укреплениям, пока еще майор, Тотлебен.

Рядом с ними, разбившись на кучки, стояли еще и множество других морских офицеров, все что-то говорили, обсуждали. При этом я почти не видел пехотных генералов… По телу пробежали мурашки, и я только сейчас осознал всю сложность будущей осады, которую нам предстоит пережить. Не было в Севастополе единой русской армии! Город защищали только моряки, а военные во главе с Меншиковым стояли в Бахчисарае, прикрывая дорогу вглубь полуострова и единственную нить, по которой город мог получать снабжение.

А я-то думал еще недавно, почему союзники полностью не окружили Севастополь — вот почему! Потому что армия не дала, а моряки оказались настолько самоотвержены, что смогли своими силами сдержать все атаки противников. И на суше, и на море! В горле внезапно запершило.

— Григорий Дмитриевич, рад приветствовать вас у себя дома. Давайте без чинов, — Корнилов заметил мое появление.

Несмотря на предложение общаться неформально, его голос звучал с вызовом и даже враждебно. Сказалось наше не самое лучшее знакомство, а еще… Именно сегодня Меншиков отдал приказ о затоплении части флота между Александровской и Константиновской батареями, чтобы не дать кораблям союзников зайти во внутреннюю бухту города. Корнилов был против, он хотел дать бой флоту, чтобы пусть не одержать верх, но заставить врага умыться кровью. После всех побед сдаваться без боя было так… сложно!

В итоге адмирал собрал морских офицеров, попытался убедить их поддержать его, чтобы потом выступить совместно. Увы, большинство не пошли против прямого приказа поставленного царем Меншикова. Корнилов продолжил спорить один и сдался, только когда Александр Сергеевич пригрозил ему отставкой. Бросить город в такой момент показалось адмиралу еще большим предательством, чем затопление кораблей.

Зная обо всем этом, я хотел предложить мятежному адмиралу одну идею.

— И я рад вам, Владимир Алексеевич, хотя обстоятельства нашей встречи опять не самые лучшие.

— На что вы намекаете? — нахмурился Корнилов.

— На приказ затопить флот, — я ответил прямо, и по тому, как сошлись брови адмирала, сразу стало понятно, насколько неприятно ему это решение. Неприятно, но внутренне он уже начал принимать его.

— Знаете, слухи не зря говорят о вашей поразительной осведомленности, Григорий Дмитриевич. Действия во время сражения, потом то впечатление, что вы произвели на Александра Сергеевича. Меншиков очень редко принимает решения о присвоении внеочередных чинов, а вот вы его получили. Как и назначение к нам.

— Война с другими великими державами была предрешена, — я пожал плечами. — Уж очень сильна стала наша Родина, и им оставалось либо принять эту силу, либо бороться. Они, как и мы бы сами на их месте, выбрали второе. Так что, как бы отрицательно я ни относился к выбранному нашими врагами пути, я не могу не уважать их силу. И поэтому давно собирал информацию о том, как могла бы пойти эта война, какую силу могут обратить против нас и как мы сами можем ответить.

— Кстати, мне рассказывали о подготовленных вами прямо на поле боя укреплениях и способе их использования. Очень интересно, — Тотлебен окинул меня благожелательным взглядом, но Корнилов не дал сменить тему разговора.

— Земляные работы, при всем уважении, обсудим потом, а сейчас… Григорий Дмитриевич, правильно ли я понимаю, что у вас есть прожекты и на случай столкновения с флотом союзников? У англичан и французов даже без учета новейших винтовых пароходофрегатов линии полное численное превосходство. Возможно ли в принципе победить такого врага? Был бы у меня только шанс, я бы ни за что его не упустил!

— До недавнего времени у меня не было ответа на этот вопрос, — я соврал, но, чтобы адмирал мог принять мою идею, его нужно было подготовить. — Но когда мы захватили обоз англичан и допросили журналиста «Таймс», то узнали интересные новости о нашем Дальнем Востоке. Вы знали, что первого сентября, за день до появления у берегов Евпатории союзники высадили десант и начали штурм Петропавловска-Камчатского?

— Чем все закончилось?

— Сколько их было?

— Как об этом можно было узнать так быстро?

Меня завалили вопросами, и ответы на некоторые из них были довольно скользкими.

— Начну с последнего. Ответ прост — телеграф! Сейчас его сети начинают опутывать мир, где-то используют световой, где-то тянут провода. Даже через Атлантику проложили кабель, так что у наших врагов теперь есть возможность быстро узнавать последние новости.

— Чем все закончилось?! — Корнилов хотел знать ответ на самый главный вопрос.

— Так как моя спешка уже ничего не изменит, как насчет попробовать угадать? — я смог заинтересовать собрание и продолжил. — Итак, в английской эскадре было два фрегата, на сорок и пятьдесят пушек, плюс парусно-паровой шлюп. На нем шесть пушек, и его планировали использовать больше в качестве буксира, чем средства боя. Французы прислали один фрегат на шестьдесят пушек, корвет на двадцать и бриг-авизо на двенадцать. Итого двести орудий и две тысячи семьсот человек команды, из которых пятьсот — специально взятые на борт десантники.

— Вы хорошо подготовились, — Истомин оценил детали, якобы выбитые мной из журналиста.

— Чтобы победить врага, нужно его знать, — я кивнул. — Теперь перейдем к нашим защитникам.

— У них не было и шанса, — покачал головой Нахимов. — Я знаю, какие гарнизоны ставят в таких городах. Пара тысяч жителей и пара сотен солдат. Даже если бы губернатор подготовил и укрепил батареи, этого было бы недостаточно.

— Губернатор Василий Степанович Завойко действительно подготовился к возможному появлению врага, — продолжил я. — Весь город участвовал в постройке укреплений, все тысяча семьсот человек, разбитые на две смены.

— Как у нас, — выдохнул Нахимов. — Только в Севастополе выходило с самого утра по шесть-семь тысяч, и потом под вечер смена.

И опять мурашки. Я-то, приехав в город, увидел уже готовые укрепления на южной стороне. Еще с таким превосходством думал, как их можно улучшить. А вот о том, что они появились не сами по себе, внутри ничего даже не шелохнулось.

— Все равно без шансов, — покачал головой Корнилов. Кажется, в этот момент он был там, в Петропавловске, на месте Завойко и думал, можно ли сделать хоть что-то, чтобы спасти город.

— Я еще не все рассказал, — вежливо сообщил я. — Начало войны застало пару наших кораблей у берегов Южной Америки. Фрегаты «Диана» и «Аврора».

— Парусные, тип «Спешный», — выдохнул кто-то из моряков, разом представив оба корабля. Все остальные разговоры затихли, и сейчас каждый из собравшихся слушал только меня.

— В это же время Николай Николаевич Муравьев начал собирать нашу Тихоокеанскую эскадру вокруг фрегата «Паллада» в заливе Де-Кастри, готовясь защищать устье Амура.

— Оно же китайское, — удивился какой-то мичман, видимо, чудом попавший на это собрание.

— А он его заодно и захватил, — я развел руками. — Так вот мы пытались собрать флот, а англичане больше боялись, что мы, наоборот, отпустим его в свободный поиск. Все же, как бы сильны они ни были, но с учетом Крыма и Петербурга у них осталось всего с десяток крупных кораблей на весь Тихий океан. А жирной добычи там более чем достаточно. Те же Гонконг или Сингапур, где нет нормальных укреплений, а современных пушек не наберется и пяти штук. Как союзный флот обстрелял Одессу, так и наши фрегаты, окажись они рядом, могли бы пожечь половину английских колоний, пока их сумели бы остановить. Если бы сумели… Так вот теперь вы понимаете, почему англичанам было так важно не оставить нам ни одного корабля. Но эскадре Дэвида Прайса это не удалось. «Диана» ушла еще до объявления войны, «Аврора» под командованием Ивана Николаевича Изыльметьева, прорвалась мимо чужих кораблей и последовала за ней.

— Они пришли в Петропавловск? — выдохнул кто-то.

— «Диана» пришла к Де-Кастри, как и было запланировано… — я выдержал паузу. — А вот «Аврора» пострадала, пошла в переход через океан, не закупив все припасы. В итоге цинга, часть экипажа погибла, но… Да, судно пришло к Петропавловску, и губернатор Завойко убедил капитана и команду поддержать его в случае штурма.

— Что дальше? — глаза Корнилова блестели. Да, теперь он видел шанс на победу.

— Вход в бухту перегородили бунами, «Аврору» и военный транспорт «Двина» поставили правыми бортами к морю, чтобы они могли поддерживать форты огнем. Пушки же с левого борта сняли на берег, чтобы усилить батареи. Там даже один лишний выстрел мог решить исход боя. На основной батарее, на косе Кошечной, которая частично закрывала вход в бухту, стояло всего десять 36-фунтовых орудий. Собственно, вот и все вводные. Как думаете, чем закончился штурм?

Я вгляделся в окружающие меня сосредоточенные лица. Им были интересны и неожиданные новости, и детали близкого им морского сражения, но, кажется, я переборщил с реализмом. Теперь это была не теория, это были жизни конкретных людей, и цинично перебирать варианты судьбы своих товарищей по оружию никто не собирался. Для местных это в принципе не могло быть игрой.

— Они отбились, — я первым нарушил повисшую паузу. — Враг заставил замолчать две батареи, но остальные не сдались. Попытки достать стоящие в бухте корабли тоже не привели к успеху, а десант в шестьсот французов, увидев идущую им навстречу сотню защитников города, побросал захваченные в месте высадки пушки и отступил.

Накопившееся напряжение разом куда-то исчезло. Лица посветлели, то тут, то там было видно улыбки. Даже Корнилов позволил себе расслабиться, но потом снова стал серьезным.

— Я на самом деле очень рад. Спасибо вам, Григорий Дмитриевич, что смогли добыть эту информацию и поделились с нами, но… Вы же начинали с того, что это как-то может помочь в сражении против более сильного флота? Пока я не вижу того самого ответа.

— Все так, — я кивнул. — Но я просто не рассказал еще одну очень важную деталь. Перед самым началом первого штурма английский адмирал, который и привел к Петропавловску эту эскадру, взял пистолет и застрелился.

— Что? — такого продолжения точно никто не ожидал.

— Англичане говорят, что это случайность. Ошибка при чистке оружия, но у меня есть другое объяснение. Помните, с чего началась эта история? С погони за «Авророй» и «Дианой», чтобы не дать им добраться до мягкого подбрюшья английской империи. И вот представьте себя на месте того самого Дэвида Прайса: он нагоняет врага, подходит к городу, а корабль там только один. Где второй? Уверен, он уже рисовал себе картины, как тот летит к берегам Китая и громит все, до чего может дотянуться. То, что так любят делать сами англичане и что они поэтому видят в других.

— Значит, вот что вы предлагаете, — Корнилов задумался. — Дать врагам то, чего они ждут и чего так боятся.

Я ничего не говорил. Молчал, давая адмиралам сначала обдумать эту мысль, попробовать ее на вкус…

В воздухе висело напряжение. Казалось, что его стало даже больше, чем табачного дыма. Невольно мелькнула мысль, что если в соседней комнате есть дамы, то они нас уже потеряли.

— Допустим… — нарушил паузу Корнилов. — Я мог бы дать разрешение на такую операцию. Часть кораблей на подводное заграждение, часть — на поддержку фортов… Но свободный фрегат все равно найдется.

— Еще три корабля нужны на плавучие госпитали, — напомнил Тотлебен.

— Все равно… «Императрице Марии» всего год, даже под боковым ветром ее непросто догнать, — адмирал вроде бы и соглашался, но в то же время в его голосе звучало неприкрытое сомнение. И что его останавливает?

— Я могу бросить клич среди своих, — подал голос Нахимов. — Добровольцы, которые выберут славную смерть на море вместо суши, точно найдутся.

— Почему сразу смерть? — не выдержал я. — Наоборот, не нужно никаких самоубийственных миссий. Никаких сражений! Просто топить транспорты с припасами. Не надо даже пытаться захватывать ничего.

— Все-таки ты не моряк. Что-то знаешь, но море нельзя понять по книгам, — неожиданно грустно ответил Истомин. И куда делись его недавние живость и веселье? — Черное море закрыто. Через Босфор и Дарданеллы не пробиться даже с боем, в реки морские корабли опять же не зайдут… Можно было бы убрать балласт, чтобы уменьшить осадку, но без него они перевернутся от малейшей качки, и даже так дальше устья пройти не получится.

— Азовское море, — набросил кто-то со стороны.

— Если за рейдером погонится эскадра, то Керчи не выстоять, — покачал головой Истомин.

— Да, в следующем году перед началом большой навигации надо будет обязательно ее укрепить, — кивнул Корнилов.

Я же невольно сглотнул. В нашей истории Корнилов погибнет через месяц, про укрепление прохода в Азовское море никто или не подумает, или не уделит ему должного внимания, и англичане с французами его захватят. А потом будут несколько месяцев грабить все города, до которых смогут добраться. Больше двухсот транспортных барж, участвующих в снабжении Крыма, будут сожжены. А не случись этого… Кто знает, сколько бы еще продержался город?

— Стоп! — я поднял руки, останавливая самого себя и адмиралов заодно. — Почему вы думаете, что преследование неизбежно? Разве парусный корабль не может плавать автономно почти полгода? Да, с базой для ремонта и отдыха было бы удобнее, но опять же: если просто топить купцов и торговцев, а нужна ли она?

— Преследование неизбежно, — улыбка Корнилова получилась грустной. — Один непришедший по графику торговец могут принять за случайность. Два — уже нет. Будут отправлены корабли поддержки, товары станут возить караванами с прикрытием. Можно пройтись по портам Дунайских княжеств огнем и мечом, но наш корабль заметят. Так или иначе, и тогда начнется погоня. Мы сможем уходить только по ветру, враг, скорее всего, отправит паровой корабль. И малейший штиль приведет к тому, что мы встанем, а они нет.

— И нас расстреляют, зайдя с безопасного направления, — добавил Нахимов.

— Если в ближнем бою разницы между старыми и новыми кораблями не так много, — добавил кто-то со стороны, — то в плане маневра пар, конечно, дает явное преимущество.

— А если нам тоже отправить пароход? — спросил еще один голос со стороны.

— Тогда придется забыть про автономность, — тут уже я знал ответ. — Если новые пароходофрегаты могут брать с собой запас угля на пару недель, то переделанные старые порой способны плыть без поддержки всего два дня. Это я про «Ройял Джордж», один из линкоров, что недавно ходил к Санкт-Петербургу… Так что для рейдерства нам нужен парус и только парус.

— Интересная информация, — задумался Корнилов. — Кто бы знал, что «Ройял Джордж» так слаб. Сто двадцать пушек, и в то же время не может уйти дальше, чем на сутки, от базы или кораблей поддержки. На этом можно было бы играть.

— Здесь у нас столь явно слабых кораблей нет, — я покачал головой. — Но… Я понял, что без ветра нас догонят, и поэтому Меншиков никогда не даст разрешение на большое сражение, чтобы не потерять просто так весь флот. Вы тоже так думаете в глубине души, но одним кораблем рискнуть готовы.

— Не рискнуть кораблем… Рискнуть вместе с ним, — Нахимов сверкнул глазами. — В такой рейд в один конец я бы отправил корабль только с собой на мостике.

Мне захотелось выругаться. И как моя идея безопасно пощипать англичан превратилась в самоубийственную миссию? Причем миссию, которую все собравшиеся считают моей идеей.

— А следить за морем? Уходить, если увидите врага? Менять курс ночью?

— Если уходить с обычных маршрутов, можно попробовать, но это агония… Море только кажется огромным. На самом деле здесь всюду глаза, а парус достаточно возвышается над горизонтом, чтобы нас заметили издалека.

— Дым из труб видно еще дальше… — начал я, но сразу понял, что подобные мелочи никого не убедят. Эти люди решили, что готовы рискнуть жизнью, чтобы облегчить судьбу тех, кто примет бой в городе. Решили и не собирались менять свое решение просто так.

— Не надо нервничать, Григорий Дмитриевич, — Тотлебен ухватил меня за руку. — Давайте оставим море тем, кто в нем понимает гораздо лучше нас, и вернемся в большой зал. Дамы уже, наверно, начали скучать.

Меня осенило.

— А вы правильно сказали, Эдуард Иванович, — закивал я. — Каждому нужно оставить то, что он делает лучше других. Вот только пехота лучше нас стреляет и колет штыком, но разве ей будет легче без ваших укреплений?

— Что вы имеете в виду? Можно сделать укрепления для флота? — удивился Тотлебен.

— Не укрепления, но что вы скажете на возможность всегда замечать врага раньше, чем это сделает он? — я постарался найти взглядом отошедшего было Корнилова.

Слова сейчас никого ни в чем не убедят. На слово можно поверить, когда тебе рассказывают о том, что ты считаешь реальным изначально. А вот когда речь идет о совсем новом, о неведомом, тогда раздвинуть границы реальности можно только силой, только самым главным аргументом науки — экспериментом.

Я подбежал к подсвечнику и вытащил горящую свечу, потом схватил сервировочный нож и… Взгляд прошелся по скатерти — не то, слишком тяжелая. Рядом раздался громкий трубный звук — один из моряков высморкался в огромный, похожий на простыню, платок. Точно, у меня ведь есть такой же, Ефим укладывал с утра. Огромный, легкий, чистый шелк — в общем, то, что нужно.

— Григорий Дмитриевич, вы в порядке? — Корнилов с остальными подошли ко мне.

— Сейчас… — я молился, чтобы у меня получилось.

Нужна нитка! Я вспомнил про золотое шитье на мундире и распустил одно из плетений. Теперь сделать три петли. Две больших, чтобы охватить платок сверху и придать ему форму шара, и одна маленькая снизу, чтобы собрать края вокруг небольшого отверстия. Пальцы ловко плели узлы, и, кажется, все остальные тоже заразились моим энтузиазмом.

Я связал остатки нити в паре сантиметров от платка и поставил на них обрезок свечи. Небольшой, чтобы он почти ничего не весил, но в то же время чтобы его хватило для поддержания пламени. Ну же!

— Эдуард Иванович, — я попросил Тотлебена, — вы не могли бы помочь придержать края будущего шара?

— О, так вы решили повторить монгольфьер? — инженер вспомнил французских братьев, по фамилии которых пока и называли все летающие конструкции. — Довольно необычно, но я не думал, что конструкция настолько проста.

— Именно, — кивнул я, а на лице появилась улыбка.

Горячий воздух от свечи начал наполнять импровизированный шар, и я почувствовал, как тот сам стал удерживать форму.

— Что за монгольфьер? — попросил деталей Корнилов, глядя, как созданная мной конструкция оторвалась от наших рук и поднялась на пару сантиметров.

Не под потолок, конечно. Но для изделия из… платка и свечки — сойдет.

— Воздушный шар, — радостно ответил я. — Вот это — простейшая модель. Если вы дадите мне доступ к парусам тех кораблей, что пойдут на дно, мы сделаем из них сразу несколько подобных шаров. Представьте: вы запускаете такого разведчика с корабля, и он поднимается над горизонтом на высоту в сотню метров. Насколько раньше сидящий там наблюдатель сможет заметить любой другой корабль, идущий рядом? От сильного врага можно будет отвернуть в сторону, на слабого напасть! Вы станете невидимым охотником, легендарным Летучим Голландцем!

Я на мгновение замер, задумавшись, а когда появилась легенда о Голландце, но потом местная память подсказала, что эти сказки рассказывали еще в семнадцатом веке. Значит, все нормально.

Я почти поверил, что смог и придумать решение, как уберечь наш рейдер, и убедить адмиралов. В этот самый момент дальняя дверь распахнулась, и ворвавшийся в комнату поток сквозняка качнул шар. Вся конструкция тут же запуталась, платок развернулся, и все рухнуло, словно и не было тут никакого летающего шара.

— Господа офицеры, мы вас заждались, — в дверях стояла та самая девица, которую я уже один раз видел. На шее у генерала Горчакова перед палаткой Меншикова. Она тоже как раз заметила меня, нахмурилась и поджала губы. Кажется, наши чувства друг к другу взаимны, вот только сейчас важно совсем не это…

— Владимир Алексеевич, — я посмотрел на Корнилова, — так что вы скажете?

— Два дня, даю вам два дня, чтобы сделать нормальный шар. Потом покажете мне, и, надеюсь, этот будет уже покрепче, — слова вырывались из адмирала тяжело, медленно, словно каждое из них что-то меняло в окружающем нас мире. А потом Корнилов повернулся к Нахимову. — А вы, Павел Степанович, учтите: если шары Щербачева полетят, то я вас никуда не отпущу. С подобной миссией справится и один из ваших капитан-лейтенантов, так что начинайте думать, кому доверите это дело.

С этими словами Корнилов повернулся ко все еще торчащей в дверях девице и махнул всем рукой, предлагая заканчивать с табаком и делами. Нахимов недовольно нахмурился — кажется, он уже представлял, что мог бы натворить на море под прикрытием летающего разведчика. Возможно, не с одним кораблем, а сразу с несколькими. Я же улыбался. Слова Корнилова прямо говорили о том, что он поверил. Сначала в мою идею, потом в шар. И то ли еще будет!

Вслед за остальными я вышел в большой светлый зал, где помимо моряков было еще около десятка девушек и почти столько же статских. Видимо, те, кто участвовал в подготовке города к обороне. Взгляд скользнул по выставленным бутылкам шампанского и закускам, перескочил на ведущую наверх широкую лестницу, задержался у двери, где показалось несколько присоединившихся к приему пехотных офицеров, а потом… Милый и нежный голос начал перемывать мои кости.

Та самая любовница Горчакова. Белобрысая бестия!

У Эдуарда Ивановича Тотлебена все никак не получалось поговорить с новым, только что приехавшим из Петербурга, дворянином.

После успеха при штурме Силистрии, которую не взяли не по его вине, а исключительно по политическим причинам, инженер рассчитывал на скорое получение генеральского звания. А тут новичок с яркими и, главное, рабочими идеями по его, Тотлебена, направлению. Причем некоторые из них казались уроженцу герцогства Курляндского продолжением его собственных мыслей. Словно он записал то, что еще только крутится на краю сознания, а кто-то успел это прочитать, обдумать и творчески доработать.

Невероятно и немного страшно. В то же время Эдуард Иванович уж слишком любил свое дело чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Вот и сейчас, как только морские отвлеклись на других гостей, он сразу же постарался взять новенького в оборот.

— Я слышал, что вы начали дорабатывать свои позиции… — начал Тотлебен, не рассчитывая на особые откровения, однако лекция про использование особенностей местности не только с точки зрения тактики, но и для удобства, здоровья и сохранения жизней солдат, оказалась неожиданно интересной. Причем ведь все было на поверхности. Сырость, холод, отсутствие света ведут к болезням и смертям — так очевидно и так легко исправить.

А Щербачев продолжал:

— И ладно сражение на передней линии, где каждая смерть — это плата за попытку достать врага. Но зачем гибнут те, кто стоят позади, построившись в ровные линии и порой получая прилеты случайных ядер?

— Я не специалист по сражениям пехоты, — осторожно ответил Эдуард Иванович, — но построения не просто так придуманы. Без них армия превращается в толпу: нельзя провести простейшие маневры, нельзя ударить одним кулаком, выстрелить всем разом. Об этом не говорят прямо, но, когда ты наступаешь, а вокруг падает разом треть идущих рядом с тобой солдат, многие не выдерживают и бегут. А если столько же солдат, да даже больше, расстрелять в течение хотя бы минуты, то никто и не подумает остановиться.

Щербачев на пару секунд замолчал, обдумывая слова Тотлебена, а потом неожиданно выдал:

— Чушь! — его молодое лицо покраснело от волнения. — Я понимаю про управление войсками, но у нас же не молодежь, которую забрили на пару лет, как в Англии или Франции. У нас рекрутский набор, когда солдаты служат полжизни, делают это профессионально, так почему же не извлекать из этого пользу? Почему не продумать другие приемы управления, кроме муштры? Обучить людей, дать в каждую роту телеграф, беречь жизни людей, и мы с такой армией не то что до Парижа дойдем, как в четырнадцатом. До Сеннена[10] дошагаем!

— Что-то в этом есть, но… Учить мужиков?

— Вы не видели героев двенадцатого года, — взгляд Щербачева затуманился. — Я тоже, но очень много читал о них. И да, тогда проявили себя многие наши генералы, но и обычные солдаты, те самые мужики, не раз и не два творили такое, что получали за это дворянство.

— Я действительно слышал об этом, но сам подход… Обучать мужиков, как дворян…

— Для начала можно просто не расставлять их на открытом месте, — замахал руками Щербачев. — Да, я понимаю, что все устали, но почему мы выкопали лишь три линии обороны? Почему не подготовить закрытые позиции в тылу, где наши подкрепления точно не пострадают из-за случайного ядра? А если враг окажется столь дерзок, что подвинет свои пушки на передний край да начнет бить точнее, то…

Щербачев на мгновение отвлекся. Тотлебен бросил взгляд в ту сторону. Молодая воспитанница генерала Горчакова о чем-то беседовала с небольшой компанией капитанов и офицеров Подольского егерского полка, задержавшихся в городе после излечения. Кажется, с их стороны доносится тоже что-то об окопах…

— Так что будет, если враг подвинет свои пушки? — спросил Тотлебен.

— Тогда он узнает, что у нас все ближние позиции уже давно пристреляны. Навести пушки по заранее забитым координатам и снести всех наглецов! Или же, если те не позаботятся о прикрытии, можно будет и вылазку совершить, чтобы и вовсе захватить их орудия.

— Вот это уж точно звучит дерзко.

— Да, хотя я бы предпочел их расстрелять, причем с закрытых позиций.

— У нас и так все батареи укрыты редутами…

Тотлебен только собрался углубиться в детали построенной им линии укреплений, как молодой штабс-капитан, недавний поручик, выдал ему свою теорию о стрельбе не из укрытий, а из-за них. С одной стороны, бить точно, не видя врага, казалось странным, и так если и поступали, то от безысходности или по воле случая. С другой, в этом не было ничего невероятного. И сейчас артиллеристы корректировали угол возвышения и поворот орудия после каждого выстрела. А какая разница, делать это, видя полет ядра или слушая команды наблюдателя?

— Значит, вы договорились с Иваном Григорьевичем Рудневым, что начнете составлять баллистические таблицы? — Тотлебен задумался. — Полагаю, мы могли бы выделить под это отдельную батарею… Григорий Дмитриевич?

Тотлебен растерялся, когда его собеседник резко повернулся в сторону девушки, к рассказам которой все это время прислушивался. Влюбился? Первая пришедшая в голову мысль показалась Эдуарду Ивановичу довольно разумной, но тут он расслышал, что именно говорила воспитанница Горчакова.

— … и представляете, потом этот офицер вместо того, чтобы вести солдат в бой, приказал им закопаться в землю и первым спрыгнул туда, спрятавшись от пуль. А старому ефрейтору, который напомнил ему о чести, он набил морду. Конечно, сражаться с тем, кто не может ответить, это совсем не то, что с настоящим врагом. Как вы, как другие наши храбрые солдаты и офицеры.

— Вы смеете обвинять меня в трусости? — Щербачев выскользнул из рук Тотлебена, который мгновенно понял, куда все идет, и попытался остановить своего молодого и такого талантливого коллегу.

Пристрелят ведь теперь, и все, мелькнуло у него в голове.

— Так, значит, это вы тот самый трусливый офицер? — князь Вяземский, сам получивший за Альму представление на клюкву[11], слушал рассказы о чужом малодушии с особым пренебрежением.

— Да, те слухи, о которых я рассказывала, ходят именно о Григории Дмитриевиче Щербачеве, — девушка не оставила ситуации и шанса разойтись без крови.

Разве что Корнилов как командир осажденного города мог бы своим прямым указом запретить дуэль без урона чести участников. Тотлебен попытался найти взглядом адмирала, но тот и так был рядом и все видел. Видел, но не собирался вмешиваться, словно ему и самому хотелось разобраться, из какого теста слеплен этот новенький. Есть ли в нем что-то кроме слов, что-то настоящее, во что можно будет поверить.

Хотелось заорать!

Как же хорошо все начиналось, но потом появилась белобрысая стерва и все испортила. Тотлебен, с которым мы обсудили вопрос артиллерии и даже договорились о сотрудничестве, ничего не заметил, но остальные-то!.. Стерва специально говорила погромче, чтобы каждый услышал принесенные на ядовитом языке сплетни.

Офицеры слушали ее россказни, и с каждым словом их лица менялись. Та близость и понимание, которого мы достигли, растаяли, словно их и не было.

И неожиданно я оказался перед очень простым выбором. Либо я сейчас разворачиваюсь и ухожу, принимая, что ни один из собравшихся здесь сегодня офицеров теперь мне даже руки не подаст, не то чтобы помочь в реализации моих планов, либо мне придется ответить. Дуэль? Не пойдет. Я же просто сдохну, и результата никакого. Но что еще можно сделать в такой ситуации? Разве что…

Превратить слабость в силу, яд — в возможность показать на практике то, что я рассчитывал вбивать в чужие головы не меньше пары месяцев.

— Что ж, кажется, у меня нет выбора, — начал я.

Стерва улыбнулась, Тотлебен дернулся, но так и не решился что-то сказать, все остальные — ждали продолжения.

— Хотите вызвать меня на дуэль? — незнакомый офицер улыбнулся. — Ваш чин, конечно, низковат, но, думаю, я смогу…

— К черту дуэль! — ругательство само вырвалось наружу. — С каких пор смерть может доказать чью-то правоту?! Нет, вместо этого я предлагаю вам пройти в выкопанный моими солдатами окоп, потом нас обстреляют из пушек, и вы скажете, есть в этом честь или нет. Кстати, приглашаю не только вас, но и всех желающих оценить, что мой отряд пережил там, на берегу Альмы. И потом я приму решение собрания. Не увидите в этом чести, я сам подам в отставку. Но если собрание решит, что выдержка в окопе под прямым огнем целой батареи тоже достойна русского солдата, то вы, ваше благородие, извинитесь. А лучше к черту извинения, — я опять выругался. — Лучше используйте мой опыт, выживите во всех следующих битвах или хотя бы заберите с собой как можно больше врагов.

Я ждал, что же мне ответят. 

Два молодых мичмана сопели облачками пара, помогая погрузить бочонок с порохом на подводу. Вчера вечернее собрание у Волохова закончилось самым неожиданным образом. Новенький офицер проявил трусость в бою, прячась от пуль и ядер, но в то же время… Он столько знал, он не побоялся бросить вызов князю Вяземскому, пусть и столь неожиданным образом.

— Все же он странный, — сказал Алексей, залезая на повозку вслед за бочонком.

— Он просто хам, и ничего более, — не согласился Митя. Он всегда мечтал перебраться служить в столицу и поэтому по умолчанию поддерживал молодого князя.

— Почему сразу хам?

— А как назвать того, кто поминает черта? Причем дважды в одной тираде? Причем при девушке? Если бы ему уже не бросили вызов, сколько бы из нас кинули в него перчатку, чтобы защитить честь Юлии Вильгельмовны?

Алексей не ответил, он думал, что воспитанница генерала Горчакова и сама повела себя не очень вежливо. Достойно ли рассуждать о чужой храбрости, если она сама не видела того, о чем говорила? А вот солдаты и матросы из отряда штабс-капитана Щербачева, каждый из тех, с кем ему удалось пообщаться в госпитале, отзывались о нем со странной смесью удивления и восхищения.

— Может, и бросили бы, — рассеянно ответил Алексей.

— Именно! — Митя обрадовался, что с ним согласились. — А этот его способ дуэли? Сколько это будет стоить армии? Обстрел окопа из пушек! И все, чтобы не вставать друг напротив друга с пистолетами? Мне кажется, он просто опять испугался и искал способ избежать дуэли.

— Если бы искал, то не стал бы подходить к князю, — покачал головой Алексей. — Или, когда адмирал отказался выделять для этого обстрела ядра, пошел бы на попятную! Но нет, он пожертвовал целую подводу из каких-то своих запасов. С армии только порох, который мы сейчас и везем.

— Пожертвовал… — поморщился Митя. — Да ему просто повезло: захватил, присвоил, а теперь тратит на развлечения вместо того, чтобы передать в арсенал.

— А много у нас офицеров, которые хоть что-то захватили на этой войне? — снова возразил Алексей.

В этот момент они подъехали к позициям, где должна была пройти эта странная дуэль. На месте уже были матросы из сводного отряда и присоединившиеся к ним владимирцы. Около полусотни человек с энтузиазмом закапывались в землю, и еще столько же отдыхали, закутавшись в казачьи бурки, готовясь сменить их. Чуть в стороне группа канониров устанавливала полтора десятка пушек, аналог той самой батареи на Альме.

При взгляде на столь скромную дистанцию, с которой шел обстрел, дуэль сразу перестала казаться такой уж шуточной.

— Эй, солдат! — Митя спрыгнул с телеги рядом с одним из владимирцев и тут же гордо вскинул подбородок, словно напоминая самому себе, что он не просто зеленый юнец, а офицер.

— Да, ваше благородие! — отозвался бородач. — Ефрейтор Игнатьев! Чем могу помочь?

Ответ был на грани вежливости, но обладатели солдатского Георгия могли себе такое позволить. Серебряный крест без эмали на черно-желтой ленте, который давали только за боевые подвиги, каким-то одним своим видом напоминал, что на поле боя все равны. И нижние чины, и офицеры.

— Расскажи, солдат, — Алексей отодвинул в сторону своего товарища. — А что за странная одежда у вас? Это же казачьи бурки.

— Так точно, казачьи бурки, ваше благородие, — солдат выпучил глаза, а потом с улыбкой добавил: — Наш штабс-капитан позаботился. Сказал, с утра зябко, а скоро и холода придут, так что носите и не воротите нос. Ну, мы попробовали, и действительно, тепло и удобно.

Алексей поежился, словив поток холодного морского ветра. И вправду прохладно, хотя только начало сентября. А что будет дальше?

— Подожди. А откуда он их взял? Не положены же вам бурки, — снова влез в разговор Митя, словно забыв, как и у них на корабле у хороших офицеров часто появлялось то, чего не должно быть. И чем лучше офицер, тем чаще появлялось, и тем чаще он делился этим с остальными.

Алексей придержал друга, но ефрейтор не увидел ничего странного в вопросе и спокойно рассказал. В части взятого ими обоза оказались английские красные мундиры. Почти половина телег оказалась ими забита. Штабс-капитан Щербачев, как узнал, сначала ругался сильно, но потом приказал лейтенанту Лесовскому предложить их интендантам. И те, едва услышали, сразу загорелись. Никто так и не выяснил, какие у них были планы на чужую форму, но на обмен повелители армейских припасов пошли сразу же. Щербачев хотел теплые вещи, и вот им выдали по комплекту одеял и бурку на каждого в отряде, и еще сотню сверху.

— А он все нам! Пришел уже в ночи, оглядел привезенные запасы и сразу приказал разбирать. Нечего, говорит, вам мерзнуть.

Алексей тут же бросил на своего друга победный взгляд: смотри, мол, разве стал бы трус и размазня так заботиться о простом солдате? Митя только поморщился, но на этот раз ничего не сказал. А к позиции тем временем стали подъезжать и остальные гости, да и просто горожане, наслышанные о вчерашнем пари.

Вчера меня потряхивало. Сходил на прием, называется.

Сразу понял, что не усну, поэтому прогулялся до своих. Там выяснилось, что Лесовский уже добыл часть припасов, и я их тут же распределил. Чего без дела полезным вещам лежать? А потом рассказал собравшимся офицерам и солдатам отряда о заключенном пари. Те как-то сразу подобрались, задумались, а потом заулыбались.

— Правильно вы, ваше благородие, сказали, — заявил Николаев, еще один из моих ефрейторов. — Когда в окопе под обстрелом сидишь — это совсем не то, что в поле. Вроде бы и цел, а по ушам так и бьет. Каждый разрыв в теле отдается… Не смогут другие офицеры не признать вашу победу.

— Посмотрим, — на душе стало немного легче. — Кстати, для обстрела я хочу использовать не основную линию окопов, а левую траншею, что мы копали для смены позиций. Сможете к восьми утра ее углубить человек на десять?

Я прикинул, сколько нас соберется проверить на себе психологическое воздействие летящих ядер. Наверно, должно хватить. Игнатьев и Николаев пообещали, что все успеют. Мичманы Прокопьев и Алферов, оставшиеся за старших, пока Лесовский и Ильинский занимались моими поручениями, взяли на себя доставку подводы с ядрами. Вроде бы все обсудили…

Полная темнота окраин сменилась светом уличных фонарей в центре города, я добрался до кровати, приметил вернувшегося Ефима. Поганец явно испускал алкогольные пары, но сил разбираться с этим сегодня уже не было. Скинув сапоги и верхнюю одежду, я быстро сполоснул лицо и рухнул в постель. Мелькнула мысль: не проспать бы… Но на окне не было занавесок, я спал прямо под ним, так что у меня не оставалось шансов.

Утро началось с криков петухов. Я потянулся, вскочил с кровати и чуть не налетел на столик с утренним перекусом. Стакан вина, огромный кусок хлеба, два яйца и куча зелени. Не совсем то, к чему я привык, но почему бы и нет. Ефим, гордо стоящий рядом со всем этим богатством, был прощен за вчерашние гуляния, а потому споро меня побрил, и уже через полчаса я неспешно шел в сторону нашей позиции.

По пути меня перехватил Ильинский, который уже был в курсе всего случившегося.

— Город бурлит, — выдал он, сверкая красными щеками. Кажется, в отличие от меня он от утреннего вина отказываться не стал. — Все обсуждают тебя и князя Вяземского.

Князя? Я только сейчас узнал, с кем столкнулся. До этого смотрел только на погоны. Ну, поручик, ну, гвардейский — значит, не десятый чин, как у меня, а девятый. Как мне казалось, почти ровня. Но вот титул все менял. Такому, если станет врагом, хватит влияния доставить мне неприятности, даже будучи рядовым. Напишет какому-нибудь дяде в Петербург, и все, конец карьере штабс-капитана Щербачева.

Я выдохнул. Нечего волноваться, пока ничего не случилось. Может, этот Вяземский не такая и сволочь. Как минимум перевязь ордена Святой Анны у него на рукояти сабли я видел, так что представление о бое он имеет. Будет с чем сравнить.

— Григорий! Дмитрий! — нас нагнал Лесовский. Лейтенант тоже сиял покрасневшими щеками, и я подумал, что дело может быть все-таки не в вине, а в прохладном утреннем ветре. — Я уже сбегал на позиции. Пушки готовы. Десять легких 6-фунтовых, но есть еще четыре 24-фунтовых орудия и одно 48-фунтовое. Всех, кто засядет в окопах, славно потрясет!

Я прикрыл глаза, представляя. 24-фунтовая пушка — рабочая лошадка восемнадцатого века, в веке девятнадцатом ее ядро весом в примерно в одиннадцать килограмм, смотрелось уже не так внушительно, но… Нам должно хватить! А с учетом 48-фунтовой уж точно. Зарядов для более крупных пушек у меня не было, но тут уже, похоже, расщедрился Корнилов, решив уравнять шансы. Действительно, здесь нам не воспроизвести тот объем и длительность обстрела, как на поле боя. А калибр настоящей морской пушки сможет частично это уравновесить.

— Солдаты все пропотели, пока крупные пушки перетащили на позиции. Еще бы, почти двести пудов штука, но справились. Все на месте и уже готовы стрелять, — закончил свой рассказ Лесовский.

А я опять впал в прострацию. Двести пудов — это же почти три тысячи килограммов, три тонны на пушку. И эти махины люди умудряются таскать чуть ли не на своих горбах… Нет, нельзя жалеть людей! Как ведь со мной было… Жалеешь новенького на заводе, и он садится тебе на шею. Просто помогаешь, и он растет, а работать всем вокруг становится немного легче.

Я собрался, а потом, просто чтобы окончательно заглушить все лишние мысли, запел. Местное тело подсказало, что песня помогает, а память из будущего подкинула слова.

Ильинский с Лесовским вытаращили глаза, но молчали, боясь сбить, а их губы безмолвно повторяли слова. Так и чувствовался вопрос: а что там дальше? А дальше как раз про море.

— Красиво, — выдохнул Лесовский. — А дальше?

— А дальше пока еще не написано, — сказал я почти правду. Ведь действительно, и этих, и последующих строчек еще не должно было появиться.

— Что это за песня? — спросил Ильинский. — Никогда не слышал, но пробирает до мурашек. Прямо чувствуешь, что скоро загрохочут выстрелы. И представляешь, как качается палуба, как стучат шомполы, забивая ядра в пушки, а рядом перекрикивают друг друга канониры и десантные команды. Словно меряются, кому уже скоро достанется больше славы. Красота.

— Ты тоже красиво сказал, — я уже улыбался и совсем не опасался, чем закончится наша с Вяземским дуэль. — А песня… Просто слова сами появились.

В этот момент рядом с нами остановилась повозка, из которой показалось улыбающееся лицо Нахимова.

— Мне тоже слова понравились. И песня, — Павел Степанович приглашающе махнул рукой. — Запрыгивайте, подвезу.

По дороге он рассказал, что у Корнилова лично не получилось прийти, но вот он, Нахимов, как главный за оборону южной стороны, точно не мог остаться в стороне. Так мы и доехали, почти с ветерком. В следующие полчаса я показывал Павлу Степановичу и подошедшему Тотлебену наши позиции. Отдельно рассказывал, почему роем окопы не по прямой линии, а зигзагом. Рисовал схему взрыва случайного снаряда в линейном укреплении и таком вот, с поворотами. Вроде бы задумались.

За это время количество гостей и наблюдателей увеличилось до тридцати человек. А потом, точно в назначенное время, появился князь Вяземский. Вместе с ним на повозке приехали еще трое поручиков из Подольского егерского полка и… Та стерва, которая и заварила всю эту кашу. Внутри начала подниматься волна ярости, но я быстро взял себя в руки. Если все получится, как бы мне еще не пришлось ей спасибо говорить. Злость сменилась искренней улыбкой, и, кажется, девице и ее спутникам это не понравилось даже больше, чем любые самые грязные ругательства.

— Штабс-капитан, — поприветствовал меня молодой князь.

— Ваше благородие, — я был сама вежливость. — Раз все собрались, предлагаю не терять время и проследовать в окоп. По условию спора мы выжидаем там три минуты обстрела, а потом все, кто примет в этом участие, выскажут свое мнение. Итак, кто желает?

— Я!

— Я.

— Я, — один за другим три товарища Вяземского вызвались в судьи.

А это я не учел. Если они будут судить не по справедливости, а за своего друга и спонсора, то на его стороне уже четыре голоса из возможных десяти. Или все же стоит положиться на их честь? Я вгляделся в поджатые губы и насмешливые взгляды прилипал князя — наверно, не стоит.

— Что ж, если пехота заняла почти половину мест, то остальные предлагаю отдать флоту, — Нахимов неожиданно поддержал меня.

Вперед выступили два молодых мичмана, которые приехали сюда раньше других. Кажется, они не ожидали столь свободного допуска к испытанию и тут же этим воспользовались. К ним присоединились два смутно знакомых мне по вчерашнему дню капитан-лейтенанта и один капитан первого ранга. В итоге осталось место для меня, и можно было начинать.

Один за другим мы спустились в окоп. Присоединившиеся к зрелищу горожане проводили нас взмахами платков и криками, словно кто-то не вернется через пару минут, а собрался в поход минимум на Казань.

— И чего это они? — спросил я сам у себя.

— Так интересно же, — отозвалась моя память. — Не столица все же, развлечений не так много, а тут такое событие. Вроде бы и дуэль, а вроде бы и нет. Про обычные-то разве что слухи ходят, а тут даже посмотреть можно. А еще на время забыть о войне…

Разом все стало понятно. Значит, людям не хватает шоу? Я на мгновение задержался на краю окопа, а потом, вскинув руку со сжатым кулаком, обвел взглядом всех собравшихся.

— Ave Caesar! Morituri te salutant!

Стерва даже покраснела. Поняла, что я угадал ее кровожадную натуру? Перешептывания в толпе стали громче, мое настроение резко поднялось, и я спрыгнул в окоп. Тут оказалось неожиданно теплее, чем наверху. Наверно, потому что не было ветра, хотя от сырой земли и тянуло своим особым промозглым холодом.

— И когда начнется это ваш обстрел? — князь стоял прямо, словно кол проглотил. Блюдет марку.

Я же не стал, прислонился к стене с той стороны, откуда будет обстрел, и только потом ответил.

— У Альмы англичане нас не предупреждали, но… Вы можете сами примерно рассчитать, сколько времени займет подготовка ствола, загрузка ядра и его полет.

— Думаете, если буду себя накручивать, это вам поможет? — князь совсем не изящно фыркнул.

Я только пожал плечами. Лично мне нравится понимать, что творится вокруг. Ведь только когда разбираешься в чем-то, ты можешь это контролировать. Я поднял руку, показав пять пальцев, потом сжал один, второй, третий, четвертый… Остался один, я видел, как зубы замершего рядом мичмана сжались. Но выстрела не было.

Кто-то выдохнул, один из прилипал князя выругался, и в этот самый момент пушки загрохотали. Земля заходила ходуном от бьющих рядом с нами ядер. Толчок, толчок, кажется, что ударная волна проходит сквозь землю и бьет по сердцу, словно удар тока, ускоряя его ритм до безумного. И ладно сердце, удары по ушам гораздо коварнее. Ты их можешь пропустить, и они лишают тебя чувства пространства, а тело начинает вести в сторону даже от одного неловкого шага.

— Не так уж и страшно! — Вяземский попытался изобразить улыбку.

И в этот момент где-то перед окопом ударило ядро из 48-фунтовой пушки. На мгновение показалось, что я оглох. Потом, словно тысячи шрапнелин, из стен вылетели хлопья жирной черной земли, засыпая нас с головы до ног. Князю, так неудачно открывшему рот, попало прямо в него.

— Вот хотя бы для чего стоит считать выстрелы, — пожилой каперанг, стоящий недалеко от меня, потер нос и усмехнулся. — Пятнадцать пушек должны и выстрелить пятнадцать раз.

Вяземский, скорее всего, его не услышал, он тряс головой, пытаясь прийти в себя. И в этот момент по нам ударила вторая волна ядер. Сейчас фугасные заряды еще не используют, но и так нас снова неслабо тряхнуло. Я насчитал пятнадцать ударов, а потом рявкнул во весь голос:

— Поручик Вяземский, выгляните из окопа и проверьте, как близко подобрались к нам англичане!

— Что? — князь вытаращил глаза.

— Выгляните из окопа и доложите обстановку! Или вы думаете, мы так и сидели под землей, прикрыв глаза, а по врагу ударили случайно? Нет! Мы скрывались от огня, но и следили за англичанами, чтобы не пропустить лучший момент для атаки. И это сейчас у нас есть для этого запас в несколько минут. Уже скоро враг поймет опасность окопов и будет накрывать их огнем до последнего, и атака пехоты будет идти только на гребне каждого такого огненного вала. Пропустишь момент, и тебя сметут. Так что высунули голову, поручик Вяземский, и доложили обстановку!

— Есть, — князь неожиданно улыбнулся, а потом вскочил на ступеньку для стрельбы из окопа. — Враг готовится к новому залпу…

Он повернулся в мою сторону. Я уже тоже стоял на ступеньке, а вслед за нами наблюдательные позиции заняли и остальные офицеры.

— Спасибо за доклад, — я вернул улыбку. — А вот все остальные… В нашем отряде за лишний риск жизнью бьют морду. Русский солдат слишком ценен, чтобы давать ему умирать просто так.

— Значит, один наблюдатель в бою? — посмотрел на меня пожилой капитан.

— Один рискует за всех. Если его ранят или убьют, только тогда встанет другой. У меня в том бою двое получили раны на этой позиции. Последний пришел без единой царапины, но всем троим я написал представление на награду.

— Один рискует за всех, — капитан кивнул, принимая мои доводы. — Знаете, а ведь это в каком-то смысле библейский сюжет. Изначально я был против вашей идеи, считая, что она будет разлагать солдат, убивать их храбрость и единство. Но теперь я вижу, что здесь может быть скрыто что-то большее.

Снова загрохотали ядра, а я думал о том, как порой странно все устроено. Капитан был против меня, но потом увидел аллюзию с Христом, принявшим на себя грехи остальных, и это убедило его в полезности нововведения больше, чем любые аргументы. Правильно ли это? Мне кажется, нет, но, с другой стороны, если логика и Библия приводят к одному и тому же результату, может, я просто чего-то не знаю?

Мы закончили не потому, что закончились ядра. Нет, князь Вяземский сказал «хватит», а потом протянул мне руку и извинился.

— А снаряды мы лучше потратим против врага, — его ладонь крепко сжала мою. — Ваше благородие, рад, что мы смогли лучше узнать друг друга. И теперь, если враг попробует зажать нас превосходящими силами, мне найдется чем ему ответить.

— Может, тогда по имени будем общаться? — предложил я.

Рукопожатие Вяземского стало еще крепче. Краем глаза я заметил, как уехала повозка с Ядовитой Стервой, но всем было не до нее. Посидевшие в окопе офицеры делились впечатлениями, артиллеристы добавили, что стрелять по скрытым в земле и не возвышающимся над ней укрытиям гораздо сложнее.

Нахимов пожал мне руку, сказал, что будет ждать от нашей группы новых подвигов, и передал приглашение на очередной раут у Волохова. Кажется, меня окончательно приняли в местное высшее общество. Я мысленно поставил галочку напротив этой задачи, а потом позволил Тотлебену оттащить меня в сторону, и мы еще какое-то время обсуждали вопросы по добавлению к нашему отряду легкой батареи. Той самой, что сейчас нас обстреливала и которая с учетом добавленных к ней корабельных орудий была уже скорее средней. Как оказалось, Корнилов еще вчера дал на это добро при условии, что я одержу верх в споре с Вяземским.

И вот мой заслуженный приз. Через полчаса все гости понемногу рассосались, и я остался теперь уже только с нашими офицерами.

— Поздравляю, — Ильинский еще раз пожал мне руку.

— Когда уже три залпа прошло, а вы все там сидите, у меня сердце сжалось, — Лесовский все еще не мог успокоиться. — А потом князь поднимается и говорит, что извиняется. Все дамы, что следили за обстрелом, только тогда начали дышать!

К нам подтянулись мичманы Прокофьев и Алферов, а также ефрейторы Николаев и Игнатьев, формирующие наш небольшой штаб. Неспешным шагом подошел штабс-капитан Дмитрий Петрович Григорьев, командир нашей батареи. А потом, словно решившись на бросок в омут, еще два мичмана. Те самые, что сидели в окопе, а до этого помогали с доставкой пороха.

— Дмитрий Осипов, — представился один.

— Алексей Уваров, — вскинул голову второй, а потом затараторил, словно боясь, что мы его остановим. — Ваше благородие, разрешите перевестись в ваш сводный отряд. Мы уже сегодня напишем заявления у капитана Максимова, но хотели бы сначала получить ваше разрешение.

— Дмитрий Васильевич? — я посмотрел на Ильинского. — Моряки — это же твоя епархия, что скажешь?

— Если капитан Максимов вас отпустит и даст рекомендации, мы вас примем, — мой капитан-лейтенант выглядел растерянным. Кажется, раньше под его начало так не просились. Ничего, то ли еще будет.

Отправив мичманов заниматься переводом, мы взялись за распределение своих задач. Лесовский почти сразу уехал и дальше заниматься закупками. Ильинский хотел уйти руководить рытьем окопов, свалив все остальные дела на меня, но я его придержал.

— Дмитрий Васильевич, нужно выделить десять матросов и отвезти сотню наших ракет в мастерские Тотлебена. У нас в разговоре родилась идея, как их можно будет улучшить, вот сразу и попробуем воплотить ее в жизнь.

На самом деле это я рассказал о том, что ракетам можно приделать направляющие в виде крыльев, и мы договорились, что попробуем несколько размеров для проверки устойчивости полетов.

— Сразу сотню? Это же пятая часть всех наших запасов! — уточнил Ильинский.

— Много? Нет. Нам же не только сделать и проверить пару штук нужно, но потом и отстрелять новинку уже с нашими солдатами. Сделаем роту ракетчиков, которые на тренировках эту сотню ракет выпустят. Дорого, но зато они точно будут знать, на что способны. И мы будем знать! А заодно получим возможность использовать их как группу прорыва, сводя в один кулак, или как застрельщиков, по которым будут равняться остальные, если понадобится делать массовый залп.

В общем, договорились. Ильинский обеспечит доставку ракет и людей, ну, а я загляну в мастерские ближе к вечеру и уже на месте определюсь, что из предложенного Тотлебеном можно будет пустить в дело.

— Для меня есть задание? — штабс-капитан Григорьев смерил меня долгим взглядом. Кажется, с утра и до этого момента в его глазах я прошел эволюцию не меньше, чем от сухопутной мокрицы до вполне разумного орангутана.

— Конечно.

— Вести пристрелочные стрельбы?

— Для начала разделить пушки, — я нарисовал схему, где тяжелую артиллерию мы скроем на обратной стороне ближайшего холма. — Потом нужно рассортировать выданные нам ядра. Учитывая, что мы будем стрелять по координатам, чем точнее каждый новый выстрел повторит старый, тем больше шансов на попадание у нас появится.

— Я попробую достать весы, — задумался Григорьев. — Только учитывайте, что не вы первый, кому подобное приходит в голову. Дело ведь не только в весе ядер, они и по форме отличаются. Незначительно, но в полете этого достаточно, чтобы они летели не в цель, а только в ее направлении. Поэтому скорость и масса залпа с нынешним поколением пушек всегда будет важнее точности.

Минусы массового производства. Та же беда с пулями, и если с ними уж точно возиться не хочется, то с ядрами можно и постараться.

— И тем не менее мы постараемся разделить ядра на максимально похожие, — я задумался, как это лучше сделать, и картинка сортировочного станка тут же подкинула решение. — Держите!

Я сунул Григорьеву в руки две винтовки: получилось, что он держал их за рукояти, а штыки я упер в землю. Почти рельсы. Теперь оставалось только чуть свести верхние концы, а потом катнуть по ним одно из ядер. Первое прокатилось почти до конца. Второе, оказавшееся чуть меньше, рухнуло вниз на полпути.

— Сделаем похожую конструкцию метров в пять длиной, поставим под ней ящики и прокатим все ядра. В итоге довольно быстро отсортируем все доступные снаряды на пять примерно равных по размеру категорий. А уже внутри них проверим вес и добавим еще по две подгруппы. Итого десять категорий снарядов, зная отличия которых мы сможем мгновенно вносить поправки в прицел.

— Это можно рассчитать, — задумался Григорьев.

— Тогда и займитесь. Разрешаю тратить до десяти процентов наших запасов. И еще в ближайшее время к этой задаче хотел присоединиться капитан-лейтенант Руднев. Думаю, его помощь и опыт вам пригодятся. А армии пригодятся те баллистические таблицы, что у вас получатся.

— А ведь и правда, — вскинулся Григорьев, который было напрягся, когда узнал, что ему придется делить свои пушки с моряком. — Ваши рельсы можно будет сделать в любом полку, весы тоже. В итоге те же самые десять типов ядер и таблицы с поправками к ним смогут использовать на любой батарее в городе.

— Да хоть в другом конце империи. Главное, чтобы сработало! — я крепко пожал артиллеристу руку. — Рассчитываю на вас.

— Я не подведу, ваше благородие, — Григорьев вытянулся, его глаза блестели от предвкушения интересной задачи, и я со спокойной душой оставил его заниматься пушками.

Теперь оставалось поставить задачи пехоте и можно будет заняться шаром. А то ведь уже почти четверть отпущенного Корниловым срока прошла, но у меня даже конь не валялся. К слову, насчет коня — с ним путешествовать по городу было бы гораздо удобнее, чем на своих двоих. Быстрее точно. Вот только насколько хорошо у меня с лошадьми и хватит ли для этого одной мышечной памяти?

Размышляя об этом, я окликнул отошедших было ефрейторов и приказал позвать ту часть владимирцев, которая сегодня должна была по графику заниматься тренировками. Кстати, а это нормально, что в моей части отряда из офицерских чинов нет никого кроме меня? Впрочем, меня это не смущает, солдат тоже. Так что пусть будет, а там люди, уверен, к нам еще потянутся. И те же Уваров с Осиповым — это только первые ласточки.

— Что мы будем тренировать, ваше благородие? — Игнатьев хмурил брови.

Понятно, значит, несмотря на некоторые успехи, ничего хорошего от нововведений мои солдаты не ждут. Что ж, придется подтвердить их опасения.

— Тренироваться будем только завтра, — сказал я. — Сегодня наша задача — приготовить место для тренировок. Не на передовой, а пойдем на северную окраину города, там нужно будет вырыть окоп, построить редут и пару аполементов. А потом, когда уже будет с чем работать, станем учиться их правильно штурмовать.

— Если вы про удар штыком, то нас успели погонять, ваше благородие, — подбоченился Николаев. — У нас во Владимирском не только перестроениям, но и удару учили.

— Вот и прекрасно, если не понадобится тратить на это время, — кивнул я. — Но помимо удара и умения работать в строю вам теперь нужно научиться сражаться и небольшими группами. Вот что вы обычно делаете, если доходите до вражеского укрепления?

— Бьем тех, кто пытается построиться, — ответил Игнатьев. — Потом добиваем тех, кто испугался и убежал.

Пару минут ефрейторы рассказывали мне особенности местной тактики, и я неожиданно был вынужден признать, что она не лишена смысла. Прежде всего, для чего был нужен плотный строй — для силы удара. Колонны Карла и Наполеона, каре Суворова или Кутузова — тому подтверждение. Стрелки, вытянувшиеся в линию, если не смогли остановить атакующий порыв пехоты, в ближнем бою просто сметались. Да я и сам видел это в исполнении владимирцев на Альме.

А еще была кавалерия. Стоило врагу рассыпаться, как любой командир тут же бросил бы в бой своих гусар, уланов или кирасиров. И разметал бы в десять раз большее войско без особых проблем. А если собрать достаточно обученной и хорошо вооруженной кавалерии на узком участке фронта, то и плотный строй можно прорвать. Как Наполеон под Прейсиш-Эйлау.

— То есть тогда у Альмы, если бы на нас напали те двести английских всадников, они бы нас вырезали? — спросил я.

— С учетом окопов и ракет, не знаю, ваше благородие, — честно признался Игнатьев. — Но вот в поле, без плотного строя, даже если бы мы попытались залечь, нас бы и пятьдесят казаков порубили.

— Что ж, — я вернулся к своему плану. — Спасибо за опыт, но теперь окопы будут у нас всегда. Ракеты не обещаю, но с поддержкой крупным калибром постараюсь что-нибудь придумать. И у врагов скоро тоже будут окопы. Ракеты и пушки у них тем более никуда не делись. И вот вопрос: как сражаться будем? Напоминаю, идти в лоб и умирать в надежде на удачу я запрещаю.

— И что делать? — теперь оба ефрейтора смотрели на меня уже без сомнения, а с интересом.

— Будем учиться брать окопы. И прямые, как у врага, и с поворотами, как у нас. Есть у меня несколько идей, которые надо будет опробовать на практике, и если сработают, то и до настоящих врагов дело дойдет. Помните, как говорил Суворов? Тяжело в учении, легко в бою.

Отсылка к легендарному фельдмаршалу окончательно настроила ефрейторов на боевой лад. Можно было их оставлять, а завтра заодно посмотрю, насколько они смогли передать этот настрой солдатам. Если получится, буду иметь их в виду на повышение, ну а нет — ничего страшного. На своем месте они и сейчас более чем хороши.

После этого я проводил тренировочный отряд на штурмовую площадку, под которую выбрал поле недалеко от будущего госпиталя. Пирогов его еще не построил, но относительно безопасное место, на которое его перенесут, я помнил и вот взял в оборот. Заодно и до дома отсюда было не очень далеко. Перекусив с солдатами, я как раз этим и воспользовался: добежал до квартиры минут за двадцать и тут же засел за бумаги.

Пора было собирать в кучу вчерашние идеи про воздушный шар. Отсеять явные глупости, отложить то, что не получится сделать за отведенное мне время, а потом попробовать сложить оставшееся в единое целое.

В горле булькает виски, а я улыбаюсь, будто дурак, глядя на болтающуюся под потолком странную серую конструкцию. Как оказалось, когда я задумал покорить небо, то не учел и половины проблем, которые меня ждали. И, слава богу, рядом оказался Эдуард Иванович… Тотлебен заглянул в мастерские, куда мне привезли несколько корабельных парусов.

Когда я их просил, то ожидал, что это будет легкая белая ткань, в реальности же меня ждало что-то серое и неподъемное. Как оказалось, для защиты от влаги и для крепости их чем-то пропитывали, и это рушило все планы на корню. Эдуард Иванович мигом понял, в чем проблема, и мне притащили ткань из его собственных запасов. После этого две специально приглашенные швеи быстренько ее раскроили и сделали около пяти маленьких шаров, на которых я собирался экспериментировать.

Первый вопрос, что необходимо было решить — выходящий сквозь ткань воздух. Мы попробовали просто покрасить шар, и сразу стало гораздо лучше. С лаком ситуация продвинулась вперед еще больше — слой вышел более гибким и крепким. Единственное, при складывании такого шара появлялись трещины и заломы, со временем они еще сильнее расходились и… Я быстро провел около сотни сгибаний-разгибаний, снова набрал воздух, и стало очевидно, что он совсем не думает держаться.

— Можно хранить шар надутым, — предложил Тотлебен.

— Это же прототип, реальный будет раз в десять-двадцать больше. Надутым он четверть корабля займет.

— А если красить перед вылетом?

— Может сработать, — обрадовался я.

— А парафиновая пропитка, которую используют для дождевых плащей, вам не подойдет? — одна из швей, услышавшая часть разговора, предложила неожиданное решение.

Тотлебен послал адъютанта за пропиткой, и через полчаса мы уже смогли получить ткань, которая уверенно удерживала воздух и никакие сдувания-надувания на нее особо не влияли. Тем не менее, запасную банку с пропиткой мы заложили в комплект к каждому шару и перешли к проектированию гондолы.

Сначала Тотлебен вообще не видел смысла что-то менять в классической корзине.

— А если так? — я несколько раз открыл и закрыл дверь, чтобы потоки воздуха пошвыряли наш шар из стороны в сторону. — А теперь представьте корабль, который идет на восьми, а то и на двенадцати узлах. Это же не только скорость, это потоки ветра, которые нельзя не учитывать.

— Самое простое — не летать в сильный ветер, — Эдуард Иванович не спорил, а просто последовательно прорабатывал все возможные аргументы. — Ведь зачем нам шар? Для разведки. А если ветер сильный, то парусники и так смогут уйти.

— В идеале нужно, чтобы они не просто могли уйти, а полностью контролировали море, выбирая, с кем сталкиваться, а с кем нет. Тем более, а что, если ветер будет в сторону суши? Так ведь и зажать могут.

— Принято, — кивнул Тотлебен, явно довольный течением разговора. — Тогда берем за данность, что наш шар должен летать в любую погоду.

— Для этого нам нужна устойчивость к встречным потокам воздуха, потому что корабль будет тянуть его вперед. Низкая парусность… — мысли понеслись вскачь. — И нам вообще не нужен шар!

Я разом перепрыгнул от обычных форм к сигарообразным, выдав швеям новое техзадание.

— Что это? — Тотлебен с интересом принялся изучать новую набрасываемую мной схему.

— Шар в форме сигары. Канат, который будет тянуть его за кораблем, закрепим на носу, и так его почти не будет шатать.

— Тогда не на носу, а ниже. Если сила будет прикладываться под углом около шестидесяти градусов… — Тотлебен замолчал, набросав рядом с моим рисунком пару формул и отметив точку крепления чуть ниже центра. — Только корзина мешается.

— Ее не будет! — теперь уже снова я взялся за ручку. — Так как нам важно не самим взлететь, а следовать за кораблем, то придадим нашему изобретению аэродинамическую форму.

— Какую форму? — удивился Тотлебен, и я понял, что в это время такого термина еще не было.

— Аэро — воздух, динамика — движение. Форму для движения в воздухе, кажется, что-то такое было у Аристотеля, — нашелся я. — Самый простой пример такой формы — птица. Они же были созданы природой, чтобы летать. А есть у нас птицы с корзинами под брюхом?

— Наверх будет подниматься один человек. Можно сделать для него лежачую площадку прямо под шаром, — Эдуард Иванович сразу подхватил мою мысль.

— Только не площадку… Зачем нам лишний вес? — добавил я. — Сделаем дуги, чтобы удерживали человека на уровне ног, пояса и плеч. Тогда наблюдатель сможет подняться вместе с шаром, а с помощью свободных рук и цветных флагов будет подавать сигналы вниз.

Примерно так мы дошли до базового концепта. Потом доработали его на маленьких формах. Добавили клапан для спуска воздуха, второй шар внутри первого для безопасности полета. Потом был первый тест, и наша конструкция крутилась так, что, будь внутри человек, его бы стошнило больше, чем всех остальных людей за всю предыдущую историю человечества. Пришлось добавлять крылья для стабилизации: рейки и дубовая парусина подошли для этого как нельзя лучше.

Моих знаний из будущего хватило, чтобы сделать переднюю часть чуть шире задней, а верхнюю более выпуклой, чем нижнюю[13]. Размах и ширину подбирали методом перебора, но вроде бы получилось. Конструкция перестала крутиться, а еще теперь стабильнее и быстрее набирала высоту. Это в свою очередь позволило уменьшить размеры воздушного шара, и в итоге у нас получился больше дельтаплан, чем то, что в это время называют монгольфьером.

После этого Тотлебену пришлось уйти, потому что он и так потратил на меня слишком много времени, а я продолжил собирать уже полноценную модель. Через полчаса осознал, что мне катастрофически не хватает рук. К счастью, меня как раз нашел Лесовский, доложив об успехе с гусиным жиром. Ну, а я отправил его за десятком матросов в помощь, и дальше мы уже работали небольшой артелью. Конечно, хотелось побыстрее собрать первую полноразмерную версию, но я замахнулся на две копии.

Времени, чтобы подготовить все запчасти, ушло до черта, но в итоге мы справились. И вот ближе к полуночи оба прототипа были собраны, прошиты, скреплены и фактически готовы к полету. Оставалось только накачать их горячим воздухом. И тут к нам снова завалился Эдуард Иванович с каким-то незнакомым мужиком и странной стальной бочкой.

— Я так и знал, что вы еще тут! — радостно рубанул рукой Тотлебен, а потом представил своего спутника. — Даниил Кириллович Волохов, я ему рассказал о нашем изобретении, и он предложил использовать для его наполнения светильный газ.

Я чихнул! В ушах еще какое-то время звенело, и только потом до меня дошло, что именно я услышал. Газ! В запечатанной бочке, что эта парочка притащила с собой, был газ! Не природный, как в моем времени, а другой. Этот получали путем сжигания угля и использовали для уличного освещения по вечерам. И ведь мог сам догадаться… Ходил же вечером по местным улицам, видел фонари, но даже не подумал, на чем они работают. Горят себе и горят.

— Доброй ночи, — Волохов улыбнулся одними губами. — Жаль, что мы не смогли познакомиться, когда вы были в моем доме в прошлый раз, но рад, что смогу помочь армии. Так уж вышло, что я планировал запустить газовое освещение в новых кварталах, которые мне доверили строить, но не успел. А немного запасов осталось, и я радостью ими поделюсь.

— Большое спасибо, — я искренне поблагодарил Волохова. — Газ этот точно пригодится. В нем около пятидесяти процентов водорода, так что он легче воздуха и сможет поднять шар[14]. А мы получим вариативность использования. Есть время, нагрели воздух обычным углем, закачали его в шар и полетели. Надо что-то срочно осмотреть — подключаемся к одной из точек выхода вашего газохранилища, и сразу в небо.

Тем не менее, теорию нужно было проверить на практике. Пятнадцать минут мы потратили на то, чтобы без помощи уже ушедших швей соорудить рукав для соединения бочки и одного из тестовых шаров. Потом затянули веревками места соединений, открыли клапан[15], и прототип номер четыре начал медленно расправляться. Десять секунд, и он уже оторвался от земли и уперся в потолок мастерской — светильный газ действительно работал.

Жаль только, что заправиться где угодно с ним не получится, но не все сразу…

А пока для портативного использования будем полагаться на нагретый воздух. Благо собрать печку в Севастополе несложно. Хватает запасников от гигантов, что стоят на бастионах. Они, как растопятся, могут раскалить ядра больше тысячи градусов. Таким попадешь в корабль, даже мокрое дерево вспыхнет как спичка. У нас же вышла версия раза в четыре меньше, но зато ее можно собирать, разбирать и переносить!

Что мы и сделали: собрали, перенесли, затопили… Через пару минут угли заревели, выдавая почти ровную волну жара, устремившуюся по трубе вверх. Еще не кардиф в его лучшие годы, но уже неплохо. Пришло время, я подал сигнал и входное отверстие шара словно пуповину на строительной мачте подвинули под поток воздуха. Ткань затрепетала, шар начал набирать объем, а потом резко в один момент поднялся под потолок, занимая, как будто половину мастерской.

Причем не один, а вместе с лежащим на дугах Лесовским! Лейтенант, конечно, у нас стройный, но килограмм семьдесят в нем есть, а шар его взял и поднял!

— Надо же, получилось, — немного удивился Тотлебен.

— Тогда отметим, — Волохов непонятно откуда вытащил бутылку какого-то редкого виски. — Напиток наших противников, чтобы их удача стала нашей.

Мне еще много чего хотелось проверить, но на сегодня, пожалуй, хватит.

— Хороший тост, — согласился я с Волоховым, а потом пододвинул под шар один из столов, чтобы Лесовскому было проще с него слезть.

— Кстати, а почему шар серый? И похож больше не на шар, а на огурец? — Волохов решил засыпать меня вопросами, но я наконец-то вспомнил, что стоит соблюдать хоть какой-то режим секретности, и только разводил руками. Мол, это не мои тайны, а товарища, в смысле господина Константинова. А что, раз уж сын великого князя меня сюда послал, то пусть отдувается за это своей репутацией.

Утро наступило слишком быстро. Кажется, только мы допили бутылку трофейного алкоголя и разошлись, как солнце снова бьет в глаза. И снова бриться… Стоически выждав положенные пять минут, я закинул в рот кусок хлеба с творожным сыром, а потом помчался обратно в мастерскую. Успел раньше всех. Осмотрел еще раз наши гибриды шаров и дельтапланов свежим взглядом, а потом набросал план испытаний, которые нужно будет провести в течение дня. Главное, что хотелось понять — получится ли перенести хотя бы часть нагрузки на крылья или придется гнаться исключительно за размером шара.

Закончил, и как раз начали подтягиваться матросы во главе с Алексеем Уваровым. Что ж, кажется, перевод нового мичмана состоялся довольно оперативно, так что я с улыбкой поздравил его, а потом посвятил в планы на день. Тот вроде бы все понял, а мне уже надо было бежать дальше. По идее где-то по соседству должны были дорабатывать мои ракеты. Вчера Тотлебен объяснял мне, куда идти, но все равно пришлось побродить, прежде чем я нашел нужную пристройку на территории бывшей верфи.

Внутри было жарко. Гудела печь, в которой плавили металл для отливки всякой мелочи. Грохотал молот… Я прищурился, чтобы побыстрее привыкнуть к палитре из полумрака и ярких вспышек, и вот разглядел троицу мастеров, которые как раз и работали над моим заказом.

— Что ж ты делаешь? — вырвалось у меня, когда огромный мужик зарядил молотом по зажатой в тисках ракете.

— Все в порядке, ваше благородие, — гигант остановился и вытер пот. — Мы же понимаем, с чем работаем. Пороховую смесь высыпали, гранату тоже вынули.

— Но молотом бить… — я все равно еще не пришел в себя.

— А как иначе? — мужик искренне удивился. — Нет, мы думали, может, заклепки можно поставить, но уж больно сильно они торчат.

И он указал на одну из доработанных именно по этой схеме ракет. Действительно, крылья на ней стояли на заклепках. Только не на крохотных современных, к которым я привык в двадцать первом веке, а на огромных. Вроде тех, что можно было разглядеть на фотографиях «Титаника». Каждая размером с фалангу большого пальца. И это с двух сторон!

Я представил, как будет работать сопло с подобными украшениями изнутри или как они же снаружи повлияют на полет — ни шанса на успех. Раньше я считал, что главной сложностью будет подобрать идеальную форму для ракетных крыльев, но, как оказалось, для начала бы просто разобраться, как их крепить. Впрочем, если кузнечная сварка — вроде бы так это называется — работает, то так ли важна технология? Разве что…

— А сколько ракет вы вчера успели сделать? — у меня появилось нехорошее предчувствие.

— Семь, — гордо ответил кузнец.

— Но дальше будет быстрее? — у меня еще была надежда.

— Дальше я буду работать один, остальных Эдуард Иванович забирает на работы по городу, — кузнец покачал головой. — Но если не отвлекаться на клепки… Размягчить метал, придать ему форму, приковать — штук пять в день можно успеть. Четыре с гарантией.

Захотелось выругаться. Вот только с текущими технологиями что это изменит? Разве что попробовать упростить схему…

— А если не крылья, а просто сделать две нашлепки по бокам? Как заклепки по форме, но только снаружи. Важно! Чтобы они были одинакового размера и располагались точно там, где я отмечу под них места. Сколько таких ракет сможешь делать?

Новая задача оказалась гораздо проще, и мы договорились. В течение часа кузнец обещал доработать под заклепки десять ракет. Я же дождался первую из них и тут же побежал к деревянному цеху, где под мим чутким руководством на нее выточили деревянное кольцо. С четырьмя крыльями. Потом все это пропитали какой-то корабельной смесью для защиты от огня, и конструкция была готова к первому эксперименту.

Я поставил направляющие, на них уложил ракету, одел на нее кольцо, закрепив на пазах. Получилось не очень крепко, шатается. Такое соединение, если и выдержит, то полет будет не сильно лучше, чем с палочным стабилизатором. Нужно было чем-то зафиксировать контакт дерева и металла, но чем?

Взгляд пробежался по сторонам и остановился на горке пуль рядом с разобранным штуцером. Это был чей-то чужой заказ, но, уверен, человек не обидится, если я позаимствую у него одну пулю. Не знаю, что это, свинец или олово — в любом случае, металл мягкий, а значит мне сгодится. Я разрезал пулю на части обычным ножом, вырезал внутри кольца с крыльями углубления и на клей посадил туда эти два кусочка. Теперь осталось одеть все это на ракету, и готово.

Можно было возвращаться к пускам. Я установил ракету на направляющие, покачал… Мягкий металл уже помог, расперев кольцо, но это было еще не все. Я снарядил ракету, поджег запал, пороховая смесь задымила, разогревая ствол и выталкивая огненные газы. Легкий скрежет, и ракета вырвалась на волю, покачнув деревянными крыльями. И те удержались! То ли распорка сама по себе сработала, то ли расплавилась и вовсе намертво все связала[16]…

Я запускал ракету почти параллельно земле, и та пролетела не очень далеко. Но это был полет практически по прямой! Гораздо лучше, чем то, что я видел во время сражения на Альме. С новыми ракетами точно можно будет рассчитывать на что-то большее, чем массовый залп. Кузнечная ковка для дальних обстрелов или операций особой важности, кольца — для средней дистанции и повседневной работы. Хорошо же? Хорошо!

Еще бы что-то придумать с взрывателем, но вносить изменения внутри ракеты было что-то боязно…

— Вообще, старые ракеты были поставлены на вооружение императорской приемкой, — неожиданно занудно напомнила о себе старая память этого тела. — Нарушение условий использования и технологий может быть рассмотрено судом как вредительство…

— Удивительно, — хриплый голос, уже не в моей голове, а в реальности заставил обернуться.

Кузнец не удержался и пошел за мной посмотреть, что же именно я делал.

— А что удивительного? — спросил я.

— Видел я ракеты. И наши, и Конгрива. Пускали их на двести пятьдесят ярдов, целый десяток извели, а одну-единственную барку поразить не смогли![17] А у вас — как стрела полетела. Это же не случайность?

— Не случайность, — кивнул я, ожидая продолжения.

— Тогда… — кузнец задумался. — Еще вопрос. А те, что я делаю, и эта ваша доработка — что на самом деле лучше?

— Мое кольцо дешевле и быстрее в изготовлении, на этом плюсы заканчиваются, — я развел руками. — Сложность запуска, высокая вероятность ошибки, подверженная вибрации конструкция…

Аж самому грустно стало.

— Тогда я, пожалуй, позову пару старых друзей, — неожиданно сказал кузнец. — Мои учителя, раньше они тоже работали на севастопольской верфи, сейчас отошли от дел. Силы уже не те, но все вместе мы вам точно выдадим с десяток дополнительных ракет с твердым крылом.

По спине побежали мурашки.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Дмитрий, — ответил кузнец, неожиданно смутившись. — Дмитрий Александрович.

Без фамилии. Еще у многих обычных людей ее пока нет. Те же мои ефрейторы, Игнатьев и Николаев, тоже ведь, наверно, сначала были Игнатьевичем и Николаевичем, но потом выправили документы.

— Спасибо, Дмитрий Александрович, — я подошел и крепко пожал огромную ладонь. — Вы, кстати, тоже зовите меня по имени.

После этого контакт с корабельным мастером и кузнецом окончательно наладился. Как раз подошли матросы во главе с мичманом Алферовым, и я оставил эту команду отрабатывать пуски ракет. Задача — поразить цель каждым видом ракет три раза, зафиксировать результаты. Бить на дистанциях сто, двести, триста, четыреста и пятьсот метров. Если какая-то ракета на прошлом рубеже ни разу не поразила цель, дальше она не идет.

— Сорок пять ракет потратим, ни одного врага не убив, — присела на уши память.

— Ты шестьсот потратил и тоже никого не убил, — возразил я. — Если научимся использовать ракеты, то потом они принесут гораздо больше пользы.

Теперь у меня были заняты и дельтапланеристы, и ракетчики. Оставалось разобраться с пехотой. Сегодня с тренировочной ротой занимался бородач Игнатьев. Я крепко пожал ему руку, а потом попросил взять старую гладкоствольную винтовку и зарядить ее, используя только пятую часть положенного пороха. После мы растянули одну из запасных бурок и выстрелили.

Пробили насквозь — совсем не то, что я ожидал. Потом еще пару раз уменьшали заряд и еще. Пуля, что свинцовая, что деревянная, которую я выстрогал от безнадеги, все так же делала дырки в овечьей шкуре. Кто бы знал, что порох — даже старый, дымный — настолько силен? В книгах про это почему-то не пишут.

— Ваше благородие, а что вы хотите, чтобы получилось? — осторожно спросил ефрейтор.

— Потешное оружие, — я не стал ничего скрывать. — Чтобы тренироваться брать окопы почти как в бою, но при этом без риска для жизни.

— Так может пыж? — предложил Игнатьев, потом сыпанул в ружье буквально несколько крупиц пороха, забил похожий на таблетку кусок войлока и выстрелил.

Грохот был, пыж вполне заметно ударил по бурке, и та при этом только покачнулась. Идеально. Значит, местному аналогу страйкбола — быть[18].

Я поблагодарил Игнатьева — и чего сразу не спросил того, кто в этом разбирается? Потом построил солдат, и ефрейтор еще раз показал выстрел пыжом. Я оглядел стройные ряды своих будущих штурмовиков. Хмурые лица, кто-то переминается с ноги на ногу, кто-то косится куда-то в сторону… Кажется, пока никто не горит желанием тратить время зря. По крайней мере, как им это кажется.

— Задача на сегодня! — я и не подумал сдавать назад. — Весь день вы отрабатываете штурм окопа и редута. Завтра показываете мне идеальную стратегию для атаки и защиты. Какой закладывать заряд и где взять пыжи, чтобы не покалечить друг друга, вам покажет ефрейтор Игнатьев. Все ясно?

— Так точно, ваше благородие! — снова рев.

— Тогда удивите меня, — я отошел от строя и подозвал Игнатьева уже на отдельный разговор.

Несмотря на не самые большие траты, порох мы все равно расходуем. А просто так мне его никто давать не будет. Так что сегодня используем часть боевого запаса, а на завтра ефрейтор должен будет договориться с Лесовским, чтобы тот поменял часть тушенки на все необходимое для тренировок. А еще кое-что я планировал выбить из Корнилова, когда ближе к вечеру буду представлять ему летучих разведчиков. Ну и ракеты заодно.

Посмотрев на первую неудачную попытку добраться до окопа сквозь встречный залп пыжами, я снова взял ноги в руки и отправился обратно к мастерским. И вот тут меня смогли удивить. Первым, что я услышал, был громогласный смех в вышине. Присмотрелся — это мой дельтаплан парил метрах в пятидесяти над землей, притом что я пока запрещал подниматься выше двадцати. А главное — на дугах под ним я неожиданно разглядел не одного из своих матросов.

— Степан! — заорал я во весь голос. — Какими судьбами? И… Спускайся-ка на землю, казак!

Степан что-то закричал в ответ. Ветер сносил все звуки в сторону, и я ничего не расслышал, но шар с крыльями начал медленно опускаться все ниже и ниже. Значит, хотя бы меня поняли. Я ускорился, навстречу выскочил мичман Алферов с красным от волнения лицом и тут же принялся докладывать.

— Мы начали испытания, господин штабс-капитан. Пошли сначала в сторону уменьшения размера шара, как вы и приказывали. Все сработало! Пришлось помогать у земли, но, стоило поймать ветер, и человек все равно поднимался в воздух.

— Дальше, — мне хотелось потереть руки.

— В процессе выяснилось, что управление шаром требует сноровки и физической силы — на высоте потоки ветра так и норовят тебя перевернуть! Мы уже хотели остановить испытания до вашего возвращения, когда пришел подпоручик Эристов и предложил свои услуги. И, ваше благородие, у него действительно получалось гораздо лучше!

Я задумался, что тут могло сыграть свою роль. Жизнь в седле, когда молодые казаки с детства учатся управлять своими конями, или сила рук, пришедшая в результате бесконечных тренировок с шашкой? Все могло быть. Но Степан спускался довольно уверенно, причем не только за счет клапана, выпускающего газ из шара… Словно инстинктом ощутив, как это работает, казак надавил на переднюю дугу. Перенес туда вес, а дальше уже и крылья начали работать на спуск.

В один момент мне показалось, что сейчас вся конструкция свалится в штопор, но подвинуть махину шара было не так-то просто. Он лишь немного покачнулся и продолжил полет в относительно горизонтальной плоскости. Да и сам казак понял, что переборщил, и начал закладывать более спокойную дугу.

— Григорий! Ну, ты удумал! Вот это вещь! — едва приземлившись, Степан передал дельтаплан матросам и бросился ко мне обниматься. — А меня, кстати, выписали!

— Поздравляю, — я начал было отвечать сухо, но потом на лице все равно появилась улыбка. Ну, не могу я дуться, когда кто-то так счастлив. — И ты, конечно, заставил меня понервничать! Так высоко поднялся. И ты точно полностью здоров?

Неожиданно сияющее лицо Степана помрачнело.

— Ноги срослись, даже вроде правильно, но… Говорят, мне не меньше года восстанавливаться, если захочу вернуться в седло, — он перевел взгляд на мой шаро-дельтаплан, и его взгляд снова засиял. — А тут твоя машина! Летающая! Да она лучше коня! Разреши мне ей управлять! Григорий! Ваше благородие, я не подведу!

Степан замер, задержав дыхание и ожидая ответа. И я его прекрасно понимал. Только он осознал, что на какое-то время стал бесполезным, как дельтаплан дал ему возможность вернуться в строй. Там ведь сейчас ноги действительно особо не нужны, а сила рук и контроль у казака никуда не делись. Может, мне на самом деле не найти лучшего пилота?

— Пиши прошение на перевод, и будем ставить тебя на довольствие, — решил я. — Но при одном условии: больше приказы и технику безопасности не нарушать!

— Есть не нарушать!

Ну, что тут скажешь?

— Тогда считай, что мы договорились. А теперь рассказывай, как тебе полет? Что понравилось? Что можно улучшить?

Степан ничего не ответил, только улыбнулся еще шире, а потом сграбастал меня в свои колючие объятия.

Владимир Алексеевич Корнилов не мог найти себе места. Позавчера, после разговора с Щербачевым он почти было смирился, что часть флота придется затопить. Да, они пойдут на эту жертву, но отправят рейдеров… Штабс-капитан верил, что даже пара кораблей сможет нанести серьезный ущерб англичанам с французами, адмирал — нет. Но он считал, что флоту должен быть дан хоть какой-то шанс.

Вот только сегодня… Корабли врага смешались у мыса Лукулл, чуть севернее Качи. Он снова лично говорил с Меншиковым, пытался убедить генерал-адъютанта, что в такой ситуации никакие паровые двигатели не помешают ему навязать союзному флоту ближний бой и абордаж. А после этого если не победа, то они точно лишат врага возможности думать хоть о каких-то операциях в Черном море. Увы, Меншиков отказался ставить все на одну карту. Совет адмиралов опять не поддержал Корнилова, и вот сегодня ночью они начали топить корабли. Легкие фрегаты «Сизополь» и «Флора», на шестьдесят и сорок пушек, первыми заняли свое место на входе в залив. Увы, их размеры оказались недостаточными, чтобы перегородить проход, пришлось отдать приказ топить и линейные корабли.

Те мгновения отпечатались в памяти Корнилова на всю жизнь. Он стоял в предрассветных сумерках, а прекрасные гиганты один за другим отправлялись на дно. «Гавриил», «Уриил», «Селафаил», «Силистрия» и «Варна» — пять кораблей из серии «Султан Махмуд» скрылись в морских волнах. Им было уже по тринадцать-четырнадцать лет, приличный возраст для парусного судна, но сердце все равно обливалось кровью.

Последним на дно должен был отправиться «Три святителя», один из участников Синопского сражения, его только недавно полностью восстановили, и вот… В трюм пустили воду, но парусный красавец все не думал тонуть. Появился риск, что сейчас его поведет в сторону, он снесет остальные корабли заграждения, и все эти жертвы окажутся напрасными. Корнилов не верил, что ему приходится отдавать подобный приказ, но выбора не было.

Он отправил пароходофрегат «Громоносец», и тому потребовалось целых двадцать семь ядер, чтобы довести дело до конца. В этот момент никто из стоящих рядом адмиралов не смотрел друг на друга, потому что у каждого по щекам текли слезы… После этого единственное, чего хотелось — это напиться. Но было нельзя.

Враг уже близко. А еще Корнилов обещал Щербачеву посмотреть его шары. Впрочем, адмирал не тешил себя иллюзиями — разве можно сделать что-то приличное всего за два дня?

— Ваше превосходительство, — в комнату Корнилова ворвался его адъютант, молодой мичман Покровский. — Пришел посланник от штабс-капитана Щербачева, вас приглашают на испытания «Карпа» и двух новых типов ракет.

— «Карпа»? — удивился адмирал.

— Говорят, так штабс-капитан назвал свой шар. Хотя, как связаны рыбы и полет в воздухе, я точно не понимаю.

— Ладно, посмотрим, — Корнилов почувствовал, как в нем просыпается азарт и глупая надежда, что чудо еще возможно. А ему бы только шанс, крохотный шанс, чтобы выйти на бой, а там уже и он сам, и все другие моряки выложатся на полную, чтобы победить. — Так, ты говоришь, там еще два типа новых ракет?.. Ну, Щербачев, ну, дает!

Адмирал Корнилов вместе с Нахимовым и Истоминым встали на специально подготовленный помост. Рядом замерли Тотлебен с парой военных инженеров, Ползиковым и Мельниковым. Остальные зрители из морских и пехотных офицеров стояли чуть ниже. На трибуну напротив медленно поднялся Щербачев и приказал построиться принимавшим участие в работе матросам и мастеровым.

Корнилов хотел было поторопить штабс-капитана, но потом невольно вспомнил Лазарева. Его наставник всегда учил адмирала ценить тех, кто помогает ковать его победы. И Щербачев, как оказалось, был из таких же людей.

— А теперь позвольте продемонстрировать вам возможности ракетного оружия, — штабс-капитан махнул рукой, и группа солдат с ракетами на плечах выдвинулась на позицию.

— Первая пара стреляет обычными ракетами, какие есть и у наших противников, — продолжал показ Щербачев.

Двое солдат без лишней спешки, но споро разложили направляющие, навели ракеты — выстрелили. Два взрыва раздалось чуть в стороне от выбранного в качестве цели редута. Поставленные для антуража старая пушка и шесть чучел в красной английской форме если и пострадали, то только от осыпавшей их земли.

Не особо впечатляюще.

— Вторая пара стреляет улучшенными кольцевыми ракетами, — Щербачев отдал новый приказ.

Первые солдаты отошли в сторону, и две новые ракеты со странными утолщениями на боках встали на позицию. На них одели деревянные кольца с лепестками, выстрел — на этот раз взрывами выкосило прислугу, стоящую справа от пушки. Корнилов сразу представил, что так же можно было бы проредить канониров на вражеских кораблях. Хорошая точность, жаль, что дальность Щербачев выбрал всего сто метров. Совсем не морская дистанция, но ракеты — это все же не пушки.

Увы, не чудо.

Щербачев тем временем объявил третью пару — новые ракеты летели как будто быстрее предыдущих, а взрыв выглядел мощнее. Тестовое орудие от точного попадания подбросило в воздух и опрокинуло. Это было еще лучше, но дистанция оставалась все такой же ничтожной и накладывала слишком много ограничений.

— А теперь разведывательный аппарат «Карп», — штабс-капитан объявил последнюю новинку.

По его приказу четверо солдат подтащили к трибуне грубо сколоченный деревянный ящик. Потом прямо перед адмиралами всего за пару минут был собран каркас, а из подведенной от системы газового освещения трубы надули окрашенный в грязно-серый цвет шар.

— Готовность к взлету из полностью разобранного состояния — меньше десяти минут, — объявил Щербачев. — А теперь позвольте представить вам первого пилота летательного аппарата Российской Императорской армии, подпоручика Степана Георгиевича Эристова.

Неизвестно откуда взявшийся казак ловко запрыгнул на скобы под шаром, как только тот начал отрываться от земли. Привязанный к конструкции канат закрепили сначала на земле, а потом накинули петлю на луку седла груженного мешками коня, и тот начал бегать по кругу, разгоняя эту странную конструкцию.

Понял, усмехнулся про себя Корнилов, мешки — это чтобы коня не утащило в небо, если шар потянет слишком сильно. Хотя он в любом случае потянет, и тогда петля скидывается и работает уже стационарный якорь.

— Движение лошади имитирует потоки ветра, которые будут на плывущем корабле. Заодно вы видите, как конструкция может справляться с такой качкой… — продолжал Щербачев.

Корнилов невольно вспомнил, как сам был еще юнгой и ползал по самым вершинам корабельных мачт. Какой там бывал ветер — только вцепившись руками и ногами, можно было не улететь в море. А этот казак висел под болтающимся шаром без всякой опоры. И улыбался! Корнилов готов был поклясться, что видел в черной бороде широкую белую улыбку.

— Высота в семьдесят метров позволяет увеличить дальность обзора еще на два километра, в смысле на две версты, — поправил сам себя Щербачев. — Итого наш корабль при должной внимательности в разы повышает свои шансы на выживание при возможном столкновении с паровыми кораблями противника.

Две версты. Это был невероятный результат, которого удалось достичь всего за два дня, и все же опять, как и в случае с ракетами, не чудо. Тем не менее, Владимир Алексеевич вскинул руки и захлопал, через мгновение и остальные гости присоединились к аплодисментам.

Я дождался, пока все зрители разойдутся, и только потом, поманив за собой Степана и мичмана Алферова, подошел к нашим адмиралам. Те уже начали показывать нетерпение, явно спеша по своим делам, а тут я, в нарушение всех правил этикета, словно специально топтался в отдалении.

— Прошу прощения, — начал я с извинений.

— Да что вы, Георгий Дмитриевич, — замахал руками Тотлебен, так же оставшийся на месте. — Понимаю, молодость, хочется сразу перевернуть мир, но вы и так проделали огромную работу. Пройдут годы, ваши идеи будут развиваться и отшлифовываться до совершенства. Возможно, еще при своей жизни вы увидите, как они дойдут до такого, что сейчас вы даже представить не можете.

Я на мгновение сбился, задумавшись, а возможно ли, что так и будет? Получится ли с учетом текущей технологической базы придумать и воплотить то, что не смогли создать в моем времени? Вряд ли… Но все же.

— Согласен, — вздохнул каким-то своим мыслям Корнилов. — К сожалению, ваши изобретения не смогут перевернуть ход войны, как мне, скажу честно, порой хотелось думать. Но они спасут сотни, а то и тысячи жизней, возможно, помогут выиграть целые сражения, и только за это я буду писать представление на орден.

— Я соврал! — я поспешил воспользоваться первой же паузой в речи адмирала, чтобы еще кто-нибудь не начал говорить. — Прошу прощения не за показанные результаты, а за то, что ввел вас в заблуждение.

— Что? — Корнилов нахмурился. — Ваши ракеты на самом деле летают еще ближе? И с шаром какие-то проблемы?

— Ракеты летают не на сто, а на пятьсот метров[19], — я выхватил из рук мичмана Алферова таблицу, которую мы составили по результатам тестовых запусков. — Доработанные кольцевые ракеты уверенно поражают цели на трех сотнях метров, на пяти сотнях из-за нестабильности деревянного оперения возможны сбои. У нас сорвалась одна ракета из трех, в реальности я бы на тот же процент брака и рассчитывал. Но это кольцевые! Кованые ракеты лишены эти недостатков. С их помощью мы смогли точно выстрелить на восемьсот метров. Дальше опять же нужны тесты, так как начинает очень сильно влиять погода, рельеф местности, да и мощности заряда уже недостаточно. Приходится пускать по параболе, а так рассчитать точку попадания уже гораздо сложнее. Возможно, наладь мы в Севастополе собственное производство, чтобы добиться полной идентичности ракет, ситуацию удалось бы перевернуть. Но те, что я привез, к сожалению, слишком разные…

Я невольно вспомнил, как сначала радовался, глядя на полеты кованых ракет, а потом ругался, осознав, как мы в итоге все же будем ограничены в их использовании. Эх, а если бы удалось добиться прямого полета на два километра — хотя бы на полтора — как бы мы прижучили вражеский флот, когда он попытался бы подойти к морским бастионам Севастополя!

— Подождите, штабс-капитан! — возмущенный голос Корнилова вырвал меня из мыслей. — Вы хотите сказать, что ваши ракеты могут летать в пять и даже в восемь раз дальше, чем вы показали? Так зачем вы устраивали этот цирк с сотней метров?

— У меня нет доказательств, — осторожно начал я, прикидывая, как бы правильно донести эту мысль для тех, кто привык к благородным войнам девятнадцатого века. — Но во время разговора с захваченным журналистом я услышал такие вещи о наших планах, которые невозможно было узнать со стороны. Поэтому я уверен, что в городе есть те, кто с радостью передаст союзникам информацию о нашем новом оружии. У меня недостаточно власти и возможностей, чтобы этого избежать, вот и пришлось пойти на хитрость. Теперь враг будет недооценивать наши новинки. Знать о них, но не обращать внимания, считая неспособными изменить ход боя и тем более войны. Как вы и сказали.

— Но зачем кому-то заниматься такими глупостями? — Тотлебен выглядел раздраженным.

— Глупостями? А вам было бы проще подвести свои укрепления под крепость, точно зная, где и какие силы стоят у врага?

— Конечно, — Эдуард Иванович замер на полуслове. — Хотите сказать, что и мои укрепления, скорее всего, срисованы?

— Как и планы фортов, количество пушек и снарядов к ним, — я пожал плечами.

— Потом обсудим укрепления, — Корнилов вернул разговор к изначальной теме. — Значит, ракеты могут лететь дальше? Их взрывы выглядят не очень сильными, но нет ли возможности добавить больше взрывчатки? Тогда они будут способны пробить броню кораблей.

— Более мощную взрывчатку из пороха не сделать, — ответил я. — Вернее, есть работы по бездымному пороху, и он будет гораздо лучше того, что мы используем сейчас, но… В этой войне я бы на него не рассчитывал. Так что только если увеличивать его количество, а тут мы ограничены калибром ракеты. Все, что я привез — 2,5 дюйма. Количество топлива для запуска и размер топливной камеры тоже не случайны, их не уменьшить без критического падения дальности полета.

— Хотите сказать, что ракеты бесполезны?

— Я хочу сказать, что на восьмистах ярдах пушки фортов будут стрелять ненамного хуже. Плюс мы ограничены в количестве — сейчас даже с учетом привлеченных дополнительных мастеров я буду получать десять кованых ракет в сутки. Это ничто для боя. Но сила ракет и не в прямом столкновении, а в маневре. Представьте не огромный флот, а небольшой отряд в двадцать человек, который скрытно подошел к стоянке союзников и расстрелял их корабли. Или пороховые склады. Расстрелял и отступил.

— Звучит не очень благородно, — задумался Истомин.

Хотелось сказать, что плевать на благородство, это война. Вот только здесь и сейчас подобные слова не будут аргументом.

— Партизаны двенадцатого года, летучие отряды Дениса Давыдова — разве они не герои? Я не предлагаю ничего нового. Та же тактика ударов по тылам, только с более подходящим для этого оружием. Ну и мое личное мнение. Тысячи спасенных жизней наших собственных солдат помогут мне пережить недостаток благородства этой тактики.

— Не будем спорить, — Корнилов остановил Истомина. — Что ж, я услышал штабс-капитана Щербачева. Правильно ли я понимаю, что вы хотите, чтобы ваши ракеты не были распределены по армии, а остались сведены в единый отряд для отдельных специальных операций?[20]

— Так точно.

— Что ж, я издам соответствующий указ, но буду ожидать от вас активных действий в защите. Естественно, когда будет отдан соответствующий приказ, — адмирал выделил голосом последнее слово. — И вы описали красивую картину с неожиданной атакой. Сколько вам потребуется времени, чтобы провернуть что-то подобное?

— Я подготовлю план, — в горле невольно появился комок.

— Вот и хорошо, — Корнилов улыбнулся. — А теперь перейдем к вашему шару. Вы же не просто так пригласили сюда и его пилота. Подпоручик Эристов.

Адмирал кивнул казаку, показывая, что они со Степаном знакомы. Впрочем, учитывая кем является отец этого бородача, почему бы и нет.

— Так точно, — казак улыбнулся в ответ. — Георгий Дмитриевич приказал не летать слишком высоко, но на самом деле мы поднимались где-то метров на двести. И это точно не предел!

— Не будем строить иллюзий, — я остановил Степана, который уж слишком воодушевился. — При полете с канатом, чей вес увеличивается с каждым метром высоты, две сотни — это действительно рабочий предел при текущей конструкции. Возможно, если мы достанем чистый водород или доработаем крылья для свободного полета, наши границы раздвинутся, но пока — только так.

— Две сотни метров? — переспросил Нахимов, выхватил из кармана бергамский блокнот и принялся что-то быстро чертить.

— Сколько? — склонился над его расчетами Корнилов.

— Минимум двадцать верст во все стороны, где мы сможем заметить врагов, а они нас нет, — выдохнул контр-адмирал.

Нахимов поскромничал в расчетах, по моим прикидкам дальность обзора с «Карпа» будет раза в полтора-два больше. Тридцать или даже сорок километров, а это гарантия нескольких часов, когда корабль точно никто не сможет заметить. Более чем достаточно, чтобы запустить наш рейдерский отряд.

— Георгий! — в отличие от всех остальных Степан услышал в моих словах кое-что совсем другое. — Ты сказал, что можно будет летать без веревки? Свободный полет?

— Надо будет доработать рули, — задумался я. — Сделаем двигающиеся плоскости на крыльях, чтобы ты смог управлять полетом по вертикали. Для горизонтали добавим еще киль, как у яхты, и тогда ты сможешь поворачивать. Правда, любой более-менее сильный ветер будет тебя сносить, но и тут можно будет что-то придумать…

— Плавать в небе, как в море? — удивленно спросил Нахимов. Кажется, в таком виде на полеты никто в этом времени еще не смотрел.

— А какая разница? Что воздух, что вода — мы можем опираться и на то, и на другое, просто немного по-разному. Так что принципы в итоге не особо отличаются.

— То есть и паруса могли бы пригодиться? — улыбнулся Истомин.

— Могли бы, — я, к его удивлению, согласился. — Представьте летучего красавца. Его держат специальные шары, а ветер, раздувая десятки парусов, разгоняет до тридцати узлов.

— Сделаете, штабс-капитан? — Корнилов ухватил меня за плечо.

Крепко, до боли. И я понял, что увлекся. Просто рисовал красивые картины, как это может делать любой в моем времени. А тут слова гораздо ближе к жизни. И стоят они гораздо больше, их не говорят просто так.

— Сделаю, — я хотел пойти на попятную, но вместо этого лишь расправил плечи и кивнул. — Только без парусов! Как на море парус сменился паром, так это рано или поздно случится в небе. Так что если и создавать летающие суда, то современные. С паровыми машинами и винтами!

— Я буду докладывать об этих испытаниях генерал-адъютанту Меншикову, — после паузы заговорил Корнилов. — Вы знаете, что основные верфи Черноморского флота стоят не у нас, а в Николаеве, но… Я буду просить выделить людей и ресурсы под этот проект. Уверен, у вас обязательно все получится!

— Буду ждать!

Я крепко пожал руки трем адмиралам и инженеру — кажется, моя ложь во время испытаний была прощена. После этого мы сходили на закрытый полигон, и я показал, как на самом деле могут стрелять ракеты. А Степан, радостно сверкая белыми зубами, собрал улучшенную версию «Карпа» — с уменьшенным шаром и увеличенными крыльями — и снова взлетел под облака. После этого мы еще несколько часов обсуждали детали.

— А ведь шар будет по ветру сносить быстрее, чем корабль, — неожиданно заметил Нахимов.

Я собрался было спорить, но мы посчитали… Адмиралы в узлах, я в метрах в секунду, и получилось, что «Карп» действительно двигался раза в три быстрее идущего со средней скоростью фрегата.

— Ничего, — я быстро нашел решение. — Будем запускать не с кормы, а с носа. Плюс перенесем точку крепления каната. Да и в целом, еще доработаем конструкцию. Обязательно, с привлечением моряков. А то мы еще что-нибудь не учтем без вас! В смысле, без морского опыта.

— Работайте, штабс-капитан, — адмирал почему-то совсем не расстроился всплывшей ошибке, а, наоборот, только заулыбался.

В общем, мы договорились, что за два дня все доделаем, а заодно обучим полетам десяток отобранных матросов и столько же казаков. Трое лучших отправятся в рейд вместе с группой Федора Михайловича Новосильского, которому досталась честь возглавить рейдовую группу — да, Корнилов в итоге выделил на это дело не капитана, а целого адмирала. Остальные же останутся со мной — обкатывать новые шары и готовиться, в случае чего, обучать новые группы пилотов.

Так же пришлось пообещать выделить на корабль и группу ракетчиков. Было жалко, но, понимая, как будут рисковать моряки, я ни капли не сомневался, беря на себя и это обязательство. А вот потом пришла очередь адмиралов делиться ресурсами. Первым делом я вытребовал десять запасных поворотных механизмов, которые использовались для пушек в фортах города. Массивная конструкция, но наводиться с ней и без нее, вручную, это две большие разницы. Даже огромные.

— А еще мне понадобятся зажигательные гранаты, которые используют абордажные группы на кораблях, — я вытащил заранее составленный список. — Пятьдесят кирас с армейских складов, тачки и дерево с разобранных кораблей, которое мы пускаем на строительство редутов…

Адмиралы переглянулись, и мне снова пришлось рассказывать, что именно я задумал.

Вечер я встретил с тарелкой каши, огромным куском мяса и бокалом вина. Как рассказал Ефим, Меншиков увеличил нормы питания защитников города с половины фунта говядины до целого. То есть четыреста граммов мяса в день на солдата[21], моя доля, как офицера, была еще больше. Потраченная за день энергия медленно начала восстанавливаться.

— Ваше благородие, а вы слышали, что творилось ночью? — мой денщик решил, будто мы стали достаточно близки для пересказа сплетен.

— И что же?

— Генералы топили наши корабли. Бог пытался дать знак, что злое это дело, но разве же они будут слушать? Пригнали пароход и последний корабль даже расстреляли. И знаете, что самое интересное?

— Нет, — я ждал продолжения.

— В корабль стреляли, а он не тонул. А потом один матрос не выдержал, прыгнул в воду, доплыл до корабля и исчез внутри. Все замерли, а потом он выскочил, прижимая что-то к груди. Знаете, что это было?

Кажется, я читал в будущем что-то об этой истории. Только не знал, правда это или слухи, которые порой могут родиться без всякой связи с реальностью.

— Икона? — вспомнил я.

— Так точно! — восхитился моей проницательностью Ефим. — Икона Божьей матери с корабельного иконостаса. И стоило солдату вынести ее с корабля, как следующий же выстрел отправил «Три святителя» на дно. Вы же понимаете, что это означает?

— Что бог, несмотря на все потери, все равно с нами? — предположил я.

— Нет… — денщик хотел было рассказать совсем другую версию, но мои слова и уверенный тон заставили его задуматься. — А ведь и правда, ваше превосходительство, — он разом повысил меня на несколько чинов, — действительно, бог с нами, несмотря ни на что! А можно?..

Он с такой надеждой посмотрел на меня, что ему просто невозможно было отказать. Да я и не собирался.

— Можно, — я решительно кивнул Ефиму, а потом вытащил из кармана завалявшийся там рубль. — Держи и выпей за это. А если кто будет спорить, то разрешаю набить супостату рожу!

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — денщик на этот раз вознес меня уже до министерских чинов и даже не заметил этого.

И пусть отдыхает. А мне все равно надо подумать над тем, как развивать мои новинки, да и на прием в доме Волохова сегодня можно сходить. Кажется, кто-то во время испытаний говорил, что вечером могут привезти новые газеты. Интересно, там уже выйдет та статья, о которой мы договаривались с Гордоном Расселом?

Кашляю от сигарного дыма. Я опять зашел с черного хода, но на этот раз в курильной комнате стояло лишь несколько незнакомых мне гусар. Впрочем, даже их оказалось достаточно, чтобы тут было не продохнуть.

— Честь имею, — поздоровался я и прошел в общий зал.

Вокруг были почти те же люди, что и два дня назад. Морские и пехотные офицеры, почетные жители Севастополя, Ядовитая Стерва в компании нескольких девушек, вокруг которых собирались кружки по интересам. Я собрался было поздороваться с хозяином дома, когда мое внимание привлек неожиданно поникший Нахимов, стоящий чуть в стороне от остальных.

— Григорий Дмитриевич, а вот и вы, — меня приметил Тотлебен и тут же взял в оборот.

Я поздоровался, а потом решил уточнить, что же случилось с контр-адмиралом. Еще днем ведь был совершенно другим человеком. Очень хотелось верить, что все это не из-за каких-то неприятностей с нашей задумкой.

— А это все из-за газет, — на ухо ответил мне Эдуард Иванович.

— А что с ними?

— Помните Синоп? Тогда во время обстрела порта пострадали жилые дома, а вместе с ними несколько гражданских. И вот до сих пор недели не обходится, чтобы не вышла статья со смакованием тех событий. Адмирала называют мясником, убийцей, а он это тяжело переживает…

Я невольно вспомнил нашу историю. Как описывали безбашенную храбрость Нахимова, гуляющего по передним позициям наших войск. Да, в какой-то мере это было в духе времени, но, с другой стороны, даже некоторым современникам казалось, будто он искал смерти. Может ли это быть следствием травли, развязанной иностранными журналистами и поддержанной своими? Герой считает себя убийцей просто потому, что никто не сумел или не захотел его поддержать.

— Новые газеты, — Ядовитая Стерва первой заметила адъютанта Меншикова, который приехал со стопкой зарубежной и нашей прессы.

Я поблагодарил Тотлебена за рассказ и двинулся к Нахимову.

— Так, «Северную пчелу» мы, пожалуй, оставим для Санкт-Петербурга и подхалимов с Литейной[22], — Стерва продолжала весело болтать.

Газета, издаваемая Фадеем Булгариным и считающаяся рупором третьего отделения, отправилась в сторону. В какой-то мере ее связи с правительством были правдой. После восстания декабристов бывшее либеральное издание оказалось взято под контроль Бенкендорфом, а потом и новым главой охранки Орловым, но столь пренебрежительное отношение все равно вызывало отторжение. Особенно вкупе с восторженным преклонением, которое появилось на лице девушки при виде разворота «Колокола» Герцена и передовиц «Нью-Йорк Трибьюн» с «Таймс».

— Павел Степанович, — я подошел к побледневшему Нахимову.

— Григорий Дмитриевич, — он посмотрел на меня. — Не думаю, что вам стоит оставаться рядом со мной. Вас, уверен, ждет блестящая карьера, а моя репутация, увы, отравлена и может сказаться на вас не лучшим образом.

— Павел Степанович, — я остался на месте, — можно задать вам вопрос? — спросил и тут же продолжил, не дожидаясь разрешения. — Как вы думаете, что будет, когда союзники окончательно окопаются в Балаклаве, а потом подтянут свои траншеи поближе к городу?

— Бомбардировка, — адмирал еще не понимал, к чему я веду.

— Согласен. А с учетом известных вам возможностей орудий противника, как считаете, насколько она будет точной?

Нахимов побледнел еще больше, хотя недавно это казалось невозможным.

— Они будут разносить город.

— Да, причем не один день, как было с Синопом. Севастополь будут обстреливать несколько месяцев, пока мы не сможем отбросить врага подальше от его стен. Так вот у меня вопрос, Павел Степанович: как вы думаете, хоть одна сволочь из тех, что сейчас обзывает вас чудовищем, напишет об этом? Хоть кто-то пожалеет мирных жителей, которые будут гибнуть от случайных ядер, пожаров, голода и болезней, что принесли нам незваные гости?

— Думаете, нет?

— Сами по себе ни за что. А наши газеты… Даже если и напишут, то такие вот дамы, — я кивнул на Стерву, — отложат их в сторону. А если и прочитают, то только посмеются над сказками царского режима.

Кулаки Нахимова сжались.

— Прошу прощения, отвлекся, — я продолжил. — Так вот я хотел сказать, что сами по себе враги об этом не расскажут, но я постараюсь использовать свои связи, чтобы пропихнуть правду. И тогда… Все, что они писали о вас, о Синопе, обернется против них самих. Те обиды и та ложь, через которые вам приходится проходить сейчас, будут не просто так. Они помогут остановить беспорядочные обстрелы города и спасти тысячи мирных жизней.

Нахимов долго молчал, думая над моими словами, а потом грустно улыбнулся. Он еще не верил, что я действительно смогу что-то подобное, но даже так слова поддержки позволили ему взять себя в руки. Иногда ведь для этого не хватает совсем немного, просто шанса, надежды, чтобы поверить в себя.

В это время вокруг Стервы шло обсуждение статьи некоего Маркса об ужасном положении простых английских солдат. Как им не хватает еды, снарядов, но как они при этом мужественно сражаются с восточными варварами. А потом пришло время «Таймс»…

— Не может быть! — удивилась Стерва, и я подошел поближе в числе прочих заинтригованных гостей.

На первой полосе красовался материал о победном сражении при Альме. Англичане смаковали этот успех уже несколько номеров подряд, но на этот раз к фамилиям героев прибавились и печальные новости. Главный редактор Джон Делэйн написал о смерти французского генерала Сент-Арно и о переходе командования полностью в руки лорда Раглана. А потом… Целый разворот был посвящен рассказу Говарда Рассела о встрече с русским поручиком, захватившим обоз в тылу союзной армии.

Я выдохнул и постарался успокоиться. Конечно, какой-нибудь журналист на моем месте сделал бы все гораздо лучше. Но я жил в двадцать первом веке, я примерно представлял, как и куда нужно бить, так что для предков, неискушенных информационными противостояниями, может хватить и моего опыта.

— Позвольте, я прочитаю, — незнакомая девушка подошла к Стерве и подхватила газету из ее ослабевших рук.

Я всмотрелся в нее повнимательнее. И почему я не замечал эту даму раньше? Платье, прическа и весь внешний вид у нее были очень простыми, но вот манеры!.. Когда она стояла, то напоминала серую мышку, однако стоило этой мышке начать двигаться, как к ней невольно притягивались взгляды всех, кто оказывался рядом.

— Анна Алексеевна, просим, — тут же поддержали девушку морские офицеры.

Та мило улыбнулась им и начала выразительно читать вслух описание нашей с Расселом встречи.

— Русский, пришедший принимать мою сдачу в плен, выглядел вполне типично для своей страны, — я прямо представил, как ирландский журналист усмехается, прописывая эти строки. — Было видно, что он недавно пытался бриться, но всего за полдня щетина прорвалась наружу неровными колючими пятнами.

Мне показалось, что половина собрания, уже зная, о ком идет речь, попыталась искоса осмотреть мое лицо. И как назло, сегодня к вечеру щетина снова успела показаться.

— Он представился Щербачевым Григорием Дмитриевичем, — Анна словно пропела мое имя, заставив беспокойство исчезнуть без следа. — И вместо того, чтобы отправить под арест, предложил обменять мою свободу на право высказаться на страницах «Таймс», что определенно выдало в нем образованного человека, который следит за самой известной в мире газетой. Теперь, думаю, можно считать этот вопрос решенным раз и навсегда.

— Англичане никогда не упустят возможности похвастаться, — усмехнулся какой-то мичман, но на него зашикали, чтобы не мешал.

— И теперь, в знак нашей договоренности, привожу ответы поручика Щербачева на четыре моих вопроса, — Анна продолжила читать статью Рассела.

— Вы не хотите объясниться, штабс-капитан Щербачев? — Ядовитая Стерва не выдержала и все-таки показала свой острый язычок. — К чему это низкое преклонение перед чужими солдатами? И это в то время, когда именно храбрость наших русских воинов должна стоять во главе угла!

— Для начала, — ответил я, заметив, что за мной следят почти все собравшиеся, — я считаю, что бессмысленная храбрая смерть — это, прежде всего, смерть, а не храбрость. Подвиг — это величайшее движение души простого солдата, но мы, офицеры, должны честно сказать сами себе, что если до подобного дошло, то это именно наша недоработка. Поэтому я настаиваю на необходимости признавать достижения противника, потому что только так можно видеть чужие сильные и слабые стороны, не обманывать себя и не рисковать зря жизнями доверенных нам солдат.

— Оправдания… — фыркнула девушка, мгновенно обнуляя все впечатление от моей речи. Вот умеют же некоторые. Впрочем, я еще не закончил.

— В то же время цель именно этих моих слов была не в сравнении русского и иностранного солдата. Я сравнивал союзников именно друг с другом, чтобы усилить те противоречия, которые и так между ними есть. Думаете, Англия и Франция, которые веками боролись за лидерство в Европе, так легко стали сражаться плечом к плечу? Да там такой змеиный клубок, что было бы просто глупо не потыкать в него палкой.

— Это низко.

— Вы уж определитесь, за что меня ругаете. За преклонение перед ними или же за готовность дать нашим врагам бой еще и на информационном поле брани?

— Информационный бой? — с интересом переспросил Волохов.

— Я бы сказал, информационная война, — ответил я. — У нас в ней не так много возможностей, так что отказываться от подвернувшегося шанса я не собирался.

— Тогда продолжим, мне уже интересно, какие еще хитрости вы смогли ввернуть в свой рассказ этому ирландцу, — усмехнулся Корнилов.

Он кивнул Анне Алексеевне, и та, изобразив легкий книксен, тут же продолжила.

Девушка закончила и сделала паузу, уже зная, что снова без вопросов не обойдется.

— Григорий Дмитриевич, так что скрыто здесь? — спросил Тотлебен.

— Да? Зачем вы опять нахваливаете врагов и выгораживаете генерала Кирьякова, чей левый фланг, очевидно, провалился? — добавила Стерва. И опять ее наглость и острый язычок никого кроме меня не смутили. Привыкли или это прикрытие мохнатой лапы Горчакова так сказывается?

— Позвольте, угадаю, — вступил в разговор немного оживившийся Нахимов. — В первый раз вы даже не упоминали наших солдат, чтобы столкнуть союзников. Сейчас же вы похвалили все три стороны, словно ставя на одну высоту.

— Все верно, — кивнул я. — Все эти годы наши враги продвигали два важных тезиса. Первый: что мы опасны. И второй: что мы — варвары. Оба очень неприятны для выстраивания нормальных отношений, но в то же время их и очень легко столкнуть друг с другом. Разве варвары могут представлять опасность? А если могут, то не стоит ли признать их равными себе?

— То есть вы противопоставили наши три армии всем остальным армиям мира? — задумался Нахимов. — И ведь работает… Я, когда слушал, действительно стал еще серьезнее относиться к нашим врагам. Стоило только представить, что их солдаты и матросы могут то же, что и мои…

— И все же! — Стерва опять подала голос. — А зачем тут генерал Кирьяков?

— Я видел, как он отходил с последними частями своего фланга, — ответил я, рассказывая о том, что читал в свое время. — Да, как генерал он допустил ошибки, и пусть командование даст этому оценку, наградив его или сняв с должности. Но как русский солдат он точно не праздновал труса, и мне хотелось, чтобы об этом все знали. Что победа достигнута нашими врагами не за счет нашей слабости, а за счет их силы. Поверьте, это знание не помешает ни нам, ни им.

На мгновение зал потонул в шепоте обсуждений. Кажется, мои мысли оказались довольно неожиданными для офицеров девятнадцатого века, но в итоге они оценили их скорее положительно.

— Штабс-капитан точно не трус, а в том, не дурак ли он, просто разберемся позже, — еле слышная фраза одного из мичманов словно подвела итог обсуждений, и Анна Алексеевна продолжила читать.

Девушка замолчала, собрание тоже ничего не говорило. Даже Ядовитая Стерва явно раздумывала, стоит ли лезть в обсуждение темы, где мелькнуло имя императора. Все же Николай Первый, несмотря на описанные мной свободы, был до крайности обидчив, когда дело касалось его самого.

— И тем не менее, — нарушил паузу Нахимов. — Расскажите, Григорий Дмитриевич, зачем была нужна эта часть интервью?

— Цель все та же, — ответил я. — Развеять образ страны, где обитает зло, чтобы обычные люди в Европе помнили, что мы ничем не отличаемся от них.

— Мне показалось, будто вы хотели подчеркнуть, что мы в чем-то даже лучше, — добавил Корнилов. — Если честно, я удивлен, что такие слова были напечатаны.

Я тоже немного удивился. Но, кажется, покровители Говарда Рассела решили, что возможность свалить нынешнего премьера стоит дороже, чем пара лестных слов о враге. При этом не стоило идеализировать лорда Пальмерстона: насколько я знал, получив свое кресло, он стал таким же непримирим противником России, как и его предшественники.

— Если после этой статьи какие-то умные люди решат переехать к нам, то я буду только рад. Тем более для готовых вкладываться в дело у нас действительно открыты многие двери.

В толпе началось обсуждение моих слов. Я даже расслышал, как кто-то удивлялся биографии Сперанского и семьи Скобелевых. Не все, оказывается, об этом знали. И это при том, что Дмитрий Иванович Скобелев был в Севастополе всего год назад, и многие были знакомы с ним лично. Кажется, мое интервью смогло повлиять не только на англичан, но и на моих соотечественников, которые так привыкли доверять всему, что печатают к западу от наших границ.

— Итак, остался один вопрос, — Анна Алексеевна вернулась к газете, и я снова представил пухлого ирландца, смотрящего на меня с легкой хитринкой. — Ваш прогноз, как будет развиваться эта война? От себя добавлю, что все в нашем штабе уверены, что Севастополь, который просто не готовился к атаке с суши, падет после первого же штурма. А что думают об этом в русской армии? И, если не боитесь, что думаете лично вы?

Разговоры в зале прекратились. Все посмотрели на меня. Осада, будущий штурм… Вот то, что занимало каждого и о чем пока боялись говорить. Боялись, чтобы не потерять надежду, чтобы не опустились руки.

Я перевернул в горло бокал шампанского и проглотил шипучку, даже не почувствовав вкуса. Оказывается, я тоже волнуюсь.

— Читайте, — нарушил повисшую паузу Корнилов.

Анна Алексеевна кивнула, и снова зазвучали сухие строки, записанные с моих слов ирландским журналистом.

— Все-таки вспомнили про нее! — уела меня Ядовитая Стерва, но ее никто не поддержал, и Анна продолжила.

На этот раз никто не стал ничего спрашивать, и Анна Алексеевна продолжила читать. Дальше шли комментарии редактора о том, почему замечания русского офицера отличаются от того, что будет на самом деле. Он рассуждал о промышленном потенциале, о дешевизне морских перевозок, об уже начавшейся в Российской империи инфляции… Во многом его слова были правдивы и правильны, но сейчас это уже не имело никакого значения. Главное, меня напечатали в «Таймс», мой голос услышали, а отметки, что к нам попал уже третий допечатанный выпуск номера, говорили о том, что это оказалось очень и очень интересно для читателей Альбиона. Что ж, думаю, можно выходить на Рассела с обсуждением следующего интервью.

Я потянулся, оглядывая зал. Вечер получился прекрасным. Меня напечатали, мои слова работали, даже Ядовитая Стерва, кажется, задумалась. Заодно я помог Нахимову, которого перестали полоскать на страницах газет, уступив новой сенсации, и адмирал начал оживать. Единственное, чего я подспудно опасался… А не настучит ли кто Николаю, что некий штабс-капитан выступает не по чину? А наш царь довольно грозен в вопросах нарушения субординации.

Николай Первый изучал подготовленную третьим отделом канцелярии подборку прессы. Как в свое время Бенкендорф, так сейчас и Орлов занимался не только вопросами внутренней и внешней измены, но еще и изучением общественного мнения.

— Что скажешь, Алексей Федорович? — Николай отложил в сторону бумаги и посмотрел на одного из своих главных помощников. — Русский офицер и печатается в иностранной газете. Конечно, Александр Сергеевич написал мне, что дал на то свое позволение, но все же… И каков наглец этот поручик, назвал меня «последним рыцарем Европы»[23]!

— Уже штабс-капитан, Ваше Императорское Величество, — ответил Орлов и тут же пояснил. — Его высокопревосходительство Александр Сергеевич еще и наградил Щербачева внеочередным званием. За прикрытие отступления, грамотное использование ракет Константинова и захват вражеского обоза. Правда, по какой-то причине наш новоявленный штабс-капитан, не получив прямого приказа, что делать с добычей, посчитал ее своей собственностью и теперь ловко обменивает на всевозможные припасы для своего же отряда.

— Для себя или для отряда? — нахмурился Николай.

— Только для отряда, — подтвердил Орлов. — Я получил полные сведения от полковника третьего отделения Александра Щербачева, однофамильца нашего героя. Он внимательно следит за возможными нецелевыми тратами, но я попросил принимать решение только после консультации со мной.

— Разумно, стране сегодня нужны герои, — задумался Николай. — Но какая сейчас в целом обстановка на полуострове? Я хочу отправить туда великих князей Николая и Михаила для поддержки боевого духа армии, но… Я должен знать, насколько это безопасно.

— Все иностранные граждане на полуострове под контролем. Недавно был выслан английский дворянин Томас Уптон. Также в Екатеринослав на время следствия переводятся даже подозреваемые. Как бы странно это ни звучало, ваше величество, но сейчас в Севастополе и Крыму находятся чуть ли не самые верные ваши подданные.

— Даже если это дочка декабриста Кюхельбекера? — Николай усмехнулся. — Думаешь, я не знаю, что вы и ваши знакомые оказываете порой протекцию семьям бунтовщиков?

— Да, Юлия Вильгельмовна до сих пор позволяет себе не самые лестные высказывания о власти. Но, несмотря на все уговоры Горчакова, она осталась в осажденном Севастополе. И совсем не только, чтобы блистать на адмиральских приемах. Каждое утро она переодевается в одежду попроще и весь день работает в городском госпитале. Пусть пока было только одно сражение, но раненых уже достаточно, чтобы для всех там нашлась работа.

— И для вашей дочери тоже. Не надо… — царь остановил главу третьего отделения. — Я знаю, что и она уехала туда, чтобы помочь стране. Как, кстати, у Ани дела? Слышал, что она уже совсем взрослая, но до сих пор не вышла замуж. Что за поколение пошло?

— Ваше величество! — запросил пощады Орлов.

— Хорошо, — император расхохотался. — Не хотите о семье, давайте вернемся к словам штабс-капитана Щербачева. Что вы сами думаете о написанном?

— Первое, ваше величество, — Орлов сразу подобрался. — В термине «последний рыцарь» не было оскорбления. Наоборот, вы словно противопоставляетесь всему дурному, что несет нам новое время. Становитесь ориентиром и примером для тех, кто хотел бы не только двигаться вперед, но и сохранить душу.

— Допустим.

— Второе, в обсуждении армейских дисциплин я не специалист, но Щербачев поднимает интересные темы. Маневры и скорость французов, которые те довели до совершенства в Африке — я перечитал доклады Меншикова с Горчаковым, и действительно, именно эти сильные стороны помогли нашим врагам продавить левый фланг. Преимущества в артиллерии, огнестрельном оружии, численности, конечно, тоже сыграли свою роль. Но отнюдь не главную. Именно маневр и решительность обеспечили союзникам победу.

— Думаете, наши генералы на такое не способны?

— Паскевич, а до него Суворов только так и воевали. Смогут ли добиться подобного результата те, кто пришли им на замену, покажет время. Но я могу взять на себя смелость и дальше проверять донесения с фронтов с точки зрения этих качеств.

— Пока не нужно. Если вы не забыли, то не решимость, а именно спокойствие и последовательность уходящего от боя Кутузова помогли нам победить в двенадцатом году. Так что не стоит сводить весь успех к столь простой формуле, как это порой любят делать молодые горячие головы.

— Я буду готов, если вы решите отдать приказ, — поклонился Орлов. — А пока вернемся к статье. Дальше наш молодой штабс-капитан обсуждает ближний бой, где гвардейские части англичан и французов ни в чем нам не уступают. Подчеркивает их победы за счет собственной силы, а не наших ошибок, и из этого делает логичный вывод. Быстро выкинуть врага из Крыма не получится.

— Насколько ты согласен с такими выводами? А то в столице ходят слухи, что как англичане взяли Бомарсунд на Балтике, то точно так же они возьмут и Севастополь, получив возможность ударить по нашим линиям снабжения в Таврической губернии и на Кавказе.

— Быстро они, — Орлов вскинулся. — Еще недавно уверяли, что мы разобьем любого врага, стоит ему только встретить наши полки на суше… Что же касается Бомарсунда, все знают, что крепость была недостроена, плюс высадка десанта, который и решил исход боя. Меншикову известно об этом, и его генералы сделают все, чтобы не дать врагу повторить подобный маневр. Так что, я уверен, мы справимся, а война… Да, она затянется, превратившись в столкновение не только армий, но еще экономик и дипломатий.

— Пока я удерживаю Австрию и Пруссию, еще минимум год они точно останутся в стороне, — задумался Николай[24]. — И покуда они не вступят в войну, не дернется и Швеция. А вот какие-то итальянские королевства — с ними сложнее. Та же Сардиния уж слишком зависит от Франции и мечтает объединить вокруг себя все наследие Древнего Рима.

— Уверен, наше оружие еще ждут успехи, — Орлов решил перевести разговор на более приятные темы. — На Кавказе мы наступаем, увеличивается выпуск новых вооружений, причем даже с учетом объявленной нам морской блокады. Ваши меры по развитию и защите своих производств дали результаты, и многие понимают, благодаря кому одна страна может держаться против половины мира. Так что хотя бы несколько громких побед в следующем году, и весы войны качнутся в нашу сторону.

— Кстати, а знаете, Алексей Федорович, почему я решил с вами поговорить о Щербачеве? Что меня в нем заинтересовало? — настроение Николая Первого улучшилось.

— Из-за того, что он нарушил правила? — осторожно спросил Орлов.

— Из-за того, — Николай поджал губы, — что слова одного штабс-капитана взбаламутили половину Англии. Филипп Иванович забросал меня телеграммами из Лондона, как всего за пару дней изменилось восприятие войны на улице. Раньше что в Доклендсе, что в Сити говорили только о том, что варваров нужно ставить на место. Варвары — это мы, — иронично пояснил царь. — А теперь простые люди больше спорят о том, кого в следующий раз загребут на флот и насколько подорожает еда. Они поверили, что быстрой победы не будет, и Бруннов в восторге от того, что перед ним, кого еще недавно игнорировал весь высший свет, начали снова открываться двери. И это все из-за одной статьи. Из-за того, что поручик не захватил журналиста, а отпустил и догадался рассказать о том, что творится у него в голове.

— Если хотите, я могу пригласить Щербачева в столицу, — предложил Орлов.

— Не нужно, — покачал головой Николай. — Пусть все идет своим чередом. Более того, передайте Александру Сергеевичу, чтобы не потакал всем идеям этого юного дарования и не спешил давать ему новые чины. Пусть без спешки обтешется хотя бы на уровне командира роты, а там посмотрим, случайность его успехи или нет.

Вчерашние победы растаяли, как утренний дым. Утром растаяли… Первым удар нанесло похмелье — кажется, я слишком много выпил вина, и стоило взять под контроль привычки доставшегося мне тела. А то что-то я расслабился. Второй удар оказался гораздо неприятнее. Только я побрился и перекусил тарелкой каши с мясом, как ко мне заглянул мичман Покровский, адъютант Корнилова.

Как оказалось, адмирал, вдохновленный вчерашними показами, прямо вечером связался с Меншиковым, запросив разрешение, людей и материалы для развития воздушного флота. А тот ему отказал. А мне так и вовсе как штабс-капитану императорской армии напрямую запретили заниматься делами, не связанными с моими непосредственными задачами. Очень бы хотелось знать, какая муха укусила сиятельного князя, но я оказался загнан в угол.

Группу летчиков для рейдеров Новосильского я подготовлю, но вот дальше… Неужели придется отступить и просто руководить своим небольшим отрядом?

— Вот и правильно, — согласилась моя местная память. — А то уж слишком много всего ты начал делать. Словно живешь в несколько раз быстрее, чем положено.

— А это так и есть, — неожиданно согласился я. — Я же из будущего! Или ты забыл? А там все быстрее. У нас, бывает, приедешь из области в столицу, и кажется, будто все там носятся. Поработаешь там, вернешься, и ощущение, что вокруг одни вареные мухи.

— То есть местные для тебя мухи?

— Не передергивай, ты же не Ядовитая Стерва, — отмахнулся я. — Просто я привык действовать быстрее. И, главное, я могу это делать!

— И что?

— И значит буду действовать.

— Нарушишь приказ?

— Лучше, — я улыбнулся. — Обойду. А заодно еще и обеспечу себя ресурсами на будущее.

Я изобразил несколько ударов по невидимому противнику, выскочил из дома и зашагал в сторону особняка Волохова. Все военные мероприятия могут немного и подождать, а вот главному застройщику Севастополя и по совместительству моему новому бизнес-партнеру стоит узнать, какие дела мы уже скоро будем с ним проворачивать.

— Адмирала Корнилова нет на месте, — слуга Волохова встретил меня не очень приветливо.

— А мне он и не нужен. Даниил Кириллович у себя? — я дождался, когда слуга растерянно кивнет, и тут же уверенно двинулся в правое крыло, где жил хозяин дома.

Волохов сначала растерялся, увидев меня в столь неожиданное время, но от разговора не отказался. А когда я рассказал ему, что именно предлагаю, его глаза и вовсе полезли на лоб.

— Позвольте переспросить, — мужчина попытался перевести дух. — Вы обещаете мне чертежи своего нового шара?..

— Не текущей версии, а финальной, к которой мы его приведем через месяц испытаний и тестовых полетов, — уточнил я. — К этому времени я предлагаю вам собрать товарищество купцов и промышленников, готовых вложить в это производство деньги. Нам нужны будут помещение, люди, которых обучат отправленные мной специалисты, материалы по спискам и станки, чтобы максимально упростить и ускорить процесс выпуска.

— И за это вы готовы отдать сорок девять процентов в этом предприятии… Как вы сказали, ЛИС? Летающие инновационные системы?

— Именно системы, — кивнул я, улыбнувшись случайно получившейся аббревиатуре. — Мы не станем делать один вид шаров. Мы продолжим делать «Карпов», которые будут нести одного человека, и «Ласточек», их вариацию без шара, с одним большим крылом. Начнем производство «Щук», способных переносить целые отряды, и даже «Китов», которые поднимут в воздух и переправят тонны груза хоть на другой конец света.

— Кстати, а вы так никому и не рассказали, почему свой первый аппарат назвали «Карпом», — Волохов опять попробовал притормозить разговор, и на этот раз я решил пойти ему навстречу. Мне ведь не нужно довести человека до сердечного приступа.

— Знаете, почему рыба не тонет? — улыбнулся я. — У нее есть воздушный пузырь, который помогает ей ориентироваться в пространстве и в целом увереннее держаться на плаву. Вот и наш аппарат получился таким же. Воздушный шар, как подстраховка, и крылья, чтобы парить в небесах.

— Вы хотите сказать, что рано или поздно… А «Ласточка» названа в честь птицы, потому что… Впрочем, не важно, — Волохов остановил сам себя. — Мне и тем людям, к которым я буду обращаться, мечты важны в последнюю очередь. Но вы показали реальный проект, интерес к которому уже подтвердил флот. Если к ним добавится армия, то…

— Армия не добавится, — я остановил мечты уже Волохова. — Господин Меншиков отказал мне в финансировании, и только поэтому у вас появился этот шанс. Для меня вопрос обеспечения города летательными аппаратами для будущих сражений стоит на первом месте. Если бы армия дала на это деньги и ресурсы, она бы все получила бесплатно. Но они ушли в сторону, и теперь мы будем им эти летательные аппараты продавать. Вы, Даниил Кириллович, построите мне завод с целой производственной линией, который будет клепать будущие шары как пирожки!

— Много шаров?

— Очень много! И очень быстро.

— Мы еще обсудим с вами бюджет, — Волохов включился в обсуждение, — но скажу сразу, это, очевидно, будет дорого. Кого бы я ни пригласил, люди не захотят вкладываться, когда кто-то получит просто так половину предприятия.

— Не за просто так, а за технологию лучших летательных аппаратов в мире. Кстати, когда я говорил много, сколько шаров, вы представляли, мы будем делать?

— Сотню в год? — предположил Волохов с явным сомнением в голосе.

— Что ж, тогда я предлагаю разбить мою долю на две части. Половина за идею, другая половина за то, что я обеспечу нам десять тысяч заказов за первые два года. Если же нет — мои паи будут распределены между другими участниками товарищества. Как думаете, такая идея может кому-то приглянуться?[25]

Волохов буравил меня взглядом целую минуту, а я думал, с каких это пор я стал торгашом? Впрочем, с учетом культа денег в двадцать первом веке, кажется, любой мой современник смог бы справиться с этой задачей. Как минимум оказаться не хуже большинства тех, кто только собирался встать на эту дорожку в 1854-ом.

— Допустим, мы договорились, — Даниил Кириллович протянул руку и крепко сжал мою ладонь. — Обсудим предварительные затраты, а я посмотрю, кого еще нам потребуется привлечь. Или, может, хватит моих капиталов. Хотя вряд ли… Одна только земля где-нибудь в центральных губерниях потребует огромных вложений.

— А зачем нам земля именно там? — уточнил я.

— Вы же говорили о скорости и объемах? Значит, нужно будет подвозить сырье, станки, паровые машины, уголь для эти машин, питание для рабочих — и это только первое, что пришло в голову. Подобное проще всего собрать именно в центре империи, где есть речной транспорт, где скоро будут протянуты железные дороги…

— Даниил Кириллович, — остановил я своего партнера. — Вы, кажется, забыли, что именно мы будем выпускать. Шары! В том числе и «Китов», первые из которых и обеспечат нам все эти поставки. А заодно и рекламу наших новых возможностей.

Волохов на мгновение замер, впервые на самом деле осознав, что именно мы собираемся пустить в этот мир. Потом быстро закивал и без лишних слов позвал своего помощника, чтобы сразу составить договор, а потом, не теряя времени, заверить его у нотариуса. Кажется, только сейчас мы по-настоящему договорились. 

Дышу. Быстро-быстро, чтобы летящие во все стороны комья земли не забились в нос. А то ведь чихнешь, зажмуришься невольно, а в этот момент тебя и подденут деревянным штыком-дубинкой. Мы их, конечно, войлоком обмотали, но все равно — получишь под ребра, и искры из глаз.

Вообще, сначала у меня была идея заменить оружие ближнего боя на что-то более безопасное, но народ меня не понял. Вернее, понял, что я опасаюсь травм, и обиделся. Так что пришлось идти на поводу у общества, и теперь на тренировках пехоты мы используем пыжи вместо пуль и дубинки под стволом.

— В атаку! Ура! — с поверхности долетел яростный крик второй команды, и только сейчас я осознал, что моего наблюдателя условно «подстрелили».

Тот обиженно присел в углу окопа и яростно сверкал глазами, болея за свою команду, но предупредить до начала атаки, увы, никого не мог.

— Гранаты! На упреждение! — заорал я.

Сейчас важнее всего было остановить атакующий порыв первой роты, иначе наше сидение в защите закончится слишком быстро. А уж потом будем искать и того хитрого снайпера, что подстрелил наблюдателя, и думать, что делать дальше.

В воздух взвились стеклянные бутылки, заполненные подкрашенной водой. Тоже не особо безопасно, а что делать? Была идея использовать кишку животного в качестве оболочки для тренировочных гранат, так эта зараза не рвалась при ударе. И опять же мне нужно было не только научить своих пехотинцев думать в бою, но и по возможности наработать правильные рефлексы. А зажигательные гранаты абордажных команд, которые мы и будем использовать в настоящем деле, как раз стеклянные.

— Залп! — я отдал новую команду, и мы разрядили винтовки в ползущие к нам ряды первой роты.

— К земле! — орал ведущий их ефрейтор Игнатьев. — Кто свою задницу поднимет, потом ее же и лишится!

Это был мой приказ, запретивший атаковать засевшего в укреплениях врага в полный рост. Сначала народ бурчал, но здесь я уперся и не думал поддаваться, а потом и они прониклись. Слишком уж быстро заканчивались попытки штурма, когда кто-то следовал старой тактике.

Я прицелился в ближайшего солдата и разрядил свою винтовку. Пыж басовито вылетел из ствола и ударила по шлему. Между прочим, кожаному шлему, который был у каждого русского солдата, причем разработали его по личному эскизу самого императора. Не скажу насчет дизайна, но кожу для него брали хорошую. Удар нашей войлочной пули она держала легко, шашку на излете тоже отведет. Единственный минус — сохнет, как собака, на соленом морском воздухе, да и на солнце. Но эта проблема решаема: я приказал по примеру английских солдат из будущего обтягивать шлемы сверху тканью, и все. Другие полки жаловались, что кожа ссыхается и потом не налезает на голову, а у нас все нормально.

— Ванька! Выходи! Тебя подбили! — это один из наблюдателей кричит подстреленному мной солдату.

До судейской команды я додумался после третьей тренировки с моим участием. В горячке боя порой можно не заметить и настоящую пулю, что уж говорить о тренировочном выстреле. Вот и пришлось ставить несколько солдат, чтобы они следили за попаданиями и тем, чтобы все раненые выходили из боя. Заодно и сразу счет вели.

Моя рота успела дать еще один залп, прежде чем солдаты Игнатьева вышли на дистанцию рывка. Несмотря на первые успехи, их все еще было больше. В воздух взвились десятки бутылок-гранат, заброшенных точно в окоп, и нам пришлось без всякого строя выскакивать из укрытия на поверхность, где нас и смели плотным штыковым ударом.

Я пожал руку довольному ефрейтору, а потом попросил старшего наблюдателя, роль которого сегодня играл капитан-лейтенант Ильинский, объявить счет.

— Десять защитников уничтожены полностью, — тот улыбнулся. Быть судьей капитану понравилось.

— Атакующие?

— Из тридцати человек семь выведены из боя гранатами, пятеро условно безвозвратно, двое — ранены. Еще шесть человек убиты пулями, один — штыками.

— То есть почти половина отряда полегла? — погромче повторил я, и улыбки на лицах Игнатьева и его команды начали тухнуть.

— Ваше благородие, — губы ефрейтора дрогнули от обиды. — Взять укрепление с такими малыми потерями посчитал бы за честь любой отряд императорской армии. И это при том, что вы разрешили использовать нам всего двадцать ядер.

— Которые не убили вообще никого, — отметил я. — А успех был достигнут за счет выведенной во фланг команды снайперов. Дмитрий Васильевич, сколько убили стрелки?

— Четверых, — тут же ответил Ильинский.

— Четверых! Почти половину моего отряда без всякого риска для себя! Просто за счет маневра! Так скажите мне, ефрейтор, нужны ли были остальные потери? Зачем переть в лоб вместо того, чтобы использовать прием, который может принести чистую победу?

— При осаде Севастополя вывести такие команды не получится, — упрямо поджал губы солдат. — И мы не боимся смерти.

— Зря, — я успокоился. — Каждая жизнь, что мы сохраним в этой войне, потом поможет нашей стране добиться новых огромных высот. Каждая! Так берегите друг друга. Если не будет выхода, я посчитаю за честь умереть рядом с такими героями, но, если он есть, берегите друг друга! Потому что боевое братство — это не только храбрость, но и верность…

— Друг другу, — закончил за меня Игнатьев.

— Ваше благородие, — Ильинский нарушил повисшую паузу, — и все же, твой ефрейтор правильно сказал, хитрый маневр возможен в поле, а что делать, когда враг уже окопался и прикрыл фланги? Не атаковать и ждать чуда?

— А вот здесь, ваше благородие, — в тон ответил я, — нужны уже мозги командиров, чтобы создать эту самую возможность для атаки. Чтобы погубить солдат, много ума не нужно, а вот чтобы сохранить, иногда приходится попотеть. Слушайте команду, ефрейтор! Десять минут отдыха, а потом повторяем, поменявшись сторонами.

— Так точно! Кого передать в атакующую команду?

— Никого не надо. Попробуем проверить мою новую тактику и посмотрим, хватит ли ее, чтобы десять человек смогли победить тридцать.

— В защите? — с сомнением переспросил Ильинский.

— В атаке, — уточнил я. — Десять атакует, тридцать защищается. И я планирую победить.

— Мы не будем поддаваться, — нахмурился Игнатьев.

— Если только попробуете, лишу вас вечерней чарки, — так же нахмурился я.

И мы разошлись. Игнатьев взялся накручивать свой отряд, я же дождался, пока они скроются в окопе, отвел наших за позицию артиллерии и принялся инструктировать.

Анна Алексеевна была в ярости. Такой, какую в последний раз испытывала лишь когда батюшка собрался выдать ее замуж за старого графа Брасова. Подумать только — ему было аж тридцать восемь! Впрочем, даже в этом имелся хоть какой-то смысл, а сейчас… Все началось еще вчера, когда в госпиталь привели несколько солдат в форме Владимирского полка с сильнейшими гематомами, а у одного так и вовсе куска уха не было.

Тогда она промолчала: мало ли что бывает. Даже не стала спорить с Юлией Вильгельмовной, когда та начала рассуждать, что, кажется, их командир уж слишком сильно распускает руки. Анна знала, что ее коллега по тяжелой работе в госпитале не очень любит нового штабс-капитана Щербачева, и поэтому постаралась не обращать внимание на ее слова. Ну не мог молодой человек, о котором пишут в английских газетах, так обращаться со своими солдатами.

Но сегодня поступили новые раненые. Опять гематомы, причем у некоторых они накладывались друг на друга, сливаясь в причудливых узорах. И больше Анна терпеть этого не собиралась. Была сначала мысль отправиться сразу к представителю третьего отделения, чтобы тот разобрался с этой Салтычихой в мужском платье, но потом девушка решила сначала сама высказать свое мнение распускающему руки офицеру.

Попросив доктора Христиана Людвига Гейнриха ее отпустить, она набралась наглости и предупредила, что заберет одну из свободных повозок. Доктор заинтересовался, что же случилось, а когда Анна рассказала о своем открытии, то решил съездить и во всем разобраться вместе с ней.

— Понимаете, Анна Алексеевна, — пояснил он, — мне молодой штабс-капитан Щербачев показался очень приличным человеком. Причем не только как военный. Вчера он приходил ко мне в ночи и рассказал об открытии, которое может перевернуть мир медицины. А заодно и тысячи жизней спасти.

— Это не повод распускать руки. В наше-то время! — Анна поджала губы. Кажется, доктор может оказаться совсем не ее союзником. Впрочем, вдруг еще получится удержать его на своей стороне. — Вы знаете, Людвиг, что ответил царь, когда Александр Христофорович Бенкендорф подошел к нему с предложением создать третье отделение канцелярии?

— Явно согласием, учитывая, что сейчас вашему отцу есть что возглавлять, — улыбнулся доктор.

— Это так, — кивнула Анна, досадуя на себя, что не сумела сразу правильно подобрать слова. — А потом Александр Христофорович спросил, какие будут высочайшие пожелания по тому, как должно это третье отделение работать. Тогда Николай протянул Бенкендорфу свой белый платок и сказал: «Держите, чтобы вытирать слезы нашего многострадального народа».

— Красивая легенда.

— Это правда, кому как не мне это знать, — твердо ответила Анна. — И более того, все это время и дядя Александр, и мой отец, прежде всего, занимались тем, что защищали русский народ от врагов, внутренних и внешних. И первые, скажу я вам, порой гораздо хуже.

— Значит, вы готовы растоптать штабс-капитана, если он окажется врагом?

— Сама или с помощью отца… Да! И ничуть не стесняюсь этого!

В этот момент их экипаж доехал до холма, с которого открывался вид на тренировочный полигон, о котором говорили покалеченные солдаты. В глаза бросилась избитая взрывами земля, изготовленные к выстрелу пушки и две группы солдат. Одна, побольше, сидела в окопе, прижавшись к одному из его краев, другая готовилась к атаке возле орудий.

— Что они делают? — удивленно спросила Анна.

— Кажется, это потешный бой. Вроде тех, что устраивал Петр Великий для своих первых полков, — доктор Гейнрих тоже был растерян.

А потом пушки загрохотали, выпуская самые настоящие ядра. Врач и девушка вздрогнули, но даже не от этих столь неожиданных не в сражении звуков, а от того, что прямо под ними один из отрядов пошел вперед.

— Там штабс-капитан Щербачев! Во главе этого отряда! — выдохнула Анна.

Доктор промолчал, приглядываясь к странной одежде, в которую вместо стандартной формы была закутана эта группа. Горские бурки?.. В этот момент выглянувший из окопа солдат заметил наступающих, и опять, все так же под ядрами, защищающиеся высунули винтовки. Взвились облачка дыма.

— Они стреляют! Стреляют друг в друга! — Анна не понимала, что происходит.

— Попаданий нет! — стоящий чуть в стороне морской офицер громко прокричал, отмечая, что нападающие сумели, судя по всему, залечь за мгновение до залпа.

А потом Щербачев выхватил из-за спины ракету и разрядил ее в небо над окопом. На мгновение словно все замерло, и атакующие, и защитники повернули головы в сторону летящего вверх снаряда.

— Вспышка! — неожиданно заорал Щербачев.

Анна успела заметить, как все его солдаты отвернулись в сторону, и в этот момент ракета зависла на вылетевшем парашюте[26] прямо над окопом и разорвалась на части, засияв, словно маленькое солнце. Девушке показалось, что она ослепла, но через пару секунд зрение все же начало возвращаться. Вовремя! Она как раз увидела, что отряд Щербачева безмолвными тенями долетел до окопа и только тут, разразившись громовым «ура», выстрелил по противнику, а потом взял его в штыки.

Несколько мгновений крика и матов, а потом все тот же морской офицер громко объявил конец тренировки. Тренировки? Анна с удивлением смотрела, как еще недавно участвовавшие в ожесточенной перестрелке солдаты обнимаются, шутят и помогают товарищам выбраться из окопа. Потом они зачем-то ощупали друг друга и начали собираться в стороне, строясь в две ровные линии.

— Думаю, наше появление заметили, и будет невежливо не подойти, — сказал Гейнрих и тут же поспешил вперед. Анна хотела было возмутиться, но потом поняла, что ей и самой очень интересно, что же тут происходит. Тем более, кажется, появление синяков на солдатах имеет все же более таинственную причину, чем ей казалось раньше.

Впрочем, даже тренировки — это не повод рисковать здоровьем солдат в обычной жизни! Девушка решительно поджала губы и последовала за начальником госпиталя.

— Ты видел?! — я ткнул хмурого Игнатьева в плечо. — Только одного солдата потеряли! Десять против тридцати! В атаке!

— Это нечестно было, ваше благородие, — не выдержал ефрейтор. — Эта светящаяся ракета! Кто знал, что подобное возможно?

— Да, очень интересная задумка, — согласился довольный представлением Ильинский. — И ведь у нас были световые ракеты, да и те же самые парашюты, чтобы они подольше висели в воздухе, но… Использовать их не в море, чтобы показать себя, а на суше, чтобы ослепить врага — Григорий Дмитриевич, умеете вы удивить!

— А еще они были ярче, чем те, что мы использовали, — мичман Прокопьев, пришедший вместе с капитаном, не удержался в стороне от разговора.

— Кое-что добавили, — я не устал углубляться в детали. — Есть один металл, который ярко горит при не самой высокой температуре[27]. Вот мы с Дмитрием Александровичем и засыпали его стружку в осветительные ракеты.

— Горящий металл… Все-таки наука — удивительная вещь, — Ильинский мечтательно зажмурился. Несмотря на возраст он порой походил на мальчишку-мечтателя. Впрочем, как и почти все знакомые мне офицеры. Такое вот время.

— Григорий Дмитриевич, но вы же победили не только за счет вспышки? — спросил Прокопьев, изучая записи с прошлых боев. — Вы просили отмечать потери на разных этапах боя, и раньше даже при численном превосходстве атака в штыки не обходилась без потерь. А тут вы потеряли человека от случайной пули, и все.

Я не успел ответить, когда к нам подошли неожиданные гости. Начальник городского госпиталя Христиан Гейнрих и та девушка, что читала английскую статью, Анна Алексеевна. Как оказалось, они повстречали моих солдат с синяками, решили, что я уж слишком далеко зашел в рукоприкладстве, и приехали разбираться.

Пришлось отвлекаться и рассказывать про то, как мы используем деревянные дубинки вместо штыков, пули из пыжей и другие мелочи. Конечно, были и эксцессы. Вчера вон осколок бутылки-гранаты пореза эхо ефрейтора Николаева. Как тот ругался… Увы, ничего лучше пока придумать так и не получилось.

— Также после каждого боя солдаты осматривают друг друга, чтобы не пропустить ничего серьезного, и при любом подозрении на травму отправляются к вам. Вон даже держим пролетку на случай, если что-то экстренно случится, — закончил я.

— Но все это так жестоко! Неужели нельзя тренироваться без таких травм? — голос девушки дрогнул, когда она задавала этот вопрос.

— Можно, но тогда, когда придет время настоящего боя, я потеряю тех, кого мог бы сохранить, — я пожал плечами.

— Полностью согласен, — поддержал меня Ильинский. — Сегодня Григорий Дмитриевич пригласил меня, чтобы показать свои тренировки. И если раньше у меня были сомнения, стоит ли моим морякам в этом участвовать, то теперь от них не осталось и следа. Вы бы только посмотрели, какие потери у нас получаются в первом штурме без тренировки и сколько выживает при такой же атаке даже просто к концу первого дня.

— Математика — бессердечная штука, — улыбнулся я. — А теперь давайте спросим у самих солдат. Ефрейтор Игнатьев, что думаете о наших тренировках?

— Если бы вы командовали нами на Альме, мы бы никогда не понесли такие потери, — просто ответил бородатый ветеран. И от его хриплого голоса по спине побежали мурашки.

— Не стоит…

— Стоит, ваше благородие, — Игнатьев нахмурился. — Во-первых, вы бы никогда не отправили нас на убой. А во-вторых, если бы и отправили, то сделали бы все, чтобы враги кровью умылись от такой встречи. Вот как сегодня с этим последним штурмом.

И он, все-таки смутившись, но взяв себя в руки, постучал меня по груди. Получилось звонко, и я с улыбкой открыл бурку, под которой был скрыт стальной панцирь.

— Взяли у кирасиров запасные, — пояснил я для удивленных наблюдателей. — В кузнице добавили наплечники, набедренники и стальной шлем…

— Прикрываете те места, которые потом сложнее всего излечить, — неожиданно заметил доктор Гейнрих. — Но, насколько я знаю, современные винтовки пробивают обычные кирасы. Или вы еще и новый металл успели открыть?

Он вроде бы шутил, но все посмотрели на меня с таким видом, словно подобное и вправду было мне по силам. Пришлось признаваться. Я рассказал сначала выдуманную часть истории, как мы в Петербурге с господином Константиновым измеряли скорость и пробивную силу пули. На самом деле все это пришлось уточнять прямо на месте, опираясь на память из будущего и смутные воспоминания об уроках физики.

— Началось все с того, что нам попались работы сначала Германа Гельмгольца, потом Юлиуса фон Майера. Знаете, что они писали? — я замер и тут же сам продолжил. — Существует одна-единственная сила. При всех физических и химических процессах она остается единой величиной… И одна эта простая мысль позволила нам по-другому посмотреть на то, как нужно защищаться от пуль.

— Разве это что-то меняет в главном принципе: чем толще преграда, тем вернее она тебя защитит? — спросил доктор.

— Именно так мы и думали раньше, — кивнул я. — Но теперь стало понятно, что все гораздо сложнее. Пуля, когда вылетает из ствола винтовки, обладает некой энергией. Когда она сталкивается с преградой, то тратит ее. Причем не только на преодоление этой самой преграды, но и на ее деформацию, на собственное разрушение, на нагревание, на получение нового импульса, если преграда будет пробита.

Не знаю, сколько еще важных нюансов я упустил, но для дела мне хватило и этой малости. В будущем, например, пули станут делать с жесткими сердечниками. Как раз, чтобы лишняя энергия не тратилась на собственную деформацию. А сейчас все проще — их отливают целиком из олова, и, добавив на кирасу более вязкий внешний слой, мы получали хорошую возможность пережить прямое попадание.

— То есть для этого вы с Дмитрием Александровичем вчера в кузне сидели? — с интересом уточнил Ильинский.

— Да, пробовали, как разные виды стали реагируют на пули. Потом добавили на стандартную кирасу полосками в несколько слоев подходящую комбинацию и… Броня потяжелела раза в два и теперь тянет на все двенадцать килограммов. В смысле, на двадцать шесть фунтов. Всех в такое не одеть, но вот штурмовым ротам придется привыкать к новому комплекту обмундирования. Причем именно комплекту. Потому что мы потом изучили, куда чаще всего попадают нашим бойцам, и добавили прикрытие плеч и головы. Бедра защищали уже под ближний бой: было бы глупо терять солдат, если им повредят проходящие там артерии.

— Получается, медицина помогает спасать жизни даже за пределами больницы, — доктор Гейнрих удивленно прижал палец к губам. — Не ожидал. Но очень приятно, что наши знания работают и таким образом.

— Именно, — я улыбнулся доктору. — Сегодня в тренировочном бою я использовал обычные кирасы. Они легче тех, что будут нам нужны, но, думаю, уже завтра новые комплекты для первой атакующей роты будут готовы, и солдаты смогут привыкать к их весу.

— Солдаты и матросы, — напомнил Ильинский.

Я кивнул, а потом махнул рукой — пора было продолжать. Сегодня весь день я буду на полигоне тренировать и дорабатывать тактики ближнего боя, завтра — мастерская, послезавтра — опять сюда… И так по кругу, пока союзники не закончат высадку в Балаклаве и не начнут подтягивать свои позиции ближе к городу. Тогда начнется уже настоящая осада.

Я лечу.

Новостей от Волохова по нашему совместному производству пока нет, тренировки пехоты и учения артиллерии по стрельбе с закрытых позиций идут без моего участия. С медициной тоже удалось найти человека, которого заинтересовали мои идеи. И ведь как просто вышло! Утренний насморк помог получить бактерии, а смесь плесени с яблок и хлеба дала с ними реакцию. В общем, я прямо вечером отнес посветлевшую слизь Гейнриху для исследований, и тот сразу понял, что может дать подобное открытие.

Пришлось, правда, потребовать от доктора, чтобы тот главным образом думал не о науке, а о том, как можно выделить побольше этого вещества в свете увеличения числа раненых уже в самое скорое время. Но, кажется, он понял. По крайней мере, когда мы встретились во время тренировочных штурмов, Гейнрих похвастался, что поместил уже больше тридцати образцов моей плесени в разные среды и ждет результатов.

А я лечу!

Сегодня мы доработали парашют, который ставили на осветительные ракеты, до того, чтобы его мог использовать человек. Увеличили размах крыльев шаро-дельтаплана, и я разрешил первый полет без страховочного троса. Разрешил и первым же полез под уже третью модификацию «Карпа». Потому что никто из местных, даже Степан с его десятком полетов, еще не осознавал всей опасности того, что при этом происходит. А я точно не буду рисковать просто так. Проверю управляемость, зафиксирую сам факт взлета и посадки — и хватит.

Первое прошло без особых проблем. Шаро-дельтаплан заполнили теплым воздухом, и я медленно оторвался от земли. Потом с помощью еще закрепленного каната дежурный конь чуть разогнал меня вдоль берега, и я дернул за какой-то хитрый морской узел, отпуская себя в свободный полет. Дело осталось за малым… Проверить возможности вертикального и горизонтального маневра с учетом легкого ветра, а потом посадка в намеченной точке. Желательно до того, как меня снесет куда-нибудь не туда.

Вот только… Я лечу!

Сердце заходилось от восторга, в ушах свистело. Стекла в специальных очках немного искажали картинку, но как же это было красиво. Весь мир словно на ладони. Город, море, холмы — я случайно поймал восходящий поток и поднялся чуть выше. Стало холоднее, но… Теперь я видел еще дальше. Дома с разноцветной черепицей, люди словно трудолюбивые муравьи. На какой я высоте? Метров двести? Если взлететь еще выше, то точно увижу и наших врагов. Их укрепления, передвижения отрядов…

Я несколько раз выдохнул, беря себя в руки. Увижу, и что? Сейчас я не смогу ничего сделать, а чтобы смог, именно для этого и летаю.

Окончательно успокоившись, я вытянул руку с красным флажком и просигналил для наблюдателей с земли свой будущий маневр. Теперь можно потянуть один из управляющих канатов, на который закреплены плоскости правого крыла. Один оборот и закрепить на специальной рукояти! Элерон опустился на пару сантиметров, сопротивление воздуха с этой стороны стало больше, и «Карп» начал поворачивать. Не потому что так случайно получилось, а потому что я так захотел!

Возможно, можно было бы уже обойтись без шара. И даже без элеронов — в мастерской уже лежали чертежи самого обычного дельтаплана: одно крыло, для управления которым нужны лишь крепкие руки и ясная голова… Вот только, если я хочу думать о будущем, не просто подняться в небо, а покорить его — тогда нужно нарабатывать для этого технологии. И рабочее крыло — одна из них.

Я попробовал поворот влево — тоже все хорошо. Потом пришел черед вертикальных маневров. Два элерона вверх, и «Карп» опускается, вниз — и нос аппарата начинает задираться к солнцу. Все очень неспешно, наверно, в этот момент меня мог обогнать идущий по земле человек, но… Я летел!

— Аха-ха-ха-ха! — из груди вырвался смех. Как же я теперь понимаю Степана, который постоянно улыбается, оказавшись в воздухе.

«Карпа» тряхнуло резким порывом ветра, меня разом снесло на десяток метров в сторону моря. Я мгновенно успокоился и покрылся потом. Только сейчас пришло осознание, что подобный полет очень сильно выматывает. Я в воздухе всего пять минут, а тело ноет, словно после дневного перехода. Вцепившись руками в переднюю скобу, я старался компенсировать удары ветра. Заодно сбросил рули, выравнивая полет, и, кажется, тряска закончилась.

Спускаться?

Вместо этого я снова вытащил флаг и показал, что буду пробовать более резкие маневры на два оборота управляющих канатов. И вот «Карп» повернул вправо, потом влево, потом меня снова потрясло. Желудок попробовал устроить бунт, но я взял его в руки, поднялся немного повыше, и только потом, задрав элероны вверх, пошел на посадку.

Все страхи разом исчезли. Вернулась радость полета и сосредоточенность от осознания, что меня ждет один из сложнейших маневров. Несмотря на то, что к земле меня направляло буквально несколько сантиметров задранной плоскости крыла, скорость росла очень быстро. Я замедлил спуск и сделал несколько кругов вокруг мастерских, чтобы сбросить скорость. Потом перешел на восьмерки — они сработали еще лучше. Снова снижение, потом резкий поворот элеронов, чтобы замедлиться еще больше — не вышло.

Кажется, было ошибкой приземляться по ветру — точно не с текущими возможностями по управлению полетом. Я выровнялся, навернул еще один круг и на этот раз попытался затормозить против ветра. Еще одна удачная идея[28], скорость ощутимо упала, нос «Карпа» начал задираться вверх, и я тут же рванул аварийный клапан, резко выпуская воздух из шара, а сам соскользнул по скобам вниз. Секунда, и земля ударила в ноги. К счастью, я держал их в напряжении, чуть согнутыми в коленях, и даже успел немного присесть, компенсируя силу удара.

Ко мне тут же подбежал Степан, подхватив стропу клапана, которая сейчас удерживала шар от новых полетов. Через мгновение его сменил мичман Уваров с помощниками и принялся притягивать «Карпа» к земле, а сам казак сжал в объятиях меня.

— Григорий Дмитриевич, это было нечто! — орал он мне в уши. — Спасибо, что дарите нам небо!

— Спасибо тебе, — ответил я. — Все наработки последних дней показали себя как надо. Да, маневры были медленными, и быстро реагировать на изменение ситуации с нашими тросами просто не получится, но «Карп» летал сам. Поворачивал, набирал высоту… По одному обороту троса, двигающего элероны, выдерживал легко, по два — уже трясло. Три — пока даже пробовать не будем!

— Но летать можно? — обычно спокойный Тотлебен сейчас не особо отличался от возбужденного Степана.

— Без каната? — я задумался. — Пока только в экстренных случаях. Надо будет еще ветер учитывать и… Всем, кто будет получать доступ, сначала придется сдать мне прыжок для посадки, прыжок с парашютом и теорию. Хотя бы одна ошибка в той или иной ситуации, и будем учиться дальше!

— Есть учиться! — рявкнул мичман Уваров.

Лешка, как его называли матросы и казаки, оказался человеком увлекающимся. Впрочем, в летной группе других и не было. Но у этого чертяки еще и мозги словно были заточены под это дело. Если сначала Степан обгонял его за счет общей тренированности тела, то сейчас я бы уже не сказал, кто из них лучше.

В итоге следующий час я в деталях рассказывал, как ведет себя «Карп» в свободном полете. Какие есть опасности, как на них реагировать… Мы записали все это в специальный дневник испытаний, и теперь после каждого нового полета туда будут добавляться новые заметки. Чтобы люди не просто летали, а думали, осознавали, что именно они делают, а вместе с этим искали способы улучшить наших «рыбок».

Закончив с разбором полета, я вернулся к Тотлебену, который с другим инженером, Александром Ползиковым, как раз закончил проверять «Карпа» после полета. Так у нас все обычно и было. Учились сразу и пилотировать шары, и дорабатывать их на земле.

— Эдуард Иванович, — я внимательно посмотрел на главу защиты Севастополя, который зачастил в гости на наши полигоны. — Прошу прощения, что лезу не в свое дело, но вас не потеряют на постройке укреплений? Все же враги не решились на штурм Севастополя с ходу, едва увидев ваши творения. Но смогут ли их так же качественно подготовить к первым реальным боям?

— А! — Тотлебен только рукой махнул. — Владимир Алексеевич запретил мне самому работать вместе с людьми. Мол, надорвусь! А что мне теперь там делать, когда все поручения розданы? Стоять у людей над душой и смотреть словно барин за крепостными? Нет уж, лучше я у вас руками поработаю, сделаю что-то полезное. А проверить, что именно за день накопали, и внести корректировки в общий план можно и в обед или под вечер. Тем более что господа Ползиков и Мельников тоже присматривают за рытьем окопов.

— Мы бы тоже хотели почаще тут помогать! — услышав свою фамилию, Ползиков встрепенулся.

— А ну, тихо! — тут же остановил его Тотлебен. — Ишь, вздумали сбежать от своих обязанностей ради интересного дела, — тут он немного смутился. — Хватит нам и моих слабостей!

— Эдуард Иванович, а что вы говорили про окопы? Раньше мне казалось, что вы в основном готовите редуты, — спросил я с тайной надеждой.

— Да вот послушал вас, посмотрел на тренировки…

— Не видел вас.

— А я и не собирался болтать. Заехал по пути, глянул, как пушки ровняют землю, а вы там сидите и в ус не дуете. И как-то сразу стало понятно, что закопаться поглубже никогда не будет лишним. Да, работы больше, но насколько безопаснее. А пути отхода, которые не простреливаются? Вот и добавил в план! А еще очень жду результатов ваших стрельб с закрытых позиций в настоящем бою. Уже сейчас понятно, насколько это будет полезно, но без результата продвинуть столь резкий отход от привычных схем у меня не получится.

— Понял! Не подведем, — козырнул я. — И, если что, сами стрельбы — это еще не все находки. Помните, мы тогда с адмиралами обсуждали… Но остальные мы вам уже в деле покажем!

Я вернул разговор к «Карпу» — пока он был важнее всего. Уже сегодня ночью «Императрица Мария» выходит в море, вместе с ней в эскадру Новосильского войдут два 60-пушечных фрегата «Мидия» и «Кулевчи». Большая сила, которая могла бы пригодиться в городе, но которая в то же время еще больше пользы принесет за его пределами. Главное, чтобы мои «Карпы» не подвели, и союзники не смогли подловить наши корабли на своих условиях.

И вот мы доводили до ума все, что можно было довести. Так, после моего полета утвердили новый размер шара и решили переделать все блоки, по которым скользили канаты, с деревянных на стальные. Пришлось поиграть со смазками, чтобы железо на холоде и ветре вело себя правильно, но Ползиков легко с этим справился. В итоге мы раза в два увеличили скорость реакции «Карпа» на все команды, добавили надежности, а главное, заложили на будущее возможность создавать систему рулей, когда летучие корабли будут слушаться штурвала в режиме реального времени.

А полеты тем временем продолжались. Количество «Карпов» довели до десяти, число пилотов до двадцати, а еще я привлек к нашим обсуждениям с инженерами пару матросов поумнее, и таким образом будто сама собой сформировалась ремонтная бригада. Мы вроде бы и много успели, и в то же время так бесконечно мало.

— Лешка, возвращайся живым! — обычно циничный и колючий Дмитрий Осипов отбросил всю свою «добролюбовщину» и обнял друга перед самоубийственной миссией.

Правда, сам мичман Уваров верил, что все у них получится. С того дня, как он попросился в отряд штабс-капитана Щербачева, он научился судить о делах совсем не так, как раньше. Так бывает порой, когда один идеал, на который человек равняется, сменяется другим — меняются в итоге и его мысли.

— Мы вернемся! И поверь, когда это случится, наши враги будут ликовать, что наконец-то смогут выдохнуть с облегчением, — Лешка улыбнулся.

— Ты не слишком задавайся.

— Я не задаюсь. Просто… Я раньше этого не понимал, и, мне кажется, еще мало кто, кроме штабс-капитана, понимает, но небо — это сила. Знаешь, единственная причина, почему я немного не хочу уплывать, так это чтобы остаться и первым повести в бой его новые летучие рыбы. Но он выбрал для этого Степана, и, наверно, так будет лучше. Подпоручик Эристов всегда сохраняет хладнокровие, а я… Иногда слишком уж увлекаюсь.

— Мичман Уваров! — громкий голос позвал Лешку, и тот мгновенно сорвался с места.

Впрочем, еще секунду, чтобы помахать другу, он нашел, а потом принялся сыпать приказами, строя свой отряд пилотов и техников. Еще недавно мичмана бы трясло от такой ответственности, но сейчас… Он знал, что на кораблях никто кроме него не сможет справиться с задачами разведки, и идущие за ним люди это тоже знали. И это общее знание словно делало их членами какого-то тайного ордена.

Лешка на мгновение погрузился в мысли, как это порой с ним бывало, и чуть не пропустил момент, когда штабс-капитан представил его контр-адмиралу Новосильцеву, а потом они прошли на корабли, затащив ящики с новыми «Карпами». Восемь штук — Щербачев отдал им все, что они успели доработать и не сломать в процессе. По два пойдут на фрегаты и четыре, чтобы с запасом, на главный корабль.

Краем уха Лешка слышал, как Щербачев еще раз напоминает о возможностях «Карпов», передает письменные инструкции, как можно их использовать в обычных обстоятельствах и когда прижмет. А потом был первый вылет. Вместе с техниками Лешка собрал «Карпа» на глазах офицеров «Императрицы Марии», дождался, пока его наполнит горячий воздух, и затем подал сигнал готовности к взлету.

— Горизонтальные элероны? — начал предстартовый опрос Щербачев.

— Есть, — Лешка проверил движение крыльев.

— Вертикальные?

— Есть, — элерон на киле тоже легко последовал за движением рулей.

— Тяга?

— Есть! — на этот раз Лешка проверял удерживающий его на палубе якорь и клапан для сброса давления.

— Крепления дуг?

— Есть! — мичман попрыгал на своем ложе.

— Взлет разрешаю! — наконец, махнул рукой Щербачев, потом задумался и добавил: — Для скорости приказываю использовать ракетные ускорители. После подтверждения выполнения задания спуск выполнять уже на ходу.

— Есть! — еще раз подтвердил мичман.

Внутри немного затрясло — все-таки с ускорителями он летал только один раз. Да и когда бы больше, если штабс-капитан придумал их добавить всего час назад? Хотя… Неожиданно Лешка задумался, что уж больно ловко для них сразу же нашлось и место, и крепления. Да и сам факт, что настолько безумная идея сработала так просто, тоже о многом говорил.

Шар успел подняться метров на пять от поверхности «Императрицы Марии», и Лешка бросил еще один взгляд на Щербачева. Мичману показалось, что его новый герой кивнул, и он щелкнул зажигалкой, подпалив один из ракетных ускорителей.

Я стоял на палубе, и по лицу хлестали капли соленых брызг. Удачно! Иначе бы кто-то точно заметил, как по щеке течет одинокая слеза. Наверно, от гордости. Как бы невероятно это ни звучало, именно благодаря мне сейчас над Севастополем взлетает воздушный шар с крыльями, разгоняемый тонкой огненной струей.

Как же ругался Тотлебен, когда я предложил использовать ракеты для движения! Как я сам ругался, когда их чуть не поставили на шар со светильным газом — мне только взрыва водорода не хватало. Потом ничего, запустили, оценили возможность хоть немного лететь против ветра и дружно решили, что лучше немного и с огоньком, чем порой вообще не иметь возможности повлиять на движение «Карпа».

Отдельное спасибо Дмитрию Александровичу, который смог доработать ракеты из оружия до средства движения. Убрал гранаты, заклепал носы и удлинил стопины, чтобы пилот мог поджечь расположенные в самом конце «Карпа» ускорители, не сходя со своего обычного места. Тут тоже пришлось поломать голову, на что их крепить, но в итоге просто добавили две направляющие между шаром и местом пилота. На них и прикрутили, заодно и общую жесткость конструкции повысили.

Топлива в ускорителях после доработки мы оставили всего на десять секунд полета. Чтобы не успели уж слишком сильно нагреться, чтобы удерживающий канат не порвали, а еще чтобы не унесли куда не туда. А то ведь, раз включив ускоритель, выключить его уже не получалось. Оставалось только ждать, пока порох не догорит и по возможности корректировать направление движения.

— Невероятно! — Федор Михайлович Новосильский, который до этого видел только весьма ограниченный полет на высоту семьдесят метров, проводил взглядом серую тень «Карпа».

Шаро-дельтаплан стартовал с расчищенной платформы на носу корабля. Боковой ветер сносил его в сторону, а ускоритель и крылья тянули вверх. Через минуту «Карпа» стало уже не разглядеть, и лишь страховочный трос, натянутый как струна, исчезал в вышине, словно растворяясь в ней.

— Сейчас он зажжет лампу и начнет передавать то, что видит, — я еще не дорассказал о замене сигнальных флагов, когда мы увидели серию вспышек. Длинные и короткие.

— Кажется… — Новосильский попытался на глаз понять смысл сообщения, впрочем, обычно этим занимался специально обученный офицер. — Точно, он говорит, что вражеские пароходы как раз отходят от нас вдоль берега в сторону Лукулла. Значит, вернутся не раньше, чем через час. Кажется, пришла пора отправляться.

— Удачи, контр-адмирал, — я сделал шаг поближе, а потом добавил уже шепотом: — Покажите им, что будет с теми, кто бросает вызов русскому флоту!

— Я покажу, штабс-капитан, не сомневайтесь, — Новосильский усмехнулся в усы и принялся отдавать команды.

Я поспешил на берег. Не буду мешать, морякам еще надо совершить непростой маневр. Воспользоваться поднявшимся во время прилива[29] уровнем воды и проскользнуть над заблокировавшими бухту верхушками кораблей. Вдоль левого берега, там, где на дне лежали не самые высокие «Сизополь» и «Флора», еще оставалась для этого возможность.

Я еще полчаса стоял на границе земли и моря. Корабль и медленно спускающийся к нему «Карп» уже давно растворились в темноте, а я стоял и думал. Что же будет дальше? Возвращаться домой не хотелось, и я, поразмыслив, отправился в сторону наших позиций. Тотлебен сегодня сказал, что ему запрещают копать вместе с простыми солдатами. Мне же это некому запретить, так что с самого утра и займусь!

Добравшись до запасной позиции, я пристроился рядом с отдыхающими в подземном блиндаже владимирцами. За главного тут был лейтенант Лесовский, который временно закончил с закупками и теперь снова мог вернуться к своим основным обязанностям. Впрочем, сам молодой моряк уже спал… Я не стал его будить, просто попросил матросов выделить мне одну из лежанок, а потом глаза сами собой закрылись.

До утра. До первого грохота пушек.

— Враги? Нас атакуют? — я резко перешел в сидячее положение.

— Доброе утро, ваше благородие, — рядом тут же оказался до неприличия бодрый Лесовский. — Конечно, враги. Только пока еще не нападают, а копают. Пытаются подвести свои укрепления как можно ближе. Ну, а мы иногда стреляем, если они пытаются уйти из низины куда-то на сухое место. Кстати, штабс-капитан Григорьев и капитан-лейтенант Руднев уже на батарее. Узнав, что вы у нас, приглашали в гости.

В гости? Действительно, почему бы одному благородному офицеру не сходить в гости к другому. Вернее, даже к двум.

— Кофе?

Это был первый вопрос, которым меня встретили возле батареи. И действительно, в небольшом котелке кипело что-то черное, похожее на идущую пузырями грязь. Впрочем, почему бы и нет — я кивнул.

— Хорошо, — выдохнул капитан-лейтенант Руднев, который и принес собой все, что нужно для этого баловства. — Вы простите, штабс-капитан, что отвлекаю ваших людей. Но, пока нет боя, иногда можно и расслабиться. По крайней мере, адмирал Лазарев так говорил. Нельзя все время быть в напряжении, а то перегоришь, и, когда на самом деле будет нужно, в душе просто не хватит огня и жара на настоящий подвиг.

— Согласен с адмиралом, — ответил я. — Хотя лично мне кажется, что с напряжением нужно бороться по-другому. Не ждать, а делать. А то ведь и отвлечься можно слишком сильно, тут либо опыт нужен, либо природный талант.

Я отхлебнул кофе. Горячо, вкусно, но Руднев передержал, и убежавшая подгоревшая пена добавила напитку горечи. И все равно жалко, что тут всего одна кружка!

— Талант для отдыха? — Руднев тем временем посмеялся, приняв сначала мои слова за шутку. — Впрочем, что-то в этом есть. Если подумать, у греков даже боги отдельные были для правильного отдыха и развлечения. Взять того же Диониса. Вот только куда это привело эллинов? Так что я лучше попробую ваш способ. Что за дело вы хотели нам предложить?

Я постарался собраться с мыслями, чтобы объяснить артиллеристам свой план. Ведь тактика взятия укреплений здесь не сильно ушла со времен Вобана. Да, того самого маршала Франции, Себастьена Вобана, которого называли «отцом постепенной атаки». Построить свою линию укреплений напротив врага, максимально повторив их контур, а потом медленно, зато с минимальными потерями идти вперед — это все его принципы.

С одной стороны, нет ничего плохого в желании сохранить жизни. С другой — а нужны ли даже эти потери и усилия, если у нас есть возможности добиваться своего и на расстоянии? Так что я попросил принести максимально подробную карту местности перед нами и тут же послал одного из матросов за комплектом «Карпа».

— В чем сейчас наша проблема? — только после этого я принялся объяснять суть задумки. — Мы можем стрелять только когда видим врага. При этом за его укрытиями, за теми холмами или в той низине — terra incognita.

— Не слишком ли громкое название? — штабс-капитан Григорьев нахмурился.

— А что вас смущает? Стоит снаряду вылететь в ту сторону, и мы перестаем иметь хоть какое-то представление о его судьбе, — в голове мелькнули мысли о коте Шредингера. — Попали мы или нет — неизвестно. В редких случаях доносятся крики или грохот разрушений, и мы понимаем, что могли бы продолжить обстрел. Во всех остальных, даже если наша артиллерия прямо-таки ломает планы неприятеля, нам самим кажется, что все это не имеет смысла.

— Fuga incognita, — неожиданно предложил новый термин Руднев.

— Полет неизвестности? А что, звучит, — согласился я.

— Но в чем смысл всех этих красивых слов? — а вот Григорьев был больше практиком, при этом он не понимал, к чему я веду, и из-за этого злился.

— Смысл в том, что мы с их помощью осознаем проблему. А уж найти решение, когда понимаешь, что именно искать — разве это так сложно для пытливого мозга?

— Ты послал за «Карпом», — задумался Григорьев. — Значит, хочешь отправить его в полет? Наметить цели, чтобы мы их потом расстреляли?

— А зачем потом? — усмехнулся я. — «Карп» сразу даст наводку, вы сразу выстрелите. Он вас и скорректирует, и новую цель подберет, когда с первой будет покончено.

— А не собьют? — задумался Руднев. — Видел я твой шар, он хоть и парит в небе, но пуля летит дальше.

— Не собьют! — я уверенно покачал головой.

На самом деле, пусть мы и уменьшили размеры шара — могли. Серая тень на непривычном фоне серого неба — тяжелая, но возможная добыча. Высота в несколько сотен метров тоже была вполне по силам вражеским винтовкам. Но опять же, зная о проблеме, совсем не сложно прикрыть тылы.

Первым делом мы набросали на земле прямоугольный треугольник. Одна сторона — высота полета «Карпа», диагональ — дальность выстрела, на которую полетит английская или французская пуля, вторая сторона — то расстояние, на которое мы обладателей этих винтовок не подпустим. В итоге наметили точку взлета так, чтобы стрелки из первой линии окопов могли снять возможных снайперов. А заодно и пару пушек навели в ту же сторону. А ну как нервы у кого-то сдадут, и он решит нас проучить…

— Григорий Дмитриевич! — до меня долетел голос Степана.

Так увлекся расчетами и подготовкой диспозиции с нашими артиллеристами и моряками, что пропустил появление казака, который и привез сюда одного из «Карпов».

— Степан Георгиевич, — я тоже поздоровался со своим старшим пилотом.

— Никаких Степан Георгиевич, — тот решительно поднял ладонь. — Вы нас учите летать, мы занимаемся этим с утра до вечера, так что, если появилась боевая задача, то мне и отправляться в небо.

Я на мгновение задумался. Действительно, сначала ведь собирался сам летать, забыл, что готовлю пилотов, которые с «Карпом» разбираются уж точно не хуже меня. А если честно, то и лучше. Степан правильно сказал: он в небе проводит целые дни, так что опыта у него точно больше.

— А ты умеешь рисовать? — спросил я.

Казак растерялся, но потом решительно кивнул, а я принялся объяснять боевую задачу. В процессе, правда, выяснилось: то, что мне нужно, называется картографией и черчением, но с ними у кавказского казака тоже все было на уровне. Так что он захватил карту, пообещав отметить на ней все, что увидит, а потом решительно отправился к «Карпу».

Рядом уже стояла растопленная печь из набора. Два техника, приехавшие вместе со Степаном, поставили мачту, расправили шар и наполнили сначала скрытые внутри него баллоны, а потом и внешнюю оболочку. Я сам подергал лямки парашюта и дал добро на подъем.

— С богом! — и когда ко мне прилипла эта присказка?

— С богом! — пробасил Степан, а потом ловко запрыгнул на дуги «Карпа».

Шар тряхнуло от добавившегося веса, он немного опустился, но через мгновение снова стал набирать высоту. На этот раз ракетные ускорители мы не использовали. И чтобы внимание не привлекать, и чтобы у Степана оставалось больше возможностей для маневра на высоте. Хоть мы и много предусмотрели, но мало ли что. А четыре полных ускорителя — это в любом случае лучше, чем три.

А теперь пришло время ждать. Мне, артиллеристам, затаившейся на первой линии окопов пехоте.

— Наблюдатель передает, что видит позиции противника, — сидящий рядом с нами связист среагировал на несколько вспышек из-под облаков.

Да, на малой высоте еще можно было использовать флаги. Но, как показала практика, выше пары сотен метров — только фонарик и вспышки. Благо сигналы светового телеграфа были всем известны, и расшифровать их получалось на ходу без каких-либо проблем. А вот каково Степану?! Как-то само собой пришло понимание, что для таких вот летунов, чья задача будет заключаться в координации наземных сил, нужны вторые пилоты. Один будет держать корабль в более-менее устойчивом положении, второй — передавать сообщения и что угодно еще.

Но это в следующий раз! А сейчас моему другу придется справляться самому — и пока, черт подери, у него все получалось.

— Получены первые координаты! Три, семь, четыре… Обозначение цели — вражеское орудие, — связист сыпал словами, а мои артиллеристы уже наводили свои пушки.

Отмеченный квадрат был всего на полкилометра дальше одной из пристрелянных точек. Теперь нужно было внести корректировки исходя из созданной таблицы, зарядиться… Я смотрел, как ядро забивают в пушку, установленную на один из выделенных нам из бастионов Севастополя круговых лафетов. Сначала навелись по горизонтали, потом вогнали под колеса лафета два стопора, чтобы не откатилась раньше времени, и начали крутить саму платформу, задирая ствол выше к небу.

Не самое удачное решение, но что поделать? Первое — прицел современных пушек по-другому не поднять. Кажется, почему бы не закопать ее сразу под нужным углом, но тут в дело вступает второе — отдача. Чтобы пушку не сорвало с лафета, тот откатывается назад. В идеале под углом вверх, чтобы потом самостоятельно вернуться на место, но в нашем случае, на обратной стороне холма, о таком остается только мечтать.

Вот был бы у нас хотя бы дульный тормоз! Мысль вспыхнула в сознании, словно лампочка. А действительно, почему бы и нет? Ведь нет ничего проще — добавить насадку на ствол с боковыми отверстиями для выхода пороховых газов, чтобы отдача шла не только назад, но и в стороны… Я быстро выхватил лист бумаги из своих запасов, снял размеры с пушки, а потом нарисовал схему, что именно нужно сделать.

— Передай Дмитрию Александровичу, — дал я задание одному из матросов. — Если он скажет, что сможет изготовить быстрее чем за три часа, то дождись. Если нет, возвращайся.

Отправив посланника к кузнецу, я снова сосредоточился на обстреле. После наведения пушки и моего мельтешения рядом с ней Григорьев все-таки дал команду. Грохот залпа, и я тут же вскинул голову вверх, ожидая новостей от Степана. Мимо. Впрочем, на первое же попадание никто и не рассчитывал. Казак тем временем передал координаты места, куда улетело ядро, и мои артиллеристы принялись вносить корректировки.

Еще выстрел, еще и еще. Я, если честно, уже начал терять надежду, когда неожиданно сверху прилетел новый сигнал. Накрытие! В тот же момент по уже известной траектории навелись и остальные пушки. Последовательный залп. Ожидание. Степан передал, что второй и четвертый выстрелы прошли мимо цели. Перезарядка, корректировка — полное накрытие!

Французские солдаты, которые стояли напротив наших позиций, забегали, как муравьи. Мы сами этого не видели, они укрывались за складками местности, но вот крики и сквозящее в них раздражение — вполне. Ответные залпы вскопали наши передние позиции, но все сидели в окопах — бесполезно. А Степан тем временем передал новые координаты.

— Обозначение цели — рота противника! — выкрикнул связист, и наши артиллеристы снова начали пристрелку.

На этот раз удалось накрыть цель всего с четвертого раза. То ли повезло, то ли руку набили. Остальные пушки тоже включились быстрее, чем раньше. После этого в долетавших с той стороны криках раздражение сменилось страхом.

— Новые координаты, — связист уже не орал, а разговаривал почти спокойно. Кажется, тоже набрался уверенности в себе. — Обозначение цели — вражеский командир…

Увы, в него мы так и не попали. Через десять минут Степан дал отбой и обозначил новый ориентир. Опять орудие, потом снова солдаты. Мы стреляли, и мы попадали. Через три часа, почти на грани отведенного мной времени, вернулся посланный к кузнецу матрос. Вот только всем резко стало не до нововведений. Кажется, французы не выдержали неожиданно точного обстрела и, оказавшись перед выбором отойти или попробовать отомстить, выбрали второе.

— Стрелки, квадраты семь и двадцать три! — связист обозначил вслух принятый сигнал и тут же сам поджег сигнальную лампу.

Серия вспышек — нервы натянулись до предела, но потом, как и положено, пришел ответ от линии окопов. Стоящий там наблюдатель получил сообщение и передал координаты приближающегося врага нашим штуцерникам…

— И что дальше? — с плохо скрываемым интересом спросил Корнилов, когда я вечером отчитывался перед ним о результатах неожиданной стрельбы, которая перепугала полгорода.

Как оказалось, на соседних участках решили было, что враг начал наступление, тысячи солдат были выдернуты со своих мест и построены на позициях. Пушки, люди, нервы… И все из-за меня. Можно ли это списать на то, что я на самом деле не военный? Лично я считаю, что нет. Принял решение, совершил поступок — неси за них ответственность, иначе кто будет иметь с тобой дело после такого?

— Дальше мы уничтожили еще семь орудий, около пятидесяти солдат противника и подбили один из складов оружия, — ответил я.

— Нет, что было после того как враг решил подстрелить твоего «Карпа»?

— А, — отмахнулся я. — Просто сняли его стрелков. Они-то нас не видят в укрытии, а Степан наводил наших точно на цель. Без шансов. А вот когда они решили массой навалиться, было волнительно. Но штабс-капитан Григорьев заранее поставил часть пушек прикрывать окопы. Да и мы сами загодя прикопали на первой линии четыре малых орудия. В общем, ударили в лоб картечью, и враг отступил.

— Я слышал, что после этого вы сами пошли в атаку, — продолжал допрос Корнилов.

— Не совсем в атаку, — пояснил я. — Степан доложил, что враг откатился, но часть не добитых нами орудий осталась на местах. Вот владимирцы и отпросились у меня в набег. Вывезли две 6-фунтовых пушки и две легких трешки на кавалерийских лафетах. Все враг не успел заклепать.

— Итого четыре орудия захвачено, восемь уничтожено, почти двести солдат противника убито. И это из частей генерала Канробера, который принял командование всей французской армией.

— Хочу заметить, что подтверждения уничтоженным солдатам и орудиям у нас нет, — вмешался незнакомый мне полковник, кажется, только сегодня переправленный из лагеря Меншикова на усиление обороны города. — То, что захватили или побили перед своими позициями — тут нет вопросов, но остальное уж слишком фантастически звучит.

— Мы не представлены, — напомнил я. — Григорий Дмитриевич Щербачев.

— Еропкин, Василий Михайлович, — отозвался полковник. — Если что, я тут новенький, вернулся на военную службу после начала Крымской войны и, возможно, не знаю современных правил. Но вот в прошлую кампанию с турками подвиг нужно было доказать. Война — девица гордая, любит не слова, а факты.

Я с сомнением смотрел на моложавого франта с кудрявыми волосами и торчащими усами. Вот вроде бы и неприятный человек, по факту обвиняет меня во лжи и напрашивается на дуэль, но, с другой стороны, бросил какие-то свои гражданские дела и после двадцати лет перерыва снова пошел рисковать жизнью. И как к нему относиться?

— Не претендую на славу, но предлагаю использовать мой опыт на других участках фронта! — ответил я. — Готов передать по два отряда «Карпов» на каждую позицию, только прошу обеспечить прикрытие с земли и выделить связистов для принятия и передачи сообщений.

— Одного успешного опыта мало, однако… — задумался Корнилов. — Думаю, в целом можно распространить вашу практику на весь пятый бастион. Что же касается того, с чего мы начали этот разговор…

— Готов понести наказание за то, что никого не предупредил, — вздохнул я.

— Готов понести наказание за своего подчиненного, — рядом со мной склонил голову капитан-лейтенант Ильинский. Командир сводного морского отряда, в который я вхожу.

— Готов понести наказание, — к нам присоединился капитан Руднев.

Дальше уже молча сделали несколько шагов вперед и остальные наши офицеры. Григорьев, Лесовский, Эристов.

— Хм, — в повисшей тишине смешок Нахимова прозвучал словно пушечный выстрел.

— М-да, и что же с вами делать? — Корнилов задумался, а потом решительно рубанул рукой воздух. — Несмотря на все подвиги, вы, тем не менее, нарушили приказ: полезли вперед, не уведомив никого из вышестоящих офицеров. Вообще не предупредили никого о своем самоуправстве, и бог знает, чем бы все закончилось, если бы Павел Степанович не успокоил командиров на других участках фронта. Так что…

Я замер.

— Каждый получает по двадцать суток гауптвахты[30]! И месячное лишение жалованья.

Я перестал дышать. Двадцать дней в такое время, когда каждое мгновение на счету — это же целая вечность.

— Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно… Как только будет снята осада Севастополя! — Корнилов закончил и замолчал.

Вся наша компания, которая еще мгновение назад мрачнела на глазах, разом ожила.

— Есть лишиться жалования и двадцать дней гауптвахты! — радостно выпалил я.

Деньги — в этом времени мне на них было совершенно плевать. Двадцать дней в карцере — после нашей победы хоть все сорок! Заодно отдохну. На лице сияла широкая улыбка, я радостно обвел взглядом всех собравшихся. Они тоже улыбались. Вот что значит свои люди. Даже полковник Еропкин усмехнулся и протянул руку, поздравляя с наказанием.

— Вот теперь словно в былые времена вернулся, — еле слышно сказал он.

— Лучше, чем в былые, — поправил я.

Разойдясь с полковником, я нашел Тотлебена и пригласил завтра посмотреть обещанные улучшения нашей артиллерии. А потом, позвав всех наших, выскользнул наружу. Каждому было что сказать, но я опередил их.

— Господа, понимаю, что мы все сегодня и поработали, и поволновались. Но могу я попросить еще несколько часов вашего времени?

— Что ты еще задумал? — вздохнул Ильинский.

— Доработка наших пушек, — на этот раз я уже ничего не скрывал. — Я давно об этом думал, но сегодня на практике убедился, что тянуть с этим нельзя. Первое, нужно что-то делать с отдачей, которая и время крадет и точность с ней из-за вибрации ствола падает. Второе же — скорость подачи снарядов. Вручную их слишком долго таскать, да и под обстрел попасть легко. В общем, надо это исправлять.

И я махнул рукой замершему в отдалении мичману Осипову, появление которого приметил еще во время доклада Корнилову.

— Ваше благородие, — молодой моряк подскочил и вытянулся во фрунт. — Задание выполнено! Одна сотня балок из разобранного корабельного обвеса обработана до нужной толщины и пропитана креозотом[31], как вы и приказывали.

— Сотня балок? Зачем они пушкам? — первым удивился отвечающий за нашу артиллерию Григорьев.

— Они нужны не пушкам, а снарядам, — довольно ответил я. — Железа у нас нет для нормальной железной дороги, но, чтобы катать тачки с ядрами, хватит и деревянной. Вот сегодня и будем ее укладывать!

Считаю дни. Я в Севастополе уже больше недели, Меншиков до сих пор стоит вместе с армией у Бахчисарая. Правда, насколько я помню, скоро начнутся дожди, и он вернется в город. Точную дату не скажу, но последовательность, какую это появление запустит — легко.

Сначала будет письмо Николая Первого, призывающего своего командующего действовать активнее. Что характерно, до Меншикова оно дойдет только через две недели, англичане с французами же благодаря своим агентам в Санкт-Петербурге узнают об этом приказе раньше и решат форсировать первую бомбардировку. Совместный натиск с моря и суши город переживет и докажет всем, кто сомневался, что нахрапом его не взять. Именно после этого в Севастополь потянутся высокие гости, подкрепления и… Будет отдан приказ об атаке Балаклавы — первая наступательная операция российской императорской армии в Крыму на этой войне.

В общем, пока его высокопревосходительство не вернулся, время у меня еще точно было.

Вчера вечером мы начали прокладывать три ветки деревянной дороги для доставки снарядов к нашей батарее. По плану по двум линиям пойдет подвоз ядер, по одной будут возвращаться пустые тачки. Камней для насыпи в нужном количестве не было, так что обошлись просто выравниванием дна для окопов снабжения. На это дно уложили короткие балки в качестве шпал, а по ним пустили длинные — почти как настоящие рельсы.

Пришлось помучиться, но в итоге придумали, и как крепить их, и как сглаживать стыки. А вот с дульным тормозом, который я тоже решил сегодня попробовать, вышло не очень. Один выстрел, и затянутую на конце ствола конструкцию просто сорвало. Придется Дмитрию Александровичу еще поколдовать с креплением — сделаем хотя бы одно, проведем тесты. И когда выберем самый лучший вариант, можно будет его и окончательно к стволам прибить. В смысле приварить, но в этом времени это одно и то же.

В общем, утром моряки остались дальше собирать железную дорогу. Я же заглянул к кузнецу, чтобы подкинуть новую работу, а потом вместе с четырьмя пилотами и двумя техниками отправляюсь на пятый бастион. Раз уж Корнилов разрешил взять над ним шефство, я не собирался терять время зря.

По большому счету, мы этот бастион видели уже не раз, так как и сами относились к раскинувшемуся вокруг него узлу обороны. Так, крупная позиция артиллерии, которую мы прикрывали — это редут Шварца, а дальше, ближе к морю, находился и сам пятый бастион, расположенный в здании казармы на границе между парком и кладбищем. Как на корабле, на нем рассредоточили пушки частично внутри башни, частично на верхнем ярусе.

Дальше располагался Ростиславский редут, плавно переходящий в шестой и седьмой бастионы. Восьмой и десятый стояли уже на берегу моря, прикрывая город от вражеских кораблей. Собственно, вот и все укрепления с нашей стороны Южной бухты. С другой стороны стояли бастионы с первого по третий номер и прямо между ними, как основа обороны, укрепления Малахова кургана. Надеюсь, уже скоро мне дадут наладить связь еще и там.

Но пока займемся нашей стороной.

— Получается, что система работает в треугольнике. «Карп», батарея и отряд прикрытия, выдвинутый чуть вперед, — задумчиво повторил за мной лейтенант Шмидт[32]. — Что ж, звучит разумно. И как часто ваш летательный шар сможет подниматься?

— Всегда, — мой ответ очень удивил командира батареи.

— Это возможно?

— С одним «Карпом» нет, — пояснил я. — Но у вас их будет три. Один летает, один готовится к полету, третий запасной. Потом количество запасных постараюсь сделать больше. Пилотов тоже пока будет двое в смену, но курсы обучения работают, желающие есть, так что в ближайшие дни ждите пополнения, и у вас будут глаза в небе двадцать четыре на семь. А пока… Каждый из них готов работать столько, сколько потребуется.

Примерно в таком же ключе прошли разговоры и на самом пятом бастионе, а потом, когда я уже собирался возвращаться на наши позиции, меня нашел встревоженный Лесовский.

— Мичмана Кононенко подстрелили! — выпалил он и замер, словно ожидая моей реакции.

— Он жив? — это был первый вопрос, что пришел мне в голову, стоило вспомнить румяного толстощекого парня, которого я всего несколько часов назад оставил вторым пилотом на нашем участке. Он не из моего отряда, но все равно уже мой человек.

— Да, выстрел попал только в его шар, но вы разрешили на основной позиции летать без каната, и он… — Лесовский как будто не знал, как именно сказать, что случилось.

Пришлось несколько минут выпытывать из него все детали, и только тогда передо мной сложилась полная картина. Мичман поднимался в воздух уже во второй раз, когда меткий выстрел неизвестного француза поразил шар. Вернее, только внешнюю оболочку и задний из внутренних баллонов. Передний остался, из-за чего нос «Карпа» начал задираться, но высоту он удержал. Мичман Кононенко сделал все, как и положено: еще больше сбросил давление шара, чтобы убрать крен, вытянул рули для посадки, повернулся против ветра и запалил ракету… Вот только по какой-то причине загорелся не один, а сразу все четыре запала. Это было видно даже с земли. В итоге «Карп», который в этот момент был больше дельтапланом, чем шаром, ускорился гораздо сильнее, чем должен был, пролетел мимо наших позиций и рухнул на землю где-то между кладбищем и горой Рудольфа, то есть на территории, которая уже была плотно занята нашими противниками.

— Значит, наш секретный шар у врагов. Шар и человек, который умеет его пилотировать, — я сжал зубы и задумался, чем это грозит.

— Полковник третьего отделения Щербачев, твой однофамилец, уже прислал своего человека для расследования инцидента, — добавил Лесовский. — Поручик Зубатов сейчас проводит допросы всех, кто участвовал в проведении и подготовке полета.

После этого я понял, что причин возвращаться стало еще больше. Отдавать своих людей контрразведке я точно не собирался. Поэтому, отправив Лесовского проверить все наши «Карпы», оставленные у Шварца и на пятом бастионе, и на всякий случай отменив все сегодняшние полеты, я поспешил к позиции сводного морского отряда. В голове продолжали крутиться детали инцидента, и мозг периодически цеплялся то за одну, то за другую странность.

На месте меня ждали. Бледный Ильинский стоял рядом с техником, напротив которого на ящике из-под ядер сидел невысокий пухлый офицер лет тридцати. Круглое лицо с яркими почти розовыми щеками, черные подкрашенные усы и ранняя залысина, которая наверняка очень расстраивала этого франта. В том, что он очень следит за своим внешним видом, я убедился, когда разглядел его без единой складочки мундир. При общем фасоне делали его явно вручную из очень дорогой ткани. Золотое шитье тоже было именно золотым, а два Владимира на груди блестели настоящими драгоценными камнями, а не репликами. Словно не на передний край обороны пришел, а на бал к Наташе Ростовой. К счастью для поручика из третьего отделения после того, как мы вчера пошумели, враги на нашем участке пока затаились и старались не показываться ближе километра к нашим позициям.

— Штабс-капитан Григорий Дмитриевич Щербачев, — представился я.

— Поручик Андрей Платонович Зубатов, — франт тут же прервал разговор и повернулся ко мне. — Значит, это вы офицер, который допустил пропажу секретного оружия?

Дополняя уже и так и не особо приятный мне образ, меня оценивающе начали изучать рыбьи выпученные глаза.

— Я офицер, который это оружие придумал, создал и успешно применил, — отмахнулся я. — Лучше расскажите, что вы уже узнали и к какой версии инцидента на самом деле склоняетесь?

Зубатов несколько секунд молчал, потом хмыкнул, но в итоге все же ответил на мой вопрос.

— Сегодня были совершены вылеты в 9:13, 10:05, 11:30, 12:27 и 13:21, — он говорил и сверялся со своим записями. — Первый и второй выход в небо были проведены подпоручиком Эристовым, третий — мичманом Кононенко, потом опять подпоручик и снова мичман. В его второй полет и случилось похищение шара. Я уже получил подтверждение, что пилот во время обстрела не пострадал, так что полет в сторону врага не мог быть случайностью. Думаю, уже сейчас можно уверенно сказать: мичман Кононенко предал отечество и похитил шар в пользу французов, к которым и улетел. Насколько остальные вовлечены в его преступление, еще только предстоит установить, но будьте готовы, что нам придется еще не раз побеседовать.

— Адмиралы Нахимов и Корнилов не дадут таскать с поля боя своих офицеров! — запальчиво возразил Ильинский. Вот вроде бы разумный человек, но как порой честь застилает ему взор, не давая обратить внимание на то, что сейчас действительно важно.

— Уверен, они не станут отказывать мне, когда придет личное подтверждение от главы третьего отдела канцелярии Его Императорского Величества графа Орлова, — Зубатов не сомневался в своих возможностях.

— Вы осмотрели других «Карпов»? — мой вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

Почему-то подобная мелочь показалась всем совершенно незначительной на фоне размаха самого происшествия. И не удивительно, учитывая, что в это время преступления расследовались скорее эмпирически, чем логически. Допросы, перекрестные и обычные, проверка документов — все это уже было, а вот до того, чтобы смотреть на преступление как на систему событий, где есть причины и следствия, еще не дошли.

— Осмотрели, остальные на месте, — Зубатов ответил с иронией.

— Рядовой Голубев, — я отвернулся от поручика и посмотрел на техника, допрос которого резко прекратился при моем появлении. — Вы провели осмотр других аппаратов?

— Никак нет!

— Тогда осмотреть и доложить!

— Вы не много на себя берете, штабс-капитан? — Зубатов начал злиться. Он ожидал противления своим действиям на уровне адмиралов, но вот то, что обычный штабс-капитан посмел возразить сотруднику третьего отделения, причем не в обычной беседе, а когда тот работал, исполняя волю императора — это оказалось уже слишком.

— Отнюдь, — я не собирался ссориться и принялся рассказывать, что именно смутило меня в происшествии. — Разве вы не обратили внимание на все странности в этом якобы похищении?

— Я бы хотел послушать про эти странности, — к нам незаметно подошел Тотлебен, который заглянул на осмотр артиллерии, как мы вчера и договаривались. Немного раньше, правда, но так даже лучше.

— Ну, расскажите, что же странного помимо предательства вашего подчиненного вы заметили? — Зубатов успокоился и усмехнулся.

— Первое — откуда был выстрел, — начал я и, подхватив шомпол от пушки, нарисовал на земле приблизительную карту наших позиций.

— Почему это важно? — спросил Тотлебен.

— Смотрите, — я поставил крест там, где должен был парить шар. — «Карп» находился в этом месте. Ближайшие укрепления врага находятся здесь. Все остальные — дальше. И тогда вопрос: куда должен был положить свою пулю вражеский штуцерник?

— В переднюю плоскость шара, — кивнул Тотлебен.

— А теперь второе: куда попала пуля? — я повернулся к Зубатову.

— Какая разница?! — тот снова начал злиться.

— Пуля попала в заднюю часть «Карпа». Причем пробили и внешний шар, и внутренний, — теперь я набросал схему аппарата с двумя закрепленными внутри дополнительными баллонами.

— Кстати, а зачем так сложно? — Зубатов все-таки втянулся и заинтересовался.

— Как раз, чтобы нашего пилота не сбили случайной пулей, — пояснил я. — Так вот выстрел в переднюю плоскость никак не мог вызвать такие повреждения.

— То есть выстрел со стороны французов мог повредить либо только внешнюю оболочку, либо внешний и передний шары, в крайнем случае, все баллоны сразу, но никак не один задний, — понял поручик.

— Именно! — кивнул я. — Но пуля пробила еще и задний шар. Учитывая крен, который видели все на поле боя, сомнений в этом быть не может. И тогда следующий вопрос: где сидел вражеский стрелок?

Тотлебен тут же отступил к первому рисунку и отметил сектора, из которых можно было бы поразить шар именно в заднюю плоскость.

— На более точной карте мы сможем увидеть детальнее, — сказал я. — Но и так понятно, что нигде на этой линии нет вражеских укреплений. Конечно, остается вероятность, что мичман Кононенко даже с высоты не заметил затаившегося на открытом месте противника, но… Я бы все же поставил на то, что стреляли с нашей стороны.

— То есть предатель все-таки есть, — задумался Зубатов, словно по-новому взглянув на меня.

— Есть, но при этом он не у врагов, и его еще можно взять.

— Что-то еще? — поручик сверлил меня взглядом.

— Для этого мне нужно дождаться информации от моих людей.

Несколько минут мы стояли в зловещей тишине, но потом подбежал техник Голубев, а вслед за ним на одолженном у кого-то коне прискакал лейтенант Лесовский. Неуклюже перевалившись с седла, явно не привычный к таким прогулкам, моряк доложил первым.

— Ваше благородие, все «Карпы» на пятом бастионе проверены техниками и мной лично. Никаких изменений в конструкции нет.

— А у нас… — голос техника Голубева дрогнул, а потом он протянул мне снятый с «Карпа» ракетный блок.

Я принял его, несколько секунд рассматривал и только потом заметил то, чего тут не должно было быть. Кто-то взял дополнительный шнур, измазал его в металлической пыли и грязи, чтобы он не выделялся на общем фоне, а потом протянул его, соединяя сразу все четыре запала.

— То есть мичман Кононенко вполне мог поджечь только одну ракету, чтобы приземлиться у нас, но загорелись разом все, без шансов закидывая его на чужую территорию. И оттуда с подбитым шаром и потерянной высотой ему было уже не выбраться, — я говорил и думал. В голове один за другим появлялись вопросы. — Рядовой Голубев, кто осматривал аппарат мичмана перед полетом?

— Я, — голос техника снова дрогнул. — Строго по регламенту, который вы составили, но…

Я уже было разозлился, что такую очевидную ловушку не заметили, но потом до меня дошло.

— Мы добавили ракеты только два дня назад и еще не включили их в обязательный предполетный регламент, — мне захотелось врезать самому себе. Знал же, что с полетами нельзя шутить, и все равно понесся галопом вперед, забыв про собственные правила. — Все остальное было расписано от и до: что смотреть, как проверять. А про ракеты — нет, просто не добавили.

— Прошу прощения, что не догадался сам, — техник Голубев стоял красный, как рак. — Я проверил только крепления, но поискать лишние детали даже в голову не пришло, пока вы не сказали.

— Что ж, если рядовой признает свою вину… — начал было Зубатов, но я его прервал.

— Техник действовал строго в рамках своих задач и даже больше. Хитрость врага не предусмотрел, прежде всего, я сам и, если будет надо, отвечу за это.

— Что ж, я передам ваш ответ полковнику, — Зубатов неожиданно не стал усугублять конфликт и отступил.

— Вот и хорошо, — Тотлебен потер руки. — Рад, что мы выяснили, что среди нас точно нет агентов французов. И тогда у меня еще один вопрос. А как этот неизвестный враг смог догадаться вот так соединить двигатели и, главное, предусмотреть, чтобы их включили именно в сторону позиций противника?

И опять повисло тяжелое молчание.

— Он умен, — наконец, сказал я.

— Я ждал от вас большего, штабс-капитан, — хмыкнул Зубатов.

— Я не закончил, — ответил я. — Он умен, но предусмотреть все произошедшее случайно просто невозможно. И тогда нужно опираться на то, что нам уже известно.

— А что нам известно? — заинтересовался Тотлебен.

— Враг знает про наши регламенты обслуживания — ведь именно поэтому он придумал, как испортить «Карпа» так, чтобы это не заметили перед полетом. А если он знал один регламент, то мог знать и другие.

— Регламент посадки, — выдохнул подошедший к нам Степан. На казаке лица не было, кажется, он считал именно себя виновным в том, что его второй пилот пострадал.

— Что за регламент? — заинтересовался Зубатов.

— Правила, куда мы записываем, как лучше управлять «Карпом» в разных обстоятельствах. И четвертый пункт блока «Посадка» гласит, что при сильном ветре мы садимся ему навстречу, — пояснил я.

— То есть он выждал, когда ветер с моря усилится, подстрелил шар, а потом мы сами отправили его в руки французам? — выдохнул Зубатов.

— Стоп. А зачем стрелять? Если бы пилот и так начал садиться, чтобы его не сдуло? — остановил поручика Тотлебен.

— Чтобы убрать парусность, — понял я. — С целым шаром даже со всеми ракетами «Карпа» бы так не снесло, а вот без него… Поручик прав, мы сами подыграли чужому плану.

— И вы тоже правы, враг действительно умен, — кивнул Зубатов.

— Именно. Он не только читает наши бумаги, не только понимает, что там написано, но умеет и творчески использовать эту информацию, — ответил я. — И мне кажется, что найти такого опасного противника будет гораздо полезнее для России, чем посадить случайного техника или выдернуть с поля боя пару офицеров.

— Я вас услышал, штабс-капитан, — неожиданно Зубатов вытянулся. — Честь имею.

Больше он ничего не сказал, только развернулся и, немного хромая на правую ногу, поковылял к своей повозке.

— Чего это он? — посмотрел я на Тотлебена.

— Кажется, вы ему понравились. Кому попало про свою честь офицеры третьего отделения не говорят.

— А что с его ногой?

— Говорят, — Тотлебен понизил голос, — он служил в Дагестане, в Кази-Кумухе, в 1842-м, когда горцы Шамиля напали на станцию Военно-Грузинской дороги. Поручик сумел не только отбиться сам, но и спасти два десятка раненых, которые ждали там эвакуации. Так что не знаю, как он в качестве сотрудника третьего отделения, но ордена свои он точно получил за дело.

Я кивнул, соглашаясь с Эдуардом Ивановичем, но тут не выдержал молчавший все это время Степан.

— Григорий… — его голос хрипел от волнения. — Это все я не доглядел. Разреши…

Он замолчал, кажется, еще и сам не решив, а что именно он хочет просить. Что вообще можно сделать в такой ситуации?

— Разрешаю, — неожиданно ответил я. — Разрешаю провести спасательную операцию.

Глядя на нарисованную мной самим схему обороны города, я неожиданно понял, что мичмана Кононенко и «Карпа» пока просто никак не могли увезти в тыл. После вчерашнего обстрела французы отступили немного назад, и теперь им нужно было либо переправлять пленного прямо у нас на глазах, либо ждать темноты. Первого еще точно не было, а дождаться второго не дадим уже мы.

Все, что случилось, произошло потому, что я начал слишком спешить. Что ж, если это нужно для дела, я буду спешить еще больше.

— Что? — переспросил Тотлебен.

— Прошу прощения, Эдуард Иванович, — я повернулся к инженеру. — Мы покажем вам доработки пушек чуть позже, а сейчас нам нужно спасти своего пилота. Русские друг друга не бросают.

Я никак не мог выкинуть из головы мысли о предателе. Кто добрался до моих бумаг? Кто оказался настолько умен, жесток и хладнокровен, чтобы провернуть план с похищением «Карпа» так, как это и было сделано? Даже сейчас, когда я ползу вперед во главе лучших штурмовиков, показавших себя на тренировках пехоты, никак не получается сосредоточиться только на деле.

— Ваше благородие, мичман Алферов передает, что его отряд вышел на позицию, — ефрейтор Игнатьев говорил шепотом, чтобы нас никто не услышал.

А могли бы — до укреплений французов оставалось всего ничего, и мы подобрались к ним так близко, считай, чудом. А чудо это звали Степаном, который уже три часа торчал в «Карпе» над нашими позициями, передавая информацию о каждом перемещении противника. Если кто-то смотрел в сторону любого из выдвинутых мной вперед отрядов, мы лежали и не двигались; не смотрел — или мы, или отряд ракетчиков Алферова ползли вперед. Хотелось верить, что вспышки ламп связистов не привлекут лишнего внимания. Хотя бы не так быстро — если и сообразит враг, что за ними стоит, то не сегодня…

— Передайте сигнал минутной готовности, — я решился, а потом оглядел притихших вокруг солдат. В свое время я и сам привык пропускать громкие слова мимо ушей и от окружающих не ждал другого, но здесь и сейчас… Я чувствовал на себе десятки взглядов людей, которые пошли рискнуть своей жизнью. Они и без моих слов не повернут назад, но в то же время они были нужны им.

— Солдаты, — я сам не знал, что в итоге скажу. — Сейчас мы проверим на врагах то, чему учились все это время. Ради чего? Почему мы лезем вперед без приказа начальства? Более того, зная, что его нам никто не отдаст? Потому что где-то там наш собрат, он рядом, кажется, только руку протяни! И как мы станем спать дальше, если будем знать, что могли спасти его, но ничего не сделали? Вы все вызвались сами, когда я спросил, кто пойдет за мной на француза, и я благодарен. Вам — за вашу храбрость. Богу — за то, что со мной такие солдаты. У нас есть оружие, у нас есть знание, наши спины прикрывают товарищи, так что нам еще нужно, чтобы дать бой смерти?

Перед глазами невольно встала картинка черных извивающихся в пламени рук, но тут же исчезла. Довольное ворчание моих солдат — моих! — прогнало и развеяло ее словно подувший с моря бриз.

— Десять секунд, — доложил отслеживающий время Игнатьев.

— Что мы говорим, когда враги стреляют в нашу сторону?! — я перестал шептать, теперь мой голос разносился во все стороны, наполняя кровь адреналином.

— Не дождетесь!

— Что мы говорим смерти, когда бы она ни пришла?

— Не сегодня!!

— Ура!!! — закричал я и побежал вперед.

Двадцать метров до уложенных врагами мешков, над которыми появились удивленные головы и черные, такие огромные дула снаряженных вражеских винтовок.

— Ура!!! — вслед за мной побежали два десятка владимирцев.

За десять метров до цели мы выхватили десантные морские гранаты и забросили их за вражеское укрепление. Несколько нестройных выстрелов показали, что нас не ждали. Мои закованные в латы штурмовики обогнали меня и первыми врезались в попытавшихся построиться французов. Синие мундиры, красные штаны, искаженные криками лица… Я бы предпочел остаться в стороне, но, оказавшись в этом времени, приняв решение сражаться, я не собирался отступать.

Руки сжали винтовку покрепче, а потом я с разбегу вонзил штык в преградившего мне путь врага. Того аж откинуло в сторону. Оказавшийся рядом ефрейтор Игнатьев прикрыл меня, откинув еще одного француза, а потом споро добил обоих.

— Вперед, ваше благородие! — крикнул он.

И в этот момент в него попала пуля. Прямо в грудь — я услышал глухой стук, Игнатьев покачнулся от силы удара, но устоял. Кираса, усиленная дополнительными полосками стали, спасла!

— Вперед! — заорал я, продолжая ломиться вперед.

Через мгновение Игнатьев догнал меня, и мы снова одной волной продолжили давить врага. Где-то в стороне уже строились в линии другие отряды французов. Кто-то готовился навести артиллерию на наглых русских. Но мы были не одни.

Едва мы зачистили плацдарм, как, разгоняя сумерки над соседними позициями, взлетели осветительные ракеты. А потом отряд Алферова выпустил и боевые, поражая целые роты противника, не нашедших ничего лучше, чем построиться в плотные ряды. Досталось и обеим французским батареям, что прикрывали наш сектор. Точно зная, кто будет нам противостоять, мы заранее позаботились обо всех угрозах.

— Где пленный, который сегодня упал рядом с вами? — я выбрал специально оставленного в живых офицера и тряхнул его за грудки.

— Je ne comprends pas.

— Говорит, что не понимает! — перевел я и тут же повторил свой вопрос по-французски, знания которого подкинула местная память.

— Как офицер я требую, чтобы вы обращались со мной, как того требуют правила, — услышав родной язык, француз сразу приободрился.

— Ваше благородие, позвольте я, — ефрейтор Игнатьев размял кулаки, и его фигура, вся покрытая кровью после штыковой, выглядела очень внушительно. И наш пленник, даже не понимая ни слова, все осознал и вздрогнул.

— Чтобы выполнить вашу просьбу, — я посмотрел на француза, стараясь сдерживать эмоции, — я должен убедиться, что вы офицер. Подтвердите свой уровень информированности, скажите, где мой человек, и с вами будут обращаться соответственно. Иначе я буду вынужден считать, что вы просто присвоили чужой титул.

— На мне мундир офицера!

— Точно, присвоили титул и мундир, — кивнул я, а когда француз промолчал, сделал шаг назад, уступая место Игнатьеву.

Вот только француз уже впал в своеобразный транс. Стало понятно, что в таком состоянии ему можно хоть все кости сломать, он ничего не выдаст. Да, в этом времени не только наши солдаты слишком много думали о чести.

— Стой, — придержал я Игнатьева и присел перед пленным. — Меня зовут Щербачев Григорий, сегодня был захвачен мой солдат, мой человек. Ты ведь тоже офицер, должен понимать меня. Разве бросил бы сам своих, если бы их держали в плену повстанцы Алжира?

— Они не повстанцы, а бунтовщики, — нахмурился француз. — И мы не они, но… Меня зовут Анри Мишель, и я понимаю тебя.

— Я не прошу тебя отдать моего человека без боя, — продолжил я. — Просто скажи, где он, а дальше либо мы спасем его сами, либо поляжем тут все.

— Поляжете? Ха! Я видел, как вы взяли наши позиции, словно демоны, извергнутые самим адом. Но ты прав, за своих нужно сражаться, а ребята из статистического отдела играют грязно.

Он замолчал, восстанавливая дыхание, а я вспомнил, что у Франции в это время есть только зачатки разведывательных и контрразведывательных служб. Отдел по делам колоний, статистический и что-то еще по мелочи, что только в семидесятых объединят во второе бюро.

— Где они?

— В конце кладбища, у моря. Они там поставили световой телеграф и обмениваются сообщениями с Балаклавой.

— Спасибо, Анри, — сказал я французу. — Если мы встретимся на поле боя, это будет для меня честью.

По моему кивку Игнатьев быстро скрутил прикрывшего глаза офицера, и мы продолжили свой бросок. Связист передал выбранное нами направление, чтобы ракетчики и Степан смогли нас прикрыть. К счастью, этого не понадобилось. Кто бы ни командовал на этом участке фронта, он приказал отходить. Не зная, сколько сил мы бросили в атаку, французский командир решил не рисковать и, прежде всего, спасти людей и пушки.

А вот тут жаль, от брошенной артиллерии я бы не отказался. В идеальном мире было бы неплохо и выполнить свою миссию, и что-нибудь ценное добыть. Но мы-то живем в реальности…

То, что в итоге получилось дойти до нужного места, что отступающие французы решили не брать с собой раненого пилота — это уже было чудо. Мы смели небольшое охранение возле четырех белых круглых палаток, а потом проверили их одну за другой. В двух оказались только раненые французы, ожидающие отправки в тыл. Их мы не тронули. В третьей же нашли мичмана Кононенко, он был бледный, прижимал к груди сломанную при жесткой посадке руку, но в целом выглядел даже бодро.

По крайней мере, он точно старался. Стоило мичману только увидеть своих, как он тут же попытался вскочить, не обращая внимание на связывающие его веревки.

— Ваше благородие! Вы… — Кононенко растерялся и не знал, что сказать.

Махнув рукой ближайшему владимирцу, чтобы придержал пилота, я осмотрел пережавшие ему руки и ноги узлы. Слишком крепко! Я немедленно же их срезал, потом попытался помочь массажем восстановить кровообращение, но сразу стало понятно, что в ближайшее время мичман на своих двоих перемещаться не сможет. О худших вариантах думать и вовсе не хотелось.

— Передайте Степану, чтобы отвязывал канат и садился рядом с нами, — я отдал новый приказ.

Главное, чтобы у казака получилось. Чтобы рядом не затаился какой недобитый француз, который вблизи легко попадет в силуэт шара.

— Ваше благородие, я смогу и сам идти, — мичман попытался сделать шаг и тут же разбился бы, если бы его не поддержали. Как же меня раздражает упрямство всех и вся в этом времени.

— Ты можешь и будешь выполнять приказы! По крайней мере, на поле боя! А вот потом разрешаю высказать мне все, что думаешь!

Нервы. Все-таки я очень и очень волнуюсь, и несмотря на все доводы разума бороться с этим ужасно сложно.

— На меня тоже накричите? — от входа в палатку донесся спокойный женский голос. Это что еще на мою голову?

Кажется, я даже сказал это вслух. А кто бы на моем месте не сказал, неожиданно найдя в тылу у врага одну из девушек, которую недавно видел на приеме у адмирала Корнилова!

— Анна Алексеевна, какими судьбами? — спросил я у «серой мышки», которая так ловко читала мое интервью Говарду Расселу.

— Мы нашли ее связанную в четвертой палатке, — заметив мой взгляд, ефрейтор Игнатьев поспешил рассказать, что случилось.

А потом добавила от себя деталей и сама девушка. Как оказалось, ее поймали утром по дороге в госпиталь. Приехала повозка, та же, что и всегда, но вместо привычного кучера был кто-то другой. Анна не смогла разглядеть его лицо, закутанное в длинный красно-черный клетчатый шарф. А потом ей накинули на голову мешок, скрутили, и пришла она в себя уже за линией фронта. Здесь она слышала крики допросов кого-то на русском языке, а потом… Пришли мы.

Подозрительно все это звучало, но, что бы я ни думал, надо было как-то вытаскивать всех найденных. А по плану, если нам нужно было отступать со столь дальних позиций, пробираться мы собирались по скалам вдоль берега. Во всех остальных местах нас бы уже точно зажали. Даже с кирасами, гранатами и ракетами. Войны 19 века — это уже войны больших армий, когда исход дела решают большие числа, и храбрость отдельных отрядов проигрывает большим батальонам.

— Значит, так, — я принял решение. — Мичман, вас еще не учили парным полетам, так что придется разбираться на практике. Сейчас Степан спустит сюда шар и уступит его вам. Ляжете на скобы, сверху на вас положат Анну Алексеевну. При дальнейшем полете считайте, что у вас перегруз, двойной, даже тройной, потому что воздух из шара будет частично спущен, и его несущая сила будет минимальной. Вся надежда на ветер, который вы просто обязаны будете поймать, пока работают ускорители.

— Меня не надо везти! — попыталась возразить девушка. Еще одна на мою голову.

— Надо! Потому что иначе все здесь погибнут, пытаясь вытащить вас по земле! А я не собираюсь этого допускать даже ради вашего доброго отношения! — рявкнул я в ответ.

Анна Алексеевна обожгла меня возмущенным взглядом, но промолчала.

— Я… — мичман Кононенко на мгновение тоже растерялся. — Я сделаю все, что нужно.

— Тогда запоминайте. Набираете высоту на двух ракетах, одной с вашим весом точно не хватит. Потом ловите ветер и вас будет сносить в сторону шестого бастиона. Ничего сложного, и мы передадим туда сообщение, чтобы вас ждали.

— Понял.

— Когда наберете высоту, — я продолжал инструкции, — начнется самое сложное. Вам нужно будет не только долететь до наших, но и развернуться навстречу ветру. Только после этого можете открывать клапан и идти вниз. Тормозить начнете примерно за десять метров до поверхности. Учитывайте, что ловить вас никто не будет, так что посадка выйдет жесткой, но даже если что-то и сломаете — главное, останетесь живы.

— Так точно, ваше благородие, — мичман пришел в себя и ответил уже как положено.

— И последнее, — я бросил взгляд на внезапную пленницу. — Приказываю не церемониться с вашей пассажиркой. Галантность и манеры покажете после посадки, а пока, если будет мешать, разрешаю даже оглушить ее.

— Штабс-капитан! — возмущенно зашипела Анна Алексеевна, словно разом превратившись из мышки в еще одну Ядовитую Стерву.

— А теперь вы! Небо опасно! Ваши желания, советы и благие намерения там будут только мешать. Так что прошу, просто замрите и не мешайте пилоту спасти вам обоим жизни. Поверьте, ему и без ваших слов будет очень непросто.

— Я… Я сделаю, как вы просите, — неожиданно согласилась со мной девушка.

Я выдохнул, скрестив за спиной пальцы на будущую удачу. Тем временем «Карп» Степана приземлился, и я быстро объяснил казаку ситуацию. Больше двух шар точно не унесет, а значит, улетать будут наши раненые: мичман Кононенко и Анна. Казак сразу же согласился, мы за пару минут дотащили сладкую парочку до «Карпа» и уложили обоих на дуги. Снизу покрасневший мичман, сверху не менее красная девушка.

Шар, и так успевший подостыть за время полета Степана, не выдержал двойного веса и начал опускаться. Мы немного придержали его снизу, давая Кононенко время поджечь запал. И вот ракета вспыхнула, красная струя вырвалась из сопла, разгоняя «Карпа» и помогая ему поймать ветер и набрать высоту.

— С богом, — неожиданно для самого себя выдохнул я. И опять я его поминаю…

— Мичман справится, он хороший пилот, — перекрестился Степан.

Я уже хотел было отдать приказ и нам выдвигаться назад, но тут ефрейтор Игнатьев замахал руками, привлекая мое внимание. Как оказалось, он поддался своей хозяйственной чуйке и решил проверить все вокруг на предмет чего-то ценного, но ни золота, ни чего-либо похожего не обнаружил. Зато нашлись огромные снаряды, похожие на ядра для бомбической пушки, только на этих были прикручены хвостики, словно перед нами не какое-то оружие, а арбузы.

— Что это? Знаете, ваше благородие? — спросил ефрейтор.

Я не знал, но вот догадаться мог. Большая бомба, на которую установлено что-то вроде клапана. А я ведь встречал истории о том, что отравляющие вещества начинали использовать еще в это время, и вот подтверждение.

— Скорее всего, внутрь бомбы закачали яд, — ответил я, судорожно думая, что теперь с этим делать. Оставить тут, попробовать уничтожить, захватить с собой, чтобы показать адмиралам и Меншикову?

— Вонючая бомба! — неожиданно опознал страшное оружие Степан.

— Что ты знаешь? — спросил я.

— В мае… Да, в мае, — принялся рассказывать казак. — Французские и английские корабли подходили к Одессе и закидывали в том числе и такие бомбы. Мы потом одну начали вскрывать у себя, так оттуда пошла такая вонь, что паре человек стало дурно. Я слышал, что еще одну отправляли в Севастополь Меншикову, там тоже ее открывали и смотрели[33].

— Значит, об опасности таких бомб известно, — я выдохнул.

Стало чуть легче. Если бы внутри таких снарядов находилось что-то серьезное вроде хлора или иприта, то сейчас мы бы со Степаном уже не говорили. Значит… Я отрезал от стола длинную щепку и нажал на клапан, выпуская из бомбы запах, чем-то напоминающий тухлые яйца. Кажется, так ведут себя соединения на основе мышьяка. Порой моя память двадцать первого века, забитая до крышечки всевозможным информационным мусором, выдавала удивительные результаты. Где и когда я мог такое читать?

— Тут рядом ящики с бомбами и бочки с газом, — Игнатьев доложил о завершении осмотра.

— А ящика с такими хвостиками нет? — неожиданно в голову пришла интересная идея, и я указал на торчащий из бомбы клапан.

— Есть небольшой, их там штук сто…

— Надо будет взять с собой, выдели одного бойца, — решил я. — А бочки поставьте рядом и разведите под ними костер.

Опасные — не опасные, но мне не нравятся любые отравляющие вещества. А еще бочки с газом так или иначе должны неплохо рвануть, отвлекая внимание. В итоге мы потратили на это еще пару минут, рядом даже успело показаться около роты турок, которых пустили вперед на разведку. Подданные султана, впрочем, не особо спешили рисковать собой, и мы спокойно отступили в сторону побережья.

Несколько минут я еще опасался, что наш след возьмут и попробуют зажать нас в угол. Но сначала внимание отвлек взлет «Карпа», а потом раздался глухой взрыв бочек с вонючим газом, чем бы он ни был… И всем окончательно стало не до нас. Идти в темноте было непросто, каждый шаг мог закончиться сломанными ногами, но мы не спешили, страховали друг друга и в итоге все-таки выбрались к нашим позициям.

— Наконец-то! — капитан-лейтенант Ильинский, ждавший нас до последнего, сразу же крепко меня обнял. — Ну и заставили вы нас понервничать, Григорий Дмитриевич!

— А вы нас нет, — улыбнулся я. — Вот каждую секунду знали, что наш тыл надежно прикрыт! Кстати, поздравляю вас с координацией первой операции с привлечением сразу трех видов войск: пехотных, ракетных и воздушных!

— Спасибо, — Ильинский был доволен, что его работу оценили.

— Кстати, а как там мичман Алферов? — я уточнил про наш отряд ракетного прикрытия.

— Выпустили все свои двадцать ракет и вернулись. В полном составе!

— Значит, без потерь? — я позволил себе выдохнуть.

— Один погибший, — покачал головой сразу же нахмурившийся Ильинский.

Я сначала растерялся, потому что если потерь не было ни у меня, ни у Алферова, тогда кто оставался? Разве что…

— Мичман Кононенко?

— Да, — кивнул капитан. — Мы отметили место посадки факелами, он ювелирно опустил «Карпа», но… Похоже, во время полета его достали случайной пулей. Анну Алексеевну тоже зацепило. Мы сразу же отправили ее в госпиталь, а вот мичман… Только коснулся земли ногами, прошептал молитву и отошел. Мы ничего не смогли сделать!

Я молчал. А что тут скажешь… Затеяли такую операцию. Десятки человек рискнули жизнями, и все зря. Не смогли уберечь нашего пилота! А еще я почему-то не верил в случайность! Похищение, а потом такая внезапная гибель прямо в момент спасения. Разве так бывает?

Я не удержался и выругался, поминая черта, божественные задницы и подлую девку удачу, которая никогда и никому не хранит верность.

— Тише, Григорий Дмитриевич! Возьмите себя в руки, вы же офицер! — Ильинский сжал мое плечо, помогая прийти в себя.

Правильно, я — русский офицер, а потому обязательно разберусь, что же на самом деле случилось сегодня. Кто все это начал, кто закончил… И кто бы ни оказался замешан в смерти моего пилота, ему придется за это заплатить. Даю слово! 

Ночью меня мучили кошмары. Снились тысячи черных рук, мимо которых я прошел сам и провел отправившихся со мной на вылазку людей.

— И стоило так рисковать? — местная память тоже вздрогнула от такой картинки.

— Я не мог по-другому.

— Ты можешь рассказывать это кому угодно, только не мне. Я же знаю, каким ты был раньше. А теперь бывший беглец не только не боится нести смерть, но и сам идет ей навстречу.

— Ты знаешь Малевича? — неожиданно спросил я. — Хотя, конечно, нет, он еще не родился. Но через шестьдесят лет он нарисует картину «Черный квадрат».

— Просто квадрат? Просто черный?

— Именно. И смысл в том, что если бы это сделал я или ты, то это был бы просто черный кусок холста. В его исполнении эта же картина стала вершиной целого направления искусства.

— Потому что люди знали, что он может и по-другому, а в этом черном квадрате — не слабость его как художника, а какой-то смысл.

— Кто-то шутил, вспоминая похожую картину Альфонса Алле «Битва негров в пещере глубокой ночью», а кто-то смотрел на черную пустоту и видел полное отсутствие форм, которые в то время искали все остальные. Видел ноль, начало отсчета… Каждому свое, но главное, люди были готовы искать эти смыслы, а не смеяться над черным квадратом.

— Ты боишься, что если не будешь храбрым, то над тобой будут смеяться?

— Не боюсь, а знаю. Но не это важно! Важно, что тогда за мной не пойдут. Никто не будет слушать умника-труса, который не нюхал пороха и бросает своих людей. А вот если каждый будет знать, что я могу быть храбрым и в то же время сражаться по-новому, тогда за мной встанут десятки, сотни и тысячи. Встанут и пойдут по новому направлению, где есть не только честь, но и умение ценить жизни.

— Ты перегибаешь. Жизни ценят и сейчас. Тот же Меншиков, который не спешит давать большое сражение и экономит силы.

— Экономит… Хорошее слово, которое правильно описывает то, что происходит. И годится именно для сил, а не для людей. Неудивительно, что развитие этого подхода приведет к мировым войнам, когда на полях сражений будут оставаться миллионы. Представляешь, идет колонна солдат, а ее расстреливает артиллерия, пулеметы, под ногами взрываются мины… Минута, и никого не остается в живых, и только черные руки получают новую порцию пищи.

— Не надо про них.

— Надо. Ты же спрашивал, почему я не боюсь. Мне кажется, это из-за них. Слишком уж я их ненавижу, а еще… Мне кажется, что тогда они успели вырвать из меня что-то, отвечающее за страх.

— Так не бывает.

— А перенос людей из одного времени в другое бывает?

— И все же… — моя местная память на мгновение задумалась, а потом неожиданно выдала. — Что бы ни случилось дальше, постарайся оставаться человеком. Ты вроде бы и хочешь этого, но без страха, как мне кажется, очень легко будет переступить грань…

Я резко раскрыл глаза. Весь этот разговор тоже оказался кошмаром.

Я несколько минут лежал на мокрой от пота кровати, а потом поднялся. Близилось утро, можно было сделать зарядку и вернуться к делам. После попытки спасти мичмана Кононенко прошло уже несколько дней, и меньше этих дел не стало. Еще бы поручик Зубатов оставил меня в покое, но расследование пока стояло на месте, и мне приходилось терпеть его компанию.

В этот момент по подоконнику застучали капли дождя. В Крыму вступала в свои права настоящая осень.

Севастополь, 19 сентября 1854 года.

После двух дней непрерывного ливня генерал-адъютант Меншиков решил, что можно оставить армию на Горчакова, а самому съездить в Севастополь. Не для того, чтобы отдохнуть — подобные мысли даже не приходили в голову уже старому офицеру — нет, ему нужно было убедиться, что непогода не помешает защитникам. Оценить работу, которую они провели без его непосредственного участия.

— Пока остановимся в самом Севастополе, думаю, мне подойдет офицерская каюта на «Громоносце». А вот подкрепления для города, скорее всего, разместим поближе к Бельбеку, — Меншиков кивнул адъютанту Арсеньеву, чтобы тот все записал. — Там и воды побольше, и подводы с едой придется меньше гонять.

Генералу показалось, будто в небе что-то блеснуло. Молнии? Если начнется гроза, то буря может раскидать корабли, перегораживающие вход в бухту города. Если так, то придется снова спорить с Корниловым: тот ведь опять до последнего будет упираться, отказываясь топить даже самые старые лоханки.

Впереди раздался топот копыт. Солдаты вокруг генерала напряглись, но это оказались свои — казачий разъезд. Меншиков довольно улыбнулся — значит, с патрулями вокруг города точно все хорошо. Неожиданно среди зеленых мундиров мелькнул темно-синий, почти черный, и кепка вместо шлема. А вот это оказалось уже неожиданно. Каков шанс был встретить сейчас именно адмирала Корнилова?

— Владимир Алексеевич, какими судьбами? — Меншиков постарался откинуть в сторону неприятные мысли. — Не думал, что глава обороны города будет разъезжать с обычными патрулями.

— А я, Александр Сергеевич, решил показать вам кое-что новенькое в наших порядках. Вы ведь получаете доклады поручика Зубатова о Щербачеве. Нелестные доклады, чего уж там таить. Вот мне и подумалось, что будет справедливо показать вам и другую сторону нашего юного таланта.

Не успел Меншиков высказать удивление, что адмирал тратит время на такие глупости, как Корнилов махнул рукой своему помощнику, и тот несколько раз полыхнул спрятанным до этого под полой фонарем. В небе снова что-то вспыхнуло. Не молния, успел подумал генерал-адъютант, а потом к ним начала приближаться серая тень метра три в длину и четыре в ширину. Неожиданно под ней вспыхнуло пламя, и, ускорившись, из дождевых туч вырвался странный крылатый шар.

— Это «Карп», — не дожидаясь вопросов Меншикова, Корнилов сам принялся объяснять. — Кажется, уже пятая улучшенная версия. И сейчас по одной такой рыбке кружится над каждым нашим бастионом.

— Далеко видят? — до этого Меншиков не особо верил в придумки Щербачева, тем более что и сам царь просил придержать того на месте. Но сейчас, когда он своими глазами разглядел этот скользящий в потоках ливня силуэт, все разом стало по-другому.

— Все позиции противника зарисованы на пару километров вдаль. Километров на десять — уже общими мазками, но мы теперь точно знаем их силы, знаем, когда и где они планируют обстрелы. Каждый час, если есть изменения, адъютанты с каждого бастиона привозят их в штаб. Кстати, и вас точно так же заметили, доложили. А я решил вас встретить.

Меншиков вежливо улыбнулся, но на душе у него скребли кошки. Сначала штуцеры, стреляющие на пятьсот саженей, потом нарезные пушки, бьющие и того дальше, пароходы, ходящие без ветра, теперь вот летающие машины. Что дальше? Какие ужасы принесут войны, в которых будет использоваться такое оружие? Вот генералы его торопят, требуют боя, желают сбросить врага в море, а он никак не может избавиться от этих мыслей.

Сколько людей погибло во время войн с Наполеоном? А сколько погибло бы сейчас, начнись на полную новая великая война?

— И такой вот шар враги украли у Щербачева? — Меншиков постарался успокоиться и вернулся к разговору. — Значит, теперь и наши позиции точно так же зарисованы и, когда придет время, будут снесены до основания?

— Пока с той стороны не было еще ни одного полета, — возразил Корнилов. — И Григорий Дмитриевич докладывал, что они готовятся к подобному развитию событий. Он обещает, что нам будет чем лишить противника глаз в небе, и я ему верю.

— Что эскадра Новосильского? — Меншиков решил сменить тему. — Есть какие-нибудь новости от тех, кто мог бы так пригодиться нам при обороне города, и кого вы так опрометчиво отправили на верную смерть? Без моего разрешения!

— Пока за Черноморский флот еще отвечаю я, и мне окончательно принимать такие решения! — запальчиво возразил Корнилов, но быстро успокоился. — И, если честно, раньше я и сам сомневался. Просто и мне, и всем другим адмиралам не хотелось отпускать море. Но сейчас, когда я вижу, как летают «Карпы» над сушей, я знаю, что и в море они так же помогают нашим. И вы не сомневайтесь, все у них получится!

— Я все же предпочту не спешить, — ответил Меншиков, но в то же время не удержался и покосился на небо, где над ними скользил шар с крыльями. Чудное дело! — И штабс-капитана Щербачева жалеть тоже не буду. За дела похвалю и награжу, но и за ошибки придется ответить!

— Но вы же тогда учтете все его дела? — Корнилов ни капли не удивился, зная упрямый характер генерал-адъютанта.

— Что-то задумали?

— А давайте заедем в город чуть южнее пятого бастиона. Посмотрите укрепления — и обычные, и те, что строятся под руководством штабс-капитана Щербачева, — Корнилов усмехнулся. — Скажу сразу, Эдуард Иванович в восхищении и старается перенести его идеи на другие участки фронта. Еще бы нам рук побольше да понимания среди старых офицеров, но ничего, это еще придет.

Меншиков неожиданно понял: ему на самом деле интересно увидеть, что же такого странного и интересного придумал этот Щербачев. С другой стороны, был бы штабс-капитан совсем обычным, разве стал бы о нем писать сам царь? Даже если в том письме и не просил о поддержке, а скорее наоборот. Неожиданно Меншиков вспомнил, что обычно в похожих выражениях самодержец просил и за великих князей. Чтобы присматривали, но не помогали, и те могли проявить себя именно собственной инициативой. Совпадение?..

Меншиков согласился с предложением Корнилова, и они немного изменили маршрут. Под ногами хлюпала грязь, но дорога пока справлялась. Не уходила вниз, не осыпалась — хорошо строили русские солдаты. Генерал-адъютант вспомнил, что частично и при его участии это происходило. Развивался полуостров, рос Севастополь, строились дороги… Та же Воронцовская, которую фактически пробивали через Байдарский перевал. И теперь часть ее под врагом и используется им, чтобы подвозить снаряды для пушек, которые обстреливают город. Пытаются обстреливать.

Все эти дни генерал-адъютант не сидел без дела. Его разъезды словно щупальца раскинулись по острову, блокируя фуражирские отряды захватчиков, отсекая боевые роты от удачных высот и дорог. И пока получалось. Англичане с французами укрепились только в двух местах. В Евпатории, где высадились в первый раз, и тут, в Балаклаве, от которой и растянулись их линии снабжения до осадных параллелей, подбирающихся все ближе к укреплениям Южной стороны. Ничего, скоро должны подойти подкрепления из Керчи вместе с генералом Жабокрицким, два полка от Дуная ведет Липранди. После этого сил должно хватить, чтобы нанести первый серьезный удар… Главное, чтобы город продержался, выстоял.

Меншиков так задумался, что чуть не пропустил, когда их кавалькада начала замедляться.

— А вот мы и на месте, — Корнилов обвел рукой странные укрепления чуть в стороне от настоящих бастионов и редутов.

Здесь не было мощных стен, а каждое орудие, каждая позиция, словно наоборот стремилось закопаться под землю. И все было испещрено ходами, которые, несмотря на дожди, оставались сухими. Почти… Но и так это было гораздо лучше, чем то, что привык видеть генерал.

— Как это? — сразу заинтересовался Меншиков.

— Щербачев, когда выкопал основные линии, привлек инженеров Тотлебена. Они брали пробы земли, смотрели, какая пропускает воду, какая нет. Потом докапывали уклоны в нужную сторону, а то и продлевали линии окопов, чтобы дождю было куда стекать. Ну и еще там по дну проложены настилы, которые идут в паре дюймов от поверхности, сделать несложно, зато ноги не будут по грязи разъезжаться.

После этого Корнилов показал и небольшие навесы на первой линии, и настоящие подземные убежища на второй. Каждое уходило метра на три от поверхности земли, так что сразу становилось понятно, что никаким ядром до него не добраться. Разве что свод обрушится… Но Меншиков заглянул в одну из таких берлог и убедился, что об этом тоже подумали: стены и потолок были укреплены. А в углу даже стояла маленькая печка[34].

— Сколько же дерева на все это ушло? — спросил он у Корнилова.

— Много, — тот грустно пожал плечами. — Но так уж вышло, что у нас его сейчас в достатке.

Меншиков сразу понял, что адмирал намекает на свой флот. Часть кораблей ведь частично разобрали, еще сколько-то запасов было отдельно сложено на случай ремонта. И вот сейчас Щербачев и такие, как он, выгребали их без какого-либо стеснения. С другой стороны… Меншиков видел солдат на этих позициях. Сухие или мокрые, они все были сыты, полны сил и, главное, уверены в себе. Атмосфера сильно отличалась от той, что была в его собственном лагере под Бахчисараем. Там люди все еще переживали поражение на Альме, тут же стояли те, кто уже побеждал врага и знал, что сможет сделать это снова.

После землянок они прогулялись до позиций артиллерии, которая оказалась спрятана с обратной стороны холма и, более того, прикрыта странной лохматой тканью. Генерал, конечно, читал донесения о том, как в городе научились стрелять, не видя противника. Но издалека было так сложно поверить в подобные истории, а здесь, опять же своими глазами, это смотрелось совсем по-другому.

— И попадают? — спросил Меншиков.

— Ближе, чем на версту, нет ни одного солдата противника, — тут же ответил Корнилов. — Они иногда ночью пробуют подобраться, но наутро мы их сразу замечаем, и артиллерия сносит любые укрепления.

— Я слышал, что для этого чаще используют плотный штуцерный огонь…

— Так пытались делать на других участках, — кивнул Корнилов. — Но метод Щербачева проще. Не надо рисковать нижними чинами, да и достать можно даже тех, кто начал укрепляться. Пушки и наводчики на летающих шарах были просто созданы, чтобы работать вместе.

— А что в тех траншеях? — Меншикову показалось, что он увидел спрятанную железную дорогу, но это же было просто невозможно.

— Рельсы, — спокойно ответил Корнилов. — Правда, из дерева, но крепости флотского леса хватает, чтобы подвозить припасы, а не таскать их на спине. Штабс-капитан построил у себя три линии для этого. Построил и сразу же начал одну из них расширять, чтобы телеги там смогли тянуть уже не люди, а лошади.

Меншиков почувствовал, что Корнилов и сам порой не может понять размах этого человека. Как можно сделать и сразу же начинать улучшать? Но этот штабс-капитан жил именно по таким правилам.

— Его пушки так быстро стреляют, что ему на десять орудий нужно лошадями подвозить ядра и порох? — спросил Меншиков.

— Вот для скорости стрельбы он пока ничего не придумал, — как будто даже облегченно усмехнулся Корнилов. — А насчет лошадей… Он готовится к тому, что уже скоро враг двинется вперед, не считаясь с потерями. И тогда, если вражеские снаряды станут падать целый день, будет проще пару раз перевезти достаточно ядер на телеге, чем целый день рисковать солдатами. Кстати, видите ткань над пушками? Это тоже на случай обстрела.

— Ткань защитит от ядер? — Меншиков не смог удержаться от иронии.

— Ткань защитит от взоров вражеских шаров. Помните, я говорил, что он готовится с ними сражаться? В итоге противник не заметит нашу артиллерию, двинет вперед солдат и снова понесет потери. А еще… Щербачев об этом не говорит, но я слышал, как они с Тотлебеном обсуждали возможность начать двигать пушки. То есть изначально они стоят где-то за линией фронта или в укрытии, а на ударную позицию выдвигаются только на время. Бьют по разведанным целям, а потом снова прячутся. И так не только легкая артиллерия, но и 36-ти, и даже 48-фунтовые орудия.

— Звучит невероятно, но… Если эти двое все же смогут довести подобную задумку до ума, я готов на нее посмотреть, — Меншиков понял, что издалека совсем неверно оценивал ситуацию. Не то чтобы он стал разом поддерживать идеи штабс-капитана, но и отстранять того от службы, как предлагал поручик Зубатов, он больше не собирался.

— Значит, вы больше на него не гневаетесь? — Корнилов тоже все понял.

— Погневаешься на него, как же, — Меншиков напомнил об еще одном толстом обстоятельстве. — Он, если вы не забыли, спаситель дочери самого Орлова. И глава третьего отделения уже писал мне, спрашивал, как там у него дела. Думал, придется с ним ссориться, но спасибо вам, Владимир Алексеевич, уберегли от ошибки. Кстати, а что вы думаете о том, как бы наградить штабс-капитана?

— Я бы его повысил и поставил на целый бастион! — тут же выпалил адмирал, кажется, сам не ожидавший от себя такого. — Да даже на всю морскую сторону. И Нахимов с Истоминым меня поддержат. Штабс-капитан бы на этом месте только пользу принес.

— И тем не менее, мы спешить не будем, — возразил Меншиков, вспомнив указание царя. — Может быть, что-то еще?

— Боевой орден он точно заслужил, и… Александр Сергеевич, может, вам у него самого и спросить? — Корнилов указал на две идущие к ним сквозь дождь фигуры.

Молодой офицер в форме инженерного корпуса и казак в такой привычной для горных полков бурке.

Прошла еще неделя. Многое сделано, еще больше пока только в планах. И их столько, что времени уже не хватает на все и надо выбирать, чем именно дальше заниматься.

— Так что, Степан? — я продолжил разговор со своим неофициальным старшим пилотом. — Какие у тебя идеи, как еще можно использовать наши шары, помимо передачи сообщений?

— Вы же знаете, мне нравится задумка с большим шаром, чтобы перевезти десант и высадить его в тылу врага. Когда вы уже с Волоховым начнете свое производство?

— Место уже нашли, даже станки и материалы заказали, но… Сейчас все реки и дилижансы забиты военными грузами, и засунуть туда что-то сверх этого очень сложно.

— Но ведь вы тоже ради армии стараетесь?!

— Так бывает, но тут уж ничего не изменишь. Появятся большие шары, доработаем их, и будет тебе десант. А пока… Что еще?

— Может, все же получится что-то придумать с полетом над позициями противника? Я ведь видел, как вы со штурмовиками те огненные гранаты кидали, и так же мог бы сверху! Ничуть не хуже!

— Ты бы лучше смог, — кивнул я. — И не только гранаты, а еще и целые ядра или еще чего получше.

— Так, может? «Ласточка» же почти готова… — Степан засиял.

— Почти не считается, а «Карп» для таких задач летает слишком низко и медленно. Приблизишься к врагу, и тебя собьют без всякой пользы.

Я разрушал мечты казака и в то же время прокручивал в голове варианты, как можно было бы воплотить их в реальность. Вернее, когда… Ответ на вопрос «как» я знал, так что оставалось только довести до ума технологии середины 19 века. А для этого нужны были время и деньги.

Неожиданно нас позвали. Корнилов и Меншиков, который вернулся в город. Мозг сразу же сделал мысленную отметку, что еще одно ключевое событие произошло. Бомбардировка и большая война стали еще ближе… Генерал-адъютант тем временем поделился, что очень доволен моими идеями, а потом весьма либерально поинтересовался, что бы я хотел в награду.

— Мне ничего… — начал было я, но потом меня осенило. — Ваше высокопревосходительство, а купите у нас с Волоховым немного акций нашего товарищества по производству летательных аппаратов. Если вы вложитесь, хоть немного, мы же за неделю привезем сюда все грузы и запустим завод! С вашей волосатой лапой, в смысле с вашим благословением… да кто нас только попробует задержать!

Генерал замер от удивления, адмирал и все их сопровождающие тоже. Кажется, я оказался первым в этой истории, кто догадался попросить что-то подобное.

Наслаждаюсь молчанием и почему-то думаю, что если дело выгорит, то надо будет искать специалиста по паровым двигателям.

— Ваши акции размещены на Лондонской или Франкфуртской фондовой бирже? — вопрос Меншикова оказался совсем не таким, как я ожидал.

Впрочем…

— Это предварительные продажи для узкого круга лиц, — опыт из будущего подсказал ответ. — Можно приобрести через моего партнера, он же и оформит все необходимые бумаги.

— Значит, волю царя вы не нарушаете. Вы же знаете, что он не терпит эти игрушки иностранных держав?

Ого, оказывается, я биржами чуть не попал впросак.

— Поэтому у нас честное товарищество без всякого раздувания капитала, — я постарался сдержать волнение.

А вот Меншиков, словно почувствовав слабость, наоборот, начал давить.

— То есть, получив от меня отказ, вы решили делать летательные аппараты для армии самостоятельно? И продавать их мне и царю? — следующий вопрос и нахмуренные брови.

И ведь совершенно непонятно, игра это или нет. Скажешь что-то не то, и плевать на прибыли и пользу, с тобой никто не будет иметь дело. У местных с этим легко.

— Да, будем продавать!

— И ни капли смущения, — покачал головой уже старый генерал.

— Замечу, будем делать и продавать! Делать! — уточнил я. — Найдем деньги, помещение, людей. Соберем то, на что государству и так пришлось бы потратиться. Потом будем дорабатывать машины, искать новые деньги на новые производства, вкладывать миллионы, чтобы каждый день двигаться дальше.

— И за сколько будешь продавать свои шары царю?

— Себестоимость плюс десять процентов.

— Немного, — удивленно хмыкнул Меншиков. — А не обманешь? И на что жить тогда будешь? Откуда возьмешь деньги на все, о чем говорил выше?

— На самом деле я получу еще меньше, — я ответил сначала на самый первый вопрос. — Десять процентов акций я бы хотел подарить императору, и тогда продавать все армии мы будем фактически в ноль. Но заработок, тем не менее, будет, мы это учли, ваше высокопревосходительство. Потому что продавать зарубежным державам наши шары мы будем уже гораздо-гораздо дороже! Думаю, «Карп» должен стоить не меньше тысячи рублей за готового и две тысячи за лицензию, если будут производить сами.

— Подожди, — Корнилов настолько удивился моим словам, что вмешался в разговор. — Так ты собираешься продавать свои шары врагам? Зачем?

— И почему лицензия стоит дороже готового шара? — добавил Меншиков. Впрочем, во взгляде генерал-адъютанта, не один год поработавшего морским министром империи, появилась еле заметная улыбка.

— Я буду отвечать по порядку, хорошо? — я обвел взглядом собравшихся, дождался кивков и продолжил. — Почему буду продавать шары врагам? Первое: потому что иначе они будут делать их сами, и один бог знает, до чего додумаются. Пока мы впереди, но кто знает, не случится ли через десять лет ситуация, как сейчас, когда нас смогут обогнать. Второе: когда мы продаем шары любому врагу, мы благодаря этому знаем его силы. Сколько пилотов он сможет поднять, как далеко они полетят, какие маневры им будут доступны — мне кажется, это может оказаться хорошим подспорьем для наших будущих воздушных адмиралов. Что скажете, Владимир Алексеевич, вам бы такая информация о флоте противника помогла бы?

— Конечно, и я начинаю думать, что англичане стараются провернуть что-то подобное с кораблями. Все самое современное можно купить только у них, и при этом такой корабль всегда будет отставать от лидеров Гранд Флита.

— Тогда третья причина, — я поднял руку, показывая загнутые пальцы. — Это принципы рыцарства, которые воплощает в себе наш император. Я говорил об этом тому корреспонденту Расселу и готов повторить сейчас. Западные страны, отдавшие власть над собой капиталу, оказались у него в заложниках. Чтобы жить, ему нужны прибыли и новые рынки, и чтобы их получить, он будет идти на любые жертвы. В том числе и на войне, превращая ее из сражения армий в сражения народов, увеличивая количество жертв до миллионов, стирая в пыль города. Ведь важна не столько победа, сколько чтобы враг стал слаб, чтобы ты мог его контролировать, чтобы твои товары наполнили его рынки, превращая в колонию нового времени.

— Вы совсем уж мрачную картину рисуете, — покачал головой Меншиков. — Я знаю множество английских джентльменов, и большинство из них прекрасные люди. Например, лорд Раглан уже не раз предлагал встретиться и договориться о том, чтобы каждая из сторон могла забирать раненых после сражений.

— Я не могу доказать свои слова, — я покачал головой, а потом из памяти внезапно всплыли стихи.

— Как вы сказали? — переспросил Корнилов. — К востоку от Суэца зло и добро — это одно и то же? Десять заповедей — ничто, и если тебе хочется, то просто пей до дна? Странные строчки! Кто мог написать такое?

— Один английский разведчик[36] в Индии. Однажды довелось встретить его в общей компании, и он, выпив, рассказал несколько своих стихов, — я начал импровизировать.

А вообще, просто стоило бы вспомнить, что Киплинг только родится лет через десять.

— Странно, но красиво. Я бы прочитал его сборник, если он его когда-нибудь выпустит.

— Я помню еще одни его стихи, — вырвалось у меня.

— Бремя белого человека, — опять начал переводить Корнилов. — Забудь про детские годы, забудь про быструю славу… В безжалостные годы пора стать мужчиной, предстать на суд других мужчин.

— Для нас не так важно быть белыми, как для британцев, — улыбнулся я. — Но вот быть мужчиной — это уже общее. Забыть про легкий путь, быть готовым к испытаниям, и только честь других таких же воинов будет для нас судьей.

— И царь, — напомнил Меншиков.

— И царь, как первый среди равных, — дополнил я и замер, неожиданно осознав, что, наверно, перегнул палку.

Но оба — и адмирал, и генерал, — промолчали. Прошло только четверть века с тех пор, как такие же дворяне пытались поставить под сомнение власть императора на Дворцовой площади, пять лет, как Австро-Венгрия и ее монарх смогли сохранить свое будущее только на острие русских штыков. И вот эти двое были верны Николаю, но в то же время у них не было иллюзий, что может быть и по-другому.

— Так к чему ты нам рассказывал про бремя воинов? — подвел черту Меншиков.

— Я хотел показать, что мы можем изменить правила будущих войн. Взять ту же вражескую артиллерию, которая уже могла бы расстреливать город, выпуская тонны снарядов по обычным домам. Но мы использовали шары и заставили их держаться подальше, и теперь они могут добить разве что до наших укреплений. Если же шары будут у всех, если разведка будет лежать в основе каждой атаки, то пустых разрушений станет меньше. Те самые обычные джентльмены не будут обстреливать города просто так, война получит шанс снова вернуться в плоскость сражений армий и воинов. А если кто-то решит преступить эти правила, то опять же все будут знать, что это было сделано специально. И суд мужчин, суд других воинов вынесет свой приговор.

— Ты молод, — Меншиков посмотрел на меня со странной грустью. — Ты идеализируешь войну, веришь, что ее можно загнать в рамки, но… Я не буду тебе мешать. Более того, я поговорю с Волоховым и куплю ваших акций. Куплю, помогу получить все, что вам нужно. Ну, и царю напишу письмо о его доле.

Старый генерал смерил меня долгим взглядом, напоминая о том, что он не только воин, но и придворный, который не упустит шанса хорошо показать себе перед императором. А новое оружие и бесплатная доля в будущем большом товариществе — это хорошие новости, которые помогут Меншикову укрепить его позиции.

— Думаю, мои офицеры города тоже захотят вложиться, — неожиданно добавил Корнилов. — Это возможно?

— Конечно, я передам Даниилу Кирилловичу, чтобы тот все подготовил, — закивал я.

На этом разговор плавно подошел к концу. Меншиков со своей свитой и Корнилов со своей двинулись в сторону города.

— Ну, ты даешь, Григорий Дмитриевич, — Степан треснул меня по плечу. — Кстати, я буду рекомендовать отцу тоже купить ваших акций. Так что скажи Волохову, чтобы и для казаков Кавказа акции тоже отложил.

— Конечно, — я закивал.

Все скажу своему партнеру. Главное, встретить его раньше остальных и предупредить, о чем именно он уже должен знать. Не думаю, что он откажется от вложений и покровителей, но лучше все же поспешить…

Я закрутил головой в поисках хоть какого-то экипажа, и повезло. На холме как раз показалась коляска с красным крестом на белом фоне. Кстати, это была моя идея обозначить наших медиков, которую сразу поддержал доктор Гейнрих. Как оказалось, в это время еще не было никакого общепризнанного международного символа, но, возможно, мое начинание немного ускорит его появление[37].

— Григорий Дмитриевич, вы выглядите взволнованным, — из коляски вышла Анна Алексеевна.

После своего спасения девушка решила, что должна нашему отряду, и легко согласилась на мою просьбу помочь всем рядовым освоить курсы первой помощи. И вот уже неделю каждый день до или после смены ездит к нам, чтобы заниматься с солдатами и моряками. Те просто млеют от женского общества, но стараются. Кажется, среди моих рядовых скоро не останется никого, кто не смог бы остановить кровь или наложить повязку. Заодно и мои требования по кипячению воды и санитарии стали восприниматься с большим пониманием. В общем, на мой взгляд, у нас вышла удачная сделка.

А сейчас еще будет и возможность воспользоваться чужой повозкой.

— Надо срочно предупредить Волохова, кажется, наши акции начали пользоваться спросом, — выпалил я. — Можно?

Я кивнул на экипаж девушки, и та только улыбнулась в ответ. Вот и хорошо, я заскочил внутрь и хотел уже было трогаться, когда Анна Алексеевна заглянула ко мне.

— Один вопрос, пока вы не уехали, — она замерла на ступеньке, выдерживая положенное по этикету расстояние.

— Конечно.

— В больнице знают о том, что я занимаюсь с вашими рядовыми. Сначала все считали, что от этого не будет никакой пользы, но вчера доктор Гейнрих сказал, что в отличие от всех остальных отрядов от вас приходит меньше всего небоевых больных. Собственно, их вообще не было. И мы с разрешения адмирала Корнилова теперь будем обучать и другие отряды.

— Если вы боитесь, что я заревную, то не стоит. Буду только рад, что наш пример помогает другим.

— Я не про это. Знаю, что вы в некоторых вопросах на удивление не ревнивы к славе. Просто теперь и мне придется бывать в других частях, а значит, к вам будут приезжать другие врачи и сестры. Вы не против?

— Нет, — мне на мгновение стало грустно, что мы станем реже видеться, но я же появился в этом времени не чтобы обзавестись семьей и жить мирной домашней жизнью? На мгновение под ложечкой засосало…

— Вот и хорошо, я тогда передам Юлии Вильгельмовне, что вы будете ее завтра ждать, — Анна Алексеевна спрыгнула со ступеньки и хлопнула по стенке, чтобы кучер трогался.

Коляску тряхнуло, и только тогда я осознал, что мне только что подсунули Ядовитую Стерву. Что ж, не может же все в этом мире идти идеально.

Разговор с Волоховым прошел успешно. Тот, конечно, удивился, узнав, кого я умудрился вовлечь в наше товарищество, но пообещал подготовить все бумаги. Насчет доли царя он тоже не возражал: более того, настоял, что выделять мы ее будем из общих процентов. Кажется, как и Меншиков, он уже думал, где сможет использовать эту информацию. Ну и пусть, мне главное, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Освободившись, я решил, что пора и мне подумать о будущем. Только не о заслугах перед троном или о семье — нет, о будущем нашего производства. В отличие от остальных я же прямо сейчас могу сказать, какие проблемы поджидают нас в ближайшие месяцы и годы, так почему бы не постараться вовлечь в дело тех, кто поможет мне их решить.

— Домой, — кивнул я дождавшемуся меня кучеру, и уже через десять минут смог засесть у себя в квартире за стопкой бумаги.

Пришлось какое-то время восстанавливать навыки прошлого хозяина этого тела, но уже скоро я начал уверенно, строчка за строчкой, выводить сразу несколько писем. Первое я подготовил для Говарда Рассела. Слова Меншикова о переговорах с лордом Рагланом напомнили мне, что переписка между воюющими сторонами в этом времени вполне возможна, так что чего терять время.

Второе письмо было адресовано Павлу Петровичу Мельникову, будущему министру путей сообщения, а пока просто человеку, который вместе с Николаем Осиповичем Крафтом спроектировал первую русскую железную дорогу. А ведь что такое железка в пятидесятые годы 19 века? Это место, где пересекаются все самые современные технологии, и, если нам удастся договориться, у меня может появиться к ним доступ.

Третье письмо хотел писать Менделееву, который жил примерно в эти годы. Но, как оказалось, примерно — это слишком расплывчатое понятие. Покопался в журналах по естественным наукам из своих запасов, не нашел ни одного его упоминания. Наверно, все же слишком рано[38]. Зато встретил другую знакомую фамилию — Воскресенский Александр Абрамович, он же «дедушка русской химии». Ему сейчас всего сорок пять, мужчина в самом расцвете сил, и кому, как не ему, можно было предложить поучаствовать в поиске новых решений для ракетного топлива.

Пока копался в журналах, наткнулся на еще одно совершенно неожиданное в этом времени слово. Как оказалось, всего год назад некто Николай Николаевич Зинин вместе с инженером-артиллеристом Петрушевским выпустил статью по исследованию взрывчатых возможностей нитроглицерина. А это же, считай, первый шаг к динамиту. Написал еще два письма, сразу обоим.

И почему в школе мне не рассказывали, сколько у нас в стране было умных людей? Или рассказывали, но я думал совсем о другом и не обращал внимания?.. До вечера я читал статьи в журналах, искал хоть немного знакомые фамилии и добавлял их в рассылку. Так получилось вспомнить Лобачевского, чья «неэвклидова геометрия» мне, возможно, и не к чему, но сильный математик никогда не помешает. Потом наткнулся на Черепановых и их паровоз. К сожалению, сами отец и сын были уже мертвы, но их чертежи оставались у Демидовых, и я попробовал обратиться к ним.

Долго думал над письмом Борису Семеновичу Якоби. Его опыты с электродвигателями и взрывателями мне бы пригодились, но после успеха мин Якоби на Балтике, боюсь, в Севастополь «спасителя Санкт-Петербурга» никто не опустит. Да и сам он вряд ли захочет тратить на меня время. Пока не захочет…

Последнее письмо на сегодня я написал своему вроде бы как непосредственному начальнику, Константину Ивановичу Константинову, начальнику Санкт-Петербургского ракетного завода и по совместительству незаконному сыну одного из великих князей. Наверно, с ним стоило связаться и раньше. Хотя бы обозначить достигнутые успехи, которые помогли бы развитию ракет в России. Но лучше поздно, чем никогда.

Я детально расписал тактику использования ракетного оружия в ближнем бою, собрал все наработки по его улучшению, написанные после тренировок уставы и таблицы корректировки выстрелов. Отдельно прошелся по использованию реактивных носителей в качестве ускорителей для шара. В конце письма, как и во всех остальных до этого, добавил предложение совместно поработать над темой и предложение доли в набирающей обороты компании Летательных Инновационных Систем.

Поставил подписи, запаковал и сделал пару пометок на конвертах для привлечения внимания. Вот и все!

Вечером мои письма вместе с адъютантом Нахимова отправятся в Бахчисарай. Завтра они будут уже в Симферополе, через три дня в Одессе, потом неделя или две, и их смогут получить в столице… Неожиданно в дверь постучали. Я подождал пару секунд, понадеявшись на Ефима, но мой денщик снова где-то пропадал.

— Сейчас открою, — я закинул все чистовики и черновики в стол и поднялся.

Стук повторился, резко и нервно. Я пошел быстрее, распахнул дверь — с той стороны стоял бледный Лесовский.

— Ваше благородие… Григорий Дмитриевич! — его горло сводило от волнения. — Капитан Ильинский… Дмитрий Васильевич повел отряд штурмовиков, чтобы сбить врагов, они уже больно крепко закопались за ночь. А его окружили. Я отправлял людей и на пятый бастион, и к Павлу Степановичу, но никто не дает разрешения, чтобы ему помочь.

Дальше я слушал уже на ходу. Запрыгнули в повозку лейтенанта, и тот, прерываясь лишь на самые крупные ухабы, принялся рассказывать мне детали.

Возница гнал, не жалея ни лошадей, ни наши задницы, и мы приехали на место минут за десять. Раза в три быстрее, чем обычно. За это время я узнал детали происшествия. Все началось с того, что три французских орудия прикопали на краю Сарандинакиной балки. Достать их на склоне было неудобно, сами они тоже никуда не могли попасть, но сам факт, что враг сумел закрепиться так близко, раздражал.

В итоге Ильинский отправил Степана на разведку, тот проверил, что крупных отрядов противника рядом нет, и капитан дал добро на вылазку штурмового отряда. Более того, по моему примеру решил сам же его и повести. И вот они смели полуроту прикрытия, состоящую полностью из турок, что уже должно было насторожить… Но было поздно. После того, как штурмовики заклепали вражеские пушки и попытались вернуться, оказалось, что дорога назад простреливается сразу десятком орудий.

Ловушка захлопнулась. Не знаю, как французы решились рискнуть лошадьми, которых у них почти не было, но стоило нашим выдвинуться, как они сразу подтянули из тыла целую легкую батарею и взяли отряд Ильинского в огневой мешок. Пока те еще могли укрываться на краю балки и даже копали окопы, но было ясно: уйти не получится. Враг все продумал, а значит, уже скоро подойдет и пехота, чтобы довести дело до конца.

Мы доехали до места.

— Григорий! — Степан уже находился рядом, и на нем лица не было. — Это все я! Они держали лошадей и пушки так далеко от нас, и я просто не разглядел их. Надо было ниже летать! Ближе к фронту!

— Теперь будем знать, что враг так может, — я еще ничего не решил.

— Разреши мне участвовать в операции по спасению. Как бы опасно это ни было, я готов, — казак замер рядом со мной, ожидая ответа.

Тут же стояли и остальные наши. В нарушение устава подтянулись командиры владимирцев со второй линии, и даже те, кто отдыхал. Все суровые, хмурые и… готовые к бою. После случая с мичманом Кононенко никто из них не сомневался, что я что-нибудь придумаю. Или даже просто сунусь в лапы смерти и снова всех вытащу…

А ведь не только они могли так подумать. Я неожиданно осознал, а только ли на капитан-лейтенанта Ильинского была эта ловушка? Учитывая проработку деталей, знание того, как мы работаем, в ней прямо-таки напрашивалось третье дно. И тогда ударить в лоб — значит, загнать и себя в ловушку. А значит, надо думать! Думать, что еще мы не видим, как это найти и повернуть в свою пользу. Гадать — не вариант, остается…

Либо сдаваться, либо рисковать.

— Степан, готовь «Ласточку»! Бери второй прототип, который еще с малым шаром… — я принял первое решение и принялся рисовать схему полета. — Сначала полетишь в сторону моря с набором высоты на одном ускорителе. Задача — забраться как можно выше.

— Понял, — Степан ждал продолжения.

— На вершине траектории спускаешь шар, полностью! — после этого приказа все, кто его слышал, вздрогнули. Степан тоже побледнел, с ним мы подобную возможность обсуждали только в теории, но кивнул.

— До того, как спустишь, твой нос должен смотреть в сторону Сарандинакиной балки. Начнешь снижение… Еще две ракеты запустишь, когда «Карп» поймает ветер и начнет набирать скорость. Сделаешь позже — тебя закрутит, и придется прыгать. Сделаешь раньше — скорость может оказаться слишком низкой.

— Для чего низкой?

— Чтобы ты пролетел над позициями врага и тебя не подстрелили. Только без шара у тебя будет шанс, но даже так запрещаю лететь по прямой. Крути по чуть-чуть элероны, старайся быть неожиданным, а заодно тебе придется прямо в тот же момент почувствовать рули. Понять, как они реагируют на твои команды… И сделать за балкой полный разворот. Последний ускоритель потратишь на спуск к нашим. Без шара все будет быстрее, чем обычно, но суть та же. Идешь против ветра, делаешь горку и в момент остановки соскальзываешь вниз.

— Понял, — повторил Степан, при этом его губы продолжали шевелиться, словно он еще раз прокручивал в голове задание, чтобы ничего не пропустить.

— А последний ускоритель обязательно использовать? — тихо спросил Лесовский. — По идее без шара «Ласточка» и так будет очень быстро лететь. А от балки до наших всего ничего.

— Обязательно, — ответил я. — Там, над чужими позициями Степан все время будет в зоне поражения вражеских винтовок, и каждый недобранный метр в секунду может стоить жизни… А теперь, собственно, подпоручик Эристов, слушайте задание. Во время пролета над лагерем врага вы должны заметить остальные скрытые им резервы и после посадки доложить мне. Все ясно?

— Думаете, там еще что-то есть? — удивился капитан-лейтенант Григорьев.

— Знаю, — кивнул я.

Больше вопросов не было. Степан вместе с техником распаковал «Ласточку», заполнил такой крошечный по сравнению с «Карпом» шар, а потом занял свое место на дугах. Взлет… Мы использовали лошадь для разгона, почти как тогда на показе для адмиралов. Потом «Ласточка» поймала ветер и начала задирать нос.

— Давай! — крикнул забывшийся техник.

Но правильно, это его задача следить за началом полета и подсказывать пилоту. Степан сбросил канат и запалил первый ускоритель. Пока все шло по плану. «Ласточка» начала еще быстрее набирать высоту, заодно отклоняясь в сторону серой зоны между нашими и чужими позициями.

— Выдвигайте на первую линию еще один штурмовой отряд и группу ракетчиков, — кивнул я остальным. — Артиллерии приготовиться прикрывать нас.

Группа офицеров вокруг меня начала рассасываться, а я следил за полетом «Ласточки». Вот ускоритель перестал работать, но шар еще какое-то время карабкался вверх. Еще немного — и все. «Ласточка» зависла и плавно пошла вниз. Как только крылья поймали воздух, Степан дернул клапан, выпуская газ. Полет начал ускоряться — «Ласточку» несколько раз опасно качнулся, но казак сумел удержать ее.

Удержал, обрезал стропы опавшего шара, чтобы не мешался, и поджег еще два ускорителя. На мой взгляд немного поздно, но вот про то, что придется тратить время на потерявший форму купол, никто заранее не подумал. Ничего, главное, полет получился на самом деле быстрым. Я даже забеспокоился, что Степана сдует, но он опять справился. Пронесся над серой зоной под аккомпанемент десятка опоздавших выстрелов, а потом начал разворот по широкой дуге. Балка, где точно не было позиций врага, оказалась для этого самым безопасным местом, но я все равно волновался.

Скорость полета замедлилась, казалось, что похудевшая «Ласточка» висит на месте, но вот поворот закончился, и Степан заскользил в сторону позиций Ильинского. Еще один ускоритель, разворот носом к небу. Вышло высоковато — сказывалось, насколько тяжело было провести подобный полет. «Ласточка» замерла, всего на мгновение, но казак успел поймать момент и соскользнул вниз с высоты метра в два.

Внутри все сжалось — как он там, особенно с его не до конца заросшим переломом? Но через мгновение Степан уже поднялся, помахал рукой и тут же укрылся в небольшом окопе. Да, отряд Ильинского тоже не сидел без дела и, понимая, чем все это может закончиться, успел немного укрепиться.

Еще несколько мгновений томительного ожидания, и вот на краю позиций мелькнула вспышка. Пошла передача того, что казак увидел во время полета, пошла!

— Кто на связи? — я обернулся к артиллеристам.

— Мичман Прокопьев! — звонко ответил моряк еще из первого отряда Ильинского, а потом, прикрыв глаза от солнца специальным козырьком, принялся вглядываться в позиции штурмовиков.

Ответная вспышка, чтобы показать, что сообщение принимается. И снова мичман сжался, обрабатывая чужие сигналы. Хотелось что-то сказать, но я молчал, не мешая. Мичман тем временем записал первое слово, второе… Я тихо подошел, вглядываясь в сообщение. Три роты, на Зеленой горе. Вот она хитрость! Мы искали скрытые резервы французов по эту сторону балки, а они сидели с другой стороны. Могли бы уже дожать Ильинского или сбить Степана, но не стали. Затаились, рассчитывая выманить кого-то покрупнее.

Жаль, что у меня не так много людей, чтобы самому взять все эти отряды в клещи. Но для спасательной операции хватит и того, что есть. Главное, чтобы враг не сообразил, что его план уже раскрыт… Но не должен! Не воспринимают еще всерьез наших летунов!

— Лейтенант, — я позвал Лесовского, — покажите пару перестроений на первой линии. Пусть французы считают, будто мы готовимся идти на прорыв к батареям, обстреливающим отряд капитана.

— А вы?

— А я поведу остальных на их засаду. Как только завяжем бой, я запущу сигнальную ракету, чтобы вы на самом деле шли на пушки. Только никакой настоящей атаки. Как только они начнут поворачиваться в вашу сторону, отходите. Залп крылатыми и назад.

— А капитан?

— Поднимете «Карпа» и будете с ним на связи, чтобы он не пропустил момент, когда пушки будут заняты. Все понятно?

— Так точно, ваше благородие, — Лесовский козырнул.

Я махнул ефрейтору Николаеву, чтобы подтягивал людей с запасных позиций в сторону балки. За нами сейчас наблюдают, но движения за линией укреплений им не заметить. По крайней мере, без своих «Карпов», а в небе чисто… По пути я приказал технику собирать еще один шар и подошел к капитан-лейтенанту Григорьеву.

— Кто из вас готов взять пушку и прогуляться со мной? — мой взгляд столкнулся со взглядом артиллериста. Словно он ждал от меня какой-то глупости, но точно не такой.

— На плечо закинем пушку?

— На «Карпа», — я указал на почти собранную «рыбку» еще из первых модификаций с большим куполом, на дуги которой как раз можно было положить ствол одного малого орудия. Четыре фунта, триста килограмм живого веса — как раз по границе грузоподъемности! Вернее, даже перебор, но мне и не под облака их отправлять.

— Это… — артиллерист разом смутился.

— Я готов повести этот отряд, и если врагов будет много больше, чем нас, то лучше хотя бы две пушки, чтобы я взял их в мешок, — отодвинув Григорьева, вперед вышел Руднев.

С тех пор, как после госпиталя капитан-лейтенант прибился к нашему отряду, эти двое постоянно боролись за лидерство. Григорьев мечтал, что его соперника наконец-то окончательно выпишут и отправят куда подальше, а Руднев угрожал остаться с нами навсегда. Иногда я думал, что он шутит, иногда, что нет… Например, как сейчас.

— В такое опасное дело своих людей поведу только я сам! — Григорьев тут же принял стойку.

— Дмитрий Петрович, — я остановил спор. — Вы все же отвечаете за батарею целиком, и мне потребуется ваше руководство на фронте. Иван Григорьевич, а от вашей компании я не откажусь. Значит, две пушки?

Я приказал распаковать еще одного «Карпа», и через пару минут мы выдвинулись. Два тяжеленных ствола сначала пытались прибить шары к земле, потом, когда мы перекачали горячего воздуха, попытались, наоборо, улететь… Но в итоге получилось выравнять подъемную силу с помощью клапанов, и теперь всего пара техников вели под три сотни килограммов веса словно воздушные шарики на детской прогулке. Рядом с ними Руднев и еще шесть человек обслуги, которые тащили с собой ядра и лафеты. Потом я и сорок владимирцев, чтобы прикрывать нашу небольшую кампанию.

Так как приходилось идти в обход, чтобы нас не заметили, дорога заняла почти полчаса. За это время с позиций перед пятым бастионом несколько раз доносилась канонада, и мне оставалось только молиться, чтобы мы не опоздали. Руднев несколько раз уточнял, в каком именно квадрате Степан видел отряды противника, и вот он решил, что мы добрались до места, откуда сможем их накрыть даже нашей мелочью.

За минуту разложили и зарядили пушки, а я забрался в один из освободившихся «Карпов».

— Начали! — я махнул рукой и отвязал канат, удерживающий меня у земли.

Шар медленно поплыл вверх, пушки Руднева громыхнули, выпуская ядра с картечью, чтобы накрыть лесок, где должны были прятаться французы. Я увидел разрывы, но врага не было… Неужели Степан ошибся? По спине потек пот, но тут за поредевшей листвой мелькнули тени. А потом я разглядели и солдат в синих мундирах, отходящих подальше от неожиданного обстрела.

И ведь сколько они тут стояли? Могли бы уже окопаться, но даже не подумали об этом… Дернув клапан, я резко пошел вниз, уходя из-под возможного обстрела.

— Берите правее! — крикнул я Рудневу, а потом, на ходу спрыгнув с шара, запустил в ту же сторону осветительной ракетой.

Обещанный знак, что мы смогли зацепить врага. Теперь вперед мог идти отряд Лесовского: не знаю, получится ли у него подавить хотя бы одну из батарей, но в любом случае этого хватит, чтобы штурмовики смогли отступить. Я опустился на землю, где Руднев дал еще несколько залпов, а потом, споро погрузив пушки обратно на «Карпов», мы так же быстро, как и пришли, двинулись назад.

На этот раз, впрочем, можно было не прятаться, и я поспешил вывести нас на ближайшую возвышенность. Как раз чтобы увидеть развязку. Кто-то из ракетчиков Лесовского оказался неожиданно удачлив и попал в пороховой склад французской батареи, и там пошли взрыв за взрывом, затягивая небо тяжелым черным дымом. Под этот аккомпанемент, уже почти не таясь, вернулся отряд Ильинского. А там пришла и наша очередь.

Через четверть часа мы, наконец, встретились, и я обнял своих друзей. Сначала обнял, а потом потребовал написать полнейший отчет о сегодняшнем дне. Как мы попали в ловушку, что будем делать, чтобы этого не допустить… Грозно говорил, но народ почему-то только стоял и улыбался.

— У меня батюшка такой же, — неожиданно сказал один из солдат. — Так же ругается… А смотришь на него и понимаешь, что любит!

— Качайте его! — не растерялся Ильинский, и меня, подхватив со всех сторон, несколько раз подкинули в воздух.

— Да погодите! — я попытался вырваться, но куда там, когда тебя держит столько рук. — Сначала скажите, какие потери?

— Двое!

— Двое… — мои кулаки сжались. Немного, но и их могло не быть.

— Двое раненых! — повторил Ильинский, и сразу стало легче. — Ребята их уже перевязали, ничего серьезного, но в больницу все равно отвезем. Ты представляешь, Григорий, против нас сражалась половина полка, а мы выстояли и никого не потеряли!

— Кстати, кто там такой меткий? — я обвел взглядом отряд Лесовского. — Одной ракетой положил целую батарею?

— Мичман Прокопьев, — лейтенант подтолкнул вперед покрасневшего связиста. — Пошел с нами держать связь, но и ракету прихватил.

— Молодец, мичман! — я крепко обнял паренька. — Спасибо, что не испугался, спасибо, что попал. Возможно, именно благодаря тебе сегодня никто не погиб. А еще спасибо Степану! — на этот раз я вытащил вперед смутившегося казака. — Это его полет, к которому мы просто еще не были готовы, помог нам все это провернуть. Понимаете, не должны люди так летать, а у него получилось! Кто бы мог о таком подумать?

— Я бы не подумал, — хмыкнул Григорьев, немного смущенный, что не принял участие в основных событиях. — Впрочем, я не думал, что и пушки можно по воздуху таскать… Знаешь, штабс-капитан, если я когда тебя опять слушать не буду, ты мне напомни про этот день.

— И напомню, — серьезно ответил я.

В воздухе повисла тишина, а потом все разом расхохотались. Война — это тяжело, это боль, грязь и смерть, но в то же время именно на ней больше всего начинаешь ценить моменты, когда все хорошо. Когда ты жив, когда живы друзья, когда, самое главное, жива надежда, что вы победите.

И сегодня все было именно так. Сначала у нас на позициях, потом на собрании у Волохова, когда чуть ли не каждый считал своим долгом подойти и расспросить о ловушке и нашей вылазке. Я рассказывал, умалчивая разве что о летающих пушках и реактивном планировании без шара. В итоге устал так, как, наверно, не устал днем во время самой вылазки, и решил пораньше уйти домой.

Однако иногда наши планы зависят не только от нас.

— Ваше благородие! — я отошел от дома Волохова всего на пару кварталов, когда меня догнал запыхавшийся слуга. Кстати, мой Ефим что-то никогда так ради меня не бегал.

— Что случилось?

— Ваше благородие… — слуга тяжело дышал и пытался собраться с силами. — Прибыл гонец из Керчи! Два дня назад там останавливалась «Императрица Мария»! Новосильский передал письмо с описанием своей экспедиции!

Я больше ничего не слушал. Мгновенно сорвавшись с места, я развернулся и бросился назад к дому Волохова. Мой рейд, который случился именно благодаря моему вмешательству. Мои пилоты, которые должны были спасти его от кораблей противника. Они были живы, и я должен был узнать, как же у них идут дела.

И плевать на то, как выглядят со стороны бегущие штабс-капитаны!

Лорд Раглан проводил совещание с главой французского экспедиционного корпуса, генералом Франсуа Канробером. После неожиданной смерти Сент-Арно настроение уже старого лорда испортилось, и за две недели ни разу не было ни одной новости, что смогла бы это исправить. Еще и обрубок руки, потерянной на полях Ватерлоо, начал ныть, словно все в этом богом забытом уголке мира было против англичан.

— Что скажете о летающем шаре новой конструкции, который смог добыть ваш агент? — лорд Раглан не признал бы это вслух, но шпионские игры немного поднимали ему настроение.

— Русские их используют, я постоянно вижу их над городом в последние дни, но есть ли от того польза? — Франсуа сомневался и, как обычно в таких ситуациях, почесал свою огромную белую бороду.

— Их пушки на удивление точны. Наши турецкие союзники говорят, что раньше такого не было. Да вы и сами слышали, что на других фронтах никто не сталкивался с подобной проблемой. Возможно ли, что мы случайно встретились с какой-то новой частью, где царь Николай только тестирует оружие нового поколения?

— Мне все же кажется, что вы придаете русским успехам мистический характер. Все всегда можно объяснить естественным образом, я это твердо усвоил. Например, чем отличается армия в Севастополе от всех остальных русских армий? А тем, что она состоит из корабельных команд!

— Думаете, это моряки оказались такими точными стрелками, стоило им только избавиться от морской качки?

— А еще морские пушки крупного калибра… Такое объяснение звучит гораздо проще и логичнее, чем попытка приписать летающим шарам необычной формы странные неведомые возможности.

Лорд Раглан решил не спорить дальше. Если Франсуа, несмотря на письмо своего же агента, не хочет верить в русское изобретение, так даже проще. Чем крепче будут связаны руки французской разведки, тем проще будет ему самому получить информацию и не делиться с союзниками. А то что-то они уж больно резво активизировались в последние дни.

— Как, кстати, дела с поставками? — Канробер поднял еще одну проблемную тему.

Уже три корабля с провиантом, которые должны были прийти из Стамбула, пропали без следа. Отправленные на проверку торговых путей пароходы никого не нашли, словно враг знал о них и заранее ушел в сторону. После второго случая лорду Раглану пришлось отдать приказ, чтобы далее все корабли ходили только группами и с прикрытием. Увы, нашлись умники, которые решили разгрузиться побыстрее и пораньше вернуться в метрополию. Ушли в море одни и не вернулись, опять порождая самые невероятные слухи.

— На корабли с прикрытием никто не нападает, — это было все, что мог сказать вслух лорд Раглан.

— Среди моих людей начала ходить легенда о русском Летучем Голландце. Они говорят, что это корабль «Орел», построенный еще отцом Петра Великого и который затонул в свой первый выход в море. Он не получил свою долю славы тогда и теперь вернулся, чтобы помочь потомкам отразить наше вторжение.

— Какая чушь!

— Я просто рассказываю, что говорят люди, — пожал плечами француз. — Они в целом считают, что это место проклято и все тут против нас. Иначе как эти варвары, чье оружие отстает от нашего на десятки лет, могут так хорошо нам сопротивляться?

— Вы же знаете, что не стоит верить всему, что пишут в газетах. Особенно тех, что принадлежат лорду Пальмерстону. Отставание русской армии совсем не так велико, как это преподносят. Если оно вообще есть, о чем я порой думаю в последние дни.

— И тем не менее, — старик Канробер нахмурил свои огромные брови. — Я не верю слухам, но я собрал информацию о том ночном рейде неделю назад, когда целый полк русских ворвался на наши позиции для спасения одного своего человека.

— И что узнали? — лорду Раглану стало интересно, что накопали французы.

— Их было не больше роты, — Канробер принялся загибать пальцы. — Если у них и были потери, то они всех забрали с собой. Собственно, на этом факты заканчиваются, дальше начинаются слухи. Самый неприятный — это о нашем отделе статистики, агенты которого попытались захватить дочь самого начальника третьего отделения русского царя. К счастью, сами русские не дают особого хода этому делу, но, мне кажется, они просто берегут такой козырь для лучших времен. Ну и солдаты… Они восхищены тем, как русские провернули целую операцию, чтобы спасти одного своего. Причем уже дважды!

Лорд Раглан поморщился. У него самого в окружении были подобные идеалисты, на мнение которых приходилось оглядываться. Взять того же лорда Кардигана. С одной стороны, идеальный подчиненный, который за свой счет вооружает собственных всадников чем только можно и нельзя. С другой стороны, он постоянно задает вопросы, на которые совершенно не хочется отвечать.

Канробер вдохнул воздух, собравшись еще что-то сказать, но в итоге передумал. Кажется, у французов были и другие проблемы, о которых старик пока не спешил распространяться. Все как всегда.

— Ничего, — лорд Раглан постарался успокоиться. — Мои генералы говорят, что еще неделя, максимум две, и наши укрепления и орудия будут достаточно близко к Севастополю, чтобы начать бомбардировку. Флот тоже горит желанием попробовать на зуб русские форты, вы же знаете. А против тысяч пушек никакая мистика, есть она или нет, не поможет. Так что уже скоро защитники города умоются кровью, а все эти легенды будут втоптаны в пыль вместе с их укреплениями.

— Согласен, слова, за которыми нет силы, ничего не стоят, — Франсуа усмехнулся.

На этом разговор плавно перешел к более мелким, но от этого не менее важным вопросам снабжения отдельных рот и укрепления новых параллелей с учетом огня русских пушек.

Неприметный человек в сером плаще сидел за столом и выводил строчки странных стихов, прочитанных штабс-капитаном Щербачевым. На английском, словно послание для своего невидимого противника.

— Но все-таки какая наглость, — неприметный человек на мгновение остановился и перечитал написанное. — Объявить себя белыми людьми, перед которыми стоит долг сохранения и развития цивилизации.

Руки в белых перчатках скомкали лист бумаги, а потом бросили его в топку. Одно из главных правил неприметного человека гласило — не оставлять улик. Именно поэтому пришлось так рисковать, чтобы во второй раз пристрелить того пилота. К счастью, вовремя переданная на ту сторону записка помогла избавиться от свидетеля. Да, иногда во время неожиданных атак защитники города гибнут. Гибнут до того, как начинают задаваться ненужными вопросами.

— Ваше благородие, — с той стороны двери донесся тихий голос слуги. — Пришел посланник от господина Волохова. Спрашивает, ждать ли вас сегодня вечером.

— Передайте, что я буду. И пусть приготовит ту бутылку красного вина, которой он так хвалился.

Когда я ворвался в эту уже ставшую такой знакомой комнату с зелеными полосатыми стенами, письмо Новосильского было еще невскрыто. Адмирал Корнилов стоял с плотным белым конвертом в руках и, кажется, ждал только меня.

— Мы уже знаем, что все корабли целы, — пояснил он, заметив удивление на моем лице. — Живы благодаря вашей придумке, поэтому я решил, что вы обязаны быть в числе тех, кто первым узнает все подробности.

Мне поднесли бокал с шампанским, и я, растерявшись, сразу его выпил. К счастью, мне тут же налили еще… Как оказалось, сейчас все стояли с бокалами. Большинство с шампанским, но несколько человек выбрали красное вино. Князь Вяземский поднял свой бокал и отсалютовал мне. Ядовитая Стерва и Анна Алексеевна тоже предпочли этот цвет, который так подходил к крестам, добавленным в вышивку на их платья.

— За нашего «Карпа», — свой красный бокал поднял Александр Ползиков, помощник Тотлебена, с которым мы доводили до ума наши шары.

— За его создателя! — Ильинский и Лесовский, видимо, чтобы восстановить нервы, тоже выбрали вино.

— За ум и отвагу! — добавил поручик Зубатов.

— Григорий Дмитриевич, за вашу и нашу удачу, — Степан пробился сквозь толпу и встал поближе.

Тоже с красным, как кровь, бокалом.

Ракеты действительно были и использовались в Европе чуть ли не с Наполеоновских войн. Потом в связи с возросшей мощью, дальностью и точностью нарезного оружия от них отказались и вернулись уже только ближе ко Второй Мировой. Так как главный герой оказался с ними связан, то все детали скоро появятся в тексте, а тут не будем повторяться.

Зато написал книгу, где подробно и во всех деталях расписал, почему это не его вина.

Описывая те или иные решения исторических фигур этого времени, будем опираться на реальные решения, взятые из хроники или их дневников. Единственное, что может их менять — это главный герой. Так что, если разговаривают Меншиков и Нахимов, мы видим то, что реально было (могло быть). Если же говорят Меншиков и главный герой, то возможно все. Естественно, в рамках характеров исторических личностей, как мы их видим, законов общества и природы. Если же влияние главного героя окажется настолько велико, что кто-то изменится, кардинально отойдя от своего исторического образа, мы обязательно отметим это в тексте.

Решили отметить, потому что сами не знали точного значения слова. При этом в классической литературе слово постоянно встречали, но общий смысл был понятен, и глубоко не копали. Сейчас же, когда изучали мемуары участников сражения, решили проверить, и вот делимся. В русском языке есть два вида оврагов. Балка — широкий, с пологими краями. И яр — узкий, с крутыми.

Спойлер. Резоны были.

Унтер-офицерское звание, если коротко, помощник боцмана. Обычно чины не расшифровываем, но тут уж больно похоже на опечатку, так что пусть будет.

Чаще всего для изоляции в это время использовали каучук, но были и такие вот извращения.

Ручка, естественно, не шариковая, их еще не изобрели. А вот перьевым на момент событий в книге уже почти пятьдесят лет.

Может показаться, что разница в чинах будет равна четырем, но… У военных не было одиннадцатого класса, после поручика (12) шел штабс-капитан (10), так что три — это правильный ответ.

Самая западная деревня на побережье Англии. 

Из-за внешнего вида так называли в народе орден Святой Анны 4 степени. Самый низкий в иерархии, но без него нельзя было получить другие награды, и это придавало ему особый шарм.

«Врагу не сдается наш гордый „Варяг“» — песня по мотивам стихов австрийского поэта Рудольфа Грейнца. Известный нам перевод был написан русской поэтессой и переводчицей Евгенией Михайловной Студенской. Наш герой только заменял название крейсера на слово «солдат». Еще он думал убрать обращение «товарищи», но потом вспомнил, что в этом времени так вполне нормально обращаться к нижним чинам, и поэтому оставил.

Сами изначально не знали, как точно это работает, поэтому решили поделиться. Если коротко, то тут прямое воплощение закона Бернулли. Сверху из-за изгиба воздух проходит чуть большее расстояние, соответственно, чтобы не отстать от воздуха снизу, он движется быстрее. Больше скорость, меньше давление, и за счет этой разницы получается та самая подъемная сила.

Этот газ действительно использовали в воздушных шарах до перехода на чистый водород, который обладал большей подъемной силой. Так, например, во время осады Парижа в 1870–71 гг. французы использовали именно этот газ из системы заправки уличного освещения, чтобы на десятках воздушных шаров наладить снабжение города. 

Один из соавторов удивился, а они точно были в то время? Мы перепроверили, и, как оказалось, клапаны появились еще в 17 веке, а уж с развитием котлов и паровых двигателей связанные с ними технологии и вовсе пошли в гору.

Примерно так дорабатывали лет через десять ракеты Конгрива во время авантюры Франции в Мексике. Метод ненадежный, но рабочий.

Именно с таким результатом закончились реальные испытания, проведенные Щербачевым перед Корниловым. 10 выстрелов на 250 метров по цели размером с сарай — ноль попаданий. Неудивительно, что после такого ракеты как оружие в Севастополе посчитали не особо перспективными.

Кстати, подобным образом развлекался и сам царь в детстве. Правда, у Николая были деревянные пушки, но суть примерно та же.

Естественно, главный герой говорит о прицельной дальности, на которой можно гарантировать поражение цели. Максимальная дальность для его 2,5-дюймовых ракет при этом, как и раньше, осталась в районе полутора километров. Ну и просто, чтобы вы знали, в то же время были и 4-дюймовые ракеты, и они могли летать почти на 6 километров. Правда, в Севастополь их никто так и не отправит. 

В реальной истории Корнилов так же издал приказ о создании единого ракетного отряда. Однако сначала Щербачев предпочел поработать адъютантом Меншикова, а потом, все же вернувшись к ракетам, ничего не делал, ожидая конкретных приказов и заданий. Отдать их ему уже никто не успел. Корнилова убили во время первой бомбардировки Севастополя, отряд расформировали, а ракеты приказали передать на склад.

Реальные цифры, взятые из дневников Александра Сергеевича. Да, кто-то воровал, кому-то не довозили, но, как минимум, на этом этапе запасы у армии были, и большинство нижних чинов могли нормально питаться.

На углу Литейной и Кирочной улиц располагалось здание канцелярии Его Императорского Величества Николая Первого.

В это время Отто фон Бисмарк еще не стал канцлером Пруссии и не назвал так Николая Первого. Соответственно, сам царь сейчас ассоциирует образ «последнего рыцаря Европы» с Карлом Смелым (тем, кого так называли раньше), последним герцогом Бургундии. 

Это наше допущение. Возможно, Австрия и Пруссия просто ждали, кто в итоге будет побеждать, что занять его сторону. Но нам хочется верить, что и дипломатия империи все-таки работала.

С 1836 действует «Положение о компаниях на акциях», где расписаны правовые условия для подобных организаций. Оно же отменило принцип, когда каждое такое объединение было возможно только с разрешения верховной власти. Так что Николай Первый в чем-то тот еще либерал, хотя лично нам его разрешение даже не печатать уставы и отчетность кажется уж больно сильной поблажкой местным предпринимателям. В итоге, в Петербурге были известны даже кондитерская и прачечная со своим акционерами и уставным капиталом.

Это не придумка главного героя. Осветительные ракеты с парашютами входили в базовую комплектацию того, что выпускал для императорской армии господин Константинов. 

Главный герой имеет в виду магний. Еще в 1829 году А. Бюсси смог его очистить, так что в небольшом количестве для осветительных ракет достать его было не так и сложно.

Взяли реальные приемы, которые используют при полетах и посадке дельтапланеристы.

В закрытых морях не бывает отливов и приливов. Пара сантиметров не в счет. Так что контр-адмирал Новосильский, скорее всего воспользовался тем, что встречный ветер нагнал воды (вот такое бывает), и тем, что он знал точное расположение затонувших кораблей.

Кому-то может показаться, что гауптвахта — это новомодное изобретение, но нет. Еще в 1707 году Петр Первый учредил воинские комендатуры, а при них, собственно, и появились гауптвахты (что в переводе с немецкого означает главный караул). 

Открыт в 1830-м году К. Райхенбахом, использовалось для пропитки шпал. Получали в тот время путем сжигания неочищенной каменноугольной смолы в коксовой печи.

Если вы подумали, а не тот ли это лейтенант Шмидт, о детях которого рассказывал Остап Бендер, то нет. Ильф и Петров имели в виду революционного матроса времен революции 1905 года.

Реальная история, описанная в дневнике контр-адмирала М. Ф. Рейнеке.

Подобные блиндажи на самом деле появились во время Крымской войны. Правда, не так быстро.

Р. Киплинг «Мандалай», скоро главный герой вспомнит, что эти строчки написаны в 1890 году. Впрочем, разве их смысл от этого стал хоть чуточку хуже? 

Р. Киплинг не был прямым сотрудником разведки Британии, но вот задания для нее выполнял.

Главный герой не знал об этом, но красный крест как символ оказания помощи раненым утвердили в 1863 году в Женеве. Уже скоро…

Действительно, Менделееву только двадцать, и он выпустится лишь в 1855-м.