Смерть пахла странно.

Не сырым духом свежей крови, вонью вспоротых кишок, иль дерьмом, пролившимся из расслабленного сфинктера — этих неизменных спутников войны и гибели. Лосев нанюхался их в достатке. Нет, резко воняло потом и мочой от давно немытого тела.

«Это почему? — подумал Николай. — К нам же „бэпэошка“[1] приезжала. Все помылись от души, форму поменяли и белье. Суток не прошло. Или я давно лежу? Госпиталь? Там пахнет по-другому. А еще б салфетками обтерли, если в душ нельзя. Если госпиталь, почему нет боли? Обкололи?»

Он прислушался к себе. Ничего не ныло, не болело. Не было и характерного для анальгетиков ощущения потери осязания. Свое тело ощущал он целиком — от макушки и до пальцев на ногах. «Плен? — раздалось в голове. — Держат где-нибудь в подвале?» Мысль мелькнула и пропала — это невозможно. Чтоб Попасную отдали, или даже уступили улицу… После продолжительных боев город взяли быстро и уверенно. Драпали укропы, все бросая. Его рота зачищала городской квартал, когда их накрыли «градами»[2]… По Попасной били из всего, что было — не могли смириться с поражением. И плевать укропам на гражданских: «сепары» для них не люди. Николай успел расслышать подлетавшую ракету, но укрыться не успел. Если даже вдруг контузило, парни не могли оставить командира…

Лосев разлепил глаза. Именно, что разлепил — веки поддались с трудом. Их как будто чем-то смазали, а потом мазь застыла. Яркий свет вокруг — не от ламп, а дневной. Над глазами — потолок, побелен известкой. Видно хорошо, ошибиться невозможно. Это где ж так делают? Он отбросил одеяло, сел и осмотрелся. Комната, большая, вытянута в длину. Два окна, проем в торце, а за ним виднеется стена перед узким коридором. Стены без обоев и покрашены известкой, только к ней добавлен колер. Цвет салатовый, густой. Дощатый, крашеный пол. Дальняя, торцевая стена скрыта перегородкой. В ней — второй проем, закрытый ширмой. Что за нею — непонятно, надо будет посмотреть. Мебель в комнате имеется: стол и стулья, этажерка с книгами, шкаф с диваном. На последнем Лосев и сидел. Небогато. Да и мебель древняя какая-то, он такую видел лишь у бабушки в деревне. Когда она умерла, эту рухлядь вынесли на помойку. Лосев помнил, как отец с соседом волокли тяжелый шкаф, охая и при этом матерясь. В центре шкафа было ростовое зеркало, и его разбили, стукнув о косяк…

Здесь такое зеркало имелось, Лосев встал и подошел… Да твою же мать! На него смотрел пацан, жилистый и крепко сбитый и в одном белье. В синей майке, черных труселях — длинных, до колена. Это было полбеды. Но лицо… Мало, что не мыто, и пятна грязи покрывают лоб и щеки. В нем присутствовала странность, что-то говорящая. Присмотревшись, Лосев догадался. Отраженный в зеркале пацан был явно ненормальным. Может быть, дебил, но, возможно, идиот. Лосев в них не разбирался, но ошибка исключалась. Это ему снится?

Лосев щелкнул себя в лоб. Кожа отозвалась болью, и подросток в зеркале поморщился. Лосев взял себя за уши и высунул язык. Рожа в зеркале превратилась в морду обезьяны, разве что без шерсти. Лосев сплюнул и вернулся на диван. Сел и погрузился в думы.

Размышлял недолго: диспозиция понятна. Все, что видит, наяву. Сны такими не бывают. Наркотический приход? Дурь он никогда не пробовал, но слыхал, что там другое — не естественно и ярко. Да и кто ж ему наркотик даст? В госпитале? Не смешите. Как бы не хотелось в это верить, мир вокруг реален. Звуки, запахи, предметы… Кстати, пахнет от него. Лосев оттянул перед собой засаленную майку. Не стирали вечность, вид — как будто ею мыли пол. Страшно думать, что там в труселях. Глянул на подушку. Белая когда-то наволочка — мерзкая, вся в сальных пятнах. Ну, так волосы дебила, как успел заметить Лосев, жирные, не мытые. Что же с ним произошло? Как он не прикидывал, вывод виделся один. Он погиб в Попасной, а его сознание попало в тело идиота. Понять бы еще: это милость или наказание?

Рефлексировать на эту тему Николай не стал, не имел такой привычки. Он солдат, а не интеллигент из вуза. Будет время — разберется, нет — начальство объяснит. Кто-то же живет в квартире, кроме этого, больного пацана. Есть дела насущнее…

Лосев встал и отправился искать санузел — организм, в котором пребывал, этого настойчиво желал. Нужное нашлось за проемом в коридор. Крохотная комнатка в два квадратных метра, унитаз и ванна с умывальником. Все довольно новое, без потеков ржавчины. Унитаз накрыт седлом из ДСП, крышки не имеется. Николай стащил трусы и угнездился, между делом, осмотрев санузел. Бедность в каждом сантиметре. Стены крашены зеленой краской, потолок побелен. Свет — от лампочки в патроне, что свисает на шнуре. На полу — коричневая плитка, небольшая и шершавая. Ступни это ощущали хорошо. Табуретка, таз, стиральная доска. Вешалка с несвежим полотенцем. На стене над умывальником — небольшая полка. Что-то там виднеется, нужно будет посмотреть. Крана над фаянсовой раковиной не имелось, чтобы умываться, нужно было повернуть к ней излив смесителя над ванной. Древняя конструкция, как и сам смеситель с рукоятками на корпусе. Сверху — душевая сетка с черным шлангом.

Завершив процесс, он поискал туалетную бумагу. Вместо нее сбоку на стене висел фанерный ящичек с нарезанной газетой. Было ее там совсем чуть-чуть, Николай не стал использовать. Он стащил с себя белье, бросив его в таз. Перебрался в ванну и открыл в ней воду. Теплая пошла. Никаких шампуней здесь, конечно, не нашлось, но зато имелось мыло, да еще какое! Темный и увесистый кирпич с выдавленными цифрами и буквами. Буквы большей частью смылись, цифры уцелели — 70 %. Знать бы еще чего[3]. Пахло мыло не совсем приятно, но зато давало пену. Над натянутыми сверху веревках для белья обнаружилась мочалка из люфы. Лосев размочил ее под краном и, намылив, яростно растер вонючее тело. Сделал это дважды, каждый раз смывая пену душем. Вымыл голову и полез из ванны. Вытирать себя не стал — полотенце, что висело на крючке, не внушало оптимизма — грязное, залапанное. Полочка, висевшая над умывальником, оказалась не пустой. Порошок зубной в жестяной коробке, и зубная щетка в граненом стакане. Щетка была деревянной, а щетина — натуральной. Николай отмыл ее под краном с мылом и почистил зубы. Во рту сразу посвежело — порошок был с мятой.

Мокрым, но довольным, Лосев выбрался из ванной и отправился искать одежду. Обнаружил ее в нижнем ящике в шкафу. Майка, труселя выглядели чистыми и пахли мылом. Здесь же обнаружилось вафельное полотенце. Лосев им обтерся, после натянул белье. Почему пацан его не надевал, было не понятно. Не хотел? Не научили? Ну, дебилов не поймешь. А вот дальше началась засада. Запасной одежды не нашлось, в смысле чистой. Лосев огляделся. Синий тренировочный костюм из тонкой ткани валялся на полу возле дивана. Видно, прежний обладатель тела снял его перед тем, как завалиться спать. Николай поднял кофту со штанами и поморщился — воняют. Он отнес костюм в санузел, бросил в таз к белью. Постирает… Ситуация все больше удивляла. У пацана нет запасной одежды, шкаф стоит практически пустой. Лосев обнаружил в нем лишь сверток белой, плотной ткани, непонятной для чего назначенной, майки с труселями и носки, к слову, без резинки. Шкаф как будто вычищали. Он сходил в прихожую. На прибитой возле двери деревянной вешалке обнаружились пальто и шапка, снизу — кеды и ботинки. По размеру, кажется, его — в смысле идиота. Это, что ли, вся одежда? Потянул за ручку двери — заперта. И замок такой, что открывается ногтем. Впрочем, ключ нашелся быстро — он висел на гвоздике, вколоченном в косяк. Стержень и одна бородка — примитив голимый. Лосев вставил его в скважину и дважды повернул. Дверь открылась тихо и без скрипа. Что за ней? Лестничная площадка, небольшая, он сказал бы: тесная. Дом, скорей всего, хрущевка. На площадку выходили двери, Николай насчитал их три. И еще его четвертая. Лестница бежала вниз и вверх. Что ж, этаж не первый, не последний — остается этому порадоваться.

Николай закрыл дверь — позже разберется. Есть потребности насущнее. Желудок яростно урчал, требуя его наполнить. Следует найти еду. Кухня подтвердила его вывод о хрущевке. Крохотная, метров пять. Стол, две табуретки и буфет с раздвижными стеклянными створками в верхней трети. За стеклом — тарелки, кружки. Газовая плита на две конфорки, эмалированная, чугунная мойка и — о, счастье! — холодильник. Маленький, чуть выше метра, с буквами «Минск-1» на дверце. Лосев подбежал, открыл ее…

Что за хрень? Холодильник был пустой — ни яиц, ни колбасы, ни сыра. Ладно, сыр, хотя бы банка с огурцами! Ничего совсем. Зло захлопнув дверцу, Лосев подошел к буфету. За высокой створкой на полке обнаружилось немного хлеба — где-то с треть буханки-кирпича. Хлеб немного зачерствел, а еще его кусали, судя по всему, пацан. Лосев выложил обгрызенный кусок на стол, найденным на полке ножом отделил примерно треть. Хватит для начала, неизвестно, будет ли еще еда. Есть обгрызенный ломоть было чуть противно, только Николай себя заставил. Если правильно подумать, за собою подъедает — тело-то теперь его. Прожевав, он положил оставшийся кусок на ту же полку и, смахнув в ладонь крошки со стола, бросил в рот. Взял эмалированную кружку и налил в нее воды из крана. К удивлению, она не пахла хлоркой и была довольно вкусной. Лучше бутилированной из прошлой жизни[4].

Заморив червяка, Николай вернулся в комнату. Для начала убрал постельные принадлежности с дивана. Грязные наволочку и простыни стащил и отнес их в ванную. Заменил на свежие, что нашлись в шкафу. Убранная постель отправилась туда же — места там полно. Завершив с этим, он решил исследовать жилище. За перегородкой с ширмой обнаружилась комнатка — темная и без окон. Небольшая, метров пять квадратных. Там стояла узкая железная кровать с бельем и покрывалом. Пухлую подушку прикрывала кружевная накидка. Почему пацан не спал здесь, было непонятно. В комнате нашелся стул, торшер и больше ничего. Ну, еще икона на стене, небольшая и бумажная. Спас Нерукотворный… Николай подумал и, поддернув покрывало, заглянул под койку. Чемодан какой-то, деревянный ящик, как у плотников в старинных фильмах. Первым делом Николай вытащил его. Инструменты, гвозди и шурупы в специально сделанных отсеках. Их владелец дело явно знал. Всем давно не пользовались: полотно ножовки испятнала ржавчина, как и клещи с пассатижами. Николай задвинул ящик под кровать и занялся чемоданом. В нем нашелся лишь альбом, тонкий, но увесистый. Ну, так плотная обложка, и листы, как будто из картона. Все в пробитых частых прорезях, чтобы можно было вставить фотографии.

Сунув чемодан обратно, Николай забрал альбом и вернулся на диван. Сел, открыл. Фотография, большая, черно-белая. Молодая женщина смотрит в объектив, на коленях у нее — ребенок в ползунках и шапочке. Малышу не больше года.

— Мама, мамочка, — раздалось в голове. Голос всхлипнул и продолжил: — Мамочка теперь на небе, ее боженька к себе забрал.

— Блядь! — Лосев чуть не выронил альбом. — Это что за хрень?

— Я не хрень, а Боря, — ответил голос. — Мы здесь с мамою живем. Но теперь она на небке, потому я здесь один. Дядя Вася через день приходит, рыбку мне приносит с хлебом. Рыбка кончилась вчера, — голос погрустнел, — Хлеб остался, но его немного. Ты мне рыбки принесешь?

— Не фига себе заявка! — охнул Лосев. — Крыша, блядь, поехала!

— Крыша сверху дома, — сообщил все тот же Боря. — Здесь ее не видно. Мама говорит, что тебя мне боженька прислал — чтоб помог и защитил. И еще сказала, что ты можешь отказаться. Боженька найдет другого, а ты будешь там, где хорошо. Мама говорит: ты это заслужил, потому как душу положил, других спасая. Ты уйдешь? — голос прозвенел тревогой. — Оставайся. Мне с тобою хорошо. Ты меня помыл и хлеба дал.

— Дай подумать, — отозвался Николай. — А пока немного помолчи.

Боря в голове затих. Николай закрыл альбом, бросил его рядом. Ситуация — туды ее растак! Голоса в башке звучат у психов. Им обычно советуют чего-то совершить. Ножик взять, кого-то там прирезать. Или прыгнуть с крыши дома… Надо ему это счастье?

— Боря, — произнес тихонько Лосев. — Я хочу тебя спросить. Если я останусь в этом теле, ты мне постоянно будешь что-то говорить?

— Нет, — ответил голос. — Я не слишком умный, мало знаю, потому умолкну навсегда. Мама говорит: мы станем как один.

— И сознания сольются?

— Я не знаю, — ответил Боря. — Ты согласен?

— Погоди, — сказал поспешно Николай. — Я подумаю еще.

Он встал и подошел к зеркалу. Отмытый Боря выглядел иначе. Крепкая, мускулистая фигура, продолговатое лицо с правильными чертами, васильковые глаза под длинными ресницами. Волосы, некогда остриженные «под ноль», отросли и укрывали голову густой, каштанового цвета шапкой. Высокий лоб, округлый подбородок, прижатые к черепу ушные раковины. Николай улыбнулся отражению. На румяных щеках Бори возникли милые ямочки. «Симпатичный ведь пацан, — подумал Лосев. — Ростом не велик, но сложен крепко. Вроде, как на мать похож. Если б не дебил — девки бы на шею вешались. Сколько ему лет?» Уловив смутное воспоминание, он открыл левую створку шкафа и достал с верхней полки картонную коробку. Некогда в ней было печенье — «овсяное» говорила надпись. Возвратившись на диван, Николай снял с коробки крышку. Документы… Сверху оказалась серая книжица с названием «паспорт» на обложке. Николай ее раскрыл. С черно-белой фотографии в левом нижнем углу на него смотрело виденное в зеркале лицо. Он поднял взгляд выше. Срок действия — до 7 июля 1974 года. Что?! Так, спокойно, смотрим дальше. Коровка Борис Михайлович (ну, фамилия!), время и место рождения — 1 июля 1949 года, г. Минск. Твою мать! Пацану на вид лет шестнадцать. Это ж в какое время он попал?

Николай заставил себя успокоиться. В конце концов это не страньше, чем перенос его сознания в чужое тело, плюс голос Бори в голове… Он посмотрел на правую страницу. Социальное положение — иждивенец, отношение к воинской службе — не военнообязанный (с этим все понятно), паспорт выдан Советским РОВД г. Минска 7 июля 1965 года. Подпись, печать… Николай перевернул несколько страниц. Штамп о прописке. Адрес: г. Минск, ул. Седых, дом. 4, квартира…

Николай бросил паспорт на диван и взял лежавшую ниже бумагу. Свидетельство о смерти. Коровка Ольга Николаевна, умерла 23 марта 1967 года в возрасте 46 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти сделана соответствующая запись… Причина смерти — рак груди…

В коробке нашлось удостоверение инвалида на имя Бориса Михайловича Коровки. Без фотографии, действительно при предъявлении документа, удостоверяющего личность. Группа инвалидности — вторая. Справка из психоневрологического диспансера Минска. Диагноз: умственная отсталость, дебилизм… Дальше шли какие-то цифры, Лосев в них не понимал. Еще нашлась сберегательная книжка. 2 февраля на имя Бориса Коровки его матерью был сделан вклад на сумму в 500 рублей. 8 апреля деньги сняли до последней копейки. Кто это сделал? Явно не Борис. Странно, что осталась книжка… Лосев взял свидетельство о рождении пацана. Мать: Коровка Ольга Николаевна, в графе «отец» — жирный прочерк.

Николай сложил документы в коробку и отнес ее на полку. Там нашлось и несколько тетрадей в клетку и альбом для рисования. Шариковая ручка в виде шестигранной трубочки с колпачком и карандаши в пенале. Николай не стал их трогать и вернулся на диван. Сел, откинулся на спинку. Что ж, прикинем. Занесло его, выходит, в СССР, в год 1967-й. В это время в прошлой жизни он даже не родился, а родители учились в школе… Что он знает о 60-х? Ничего совсем, никогда не интересовался. Дня сегодняшнего он не знает, но, похоже, за окном апрель. На деревьях еще нет листьев, только почки набухают — это Лосев разглядел. И еще в квартире теплые батареи, в мае в Минске отопление б точно отключили. Родители Лосева вспоминали о таком: как 15 апреля — батареи греть перестают. Что в итоге? Ничего хорошего. Если согласится, то окажется дебилом, человеком ущемленным. Инвалид бесправный… Боря вспоминал какого-то дядю, тот, похоже, опекун племянника. Славно же он о нем заботится! Подопечный грязный и голодный, без одежды, спит на черных простынях. А куда девались деньги Бори? На книжку положила явно мать, а потом они — тю-тю. Шкаф пустой стоит. Вещи где покойницы? Ладно их забрали, а одежда пацана? Чтобы у него было лишь одно трико, да и то — дешевка? Не похоже, чтобы мать с сыном бедствовали. По словам родителей, 500 рублей в этом времени — неплохие деньги. Интересно, кем работала покойная?

Рассеянный взгляд Николая, которым он блуждал по комнате, внезапно зацепился за предмет, ранее не замеченный. У окна стояла швейная машина с ножным приводом. Прикрытая накидкой салатового цвета, она терялась на фоне стены. Лосев подошел и откинул ткань. Знакомая конструкция, у бабушки такая же была. Крышка деревянная, сама машинка спрятана внутри. Перед тем, как шить, ее следует достать, открыв сверху створки. В выдвижных ящиках по бокам нашлись нитки, иголки, ножницы, мотки узкой и широкой резинок. А еще тесьма. Их запас свидетельствовал, что мама Бори много шила. Что ж, с деньгами все понятно.

Николай вернулся на диван. Нужно принимать решение. Или отказаться и пойти туда, где хорошо (непонятно, боязно), иль слиться с Борей. Выбор не велик. Дома было проще…

В марте Николай пришел в военкомат и попросился на войну.

— Как вы надоели! — буркнул военком. — Не сидится вам на пенсии. И куда вы рветесь? Обойдутся там без стариков.

— Не такой уж я старый, — ответил Лосев. — Сорок девять лет всего.

— Война — дело молодых. Лекарство против морщин, — процитировал военком слова из песни. — Ладно, капитан. Говорят, готовят документ, вроде, разрешат брать вас на контракт. Как получим, позвоним. Рапорт в канцелярии оставь.

Документ приняли, Лосев подписал контракт. И нарвался дома на скандал.

— И куда тебя несет! — ярилась жена. — Мало кровушки своей пролил? Молодые пусть воюют.

— В том дело, Маша, молодые, — отвечал ей Лосев. — Что они умеют? Гибнут ведь зазря. Я Чеченскую прошел, Цхинвал и Сирию. Нас так просто не возьмешь. Кто должен защитить тебя и Альку. Пацаны не сдюжат. Украина лишь начало, дальше примутся за нас. Ну, и денег заработаю, платят хорошо. Альке помогу с учебой — дорого в Москве студентке.

— Ведь убьют же дурака, — всхлипнула супруга. — Как мы будем без тебя?

— Компенсацию заплатят, — успокоил Лосев. — Деньги там большие, вам надолго хватит.

— Был ты дураком, и им остался, — плюнула жена. — За кого я замуж вышла?..

Попрощались, впрочем, хорошо. Николай обнял жену и дочку, обещал звонить и убыл по команде. Их, таких как он, повоевавших ветеранов, набралось немало. В части встретили их хорошо, Николаю сходу дали роту. Позже он узнал, что с началом операции ротам придавали в помощь ополченцев из Донбасса — тех, кто посидел под пулями. Молодым российским офицерам и контрактникам не хватало боевого опыта, оттого несли ненужные потери. Ветераны помогли их сократить. Замом Лосеву назначили старлея, он учил его и молодых контрактников тактике и практике боев за город. Получалось хорошо, вон Попасную как ловко взяли.

Там он и нарвался… Правильно жена сказала, что дурак, не смог привыкнуть к подлости противника. Убивать детей и женщин, чтобы нанести удар по «русским» — это не вмещалось в голову. Потому попал в ловушку…

Прибежал сержант из третьего взвода.

— Товарищ капитан, — доложил взволнованно. — Там, в подвале, женщины и дети. Выбраться не могут, выход заминирован. Укры их о том предупредили. Мы и сами видели. Там растяжка на дверях висит, скотчем примотали.

— Что ж, веди, — ответил Лосев…

Для начала вызвали сапера, чтобы снял растяжку. После крикнули засевшим, чтобы выходили. Дверь в подвал открылась, показалась женщина с ребенком на руках. Перед ней шла маленькая девочка, лет, наверное, трех — грязная, чумазая. За ее спиной виднелись и другие дети. Николая укололо в сердце. Девочка была совсем как дочь, ну, когда той было столько. Бросившись вперед, он взял ее на руки. Девочка ручонками обхватила его шею.

— Разобрали всех, бегом отсюда! — крикнул Николай.

До него хоть поздно, но дошло — для чего укропам упреждать мирняк о мине? Явно, чтоб собрать солдат противника, а потом по ним ударить. Где-то есть корректировщик или дрон маячит в небе. Деток быстро расхватали, женщин потащили за руки. Взвод летел к укрытию. Николая обгоняли — тяжело бежать, когда тебе полтинник, да еще при полном снаряжении. Один броник сколько весит! А еще разгрузка, автомат… Девочку капитан отдал солдату — тот умчал ее вперед, сам же топал позади. Тяжело дыша, он видел, как солдаты, дети, женщины забегают в дверь подвала, ранее проверенного бойцами. Там обстрел не страшен. Вот уж и последний скрылся…

Он немного не успел. В воздухе завыли «грады», над кварталом поднялись кусты разрывов, и один пришелся сразу за спиной…

«Лоханулся я в Попасной, — подумал Николай. — Может, здесь получится? Пропадет ведь пацан. Для начала ограбят, а потом сдадут в интернат для умственно отсталых. Не по-нашему это, не по-людски. Следует помочь. Будет трудно, но прорвемся. Не война же все же. Был я Лось, а стал Коровкой. Ну, и хрен с ним…» На мгновение кольнуло сердце: никогда не увидит больше Машу с Алькой. Только с этим он успел смириться, отправляясь воевать. Офицеру всегда следует держать такую возможность в уме. Девочкам придется нелегко, но с потерей справятся.

— Эй, Борис! — окликнул Лосев. — Я согласен.

К удивлению Николая, тот не отозвался. Вместо Бори в голове раздался тихий женский голос:

— Пусть спасет тебя Господь, защитник! Береги сыночка.

Николая обдало теплом. Мир вокруг стал ярче, зримей. Он услышал, как журчит вода в трубах отопления, дует ветер за окном. С глаз как будто стерли пелену, из ушей достали вату. Руки, ноги налились упругой силой, ее было просто некуда девать.

Николай вскочил, прошелся колесом. К удивлению, такое получилось. Руки, ноги подчинялись, как родные, а ведь раньше тормозил в движениях. Хорошо быть молодым, здоровым, сильным. Встав на ноги, он решил заняться делом. Для начала постирал белье с трико и развесил в ванной. Со стиральной доской было непривычно, но освоил быстро. Простыни и наволочку прокипятил в оцинкованном баке — тот нашелся за плитою в кухне. Сполоснул, оставил отмокать, добавив в воду таблетку синьки. Упаковка их нашлась в буфете. На ней Лосев прочитал и способ применения. В мойке обнаружилась эмалированная кастрюля с крышкой. От нее несло соленой рыбой. Николай ее помыл и оставил на столе. Покончив с этим, занялся уборкой. Совок с веником нашлись под мойкой в кухне, в ванной обнаружились и тряпка с шваброй. Тряпка ссохлась и по твердости напоминала кожу, но в воде размякла. Наведя везде порядок, Лосев достал из шкафа электрический утюг, чудом избежавший разграбления. Расстелив на столе байковое одеяло погладил влажное трико — чтоб скорей просохло. Ходить в белье ему не нравилось. На ступни натянул носки, прижав их штрипками. Побудет в них пока. Тапки у Бориса были, но они воняли, Николай их постирал и положил на батарею. К вечеру просохнут.

Завершив работу, он доел на кухне хлеб. Жрать хотелось просто ужас как. Принесут ли вечером поесть? Боря, вроде, говорил, что будет дядя. Посмотрев в окно, Николай догадался, что снизу расположен продовольственный магазин. Он видел заезжавшие во двор грузовики-фургоны. Древние, с капотом впереди. Они вставали к рампе, и водители распахивали двери сзади. Грузчики в халатах тащили из фургонов хлеб в кирпичиках, батоны на широких деревянных лотках, молоко в бутылках в ящиках из толстой проволоки. Спуститься и купить? На что? В доме ни копейки.

Вид недоступной для него еды заставил недовольно заурчать желудок. Николай вернулся в комнату и развалился на диване. Будильник на столе показывал начало пятого. Что делать, если дядя не придет? Спуститься вниз, и встать у входа в магазин с протянутой рукой? Ну, во-первых, стыдно. Во-вторых, последствия непредсказуемы. В той жизни это б прокатило, в СССР другая обстановка. Сдадут в милицию, а там посмотрят документы и решат отправить в дурку пацана — пусть там и содержат. Прощай свобода…

Внезапно до него донесся звук отпираемого замка. Николай вскочил и направился в прихожую. Открылась дверь и в нее зашел невысокий, щуплый мужичок в кепке и плаще. В руке он нес сетчатую сумку. В ней Лосев разглядел две буханки хлеба и большой кулек из оберточной бумаги. Кое-где она промокла, и Николай почувствовал запах соленой рыбы.

— Заждался дяди? — улыбнулся гость и, нацепив на вешалку кепку, протопал в кухню. Плащ и ботинки он снимать не стал. Николай поморщился и отправился следом. На кухне гость примостил на табурете сетчатую сумку, достал буханки и выложил на стол. Затем извлек кулек. Сумку свернул и убрал в карман.

— Кастрюлю, вижу, приготовил, — хмыкнул гость. Говорил по-русски он не чисто, искажая слова[5], — и памыв, — заметил, убирая крышку. Он развернул кулек и вытряхнул в кастрюлю ворох мелкой рыбы. — Сёння килька, — объявил. — Хамса кончилась. Паек табе на пару дней. Ешь! Боря кильку любит, — он произнес, кого-то передразнивая, и Лосев догадался, что его.

При виде рыбы желудок заурчал, а рот наполнился слюной. До жути захотелось запустить ладонь в серебристое богатство, захапать ворох рыбки и жрать, размазывая по лицу рассол. Пацан, наверное, так и делал, оставляя разводы грязи на лице. Николай с трудом себя сдержал. Прошел к буфету и достал тарелку. Ложкой навалил в нее горку кильки. Ножом отрезал от буханки толстую краюху. Взял вилку, сел на табурет и стал неспешно есть, забрасывая в рот по паре рыбок. Жевал их вместе с головами, закусывая свежим черным хлебом. Вкусно просто невозможно. Или это ощущения от Бори?

— Во даець, божия коровка! — промолвил посетитель, все это время наблюдавший за подростком широко открытыми глазами. Подумав, он присел на табурет, и вынул из кармана початую бутылку водки. Та оказалась небольшой, примерно с четверть литра[6]. В горлышко бутылки была вставлена самодельная пробка из оберточной бумаги. Гость достал ее, раскрутил бутылку и вылил водку в горло. Крякнул и, выцепив из кастрюли рыбку и бросил ее в рот. Затем отщипнул от початой буханки кусочек хлеба и отправил его следом. Энергично прожевал. — Есть культурно став, рукой не хапаешь. И рожа чистая, памывся вроде. К тебе кто-то прихадыв?

— Сейчас отвечу, — сообщил Лосев, отодвигая опустевшую тарелку. — Скажи мне, дядя, ты мой опекун?

— Ага, — ответил мужичок, — так твоя мамка захотела. А я ёй брат, хотя двоюродный. Родных у Ольки не осталось, сгибли на войне. Мы с ёю родичались[7].

— Я получаю пенсию?

— Конечно, — опекун кивнул. — По случаю утраты кормильца.

— Большую?

— Тридцать шесть рублев, одиннадцать копеек. Олька получала хорошо. Бухгалтер на заводе…

— А сколько стоит килька?

— 12 копеек килограмм. Хамса по десять.

— Буханка хлеба?

— 12 копеек.

— Ты, значит, тратишь на меня 24 копейки в день, в то время как из пенсии выходит более рубля. Где остальные деньги, дядя?

— Э-э… — мужичок завис. — Я за кватэру вашу заплатив.

— Сколько?

— Пять рублей с копейками.

— Все равно выходит более рубля. Остаток пропиваем? Это вот, — Лосев щелкнул ногтем по бутылке, — купил за деньги инвалида? Так ты о нем заботишься, мерзавец?

— Да што ты, Бора? — возмутился опекун.

— Сейчас узнаешь!

Николай вскочил и левой сгреб опекуна за ворот. Прислонив его к стене, стал хлестать правой ладонью по щекам. Голова мужчины моталась на тощей, кадыкастой шее.

— Тебе, козел, мать сироту доверила, — рычал Лосев в перепуганную рожу. — А ты его ограбил, голодом моришь. Где деньги, которые мне мать оставила? Где вещи, которые из дома вынес? Задушу скотину!

Он сжал покрепче ворот мужика.

— Не надо, Бора, — прохрипел жертва. — Детки у меня.

Николай ослабил хватку.

— Деньги отдавай!

Трясущейся рукой мужик достал из кармана кошелек. Николай забрал, открыл и высыпал на стол бумажки и монеты. Подвигал пальцами. Тринадцать рублей и семь копеек.

— Где остальные?

— Потратил, — мужичок сглотнул.

— Когда заплатят снова?

— Через три недели.

«Проклятый алкоголик! — подумал Николай. — Пропил две трети пенсии. 13 рублей на три недели — 62 копейки в день».

— Где деньги со сберкнижки, вещи матери, мои?

— Одежу Лизка продала, — опекун опять сглотнул. — Купила мебель и обновки для сябе. Детей одела…

— А меня раздела.

— Она сказала: «Этому не треба». Еще и холодильник и машину швейную забрать хотела. Посуду взяла. Яна осталась.

— Вернешь все, деньги — тоже. За проданное отдашь, что получили. А нет, не обижайся, дядя! — Николай ощерился. — Приду и задавлю обоих. Детей твоих сдадут в детдом.

— Все буде, Бора! — испуганно заверил мужичок. — Не надо нас душить. Дык я пойду?

— Ключ от квартиры отдавай! — Николай протянул ладонь. — Чтоб следующую пенсию принес мне до копейки. Ты понял, пидарас?

— Да, — закивал мужчина и, отдав ключ, исчез за дверью.

«Надеюсь, все вернет, — подумал Лосев. — А нет — придется туго. Не повезло нам с пацаном нарваться на такую гниду… Еще б на Лизку эту посмотреть. Я б этой слякоти сказал…»

«Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться»[8]. В правоте этой сентенции Николай убедился довольно скоро.

Спровадив опекуна, Николай навел порядок в кухне. Кастрюлю с килькой сунул в холодильник, хлеб сложил в буфет. Не удержался, откромсал краюху и присел за стол. Жевал, морща нос от удовольствия. Какой же вкусный хлеб здесь!

— Сижу на нарах, как король на именинах, и пайку черного мечтаю получить… — пропел Лосев строчку из забытой песни детства. Дальше он не помнил.

Николай родился и вырос в СССР. К его распаду отучился в школе. Обычное дворовое детство с мальчишескими играми и драками. Успехами в учебе не блистал и пошел в военное училище, знаменитое ДВОКу[9]. Закончив, помотался по стране, служил по дальним гарнизонам. На Первую Чеченскую не угодил, Вторая зацепила. Затем Цхинвал и Сирия… В последней Лосев побывал перед увольнением в запас. Выслуги лет накопил с избытком, но в карьере не поднялся выше командира роты, о чем, впрочем, не жалел. В кадрах намекнули, что пора на отдых, он не возражал — надо дать дорогу молодым. На гражданке устроился сторожем на стройке и жил бы тихо, не случись война. Ее он принял без восторга. Опять бои, потери… Прежде телевизор Лосев не любил, считая, что смотреть там нечего. Сплошные педерасты в перьях и дебильное кино. Ну, ладно про любовь, бандитов и другую хрень снимали бы, так нет же, про войну им захотелось. Вранье и фальшь. Актеры и актерки в красивой, новой форме, играют так, что лучше не смотреть. Тошнит от этого. Нет, были фильмы и нормальные, но очень мало. Некоторые сняли белорусы, что и понятно — у них войну не забывали. В последние годы добавились российские. Но опять же… На фильм «28 панфиловцев» деньги собирали всем миром — позор для государства и его чиновников. Зато на злобных энкавэдэшников, кочующих из фильма в фильм, денег не жалели. Их на экране появилось больше, чем было в СССР.

Теперь же Лосев не отходил от телевизора, часами не вылезал из интернета. Смотрел все доступные источники — российские и зарубежные. И скоро понял: его место там. Из всех войн, на которых побывал, это самая нужная и справедливая. Пошел в военкомат…

Он взял купюры со стола, оставленные дядей, рассмотрел. Две трешки и пятерка, парочка рублей. Таких он не держал в руках лет тридцать. Хорошая была валюта, крепкая. Мороженное стоило копейки. Пломбир — 20, большое эскимо — 22. Потом все стало дорожать, и счет пошел в рублях. А там и тысячи приплыли…

Звонок в дверь оторвал его от воспоминаний. Удивившись, Лосев встал и отправился в прихожую. Кто в гости к нам? Он отпер дверь. На лестничной площадке стояли двое: тетка в черной кофте, плотная и коротконогая. Пышную прическу прикрывала вязаная шапка. Поросячья рожа насуплена и пышет злобой. За ее плечом маячил опекун.

— Так, — сказала тетка, уперев руки в бока. — Гэта ты, дебил, грозить нам вздумал? Задавить нас собирался?

«Лизка, — догадался Лосев. — На разборку прибыла. Ах, ты, сучка!»

Ничего не отвечая, он шагнул вперед и сорвал с головы тетки шапочку. Швырнув ее на пол, вцепился пятерней в волосы фурии. Тетка завизжала. Не придав этому внимания, Лосев затащил ее в квартиру и швырнул на пол в прихожей. Пнул в заросший салом бок.

— Лежи здесь тихо, свиноматка! — рыкнул грозно. — Задавлю!

— Вася! — завопила тетка. — Ты чаго глядишь?

— Бора!.. — опекун вбежал в прихожую. — Да што ты робишь[10]?

— Встал там и замер! — рявкнул Николай. — Не то тобой займусь.

Он показал кулак. Мужик сглотнул и подчинился.

— Дверь закрой, — приказал Лосев. — Не то соседи набегут, и все узнают, как меня ограбили. Вы этого хотите?

Опекун кивнул и запер двери, оставшись у нее, а Лосев наклонился к Лизке.

— Пришла племянника проведать? — произнес зловеще. — Заждался, тетя. Ходил тут грязный и голодный. Все деньги, что мне мать оставила, вы украли, а пенсию пропили. Одежду вынесли из дома, другие вещи. Дебилу ведь не надо. Жри, Боря, кильку и скажи спасибо. Так, тетя Лиза?

— Ты што-то поумнел, — пробурчала свиноматка. — Раньше так не говорил.

— Так жизнь заставила, — Лосев усмехнулся. — Так что, вернем украденное и извинимся?

— Пошел ты на хрен! — выплюнула тетка. — Дебил поганый!

— Ну, что ж, сама и напросилась…

Николай схватил ее мизинец и вывихнул одним движением. Такое он умел — добрые люди научили. Тетка завопила. Лосев вывихнул и безымянный палец. Вопль усилился. Жестоко? А как с такою разговаривать? Мать Бори, умирая, доверила семейной паре единственного сына. Они, конечно, заверяли, что присмотрят пацана. И что в итоге? Обобрали и устроили мальчишке концлагерь на дому. Твари!

— Бора! — подскочил к нему дядя и попытался оттащить от супруги.

— Стой там, где приказал! — рявкнул Николай и отбросил его к двери. — Не то тобой займусь. Переломаю пальцы на руках и выброшу в окно — тебя и эту свиноматку. И мне за это ничего не будет — ведь я дебил. У меня и справка есть. Показать?

— Не надо, — поспешил опекун. — Не мучай Лизку. Я тебя прошу.

— Тогда иди в комнату, дело есть.

Опекун помялся и прошел. Перед этим переступил через поскуливавшую на полу Лизку. В комнате Лосев указал ему на стул, сам достал из шкафа чистую тетрадь и ручку.

— Вот! — сказал, положив на стол перед опекуном. — Бери ручку и пиши.

— Что? — спросил мужчина.

— Продиктую.

Лосев подождал, пока дядя приготовится, и начал:

— В Советский РОВД г. Минска. Гражданина… Фамилия, имя, отчество. Написал? Проживающего по адресу…

Опекун писал, высунув от старательности кончик языка. Было видно, что это занятие для него не частое.

— Заявление, — продолжил Николай. — Отступи на строчку ниже. Сообщаю, что являюсь опекуном моего двоюродного племянника Коровки Бориса Михайловича, 1948 года рождения, проживающего по адресу… Написал? Продолжим. Только вместо того, чтобы добросовестно выполнять возложенные на меня государством обязанности, мы с супругой… имя, отчество, полностью… украли у него отложенные его матерью деньги в сумме 500 рублей, а также одежду и другие вещи…

— Вася! — воскликнула молчавшая до этого тетка. — Не пиши этого!

— Еще пальчик сломать? — осведомился Николай. — Их еще восемь осталось. Приступить?

— Не надо! — поспешил опекун. — Я напишу.

Николай зашел за его спину и проверил. С ошибками получается, но это не беда. Не сочинение на экзамене.

— Все украденное обязуюсь возвратить, а за проданные нами вещи выплатить компенсацию, — продолжил диктовать Лосев. — Срок на это месяц.

— За месяц не выйдет! — замотал головою опекун. — Хоть убей. Я не так много получаю. За три.

— Пиши три, — подумав, согласился Николай. — Про пропитую тобой пенсию не забудь. Дальше. Если я не выполню этого обещания, пусть меня постигнет суровая кара советского закона и всеобщее презрение трудящихся.

Лосев сам бы не ответил, отчего вдруг приплел трудящихся, просто всплыло в памяти. А вот дядю Васю пробрало. Он весь как-то подобрался и закончил текст.

— Дата, подпись, — напомнил Николай. — Молодец, вставай. Лизка тоже пусть подпишет.

— Я не буду! — заявила «свиноматка».

— Пальчик приготовь! — хмыкнул Лосев.

Дядя Вася подскочил и помог супруге встать на ноги. Подвел к столу. Та сморщилась, но взяла ручку и черкнула ниже подписи супруга.

— Молодцы какие! — похвалил их Лосев. — А теперь я вправлю тебе пальцы. Я их не сломал, а только вывихнул. Давай, давай! — прикрикнул, уловив ужас в глазах у тетки. — Боря не садист, он хороший мальчик.

Тетка робко протянула пухлую ладонь. Николай ее схватил и двумя движениями вправил вывихнутые пальцы. Тетка охнула и застонала. Из поросячьих глаз на щеки выкатились слезы.

— Все, все, — заверил Николай. — Немного поболит и будет в норме. Завтра приносите вещи — те, что еще остались. А нет, так эта вот бумага, — он приподнял тетрадь, — окажется в милиции. Вам это ясно?

Супруги закивали.

— Все, вас больше не держу, валите.

Родственники удалились. Лосев спрятал в шкаф тетрадь и изучил книги на этажерке. А чем еще заняться? Все книги оказались сочинениями русских классиков. Поколебавшись, Николай остановился на Тургеневе — «Отцы и дети». В школе Лосев эту книгу не читал, как и многие другие, — скукота. Здесь же неожиданно увлекся. С Базаровым он ощутил духовное родство. Евгений занимался делом, а не болтал, как прочие вокруг. Он не лебезил, говорил, что думает. Лосев сам такой, потому не прыгнул выше командира роты, оставшись капитаном. Базаров умер молодым и одиноким, а Николай завел семью, но это мало что меняло…

Читал он до полуночи, прервавшись лишь на ужин. Сходил на кухню, пожевал все той же кильки с хлебом, запив ее водой из крана. Хозяин тела был доволен — он рыбку обожал, но Лосев дал себе зарок меню разнообразить. Вот завтра и займется.

Покончив с чтением, он разложил диван — тот раскрывался словно книга. Амортизация на спинке и сиденье из стальных пружин, те упирались в войлок. Никакого поролона. Он застелил постель, почистил зубы, и, погасив свет, провалился в сон.

… На их позиции катил укропский танк. Но не привычный Т-64, а какой-то незнакомый, со сплюснутой, как панцирь краба, башней. «Похоже, „Леопард“», — подумал Николай и прокричал в траншею:

— Гулямов, пиздани его из «Джавелина»!

На бруствер выскочил боец с трубой в руках. Присел, пристроив на плече, и приник к визору командно-спускового блока. Хлопок — и дымный след ракеты устремился к танку. Она попала точно в башню, но «Леопард» ее как будто не заметил. Взревел движком и устремился прямо к ним.

— Вторым давай! — рявкнул Лосев.

Вторым не получилось — не сработала «шайтан-труба». Это был «Энлоу», английское дерьмо, которое стреляет через раз. Гулямов, лучший ротный птурщик, отшвырнув «Энлоу», заскочил в траншею. Песец, других в запасе не имеется.

— Пион, Пион! — Лосев крикнул в рацию. — Огонь — на нас! Передаю координаты…

Он все кричал, а танк неумолимо пер на них. Следом, прячась за кормой, рысили шустрые укропы. На фланге застрочил ПК, отсекая их от «Леопарда». Танк дернул башней и выстрелил из пушки. Пулемет умолк. Танк покатил к траншее, опуская дуло пушки. «Не успеют их накрыть», — понял Лосев. Зрачок ствола уставился ему в лицо. «Песец!» — подумал Николай. Разум требовал отбежать по ходу сообщения или хотя б присесть на дно траншеи, но тело вдруг оцепенело — и он с ужасом понял, что не в состоянии пошевелиться. Из дула танка вырвались огонь и дым, Лосев увидал стремящийся к нему снаряд, но тот вдруг почему-то замедлился и шлепнулся на бруствер, не взорвавшись. А после зазвенел — пронзительно и противно.

Весь в поту Николай вскочил с дивана и ошалело огляделся. Он в комнате, вокруг темно, но можно разглядеть очертания предметов. Сон, всего лишь сон… Но, блин, до чего ж реальный!

Звонок внезапно повторился — звонили в дверь. Николай, как был — трусах и майке, побежал в прихожую, где, щелкнув включателем, зажег свет и отпер дверь. За нею оказался дядя Вася. В руке он держал объемный узел.

— Вось, принес, — сообщил племяннику. — Твои рэчи.[11]

Не говоря ни слова, Николай забрал тяжелый узел. В нем что-то звякнуло.

— Подстилку возверни, — заторопился дядя. — Яна мая.

Николай отнес узел на кухню. Там, водрузив его на стол, стал доставать кастрюли и тарелки, выкладывая их рядком. Нашлись здесь чашки с блюдцами и чайник для заварки — похоже, что комплект. Еще ножи и вилки и другая утварь. Но более всего удивили Лосева рубашки с кепкой, лежавшие на дне узла.

— Твои, — промолвил дядя. — Я их не носил, в шкафу лежали.

Лосев достал оказавшийся в узле халат — явно женский. Об этом говорила цветастая расцветка ткани.

— Олькин, — пояснил опекун. — Его тоже не носили.

Он забрал подстилку и, сложив, сунул в карман.

— Я пойду? Мне на смену.

— Постой! — ответил Лосев. — Я видел у тебя такую сумку… Из сетки сплетена.

— Авоська?

Николай кивнул:

— Дай мне.

— Пятьдесят копеек стоит, — промолвил дядя, доставая сумку.

— Из долга вычтешь, — сообщил племянник, забрав авоську. — Свободен.

Но опекун остался у стола.

— Ты, эта… — начал, глядя в пол. — Не говори никому про меня и Лизку. Что грошы у тебя забрали, рэчи… Дознаются в деревне, здоровкаться не будут. А мамка с хаты выгонит… Хоть ты не едь туда.

— А раньше, что не думал? — хмыкнул Николай.

— Дык это Лизка, — завздыхал мужчина. — Жадная она. У ей родня вся такая.

«Что ж ты на ней женился?» — хотел спросить Лосев, но не стал. По-разному бывает. Жениться можно по залету, иль не разобраться в нареченной. Женщины, пока в невестах, показывают себя с лучшей стороны. Мы, типа, добрые и работящие. Ад начинается потом…

— Если вернете, что забрали, не скажу.

— Не сомневайся! — заверил опекун. — Я на тракторном раблю[12], машины собираю. Пойду в литейщики, меня зовут. Они все добра получают — по двести и больше рублей. У меня сейчас — сто пятьдесят грязными[13].

— Успехов! — пожелал ему Николай и выпроводил гостя.

Вернувшись в комнату, он завалился на диван и скоро провалился в сон. Войны он больше не увидел. Зато явилась Алька, но не студентка, а девчушка лет пяти. Она смотрела на него в упор, обиженно насупив лобик.

— Зачем ты бросил нас — меня и маму? — спросила вдруг. — Мы так тебя любили!

— И я вас — очень-очень! — ответил Николай, но слов произнести не получилось — застыли в горле.

— Ты — плохой! — сказала дочка. — Не ходи к нам больше!

Она исчезла с глаз.

«Теперь уж точно не приду, — подумал Николай, проснувшись. — Вернее, Боря не придет. Маша выйдет замуж за лейтенанта Лосева, родит ему Альку, и я их не увижу. Если специально не искать. Но зачем? Пусть им будет хорошо. Может здесь все будет по-другому? СССР не распадется, не случится этих войн? Жаль, что не могу на это повлиять: кто станет слушать мальчика-дебила? Беда…»

Взгрустнув, он встал и начал приводить себя в порядок — умылся и почистил зубы. Бриться Боре пока рано. На кухне он позавтракал хлебом и водой и стал готовиться к походу в магазин. Пересчитал наличность, взял авоську и только здесь сообразил, что чуть поторопился — с одеждой плохо. На дворе 14 апреля (дату Лосев подсмотрел на заявлении опекуна), и за окном прохладно. А на нем — тонкое трико.

Николай сходил в прихожую, надел пальто с ботинками. Нахлобучив на голову возвращенную дядей кепку, глянул на себя в зеркало. Мда, видок… Дебил дебилом. Пальто не по сезону, как и вытянутые на коленях треники. Но делать нечего, придется так идти. Рассовав по карманам деньги и авоську, Лосев вышел из квартиры.

На площадке было пусто, и на лестнице ему никто не встретился. Пуст был и просторный двор перед подъездами. Лишь у рампы магазина разгружали хлеб в лотках. Лосев завернул за угол и поднялся по ступенькам к входу в магазин — «Гастроному», если верить буквам с козырька. Встав перед дверью, Лосев ознакомился с временем работы торговой точки. Его нанесли прямо на стекло по трафарету краской. Немного удивился. Торговали здесь с 8 до 20, с перерывом на обед с 13 до 14. В воскресенье — выходной. М-да… Он толкнул стеклянную дверь и вошел в торговый зал. Встал и огляделся.

Покупателей внутри оказалось немного — будний день. На будильнике, как Лосев заметил, уходя, без четверти девять. Люди трудятся, как это принято в СССР, тунеядцев здесь не жалуют. Николай об этом читал. На заводах в разгаре первая смена, кто работал во второй и третьей, сейчас отдыхают. Потому в торговом зале большей частью старушки-пенсионерки. Лосев некоторое время за ними наблюдал. Интересно здесь организована торговля. По периметру зала — прилавки, в центре — выгородки с кассирами. Покупатель сначала выбирает товар, затем выбивает чек и возвращается к прилавку. Там чек забирают и выдают оплаченные продукты. Если товар не фасованный, то его сначала взвешивают, заворачивают в оберточную бумагу и называют покупателю цену. Он тащится к кассе. К одному и тому же прилавку приходится вставать дважды. Хотя для покупателей с чеками очередь отдельная. Бардак…

Уяснив принцип, Лосев двинулся вдоль прилавков, приглядываясь и прицениваясь. От колбасного почти сразу отошел — ну, млять, и цены! Вареная колбаса — два рубля и двадцать копеек за килограмм, полукопченая — три шестьдесят. Твердая — и вовсе пять. Теперь ясно, почему их не слишком покупают — пошикуй тут на 36 рублей. А с его тринадцатью и вовсе жопа. Сырое мясо тоже дорогое: говядина — рупь девяносто за килограмм, свинина — два. Причем, свинина очень жирная, и все с костями. А где же вырезка? Сыры стоили дешевле, но опять не по карману — три рубля за килограмм, хотя есть и по 2,60. Яйца — 90 копеек за десяток. Обойдя прилавки, Николай приобрел чай (48 копеек за пачку в 50 граммов), килограмм сахара-песка за 90 копеек (развесили в кулек), килограмм перловки — 26 копеек и та же упаковка, пшеничный нарезной батон за 13 копеек. Не удержался и купил сливочного масла, отдав 75 копеек — в отрезанном ему бруске оказалось чуть больше двухсот граммов. Итого два с половиной рубля как корова языком слизала, а ему жить еще двадцать дней. Хлеб и килька? Интереса ради Николай сходил к прилавку с рыбой. Килька и хамса наличествовали — по 12 копеек за килограмм. А еще имелась тюлька, но уже по 25. Бочковая селедка — рубль тридцать за кило. Огромный выбор мороженной рыбы — от минтая до палтуса, и стоит подешевле мяса — от 40 копеек за килограмм. Но рыбой сильно не наешься, к тому же ее лучше жарить, а для этого купить растительного масла. Его здесь продавали, наливая в банки покупателей. Полтора рубля за литр — грабеж! И мука понадобится…

Раздосадованный Лосев отправился домой. У подъезда его окликнула сидевшая на лавочке немолодая женщина.

— Боря? Коровка?

— Я, — ответил Николай.

— Давно тебя не видела, — сказала женщина. — С тех пор как мамку схоронили. Не узнаешь меня? Я Пантелеевна, соседка по площадке. Вышел погулять?

— В магазин ходил, — Лосев показал авоську.

— Сам, один? — изумилась Пантелеевна.

— А что такого? — Николай пожал плечами.

— Так раньше не ходил, — растерянно сказала женщина. — Только Ольга.

— Открою вам секрет, — Лосев наклонился к ней. — Я вдруг внезапно поумнел. Вот книжки стал читать. «Отцы и дети», например. Тургенев написал, Иван Сергеевич. Читали?

— Нет, — глаза у Пантелеевны ползли ко лбу.

— И зря, — укорил Лосев. — Книга интересная, полезная уму. Доброго вам дня!

Смеясь, он поднялся к себе, где поставил на плиту эмалированный чайник. Спичек в доме не имелось — наверное, от дебила прятали, но Лосев их купил, отдав за коробок копейку. Вода вскоре закипела. Лосев ополоснул фаянсовый чайник, бросил туда заварки и залил кипятком. Пока чай настаивался, пересыпал сахар из кулька в стеклянную банку (их нашлось несколько в буфете) и оставил на столе. Отрезал от батона толстый ломоть и намазал маслом. Спустя минуту он жадно ел, запивая бутерброд горячим, сладким чаем. Вкусно было так, что не передать словами. Свежий, еще теплый батон и натуральное коровье масло без добавок. В его времени уже не было такого.

Взгляд его рассеянно блуждал по кухне, пока не наткнулся на небольшую, продолговатую коробку, стоявшую сверху на буфете. Спереди ее закрывала ткань, а внизу имелась круглая, коричневая ручка. Николай встал и покрутил ее.

— Московское время десять часов, — сообщил ящик. — В эфире — новости.

«Приемник, — догадался Николай. — Но верней — радиоточка. Была и у нас такая, только выглядела по-другому». Он сходил в комнату, где выставил на будильнике правильное время — тот безбожно отставал, заодно завел пружину — это вам не электронные часы на батарейках. Воротившись в кухню, прослушал выпуск новостей. Трудящиеся СССР покоряли космос, занимались севом зерновых, выпускали трактора и автомобили, плавили металл, выполняя и перевыполняя планы. И все это, идя навстречу замечательной дате — 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции. «Так оно, вроде, в ноябре, — подумал Николай. — Что ж они в апреле надрываются?»

Рассуждать на эту тему он не стал. Новости закончились, и начался концерт. Приятный женский голос затянул:

Лосев заслушался. Песни этой он не помнил, но она ему однозначно нравилась. А певица продолжала убеждать:

— Песню «Давай никогда не ссориться» исполнила Тамара Миансарова, — сообщил диктор. — Автор слов и музыки Юрий Цейтлин. А теперь…

— запел мужской голос,

«Ни фига себе у них тут порядки! — подумал Лосев. — Курить перед стартом, да еще у ракеты, заправленной топливом? Дебилы…»[14] А певец продолжал:

«Ага! — хмыкнул Лосев. — Ваши… Американцы по Луне потопчутся. Хотя у нас, вроде, луноходы там ползали. Тоже наследили…» Он отрешился от концерта и подумал о другом. С одеждой нужно что-то делать. Ходить в трениках с вытянутыми коленками холодно, а в пальто он выглядит пугалом. Он разобрал принесенную опекуном одежду. Халат сходу отложил — не его фасон, а рубашки рассмотрел. Одна теплая, фланелевая, в сине-черную клетку. Другая просто белая с уже начавшим желтеть изнутри воротником. Не беда, прокипятит, добавив синьки, с простынями получилось хорошо. Они приобрели приятный глазу белый цвет, отдававший чуть голубизной. Ухватившись за мелькнувшую в голове мысль, Николай открыл буфет и достал початую коробку — вчера он использовал одну таблетку. «Синька для белья. Индиго, — сообщала надпись на упаковке. — 6 шт 30 гр». В буфете обнаружилась еще одна коробка синьки, эта непочатая.

«Цвет „индиго“ — это джинсы», — вспомнил Николай. Он отправился в комнату, где достал из шкафа обнаруженный вчера белый материал. Разложил его на столе и пощупал. Плотный и довольно толстый. Для чего он понадобился матери Бори? «Дублерин[15]», — внезапно всплыло в голове. Слово это Лосев знал. В детстве мать учила его шить — она этим делом увлекалась. Не сказать, чтобы слишком преуспел, но строчить на машинке у Коли получалось. Лишь кроить не выходило, хотя мать показывала. Ладно, не боги джинсы шьют.

Николай убрал будильник и растянул ткань на столе. Достал из шкафа карандаш и линейку — они здесь имелись. В выдвижном ящике швейной машины нашлась сантиметровая лента из клеенки. В качестве образца Лосев выбрал треники, которые с себя стянул. Шить он будет не классические джинсы — такие явно не потянет, а штаны с резинкой. Были у него такие в прошлой жизни. Вроде как бы джинсы, хотя не они, конечно, но зато удобно. К удивлению Николая, сделать выкройку удалось сравнительно легко. Рука Бори твердо держала карандаш и легко чертила. Он почти не пользовался сантиметром и линейкой — глазомер у Бори оказался отменный[16]. Николай таким не обладал. Не прошло и часа, как он сел за швейную машинку. Ножной привод оказался непривычным, но в конце концов освоился. Для начала сшил штанины, пристрочив к ним накладные карманы спереди и сзади. Боковые делать не решился — слишком сложно для него. Сшил штанины вместе. Никакой ширинки — это тоже сложно. Если вдруг приспичит, он приспустит «джинсы» как трусы. Повозился чуть с резинкой — никогда не шил с ней раньше, но однако получилось. Хорошо, что в выдвижном ящичке нашлась широкая резинка — узкая штаны не удержала бы. Нитки он использовал белые — желтых и оранжевых не имелось.

Завершив работу, Николай надел штаны, заценил их в зеркале. А неплохо получилось. Подойдя к столу, Лосев рассмотрел оставшийся кусок материала. Полноценной джуды[17] не получится, да и сшить ее непросто. Как ему — так точно. Значит сделает жилет — вроде, как армейскую разгрузку. Ну, карманы по-другому притачает, шейный вырез — выше и изящнее. В ящичке нашлась и молния — белая. Ничего, покрасит.

Пообедав той же килькой, Лосев занялся шитьем. Провозился с ним до вечера. Молнию втачать — это вам не пуговицу пришпандорить. Из остатков ткани сшил матерчатую сумку. Эти вот авоськи, когда все прекрасно видят, с чем идешь из магазина… Сумка — для продуктов, а в авоське понесет картошку — кстати, надо прикупить. Отварить ее и с килечкой соленой…

Завершив работу, Николай занялся покраской. Бухнул в бак всю синьку, растворил ее в воде и неспешно, по одной, опустил в нее пошитые вещи. Постоял над ним, аккуратно перемешивая ручкой швабры. Время от времени доставал, оценивая цвет. Густого, темного индиго у него не вышло, но синий получился. Николай отнес бак в ванную, где прополоскал одежду в холодной воде с уксусом и развесил на веревках. Завтра все разгладит.

Поужинав, послушал новости и завалился вновь читать. А чем еще заняться в этом времени? «Деньги, деньги, — думал перед сном. — Надо как-то их добыть. Только кто возьмет на работу инвалида? Группа нерабочая, а не то бы пенсию не получал. К частнику, чтоб взял без документов, не пойдешь — нет их здесь. Вагоны, что ли разгружать? Подумаем…»

С этим он уснул.

День не заладился с утра — для начала не привезли хлеб. Валентина позвонила на завод. Ей сообщили, что сломалась печь. На ее ремонт ушло немало времени, но сейчас наладили, и через два-три часа хлеб будет. Прибежала заместитель и сказала: из-за хлеба покупатели бузят. Валентина мысленно выругалась и отправилась в торговый зал. У хлебного прилавка возмущались люди, терзая продавца одним и тем же бесконечным вопросом: когда свежий подвезут?

— Товарищи! — обратилась к ним Валентина. — Оставьте в покое продавца, она не виновата. На хлебозаводе сломалась печь. Ее починили, хлеб выпекут и доставят через несколько часов. Берите тот, что есть. Он вчерашний, но вполне хороший.

— Мягонького хочется, тепленького, — сказала стоявшая впереди старушка. — Что нам этот черствый?

Покупатели одобрительно зашумели. «При Хрущеве и за черствым в очередях давились. Разбаловали вас», — чуть не сказала Валентина, но вовремя спохватилась. Не стоит вспоминать. Хрущева сняли — и туда ему дорога.

— Вы в деревне росли? — спросила у старушки.

— Нет! — гордо сказала покупательница. — Коренная минчанка.

— Ну, а я в деревне, — улыбнулась Валентина. — Помню, как мать хлеб пекла. Черный, как земля, но такой вкусный и пахучий. Пробовали?

— Правда, правда, — загомонили в собравшейся толпе. Большинство, как и Валентина, были деревенскими. Минск втягивал в себя людей со всей республики, но большей частью — из села. — Вкусный был хлеб.

— Мать никогда не давала нам его есть горячим, — продолжала Валентина. — Как бы ни просили. Говорила, что случится заворот кишок. И мы ждали, пока хлеб остынет. Вот так, дорогие товарищи. Хотите горячего хлеба, приходите через несколько часов. А поесть — и этот сгодится. Он качественный. Вот смотрите!

Она взяла с полки кирпич ржаного хлеба, положила на разделочную доску на прилавке и лежавшим здесь же ножом разрезала поперек. Взяла половинки и продемонстрировала их покупателям стороной разреза.

— Мякиш ровный, ноздреватый. Посторонних включений и непропеченных мест не наблюдается. Корка ровно прилегает к мякишу и нигде не отстает. Режется легко, так что ничего не черствый.

Покупатели переглянулись и потянулись к кассе выбивать чеки. Лишь старушка недовольно отошла в сторонку.

— Спасибо, Валентина Алексеевна! — сказала молоденькая продавец. — Чуть меня не съели.

— Сама не могла им сказать? — вздохнула Валентина. — В училище не обучали, как с покупателями работать?

— Я так не сумею, — смутилась девушка. — Чтобы в несколько слов людей переубедить.

Валентина махнула рукой и пошла к себе. Но, едва зашла в кабинет, позвонили из торга[18]. Рубщик мяса заболел и сегодня не придет. Но замену ищут, а пока торгуйте тем, что есть. Тут уж Валентина не сдержалась. Положив трубку, выругалась так, что заместитель вобрала голову в плечи. А потом еще беда подплыла. В кабинет влетела заведующая винно-водочным отделом.

— Алексеевна! — воскликнула с порога. — Там Нехайчик водки нажлуктался. Пьяный в зюзю.

— Как? — оторопела Валентина. — С утра? Где он водку взял?

— Украл бутылку и распил в подсобке.

— Ну, а вы куда смотрели?

— Не заметили, — опустила голову заведующая. — Продавец обслуживала покупателей. Он тихонько вытащил из ящика и вынес под халатом.

— Что ж, веди к нему! — велела Валентина.

Грузчик обнаружился в подсобке. Он сидел на ящике из-под макарон и счастливо улыбался. Увидав директора гастронома, попытался встать, но бессильно стек обратно.

— Алексеевна! — сказал, мотнув башкой. — Я — нормально. Час, другой — и буду как огурчик.

Валентина наклонилась и, схватив его за ворот, вздернула на ноги.

— Ты чего мне обещал, скотина! — прошипела, морщась от исходившего от грузчика перегара. — На работе чтоб ни-ни? Все, Нехайчик, лопнуло мое терпение. Увольняем по статье. Хвосты коровам будешь заносить.

Она потащила грузчика к дверям. Тот попытался упираться, но куда там! Бог Валентину силой с ростом не обидел — сама могла бы ящики таскать.

— Не злися, Алексеевна, — бормотал влекомый ею грузчик. — Я за бутылку заплачу. Ну, не сдержался трохи… Прости. В последний раз…

— В последний было в понедельник, — осадила Валентина. — Тогда ты в конце рабочего дня зенки залил, но каялся и умолял, что, мол, в последний… а сегодня уже с утра? Хватит!

Толкнув дверь, она вытащила грузчика во двор. Прислонив к стене, содрала с него рабочий халат.

— Вон! — указала направление. — И больше, чтоб глаза мои тебя не видели! Трудовую книжку в торге отдадут.

— А кто продукты вам разгрузит? — спросил Нехайчик. — Хлеб скоро привезут. Мишка надорвется в одиночку. Сама, что ль, понесешь?

— Понадобится, так сама, — сказала Валентина и подтолкнула уволенного в плечи. — Пошел отсюда!

Нехайчик горестно вздохнул и заплетающейся походкой побрел от магазина. Его бросало в стороны, но он не падал, и скоро скрылся в проходе между домами. Валентина проводила его грустным взглядом. Злость схлынула, оставив сожаление. Нехайчик прав, и у нее проблема — грузчика так быстро не пришлют. В торг она, конечно, позвонит, но там пока найдут… Оклад у грузчика — 60 рублей, на заводе можно заработать вдвое больше. Люди требуются везде, у проходных объявления висят. Не напишешь ведь в своем, что зарплата в гастрономе — это далеко не все…

— Уважаемая! — окликнул ее звонкий голос. — Могу к вам обратиться?

Валентина повернула голову. Неподалеку от нее стоял пацан, нет, скорей уже юноша. Симпатичный. Одет довольно необычно — в синие штаны и такую же жилетку. Под ней — рубаха в клетку, синюю и черную. Кеды на ногах, верх тоже синий. Хм, очень стильно. Одежда явно новая.

— Обращайся, — кивнула Валентина.

— Меня зовут Борис, — улыбнулся юноша. — А вас?

— Валентина Алексеевна.

— Невольно стал свидетелем довольно неприятной сцены. Как понимаю, вы прогнали грузчика?

— Тебе-то что? — вздохнула Валентина.

— Мог бы заменить, — ответил юноша. — Я молодой и сильный. Работы не боюсь.

Валентина присмотрелась: парень вправду крепкий. Но очень юный.

— Лет тебе сколько?

— Восемнадцать, — сказал Борис. — Первого июля будет.

«Несовершеннолетний, — мысленно вздохнула Валентина. — В торге могут отказать. Ему же сокращенный день положен. И выглядит ухожено. Зачем такому в грузчики?» О чем и спросила.

— Все просто, — юноша вздохнул. — Я круглый сирота. Мать в марте умерла, отца и вовсе не было. Мне государство пенсию назначило, а опекун ее пропил. А кушать хочется. Сейчас килькой с хлебом перебиваюсь.

— Одежда на тебе богатая, — с сомнением сказала Валентина. — Костюмчик необычный.

— Вот этот? — указал он на жилетку. — Так сам пошил. Меня мама научила.

— Документы есть? — спросила Валентина.

— В квартире, — он указал на дом. — Я здесь живу.

— Приноси, — сказала Валентина. — Посмотрим. Зайдешь вот в эту дверь, а там найдешь меня.

— Я быстро, — пообещал Борис и убежал.

Явился он почти сразу же и выложил перед нею стопку документов. Валентина их поочередно рассмотрела. Так, паспорт, с ним нормально. Свидетельство о смерти матери — парень не соврал. Метрика[19]… В графе «отец» — жирный прочерк. Все ясно. Мать Бори 1921 года рождения, до войны, как видно, замуж выйти не успела. А как закончилась — стало не за кого. Погибли женихи. Валентине с этим повезло — она моложе на тринадцать лет. Ее-то парни уцелели, и муж нашелся. Мать Бори родила себе сыночка в девках — такое было сплошь и рядом. Красивый парень получился — одни глаза с ресницами с ума сведут, а он еще лицом пригожий. Воспитан хорошо — к старшим уважителен. Как с нею разговаривал! Мать, наверное, им гордилась…

— А школа? — спросила Валентина. — С нею как?

— Сейчас не до учебы, — сморщился Борис. — Вот встану на ноги и наверстаю.

«Хороший парень, — решила Валентина. — Но спешить не буду».

— Поработай у меня с недельку, — сказала, возвращая документы. — Работа здесь тяжелая, возможно, не понравится. Беру пока без оформления, плачу наличными. Но голодать не будешь, это обещаю. Согласен?

— Да, — ответил парень.

— Тогда бери халат. Пойдем, с напарником сведу…

Хлеб привезли к полудню.

К тому времени Николай успел отнести документы домой и переодеться в тренировочный костюм — не в новом же мешки таскать? Он у него — единственный, когда другой появится, неизвестно. Напарник — дядя Миша, жилистый мужчина лет эдак сорока, провел его по подсобным помещениям, показав, где и что стоит. Проинструктировал, как и что таскать, куда и по чьему распоряжению. Едва закончил, как хлеб и привезли. Они снимали с направляющих в фургоне тяжелые лотки с горячими буханками и складывали их в подсобке друг на друга.

— К прилавку после отнесем, — сказал ему дядя Миша. — Машину нужно быстро отпустить. Ей и в другие магазины хлеб везти.

Закончив, они снесли в фургон пустые деревянные лотки от прошлой партии, а после потащили хлеб в отдел. Надев специальные рукавицы, брали горячие ржаные кирпичи и раскладывали их по полкам. Провозились с этим до перерыва на обед. Хлеб пах очень вкусно, у Николая забурчало в животе, и он едва дождался окончания работы.

— Я — домой, — сказал напарнику, снимая рукавицы.

— Зачем? — удивился дядя Миша.

— Обедать.

— Тебе разве не сказали? — хмыкнул грузчик. — Всех кормят здесь, у Алексеевны таков порядок. Продавцов — за деньги, к слову, небольшие, поэтому они охотно платят. А грузчиков — бесплатно, — он улыбнулся, показав прокуренные зубы. — У нас зарплата меньше всех. И мяса два куска кладут, а не один.

— Почему? — удивился Николай.

— А чтобы ты в холодильную камеру не заскочил и не жрал там колбасу, — заржал напарник. — Алексеевна — баба с головой.

Кормили вправду сытно. Борщ на бульоне с кусочками свинины, говядина в кисло-сладком соусе с картофельным пюре, компот из сухофруктов. Говядины Борису с дядей Мишей, как тот и говорил, положили два куска. Все было очень вкусно, и Лосев жадно ел, стараясь делать это аккуратно. Закончив, уловил на себе заинтересованные взгляды. Смотрели молодые девушки и женщины постарше, но еще вполне в соку. По меркам Лосева, конечно, а не Бори.

— Где вы отыскали такого грузчика, Валентина Алексеевна? — спросила пухлая блондинка с приятным бюстом. Размер примерно третий, как прикинул Лосев. — Красавчик, хоть в кино снимай.

— Сам на работу попросился, — ответила директор. Она сидела с ними за одним столом, что Николаю понравилось — не ест отдельно в кабинете. — Парень — сирота. Мать у него недавно умерла, а батьки нету. Посмотрим, как работать будет. Понравится — возьмем на постоянно.

— Берите, — блондинка облизала губы. — В нашем бабском коллективе такого очень не хватает.

Все дружно рассмеялись.

— Смотри мне, Клава! — директор погрозила кулаком. — Не порти парня. Ему всего семнадцать.

— И что? — нисколько не смутилась Клава. — Женилка выросла, наверное. Я бы посмотрела.

За столом захохотали, директор покачала головой. Смеясь, все встали с лавок и стали расходиться. Две женщины собрали грязную посуду, сложив алюминиевые миски и приборы в такую же кастрюлю с ручками. На ней имелась надпись краской — «столовая». «Еду сюда привозят, — понял Николай. — Директор вправду молодец, организовала для людей».

— Покурим? — предложил ему напарник, достав из кармана пачку «Примы».

— Я не курю, — ответил Николай. — Но с вами посижу, если не против.

— Сиди, — согласился дядя Миша.

Они вышли во двор, где примостились на ступеньках, ведущих к входу в магазин — служебному, конечно. Для покупателей он с улицы. Напарник чиркнул спичкой, прикурил и, затянувшись, выпустил клуб дыма.

— Пристали к тебе бабы? — хмыкнул, сплюнув. — Ты не тушуйся, Боря. Это магазин. Тут есть такие… — дядя Миша засмеялся. — Вот Клавку взять. Баба — разведенка. У ней же там так чешется — на стенку лезет. А где найдешь? В магазине пара мужиков была: я да Нехайчик. Так я семейный, а Нехайчик — алкоголик. Такому баба не нужна, ему бы лишь бы выпить.

— Мужчин вокруг хватает, — удивился Лосев.

— А где найти? — не согласился дядя Миша. — На танцы не пойдешь — там девки молодые, а Клавке скоро тридцать[20].

— Среди покупателей есть мужчины.

— Клавка на мясе стоит, — покачал головой напарник. — Там в основном женщины берут. Мужик если подойдет, так женатый. Холостые колбасу берут или пельмени. Им готовить лень. Еще толкутся в винно-водочном, да те большей частью — пьянь. Толк от них… — он махнул рукой. — Клавка не одна такая, есть другие разведенки. Ты держись от них подальше.

— Почему?

— Глазом не моргнешь, как охомутают. Бабы тертые. У тебя ж квартира есть?

— В этом доме, — подтвердил Николай. — Во втором подъезде. Одна комната, но она большая. Спальня за перегородкой.

— А-а, полуторка[21], — кивнул напарник. — Ты жених с квартирой, потому завидный. Они все по общагам обретаются, редко у кого комната при общей кухне. Ты пацан не знаешь баб. Даст раз тебе, и ты довольный. Хочешь продолжения — женись. Вот так, Боря.

Дядя Миша выбросил окурок. «Это мы посмотрим, — мысленно хмыкнул Николай. — Как меня окрутят. Я пацан лишь только с виду». Вслух спросил другое:

— Почему вы тут работаете, дядя Миша? Ведь зарплата небольшая.

— Так живу тут, — напарник показал рукой. — За этой улицей — пустырь, дальше — частный сектор. Есть дом свой и хозяйство. Встал, пять минут пешком — и на работе. К тому же я не продавец, и весь день торчать в магазине мне не надо. Машины разгрузил — свободен, пошел домой хозяйством заниматься. Есть и другая выгода, но знать тебе о ней пока что рано. Пойдем! — он глянул на часы. — Машины счас приедут…

После обеда разгружали молоко. Его доставили в ящиках из толстой проволоки. Внутри — гнезда для бутылок. Таскали их крюками из стального прутка с ручкой в форме буквы «О». Им цепляли нижний ящик и волокли по цементному полу стопку, придерживая верхний ящик левой рукой. Не дай бог стопка рухнет и бутылки разобьются! Было тяжело, но Лосев справился. Но не успел передохнуть, как привезли вино в таких же ящиках — и вновь тащи. Он чуть не сдох. Если молока было считанные стопки, то вина доставили фургон, и оно все не кончалось.

— Зачем же столько? — спросил Лосев у напарника, когда всю машину разгрузили. Он был весь мокрый и хватал воздух ртом.

— Разберут за два часа, — хмыкнул дядя Миша. Он достал из ящика полулитровую пивную бутылку, запечатанную белой жестяной пробкой. — Видишь? — ткнул пальцем в этикетку.

— Биле мицне, — прочел Лосев.

— Биомицин, — ухмыльнулся напарник. — Семнадцать оборотов[22], 98 копеек за бутылку. На вкус приятное и мягкое[23], можно пить из горла и не закусывать. А водка дорогая — два восемьдесят семь за пол-литра.

Напарник как в воду глядел. Не успели они затащить в винно-водочный отдел ящики с «биомицином», как к прилавку выстроилась очередь, и она все росла. Складывалось впечатление, что у местных пьяниц работает своя система оповещения[24]. Грузчики упарились таскать сюда ящики с вином, а обратно — опустевшие. Наконец, «биомицин» закончился, о чем продавец объявила покупателям.

— Не бреши! — заорал стоявший у прилавка мужичонка с багровым носом и подбитым глазом. Выглядел он уже поддатым. — Есть еще! Сховали для своих. Покажи подсобку.

Он попытался обойти прилавок, но дорогу ему преградил дядя Миша.

— Посторонним нельзя, — заявил сурово. — Сказано: кончилось, значит, кончилось.

— Да я тебя!..

Мужичонка схватил грузчика за грудки и воткнул спиной в прилавок. Дядя Миша вскрикнул. Николай, метнувшись к ним, без размаха засадил буяну в печень. Тот охнул и выпустил напарника. Николай завернул ему правую за спину, а другой рукой сдавил горло воротом.

— Пусти! — просипел мужичонка.

— Как напарник скажет, — хмыкнул Лосев. — Ты его о прилавок спиной ударил. Его, может быть, в больницу повезут. А тебя — в тюрьму. Срок ты заработал.

— Я не буду больше! — взмолился мужичонка. — Зуб даю!

— Отпусти, — сказал напарник. — Ничего он мне не отбил.

— Ладно.

Николай разжал ладони. Мужичонка отскочил и потер рукою горло.

— Здоров же ты, пацан! — произнес, качая головой. — Вмиг меня скрутил.

— У меня разряд по самбо, — ухмыльнулся Николай. — А еще по боксу. Хочешь испытать еще, милости прошу.

— Нет уж, на хрен, — отказался мужичок. — Лучше подтверди: вино и вправду все? Ты здесь новый человек, до сих пор тебя не видел, гнать пургу не будешь. Мишка-то соврет и не поморщится.

— Кончилось, — ответил Лосев. — И слава богу. Заманались ящики таскать.

— Понял.

Мужичонка повернулся и ушел. Следом рассосалась очередь.

— Ты и вправду самбо знаешь? — спросил напарник, когда они унесли в подсобку опустевшие ящики.

— Нет, конечно! — засмеялся Лосев. — Но его нужно было напугать.

— Это Васька-охламон, — вздохнул напарник. — Его все тут знают. Мы с ним на одной улице живем. Месяц, как из колонии вернулся, пропивает все, что заработал за решеткой. Деньги кончатся, чего-то украдет, и снова сядет.

— Украл, выпил — и в тюрьму[25]? — улыбнулся Николай. — Романтик.

— Дурак он, — покачал головою дядя Миша. — И не лечится…

Ближе к двадцати часам Лосева позвала к себе директор.

— Это за работу, — она выложила на стол трешку. — Это чтоб поесть, — на столешницу лег круг полукопченной колбасы, завернутый в бумагу. — Ну, а это премия, — рядом с ней встала уже знакомая бутылка с «биомицином».

— Я не пью! — замотал головою Николай.

— Бери! — приказала Алексеевна. — Сам не пьешь, так кого-то угостишь. Заслужил. Не разбили ни одной бутылки — это раз. С хулиганом разобрался — не пришлось в милицию звонить. Ну, а та пока еще приедет, — сморщилась она.

— Что ж, спасибо.

Николай сунул в карман трешку, колбасу и бутылку взял в руки. Сумку захватить он не догадался.

— Завтра приходи к восьми, — сказала Алексеевна…

У подъезда Николая стопорнула сидевшая на лавочке Пантелеевна.

— Никак пить начал? — спросила осуждающе. — А такой хороший мальчик…

— Да с чего вы взяли? — удивился Лосев.

— Вот! — соседка указала на бутылку.

— Это премия, — ответил Николай. — Я тут в магазин устроился работать, ящики таскаю. Ни одной бутылки не разбил, вот и дали. Пить вино не буду.

— Ну, так мне продай! — предложила Пантелеевна. — Рубль заплачу.

— Забирайте! — улыбнулся Лосев.

— Как дадут еще, скажи, — сказала Пантелеевна, рассчитавшись. — Я возьму.

— Ладно, — согласился Николай.

Дома он с наслаждением встал под душ, сменил белье и переоделся в сшитый им костюм. Трико следовало постирать — пропотело и запачкалось. Запасного не имеется. С одеждой нужно что-то думать. На кухне Николай поел вкуснейшей колбасы и хлеба, запив их чаем. Жизнь была хороша. Работу он нашел, причем, в своем же доме. Там платят деньги, да еще и кормят. В его положении лучшей не найти. Отсюда вывод: нужно постараться, чтоб оставили.

Он постирал трико и повесил на змеевик в ванной. К утру подсохнет. Халат стирать не стал: наставник просветил, что в этом нет нужды. Испачкается — выдадут другой, а этот отвезут с другими в прачечную. Рабочим так положено. Читать на ночь Николай не стал — устал, хотелось спать. Он завел будильник и полез под одеяло…

Совещание заканчивалось. Валентина и заведующие отделами обсудили план по выручке на предстоящий месяц. Доведенные из торга показатели выглядели напряженными, но реальными. Главное, чтобы торг подбрасывал ходовой товар. То же «Биле мицне», например. Или дешевой колбасы — за ней выстраивались в очередь. Молоко, чтоб свежее возили. Покупатель привередливый пошел; как что не так, так пишет жалобу, а за них лишают премии.

— Мне твердо обещали, что продукты дефицитные будут, — сказала Валентина. — Вы, главное, старайтесь. Продавцы пусть улыбаются покупателям и обслуживают их культурно. Это всех касается, а тебя — особо, — она посмотрела на заведующую мясным отделом. — Опять там Клавка отличилась — обругала покупателя.

— Он требовал продать ему мясо без костей, — заведующая поджала губы. — Это не положено.

— Так объяснили бы.

— Ему сказали, он в ответ — орать. Тут Клава не сдержалась.

— Назвала дураком и гусаком, — подхватила Валентина. — А он потребовал жалобную книгу. Пришлось дать.

— Настоящую или нашу[26]? — спросила заведующая.

— Нашу, разумеется, — сказала Валентина. — Но он сказал, что придет проверить, как отреагировали. Я Клавке выговор туда вписала, ты ей скажи. Он может подойти к ней, чтобы позлорадствовать, она и знать не будет. Он заподозрит и напишет жалобу, теперь уже в торг. Человек паскудный, таким только доносы сочинять. А торг отреагирует — лишит нас премии. Понятно? Намыль своей лахудре голову! Пусть держит язык за зубами!

— Намылю, — кивнула заведующая и вздохнула: — Мужика бы ей! Бесится же баба.

— Мужиков у меня на складе нет, — сказала Валентина. — Сама пусть ищет. Кстати. Как вам грузчик новый?

— Хороший парень, — ответила заведующая винно-водочным отделом. — Вежливый, старательный. Заглянет к нам в отдел, увидит ящики пустые, соберет и утащит. И звать не надо. Никто так никогда не делал.

— Мешки таскает, слова не сказав, — поддержала заведующая бакалеей. — Девчонка прибежит и скажет: «Боря, надо», он и принесет.

— А Михаил? — подняла бровь директор.

— Так нет его частенько, — ответила заведующая. — Разнес с утра — и к себе домой. Боря же сидит. Если и уйдет, так здесь же, в доме. Номер квартиры нам сказал. Пошлешь за ним, он прибежит. Ни разу никому не отказал. У грузчиков в отличие от продавцов, вы сами знаете, рабочая неделя с двумя выходными[27]. У нас — посменно. Грузчик утром к восьми часам пришел и в пять вечера уже свободный. В остальное время ты сама мешки таскай. Вдруг продукты поздно привезут, разгрузить же надо? Михаил в таких случаях ругается, хотя все ж приходит. Боря слова не сказал.

— К девочкам не пристает? — спросила Валентина.

— Скорей, они к нему, — улыбнулась заведующая мясным отделом. — Только Боря им не поддается, в ответ улыбается и шутит. Анекдот может рассказать.

— Анекдот? — насторожилась Валентина. Анекдоты — дело нехорошее, если они про советскую власть.

— Про Чапаева и Петьку[28], — хихикнула заведующая.

— Расскажи!

— Приходит Петька к Чапаеву и говорит: «Василий Иванович, отгадай загадку: два кольца, два конца, посередине — гвоздик». «Это жопа, Петька», — отвечает Чапаев.

Женщины прыснули.

— Погодите! — покачала головой рассказчица. — Это лишь начало. Слушайте дальше. «Что ты, Василий Иванович! — удивился Петька. — Это ножницы». «Не поверю, — говорит Чапаев. — Загадай еще!» «Без окон без дверей полна горница людей». «Это точно жопа, Петька!»

Слушательницы засмеялись. А заведующая продолжала:

— «Нет, Василий Иванович, — отвечает Петька. — Это огурец». «Дурацкие у тебя загадки, — говорит Чапаев. — Пойду Фурманову загадаю». Находит, значит, Фурманова и предлагает: «Отгадай, комиссар, загадку, Петька мне ее принес. Так что слушай: без окон без дверей полна жопа огурцов…»

Женщины захохотали. Смеясь, мотали головами и вытирали заслезившиеся глаза платочками. Заведующая выждала, пока они утихомирятся и продолжила:

— «Дурацкая у тебя загадка, Василий Иванович, — говорит Чапаеву Фурманов. — Невозможно ничего ответить». «Вот и я думаю, что дурацкая, — соглашается Чапаев. — Только Петька говорит, что это ножницы».

Новый взрыв смеха чуть не обессилил слушательниц.

— Нам он про грузина рассказал, — сообщила заведующая вино-водочным отделом. — Дело было так. Приходит в ресторан грузин и говорит официантке: «Дай мне список блюдей». «Меню, что ли?» — спрашивает официантка. «И тебю тоже», отвечает грузин.

На мгновение в кабинете повисла тишина: все не сразу уловили соль рассказанного. Но потом вновь дружно рассмеялись.

— Весельчак у нас пацан, — сказала Валентина. — Будем брать на постоянку?

Женщины дружно закивали.

— Ну, тогда закончили. Галя, позови Бориса…

Не прошло минуты, как в кабинет директора вошел юный грузчик.

— Присаживайся, Боря, — Валентина указала на стул. — В коллективе тебя хвалят, да и я довольна. Будем брать тебя в штат.

— Спасибо, Валентина Алексеевна, — ответил Борис.

— На здоровье. Я сейчас дам тебе бумагу, ты напишешь заявление. Отвезешь его в торг, там получишь направление в поликлинику по месту жительства. Пройдешь в ней обследование и получишь медицинскую книжку.

— Это обязательно?

Парень выглядел ошеломленным.

— Ну, конечно! — удивилась Валентина. — Мы продуктами торгуем. Что не так?

— Я вам лучше покажу, — ответил грузчик и вскочил со стула…

— Твою мать! — сказала Валентина, пробежав глазами принесенную им справку. Пролистнула и бросила на стол удостоверение инвалида. — Что ж ты сразу не сказал?

— Вы б меня не взяли, — он вздохнул.

— А теперь подавно не возьму.

— Валентина Алексеевна! — посмотрел он умоляюще. — Вот скажите честно: я нормальный человек?

— Абсолютно, — кивнула Валентина. — Только здесь написано: дебил.

— Врачи могут ошибаться…

— Это вряд ли, — покачала головой директор.

— Пациент может поправиться, — не смутился парень. — Я начал умнеть, когда мама заболела. Словно мне глаза промыли. Постепенно ощутил себя нормальным. Мама очень радовалась и меня учила. Говорила, что диагноз нужно снять. Только мы с ней не успели, — он вздохнул. — Сам же я не знаю, как это сделать.

Валентина на мгновение задумалась. Боря точно не дебил, в этом у нее сомнений не было. Поменять диагноз? Это не проблема, если знать, к кому за этим обратиться. Нет, можно парня и прогнать. Только грузчика поди найди, а Бориса уже принял коллектив. Она не хотела признаваться: парень ей пришелся по душе. Не как мужчина, разумеется, а младший брат. Он был у Валентины, но умер от болезни в 43-м. Сгорел Васятка за неделю… Война, какие там лекарства с докторами? Она его любила и очень плакала на похоронах. А больше братьев не случилось: отец погиб, у матери остались только девки…

— Иди, работай! — сказала парню. — Подумаю, как тут помочь. Бумаги эти забери и никому о них не говори. Понятно?

— Спасибо! — он вскочил и собрал бумаги.

— Спасибо после скажешь, — ответила директор. — Как дело будет сделано…

Красно-желтый трамвай, дребезжа и постукивая колесами на стыках рельсов, полз от разворотного кольца к улице Якуба Коласа. Кольцо располагалось напротив гастронома, в котором работал Николай, и со ступенек у входа в магазин было видно, как трамвай подъезжает к диспетчерской, замирает ненадолго, а затем отправляется по маршруту. Но сейчас Николай ждал его на остановке — предстояла поездка в психоневрологический диспансер. Алексеевна рассказала, как туда доехать и к кому там обратиться, заодно — как себя вести. Николай испытывал небольшой мандраж. Как там дело повернется?

Подошел трамвай, распахнулись двери. Лосев поднялся по ступенькам, приобрел билетик у кондуктора, заплатив три копейки, и сел у окна. Шел десятый час утра, будний день, пассажиров мало. Трудится народ. Это перед сменой, а затем по окончании ее в транспорт не пробиться. Так ему сказала Алексеевна. Сам же Лосев ехал на трамвае в Минске в первый раз. До сих пор как-то не случалось — просто было незачем.

Дребезжа стальными сочленениями, трамвай неспешно полз по рельсам, Николай смотрел в окно. Улица Седых, где он жил, находилась на окраине, а сейчас он ехал в центр. Открывавшиеся виды не внушали. Кое-где стояли новые дома и строительные краны, остальное выглядело блекло. Частный сектор с серыми домами и заборами, двухэтажные бараки и сортиры во дворе. Улицу, по которой шел трамвай, покрывал потрескавшийся асфальт с выбоинами. Выходившие на нее другие «направления» кое-где имели мостовые из булыжника. Транспорта на улицах немного, в основном — грузовики. Все — капотные, с деревянными бортами или же фургоны с тентом. Иногда оббитые металлом. Легковые автомобили большей частью старые, попадались даже «эмки». Николай их видел в фильмах про Великую Отечественную войну. Были и «Победы», а еще — «Москвичи» и «Волги» — 21-е, конечно. Некоторые несли на капоте блестящую фигурку оленя. Николай знал, что такие машины редкие[29]. В прошлой жизни побывал на выставке ретроавтомобилей, там ему и рассказали. Ну, а здесь — пожалуйста, катаются.

Трамвай вполз в плотную застройку. Двух, трех и пятиэтажные дома, сложенные из кирпича и оштукатуренные. Приближался центр города, как понял Николай. Появилась площадь — продолговатая, большая[30]. Удивительно, но даже здесь выходящая на нее с правой стороны улица несла булыжное покрытие[31].

Трамвай пересек Ленинский проспект, выбрался на улицу Первомайскую, покатил по ней. Остановок никто не объявлял, и Николай ориентировался по названиям улиц, которые считывал с табличек на домах. Красноармейская, Энгельса и Ленина. Следующая — стадион «Динамо». Здесь он вышел и, вертя головой по сторонам, чтобы под колеса не попасть, пересек улицу перпендикулярно стадиону. Никаких знаков перехода не имелось, как и светофоров — даже в центре. Движением управляли регулировщики с палочками в белых кителях, фуражках и перчатках.

Табличка на стене дома подтвердила, что он вышел на Октябрьскую. Посреди нее бежали рельсы, только Лосев ждать трамвай не собирался и пошел по тротуару — время позволяло. С левой стороны тянулись производственные здания, сложенные из кирпича, и, похоже, что еще до революции. Выглядят весьма уныло, хотя жизнь кипит: из ворот ближайшего завода выезжали грузовики. В кузовах он рассмотрел знакомые ящики с бутылками — водочку везут[32]. Кто-попотеет, разгружая. Алексеевна нашла ему подмену в этот день, ну, а завтра… Все зависит от итогов встречи.

Наконец он подошел к нужному зданию. Вывеска у входа сообщала: — Республиканский психоневрологический диспансер[33]. Николай поднялся по ступенькам и, открыв дверь, ступил в холл. К регистратуре подходить не стал: если ему правильно сказали, это не потребуется. Он поднялся на второй этаж и, найдя нужную дверь, постучал в дубовое полотно.

— Да? — раздалось из-за двери.

Николай потянул ручку на себя и вошел. В небольшом кабинете за столом, заваленном бумагами, сидел мужчина средних лет, ни в малейшей мере не походивший на образ профессора из фильмов. Ни очков, ни встрепанных волос. Круглое лицо, лысина, двойной подбородок, набегавший на рубашку. Он почти скрывал узел шелкового галстука.

— Здравствуйте, — сказал Лосев. — Вам насчет меня звонили. Я — Борис Михайлович Коровка.

— Было, вроде, — протянул толстяк, почесав висок у края лысины. — Только что конкретно, не запомнил. Что-то там не так с диагнозом.

— Именно, Семен Прокофьевич, — подтвердил Лосев. Как зовут профессора, он прочел на табличке на дверях.

— Проходите, — указал на стул хозяин кабинета. — Документы принесли?

Николай выложил на стол паспорт, справку и удостоверение инвалида.

— Любопытно, — произнес профессор, все их рассмотрев. — Не согласны, значит, вы с диагнозом?

— Он ошибочный, — ответил Николай.

— Сомневаюсь, — собеседник покрутил лысой головой. — Мы в таких делах не ошибаемся.

— Но проверить можно?

Николай вытащил из лежавшей на коленях сумки бутылку коньяка и палку копченой колбасы. Взять их посоветовала Алексеевна, заплатил он сам. Николай выложил гостинцы перед профессором. Тот одобрительно хмыкнул, рассмотрев этикетку на бутылке. Затем вытянул ящик стола и сложил в него угощение. Взамен достал картонную папку и извлек из нее потрепанный листок с машинописным текстом.

— Прочитайте, а затем перескажите собственными словами[34].

Николай пересказал. Профессор почесал в затылке и достал другой листок. На нем хаотично были разбросаны линии и геометрические фигуры.

— Расскажите, что вы видите[35]?

— Вот ворона на кусте, — указал пальцем Николай. — Это девушка смотрит вдаль. Грустная чего-то. Здесь, похоже, ящерица…

— Гм, — сказал профессор. — Ну, а здесь?

Он протянул другой листок. Николай не выдержал и рассмеялся.

— Что смешного? — удивился хозяин кабинета.

— Извините, анекдот пришел на память.

— Расскажите! — предложил профессор.

— Психиатр показывает пациенту листок с треугольником и просит сообщить, что он видит на рисунке. «Палатка, а в ней мужчина и женщина занимаются любовью». «Хм! — произносит доктор. — Ну, а здесь?» Он показывает рисунок с квадратом. «Это кровать, на которой двое занимаются любовью». «А вот это?» — психиатр демонстрирует круг. «Это иллюминатор корабля, а в каюте двое занимаются любовью». Врач рисует на листке зигзаг: «Ну, а это что?» «Доктор! Да вы просто сексуальный маньяк!» — отвечает пациент.

Собеседник хрюкнул и захохотал.

— Я в такой интерпретации этот анекдот еще не слышал, — сообщил, перестав смеяться. — Говорят обычно так. «Что-то у вас все мысли о разврате, батенька», — замечает психиатр. «Сами виноваты: для чего похабные картинки мне показываете?» — отвечает пациент. Вы откуда про маньяков знаете?

— Так читаю много, — выкрутился Лосев. — Я люблю читать.

— Ясно, — покивал головой профессор. — Что ж, могу обрадовать: никакой вы не дебил, Борис Михайлович. На своем веку я их повидал. Ни единственного признака, говорящего об умственной отсталости. Почему поставили такой диагноз? — ткнул он пальцем в справку. — Странно.

— Может я поправился?

— Невозможно, — покачал профессор головой. — Органическое поражение мозга исцелению не подлежит. Но могла быть временная задержка в умственном развитии. И она, бывает, что проходит, хотя это редко. Вы хотите снять диагноз?

— Да, — ответил Николай. — Я хочу работать, получить образование, стать полезным членом общества.

— Что ж, похвально, — оценил хозяин кабинета. — Мы поступим так. В 14 часов соберется наша ВТЭК[36]. Напишу вам справку об осмотре и подам на рассмотрение. Попрошу принять вас первым. Приходите. Заседание на третьем этаже.

— А диагноз точно снимут? — не поверил Николай.

— Обижаете, Борис Михайлович! — укорил его профессор. — Мое слово что-то значит в этом заведении. И еще открою вам секрет. Почти все из пациентов, приходящих к нам на ВТЭК, просят дать им инвалидность, а не снять нее.

— Для чего? — удивился Лосев.

— Пенсия и другие льготы, — улыбнулся собеседник.

— Если инвалидность снимут, можно сделать так, чтобы в документах не осталось и следов диагноза? — поинтересовался Лосев.

— Для чего вам это?

— Бывшего дебила в армию могут не призвать. Не служивших девушки не любят, замуж за меня не выйдут[37]. И с учебой могут быть проблемы.

— Что ж, резонно, — согласился профессор. — Я подумаю, что можно сделать.

Николай поблагодарил и вышел. Стрелки на часах в холле показывали 11. Времени вагон, можно погулять по городу, чем Лосев и решил заняться. Опоздать он не боялся. Наручных часов у Бори не имелось, но хватало городских, предназначенных для всех. Он успел заметить это по пути к Октябрьской. В крайнем случае спросит у прохожего — это удивления не вызовет. Не один он ходит без часов[38].

Он дошел до железнодорожного вокзала, побродил по Привокзальной площади и, спросив дорогу, вышел на другую. Полюбовался бывшей церковью из красивого красного кирпича, заглянул на Главпочтамт. Писем посылать не стал, потому как некому, а приобрел газету. Полистал ее на лавочке в сквере возле «Фабрики заготовочной»[39], где имелся ресторан и столовая. Пообедал в ней, заплатив полтинник за три блюда: суп картофельный с мясом, котлета с кашей и компот. Сытый и довольный отправился обратно.

Возле нужной ему двери с табличкой «ВТЭК» сидели ждущие приема — в основном матери с детьми. Посмотрев на лица деток, Лосев понял: инвалидность им дадут — сам такой недавно был. Та неправильность в его лице, что он видел в зеркале после переноса, через день сошла на нет. Кто б иначе принял его грузчиком? Николай тихонько встал в сторонке возле двери в кабинет. Его снова бил мандраж. Да, профессор обещал, но комиссия что скажет?

Распахнулась дверь, из нее выглянула пожилая женщина в белом халате.

— Есть Коровка? Заходите.

Николай последовал за ней. Посреди большого кабинета, где он оказался, находился стол, и за ним сидели трое докторов в белых халатах. Среди них Николай узнал профессора. Тот был с краю. В центре восседал мужчина средних лет и с суровым выражением лица. «Он, похоже, главный, типа, председатель» — понял Лосев.

— Проходите и садитесь, — председатель указал на стоявший перед ними стул. Николай поблагодарил и занял место.

— Так, товарищи, — произнес «суровый», положив перед собой бумаги. — Борис Михайлович Коровка, год рождения 1949-й. Обратился с просьбой снять диагноз вместе с инвалидностью. Был обследован профессором Петровым. Заключение: полностью здоров. Подтверждаете, Семен Прокофьевич?

— Да, — кивнул профессор. — У меня сомнений нет.

— А вот я имею, — хмыкнул председатель. — Не припомню, чтобы мы снимали дебилизм. Органическое поражение мозга не проходит просто так.

— У Коровки его не было, — возразил Семен Прокофьевич. — Так я полагаю. Временная задержка в умственном развитии. У детей случается. Пациента нужно было наблюдать, а ему поставили диагноз, а на том и успокоились.

— Инвалидом его ВТЭК диспансера признала, — не угомонился вредный главный. — Пусть не мы подписывали этот документ, — он поднял бумажку, — но ответственность несем. Вдруг ошибка? Сами знаете, как внушаемы дебилы. Подобьют его на преступление, а за это спросят с нас.

«Счас завалит, бюрократ трусливый, — подумал Николай. — И тогда — хана. Вот же сволочь!»

— Ну, его не подобьешь! — возразил профессор. — Хитрован Коровка, да еще какой. Анекдот мне рассказал, да к тому же в тему. Для дебила это невозможно. Нужно снять. Сделаем хорошее дело, Валентин Владленович. Парень пусть работает и приносит пользу обществу. Показатель инвалидности опять же снизим.

— Анекдот? — задумался главнюк. — Я хотел бы слышать.

— И какой вам рассказать? — поинтересовался Лосев.

— А вы их много знаете?

— Сотни.

Николай не врал. По слиянию сознаний память его стала как компьютер. Он прекрасно помнил все из прошлой жизни, в том числе и анекдоты.

— Про врачей не надо! — поспешил профессор.

— Пусть расскажет про себя, — ехидно улыбнулся председатель.

Если он хотел смутить «дебила», то старался понапрасну: Николай почувствовал приступ злости. Он ему расскажет!

— Про коровок, значит? — уточнил заказ Лосев. — Что ж, такие знаю. Вот вам первый. Зоотехник сделал искусственное осеменение корове. Та поворачивает голову и смотрит на него неодобрительно. «Чего тебе еще?» — спрашивает зоотехник. «А поцеловать?»

Первым прыснул третий член комиссии — пожилой мужчина, сидевший по другую сторону от председателя. Следом хохотнул профессор. Председатель не смеялся, но улыбки не сдержал.

— А еще?

— Корова лезет на березу. Мимо пробегает лиса. «Ты зачем сюда забралась?» — спрашивает у коровы. «Яблоков поесть». «Дура, это же береза!» «А у меня с собой…»

Пациенты, ожидавшие своей очереди на прием, с удивлением прислушивались к громкому хохоту, доносившемуся из-за двери кабинета ВТЭК. Наконец, он стал стихать. Распахнулась дверь и наружу вышел вызванный первым парень. Он счастливо улыбался, прижимая к груди лист бумаги. Встав в сторонке, прочитал ее внимательно и вскинул руку с кулаком:

— Йес!..

Поймав на себе удивленные взгляды, он смутился и сунул дорогой ему листок в сумочку из синей ткани. После чего удалился торопливым шагом…

Тем же вечером в кабине главного врача диспансера собрались все трое психиатров. Профессор отогнул полу белого халата и вытащил из кармана брюк бутылку коньяка. Водрузил ее на стол. Следом появилась палка колбасы.

— Хорошо живете! — заметил главный врач, он же председатель ВТЭК. — «Арарат», пять звездочек. И колбаска недешевая.

— Их Коровка мне принес, — сообщил Семен Прокофьевич. — Попросил помочь. Надо бы заняться.

— Так диагноз сняли, — удивился председатель.

— Он просил, чтобы в документах не осталось упоминания о дебилизме. В поликлинике и военкомате.

— А не много хочет?

— А чего теряем? — подключился третий член комиссии. — Он ведь не в космонавты собирается, как предполагаю?

— Да куда ему без образования, — подтвердил профессор. — Будет грузчиком работать в магазине — так мне сообщили.

— Вот за грузчиков и выпьем, — предложил член комиссии. — Два письма за вашей подписью, Валентин Владленович, стоят «Арарата». И колбаска хороша — так и хочется попробовать. Вы согласны?

— Разливайте, — согласился главный врач…[40]

На работу утром Лосев шел в отличном настроении. Воротившись из диспансера, он порадовал директора приятной вестью, написал заявление о приеме на работу и отвез его в торг. Там же получил направление в поликлинику для оформления медицинской книжки. Он пройдет обследование за день — директор обещала. Жизнь налаживается.

У служебного входа в магазин курил напарник. Выглядел он хмуро.

— Что случилось, дядя Миша? — удивился Николай.

— Ты, что, радио не слушаешь? — буркнул тот.

— Не включал сегодня утром, — повинился Николай. Радиоточку он не слишком уважал, хотя здесь ее почти не выключают. В шесть часов утра вещание открывает гимн СССР. К тому времени люди обычно на ногах. Дальше новости — однотипные, как патроны в магазине, а потом — концерты, постановки… В полночь снова гимн и перерыв в вещании. Николаю это быстро надоело — тот же телевизор в прошлой жизни, только без изображения.

— Комаров разбился[41], — просветил напарник. — Парашюты подвели. Первый не сработал, во втором скрутились стропы.

«Это кто?» — Николай едва сдержал вопрос. Комаров — советский космонавт. В космос полетел два дня назад. Николай слыхал об этом в новостях, но внимания не обратил. В его время полеты на орбиту никого не удивляли, здесь же ими восторгаются. О Комарове Лосев ничего не знал, помнил лишь Гагарина. Юрий Алексеевич погибнет скоро, года не пройдет.

— Вот так, Борис, — дядя Миша выбросил окурок. — Пойдем работать. Хлеб скоро привезут…

За хлебом было молоко. Николай таскал лотки и ящики, поражаясь похоронной атмосфере в магазине. Заплаканные лица продавщиц, такие же — у многих женщин-покупательниц. Смерть незнакомого им человека они переживали, словно близкую потерю. Другое время и другие идеалы…

Завершив работу, Николай отправился к директору спросить, не изменилось ли чего в связи с событием. Алексеевна сидела за столом с потерянным лицом.

— Слыхал? — спросила Николая.

— Беда, — ответил Лосев. — Но подробностей не знаю.

— Возьми, — она придвинула ему газету. — Дома прочитаешь. Придешь к обеду, до него машин не будет.

— Поликлиника не отменяется?

— Нет, конечно, — удивилась Алексеевна. — С утра сдашь анализы, обследование во второй половине дня. По кабинетам проведут, как я сказала. А сейчас иди, Борис, тошно мне. Видеть никого не хочется.

У себя на кухне Николай прочел соболезнование от Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров, сообщение ТАСС о гибели космонавта. С фотографии на него смотрел красивый офицер с погонами полковника. В голове мелькнула мысль. Он ей удивился, только отгонять не стал. Сходив в комнату, достал из шкафа большой альбом и карандаши. Прежний Боря неплохо рисовал. Николай как-то полистал альбом, подивившись таланту пацана. Особенно хорошо Боре удавались портреты. Он умел схватить настроение человека. Чаще всего рисовал мать. С листов на Лосева смотрела усталая женщина средних лет. Она грустно улыбалась сыну, видимо, уже зная, что оставит его одного. От такой улыбки щемило сердце.

Сам Лосев рисовать не умел, но сейчас почему-то зачесались руки. Он положил перед собой газету с портретом и взял в пальцы карандаш. Провел первую линию, а потом мир вокруг него исчез. Он чертил грифелем по плотной бумаге, отрываясь от нее лишь затем, чтобы его очинить. В себя пришел где-то через час и уже осмысленным взглядом рассмотрел рисунок. В отличие от фото на газетном листе Комаров вышел у него живым. Он глядел на него, чуть заметно улыбаясь, но улыбка эта была грустной — космонавт словно предвидел свою гибель.

На мгновение Николай задумался: не раскрасить ли портрет? Покачав головой, решил, что не стоит. Черно-белый рисунок передавал настроение сегодняшнего дня, цвет добавит ему слащавости. Лосев взял карандаш и изобразил в правом нижнем углу портрета траурную ленту наискосок. Снизу написал строгим шрифтом: «Летчик-космонавт Владимир Михайлович Комаров. 1924–1967». Отложив карандаш, почесал в затылке: надо бы добавить еще чего-то. Только что? «Помним и скорбим?» Отдает кладбищем. Это ведь не памятник на могилке. «Слава герою?» Еще хуже — лозунг у бандеровцев. Здесь о нем забыли, а вот Лосев помнит. Хм, а если… Он слышал это от пилотов.

Написав пришедшие на ум слова, Николай взял ножницы и вырезал лист из альбома. Захватив катушку лейкопластыря, вышел из квартиры. В магазине шел обычный торг, и на грузчика внимания никто не обратил. Николай подошел к стеклянной стенке рядом с дверью, отрезая кусочки лейкопластыря, прикрепил портрет к стеклу — тыльной стороной к себе. Выскочив наружу, оценил работу. Комаров смотрел с портрета на любого, кто приблизится ко входу. Вот и хорошо.

Николай отправился домой. До обеда еще час…

Толпу у входа в магазин Ясюченя разглядел издалека. Люди сгрудились на ступеньках, внутрь не заходя. Ясюченя глянул на часы — понятно, магазин закрыт на перерыв. Но зачем тогда народ собрался? Непорядок.

— Тормози! — велел сидевшему за рулем сержанту.

Тот остановил УАЗ напротив магазина. Ясюченя вышел и направился ко входу.

— Что тут происходит, товарищи? — спросил, подойдя ближе.

Люди стали оборачиваться и, разглядев перед собой милиционера, да еще с погонами капитана, молча расступились. Странно, но у некоторых на глазах слезы. Ясюченя подошел к двери в магазин. Рядом с ней на стеклянной стенке висел черно-белый портрет. Изображенного на ней человека капитан узнал сразу — он с утра успел посмотреть газеты. Надпись под портретом подтвердила его догадку — Комаров. Он глядел на Ясюченю строго, словно вопрошая: «Ты что сделал для Отчизны, капитан? Я вот жизнь не пожалел…» Ясюченя отступил на шаг и присмотрелся. Траурная лента, нарисованная сбоку, и большими буквами пониже: «Летчики не умирают, они улетают и не возвращаются…[42]»

Капитан почувствовал, как защипало в глазах. Он снял фуражку, постоял с минуту, повернулся и пошел обратно.

— Что там, товарищ капитан? — спросил водитель, когда Ясюченя заскочил в УАЗ.

— Вывесили портрет Комарова, — ответил офицер. — Его кто-то замечательно нарисовал. Смотришь — плакать хочется.

— Понятно, — вздохнул сержант. — Куда едем?

Капитан задумался. Секретарь партийной организации РОВД, он прекрасно понимал: в магазине сделали то, до чего не додумались у них в отделе. Следовало найти портрет космонавта и с черной, траурной лентой, выставить в холле на столе с кумачовой скатертью. Положить цветы… Такие вещи сплачивают коллектив. Хотя еще не поздно…

— В отдел! — велел водителю…

После сытного обеда продавцы и грузчики разбрелись коротать минутки отдыха. Валентина сидела в кабинете, перебирая накладные, когда внезапно в дверь ворвалась заместитель.

— Алексеевна! — закричала с порога. — Люди собрались у входа. Стоят и не уходят. Милиция приезжала…

Валентина удивилась. Так случалось, когда в магазин завозили ходовой товар. Не успевшие его купить до перерыва на обед, ожидали на ступеньках открытия гастронома. Но сегодня дефицит не поступал, и его не предполагалось.

— Пойдем, глянем, — сказала заместителю, — но снаружи. Изнутри увидят сквозь стекло и еще не так поймут. Ты халат сними…

Выйдя через служебный вход, они обогнули дом и приблизились к толпе. Она не была статичной: люди подходили и проталкивались к дверям. Были там недолго. Воротившись, разбивались на компании, что-то обсуждая. В ближней к женщинам спорили мужчины.

— Инженеры виноваты! — говорил один, одетый в заводскую робу. — Не проверили, как должно. Вот и нету человека. И кого сгубили!

— Техника уж очень сложная, — возражал интеллигент в костюме. — И к тому же космос. Неизвестно, что и как себя там поведет.

— Но другие слетали и вернулись, — покачал рабочий головой. — Все живые и здоровые. А Комаров погиб… При Сталине, виновные уже сидели бы.

— Не волнуйтесь, разберутся, — успокоил интеллигент. Подняв руку, глянул на часы. — Через пять минут откроют. Помянем героя как положено?

— По рублю? — спросил рабочий. — Только третий нужен.

— Я им буду, — сказал молчавший до сих пор мужчина и полез в карман.

— Торгаши какие молодцы! — сказал рабочий, принимая от него желтую бумажку. — Не забыли про героя.

— Сделали достойно, не формально, — подтвердил интеллигент, доставая рубль из кошелька. — Уважаю.

Подивившись разговору, Валентина протолкалась к входу в магазин, где мгновенно поняла причину появления толпы. Несколько минут она смотрела на портрет, ощущая как в груди копится горечь.

— Как живой, — всхлипнул кто-то рядом.

Валентина повернула голову и узнала старушку — ту, что требовала на днях свежего хлеба. Покупательница промокнула платочком слезы и вздохнула:

— Молодой какой…

— Разберитесь, кто устроил, — приказала Валентина заместителю, когда обе женщины вернулись в магазин. — Почему со мной не посоветовался?

— Может быть, не наш? — сказала подчиненная. — Где нам взять такой портрет? Кто-то в магазин зашел, тишком повесил.

— Вот и разузнай, — сказала Валентина…

Заместитель заглянула к ней через полчаса. Рядом с ней топтался грузчик Боря.

— Он, — сказала заместитель, подтолкнув его к столу. — В винно-водочном заметили, как вешал. Но подумали, что это объявление — кто-то поручил.

Валентина даже растерялась. От кого-кого, но от пацана она такого не ждала.

— И зачем ты это сделал? — спросила, принимая строгий вид.

— Чтоб почтить память космонавта, — выдавил пацан.

— А меня спросить не мог?

— Постеснялся. Вы сказали: не хотите видеть никого.

— А портрет-то где нашел? — вздохнула Валентина. Парень прав, такое говорила.

— Сам нарисовал. Помните, газету дали? Там фото Комарова. От него и оттолкнулся.

— Ты еще художник? — удивилась Валентина. — Почему не говорил?

— Да какой художник?! — он махнул рукой. — Просто вдруг нашло…

— Что ж, иди работай, — приказала Валентина и спросила заместителя, когда грузчик удалился: — Что с портретом будем делать? Снимем?

— Я б не стала, — сказала заместитель. — Люди валом валят в магазин. У прилавков — очереди. А ведь время неурочное, смены на заводах не закончились. План по выручке сегодня перевыполним.

— Ладно, пусть висит, — сказала Валентина…

К восемнадцати часам приехал директор торга. Как обычно, он зашел в торговый зал, где оценил работу продавцов, и лишь затем заглянул в кабинет директора. Увидав начальство, Валентина встала.

— Здравствуйте, Иван Терентьевич!

— Здравствуй, дорогая! — улыбнулся ей директор. — Ты чего вскочила, словно школьница? Не ругать приехал, похвалить. Для начала мы присядем.

Два директора заняли стулья.

— Из горкома мне звонили, — сообщил директор торга. — Им понравилась твоя инициатива с Комаровым. Сделали душевно и достойно. Говорят, не ждали, что в торговле так сумеют. Молодец ты, Валентина! Секретарь партийной организации обещает поощрение, а какое, на собрании решат. Я, конечно, тоже не забуду. Премий за такое не дают, но зато подброшу дефицита.

— Спасибо вам! — поблагодарила Валентина.

— Тебе спасибо, — улыбнулся ей Иван Терентьевич. — Не припомню, чтоб горком меня хвалил. Они сказали, что почин твой подхватили. Везде, где можно, вывесят портреты Комарова. Пусть люди видят, что скорбим. Где портрет такой достала, кстати?

— Грузчик мой нарисовал. За образец взял фото в «Правде».

— У тебя работает художник? — удивился директор торга. — И мешки таскает? Пьет он, что ли?

— Нет, не пьет совсем, — сказала Валентина. — Да ему 17 лет всего. К нам только начал оформляться.

— Мне б художник в торге пригодился, — произнес Иван Терентьевич. — Плакаты рисовать или стенд оформить.

— Говорит, что вышло у него случайно, — возразила Валентина. — У парня нет образования. Остался круглым сиротой и школу не закончил. Сомневаюсь, что он справится у вас. Да и как оформить на работу, если нет диплома?

— Права, — не стал спорить с ней гость из торга. — Что ж, пойду. Дела…

Он встал. Валентина вновь вскочила и проводила гостя. Иван Терентьевич не возражал. Они прошли торговым залом и вышли на ступеньки перед входом. Директор торга посмотрел на висевший на стекле портрет и повернулся к ней.

— Хороший магазин у вас. Помню, как решали, кого директором назначить. Желающих хватало, причем, все больше мужики. А тут женщина, к тому же молодая. Я настоял на твоей кандидатуре и рад, что не ошибся. До свиданья, Валентина!

Он пошел к ожидавшей его персональной «Волге». Валентина проводила его взглядом. «Не отдам вам Борю! — подумала сердито. — Мальчик просто золотой. Не пьет, не курит и в работе безотказный. Душевный парень, с Комаровым как придумал! Такого поискать. Коллективу как помог! Терентьевич подбросит дефицита, и план мы перевыполним — за месяц и квартал. Победим в социалистическом соревновании. А это премия для всех. Девчонки будут рады. У парня нет образования? Поможем. С обычной школой не получится — там с этим строго, но есть вечерние. Там не такие работяги аттестаты получают…»

Довольная пришедшей мыслью, она вернулась в магазин.

Директор школы бросил взгляд на наручные часы.

— Время еще есть, — сообщил преподавателям. — Подготовку к предстоящим экзаменам обсудили. Остался небольшой вопрос. Ко мне обратились уважаемые товарищи с просьбой оказать содействие молодому человеку. Он круглый сирота, мать недавно умерла. Чтобы прокормиться, пошел в грузчики. А другой работы не найти, потому что нет образования, вернее, аттестата. В детстве он болел и в школу не ходил. Но меня уверили, что программу средней школы знает. Попросили допустить к экзаменам и выдать аттестат.

— Алексей Сергеевич, это несерьезно, — отозвалась завуч, пожилая, сухонькая дама. — Понимаю, что у нас вечерняя школа и требования по сравнению с обычной не такие строгие. Но нельзя же заниматься профанацией. Если парень не учился, что он может знать?

— А вот мы сейчас проверим, — улыбнулся ей директор. — Я ведь согласился при таком условии. Педагогов здесь много, каждый задаст по вопросу, и картина станет ясной. Если испытания не выдержит, то предложим поучиться в школе. Вы согласны?

Преподаватели обменялись взглядами и закивали. Последней, нехотя, кивнула завуч.

— Леокадия Петровна, — директор посмотрел на секретаря. — Пригласите молодого человека.

Не прошло минуты, как в учительскую вошел невысокий, крепкий юноша. Одет он был странно. Синие брюки и такая же жилетка, а под нею — белая рубашка. Подойдя к столу, он поздоровался.

— Вы присядьте, — предложил ему директор. — Стул возьмите у стены, — и продолжил, когда парень занял место. — Как вас зовут?

— Борис Михайлович Коровка, — степенно произнес юноша.

Преподаватели заулыбались.

— С отчеством мы пока повременим, обойдемся просто именем, — хмыкнул Алексей Сергеевич. — Где, чему учились?

— Дома, по учебникам. Мама помогала, ну, пока жива была.

— Тем не менее, уверены, что освоили курс средней школы. Вы не возражаете, если мы проверим?

— Спрашивайте, — предложил Коровка.

— Что ж… — директор посмотрел на учителей. — И с кого начнем?

— Можно мне? — спросила «англичанка».

— Приступайте, Эльвира Николаевна, — разрешил директор.

— Иностранный язык учили? — повернулась «англичанка» к Коровке.

— Да, английский.

— Вэри вел, — сказала «англичанка». — Вот из ё нэйм? (Очень хорошо. Как вас зовут?)

— Май нэйм из Борис.

— Вэа а ю лив? (Где вы живете?)

— Ай лив ин сити Минск, — ответил испытуемый. — Ит из зэ кэпитал оф зэ Белорашн Совиет Соушалист Рипаблик. (Я живу в Минске. Это столица Белорусской Советской Социалистической Республики).

— Гм, — сказала «англичанка». — Темы проходили?

— Ландон из зэ кэпитал оф зэ Грейт Бритен… — начал парень. Тему он отбарабанил до конца, ни разу не запнувшись.

— А еще что знаете? — не отстала «англичанка».

— Песню могу спеть на английском, — пожал плечами Коровка.

— Слушаем.

— Ванс зэа ливд э кэптэн брэйв, — затянул парень. — Энд хи кросд зэ оушен вэйв… (Жил однажды бравый капитан, он пересекал океанские волны…)

— Что за песня? — спросил директор, когда испытуемый закончил. — Мелодия знакомая.

— Жил однажды капитан, — ответила «англичанка». — Но ее кто-то перевел на английский язык. Я такой вариант не слышала. Где вы взяли текст? — спросила у Коровки.

— Мама принесла, — ответил тот. — Где взяла, не знаю. Вместе учили.

— Понятно, — сказала «англичанка».

— Ваша оценка, Эльвира Николаевна? — спросил директор.

— Крепкая четверка, — ответила преподаватель.

— Почему не «пять»? Ведь ни разу не запнулся.

— Произношение хромает.

«А то другие ваши ученики говорят, как выпускники Оксфорда», — хотел сказать директор, но передумал. Посмотрел на завуча.

— Ваша очередь, Капитолина Теодоровна.

— Кого из русских классиков читали? — спросила та Коровку.

— Пушкина, Лермонтова, Некрасова, — стал перечислять парень. — Толстого, Гоголя, Тургенева. Многих.

— Какая книга понравилась у Тургенева?

— «Отцы и дети».

— Почему? — слегка удивилась преподаватель.

— Про трудящегося человека написана.

— Это про кого?

— Базарова, конечно, — в свою очередь удивился испытуемый. — Остальные — тунеядцы. Только знают, что болтать. «Друг мой, Аркадий, не говори красиво!» — процитировал он. — А Базаров — труженик, жаль, что умер.

— Интересная интерпретация, — хмыкнула преподаватель. — А теперь присаживайтесь поближе. Будет небольшой диктант.

Коровка подчинился. Ему дали лист бумаги и шариковую ручку. Капитолина Теодоровна зачитала ему абзац из книги, затем взяла лист с написанным текстом и пару раз черкнула в нем авторучкой с красными чернилами.

— Две ошибки, — сообщила присутствующим. — Орфографическая и пунктуационная. На тройку вытянет.

— Хорошо, — кивнул директор. — Времени у нас немного, потому очень кратко. Степан Ермолаевич?

— Третий закон Ньютона?

— Действию всегда есть равное и противоположное противодействие, — отбарабанил испытуемый после небольшой заминки.

— Отлично, — согласился «физик».

— Варвара Тимофеевна? — директор посмотрел на «химицу».

— Валентность водорода и кислорода?

— Один и два соответственно.

И вновь после заминки.

— Знает, — преподаватель развела руками.

— Что ж, — сказал директор, — на этом завершим. Видно, что Борис готовился. Предлагаю сделать так. Он напишет заявление на мое имя с просьбой разрешить сдавать экзамены за курс средней школы. Педсовет согласие такое даст. Мы составим расписание по предметам, кроме тех, которые вынесены на выпускные экзамены. Пусть ходит и сдает. Выпускные — вместе с остальными. Возражения имеются?

Преподаватели закрутили головами.

— Леокадия Петровна, подготовьте документы…

«Прокатило», — думал Николай, топая от школы. Блиц-опрос он не то, чтобы ожидал, но к нему нисколько не готовился. Выручила память. От слияния с сознанием Бориса она стала всеобъемлющей. Лосев вспомнил даже песенку, которую учил в школе на уроках английского языка. «Но серьезно тут у них, — согласился, поразмыслив над случившимся. — На халяву не проскочишь. Блат не блат, а спросят строго. Надо на учебники налечь, взять их в библиотеке». Странно, но такая постановка дела в школе вызывала уважение. В его времени дипломы вузов покупали, а не то, что аттестат… «Надо будет Алексеевну отблагодарить, — думал Николай. — Без нее так и остался бы для всех дебилом. Только как отблагодарить? На подарок денег нет, а цветком тут не отделаешься. Посущественней чего бы». Он раскинул мыслями. Может быть, ее нарисовать? В этом времени к такому не привыкли. Не сидят здесь художники на улице, чтоб за деньги набросать карандашом твой портрет. Фотография — и та большая редкость. Камер у народа мало, чтобы сохранить момент — идут в фотоателье. Нарисованного Николаем Комарова аккуратно сняли и отдали в торг, заявив, что повесят в Ленинской комнате. Решено!

К исполнению задуманного Лосев подошел творчески. Женщины любят антураж, просто так отдать директору листок с портретом выглядело бы не солидно. В выходной Николай съездил в ГУМ, где купил большую рамку с паспарту. Приобрел цветные карандаши фирмы «Кохинор» и такой же ластик. Стоили они немало, но скупиться он не стал — продавец сказала, что это лучшие из всех. Оказалось, не соврала. Грифель мягкий, не крошится при заточке, оставаясь в оболочке, а не выскакивая из нее, как у советских. Николай решил, что рисунок будет в цвете — карандашном, разумеется. Можно сделать акварель, но Борис ею не владел. Николай понял это, подержав краски в ГУМе. Никаких эмоций у него при этом не возникло, но зато к карандашам руки потянулись сами.

Рисовал он без участия директора — попросить ее позировать не комильфо. Может отказать, и сюрприза не получится. В этот раз быстро написать портрет не вышло. Дело было не в отсутствии натуры — лица встреченных людей у него хранились в памяти, как фотографии на жестком диске. На набросках Алексеевна получалась строгой и суровой, как на снимках этого периода. Николай их помнил с детства — те висели в рамках в доме бабушки. Дедушка, прабабушка, другие родственники, и у всех — каменные лица. Алексеевна при всей ее суровости — человек душевный. Вон ему как помогла! Да и женщина красивая, пусть чуток и крупновата. Но зато не худосочная модель, у которой губы будто пчелы покусали… Николай браковал набросок за наброском, и наконец получил то, к чему стремился. Алексеевна смотрела на него веселым взглядом, чуть заметно улыбаясь. На высокий лоб скатилась прядка из прически, придавая облику директора слегка игривый шарм. Вот-вот подмигнет…

Рисунок занял место в паспарту, а оно — в деревянной рамке. Лосев завернул ее в газету и потопал в магазин. Директор сидела в кабинете.

— Что тебе? — спросила Николая.

— Это вам, — он развернул газету и положил рисунок перед ней. — На память.

— Это кто? — она взяла подарок. — Я, что ли? — спросила, рассмотрев.

— Вы, конечно.

— Не похожа, — засомневалась Алексеевна. — Здесь я молодая и красивая.

— Так какая есть, — мелким бесом подкатился Николай. — Мне не верите, спросите у людей.

— И спрошу! — пообещала Алексеевна.

Обещание она сдержала в обеденный перерыв. Когда все поели, попросила женщин задержаться и пустила по рукам портрет. Рисунок произвел фурор. Продавщицы ахали и закатывали глазки.

— Здесь вы прямо как артистка! — заявила Клава. — Хоть в кино снимай!

— Скажешь тоже, — смутилась Алексеевна и забрала у нее портрет. — На себя нисколько не похожа.

— Вы не правы, Алексеевна, — возразила заместитель. — В том-то и дело, что похожи, я сказала бы, что даже очень. В тоже время незнакомая, другая. Вас, как будто, по-другому разглядели.

— Точно! Правда! — поддержали продавщицы.

— Тот, кто вас нарисовал, наверное, в вас влюбился, — заявила Клава.

Продавщицы засмеялись.

— Что не так сказала? — не смутилась продавщица. — Я же это вижу. Он по вас вздыхает.

— Воздыхателя нашла, — засмеялась Алексеевна, указав на Николая. — Вот он в уголке сидит.

Взгляды женщин обратились к Лосеву, в них читалось удивление и корыстный интерес. «Кажется, попал», — подумал Николай.

— Валентину Алексеевну я неделю рисовал, — сообщил присутствующим. — Пол альбома исчеркал, прежде чем хоть что-то получилось. Обещать другим портреты не могу, если только вдохновение случится.

Лица женщин погрустнели.

— Все, обед закончен, — подхватила Алексеевна, заметив выражение лиц сотрудниц. — Боря, Миша, через пять минут продукты подвезут…

Через день она сказала Николаю:

— Моим портрет очень понравился. Сын сказал, что я на нем красавица. Муж и вовсе был в восторге. Говорит, что на портрете я такая, какой увидел меня в первый раз. Тут же в зале на стену повесил. У тебя талант, Борис, нужно на художника учиться. Но без комсомольской характеристики в вуз ты не поступишь[43]. Надо бы принять тебя в ВЛКСМ, только с этим трудности. Я как член партии могу рекомендовать, но у нас ты слишком мало проработал. Может, летом к этому вернемся. А пока я попрошу помочь комитету комсомола торга. Стенгазету нужно выпускать, а хорошо рисовать из них никто не умеет. Заодно поближе познакомитесь, и со вступлением вопросов не возникнет. Ты согласен?

— Да, — ответил Николай. — Вам спасибо за заботу, только в вуз я поступать пока не буду.

— Почему? — спросила Алексеевна.

— Я не знаю, чем хочу заняться в будущем. Не уверен, что из меня получится художник. Про другие специальности знаю мало — слишком долго просидел в квартире. Вот отслужу два года в армии, дембельнусь, ну, а там и выберу. Поступить, опять же будет легче, для служивших в армии есть льготы. Еще я не знаю, какой у меня будет аттестат, если его вовсе получу, ведь по знаниям любой нормальный школьник даст мне фору.

— Гм! — произнесла Алексеевна. — Соображаешь. Что ж, я только рада. Призовут тебя только в ноябре, так что еще долго с нами.

Переход на постоянную работу оказался не совсем приятным — денег ежедневно больше не давали. И продуктов — тоже. Николай пожаловался дяде Мише.

— Так все правильно, Борис, — пояснил напарник. — У тебя теперь зарплата есть, и продукты можешь сам купить.

— Почему же раньше их давали?

— Потому что был со стороны, вроде, как шабашник. Думаешь, у Алексеевны всего навалом, чтобы так просто раздавать? Деньги ниоткуда не берутся, и продуктов лишних не привозят.

— Но ведь брали же откуда-то? — удивился Николай.

— Ладно, слушай, — сказал напарник и достал из пачки сигарету. — Ты теперь у нас на постоянке, да и парень не болтливый, так что расскажу. Все продукты к нам везут по накладным, здесь их принимают, пересчитывают, взвешивают. Если недостачи нет, экспедитору дают подписанную накладную, если обнаружили, составляют акт. Проворонишь — сам заплатишь, в руководстве магазина все материально ответственные. Недостача может на заводе случиться — вытащат из ящика бутылку водки из приготовленной к отправке партии, или слямзят палку колбасы. Ладно, все сошлось, продукты разнесли к прилавкам, и вот тут-то интересное и начинается, — дядя Миша улыбнулся. — Взвесить с точностью до грамма колбасу или масло невозможно — есть погрешность у весов. Там одно деление — пять граммов. Государство это понимает, потому есть нормы на развес. Опытный продавец никогда не ошибется в пользу покупателя. Разница — ему. Или вот другое. Покупаешь, скажем, масло. Просишь 200 граммов, а тебе отрезали брусок на 225. Цену сможешь посчитать?

— Ну… — Лосев почесал в затылке.

— Продавец же хлоп-хлоп-хлоп костяшками на счетах. Сорок, сорок — рубль сорок, спички брали? Два восемьдесят[44], — дядя Миша засмеялся. — Так не делают, конечно, но копейку-две прибавят. Потому в конце смены у продавца кусочек масла для семьи или колечко колбасы. Есть другие фокусы. Продукты заворачивают в бумагу. На другую чашку весов кладут ее кусочек, чтоб народ не возмущался. Дескать, взвешиваем исключительно продукт. Только тот кусочек бумаги вдвое легче. Так по грамму и клюют. Сытно им выходит. Девок наших видел? Худеньких средь них, считай, нема.

— А зачем так сложно? Взять и просто недовесить.

— Что ты, Боря! — дядя Миша удивился. — Тех, кто этим занимается, ОБХСС[45] мгновенно выловит. В зале есть контрольные весы, любой может подойти к ним и проверить. Жалоба в милицию — и у магазина неприятности. Придут и сделают контрольную закупку. Не хватит двадцать грамм — статья. Обсчитаешь больше, чем на 20 копеек, — тоже. Чуть меньше — протокол и штраф, а продавца уволят. Пара граммов, две копейки — ерунда, только пальцем погрозят. Поэтому никто не хулиганит, и заведующие за этим смотрят. Поймают на большом обвесе, прогонят тут же. Зачем директору беда? Ей за такое — выговор, и должность может потерять.

Напарник выбросил окурок.

— Но это — мелочь, — продолжил, потянувшись, — на поддержку продавцам. У них зарплата 70 рублей, на масло и колбаску не хватает, ну, а кушать хочется. Большие деньги получают на другом. Продукты — это не железо. У того вес не изменяется, здесь — иначе. И колбаса, и сыр, и мясо высыхают при хранении в холодильной камере. Мука и крупы теряют в весе при переносе их в мешках. Опять же государство понимает. Есть нормы на усушку и утруску. На то, что поставляется в бутылках, — процент по стеклобою. И если их не допустить… Ты понял, Боря?

— А как же кассы? — не поверил Лосев. — Оплата через них. За выручкой инкассаторы приезжают.

— Ты столик возле магазина видел? Там всякой мелочью торгуют: чай, сигареты, шоколадки. Трудящимся удобно, — хмыкнул дядя Миша. — Шел мимо и купил, чтоб в магазин не заходить. А кассы нет. Продали, сколько нужно, выручку директору отдали. Иначе не было бы у Алексеевны чем тебе платить. Да ладно б только ты. В торг нужно денег отвезти, чтоб ходовой товар подбросили, и гастроном наш выполнил план по выручке. А это премия для всех. Другие директора еще себе в карман кладут, но у Алексеевны не так. С обедами нам помогает. Для продавца он стоит 35 копеек, в столовой — 50. На разницу идут вырученные деньги. А нам с тобой и вовсе есть дают бесплатно. Поэтому директора так любят в магазине — не под себя гребет. Но ты об этом не болтай, понятно?

— Могила! — заверил Николай. — Так, значит, у меня теперь нет никакого преимущества перед другими покупателями?

— Ну, отчего ж? — поднял бровь напарник. — Кусочек мяса без костей, если рубщику поможешь. Колбаска свежая с завода… Любой дефицит, который прочим недоступен.

— Это какой?

— Черная икра, печень трески, импортные консервы, — стал перечислять напарник. — Растворимый кофе, чай «Три слона» в жестяной банке. Или курочка венгерская в пакете. Наших-то продают с головой и лапами, да еще перья, не выдернутые из нее, торчат, нужно хорошенько опалить перед готовкой. У венгерских кур тушка чистенькая, без головы и лап, даже потрошки промытые в пакетике. Слышал анекдот? — дядя Миша хохотнул. — Импортная курица говорит советской: гляди, какая я ощипанная, гладкая, розовая, в целлофане. А ты в остатках перьев, синяя, худая… Советская ей гордо отвечает: «Зато я умерла своей смертью».

Лосев засмеялся.

— Еще тебе положена бесплатная бутылка водки раз в неделю или две вина — крепленого, конечно, — сообщил напарник. — Сухое — дорогое. Но это, если нету стеклобоя.

— Так я не пью, — пожаловался Лосев.

— Продай, — пожал плечами дядя Миша. — После закрытия магазина с руками оторвут. А к ночи заберут с наценкой, но надо знать кому продать. Не то сдадут в милицию — и статью за спекуляцию навесят. Пошли работать…

С деньгами неожиданно выручил опекун. Принес 86 рублей с копейками.

— 50 — в счет долга, — пояснил. — Аванс мне дали. Ты, эта… запиши, что их принес. Другое — пенсия. В собесе мне сказали, что больш не будзе, паскольку ты теперь не инвалид. Так эта?

— Все правильно, — ответил Лосев. — Сняли с меня группу. Грузчиком работаю.

— Тады пайду, — дядя потоптался и вздохнул: — Лизка на мяне ругается, што грошы отдаю.

— Тюрьмы, значит, не боится? — хмыкнул Николай.

— Говорит, что ее не пасадять, потому как дети малые. А коли я сяду — разведется… — он махнул рукой. — Может, простишь долг? У тябе работа есть.

— Нет! — отрезал Николай. — Обокрали — возвращайте. У меня из одежды — единственное трико. Я его стираю каждый день, потому как грузчиком работаю, а оно пачкается. Скоро в тряпку превратится. И зарплата маленькая — не оденешься особо. Не тронули бы вы с Лизкой деньги, и проблемы б не случилось. Все, пока!

Дядя вновь вздохнул и удалился. Лосев дождался выходного и поехал за одеждой в ГУМ. Первым делом приобрел такое же трико, благо стоило оно три рубля с копейками. Запасные кеды обошлись в четыре. Но зато китайские, импортные. Советские стоили три рубля. А еще Николай купил рубашку с брюками, заплатив за них 27 рублей с копейками. Рубашку взял хлопчатую, хотя продавец советовала нейлоновую. Дескать, сносу нет и стирается легко. Ага, потеть в ней на экзаменах, да и стоит чуть ли не в два раза дороже. Здесь почему-то синтетика в цене. Плащ из «болоньи» продавали за 60 рублей. Николай его примерил. Сразу стало жарко, да и ткань шуршит. Ну на хрен это счастье. Он выбрал куртку из хлопчатой, грубой ткани, фактурой походившей на джинсу. И цвет такой же. Цена — всего-то семь рублей. Куртку, если верить этикетке, продавали, как рабочую, она такой и выглядела — мешковатая и неказистая. Но вот если перешить… Николай прикинул как, решив, что справится. Для начала он ее приталит, уберет ужасный воротник, заменив его на стоечку. Перешьет карманы, прострочит все яркими нитками. Их он тут же и купил, выстояв приличную очередь в отдел. Напоследок приобрел туфли и носки. Выбор глаз не радовал. Туфли сплошь все черные или коричневые, подошва из кожи или микропорки. С кожаной цена кусалась, Николай выбрал микропорку. На его взгляд, говнодавы вышли еще те, но в таких весь Минск гуляет. Летом хорошо бы шорты, только их не продавали. Николай спросил у продавщицы, и та сильно удивилась.

— Брюки до колен? Нет таких и не бывает. Это ж как трусы. В них ходить нельзя. Есть постановление Мингорисполкома, запрещающее выходить на улицу в нижнем белье. Вас милиция тут же остановит, протокол составит, штраф дадут[46].

«М-да, — подумал Николай, — это вам не Рио де Жанейро, а кондовый СССР. Женщинам ноги показать — пожалуйста, мужикам же — парься в длинных брюках. А иначе — покушение на моральные устои общества. Дичь какая-то…»

Нагруженный покупками, он покинул ГУМ и побрел к вокзалу вдоль Ленинского проспекта. Стоял теплый майский день. Липы, растущие вдоль проезжей части, уже покрылись листвой[47]. Несмотря на центр города, дышится легко. Воздух чистый, свежий. Нет здесь дизельных машин, загрязняющих атмосферу сажей — сплошь бензиновые двигатели. И самих авто немного: те же «волги», «москвичи», «победы». Пару раз он видел иномарки, но, похоже, что еще трофейные, с войны. По центральному проспекту ездили грузовики, что его немного удивило — значит, им не запрещают. На широких тротуарах гуляют мамочки с колясками — низенькими и смешными. Мамочки выглядели привлекательно: молодые, пухлощекие, грудастые. И одеты в яркие цвета, мужики все больше в темном. Присмотревшись, Лосев разглядел, что чулки у многих женщин штопанные. Швы виднелись даже на открытых взору голенях и икрах. Не стесняются носить такие, видимо, чулки немало стоят. Вообще народ живет здесь небогато. Мужики нередко ходят в сапогах, даже кирзовых. Редко встретишь с иголочки одетого субъекта, многие в поношенных костюмах. Вещи здесь перелицовывают. Николай узнал об этом из разговора продавщиц. Ткань с изнанки ставится наружу, и костюм (пальто) становится, как новый. А чего тут удивляться? 22 года как закончилась война…

Воротясь домой, он занялся курткой. Распорол ее по швам, сделал выкройку и сел за швейную машину. К вечеру закончил и примерил. Получилось очень даже ничего. Куртка подходила цветом и фасоном к самодельным и фабричным брюкам. Необычный крой по этим временам, швы оранжевыми нитками, декоративная кулиска снизу. Пуговицы Лосев тоже заменил — черные пластмассовые на вогнутые из латуни. Их в ГУМе тоже продавали. Красота.

Работа в гастрономе продолжалась, и однажды Николая отрядили в помощь рубщику. Мясо в магазин поставляли в полутушах, он не раз таскал их с дядей Мишей в холодильник. После появлялся рубщик, который превращал их в готовые для продажи куски. Закончив, уходил — он обслуживал несколько магазинов.

— Важный человек, — сказал ему напарник. — Выше, чем директор ценится.

— Почему? — удивился Николай.

— Директора найти нетрудно, — улыбнулся дядя Миша. — А вот рубщика хорошего… Мясо поставляют нам с костями, ну, а покупатель хочет больше мякоти. Иван Карпович разрубает так, что косточку не видно или она едва заметна. Значит, мясо быстро продадут, и оно не будет сохнуть в холодильнике. А еще он выкроит из туши полендвичку[48] и другое мясо без костей, сделав это так, что никто потом не распознает. Полендвица — это фонд директора. Заберет себе или подчиненным выделит, но нередко все уходит нужным людям — тем, которые полезны. Мясо без костей на рынке стоит пять-шесть рублей за килограмм. Ну, а здесь — всего по два. Соображаешь?

Николай кивнул. И сейчас он помогал «важному человеку». Рубщик был высок, плечист, слегка пузат и очень деловит. Войдя в подсобку, он достал из сумки и надел большой белый передник, закрывавший грудь и ноги до колен. На переднике виднелись застиранные бурые пятна. Подчиняясь указаниям Ивана Карповича, Николай с напарником отнесли на предназначенное для рубки место три свиные полутуши, уложив их на расстеленную у стены бумагу. А потом, пыхтя, подтащили к ним тяжелую, деревянную колоду, посыпанную сверху солью. Сам рубщик лишь за этим наблюдал.

— Кто мне будет помогать? — спросил, когда грузчики закончили.

— Борис, — напарник указал на Лосева. — Он у нас недавно, директор говорит: пускай поучится.

— Хорошо, — ответил рубщик. — Ну-ка, Боря, взяли!

Они вдвоем подняли полутушу и уложили на колоду. Подвинули, как нужно рубщику. Одобрительно кивнув, тот извлек из брезентовой сумки топор с широким лезвием. «Как у палача, — подумал Николай. — Только ручка небольшая». Рубщик проверил ногтем заточку топора и подмигнул помощнику:

— Сталинский закал. Сейчас таких не делают. Слушай меня, Боря. Сейчас я разрублю ее на части, — он указал на полутушу. — Ты их будешь относить и складывать вот там. А когда закончу, подавать обратно. Понятно?

— Да, — ответил Николай.

— Тогда приступим.

Хак! От туши отвалилась ножка. Хак — другая ее часть, повыше. Николай их быстренько убрал.

— Голяшка, — комментировал свою работу рубщик. — Окорок, кострец, корейка…

Приговаривая, он взмахивал топором, и двигал на колоде тушу. Разрубив кость, рубщик разрезал мышцы с кожей движением лезвия взад-вперед. Лосев только успевал относить отделенные куски. Несколько минут — и полутуши как единого целого не стало.

— А теперь обратно, — велел Иван Карпович.

Уложенные на колоду части туши он разрубал по какой-то одному ему ведомой методе. Куски получались разные. Одни — тонкие и круглые, толщиною сантиметров три-четыре, а другие — прямоугольные и продолговатые. Подчиняясь указаниям Ивана Карповича, Николай их складывал на большие эмалированные подносы. Когда те заполнились, рубщик помог ему выложить куски нужной стороною кверху.

— Видишь этот? — спросил, указав на крайний. — Кость заметна?

— Нет, — ответил Николай.

— А она тут есть, да еще немаленькая, — хмыкнул рубщик. — Мясо мало разрубить, его еще и нужно выложить нормально. Учись, пацан!

— Вы прямо как волшебник! — воскликнул Лосев. — Мне так никогда не разрубить.

— За то и ценят, — улыбнулся Иван Карпович. — Ладно, Боря. Парень ты старательный, но полендвички я тебе не отрублю. Большой заказ от Алексеевны. Любой другой кусок и даже без костей — пожалуйста.

— Не надо без костей, — ответил Николай. — Грудинку с ребрами.

— Что будешь с нею делать? — заинтересовался рубщик.

— Ребра срежу и сварю из них бульон, ну, а после — щи. Мякоть засолю, я люблю, чтоб сало с прорезью.

— Соображаешь, — улыбнулся рубщик. — Без сала сил не будет. Но лучше взять корейку…

Работу завершили до обеда. Поев, Николай с напарником перетаскали полные подносы в мясной отдел. Там, подчиняясь указаниям Клавы, поместили их в прилавке с холодильником. Дядя Миша удалился, Николай же протянул продавщице свой кусок, завернутый в бумагу.

— Взвесь мне.

— Впервые вижу, чтоб ты мясо покупал, — удивилась Клава, кладя кусок на платформу весов. — Бабой, что ли, обзавелся?

— Сирота я горемычная, — ответил Николай. — Никому не нужен. Научился сам готовить.

— Кило и триста граммов, — продавщица сняла мясо и, пощелкав костяшками счетов, написала цену карандашом на бумаге. — Выбьешь в кассе, чек покажешь заведующей или любой материально ответственной.

— Знаю.

— Ты меня когда-нибудь нарисуешь? — не отстала Клава.

— Только обнаженной, — хмыкнул Николай.

— Голой, что ли? — удивилась Клава. — Это вдруг с чего?

— Чтобы все увидели такую красоту, — Николай огладил ее грудь, а затем, воспользовавшись замешательством фемины — и тугую попу. — Ее грех прятать под одеждой.

— Ах, ты!.. — Клава замахнулась счетами. — Молоко на губах не высохло, а туда же — руки к сиськам тянет. Прыщик мелкий…

— Я тебе открою тайну, — поделился Николай, отступив на всякий случай. — У меня совсем не мелкий. Хочешь посмотреть? Загляни ко мне после работы. Где живу, ты знаешь. И посмотришь, и потрогать дам.

— Вон отсюда! — Клава топнула ногой. — Развратник малолетний!

— Что ты, Клава? — Николай прибрал с прилавка свой кусок. — Я в тебя давно влюбленный. Каждую ночь снишься — и все время без одежды. Мы с тобой так жарко обнимаемся… Просыпаюсь — нету никого, и так горько мне становится. Плачу и рыдаю.

— Тьфу! — сплюнула Клава.

— Приходи — не пожалеешь, — подмигнул ей Николай и ушел с улыбкой на губах. Хорошо отбрил заразу! Больше не пристанет.

Знал бы он тогда, чем это кончится…

К закрытию магазина Клава взопрела — покупатели шли и шли. Свинина, порубленная Карповичем, выглядела привлекательно. К прилавку стояла очередь, в которой волновались и ругались женщины — каждой хотелось взять кусочек помясистей. На слишком привередливых, требующих показать то один, то другой кусок, покрикивали стоявшие позади. Те, в свою очередь, огрызались, нередко устраивая перебранки. Клава работала как заведенная: показать, завернуть, взвесить, назвать и написать на бумаге цену, отложить в сторону. Покупательницы с выбитыми чеками подходили без очереди. Следовало взять чек, найти их покупку в куче остальных, сверить сумму и отдать. Дурдом. Наконец, мясо кончилось и очередь рассосалась, Клава вздохнула с облегчением. Прислонившись к стене, вытерла пот со лба. Пропотевшее белье неприятно облипало тело. Ополоснуться бы сейчас, только где? В общежитии, где она проживала, душа не было, как и горячей воды. Мыться ходили в баню.[49]

«А у пацана ванная с горячей водой, — вдруг всплыла мысль. — Забежать что ли? Он же приглашал…» Клава тряхнула головой, прогоняя постыдную мысль, но та не подчинилась, рисуя картины одна соблазнительней другой. Вот она встала под разбрызгивателем душа, сверху льется горячая вода, смывая пот с усталого тела, ей становится приятно и легко. В стороне стоит Борис и смотрит на нее вожделенным взглядом. А потом делает шаг вперед и обнимает.

От такой картины Клаве стало жарко и зачесалось в паху. Она испуганно оглянулась по сторонам: не заметил ли кто? Но в ее сторону не смотрели: покупатели суетились у прилавков, торопясь купить продукты до закрытия магазина. Продавцы взвешивали товар, кассиры крутили ручки своих касс. Клава подумала и пошла в подсобку, где нашла заведующую отделом.

— Капитолина Ивановна, — обратилась к ней. — Все мясо продала, можно я уйду чуток пораньше? Делать больше нечего.

— Хорошо, — кивнула та, бросив взгляд на часики на пухлом запястье. — Полчаса роли не играют.

В комнате для продавцов Клава сняла белый халат с бурыми пятнами — дома постирает, и сунула его в сумку. Накинула легкий плащ и вышла со служебного хода. Ей никто не встретился по пути и во дворе. На мгновение Клава колебалась — топать к остановке или принять предложение Бориса. Ноги сами понесли ее к подъезду. «Ладно, — рассуждала Клава. — Попрошу помыться — в этом нет плохого. Вместе ведь работаем. Если вдруг откажет, то поеду в общежитие». Она поднялась на второй этаж и у нужной квартиры (ее номер знал весь гастроном) нажала кнопку звонка. В отдалении послышались шаги, дверь распахнулась, и перед ней предстал Борис в синем тренировочном трико.

— Привет, — улыбнулся он. — Молодец, что пришла. Заходи!

Он посторонился, пропуская ее в тесную прихожую.

— Слушай, Боря, — выдавила Клава, оказавшись внутри. — У тебя горячая вода есть? Мне б помыться. Вся взопрела, пока мясо продавала.

— Нет проблем, — распахнул он перед нею двери в ванную. — Я сейчас.

Он ушел и вернулся с полотенцем и цветастым халатом в руках.

— Вот, возьми, — протянул их гостье. — Халат мамин. Чистый, я его постирал. Как помоешься, надевай его, пусть белье просохнет, и иди на кухню. Как раз щи поспели, я тебя накормлю, да и сам поем.

И он ей подмигнул.

«Не нужны мне твои щи, у самой найдется, что поесть», — захотела сказать Клава, но вовремя спохватилась. Вдруг обидится и прогонит, а ее тело, словно уловив момент, засвербело от засохшего пота. Кивнув, она взяла халат и шмыгнула в ванную. Не прошло минуты, как она стояла под горячими струями душа вся в истоме от нахлынувшего наслаждения. Вот живут же люди! Есть и ванна, и горячий душ, ну, ей же даже в бане мыть себя приходится из шайки. Душ там, впрочем, тоже есть, но к нему всегда большая очередь. На углу чугунной ванны обнаружился брусочек мыла. Цвет и запах говорили, что это «Земляничное». На веревке под потолком нашлась мочалка. Клава намылила ее и растерла тело. Раз такое с ней случилось, грех возможностью не воспользоваться. Вот помоется — и неделю можно в баню не ходить[50]. Хорошо б еще и в ванне поплескаться, но такое показалось ей нахальством. Без того чужим воспользовалась.

Выбравшись из ванны, Клава растерлась полотенцем и задумалась. А теперь-то что? Одеться и уйти? Пропотевшее белье осталось влажным, надевать его на чистое тело не хотелось. И под ложечкою засосало после водных процедур. «Ладно, попробую его щи, — решила Клава. — Сам ведь предложил».

Накинув халат на голое тело, она прошлепала в кухню, где примостилась на табурете. Ожидавший ее Борис зачерпнул половником из стоявшей на плите кастрюли и наполнил аппетитно пахнущим варевом эмалированную миску. Достал из холодильника банку со сметаной, зачерпнул ее ложкой с верхом и добавил в щи.

— Ешь! — поставил перед ней.

Клава размешала в щах сметану, зачерпнула и попробовала. Вкусно, даже очень. Щи или «капусту», как звали это блюдо в ее родной деревне, она и сама готовила неплохо. У Бориса получилось лучше. Квашенная (а где возьмешь в такое время свежую?) капуста мелко пошинкована и не свисает с ложки словно сено с вил. Картошка нарезана кубиками, мясо — мелкими кусочками. Есть удобно.

— Выпить хочешь? — предложил Борис. Он сидел напротив и тоже ел. — У меня есть водка — дали за отсутствие стеклобоя.

— Наливай! — махнула рукой Клава.

Он поставил перед ней стакан и плеснул в него из бутылки, извлеченной из буфета. Непочатой, к слову.

— А себе? — спросила Клава.

— Мне нельзя, — покачал он головой и сделал строгий вид. — Я несовершеннолетний.

Клава засмеялась. В деревне, где она росла, парни приобщались к спиртному лет с четырнадцати. Пили самогонку. Водка дорогая, ее покупали по великим праздникам. На свадьбах ставили на столы лишь в первый день, но такое было по-богатому. Обычно, обходились той же самогонкой.

Она выпила обжегшую горло жидкость и заела ее щами. Не успела оглянуться, как и миска опустела.

— Добавки? — предложил Борис.

— Нет, — отказалась Клава. — Наелась.

— Ну, как знаешь, — он пожал плечами, встал и отнес пустые миски в мойку. Клава осталась сидеть. Леность овладела ей. Чистая и сытая, она не хотела шевелиться. Боря копошился позади, чем он занимается, она не видела. Внезапно сильные руки обняли ее со спины и прижали к упругому и горячему телу. Клава ойкнула и дернулась, но ее не отпустили. Две ладони проскользнули в вырез халата и принялись ласкать ее груди. «Что ты делаешь?!» — хотела возмутиться Клава, но вместо этих слов тихонько простонала. Ей стало приятно. Рука Бориса вдруг скользнула ниже, и Клава ощутила его пальцы под лобком. Они там затеяли игру, лаская ее нежно и умело. Волна блаженства охватила продавщицу.

— Не останавливайся, — попросила она вдруг охрипшим голосом. — Пожалуйста!

Он послушал и продолжил. Волна наслаждения прокатилась по телу Клавы. Прежде она такого не испытывала. Муж брал ее без особой ласки, как, впрочем, и другие мужики. Порой она успевала завершить, но удавалось это не всегда. Мужу было наплевать — ему бы только кончить побыстрей, а Клава лишь вздыхала. И вот сейчас…

Ее накрыла буря страсти. Не сдержавшись, Клава закричала и испуганно прикрыла рот ладошкой. Вдруг соседей разбудит: люди спать ложатся рано. Обмякнув, она прислонилась спиною к телу Бори.

— Привстань, — попросил он.

Клава подчинилась. Он задрал ей халат до плеч, сел на табурет и усадил ее себе на колени. Но не просто так: Клава ощутила внутри себя его горячее и твердое тело. В недоумении она застыла: разве можно сидя?

— Шевелись! — сказали за спиной. — Вот так.

Приподняв ее за бедра, Боря показал, что нужно делать. Клава подчинилась. Ерзая взад-вперед и вращая нижней частью тела, она старалась сделать ему приятно. То, что это удалось, свидетельствовали его стоны. Клаве тоже было хорошо, тем более что он не прекратил ласкать ее своими пальцами. Вновь накатила волна блаженства, Клава вскрикнула и обмякла. Он схватил ее за бедра и ускорился.

— Не сдерживайся, — прошептала Клава. — Кончай туда. Не забеременею.

Он так и поступил. Когда все закончилось, он осторожно снял ее с себя, встал и сдернул с гвоздика чистое полотенце. Подтерся сам и протянул его Клаве. А затем натянул штаны трико, спущенные до колен. «А ведь он все заранее приготовил, — догадалась продавщица, — пока я в ванной мылась. Полотенчико принес, а потом и водочки налил. И штаны с себя стянул, пока я сидела. Ну, пацан!» Завершив, процедуру, она погрозила Боре кулаком.

— Что не так? — удивился он.

— Хитрый ты! — сказала Клава, отдавая полотенце. — И ведь кто-то научил. Водка в роте — пи@да в работе.

— Тебе разве не понравилось? — улыбнулся ей Борис.

— Очень, — согласилась Клава. — Но от несовершеннолетнего не ожидала.

— Там уже вполне совершеннолетний, — указал он на свою промежность. — Кстати, почему ты не боишься забеременеть? У тебя спираль стоит?

— Это какая там спираль?[51] — удивилась Клава. — У нас с мужем не было детей, пять лет жили вместе. Потому и развелись, ну, вернее, это он со мной.

Тут она вздохнула. То, что причиной бесплодности стал подпольный (чтоб никто не знал) аборт, сделанный в шестнадцать лет, говорить она не стала. Даже муж не знал, хотя догадывался — брал ее не девкой. Потому развелся с ней без сожаления.

— Извини, не знал, — повинился ей пацан. — Я хочу спросить. Ты к себе поедешь или будешь ночевать?

— Буду, — согласилась Клава. — Только попросить хочу. Можно я немного постираюсь, чтобы высохло к утру?

— Сколько хочешь, — улыбнулся он. — Мне воды не жалко, как и мыла.

Клава удалилась в ванную, где, используя таз и доску, простирала нижнее белье, чулки и комбинашку. Отжав, развесила их над ванной. Халат рабочий решила замочить в тазу — пятна от мясной сукровицы просто так не отстираются. Утром встанет и закончит. Отвезет его домой сырым, там просушит и погладит. На работе нужно выглядеть опрятной — в гастрономе с этим строго, Алексеевна нерях не терпит. Завершив процесс, Клава отправилась к Борису. Тот нашелся в комнате: лежал на разложенном и застеленном диване и читал какую-то книжку. Клава подошла поближе и взглянула на обложку: «Физика, 9 класс».

— Это для чего? — спросила удивленно.

— Экзамены сдаю в вечерней школе, — объяснил Борис, бросив книгу на пол. — Ты постиралась?

— Да, — сказала Клава. — Чем займемся?

— Я обещал тебе что-то показать, — усмехнулся он и откинул одеяло. — Вот, пожалуйста, смотри.

Клава наклонилась над его промежностью. Ничего себе так выросло у пацана! Она взяла член рукой. Он откликнулся на ласку, разом встав и затвердев.

— Сядь сверху, — прошептал Борис. — Лицом ко мне.

Скажи он это до случая на кухне, Клава б удивилась. Совокупляться так с мужчиной ей до сих пор не приходилось. Но это было раньше. Она послушно села на него верхом, сама же вставив куда нужно. Затем задвигалась вперед-назад. Он потянулся к ней и стал ласкать ее соски, а после — бедра. Клава застонала и задвигалась быстрее. Так продолжалось очень долго, как показалось продавщице. Ее накрыло наслаждение, затем пришла разрядка. Негромко вскрикнув, она обмякла.

— Уже? — спросил Борис.

— Прости, — сказала Клава. Муж очень не любил, когда она кончала раньше.

— Не страшно, — он махнул рукой. — Слезай и ляг на бок — ко мне спиной.

Клава подчинилась. Секунды не прошло, как он продолжил. На этот раз он брал ее неспешно, нежно. Ласкал руками — там, куда мог дотянуться. И Клаву вновь пробило. Но в этот раз у них случилось разом: он тоже простонал и замер.

— Не вынимай его, — сказала Клава. — Пусть там и остается. Так будем спать.

— Я лучше почитаю, — ответил ей Борис. — Сна ни в одном глазу. Тебе уже достаточно? Тогда иди за ширму в спаленку, там есть кровать. С тобою вместе я не удержусь и вновь продолжу.

— Нет, я останусь, — поспешила Клава. Она подумала, что он иссяк, как то бывало с мужем. С ним только раз, да и то не каждый день. А чтобы два, так не дождешься. Она повернулась к Боре и обняла его за шею. Стала целовать его глаза, щеки, губы. Потом начала тискать.

— Э-э, ты чего? — он удивился.

— Давно хотела тебя пожмякать, — сообщила Клава и хихикнула. — Такой хорошенький пацан, ну, прямо куколка.

— Нашла мне куклу! — хмыкнул он. — Но тискай, если хочешь. А я — тебя. Мне тоже нравится.

Они всем этим занялись, и скоро эти потискушки перешли в другую плоскость. Потом еще… Уснула Клава, не заметив, как. Пробудил ее звонок будильника.

— Мне надо работу, — сообщил Борис и обнял ее сзади. — Давай еще разок…

Встав, наконец, он сбегал в ванную и подошел к дивану.

— Ты будешь спать или встаешь? — спросил.

— Посплю еще, — сказала Клава. — У меня сегодня выходной.

— Сама позавтракаешь, как встанешь, — сообщил Борис. — Продукты в холодильнике, а хлеб в буфете. Ключ от квартиры висит на гвоздике на косяке. Закроешь — принесешь мне в магазин.

Он ушел на кухню. Некоторое время Клава слышала, как он там возится, а после провалилась в сон. Вновь глаза открыла где-то через час. С минуту полежала, вспоминая все, что произошло между ней и Борей. На душе у нее было светло и радостно.

— Выпей, Клава, это кава[52], я и выпила, раззява. Просыпаюсь в семь часов, нет резинки от трусов…[53] — продекламировала Клава и рассмеялась. Потянувшись, она встала и отправилась в санузел. Там наполнила ванну водой, залезла и вволю наплескалась. Красота! Вылезла, вытерлась и, накинув халат, отправилась на кухню. Поставила чайник на плиту и произвела ревизию содержимого холодильника. Не богато тут у Бори. Небольшой кусок масла на оберточной бумаге, плавленый сырок «Дружба». Кастрюля с остатками щей. Банки с квашенной капустой и солеными огурцами. Судя по их виду, куплены в овощном магазине. Колбасы нет, твердого сыра — тоже. Ну, это поправимо. Борю надо хорошо кормить, иначе другой такой ночи от него не дождешься.

Клава намазала маслом ломоть батона и съела его с чаем. Ей достаточно, в общежитии поест. Помыв посуду, она оставила ее на столе и отправилась в ванную. Там выстирала замоченный халат, отжала и сложила в сумку. Надела на себя высохшее белье, натянула чулки и блузку с юбкой. Накинула плащ и, закрыв квартиру, отправилась в магазин. Первой, кого она увидела, зайдя в торговый зал, была Аня. Она стояла за прилавком кондитерского отдела и скучала: покупателей сладкого в это время немного. С Аней они жили в одной комнате общежития — специально съехались, уговорив своих прежних соседок на обмен. Обе разведенки, только Аня на год моложе. Если Клаву бросил муж, то подруга от своего ушла — пил и дрался. С Аней они дружили. Вместе ходили в кино, раз в месяц, скинувшись по пятерке[54], посещали ресторан, чтобы культурно отдохнуть и, если выйдет, подцепить кавалера. С кавалерами было напряженно: если и цеплялись, то сплошная пьянь. Аня таких на дух не выносила, да и Клаве не нравились алкоголики. Нет бы кто приличный…

— Где ты была? — спросила Аня, когда Клава подошла. — В общежитие не пришла. Я переживала, собиралась в милицию звонить.

— Ну, и зря, — улыбнулась Клава. — У любовника ночевала. Ты прости, что не предупредила, неожиданно все случилось.

— Кто он? — вытянула шею Аня.

Клава замялась. Рассказать ей правду неудобно — ведь связалась с пацаном. Аня никому, конечно, не расскажет, но придется объяснять… Дальше все случилось мимо ее воли. Из подсобки вынырнул Борис и поставил перед Аней две картонные коробки.

— Принимай печенье, — сообщил продавщице и, заметив Клаву, обратился к ней: — Приветик! Ключик принесла?

— На, держи! — Клава протянула ему ключ.

— Что ж, до скорых встреч!

Он послал ей воздушный поцелуй и, забрав ключ, убежал в подсобку.

— С ним? — Анины глаза поползли на лоб. — Ты с ума сошла, подруга! Он же малолетка.

— Ничего не малолетка! — раздраженно возразила Клава. — Первого июля будет восемнадцать. Я его не соблазняла, сам зазвал. Ну, и чтоб ты знала… — не сдержавшись, вывалила Ане: — Хрен у этой малолетки до колена. И работает он им так, что я пищала. Кончила двенадцать раз.

— Брешешь! — Аня покачала головой.

— Ладно, восемь, — сообщила Клава. — Но вот это точно, я считала. Как он меня только не пердолил![55] Лежа, сидя, раком, боком. Так меня еще никто не драл, подруга. И ведь где-то научился, прыщик мелкий.

— Ни фига себе! — сказала Аня.

— А еще он нежный и заботливый, — сообщила Клава. — Напоил меня и накормил, перед этим в ванную отвел. Полотенце дал, халатик. Я намылась, наплескалась от души. Постиралась заодно — он ни слова не сказал. Хорошо, когда у парня есть квартира.

— Это да, — кивнула Аня.

— Ладно, мне пора, — сказала Клава, повернулась и ушла. Анна проводила ее взглядом. Если б Клава оглянулась, этот взгляд ее б насторожил. Но она не оглянулась…

С каждым днем, прожитом в новом теле, Николай все больше отдалялся от того, погибшего в Попасной, капитана. Он уже не оборачивался, когда слышал возглас: «Коля!», потому что звали не его. Постепенно, но ушли из снов жена и дочка, их он вспоминал все реже. Прошлое отплыло, как корабль, затерявшись в дымке. Николай-Борис жил новыми заботами, и одной из них стала жажда секса. Прежний Лосев позабыл о ней давно, но не в том смысле, что уж более не мог. Раз в неделю или две уделял внимание жене, но вот так мечтать о женщине с рассвета до заката… Ну, так возраст у него какой?

Это досаждало. Разумеется, он знал, как сбросить напряжение, но такой процесс его не привлекал. Пацану, не знавшему женщин, это еще кое-как, но женатому мужчине не кошерно. И неважно, что женат он был в прошлой жизни — мозг детали не забыл. С сексом в этом времени оказалось все непросто. Основным препятствием стал возраст Бори. Для познавших плотскую любовь фемин интереса он не представлял в силу малолетства. Связь с таким воспринималась как разврат, женщина могла попасть под осуждение. Девушки таким, как он, тупо не давали, требуя серьезных отношений. Николай узнал об этом, ненароком подслушав разговоры юных продавщиц. Они все мечтали о мужьях, говоря о том, что парни хитрые, и давать им нужно только после ЗАГСа. А иначе бросят и забудут…

Случай с Клавой все резко поменял. У него теперь была любовница и, похоже, постоянная. Ей ведь так понравилось… Николай-Борис пребывал в отличном настроении. Этой ночью отдохнет, а назавтра снова примет Клаву. Он не знал, что планы поломает зависть и коварство. В обеденный перерыв к нему подошла Аня из кондитерского.

— У меня к тебе есть разговор, — сообщила шепотом. — Отойдем в сторонку.

Он пожал плечами и пошел за ней. Они выбрались во двор.

— Клава все мне рассказала, — сообщила Аня. — Говорит, что кончила с тобою восемь раз.

— Кхах! — закашлялся Борис.

— Не волнуйся, мы подруги и секретов друг от друга не имеем, — успокоила его Анюта. — Я болтать не собираюсь. Если ты, конечно, и меня удовлетворишь.

— Не смогу, — закрутил он головой. — С Клавой силы все потратил.

— Ну, хотя бы пару раз, — предложила Аня. — Только чтоб сегодня.

— Неужели так приперло? — изумился Боря.

— Знал бы ты… — вздохнула Аня. — У меня мужчины скоро год как нету. А на Клавку посмотрела — вся сияет, словно блин на масле. Чем я хуже?

— Приходи тогда ко мне после работы, — предложил Борис. — Накормлю, помою в ванной, приласкаю. Только никому не говори.

— Чтобы меня блядью обозвали? — возмутилась продавщица. — Мне такая слава не нужна. Все, до вечера.

Они расстались, и Борис отправился в мясной отдел прикупить кусок говядинки. Сварит Ане и себе рассольник. Щей осталось мало, на двоих не хватит. По пути он думал о второй, возникшей вдруг любовнице. Это, блин, авангардизм какой-то получается. Пару дней назад мечтал одну иметь, а тут две нарисовались. Если кто узнает, шума будет много, и Бориса заклеймят развратником. Нравы здесь суровые, хотя секс, конечно, есть. Только вслух о нем не говорят. Аня, к слову, ничего. Чуть повыше Клавы и стройней. Не красавица, но милая. Грудь поменьше, как и попа, но они присутствуют. Карие глаза и носик в конопушках…

Аня прибыла как по расписанию. Дальше повторилось то, что было с Клавой, но без длительных заходов — продавщица знала, для чего пришла. Начали в постели. Незнакомые ей позы гостья приняла с восторгом — любопытной оказалась. А Борису было интересно и приятно. Натешившись, они уснули и встали по звонку.

— Мне нужно в общежитие, — сказала Аня. — Дел накопилось…

Из квартиры они вышли порознь: сначала выскользнула Анна, затем Борис. Не нужно, чтоб соседи срисовали парочку. Начнутся сплетни… Борис отправился в подсобку гастронома, а Анна, обогнув дом, зашла в открывшийся магазин. В торговом зале направилась к прилавку Клавы.

— Привет, подруга! — поздоровалась небрежно.

— Ты где была? — спросила Клава. — Домой не приходила. Я волновалась.

— Ночевала у Бориса, — ответила ей Анна. — Ты была права: хрен у него что надо и работает, как паровоз. Столько раз кончала… — она зевнула, потянувшись.

— Ты!.. — лицо у Клавы налилось багровым. — Как ты смела! Это мой мужчина!

— А на нем такого не написано, — улыбнулась Анна. — Ладно, я домой. Посплю немного, ночью глаз сомкнуть не дал.

Повернувшись, она направилась к двери, не слыша, что шипит ей вслед подруга. При этом улыбалась… Клава, выйдя из-за прилавка, отправилась искать Бориса. Обнаружила его в подсобке.

— На пару слов, — сказала и пошла к служебному выходу. Он молча двинулся за ней.

— Мне Анька наплела, что ночевала у тебя, — продолжила, когда они оказались во дворе. — Соврала, или это правда?

— Не врет, — ответил он. — Ночевала.

— Да как ты мог!.. — Клава задохнулась. — Сказал ведь, что в меня влюбленный.

— А ты зачем ей хвасталась? — он только хмыкнул. — Про восемь палок? Она мне заявила, что расскажет всем, если откажу.

— Вот сучка! — не сдержалась Клава. — Ты тоже виноват: не нужно было забирать свой ключ при ней.

— Ключ ничего не значит, — покачал он головой. — Я мог дать его и просто так. Ну, скажем, душ принять иль постираться. Но ты похвасталась подруге, и Аня зацепилась. Ей тоже захотелось. Сказала, что давно с мужчиной не была. Эх, Клава, Клава! Такое разболтать…

— И что теперь? — спросила продавщица. Ей стало стыдно.

— Не знаю, — Борис пожал плечами. — Поговори об этом с Анной. Вы все ж подруги. Разберитесь. Ко мне не приходите до конца недели. Мне нужно к экзаменам готовиться.

Он повернулся и ушел. Клава проводила его взглядом. Внезапно вспомнились его горячее тело и ласковые руки.

«Не отдам! — решила продавщица. — Он мой. А Аньке рожу расцарапаю!» Она вернулась за прилавок. Из холодильника грузчики притащили нарубленное вчера мясо, и Клава отвлеклась от мыслей о Борисе. В обед они вернулись, а после вновь исчезли. Закончив смену, Клава побрела к трамвайной остановке. Ей было горько. Этот вечер с ночью она планировала провести иначе, и вот теперь поедет в общежитие, где ждет неприятный разговор с подругой…

С тяжелым настроением Клава подошла к бараку, служившим общежитием для продавцов, по деревянной лестнице поднялась на второй этаж. Вздохнув, открыла дверь в их комнату и замерла, войдя.

Подруга сидела за столом, уставленном тарелками. Нарезанное сало, колбаса, соленые огурчики с капустой. В центре на подставке возвышалась накрытая полотенцем кастрюля.

— Привет! — Аня улыбнулась ей. — Проголодалась? Мой руки и садись, картошка еще теплая.

Мгновение Клава колебалась. Затем, решившись, ополоснула руки под рукомойником и прошла к столу. Села.

— Выпьем? — Аня извлекла из тумбочки чекушку водки.

— В честь чего? — насторожилась Клава.

— За мир, за дружбу, за улыбки милых, за сердечность встреч[56], — пропела Аня. — Или ты против?

— Наливай! — махнула рукой Клава.

Спустя полчаса сытые и слегка осоловевшие подруги беседовали за столом, обсуждая ситуацию, в которую неожиданно угодили. И договорились…

— Садись! — предложила Валентина грузчику, указав на свободный стул. Борис подчинился.

— Вот что, Боря, — начала директор, несколько смущаясь. — До меня дошли тут слухи… Очень странные, признаться. Дескать, Корбут и Сенькова у тебя ночуют регулярно. Это правда иль поклеп?

— Правда, Валентина Алексеевна, — подтвердил Борис.

— Как ты это объяснишь?

— Они взяли шефство надо мной.

— Шефство? — изумилась Валентина. — Как такое понимать?

— Да все просто, — он пожал плечами. — Я, как всем известно, сирота, некому за мною присмотреть. Вот они и пожалели. Убирают у меня, готовят и стирают.

— Гм! — сказала Валентина. — А ночуют-то зачем?

— В общежитии у них нет душа, мыться нужно в бане. Чтобы постираться, греют воду на плите. У меня ж в квартире ванная, и они ей пользуются — моются, стирают. Если после смены, то ночуют, чтоб не ехать поздно в общежитие. Говорят, что затемно им страшно — хулиганы пристают. А в моей полуторке есть спальня с койкой, мама там когда-то ночевала, — он вздохнул. — Сам я на диване сплю.

— Хитрожопые какие! — возмутилась Валентина. — Шефство они взяли! Жить хотят с удобствами, дурачка себе нашли.

— Мне не жалко, — сообщил Борис. — Да и как-то веселее. Есть хоть с кем поговорить. Одному в квартире плохо.

— Ладно, — чуть смутившись, сказала Валентина. — А не то подумала… Был бы ты с одной, ни за что бы не поверила в такое шефство. Посчитала бы: любовницу завел. Но с двоими сразу невозможно: женщина такое не потерпит.

В васильковых глазах грузчика мелькнули огоньки, только Валентина их не разглядела.

— В этом случае в комсомол ты бы не вступил: я б не дала рекомендацию. Да еще б и комитету сообщила. Морально не устойчивым распутникам в ВЛКСМ не место. А твою любовницу прогнала бы из гастронома — мне такие не нужны. Связь с несовершеннолетним… — сморщилась она.

— Через три недели восемнадцать стукнет, — сообщил Борис.

— Все равно, — ответила директор. — Им-то сколько? Клавке скоро тридцать. Ладно, Боря, шефствуют — пускай. Мне не нравится, но раз ты не возражаешь… Что с экзаменами?

— Большинство предметов сдал, и сейчас готовлюсь к выпускным. Вам спасибо, что похлопотали. Вы мне словно старшая сестра. Столько сделали для сироты!

— Ничего особенного, — польщенно улыбнулась Валентина. — А кому мне помогать? В гастрономе все тобой довольны, в комитете комсомола торга очень хвалят. Стенгазету им нарисовал на загляденье. Ладно, Боря, я узнала то, что нужно. Скоро мясо привезут, был звонок из комбината. Это сверх положенной поставки. Михаил в подсобке?

— Да ушел домой, — ответил грузчик. — Я за ним схожу. Тут недалеко.

— Сделай!..

Когда он ушел, Валентина некоторое время размышляла. Ситуация, конечно, непростая. Девки взяли парня в оборот, охмурили сироту. Но, с другой стороны, он не возражает. Одному в квартире вправду скучно. Главное, чтоб не перешло с кем-нибудь из них в разврат.

«Нет, — решила Валентина, — чтобы Клавка уступила Аньке, ну, а та — наоборот? Ведь вторая сразу станет лишней, ну, а им понравились удобства. Да они б разодрались! Ведь оторвы обе еще те. Раз такого нету, Боря не соврал».

Валентина была женщиной порядочной, да еще партийной, потому и заблуждалась. Что такое «шведская семья» она не знала. А узнав бы возмутилась: чтоб такое в СССР? Никогда и ни за что!

К выпускным экзаменам в вечерней школе Борис подошел с заполненным более чем наполовину табелем. Получил оценки по всем предметам за исключением математики и русского языка, а еще — литературы, физики, химии, истории и иностранного языка. Их предстояло сдать с остальными учениками, причем, первые два предмета — письменно. Экзамены ожидались серьезные: их контролировал гороно[57] — так объявили в школе. Возможно, просто припугнули, чтоб ученики не расхолаживались, но на всякий случай следовало подготовиться.

Индивидуальная сдача предметов проблем Борису не доставила, за исключением белорусской литературы. Тут он откровенно плавал. Слава Богу, что язык сдавать не требовалось, поскольку он его не изучал, а вот литературу — непременно. Прочитать всех белорусских классиков в считанные дни было невозможно, да еще, не зная толком языка; и Борис, подумав, сделал ход конем. Заучил на память несколько стихотворений Коласа с Купалой[58] и при собеседовании продекламировал их преподавателю. Тот поморщился:

— Выговор у вас ужасный, ударение ставите неправильно. Словно иностранец.

— Так в России жил, — объяснил Борис. — В Минск недавно переехали. Белорусский я не изучал.

— Ну, и как вам мова[59]? — подкузьмил преподаватель.

— Сочная, красивая, — отвечал Борис. — Мне особо нравятся стихи. Прямо в душу западают.

Преподаватель глянул с подозрением[60], но Борис сделал честные глаза.

— Тройку так и быть поставлю, — вздохнул экзаменатор.

— Дзякуй[61], — поблагодарил Борис.

Тройки он схватил еще по биологии и астрономии. Николай-Борис и в прошлой жизни знал их плохо, память тут не помогла. Ну, а выучить предмет в считанные дни, да еще работая, нереально. Но Борис не огорчился — главное, не двойки. Вот по физкультуре и начальной военной подготовке получил «отлично». Сдал за пять минут. Не в вечерней школе — здесь такому не учили, в общеобразовательной по направлению. Сделал десять раз подъем переворотом (при его-то силе — ерунда), разобрал-собрал на время автомат Калашникова. Преподаватели пришли в восторг.

— Где так наловчился? — удивился военрук.

— Так отец был командиром роты, — вновь соврал Борис. — Даже пострелять давал.

— Молодец, — одобрил военрук. — Тоже будешь офицером?

— Если сдам экзамены в училище, — сообщил Борис.

— Что ж, старайся, — военрук поставил ему «пять».

Выпускные экзамены вопреки нагнетанию страхов, распускаемых учениками, проходили без проблем. Представители гороно не появились, и преподаватели были снисходительны. По всем устным экзаменам Борис получил «четверки», сочинение написал на «тройку», математику — на «хорошо». Неплохой вышел аттестат для приблудного ученика. Сдав экзамены, Борис пришел к директору и вручил ему бутылку коньяка, палку колбасы и индийский чай в жестяной банке.

— Спасибо, Алексей Сергеевич, — сказал, отдав гостинцы. — За то, что разрешили сдать экзамены.

— И тебе спасибо, — директор улыбнулся. — Но не за подарки, хотя за них, конечно, тоже. Признаться, я не верил, что сумеешь. Только мне сказали, что Коровка подготовился отменно, лучше многих тех, кто посещал уроки. Единственный случай в школе. Теперь мы знаем, что такое можно. На выпускной пойдешь?

— Нет, Алексей Сергеевич. Для ребят я чужой. Пусть празднуют в своем кругу.

— Как знаешь, — согласился директор. — Но аттестат вручу на общей церемонии. Пусть остальные видят. Хоть не учился с ними, но сдал экзамены не хуже.

Поученный аттестат Борис первым делом показал Алексеевне. Та поздравила и пообещала премию. Как оказалось, в торге поощряли стремление учиться. От Алексеевны Борис узнал, что в гастрономе большинство работников не имеют законченного среднего образования. Семь-восемь классов и торговое училище. Сама директор закончила техникум, в торговле это — о-го-го, немногие такой диплом имеют.[62]

— У нас лишь только Михаил, напарник твой, учился в институте, — сказала Алексеевна.

— И грузчиком работает?

— Ой, проболталась! — директор прикрыла рот рукой. — Молчи об этом, Боря!

— Могила! — пообещал Борис. — Но скажите, как случилось.

— Да сидел он, — сообщила Алексеевна. — При Сталине, по политической статье. Студентом был в конце 40-х и в компании с друзьями как-то распустил язык. Они там все советскую власть критиковали. Кто-то написал донос, их всех арестовали и судили. Отвесили по восемь лет, только до конца он их не отсидел — при Хрущеве отпустили. Реабилитировать таких начали не сразу. Поначалу даже запрещали приезжать в большие города. Михаил же до ареста жил с родителями в деревне Зеленый Луг — той, что за пустырем напротив гастронома, а в то время это был Минский район. Поселился у родителей, долго искал работу, но не брали — политический преступник. Вот грузчиком и стал, — Алексеевна вздохнула. — Как судимость сняли, восстанавливаться в институте сам не захотел. Женился, дети появились. Мне он говорил, что грузчиком ему нравится больше, чем учителем, хотя мог бы завершить образование. При Хрущеве таким несправедливо осужденным или их детям стали помогать, словно извиняясь за несправедливость.[63]

— То-то дядя Миша говорит так грамотно, — произнес Борис. — Матом не ругается, и еще не пьет совсем.

— Мы с ним много лет работаем, — сказала Алексеевна. — Начинали в магазине на Кедышко, где я была замом у директора. Потом здесь открыли гастроном, и я его возглавила. Михаил попросил взять его к себе, и я, конечно, была только рада. И ему удобно — рядышком живет, и у меня есть надежный человек. Как и ты, Борис. Жаль, что проработаешь у нас немного.

И она вновь вздохнула…

1 июля Борис отпраздновал совершеннолетие. Ну, как отпраздновал? Перед началом рабочего дня Алексеевна собрала персонал, сообщила новость и пожелала грузчику здоровья и успехов. Продавцы похлопали и разошлись к прилавкам. Предложение подруг посетить по такому случаю ресторан, он отверг — зря только деньги тратить. Посидели за столом в квартире. Женщины выпили по сто граммов, сам Борис не пригубил, несмотря на уговоры — дескать ты теперь совершеннолетний. С алкоголем прежний Лосев расплевался навсегда. Вышло это так. В армии он пил как все, то есть много, ну, а свой уход на пенсию отметил от души. Гулеванил более недели, празднуя начало новой жизни. И однажды вдруг проснулся с бодуна, ощущая дикую тоску. Не болела голова, не давали знать себя и печень с поджелудочной — со здоровьем было хорошо. Ему просто не хотелось жить. Это было непонятно, потому пугало до поноса. Все у него сложилось хорошо: пенсию назначили приличную, а его девчонки любят мужа и отца. Находи себе занятие и радуйся. Но хотелось затянуть петлю на шее… Удержался чудом. И еще замучила бессонница — спать не мог совсем. Стоило закрыть глаза, как накатывала паника — Николай боялся задохнуться. Лосев рассказал о своем состоянии жене. Маша испугалась и отвела его к врачу-психотерапевту.

— Типичная картина, — сообщил тот, выслушав пациента. — Состояние после многодневного запоя. Есть такой гормон и нейромедиатор дофамин. Вызывает чувство удовольствия и удовлетворения. Организм вырабатывает его сам. Алкоголь его способен замещать. При ежедневном употреблении, да еще в больших количествах, так и происходит. А потом вы протрезвели. Дофамина нет, мозг не видит смысла в жизни. Оттого депрессия, тоска. Я вам выпишу таблетки, принимайте их с недельку. Организм вернется в норму, но учтите: стоит выпить хоть чуть-чуть, как все вернется. Свой порог навстречу алкогольному психозу вы переступили.

Доктор говорил спокойно, даже равнодушно, Николай ему поверил. С алкоголем тут же завязал. Думал, что отныне жизнь станет серой, скучной, оказалось, что наоборот. Все вокруг будто заиграло красками. Спал теперь он безмятежно, просыпался отдохнувшим, полным сил. Протрезвевший мозг потребовал работы, Лосев погрузился в дебри интернета. Стал своим на многих сайтах, зависал на форумах. И еще читал — главным образом сочинения историков. Подноготную конфликта на Донбассе изучил до мелочей. Для него не стала неожиданностью возникшая там война, и желание принять в ней участие появилось скоро. Собственная гибель его не печалила. Жаль, конечно, Машу с Алькой, но они переживут. Сколько сгинуло солдат в Отечественную, и семей тогда осиротело? А теперь защитникам Отечества в Украине сносят памятники, в том числе своим же украинцам. Но зато ставят их бандеровцам. Эту вот нацистскую заразу нужно выжигать безжалостно.

Но вернемся к алкоголю. Оказавшись в теле пацана — юном и здоровом, Николай не захотел, чтобы тот пошел его стопами. Лучше уж не начинать. И ведь, главное, зачем? Просыпаясь утром, он ощущал переполнявшую его радость. Променять это на похмелье? Ищите дурака!

В ресторане они все же побывали. 30 июля, в воскресенье, в СССР отмечали День работника торговли. По такому случаю коллективу выплатили премию, и все дружно согласились справить праздник в только что открывшемся ресторане «Журавинка».[64] Огромное здание из стекла и бетона на набережной Свислочи могло вместить сотни посетителей. Для коллектива гастронома общий стол накрыли на втором этаже неподалеку от сцены, где играл и пел вокально-инструментальный ансамбль. Как Борис заметил, не они одни обмывали День торговли — компаний за составленными столиками наблюдалось несколько. Все похожи словно из казармы. Мужчины — в костюмах с галстуками, женщины — в нарядных платьях и с начесами на головах. Волосы, остриженные на уровне затылка, открывали шеи, ресницы извазюканы толстым слоем туши. У некоторых даже стрелки возле глаз. А вот губы редко у кого накрашены. В ресторан, как объяснили ему Клава с Аней, одеваться нужно, как на праздник. И плевать, что на улице жара, без пиджака не пустят.[65] Пришлось напялить перешитую им куртку. В ней впустили, более того, сотрудницам она настолько приглянулась, что они засыпали вопросами: где купил и сколько стоит? Услыхав, что сам пошил, ахали и говорили, что она как импортная. Первыми, естественно, куртку оценили верные подруги. Но случилось это ранее.

— Нам сошьешь такие? — попросила Клава. — Время теперь есть — ведь экзамены ты сдал.

— Хорошо, — кивнул Борис. — Только куртки не годятся. Сарафан или костюмчик из джинсы — юбка и жилетка. Летом жарко.

Взяв альбом, он нарисовал модели. Женщины их рассмотрели и решили: Ане — сарафан, Клаве — юбка и жилетка. Борис посмеялся — про себя, конечно. Сарафан он изобразил на стройной женщине, а костюм — на даме поплотнее, и подруги распознали в них себя.

— А теперь добудьте ткань, — предложил любовницам. — Синюю и плотную. Только не кримплен — хлопок сто процентов. Из другого шить не буду.

Женщины немного повздыхали — как же без кримплена, но, подумав, согласились. Ткань они добыли — явно «не фирму», но вполне похожую. Целую неделю Боря портняжил: обмерял, кроил и сметывал. Примерял, что получилось, а затем садился за машинку. Завершив, погладил вещи и вручил подругам. Те их тут же натянули и зависли перед зеркалом — то стояли, то крутились перед ним. Сарафан и юбка в стиле клеш развевались вокруг ног — стройных Анны и немного полных Клавы. Но и те, и другие выглядели привлекательно.

— Блядь! — выразила свои чувства Клава. — Семь рублей всего за ткань отдала. Получила юбку и жилет, каких нет ни у кого. Это даром, если посчитать. Но фасон уж очень непривычный. Что нам люди скажут?

— Если женщины, то обзавидуются, — успокоил Боря. — За границей это писк — в смысле моды. А мужчины глаз не отведут.

Вдохновленные подруги приняли решение показать обновки в ресторане в День работника торговли. А Бориса просто заласкали — причем обе сразу. Сам он предложить такое никогда бы не решился, ну, а тут — пожалуйста. Удивительно, но тройничок всем понравилось. Разложение морали в СССР, пусть всего в одной квартире, шло невиданными темпами. Все новинки в сексе дамы принимали на ура. Предложение побрить лобки их нисколько не смутило, как и видимые части ног. Сделать это предоставили Борису, чем он с удовольствием и занялся. Шерстистость местных дам его немного напрягала — он привык к другому. Минет подруг заинтересовал, они его освоили на раз. Боря объяснил, для чего он нужен, и что испытывает в этом случае мужчина. Обе взяли на заметку и с тех пор постоянно совершенствовали навык.

Опасаясь сплетен, в ресторан шведская семья явилась порознь. Для начала — в гордом одиночестве Борис, после — Анна с Клавой. Появление подруг вызвало фурор у ожидавших в холле продавщиц. Под сарафан с костюмом они надели белые блузки, а на ноги — босоножки. Прически обе сделали «каре» — блондинка Клава и брюнетка Аня в них выглядели просто потрясающе. С момента их совместных отношений с Борей, подруги буквально расцвели. Покинутые мужьями разведенки до этого вели себя как фурии. Их стервозность никого не удивляла. И вдруг все как волной смыло. Они стали приветливыми даже с покупателями, что не осталось не замеченным в коллективе. В ресторан Клава с Аней вошли с довольным видом, подойдя к своим, с улыбкой поздоровались.

Работницы гастронома впились взорами в наряды чаровниц. О моде на джинсу они немного знали — видели в Москве и Ленинграде, куда ездили на экскурсии по профсоюзным путевкам. Одни там смотрят на достопримечательности, а другие — как одеты люди. В Минск джинсы и такие платья почти не попадали — их везли из-за границы. Только кто туда из Минска едет? Дипломаты? Их в БССР совсем немного. Туристы? Тех побольше, но если чего и привезут, то для себя или родни. Остаются моряки, белорусов среди них хватает. Но они мужчины, и контрабандой тащат только джинсы, надевая на себя по пять пар штанов, а сверху — форменные брюки. Еще есть иностранцы, только в Минск они почти не едут, их зона обитания — Москва и Ленинград. Так что Клава с Аней своими нарядами коллектив поразили. После чего их тут же взяли в оборот и засыпали вопросами: где купили, сколько заплатили, есть ли там еще? Подруги развели руками: где взяли, больше нету — случайно получилось. А стоит дорого, но не скажут, сколько. Так говорить им наказал Борис — ему не улыбалось стать портным для гастронома. Подругам сшил — и хватит, остальные перебьются. Узнают, что за семь рублей такой наряд — порвут на мелкие кусочки.

Ажиотаж прервала Алексеевна. Увидев, что собрался коллектив, позвала всех к столу. Гуляли по богатому — с сотрудников собрали по червонцу. За такие деньги в советском ресторане можно оттянуться от души — с шампанским, коньяком и несколькими переменами горячих блюд. Все расселись и начали культурно отдыхать. Тосты, поздравления, коньячок с винишком под салатик, под горячее — само собой. Затесавшись между Клавой с Аней, Боря молча ел, запивая лимонадом антрекот. Он и дядя Миша за столом не были единственными мужчинами. Замужние продавщицы привели с собой мужей, девушки — женихов, заплатив за спутников по червонцу. Так что не скучали. Градус нарастал. Мужчины сняли пиджаки и повесили их на спинки стульев, Боря свою куртку отправил туда сразу. На сцену выбрались музыканты. Попиликали с минуту, настраивая гитары и ударили по струнам. К микрофону вышел волосатый парень в брюках-клеш, цветной рубашке и затянул:

— Идем танцевать! — дернула Бориса за рукав Аня.

— Я тоже хочу! — поджала губы Клава.

— Найдешь себе кого, — отмахнулась Аня. — Или следующий танец.

Бориса, естественно, никто спрашивать не стал. Он вздохнул, подумав, что в отношениях с двумя женщинами есть и минусы. Они с Аней вышли в центр площадки перед сценой, где и затоптались в «медляке». Скоро они оказались в окружении других пар. Аня попыталась прижиматься, только Боря отстранился — слишком жарко в зале. Так и объяснил подруге. Есть у них местечко, где он при желании ее прижмет.

— А я думала — начальства опасаешься, — засмеялась Анна. — Держишься на комсомольском расстоянии.

В конце июля Борис стал членом ВЛКСМ. Молодой рабочий, выпускает стенгазету, в комсомол рекомендовала член партии — более чем достаточно, чтобы в торге и в райкоме проголосовали единогласно. С той поры подруги не забывали Борю подкузьмить, спрашивая, как согласуется с моралью молодого строителя коммунизма то, что он вытворяет с ними вечерами. На что Боря неизменно отвечал: помогает выбывшим из комсомола продавщицам молодеть душой и телом. Женщины хихикали, но соглашались.

— завершил страдания певец.

Не успел Борис отвести Аню к столу, как ансамбль вновь ударил по струнам.

— заголосил солист.

— Танцуем вместе! — обрадовалась Клава, и подруги вновь потащили Бориса к сцене. Скоро там оказалось тесно. Торговый люд прыгал и махал руками. Твистовать никто не пытался, хотя музыканты как раз играли твист. Борис поколебался и изобразил движения из известного советского фильма: «А теперь двумя ногами мы топчем оба окурка — оп, оп, оп». Подруги радостно взвизгнули, и через мгновение вокруг Бориса образовалось свободное пространство. Он оказался в центре круга. Остальные стояли и хлопали в ладоши.

Не то, чтобы Борис был великим танцором, но плясать в той жизни он умел. Вальсу, танго, прочим танцам, в число которых попал и твист, обучали в районном ДК[68]. В свое время он заинтересовал будущую супругу как раз тем, раз за разом выводил ее в центр зала на выпускном вечере училища. И ведь красиво танцевали! Пусть это было в прошлой жизни, но это как езда на велосипеде: раз освоил — навык сохранишь. Борис даже, скинув туфли, спародировал Траволту с его офигенным танцем в фильме «Криминальное чтиво».

— закончил голосить солист.

Борис разогнулся и поклонился. Его наградили аплодисментами. Он натянул туфли и собирался вернуться к столу, как ансамбль вновь заиграл «медляк».

— Теперь я! — сказала Клава и положила ладони на плечи Бориса. Они сделали пару оборотов, как внезапно чья-то сильная рука оторвала Борю от партнерши.

— Харэ, пацан! Дай бабе с взрослым человеком потанцевать.

Борис резко обернулся. Перед ним стоял амбал со следами возлияний на лице.

— Чё, зенки лупишь? — ухмыльнулся он. — Вали отсюда!

Амбал шагнул к Клаве и облапил ее за талию.

— Отпусти! — взвизгнула продавщица. — Боря!

Борис резко, без замаха саданул амбала в печень. Тот охнул и выпустил добычу. Клава отскочила в сторону, а амбал повернулся к обидчику.

— Пи@дец тебе, фраер!

В руке его возникла, заблестев под светом люстр, узкая полоска металла. «Нож», — сообразил Борис и захолодел спиной. Несмотря на возлияния, амбал держался на ногах уверенно, а вооруженную правую руку опустил к бедру. Нож у него не выбить, да и бывает это лишь в кино. Амбал шагнул вперед и попытался ухватить Бориса за одежду левой рукой. Это стало его ошибкой. Борис отпрянул вправо, пропуская его руку мимо себя и с короткого размаха ударил по колену нападавшего носком ботинка. Тот вскрикнул и упал на пол. Нож он при этом уронил. Борис щечкою ботинка отбросил его к сцене. Затем склонился над поверженным и завернул ему руку болевым приемом.

— Дернешься — сломаю! — пообещал противнику.

Тот попытался вырваться, но получив в ответ ударную порции боли, замычал.

— Клава! — поднял голову Борис. — Беги к администратору, пусть звонит в милицию. Клиент для них нарисовался. Лежать! — прикрикнул на амбала, который встрепенулся, услышав про милицию. — Три года ты себе, скотина, заработал. Давно откинулся, болезный? Где торчал? Кто у вас там хозяин?

Драка в зале не осталась без внимания танцующих. Музыканты прекратили играть, Борю и его поверженного противника окружила плотная толпа из посетителей.

— Отпусти его, пацан! — внезапно раздалось сверху.

Борис поднял голову. Перед ним стоял невысокий и худой мужчина в сером пиджаке и таких же брюках. Белая рубашка, но без галстука, седая голова, а лицо как печеное яблоко — все в морщинах. На запястьях рук — наколки.

— Отпусти, — повторил незнакомец, и Борис заметил, что зубов у него во рту недостает.

— Он хотел меня порезать! — произнес в ответ. — Обещал убить.

Незнакомец сел перед ним на корточки.

— Бык неделю как откинулся, — сообщил вполголоса. — Баб давно не видел, вот его вштырило. Да еще водяры накатил. Не сдавай его, пацан, ментовке, ведь закроют дурака. Обещаю, что к тебе не подойдет. Слово дяди Саши.

«Это их пахан», — догадался Боря.

— Вписываешься за него? — спросил.

— Да, — авторитет кивнул.

Борис отпустил руку хулигана и выпрямился. Бык поднялся на ноги и посмотрел на стоявшего с ним рядом законника.

— Извинись перед человеком! — велел тот.

— Дядя Саша! — возмущенно произнес амбал.

— Извиняйся! — пахан залепил ему подзатыльник.

— Ты прости меня, пацан, — пробурчал амбал. — Я это… виноват.

— Будь здоров! — ответил Боря.

— Товарищи! — обратился к окружившим их посетителем дядя Саша. — Виновный извинился, инцидент исчерпан. Продолжайте отдыхать. Пусть музыка играет.

Подойдя к сцене, он сунул что-то барабанщику. Тот подбросил палочки, поймал и ударил дробью по натянутой коже барабана. Гитары подключились. Ансамбль, как ни в чем ни бывало, продолжил с прерванного места. Посетители закружились в танце. На дядю Сашу больше не смотрели. Он воспользовался этим — быстро наклонился, подобрал что-то с пола и спрятал в карман.

«Нож прибрал», — догадался Боря.

— Долг за мной, — сказал, подойдя к нему авторитет. — Если борзые вдруг наедут где-нибудь на улице, говори, что за тобою дядя Саша. Враз отвалят. Как зовут тебя?

— Борис.

— Где гуляешь?

— Там! — указал Борис на стол.

— И еще немного подогрею, — сообщил пахан. — Будь здоров, пацан!

Он ввинтился меж танцующих и скрылся с глаз. Борис направился к столу — танцевать ему больше не хотелось. Сесть, однако, не успел.

— Боря! — подозвала Алексеевна. За столом она сидела в одиночестве, даже муж ее повел кого-то в танце. — Сядь! — директор указала на стоявший рядом стул.

Боря подчинился.

— Что там было?

— Да пристал один дурак, — сморщился Борис. — Не ко мне, а к Клаве. Я его немного приструнил, он и извинился. Тем и завершилось.

— Хорошо раз так, — сказала Алексеевна. — Не хватало нам милиции и протокола. Ладно. Мне костюм сошьешь?

— Как вы догадались? — удивился Боря.

— Тоже мне бином! — улыбнулась Алексеевна. — Помню, как впервой тебя увидела. Был одет в жилетку, как у Клавы, а мне сказал, что сам пошил. Клава с Аней могут врать другим, но меня не проведешь.

— И сошью! — пообещал Борис. — Только никому не говорите. Ведь заказами замучат.

— Не скажу, — пообещала Алексеевна. — Мне самой не хочется ходить как все в одном наряде. Но пошей не так, как у девчонок, мне светить ногами не к лицу.

— Понял, — сообщил Борис. — Скромно и с достоинством.

В этот миг среди танцующих показалась Клава. Разглядев Бориса, подошла к нему.

— Администратор отказалась вызывать милицию, — сообщила возмущенно. — Говорит, что в этом нет нужды. Драки больше нету.

— Разобрались, — подтвердила Алексеевна. — Твой обидчик извинился. Ты скажи мне, Клавдия, другое. За костюм Борису заплатила?

— Ну… — смутилась продавщица.

— Я от денег отказался, — поспешил Борис.

— Заплати! — с металлом в голосе произнесла Алексеевна, не обратив внимания на его слова. — Ты с Корбут обнаглели в край. Тоже мне, шефы нашлись! Мало, что устроили себе гостиницу у Бори, так еще дармовым портным его сделали. Пользуетесь тем, что парень скромный. Это вот работа, — она ткнула пальцем в жилет Клавы. — Стоит не меньше пятнадцати рублей. Поняла?

— Да! — торопливо подтвердила Клава. — Заплачу.

— И то же Корбут передай. Я проконтролирую.

Клава закивала. Их дальнейшую беседу прервал официант с подносом, на котором возвышалась бутылка коньяка. Подойдя к ним ближе, он сказал:

— Мне нужен парень по имени Борис.

— Это я, — ответил Боря.

— Вам велели передать, — официант поставил перед ним бутылку. — Приятного отдыха!

— «Арарат», пять звездочек, — сказала Алексеевна, бросив взгляд на этикетку. — Это от кого?

— От обидчика Клавы, — сообщил Борис. — Так он извиняется. Клава, забирай! Пусть тебе достанется, я не пью.

Продавщица прибрала бутылку, встав, отнесла ее к своему месту, где и сунула в сумку. Алексеевна только головой покачала. Музыка умолкла, и к столу стали возвращаться сотрудники. Боря встал и вернулся к своему месту. Празднование продолжилось. Инцидентов больше не случилось, к двадцати трем часам коллектив гастронома покинул ресторан — «Журавинка» закрывалась. Алексеевну с супругом увезло такси, на пути к вокзалу Боре удалось поймать другое.

— Заплачу два счетчика, — пообещал водителю, который заявил, что едет в парк. Таксист про парк немедленно забыл. — Так, куда мы едем? — спросил Боря у подруг.

— Разумеется, к тебе, — сказала Клава. — Завтра на работу, лишний час поспать не помешает.

— Что ж, на улицу Седых, — сообщил Борис таксисту…

Сарафан Алексеевне Борис пошил, но пришлось помучиться — директор захотела, чтобы он не походил на Анин. Попросила с пуговицами, а не с молнией.

— Тут простые не годятся, — объяснил Борис. — Нужные импортные, медные, называются «болты». Их не пришивают, а приклепывают к ткани. Очень прочно получается, и на вид красиво. Только мне их не достать. И еще нужна обметочная машинка для петель. Вручную заниматься ими долго.

— Хорошо, — сказала Алексеевна. — Займусь.

К удивлению Бориса, «болты» она достала. Привезли ему и машинку.

— Одолжили в ателье, — пояснила Алексеевна. — Им там импортную поставили, эту же на склад отдали. Пусть будет у тебя. Им понадобится — отдадим.

Машинка оказалась классной штукой. Но освоить ее сразу у него не вышло, мастер, приглашенный Алексеевной, показал, как нужно управляться с петлями. Перенял. А вот «болты» Борис установил легко. Ткань, которую добыла Алексеевна, была настоящая «джинса» и пуговицы держала мертво. Сарафан директору понравился. Надев его, она повертелась перед зеркалом, расстегнула и вновь застегнула пуговицы.

— Туговато чуть, — заметила.

— Петли вытянутся, — пояснил Борис. — Станет легче сарафан застегивать. Но зато не расстегнутся сами. А иначе лишь представьте: шаг вперед — и видно нижнее белье.

— Нет, не надо такого мне, — засмеялась Алексеевна. Полезла в кошелек и протянула ему пятнадцать рублей.

— Не возьму, — попробовал воспротивиться Борис. — Вы так много для меня сделали.

— Нет возьмешь! — нахмурилась директор. — Чтобы я не заплатила сироте!..

Через день она сказала Боре, отведя его в сторонку:

— Сарафан мой понравился главному бухгалтеру торга. Захотела и себе такой, как узнала, во сколько обошелся. Я сказала, что отдала за работу 25 рублей. Для нее это не деньги. Ткань и молнию она достанет. Есть знакомые, сидят на импорте. Сделай, Боря!

— Почему не обратится в ателье? — удивился он. — Там профессионалы ей сошьют.

— Ты не понимаешь, — хмыкнула директор. — Нет таких фасонов в ателье. Если вдруг и сделают, то запустят в производство, будет целый город в них ходить. А кому понравится такое? Тут еще Борис. Мне под это дело грузчика добавят в штат. Знаешь, как нам не хватает единицы.

— Ладно, — согласился Боря.

С сарафаном для бухгалтера трудностей не возникло: 56-й размер не требует усилий. Шьешь мешок с тремя отверстиями для рук и головы. Силуэт прямой и без изысков, разве только вытачки объемные — грудь бухгалтерши оказалась — о-го-го. Сарафан ей очень приглянулся, расплатилась с удовольствием. А потом обновку захотела и жена директора торга…

С ней случился казус. Дама оказалась молодой и блядовитой. Прибыв для обмера, вмиг разделась до белья, представ перед Борей в импортных коротких трусиках и таком же кружевном бюстгалтере. Алексеевна же обмерялась в комбинации, да еще чуток стеснялась. Эта ж просто лезла к Боре напролом, а когда тот сделал вид, что не понимает, подошла и засунула ладонь ему в штаны. Плюнув, Боря повернул ее к себе спиной, приказал согнуться над машинкой и, стащив с нее трусы, отодрал заразу грубо и без ласки. Удивительно, но ей понравилось. Дама охала, стонала, под конец и вовсе сорвалась на крик.

— Никому не говори! — приказала, когда все закончилось. — Муж тебя убьет, когда узнает. Он ревнивый.

— Не скажу, — заверил Боря. Нет и вправду: на хрен нужно.

— Ты не думай, я не блядь, — сообщила дама. — Просто с мужем у меня никак.

— Что, любовницу завел?

— Да какая там любовница! — отмахнулась дама. — Просто с этим делом плохо — не стоит как нужно. Он к врачам ходил, но они не помогли. Нет таких лекарств, сказали. Перестал со мною спать, — она вздохнула. — Зато начал ревновать.

— Есть один прием, — сказал ей Боря. — Даже мертвому подымет. Называется минет.

— Как мне мужу его сделать? — спросила дама, когда он посвятил ее в теорию, а потом провел практический урок. — Он ведь спросит: кто такому научил? Сцену ревности закатит.

— Так скажи: подруга рассказала, — предложил Борис. — Ну, с ней другая поделилась. Были, мол, у них проблемы с стояком мужей.

— Что ж попробую, — сообщила вдохновленная заказчица.

Через день она забрала сарафан, только раз его примерив. Даже в зеркало едва взглянула. Извлекла из кошелька купюру в 50 рублей и отдала ее Боре.

— Сдачу принесу, — сказал он и хотел идти на кухню.

— Это все тебе, — ответила заказчица. — Двадцать пять за сарафан, двадцать пять за консультацию. Получилось с мужем у меня, Борис. Он так рад! Столько слов хороших мне сказал! Я давно таких не слышала. Только снова попрошу: молчи!

— Я — могила! — Боря стукнул себя в грудь.

— Ты хороший мальчик, — сообщила дама и ушла.

От заказов остались обрезки ткани — длинные, как ленты, а еще большие лоскуты. Боря почесал в затылке и нашил из них сумочек. Не простых, а поясных. Вспомнил моду 90-х. Сверху вставил молнию, сделал к ним и пояса. Пряжки нужной формы обнаружил в магазине, дырочки на ткани укрепил заклепками из медной трубки — отыскал такую в ящике. Распилил ее на мелкие кусочки, вставил в ткань и расклепал с двух сторон, сделав из гвоздя нужный керн. Лицевую сторону сумочек украсил аппликацией из ярких тканей, изобразив из них цветы. Лучше б вышить, разумеется, только нет для этого машинки. Для начала показал обновки Клаве с Аней. Сумочки и пояса у него немедленно изъяли, перед этим бурно повизжав от радости. А назавтра Борю вызвала директор.

— Клавка чуть работу гастронома не сорвала, — сообщила строго. — Продавцы к ней бегали на сумку посмотреть. Всем понравилась, хотят такие же. Сколько заплатила?

— Три рубля, — соврал Борис.

— Ну, за трешку я бы тоже взяла, — сказала Алексеевна, глянув на него с укором.

— У меня осталась парочка, — поспешил Борис.

— Принеси! — велела Алексеевна.

И Борис принес. Нечто подобное он предвидел, потому сумочки получше, сшитые из фирменной джинсы, оставил про запас. Аппликации на них опять же покрасивше.

— Покупаю обе, — сказала Алексеевна, отсчитав ему шесть рублей.

Через день она ему сказала:

— У меня забрали обе сумки. Одну нужному человеку подарила. А она похвасталась перед другими. Они тоже захотели. А директор торга попросил своей жене. Мне пришлось свою отдать. Сделаешь еще?

— Ткань нужна, — ответил Боря. — Поплотнее чтобы была. Для джинсы — джинса, под другое платье — соответственно другая. Пряжки к поясам пусть сами выбирают, как и молнии в размер. Еще нужны тонкие трубки под заклепки для отверстий. Медные, латунные, из нержавейки. Все зависит от фасона. Для джинсы, конечно, медь подходит лучше. Для другой одежды думать надо.

— Напиши, что нужно, — Алексеевна дала ему листок…

Как-то незаметно у Бориса появились деньги. Не сказать, чтоб много, но копейки больше не считал. Получал зарплату, выплатили премию, опекун исправно погашал долг. Неплохой доход давало и шитье. На еду он денег тратил мало: подруги приносили мясо, масло, сыр и колбасу. Что-то покупали, что-то доставалось им бесплатно. Сам Борис не экономил и свой вклад в питание вносил. Покупал хлеб, муку и крупы, овощи, чай с сахаром и другой фасованный товар, в который входила и импортная курица. Подругам очень нравилось, как Борис запекал тушку в духовке, нафаршировав блинами, гречкой или рисом. Варил щи, рассольник, суп с мясом. Подруги ели и хвалили. Готовили и сами, но только в выходные — в свои и по воскресеньям. После смены в магазине у них на это не было ни желания, ни сил. Тяжелая работа в гастрономе.

А еще они стирали, согнувшись в ванной над доской. Смотреть на это было жалко, Борис подумал и купил стиральную машину. Называлась она «Волга-6». Представляла собой стальную бочку с барабаном. Внутрь закладывалось белье, сверху заливали воду из ведра (никакого подключения к водопроводу) и бросали измельченное на терке мыло. Поворачивалась ручка таймера, и машина начинала стирку. После завершения поверх бочки устанавливалось приспособление на ножках из резиновых валков и ручкой типа «кривой стартер». Белье между валками отжимали и складывали в тазик, грязную воду из машины спускали через специальный шланг в ведро или — в унитаз. Также полоскали. Хрень, конечно, еще та, но подруги просто восторгались — не руками о стиральную доску тереть. И еще они хотели телевизор. Покупать его Борис не собирался — дорогой, оформил напрокат. 5 рублей в месяц — небольшие деньги. С стиралкой, к слову, помогла директор — просто так пойти в магазин и купить ее было невозможно, очередь стояла.

Телевизор Борис определил на кухню, поставив на кронштейн, прикрученный к стене. Где взял? На заводе сделали. У дяди Миши были там знакомые, за бутылку кронштейн сварили и покрасили. Но с креплением к стене пришлось помучиться. Перфораторов с ударными дрелями здесь не наблюдалось. Пришлось бить дырки пробойником, вставлять в них деревянные пробки (дюбеля в СССР отсутствовали как класс) и вворачивать шурупы отверткой. Справился. Подключать к антенне не пришлось, телевизор брал сигнал на комнатную. Теперь подруги по одной или вместе пялились в экран, не мешая Боре шить или рисовать. Свой проявившийся талант он постоянно развивал, исчеркивая альбомы, которые покупал в отделе канцтоваров ГУМа. Подруги давно обзавелись своими портретами, но Боря продолжал их рисовать — других натурщиц не имелось.

Незаметно промелькнуло лето. Борис работал, рисовал, порою шил, когда были заказы. Сумочки его пошли в народ. Занимался этим он и в выходные — ну, а чем еще? Иногда его вытаскивали в кино — Аня или Клава, или обе вместе. Боря соглашался неохотно. Лучшие советские фильмы этого периода он смотрел по телевизору — ту же «Свадьбу в Малиновке», «Вий» или «Войну и мир», но не скажешь этого подругам. Некоторые фильмы он совсем не понимал, например, «Журналист», которым сильно восторгались в прессе и по телевизору.[70] О чем это вообще? Московский хлыщ приезжает в глубинку, встречает там рабочую девушку, в которую, вроде как влюбляется, но та не отвечает взаимностью. Борис на ее месте тоже б не ответил. Связать жизнь с этим чмошником? Разве он мужик? Пидарас какой-то… Но подруги восторгались. Видимо, им грела сердце история девушки, в которую влюбился принц из Москвы. «Золушка» советского разлива…

Летом Бориса нашел военкомат. Принесли повестку, и он отправился в гости к военному ведомству. В кабинете, номер которого значился в повестке, его принял хмурый капитан:

— Так, Коровка, — заявил, рассмотрев документы Бориса. — Что за хрень творится? 18 лет, а у тебя ни военного билета, ни приписного свидетельства. Почему здесь, — он ткнул пальцем в паспорт, — значится, что ты не военнообязанный?

— В детстве я болел, — пояснил Борис.

— А сейчас?

— Выздоровел. Медицинская комиссия подтвердит. Я ведь грузчиком работаю, — добавил он, уловив сомнение во взгляде офицера. — Ящики, мешки таскаю. Не было б здоровья, кто бы меня взял?

— Хм… — офицер задумался. — Образование какое?

— Десять классов.

— Комсомолец?

— Да.

— Вправду хрень, — пришел к выводу капитан. — Где-то мы не досмотрели. На комиссию тебя направлю. Если подтвердит, что годен к строевой, осенью отправишься служить. Или ты в студенты собираешься?

— Нет, — сказал Борис. — Послужу сначала.

— Это правильно, — одобрил капитан.

Медицинскую комиссию Борис прошел со свистом. Психдиспансер подтвердил, что он у них не значится, поликлиника — что здоровье у него нормальное. Взвесили, измерили, пощупали мошонку, написали заключение, и Борису выдали военный билет. С ним он сходил в паспортный стол, где спустя две недели получил новый паспорт с отметкой, что теперь военнообязанный. А еще отнес в военкомат две характеристики — с места работы и комсомольскую. Перед этим их, конечно, прочитал. Написали от души, оставалось только непонятным, почему он до сих пор без ордена, или на худой конец — медали? Боря посмеялся, даже не подумав, что этим двум бумажкам предстоит сыграть большую роль в его судьбе.

В сентябре он получил новую повестку. Удивленный — до призыва больше месяца, он пришел в военкомат. Его снова принял капитан, но не прежний, а другой — незнакомый и немолодой. На кителе — зеленые петлицы и такого же цвета просвет на погонах.

— Значит так, Борис, — начал он беседу, предложив присесть призывнику. — Посмотрел я твое дело. Парень ты рабочий, комсомолец, образованный опять же. Десять классов — это нам годится. Прочитал твои характеристики — редко такие встретишь. Ты слыхал про пограничные войска?

— Да, — ответил Боря.

— Служба непростая, но весьма почетная, — продолжил капитан. — Не каждому дано право ступать по последним метрам советской земли. Ты подходишь. Как, согласен?

— Да, — сказал Борис. — Где служить придется?

— Призовут — узнаешь, — хмыкнул капитан. — Лишь одно скажу: далеко от дома. Не пугает?

— Нет, — Борис пожал плечами. — Здесь меня никто не ждет. Мама умерла, а отца я не имею. В смысле был, конечно, только в метрике в графе «отец» стоит прочерк. Сирота я.

— Знаю, — офицер кивнул. — Здесь написано, — ткнул он пальцем в дело. Девушкой не обзавелся?

— Не успел. Да и рано мне.

— После службы заведешь, — успокоил капитан. — Пограничников девчата любят, потому что они настоящие мужчины.

Тем и завершилось собеседование. Насчет девушек Борис нисколько не соврал — его шведская семья распалась в сентябре. Первой упорхнула Клава.

— Замуж выхожу, — огорошила любовника. — Отнесли в ЗАГС заявление. В октябре распишемся.

— Кто он? — выдавил Борис. Новость поразила. Не сказать, чтоб он влюбился в Клаву, но привык к ней и воспринимал, как близкого человека.

— Николай водителем работает, — сообщила Клава, — на автобусах междугородних. Зарабатывает очень хорошо. Есть квартира, как твоя полуторка. На работе дали.

— Где вы познакомились?

— В гастрономе, — Клава засмеялась. — Мясо покупал. Мне он приглянулся — представительный, культурный. Говорил со мною вежливо. Покупателей не было, мы немного поболтали. Он сказал, что схоронил жену, живет один. Дети выросли и разлетелись по стране.

— Выросли? — Борис поднял бровь. — Сколько ему лет?

— Пятьдесят, но выглядит моложе. Лет на сорок пять.

— Разница большая, — покачал он головой. — Не пугает?

— Боря, Боря, — Клава покачала головой. — А кого мне выбирать? Женихов-то нет совсем. Николай мне очень нравится.

— Про детей он знает?

— Я сказала. Его это не волнует — у него-то есть.

— Как мужчина что-то может? — сделал он последнюю попытку.

— С этим было интересно, — улыбнулась Клава. — Мне он честно рассказал: с женщиной давно не был, и не знает, как получится. Я ему в ответ: «А давай попробуем! Что теряем?». Он и согласился. Сходу ничего не вышло, — Клава прыснула. — Воздержание сказалось. И тогда я сделала ему минет. Ему так понравилось! Замуж сразу предложил. После этого наладилось.

— Он не интересовался, откуда ты умеешь?

— Разумеется, спросил. Но я женщина порядочная, замужем была, так ему ответила. Муж меня минету научил. Больше он не спрашивал. Так что благодарна тебе, Боря. Ну, а ты молчи о нас, договорились?

— Обещаю! — покивал Борис.

— Мне с тобою было хорошо, — вздохнула Клава. — Но в мужья ты не годишься — молод больно. Я намного старше. С Николаем в самый раз…

Через день Борис увидел ее с будущим супругом, и понял бывшую подругу. Высокий, представительный мужчина с густыми волосами, тронутыми сединой, шел под ручку с продавщицей, и они о чем-то весело болтали. Клава улыбалась и заглядывала в глаза мужчине. Было видно, что он к ней не равнодушен, и она испытывает те же чувства. На мгновение Борис почувствовал досаду, но быстро успокоился. Связь с Клавой не имела перспективы, хорошо, что женщина нашла, кого искала.

Вслед за Клавой упорхнула Аня. Оказавшись с ним одна, она вначале заскучала, а через две недели сообщила:

— Уезжаю, Боря.

— Куда?

— В Братск. Там ГЭС построили, нужны специалисты, в том числе в торговле.

— Ну, и чем там лучше?

— Тем, что я с Олежкой еду.

— Кто он?

— Одноклассник. В восьмилетке с ним учились вместе. Но потом я в ПТУ[71] отправилась, ну, а он пошел в девятый класс. Я бы тоже поучилась, только не было возможности. Нас у матери четыре девки, а отец умер в 55-м. Он с войны израненный вернулся, долго не прожил. Маме было тяжело нас поднимать, потому в училище спихнула. Там ведь общежитие, стипендия… Чтоб ты знал, в Минск я приехала в кирзовых сапогах. Мне Олежка в школе нравился, да и я ему. Только что мы понимали? Дети… После школы он учился в институте, инженером стал. Но женился на какой-то сучке, дочери профессора, и она ему стала изменять. Он, узнав, развелся. Хорошо, детей не завели. Он решил уехать, чтоб не видеть ее больше. Стал искать, куда, предложили место в Братске. Перспективы там хорошие. Обещают комнату в общаге, через год — квартиру. Мы с ним в Минске встретились случайно, он обрадовался и позвал меня в кафе. Посидели, поболтали, вспомнили про школу. Он сказал, что был в меня влюблен, а потом и говорит: «А давай со мной! У тебя с семьей не получилось, у меня — аналогично. Заведем с тобою новую». Я подумала и согласилась. Что мне в Минске терять? Койку в общежитии и прилавок в гастрономе? А Олег — хороший человек, честный и порядочный. Школьная любовь к нам воротилась, я хочу быть вместе с ним.

— Что ж, удачи! — выдавил Борис.

— Не грусти! — Анна взъерошила ему волосы на голове. — Ты хороший парень, Боря, просто замечательный. Добрый, ласковый, умелый. Когда все у нас случилось, я и Клава как-то зацепились языками. А она и говорит: «Слушай, Анька! Кем мы были, до того, как Боря нас к себе позвал? Никому не нужные старые кошелки. А тут нас такой мальчишка полюбил! Окружил заботой, кормит, поит, одевает. Муж мой близко так не делал, да и твой не слишком суетился. Значит, мы с тобой еще на что-то годны. Может, и отыщем свое счастье». Так оно и получилось. Без тебя б не вышло. Мне подруги в магазине говорили: «Вас обоих словно подменили. Будто враз помолодели, и еще похорошели». Будь иначе, Клава не нашла бы своего Колю, а меня Олежек не позвал бы Братск. Пусть хранит тебя Святая Богородица, Борис! Отслужи и возвращайся!

Она его расцеловала и ушла. Приближался день призыва. Как-то Борю пригласила Алексеевна.

— Что с квартирой будешь делать? — поинтересовалась.

— Закрою на замок, — пожал плечами Боря. — Как придет повестка, схожу с ней в ЖЭК. Напишу там заявление, что отсутствую по уважительной причине. Забронируют за мной. Говорили, что такое можно.

— Зря так думаешь, — сказала Алексеевна. — Государственной квартире пустовать два года не позволят. Отдадут какой-нибудь семье, вроде бы на время, ну, а выйдет навсегда. Вещи вывезут на склад, где их благополучно разворуют — не найдешь концов. Когда ты вернешься и потребуешь жилье вернуть, выделят комнату на общей кухне. Дескать, вот тебе по норме — получи и не пищи.

— Как же быть? — нахмурился Борис.

— Сдай квартиру в поднаем. Дай согласие на прописку в ней жильцов. Субквартиранты права на квартиру не имеют и обязаны освободить жилплощадь по требованию нанимателя. И тогда никто не рыпнется.

— Где ж найти порядочных жильцов? — опечалился Борис. — Люди разные бывают. Попадутся негодяи — все изгадят, поломают или обнесут квартиру. С платой за квартиру могут быть проблемы. Как я их приструню, если сам-то далеко и приехать невозможно?

— Есть хорошая семейная пара, — сказала Алексеевна. — Я за них ручаюсь.

Борис глянул недоверчиво.

— Ты не сомневайся! — подтвердила Алексеевна. — Я их с детства знаю. Людочка — племянница моя. Окончила торговый техникум, и ее распределили в Минск. Работает товароведом в горпромторге. Здесь и Сашу встретила, он прораб на стройке. Зарабатывает хорошо. Поженились, сняли комнату в квартире, где живут с хозяевами. Только Людочка забеременела, и хозяйка ей сказала, чтоб съезжали — не желает, чтоб ребенок досаждал ей плачем. А жилье другое не найти — не хотят с детьми сдавать. Муж думал отвезти ее к родителям, пусть там ждет, пока дадут квартиру. Но им ждать еще два года. Получается, семья в разлуке. Плохо, да еще племянница боится: мужа могут увести. За квартплату и порядок не волнуйся — лично прослежу. И тебе заплатят хорошо. Как вернешься, будут деньги приодеться.

— Познакомьте меня с ними, — попросил Борис.

Кандидаты в квартиранты заявились в тот же вечер. Познакомились, попили чаю, поболтали. Семья Борису приглянулась. Жена с уже заметным животом смущалась и смотрела робко. Муж держался более уверенно, но без наглости.

— Живите, — сообщил Борис. — Но аренду оформим через ЖЭК, чтобы все официально. Мне — пятьдесят рублей за месяц, государству — что положено.

— Подходит, — оживился Саша. Борис лишь улыбнулся про себя. За комнату семья платила сорок пять рублей, а тут дороже на червонец, включая коммуналку, но зато отдельная квартира. Плюс холодильник и стиралка. Телевизор, если захотят, переоформят на себя в прокате. Для Минска это просто суперпредложение. Здесь даже комнаты сдавали пустыми, без всего.[72]

— Чем можем пользоваться?

— Да всем, что есть, — сказал Борис. — Сломаете — почините. Иначе вычту стоимость ремонта. Откажетесь — подключу Валентину Алексеевну.

— Не сомневайся! — торопливо сказал Саша. — Съезжая, даже сделаем ремонт в квартире. Косметический, конечно. Деньги посылать тебе в армию?

Борис задумался. Людмила поняла по-своему.

— Можем дать вперед, — сказала. — За квартал. Хозяйка комнаты с нас так брала.

— Не нужно, — отказался Боря. — Вот что, Саша. Как оформим сдачу в ЖЭКе, будет предложение. Выгодное вам и мне.

В ЖЭК они отправились назавтра. Прораб спешил — видно опасался, что квартира уплывет. Договор оформили довольно быстро — Алексеевна подсуетилась. Иначе б дело затянулось — не частый случай. Естественно, что в договоре об аренде фигурировала плата, установленная государством для квартиросъемщика, брать больше запрещалось. Прораб с женой получили статус субквартирантов и право проживать в квартире в течение двух лет.

— Ты говорил о предложении, — напомнил Саша, когда они закончили с арендой.

— Нам нужно съездить кой-куда за город, — сказал Борис. — Наймем такси или найдешь машину?

— Найду, — сказал прораб.

Назавтра он пригнал к подъезду старенький «Москвич».

— Служебный, — пояснил Борису. — Начальство одолжило. Куда нам ехать?

— На кладбище в Чижовку…[73]

Еще весной Борис спросил у дяди, где схоронили мать доставшегося ему тела. Тот назвал квартал и место на Чижовском кладбище. Борис побывал там в мае. Увиденное произвело на него грустное впечатление. Покосившаяся деревянная пирамидка с табличкой, одинокий, выцветший на солнце венок от коллег по работе, оплывший холмик. Тогда он дал себе зарок, что через год поставит памятник — пусть даже скромный. Но не предполагал, что сумеет снять диагноз, получить образование, а потом быть призванным в армию.

— Здесь похоронена моя мать, — сказал он Саше, отведя его к могиле. — 23 марта будет год, как умерла. Собирался поставить ей памятник, но не получится — иду служить. Сделаешь это за меня, используя деньги, которые будешь должен за квартиру? Вам это выгодно: пока не нужно ничего платить. Потихоньку соберете деньги и закажете памятник вместе с установкой. Что на нем нужно написать, я скажу и фотографию для медальона дам. Согласен?

— Да, — кивнул прораб. — Пока неплохо бы оградку тут поставить. Собаки бегают — следы вон на могиле. Если ты не против, я займусь.

— Хорошо, — кивнул Борис.

Через неделю Саша вновь отвез его на кладбище. Вокруг могилы появилась ограда — простенькая, из уголков и арматурных прутьев, только лишь столбы из труб. Но сделана аккуратно, арматурные прутья завиты спиральками. Все покрашено, есть калиточка, еще лавочку строители соорудили, чтобы можно было сесть и погрустить о покойной.

— Спасибо, — поблагодарил Борис. — Сколько должен за ограду?

— Месяц проживания в квартире, — торопливо сообщил прораб.

Борис понял, что ограда обошлась ему дешевле — наверняка подчиненные сварили ее из имевшегося на стройке железа, а потом покрасили казенной краской. Однако спорить он не стал. Займись он сам, заплатил бы дороже.

— Согласен, — кивнул.

…Повестку принесли во второй половине октября. Борису предписывалось 4 ноября явиться к девяти часам утра в городской военкомат на площади Свободы, имея при себе документы, ложку, кружку, теплую одежду и продукты на два дня. Борис показал повестку Алексеевне.

— Отвези ее в торг, — сказала директор. — Там оформят увольнение и начислят выходное пособие. В армию идешь, положено. Ну, а мы устроим проводы.

Провожали коллективом. В подсобке накрыли стол, уставив его бутылками и закусками. Выпили, закусили, спели песни. Среди них Бориса удивила совершенно незнакомая:

Песня звучала как антисоветская. Борис не знал, что Демьян Бедный написал ее в годы Гражданской войны, и она была вполне официальной. Посидели душевно. Бориса обнимали, целовали, желали честно отслужить и вернуться в Минск. Люди говорили искренне, было видно, что они и в самом деле испытывают к нему теплые чувства. Он растрогался до слез. Алексеевна вручила ему собранную коллективом сумку, полную продуктов. Колбаса и сыр, консервы и печенье. Есть конфеты и бутылка водки. Получилось больше половины рюкзака — Борис специально прикупил его в дорогу. Здесь все ходят с чемоданами, но они ему не нравились. Переночевав в последний раз в квартире, он закрыл ее на ключ, и отнес его Алексеевне в магазин.

— Возвращайся, Боря! — обняла его директор. — И пиши нам. Буду отвечать. Муж мне говорил, что солдату очень важно получать письма с гражданки.

Борис пообещал. Через час он вошел в калитку городского военкомата. Предъявил повестку, и был направлен в казарму, где ему выделили койку. Не успел он толком осмотреться, как послышалась команда:

— Всем собраться во дворе! Вещи здесь оставить.

Приказал это сержант-пограничник, появившийся в проходе между койками. Призывники потянулись к выходу. Во дворе сержант построил их в две шеренги и, велев стоять смирно, строевым шагом подошел к стоящему в сторонке офицеру и вскинул руку к козырьку фуражки:

— Товарищ капитан! Команда призывников по вашему приказанию построена.

— Вольно! — приказал офицер. Сержант повторил его команду. — Значит так, призывники. Все ночуем здесь, рано утром едем на вокзал. Там садимся в поезд на Москву.

Строй загомонил. Перспектива побывать в столице, да еще, возможно, там служить вдохновила многих.

— Тихо! — рявкнул офицер. Строй умолк. — В Москву прибудем ранним утром следующего дня. Машины перебросят нас на аэродром. Сядем в самолет и полетим во Владивосток, где начнется ваша служба.

— Ни фига себе! — воскликнул кто-то за спиной Бориса. — Ближе места не нашлось?

— Родина прикажет — не туда поедешь, — улыбнулся капитан. — Есть заставы за Полярным кругом, и солдаты там нужны. Владик — это еще очень хорошо. Климат мягкий, красивая природа. Будете потом гордиться, что в таких местах служили. Пока же отдыхайте. За территорию военкомата выходить нельзя, пить водку запрещается. Сержант присмотрит. Нарушителей возьмет на карандаш, и служить им доведется в комендантском взводе, на границу их не пустят. Плац станут подметать и мыть сортиры. Понятно?

— Да, — вразнобой ответил строй.

— Не да, а «так точно», — не утерпел сержант.

— Салаги, — улыбнулся капитан. — Разойдись!

Призывники потекли в казарму. Не успел Борис сесть на свою койку, как на соседней примостился вихрастый, симпатичный парень. Лицо продолговатое, интеллигентное, на работягу не похож.

— Привет! — улыбнулся он соседу. — Меня Сергей зовут. А тебя?

— Борис.

— Рад познакомиться, — Сергей протянул ему руку. — Будем вместе служить?

— Как получится, — пожал плечами Борис.

— Разве может быть иначе? — удивился Сергей. — Мы в одной команде едем, значит, и служить должны вместе.

— Ну, в учебке точно будем, — согласился Борис. — А вот дальше по заставам разошлют. Повезет — попадем на одну и ту же, нет — досвидос до дембеля.

— Ты откуда знаешь?

— Знающие люди поведали. Давай так, Сергей. Нам с сержантом нужно побеседовать — тем, кого присматривать за нами отрядили. Водочки ему нальем, расспросим.

— Пить ведь запретили, — сосед снова удивился.

— Можно, если осторожно, — улыбнулся Боря. — Не сейчас, конечно, ближе к вечеру. И не откажется сержант. Представь — со службы на гражданку вырваться. У него душа должна гореть это все отметить.

— Ты, гляжу, бывалый, — с восхищением сказал Сергей. — Где работал? Или, может быть, учился?

— Грузчиком трудился в магазине, — сообщил Борис. — Но ты прав: жизнь немного повидал. Сирота я — ни отца, ни матери.

— А я баллов нужных, поступая, не набрал, — вздохнул Сергей. — Пролетел с университетом. Потому забрали в армию. Правда, папа говорит: лучше со своим годом отслужить, чем потом великовозрастным среди пацанов болтаться. Я ведь на филолога хотел учиться, а у них военной кафедры-то нет. И еще отец сказал: отслужившим в армии при поступлении в вуз достаточно на тройки сдать.

— Правду говорит, — кивнул Борис. — Я вот тоже буду поступать — на художника хочу учиться.

— Ты рисуешь?

Борис усмехнулся и расстегнул клапан рюкзака. Достал небольшой альбом (он взял их несколько разного размера), карандаши. Через десять минут он осторожно отделил лист от переплета и отдал его соседу.

— Классно! — оценил Сергей портрет. — Матери отдам. Она с отцом собиралась подойти после обеда — узнать, куда отправят. Ну, а я играю на гитаре. Вот, — он повернулся и взял лежавший на подушке инструмент. — С собой решил забрать — говорят, что можно.

Он пробежался пальцами по струнам.

— Погоди! — остановил его Борис. — Дай мне на минуту.

Сергей протянул ему инструмент. Борис пощипал немного струны, две подтянул колками и вернул гитару хозяину.

— Расстроилась немного, — пояснил.

— Ты музыкант? — спросил Сергей.

— Нет, — возразил Борис. — Ни разу не играл. Просто слышу, что не так звучит.[74]

— Отличный музыкальный слух, — сказал Сергей. — У меня с ним хуже будет. Хочешь научу играть?

— Давай! — кивнул Борис.

Они этим занялись. Никто им не мешал. Призывники разбились на компании, болтали, ели и украдкой выпивали. Предостережение капитана действия на них не возымело. На тихое бренчание гитары никто не обращал внимания. Через час Борис освоил три аккорда, научился бить по струнам и на этом обучение закончилось — заболели подушечки пальцев. От работы грузчиком кожа на ладонях у Бориса огрубела, а вот кончики у пальцев оставались нежными. Свой урок Борис решил закончить песней. Подмигнул Сергею, прошелся перебором и затянул:

Сергей фыркнул. Услыхав пение, народ заинтересовался и стал подтягиваться к приятелям. А Борис наяривал:

Слушатели засмеялись.

— Еще! — попросил один из них, когда Боря смолк.

— Лучше вам Сергей споет, — сказал Борис и вернул гитару соседу. — Он у нас музыкант. Я пока учусь.

Сергей не отказался. Пел и играл он не сказать, чтоб замечательно, но призывникам понравилось. Концерт продолжался где-то с час. Потом приятели перекусили чем Бог послал. Сергей выложил на тумбочку домашние пирожки, Борис — копченую колбаску, хлеб и сыр, печенье и конфеты. Достал ножик, настрогал, как следовало.

— Хорошо живешь! — оценил Сергей.

— Ну, так я из гастронома, — сообщил Борис. — Угощайся!

И они налегли на еду друг друга. Сергей ел колбасу и сыр, Борис с удовольствием поглощал домашние пирожки. Насытившись, отправились во двор. Сергей потянул его к ограде из кованых стальных прутьев.

— Сейчас родители подойдут, — сообщил приятелю. — Я тебя с ними познакомлю. Мама будет рада, что я с кем-то подружился.

Возражать Борис не стал — все равно заняться нечем. Подошел к ограде и стал рассматривать украшенные флагами здания напротив. На одном из них висел плакат: «Ударным трудом встретим 50-летие Великой Октябрьской Социалистической революции!» «Через три дня будет юбилей, — вспомнил Борис. — Парад на Красной площади, демонстрация трудящихся. Наверное, люди будут радоваться и мечтать, как встретят 100-летие революции. И никто пока не знает, что его в России просто не заметят. Коммунисты лишь слегка пошебуршат, чем все и завершится. СССР развалится, и наступят страшные 90-е. Люди будут умирать от холода и голода…»

Борис не преувеличивал. Рядом с ними на одной площадке жил сосед-учитель, пожилой, интеллигентный человек. В 90-е он умер с голоду. Зарплату в школе не платили, он занял у них денег — раз, другой, а больше постеснялся. На похоронах мать Бори плакала и причитала: «Ну, почему он не сказал? Мы бы накормили, денег дали». Отец скрипел зубами, по лицу его бегали желваки. Что он говорил потом о российской власти обычными словами не передать. Сплошные маты…

«Я ведь ничего не сделал, чтобы это все предотвратить, — подумал Боря. — С другой стороны: а что могу? Кто станет слушать грузчика, да еще дебила с детства? Ведь это раскопают. Посадят в дурку, будешь там до самой смерти…» Несмотря на справедливость этой мысли, совесть продолжала мучить, и на душе стало погано. Хорошо, что подошли родители Сергея. Приятель его с ними познакомил, заметив, что Борис — бывалый человек.

— Прошу вас, Боря, присмотрите за Сергеем, — немедленно включилась его мать. — Он у нас домашний мальчик, и в армии ему придется трудно.

— Мама! — возмутился Сергей.

— Не беспокойтесь, Тамара Николаевна! — поспешил Борис. — Присмотрю. Поверьте: через два года Сергея не узнаете. Настоящим мужчиной возвратится.

— Спасибо, — поблагодарила женщина.

Борис кивнул и удалился — пусть родители поговорят с сыном без лишних ушей. В казарме достал из рюкзака общую тетрадь, которую он взял для писем, ручку и присел к тумбочке. Изменить ход событий в СССР ему не удастся, но попробовать спасти этого человека стоит… К тому времени, как вернулся нагруженный домашними гостинцами приятель, он успел закончить письмо и запечатать его в конверт. Адрес получателя написал незамысловато: «Москва, ЦК КПСС, Леониду Ильичу Брежневу».

— Кому пишешь? — спросил Сергей, заметив, что он прячет конверт в рюкзак.

— Коллективу, — соврал Борис. — Сообщил, где буду служить.

— Понятно, — кивнул приятель. — Перекусим?..

Вечером Борис затащил к ним в закуток пограничного сержанта. Разглядев разложенную на тумбочке закуску, тот сглотнул и присел на койку. Борис извлек из рюкзака бутылку водки. Сержант воровато оглянулся. Никто не смотрел в их сторону: призывники вот также ели и украдкой выпивали.

— Наливай! — кивнул сержант…

Спустя час приятели знали расклады в Тихоокеанском пограничном округе, где им предстояло служить, а еще точнее — в 57-м пограничном отряде, расположенном в городе Иман.[75] «Купцы» за призывниками прибыли оттуда. Сам-то округ был огромным. Сержант, которого звали Анатолием, рассказал о будущих командирах. Похвалил начальника отряда по фамилии Леонов и со странным именем Демократ — мол, хоть строг, но справедлив, настоящий отец солдатам и офицерам. Рассказал о службе, а потом стал жаловаться:

— Повезло вам, пацаны, — на два года призывают. А вот мне три трубить. Нам-то, срок не сократили.[76]

Борис почти не пил, Сергей — тоже, и сержант высадил бутылку практически в одиночку. Разумеется, наклюкался. Борис с Сергеем отвели его к выделенной пограничнику койке, где помогли раздеться и уложили спать. Затем сами улеглись. На следующий день команда загрузилась в поезд и отправилась в столицу. Ехали неспешно, но весело. Борис рискнул и разучил с призывниками песню из своего времени. Она им приглянулась. Вагон дружно распевал:

На шум настороженно подошел капитан-пограничник и стал слушать. А призывники голосили:

— Хорошая песня, — одобрил капитан, когда все умолкли. — Никогда не слышал.

— Это он сочинил, — сдал Бориса друг Сергей.

— Хоть нескладно, но душевно, — сказал офицер. — Ты у нас поэт?

— Он художник, — наябедничал Сергей. — Мой портрет нарисовал за пять минут.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался капитан.

Они с Борисом удалились в офицерское купе, где пограничник вскоре обзавелся собственным портретом. Рассмотрев, одобрил и спрятал в офицерскую сумку.

— Если хочешь, сообщу начальству, — предложил Борису. — Тебя оставят при отряде. Там художник пригодится.

— Нет, не нужно, — попросил Борис. — Хочу служить на заставе.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами капитан.

Почему Борис так попросил? Догадался, что все не просто так: тот, кто перенес его сознание в этот мир, сделал это с умыслом. У него есть план насчет Бориса. Знать бы вот только какой? Хотя он, возможно, ошибается. Но такие совпадения… Выпускник ДВОКУ, Николай-Борис прекрасно помнил, что случилось на Даманском в марте 1969 года — им в училище преподавали. Но никто не говорил, что в боях участвовали пограничники из Белоруссии. На кой хрен везти их на Амур за тридевять земель? Ближе места не нашлось? В том мире солдаты на заставе были из Сибири и с Дальнего Востока. Вот он и проверит. Если попадет на заставу «Нижне-Михайловка» или «Кулебякины сопки», то догадка справедлива — он здесь не случайно. Если нет, возможны варианты. «А ведь могут и убить, — мелькнула мысль. — Тогда китайцы положили на границе в общей сложности 58 человек». На мгновение он заледенел — умирать сейчас, в начале новой жизни, очень не хотелось. Но усилием воли Борис взял себя в руки. «Кто предупрежден — тот вооружен, — успокоил он себя. — Там посмотрим…»

Ранним утром поезд прибыл на Белорусский вокзал столицы СССР. Воспользовавшись суматохой на перроне, Борис заскочил в здание вокзала и опустил письмо в почтовый ящик. Что ж, дело сделано. А дальше он посмотрит. Если вдруг послание поможет, это будет знаком…

Каманин[78] вошел в кабинет Цуканова[79] и поздоровался.

— Добрый день, Николай Петрович, — ответил помощник Генерального секретаря. — Проходите, присаживайтесь.

Каманин подошел к приставному столу, где и сел на стул. Цуканов занял место напротив. Перед этим они обменялись рукопожатием.

— Извините, что оторвал от важных дел, — начал разговор помощник. — Нужда, Николай Петрович. Леонид Ильич поручил мне разобраться в одном деле. На его имя поступило странное письмо. Ознакомьтесь.

Он достал из папки несколько листков и протянул их генералу. Каманин взял, достал очки из кармана мундира и, водрузив их на нос, впился взглядом в строчки.

«Уважаемый Леонид Ильич. Обращаюсь к Вам с великой просьбой. Помогите уберечь от гибели Юрия Алексеевича Гагарина…» — начиналось письмо.

Каманин поднял бровь и продолжил чтение. Пробежав послание глазами, прочел его вторично — вдумчиво и не торопясь. Завершив, сложил листки на стол.

— Ваше мнение? — спросил его помощник.

— Удивлен, — сказал Каманин. — Неизвестный аноним — а письмо, как вижу, не подписано, знает сведения, представляющие государственную тайну. В тоже время изложил их будто мимоходом — на листочках в клетку.

— Вырванных из общей тетради, — подхватил Цуканов. — Добавлю: письмо поступило в секретариат ЦК обычной почтой. Хорошо, сотрудник опытный попался и позвал секретчиков. Письмо изъяли, на листках поставили гриф, а у читавшего его сотрудника взяли дополнительную подписку о неразглашении. О происшествии доложили мне. Ознакомившись с письмом, я показал его Леониду Ильичу, и он велел мне разобраться. Первым делом выяснить, кто автор.

— Кто-то из моих? — вздохнул Каманин.

— Нет, — покачал головой помощник. — Я привлек к делу комитет.[80] Они проверили почерки всех, кто хоть каким-то боком был причастен к тайне. Не совпало. Конечно, остается вариант диктовки, но эксперты комитета это отрицают. Письмо писали явно впопыхах, возможно, даже на колене, о чем свидетельствуют неровные строчки и пляшущие буквы разного размера. При диктовке такого не бывает. Специалистами составлен психологический портрет автора письма. В нем много необычного. К примеру, он очень молод.

— Чей-то член семьи? — предположил Каманин.

— Их тоже проверяли, — сказал Цуканов. — Не подтвердилось. Как я уже сказал, письмо довольно необычное. С одной стороны, его автор молод, о чем свидетельствуют характерные особенности почерка и экспрессивное изложение фактов. Не слишком образован — в письме есть ошибки. Но одновременно проявляет глубокое знание предмета и мастерство анализа сложившейся ситуации. Как такое может сочетаться? Специалисты развели руками. И еще одна особенность. Он употребляет слова и выражения, незнакомые филологам. К примеру, это… «долбодятлы». Хотя смысл его понятен.

— Да уж, приложил! — кивнул Каманин.

— А еще «натягивать сову на глобус», — продолжал помощник. — В буквальном смысле — это издевательство над полезной птицей. Но посыл тут иной — делать глупости, или заниматься чепухой. Короче, выйти на автора не удалось. Письмо смогли проследить до почтового отделения Белорусского вокзала, а там такой круговорот людей… — Цуканов махнул рукой. — Так что это поручение Леонида Ильича я выполнить не смог. Но еще он просил меня дать заключение по существу изложенных здесь сведений, — помощник указал на лежавшие на столе листки. — Что скажете, Николай Петрович?

— Позвольте, я напомню, — вздохнул Каманин: — После гибели Комарова, чтобы сохранить стране первого космонавта, Гагарина отстранили от космических полетов. Но тем самым увеличили вероятность его смерти. Гагарин военный летчик, а у них ЧП нередки. И техника подводит, и сложных обстоятельств при выполнении полетов больше. Запретить Гагарину летать? Но ведь он ездит за рулем автомобиля, и гоняет на своей «Матре», которую ему французы подарили, на высокой скорости. Несколько раз попадал в аварии. Запретить Гагарину водить машину? Пусть на службу на автобусе добирается? Но ведь пассажиры в дорожных происшествиях тоже гибнут. Все эти запреты не имеют смысла, и выглядят издевательством над первым космонавтом. Гагарин молод, любит космос и хочет продолжать полеты, на что указывает автор письма. Что он предлагает? — генерал взял листок со стола и поднес к глазам. — Прошу вас, дорогой Леонид Ильич, верните Юрия Алексеевича в космонавты. Так будет лучше всем — ему и СССР, — Каманин сделал паузу и положил листок на стол. — Я с этим полностью согласен.

— Готовы отразить все это в докладной для Леонида Ильича? — спросил Цуканов.

— Готов, — кивнул Каманин.

— Займитесь, — помощник собрал со стола листки и спрятал их в папку. — А пока озаботьтесь тем, о чем пишет странный аноним. Учебный самолет Гагарина не должен быть изношенным, переданным из авиационного полка по принципу «на тебе, боже, что нам не гоже». Пилот-инструктор — не кто-то из друзей Юрия Алексеевича, а принципиальный летчик, который станет относиться к космонавту, как к обычному курсанту, строго спрашивая с него за ошибки. В полетной зоне, где Гагарин будет отрабатывать задание, не должно быть посторонних самолетов и метеозондов. Если вдруг Юрий Алексеевич погибнет по одной из названных в письме причин, спрос с виновных будет очень строгим. Вам понятно?

— Да, Георгий Эммануилович!

Каманин встал.

— Жду вашу докладную, — сказал Цуканов. — Принесите сами, мы ее обсудим…

В дверь кабинета постучали, когда беседа Стрельникова с прибывшим на заставу оперуполномоченным особого отдела отряда Буйневичем была в разгаре. Недовольно сморщившись — кого там принесло, начальник заставы произнес:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел сержант Коровка.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил, бросив ладонь к ушанке. — Разрешите обратиться?

— Подождать не может? — нахмурился Стрельников.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — помотал головой Коровка. — Дело срочное.

Стрельников вопросительно глянул на Буйневича.

— Пусть говорит, — кивнул оперуполномоченный. — И я послушаю. Надеюсь, это не секрет, сержант?

— Никак нет, — возразил Коровка. — Вас это касается тоже.

— Вот как? — оперуполномоченный насторожился. — Говори!

— Сон я видел, — сообщил сержант. — Думаю, что вещий. Хочу вам рассказать.

— Что?! — вскочил со стула Стрельников. — Ты с ума сошел, Коровка? Выйди вон!

— Погоди, Иван Иванович, — остановил его Буйневич. — Это ваш комсорг, насколько знаю? Ты его хвалил, ведь так?

— Да, — согласился Стрельников. — Он хороший младший командир, отделение у него отличное. Как к комсоргу нет претензий, но сегодня… — он развел руками.

— Полагаю, что сержант пришел не просто так, — продолжал Буйневич. — Так ведь? — посмотрел он на Коровку.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил пограничник. — Никогда бы не решился, если бы не то, что я увидел. Это было страшно и касается нас всех.

— Пусть расскажет, — Буйневич глянул на начальника заставы.

— Ладно, время есть, — тот махнул рукой и сел. — Говори! — велел сержанту.

— Видел я во сне, как на Даманский ночью перебираются китайцы, — начал тот. — Все одеты в маскировочные халаты. Много их, не меньше роты. Может, больше, посчитать не смог. Занимают позиции вдоль берега, обращенного к нам. Разрывают снег, стелют вниз циновки и ложатся сверху. Что-то пьют из фляг, наверное, греются.

— Наблюдательный пост об этом не докладывал, — покачал головой Стрельников.

— Ночь, снег, метель, — покачал головой сержант. — Тяжело заметить. Я продолжу. Наступает утро. От китайского берега к острову демонстративно идут три десятка нарушителей. Пост докладывает на заставу, прибывает наша маневренная группа. Вы, товарищ командир, вместе со старшим лейтенантом и пятью пограничниками направляетесь к китайцам. Отделение Рабовича прикрывает группу с фланга. Вы подходите к китайцам и что-то говорите. Рядовой Петров снимает это все на фотоаппарат. А потом сует его за пазуху и поднимает кинокамеру. Вдруг один китаец, старший, наверное, вскидывает руку. Их первая шеренга расступается, вторая вскидывает автоматы и начинает в вас стрелять. От огня в упор все падают на лед… — Коровка сделал паузу. — Рабович с пограничниками вступают в бой. Но силы неравны, ребята на открытом месте. В короткое время их всех убивают или ранят. Китайцы подбегают к ним и к вам, и начинают добивать ножами и штыками. Я видел это словно наяву… — он тяжело вздохнул. — И даже слышал скрип, когда клинки входили в тело.

Сержант затих. Офицеры подавленно молчали. Картина, возникшая перед их глазами, получилась до жути реальной и впечатлила обоих. И, главное, не вызвала сомнений. Такое быть могло, вполне.

— Вам приходилось раньше видеть вещие сны? — нарушил молчание Буйневич.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — кивнул сержант. — Они сбывались. Но тогда мне снились мелкие дела. Перед экзаменом по физике за десять классов, я увидал билет, который вытащу. Утром вспомнил, взял учебник и повторил материал. И, что ж вы думаете, попался мне тринадцатый билет! Экзамен сдал на хорошо.

— Поповщина, какая-то, — пробурчал пришедший в себя Стрельников. — Коммунист не должен в это верить.

— Увы, Иван Иванович, — не согласился с ним Буйневич. — В школе КГБ нам рассказывали о таких вещах. Есть люди, которые обладают сверхчувствительностью и могут предвидеть неприятности. Нам рекомендовали таким не пренебрегать. Советую прислушаться к сержанту.

— Что ж, нам теперь не выдворять китайцев? — спросил начальник заставы. — Не выполнить приказ?

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — вклинился Коровка.

— Говори! — кивнул Стрельников.

— Нам в усиление придан БТР. Мы пока его для вытеснения китайцев не использовали, возили пограничников. Предлагаю следующее. Когда прибудем к месту нарушения границы, укроем БТР за косой у нашего берега, — он подошел к висевшей на стене карте и указал, где именно. — Китайцы, как я видел, появятся вот здесь, у мыса с южной стороны. Если так случится, я сяду с пограничниками в БТР, проеду по льду Уссури, обогну остров и заберусь на него с севера. Китайцы, как думаю, не заметят.

— Почему там? — спросил Буйневич.

— С нашей стороны у острова берег высокий и обрывистый, — сказал Коровка. — Машине не взобраться. На севере у острова затока, по льду заехать можно без проблем. Там берега везде пологие. Я хорошо знаю Даманский, много раз на нем бывал. Мы выдвинемся к мысу на юге. Там ехать пару километров. Если сон мой вещий, китайцы будут здесь в засаде и начнут стрелять по нам. Мы соответственно ответим. Если же я зря поднял тревогу, и их там нет, тоже не беда. БТР будет весомым аргументом, чтобы нарушители убрались.

— Хм! — произнес Буйневич. — Что скажешь, Иван Иванович? — спросил начальника заставы.

— Хороший план, — ответил тот, чуть подумав. — Но отдавать БТР под командование сержанту? Сам поеду.

— Нельзя оставить пограничников без командира, — покачал головой Буйневич. — Нет смысла сажать всех в БТР. Вдруг китайцы направятся к нашему берегу? Кто их остановит? С Коровкой буду я.

— Вам запретили принимать участие в мероприятиях на линии границы! — возразил Стрельников. — Из отряда мне звонили.

— Мы им не скажем, — улыбнулся оперуполномоченный. — Подробности продумал? — спросил сержанта.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Десантное отделение БТР загрузим полностью. Там поперечные скамьи. Если вступим в бой, пограничники по бортам стреляют из бойниц, сидящие между ними будут набивать магазины. Если китайцев на Даманском много, это нам понадобится. Вы, товарищ старший лейтенант, займете место командира машины. Я сяду в башню к пулеметам.

— Там есть наводчик, — возразил начальник заставы.

— Он неопытный, — возразил Коровка. — Говорил я с ним, стреляет плохо. БТР придан в усиление нам недавно, научить их толком не успели. Я стреляю хорошо.

— Из пулемета тоже? — спросил Буйневич.

— Из всего, — ответил за сержанта Стрельников. — Коровка — лучший на заставе по стрелковой подготовке, и не только. Правда, там стоит КПВТ, спаренный с ПК.[88] Но разобраться не проблема. Я думаю, сержант уже успел.

— Так точно! — доложил Коровка.

— Можешь быть свободен, — приказал Стрельников. Сержант козырнул, повернулся и вышел.

— М-да, история, — произнес Буйневич. — Если прав Коровка, ввяжемся в вооруженный конфликт.

— Скоро все узнаем, — Стрельников бросил взгляд на наручные часы. — Ровно десять. Минут через двадцать-тридцать позвонит дежурный — сообщит, что китайцы на Даманском.

— Ты уверен? — поднял бровь оперуполномоченный.

— Да они как по расписанию ходят! — хмыкнул старший лейтенант. — Появляются в промежуток между десятью и одиннадцатью часами.

— Мне тогда пора, — встал Буйневич. — Схожу, проверю БТР, побеседую с экипажем. Мне с ним в бой идти.

Он вышел. Стрельников проводил его хмурым взглядом. «Будет проверять, правду ли сказал Коровка, — подумал. — Особист…» К визитеру из отряда он испытывал смешанное чувство. В отряде Буйневич появился несколько месяцев назад, но успел завоевать репутацию боевого офицера. Ездил по заставам, выходил на линию границы, принимал участие в вытеснениях китайцев, хотя ему это запрещали. Захватить в плен особиста — подарок для китайцев. На заставах Буйневича за такое уважали. Но, с другой стороны, он — недреманное око КГБ. Если что не так, доложит по инстанции, и тогда неизвестно, как все повернется. И привычки у него от комитета — сходу в душу лезет. Стрельникову предложил перейти на «ты». Дескать, в звании мы равные, а годами так почти ровесники. Вроде, правда, но прямой и искренний Иван не мог так сразу, потому обращался к особисту, избегая «ты» и «вы».

А еще Коровка… Будь Стрельников один, он бы выслушал сержанта и, скорей всего, понял бы его тревогу. Ситуация на границе прямым ходом шла к вооруженному конфликту. И Коровка зря языком молоть не будет — умный и серьезный парень. На заставе года не пробыл, а авторитет у пограничников завоевал. К нему даже те «деды», которым выпало служить три года вместо двух у пополнения, с уважением относятся. Знающий, умелый, молодой сержант нисколько не кичился тем, что он отличник боевой и политической подготовки. К подчиненным вежлив и внимателен, помогает им во всем. Замечательный выйдет офицер. Стрельников собирался через год предложить Коровке поступать в военное училище — пограничное, конечно. Но сначала принять его кандидатом в члены партии, а потом — и в КПСС. При поступлении в училище это очень пригодится. В марте исполняется год, как сержант прибыл на заставу и тогда можно дать ему рекомендацию.[89] В январе Стрельников представил своего комсорга к внеочередному званию, и в отряде это утвердили. Остальные командиры отделений на заставе младшие сержанты, а широкую лычку вместо двух-трех узких получат только к дембелю. В пограничных войсках званиями не разбрасываются. Стрельников стал старшим лейтенантом лишь год назад. Был бы в армии — ходил бы капитаном…

Размышления офицера прервал телефонный звонок. Стрельников снял трубку:

— Слушаю.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил дежурный по заставе. — С наблюдательного поста у Даманского сообщили, от китайского берега к острову направились три десятка китайцев. Без багров с шестами, но все вооружены.

«Началось!» — подумал Стрельников и скомандовал:

— Заставу — в ружье! И скажи телефонисту, чтобы соединил меня с отрядом…

«Получилось, — думал Борис, сидя на крыше бронетранспортера. Тот катил по заснеженной дороге, качаясь на ухабах. — Поверили». Это было слабым местом его плана. Он рассчитывал, что Стрельников прислушается к лучшему сержанту на заставе и ее комсоргу, но уверен не был. Поначалу опасения оправдались — начальник заставы попытался его выгнать, но вмешался оперуполномоченный особого отдела. Эту публику Борис знал по прошлой жизни: просто так шокирующую информацию без внимания не оставят. Что и вышло. И теперь, если вдруг ничего не помешает, история пойдет другим путем.

План, который предложил Борис, оригинальностью не отличался. Именно так поступил начальник заставы «Кулебякины сопки» старший лейтенант Виталий Бубенин. К слову, будущий создатель и первый командир группы «Альфа» КГБ СССР. На Даманском он впервые отличился, заслужив звание Героя Советского Союза. Столкнувшись с противодействием китайцев, которые прижали огнем к земле его прибывшую на помощь маневренную группу, Бубенин сел в БТР и отправился по льду на остров. Только обогнул Даманский с южной стороны на виду у китайского поста «Гунсы». По пути помножил на ноль роту НОАК, в это время на свою беду выскочившую на лед с стороны своего берега и бежавшую на остров. Два пулемета практически в упор, да еще один из пограничников стрелял из автомата… Мясо. Положив китайцев, Бубенин выскочил на остров и начал геноцид маоистов. Правда, сделал он это на бэтээре Стрельникова, свой к тому времени потерял от огня артиллерии. Та била с берега. А вот на острове у китайцев почти не было гранатометов, в основном — стрелковое оружие. Ну, еще ручные гранаты. Что с ними можно сделать против БТРа? Пограничники лупили изо всех стволов: Бубенин — из спарки бэтээра, а солдаты — из бойниц. Именно Бубенин предложил такую схему: солдаты у бортов ведут огонь из амбразур по очереди, пока другие снаряжают магазины. Итогом боя стало 248 трупов маоистов. Правда, вклад в победу внесли и пограничники, стрелявшие с советского берега, а потом забравшиеся на остров. Многих китайцев просто задавили бэтээром. Но на обратном пути его подбили из орудий, которые китайцы подтащили к берегу. Бубенин остановился, чтобы подобрать двух раненых солдат. В результате потерял машину, несколько человек убитыми и был ранен сам. Этой ошибки Борис повторять не собирался, потому и предложил зайти на остров со стороны, где нет наблюдательного поста китайцев. В той реальности 2 марта в бою на Даманском погибнет 31 пограничник, многие десятки будут ранены. В Москве посчитают это превосходным результатом — потери один к восьми в нашу пользу. Только, блин, за что? В 90-е Даманский, как и ряд других речных островов, отдадут Китаю. Потому что на хрен не нужны, и по всем международным законам должны принадлежать сопредельной стороне. Границе надлежит проходить по фарватеру Уссури, а не по узкой протоке у китайского берега. Но еще при царе установили по-другому, а в Советском Союзе почему-то этого держались. Ну, так с Мао у властей СССР заруба…

Борис помнил фотографию из книги про события на острове Даманском. Похороны павших пограничников. Ребята лежат в простых деревянных гробах, даже не оббитых изнутри материей, прикрытые до груди простынками. Отчетливо видны лица ближних к камере покойных. Здесь он знал их живыми и здоровыми. Иметь возможность уберечь парней, и этим не воспользоваться? Пусть даже ценой собственной жизни? В конце концов он уже однажды умирал…

В этот раз Стрельников не стал выгонять машины на лед Уссури и остановил их на берегу под прикрытием кустов. Вышел из ГАЗ-69 вместе с особистом и несколько минут рассматривал Даманский из бинокля. Затем подозвал Бориса.

— Глянь! — протянул ему бинокль.

Борис взял и поднес его к глазам. Китайцы топтались на льду Уссури у высокого обрывистого берега Даманского и кого-то явно ожидали.

— Как во сне, — сообщил Борис, возвращая бинокль начальнику заставы. — Точно так стоят: трое — впереди, остальные — во второй шеренге. И у них, как думаю, автоматы изготовлены стрелять. Только сдернуть их с плеча.

Стрельников посмотрел на Буйневича.

— Выдвигаемся! — кивнул тот. — Действуем, как условились. Сержант, бери своих пограничников и за мной. Занимаем места в бэтээре.

Спустя несколько минут БТР-60 ПБ выскочил на лед реки и под прикрытием косы покатил по льду Уссури. В десантном отделении теснились пограничники. Летом здесь на поперечные скамьи можно втиснуть четверых, но зимою в полушубках еле трое помещаются. Одно место пришлось отдать наводчику, которого Борис согнал с привычного сиденья. Сейчас тот хмуро поглядывал на наглого сержанта. «Будешь банки с патронами подавать», — определил его роль в предстоящем бою Коровка. Борис видел эти взгляды, но ему было наплевать. В той реальности экипаж БТРа с бортовым номером «04» пограничникам практически не помог. Обстрелял из пулеметов позиции китайцев на Даманском, а когда в ответ те ударили из минометов, торопливо скрылся за косой. Если б не Бубенин, БТР бы не ввязался в бой. Не герой наводчик, совершенно не герой. Ведь могли, маневрируя возле острова, подавить огневые точки китайцев и тем самым спасти жизни многих пограничников.

Снегу за прошедшую ночь навалило много, но БТР легко пробивал себе колею на льду реки. Восемь ведущих колес с грунтовыми зацепами — силища! Так что к протоке на северной стороне Даманского они добрались быстро. Борис подсказывал водителю, куда править. В отличие от наводчика, Павел Ковалев, так его звали, оказался толковым. Прокатив по льду затоки, БТР выскочил на берег и, прокладывая себе путь среди небольших холмов и возвышений, пополз к южному берегу. Скорость продвижения резко упала. Ну, так заросший деревьями остров это вам не лед реки с ее ровной поверхностью.

«Батальон тут можно спрятать запросто», — оценил Борис и скомандовал солдатам:

— Всем открыть бойницы и следить за обстановкой! При обнаружении солдат противника сообщать немедленно!

Приказав так, он тут же спохватился: старшим в бэтээре едет особист. Получается, что он нарушил субординацию, дав команду в присутствии офицера. Старший лейтенант, к удивлению Бориса, отреагировал нормально.

— Командуйте, сержант, — сообщил, повернувшись к Коровке. — Вам здесь все известно, ну, а я на острове впервые.

«Замечательный мужик! — оценил Борис. — Не корчит из себя главного».

БТР преодолел большую часть пути, когда послышалась стрельба. Она была столь частой и плотной, что звуки выстрелов проникали сквозь броню, заглушая шум моторов.

— По нашим бьют, товарищ старший лейтенант! — закричал Борис. — Видимо заметили их на берегу. Началось.

— К бою! — скомандовал Буйневич. — При обнаружении противника — огонь на поражение. Сидящие в центре передают снаряженные магазины бойцам у бортов.

Защелкали затворы автоматов. Пограничники приникли к амбразурам. Борис взвел оба пулемета. БТР тем временем выскочил к обращенному к советской стороне берегу острова, и Борис увидел плотную цепь китайцев. Они лежали на снегу и палили по невидимым ему целям из автоматов и пулеметов. Появления в своем тылу бронетранспортера маоисты не заметили.

— Паша, развернись к ним бортом! — приказал Борис. — Вот так! — одобрил он и закрутил ручку, повернув башню стволами пулеметов к противнику. — Отделение — огонь!

Пулемет и три автомата ударили почти синхронно. Борис стрелял по дальнему концу цепи, который не могли видеть пограничники, сидевшие в бронетранспортере. Начал из ПК. Строчка пуль калибра 7,62 взрывала снежные фонтанчики и, попадая в человеческие тела, следов не оставляла. Бойцы НОАК не сразу поняли, что их стали убивать — многие остались на снегу, не успев пошевелиться. Враги кончились быстро, но и пограничникам пришлось несладко. Внутренности БТРа заполнил едкий дым от сгоревшего пороха. Защипало глаза.

— Отделение — к машине! — приказал Борис. — И оставьте люк открытым — пусть внутри проветрится. Дальше будем наступать, как на учениях. Машина впереди, а вы — за ней. Всем смотреть по сторонам. Тут деревьев до хрена и больше, про кусты не говорю. И везде могут быть китайцы. Глядеть в оба глаза! Все, пошли.

Через несколько минут, когда пороховой дым из машины вытянуло, Борис закрыл люк и скомандовал водителю: «Вперед!» БТР, качаясь на ухабах, медленно пополз на юг, где трещали автоматные и пулеметные очереди. Китайцы не заметили десант в своем тылу и продолжали бой. К новой группе они выскочили через несколько минут. В этот раз их своевременно заметили. Китайцы повернули оружие против нового противника. По броне частым градом застучали пули.

— Паша, ходу! — закричал Борис. — Маневрируй! Не давай прицелиться в колеса. И дави их, гадов!

БТР рванулся с места. Виляя, словно пьяный на дороге, покатил к китайцам и очень скоро оказался среди толпы растерянных бойцов. Появление в тылу грозного противника сорвало их с приготовленных лежек, и сейчас они заполошно метались по снегу, в своих маскировочных халатах похожие на стаю вспугнутых птиц. И вот в гущу этой стаи ворвался бегемот. Он давил колесами не успевших убраться с его пути солдат. Пограничники за его кормой били из АК, превращая «птиц» в мертвые тела. И китайцы побежали. Борис приказал водителю остановиться. На ходу из БТРа стрелять можно только в белый свет — у пулеметов нет стабилизатора. Попасть можно только с остановок.

Нажав на электроспуск, Борис расстрелял ленту из ПК и, не теряя времени, открыл огонь из КПВТ. Пулемет басовито застучал. Сидящие в машине почувствовали себя внутри огромной погремушки — так било по ушам. Борис стрелял короткими очередями — длинными из КПВТ нельзя, ствол быстро перегреется. Но и этого хватало. Тяжелые пули калибра 14,5 миллиметра, попадая в китайцев, отрывали им руки и ноги, превращали тела в фарш. Заброневое пространство бэтээра вновь наполнилось дымом от сгоревшего пороха. Начало щипать глаза. Но Борис стрелял, пока не закончилась лента и у КПВТ.

— Банки давай! — закричал Борис наводчику и стал торопливо перезаряжать пулеметы. У неопытного пограничника это заняло бы минуту, но Борису в прошлой жизни довелось немало пострелять из этого оружия, потому справился он быстро. Вновь проветрил БТР. Окружившие машину пограничники, залегли, зорко наблюдая за окрестностями. И вот тут едва не получили по сусалам. Незамеченный ранее китаец выскочил из-за куста и прицелился в БТР из гранатомета. Борис закрутил маховичок, вращая башню, с ужасом понимая, что не успевает. Сейчас китаец выстрелит, и тогда всем, сидящим в бэтээре, придет песец. Пронесло… За броней татакнул автомат кого-то из солдат, и китаец, крутанувшись, словно циркуль, рухнул в снег. Борис вытер холодный пот со лба и приказал водителю: «Вперед!»

Отряд двинулся вдоль берега, продолжив геноцид маоистов. Кое-кто из них позорно убегал (только пули догоняли), но многие пытались дать отпор. Били по машине автоматы и пулеметы, некоторые из китайцев, вовсе одурев, поднимались в полный рост и пытались забросать БТР гранатами. Эти их попытки Борис жестко пресекал. Перечеркнутые очередью, грязно-белые фигуры падали на снег. Наконец, пространство впереди очистилось.

— Тормози! — приказал Буйневич все это время просидевший молча. — Сержант, доложите обстановку.

— Бегут китайцы, — сообщил Борис, который к этому времени прекратил стрелять — не было целей. — Никого не вижу.

— Бдительности не терять, — предупредил Буйневич. — Прикажите пограничникам занять круговую оборону. Наводчик, подмени сержанта. Мы с ним и водителем оценим повреждения.

Через несколько минут осмотр закончили. Броню машины густо исклевали пули, покрыв ее рассыпанным горохом оспин. Досталось и колесам. Свистел, выходя из пробитых скатов, воздух. Шумел компрессор, их подкачивая. Не беда.

— До заставы доберемся, — подтвердил водитель.

Но куда больше Бориса порадовало отсутствие потерь у пограничников. Никого даже не ранило. Нет, не зря их гоняли на занятиях, отрабатывая упражнение «застава в наступлении». И стреляют парни метко — скольких маоистов положили! БТР спасли от уничтожения… Не успел он этого подумать, как слева донеслась заполошная стрельба. Били автоматы. Застрочил и пулемет.

— Экипаж — в машину! — приказал Буйневич.

Не прошло минуты, как БТР, развернувшись в сторону стрельбы, ощетинился стволами пулеметов. Пограничники рассредоточились вокруг. Борис сидел выше всех, и первым разглядел мелькавшие среди кустов фигурки. Стрелять не стал — солдаты были в белых полушубках. Свои.

— Там наши, — сообщил Буйневичу. — Пошли в атаку на китайцев и теснят их к сопредельному берегу.

— Поможем, — принял решение офицер. — Ковалев, вперед!

БТР взревел моторами и медленно пополз навстречу наступавшим пограничникам. Подойдя ближе, повернул вправо и возглавил их атаку. Две группы пограничников соединились. Так, единой цепью, они и шли до обращенного к китайской стороне берега Даманского. Короткими очередями из ПКТ Борис пресекал попытки солдат НОАК оказать сопротивление или выбраться к своим. Скажете: жестоко? Но он хорошо помнил, что в той истории сделали эти нелюди с ранеными пограничниками — добили их ножами и штыками. Одного взяли в плен, пытали, а потом и вовсе расстреляли. Обезображенное тело пограничника вернули лишь в апреле.

Пограничники жалости к врагу тоже не питали. Нескольким бойцам НОАК удалось добраться до протоки, где они и полегли на льду, скошенные меткими очередями.

С китайского берега по ним не стреляли, но Буйневич все же приказал отвести машину за ближайшие деревья. Там он с Борисом выбрались наружу. К бэтээру подошли присоединившиеся к атаке пограничники. Было их десятка полтора. К удивлению Бориса, отрядом командовал сержант Бабанский.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Буйневичу. — Через полчаса, как вы уехали, нашу группу обстреляли с острова Даманский из стрелкового оружия и минометов с противоположного берега. Старший лейтенант Стрельников получил тяжелое ранение и с другими ранеными бойцами был эвакуирован на заставу. Четверых убили. Командование над оставшимися принял я. Тут прибыла маневренная группа с заставы «Кулебякины сопки». По ним китайцы тоже начали стрелять. Старший лейтенант Бубенин приказал мне командовать бойцами — своими и его, а сам сел в бэтээр и отправился на помощь к вам. Когда он скрылся за Даманским, мы услышали стрельбу из КПВТ, а после — выстрелы из пушек. Огонь по нам ослаб, а после прекратился вовсе. Я повел бойцов в атаку. До острова мы добрались без потерь и, выбравшись наверх, вступили в бой с обнаруженными здесь китайцами. У нас двое раненых, один убитый. Противника уничтожено до взвода. Не ждали они нас…

«Молодец! — оценил Борис. — Свою Звезду Героя Юра точно заслужил».

— Сержант, — повернулся к нему Буйневич. — Полагаю, у Бубенина проблемы. Иначе был бы здесь.

— Могли подбить, — кивнул Борис. — Разрешите выдвинуться на помощь. Мне нужно несколько солдат — двое или трое.

— Почему не все? — спросил Буйневич.

— Если БТР подбили, понадобится их эвакуировать. Внутри у нас пространство ограничено, а на броню сажать нельзя — китайцы мигом расстреляют.

— Я с тобой, — сказал Буйневич.

— Не стоит, — возразил Борис. — Сейчас бы прочесать весь остров. Китайцы могли где-то затаиться. Возможно, удастся взять пленного.

При слове «пленный» глаза у особиста загорелись.

— Давай, Коровка! — приказал он.

Спустя минуту БТР Бориса катил к южной оконечности острова. В десантном отделении осталось трое пограничников, не считая экипажа, в том числе Сергей. Под броней безопаснее, чем на острове — так решил Борис. Они выбрались к протоке, и там взорам экипажа открылась страшная картина. У берега Даманского чадил подбитый БТР. За ним на льду, прикрывшись тушей боевой машины, лежали пограничники — некоторые неподвижно — убиты или ранены. Чуть в стороне весь лед протоки был усеян трупами китайцев. Они лежали плотно, местами — просто кучами. Бубенин, как и в той реальности, уничтожил роту маоистов. Выскочи она на остров — неизвестно, как бы дело обернулось. «Героя Бубенин точно заслужил», — мелькнула мысль в голове Бориса.

Пограничникам на льду приходилось туго. С китайского берега по ним лупили изо всех стволов. Стреляли пулеметы, бросали мины минометы, палили даже пушки. Китайцы выкатили их почти к самой протоке. Три небольшие пушечки, похожие на «сорокопятки», но для бэтээра больше, чем достаточно. Броня у него противопульная. Борис решил начать с пушек и, вращая маховик, развернул к ним башню. Китайцы тоже обнаружили нового противника и стали наводить стволы орудий в его сторону, но опоздали. КПВТ замолотил гулко, басовито. Прицельная дальность этого оружия составляет 2 000 метров, до китайцев было менее двухсот. Тяжелые пули прошивали щиты орудий, как картон, и летели дальше, убивая и калеча артиллеристов. Попадая в стволы, приводили их в негодность. Не прошло и минуты, как батарея перестала существовать. Покончив с ней, Борис прошелся по замеченным им пулеметным гнездам — для начала добив ленту из КВПТ, а затем добавив из Калашникова. Огонь с китайского берега прекратился.

— Гони к подбитому бэтээру! — приказал Борис водителю. — Станешь так, чтобы он прикрывал нас от китайского берега. Вперед!

Взревев моторами, БТР выскочил на лед протоки и подлетел к своему горящему товарищу. Качнувшись, встал.

— Двое — к машине! — скомандовал Борис. — Остаемся мы с водителем. Еще двое внутри помогают затаскивать раненых в десантное отделение.

Развернув башню к китайскому берегу, он следил за обстановкой. У маоистов хватит дури снова выскочить на лед и попытаться помешать эвакуации. Солдаты занялись погрузкой. БТР-60 ПБ — хорошая машина, но у нее есть существенный недостаток, который исправят в следующих моделях. Неудобно устроены бортовые люки для погрузки экипажа или раненых. Они маленькие и расположены очень высоко. Верхние побольше, но в этой ситуации воспользоваться можно было лишь одним из боковых. БТР высокий, под китайские пули можно угодить.

Из группы Бубенина в живых оказались шестеро, остальных убили. Но все имели ранения, и самостоятельно забраться в БТР получилось только у двоих. Тяжелораненых по очереди подавали в люк двое пограничников снаружи. Здесь их принимали и пристраивали на лавках третий пограничник и наводчик. Послышался нарастающий свист. Разрыв мины вспух в отдалении. Следом еще пара, чуть ближе…

— Быстрее! — прокричал Борис.

— Живых больше не осталось, — наконец сообщил Сергей в открытый люк.

— В машину! — приказал Борис. — Уезжаем.

— Сержант! — подал голос с ближней лавки раненый в плечо Бубенин. — Убитых тоже забери.

— Китайцы пристрелялись, — возразил Борис. — Мины уже рядышком ложатся. То, что нас пока не зацепили, чудо.

— Забери! — повысил голос офицер.

Выругавшись про себя, Борис выскочил наружу и стал помогать подавать тела. Мертвый тяжелее раненого и тащить его труднее. Двое в бэтээре заволакивали их внутрь и складывали у бортов. Работа шла под аккомпанемент взрывавшихся вокруг мин. Осколки их стучали по броне, пробивали скаты. Трое пограничников на льду чудом оставались пока целы. Борис вполголоса шипел и матерился в адрес офицера, отдавшего нелепый приказ. Мертвым ничего не сделается, их можно подобрать, когда прискачет кавалерия. А она прискачет, Борис об этом знал. Наконец, последний труп исчез в люке.

— В машину! — приказал Борис.

В этот миг совсем рядом разорвалась мина. Сергей, уже вцепившийся в скобу у люка, охнул и упал на лед. Борис подскочил к нему, подхватил под мышки и немыслимым рывком забросил внутрь. Следом заскочил и сам.

— Паша, жми! — закричал водителю.

БТР, виляя на пробитых шинах, покатил к советскому берегу. Борис склонился над Сергеем.

— Куда тебя? — спросил лежавшего на трупах друга.

— В ногу, — простонал тот еле слышно. — Ступня. Больно очень.

— Потерпи, — сказал Борис Сергею. Он немного успокоился. Ступня — это не смертельно. — Скоро будем у своих.

Через пять минут искалеченный БТР замер у советского берега Уссури. Подскочившие пограничники Бабанского, которые успели возвратиться с острова, стали выгружать наружу раненых и нести их к развернутому полевому госпиталю, где командовал майор медицинской службы. Информация о бое на Даманском вовремя ушла в отряд, и оттуда прикатили медики. Борис вместе с пограничником из отделения Бабанского отнес Сергея к госпиталю, где и сдал врачам на руки. Друг был без сознания. Его валенок, продырявленный осколком, пропитался кровью. Плохо дело.

Расстроенный увиденным, Борис отправился обратно. На берегу царила суета. Убитых пограничников грузили в сани, которые подогнали жители деревни Нижне-Михайловка, и отвозили на заставу. На возвышенных местах солдаты устанавливали пулеметы, и даже станковый гранатомет СПГ-9. Их привезли сюда те же деревенские жители. Над островом и рекой кружил вертолет — начальство прилетело. К Борису подошел Бабанский.

— Будешь? — протянул ему пачку «Беломора».

— А, давай! — махнул рукой Борис и взял папиросу. Примял мундштук и сунул ее в рот. Бабанский чиркнул спичкой, оба прикурили.

— Как у вас дела? — спросил Борис, затянувшись горьким дымом. — Прочесали остров?

— Да, — кивнул Бабанский. — Обнаружили китайца — прятался в кустах. Выскочил и ткнул в Буйневича штыком.

— …Мать! — выругался Борис. — Насмерть?

— Ранил, не опасно, — покрутил Бабанский головою. — А китайца я прикладом оглушил. Старший лейтенант велел не убивать. Притащили, бросили в кустах. Там лежит, — он указал рукой. — Я охрану у него поставил, не то ребята злые очень. У нас пятеро убитых, еще шестеро — с первой заставы. Раненых десятка с два. Ёб…ные маоисты!

«Почти втрое меньше, чем в другой истории, — посчитал Борис. — Только все равно выходит много».

— Ну, и мы их покрошили, — продолжал Бабанский. — Сотни полторы, не меньше.

— Больше, — сказал Борис и выбросил окурок. — Бубенин на протоке роту маоистов положил. Кучами лежат. И мы на острове, пожалуй, две сгубили. Только что с того, друг Юрий? Ребят наших не вернешь.

— Это да, — вздохнул сержант.

— Как там Стрельников? — спросил Борис.

— Врач сказал, что будет жить, — сообщил Бабанский. — Но ранение тяжелое. Вот ведь незадача! Оба наших командира в госпитале.

«Но зато остались живы», — мысленно вздохнул Борис.

Это хоть немного утешало. Он опять подправил ход истории. Пусть совсем чуть-чуть, но все же, все же…

Во второй половине дня 2 марта на заставе воцарился форменный дурдом. Получив донесение о бое, начальник пограничного отряда снял с учений мотоманевренную группу и поднял по тревоге сержантскую школу. Больше сотни солдат и офицеров прибыли к Даманскому. Сам Леонов тоже прилетел в компании начальника политотдела. Остров тут же взяли под контроль, на заставы нагнали людей — повернуться было негде. Повезло, что Борису выпало идти в наряд (службу ведь никто не отменял) — хоть на несколько часов сбежал из этого бедлама. Возвратившись с линии границы, он предстал пред испытующие очи начальника отряда и политотдела, и был ими обстоятельно допрошен. Леонова и Константинова интересовало все. Почему Стрельников не пошел выдворять китайцев-нарушителей, как это было раньше, а послал на остров БТР? Чья была идея? По чьему приказу был открыт огонь по нарушителям? Что послужило этому причиной? Почему сержант стрелял по сопредельному берегу? Это ведь запрещено…

По характеру вопросов Борис сразу догадался, что о вещем сне полковник ничего не знает. Стрельников, получив тяжелое ранение, рассказать о нем не мог, а Буйневич промолчал, что Борис мысленно одобрил: представать перед начальством прорицателем выглядело глупо. Потому чуток изменил события. Дескать, доложил начальнику заставы о своей тревоге по поводу нарушителей с патронами в стволах. Стрельников проникся, а Буйневич поддержал, потому на остров для разведки отправилось отделение на БТРе. Но события пошли иначе, пограничникам пришлось вступить в неравный бой. Огонь они открыли по приказу офицера, по китайскому берегу Борис стрелял с целью подавить огонь орудий. Тех самых, что подбили БТР Бубенина и сделали бы тоже самое и с ними.

— Наворотили вы делов, — подвел итог Леонов. — Но действовали правильно, как я считаю. Что скажет по этому поводу начальство из Москвы, узнаем позже. Оно сюда уже летит. Не бойся, я вступлюсь за вас. Молодец, сержант! Свободен.

На следующий день заставу посетила представительная делегация, какую здешние места не видели ни разу. Два генерала, несметное число полковников и офицеров рангом ниже. Для начала все они отправились к Даманскому, где пробыли несколько часов. По возвращению засели на заставе, оккупировав под штаб-квартиру кабинет Стрельникова. Что-то обсуждали. От дежурного Борис узнал, что на «Нижне-Михайловку» прибыли первый заместитель председателя КГБ СССР генерал-полковник Захаров и начальник штаба пограничных войск генерал-лейтенант Матросов[90], и еще группа офицеров КГБ. Пограничники опасались попадаться им на глаза, потому все свободные от службы сидели словно мыши по казармам. Иногда сюда заглядывал дежурный, вызывая на допрос бойцов, воевавших на Даманском. Возвращались те насупленными, на расспросы сослуживцев ничего не отвечали, говоря, что им приказано молчать. Предпоследним вызвали Бабанского, а затем наступила очередь Бориса. Постучавшись, он вошел в тесный от набившихся в него людей кабинет и, встав по стойке «смирно», доложил старшему по званию.

— Товарищ генерал-полковник! Сержант Коровка по вашему приказанию прибыл.

— Не тянись, сержант, — улыбнулся представительный генерал с многочисленными орденскими планками на мундире. — Проходи, садись, — он указал на единственный пустой стул напротив.

Борис молча подчинился, сняв и положив на колени ушанку.

— Расскажи, как дело было, — приказал Захаров.

Борис поймал предостерегающий взгляд сидевшего в углу Леонова и слово в слово повторил рассказ, изложенный начальнику отряда.

— Что скажете о нем, полковник? — Захаров глянул на Леонова.

— Отличник боевой и политической подготовки, секретарь комсомольской организации заставы, среди солдат и младших командиров пользуется авторитетом, — казенными фразами ответил тот.

— И еще он мыслит, словно офицер, — добавил генерал. — Перед тем, как идти на выручку Бубенину и его бойцам, подавил огневые точки противника, тем самым обеспечив успех спасательной операции. Наплевав при этом на запрет стрелять по сопредельной стороне. В сложившейся обстановке поступил находчиво и правильно. Хорошую молодежь мы вырастили, товарищи! Ты хоть представляешь, герой, что вчера вы сотворили? — посмотрел он на Коровку.

— Никак нет, товарищ генерал-полковник, — выпалил Борис, насторожившись. Неужели выпишут люлей? Вроде действовал как пограничники из прошлой жизни. Только у начальства представление свое.

— Ну, так знай, сынок! Я сегодня обошел и исползал весь Даманский. Я прошел Гражданскую и Отечественную, борьбу с ОУНовцами. Много видел, но такого, как сегодня, никогда.[91] На острове мы насчитали 258 трупов. А еще нашли 320 лёжек. Представляешь, сколько маоистов ждало вас?

«Надо же, убили больше, чем в другой истории», — оценил Борис.

— Взвод пограничников уничтожил батальон противника, — продолжил генерал, — потеряв убитыми 11 солдат. Потери 23 к одному. Поверить невозможно. Как у вас такое получилось?

— Повезло, товарищ генерал-полковник, — сообщил Борис.

— Что значит «повезло»? — поднял бровь Захаров.

— У китайцев в основном было лишь стрелковое оружие, гранатомет заметил лишь один. Чуть не выстрелили в нас, повезло, что гранатометчика срезал кто-то из моих. Иначе бэтээр сожгли бы.

— Да хватало там гранатометов! — возразил Захаров. — Мы их видели с десяток.

— Значит, не успели применить, — сказал Борис. — Мы зашли к ним с тыла, застав врасплох. В следующий раз такого не случится. Гранатометов много нанесут и встретят нас во всеоружии.

— Считаешь, повторят? — прищурился Захаров.

— Не сомневаюсь, товарищ генерал-полковник. Они ведь маоисты, что прикажут из Пекина, то и выполнят. Мозги у них промыты, смерти не боятся. На бэтээр шли в полный рост.

— Как ты сказал? — Захаров удивился. — Мозги промыты? Никогда не слышал.

— Это мы с ребятами так говорим, — спохватился Боря. — Давно их видим. Они же все с цитатниками Мао. Что вождь сказал — для них закон. Думаю: попробуют еще. Станем очищать от них Даманский — понесем потери. Подогнать бы артиллерию и накрыть их там снарядами. Хорошо бы вдарить из «катюши», как в войну фашистов били.

— Ты, смотрю, стратег, — улыбнулся генерал-полковник. — Только вот беда — нет у пограничников орудий.

— Можно одолжить у армии, — возразил Борис. — Так сказать, во временное пользование. Разумеется, с расчетами орудий. А, использовав, вернуть обратно. Денег, я надеюсь, не попросят.

Генерал захохотал. Вместе с ним засмеялись остальные офицеры.

— Юморист, — сказал Захаров, отсмеявшись. — Артиллерия во временное пользование… Хотя что-то в этом есть. Хороший из тебя выйдет офицер, сержант. А сейчас скажу тебе приятное, сынок. Действовал ты по-геройски. Разгромил китайцев, спас раненого офицера и его солдат. Есть мнение, что заслужил высокую награду. Мы тут посоветовались и решили: Золотую звезду Героя Советского Союза.

Борис вскочил.

— Служу Советскому Союзу!

— Сядь, сынок, — сказал Захаров. — Еще не наградили. Представление-то мы напишем, но решать будут другие. Но в любом случае без награды не останешься. А сейчас хочу спросить — кто из бойцов вчера особо отличился?

— Младший сержант Бабанский, — сообщил Борис. — Возглавив пограничников после ранения начальника заставы, повел их в бой, избрав благоприятный для этого момент. Помог очистить остров от китайцев. Они их много покрошили. Бабанский спас оперуполномоченного особого отдела Буйневича, пленив при этом напавшего на него китайца.

— Буйневич нам об этом не сказал, — удивился генерал-полковник, — хотя про пленного я знаю. Бабанский тоже промолчал.

— Буйневич этого не видел — упал после удара штыком. А Бабанский — скромный парень, хвастаться не любит. Прикладом оглушил китайца, тем самым, не позволив тому добить оперуполномоченного. Спросите у его солдат, они все видели.

— Бабанского, я думаю, тоже — к Золотой звезде, — сказал Захаров. — Что скажете, товарищи?

— Поддерживаю! — кивнул молчавший до сих пор Матросов. Другие офицеры дружно согласились.

«Отлично!» — оценил Борис. Его смущала мысль, что он лишил Бабанского заслуженного звания Героя. В том времени он был единственным из пограничников срочной службы[92], удостоенным Золотой звезды.

— Кого еще отметишь? — спросил Захаров.

— Все пограничники, воевавшие на острове, по моему мнению достойны награждения, — сказал Борис. — Но особенно отмечу механика-водителя бронетранспортера Ковалева. Действовал грамотно, умело и решительно, чем способствовал уничтожению противника и спасению раненых. Не один десяток нарушителей передавил. Еще — рядового Щербаченю, — вспомнил он Сергея. — Под огнем противника затаскивал в бэтээр раненых, сам при этом получил тяжелое ранение.

— Пометьте Ковалева с Щербаченей, — велел Захаров сидевшему в углу полковнику. — Этих — к орденам, как и тех, кого назвал Бабанский. Всем остальным — медали «За отвагу». Погибшим — ордена, посмертно.

«У Юры тоже спрашивали про отличившихся», — сообразил Борис.

— Последнее, Коровка, — сказал Захаров. — Ты больше не сержант. Я попросил начальника отряда присвоить тебе внеочередное звание старшины. Бабанскому — старшего сержанта, он недавно на заставе. Скажи ему об этом. Приказ подпишут завтра, но галун на погоны можете уже пришить.

— Служу Советскому Союзу! — вновь вскочил Борис.

— Отлично служишь, старшина, — заметил генерал. — Отдыхай, Коровка…

В казарме Борис подошел к Бабанскому.

— Выйдем, — предложил.

Снаружи здания он рассказал ему о разговоре с генералом.

— Мне!? Героя? — не поверил тот. Как было видно, весть его ошеломила.

— По крайней мере, нас к нему представят, — сказал Борис. — А дальше — как получится. Зажмут нам Звезды, получим ордена, что тоже хорошо. Пойдем поищем старшину заставы.

— Зачем? — спросил Бабанский.

— Одолжим галуна на лычки. У него, как думаю, найдется. Генерал-полковник приказал пришить.

Старшина Фатеев, выслушав их просьбу, отвел командиров отделений к себе в каптерку, где извлек из ящичка в углу моток широкого золотого галуна.

— Забирайте, — протянул его Борису.

— Нам не нужно столько, — удивился тот.

— Гимнастерки и бушлаты, — перечислил старшина. — Плюс парадный китель. На шинели тоже нужно.

— Как приедет автолавка, купим и вернем, — поспешил Борис.

— Нет, не надо, — покрутил Фатеев головой. — Для вас не жалко. Вы герои, парни. Мне тут много рассказали. Если бы не ты, Коровка, и не ты, Бабанский, многих бы не досчитались на заставе. Поздравляю с новыми званиями, и особенно тебя, Коровка. Мы теперь с тобой равны в чинах.[93]

Сказав Фатееву «спасибо», оба младших командира отправились в казарму, где и занялись приведением в порядок формы. Для начала стащили гимнастерки, сняли с них погоны, и срезав ножницами узкие лычки, стали пришивать широкие. Только занялись, как их окружили свободные от службы пограничники.

— Товарищ старшина, — обратился к Коровке рядовой Петров. — Вас можно поздравить?

— Да, Коля, — кивнул Борис. — Меня и Юру. Обоих повысили в звании через ступень. Лично генерал-полковник приказал. И еще радостная новость. Всех, воевавших на Даманском, представят к государственным наградам — медалям и орденам. Родина помнит, Родина знает, Родина нас не забыла, парни.

Лица пограничников расцвели улыбками.

— Товарищ старшина, — предложил Петров. — Давайте я вам лычки пришью. А вы нам споете. А не то на душе тоскливо — таких ребят потеряли! Больше некому — Щербаченя-то в госпитале.

— И я! И я помогу! — раздались голоса.

— Хорошо, — согласился Борис. — Тащите гитару.

Спустя несколько мгновений он сидел на табурете, пощипывая струны. Вокруг на койках расположились слушатели, в том числе и Бабанский. У него пограничники тоже забрали гимнастерку и шинель, и сейчас махали иголками. «Что им спеть?» — подумал Борис. Прежний репертуар с преобладанием попсы казался неуместным. «А что, если?..» — мелькнула мысль. Весной 2022 года эта песня в России звучала из каждого утюга. Он, конечно, не Шаман, но перед ним и не стадион или оперный театр.

Борис подобрал аккорды. Прежде, чем ударить по струнам, объявил:

— Пограничникам, погибшим на Даманском, посвящается.

А затем, произнес, как выдохнул:

— Встанем!..

После чего продолжил, постепенно наращивая силу голоса:

Краем глаза он заметил, как построжели и стали суровыми лица пограничников. А дальше его полностью захватила песня.

На третьем «Встанем», пограничники поднялись с коек и застыли в проходах, не спуская глаз с певца, но Борис этого не заметил. Он пел — самозабвенно, в полный голос. И лишь закончив, посмотрел на слушателей.

— Вы что, ребята?

— Эту песню сидя слушать невозможно, — ответил за всех Петров.

Борис не успел ничего сказать, как от дверей раздалось:

— Так еще и поешь, старшина?

Пограничники обернулись. У порога стоял начальник отряда.

— Застава, смирно! — подал команду Борис и вскочил с табуретки.

— Вольно! — махнул рукой полковник и подошел поближе. — Присаживайтесь, бойцы. Я тут зашел несколько слов вам сказать, и вдруг слышу: поют. Что за песня? Никогда такой не слышал.

— Сам сочинил, — соврал Борис.

— Непривычно, но сильно, — сказал Леонов. — Еще есть?

— Моих — нет, эта единственная, — отвечал Борис. — Но есть другие.

— Что ж, послушаю.

Полковник оглянулся. Подскочивший пограничник подал ему табурет. Кивком поблагодарив солдата, Леонов присел.

— Военные песни знаешь? — спросил Бориса.

— «Темная ночь», «Смуглянка», «Бьется в тесной печурке огонь» … — стал перечислять Борис. — Какую вам?

— Вот те, что перечислил, и давай, — кивнул полковник.

Концерт по заявкам затянулся до отбоя. Им никто не мешал. Лишь дежурный по заставе, заглянув в казарму, с разрешения начальника отряда уводил наряды. Наконец Леонов, глянув на часы, с сожалением поднялся.

— Хорошо поешь, Коровка! — промолвил на прощание. — Тебе музыке учиться надо, хотя я предлагаю поступать в военное училище. Замечательный из тебя выйдет офицер. На Отечественной войне после такого боя тебе бы младшего лейтенанта дали. Сам не видел — воевать не довелось, но фронтовики рассказывали. Спасибо! — он протянул ему руку, которую Борис торопливо пожал. — Если бы не твое предложение совершить на острове разведку, мы бы многих потеряли. Маоисты собирались встретить нас огнем, но ты поломал им планы. Молодец! — он обвел затихших пограничников взглядом. — Всех, кто сражался на Даманском, представят к орденам и медалям. Я, собственно, это и пришел сказать.

Полковник повернулся и ушел. Борис обернулся к пограничникам:

— Подготовиться к поверке!..

Последующие дни на заставе прошли суетно. Здесь по-прежнему было многолюдно. В сражении на Даманском застава понесла существенные потери, выбывших убитых и раненых пограничников временно подменяли курсанты из сержантской школы. О специфике службы на заставе границы они знали мало, потому пришлось вводить их в курс дела. Перебросили сюда и мотоманевренную группу из резерва Тихоокеанского пограничного округа, а еще — подтянули 135-ю дивизию Дальневосточного военного округа. На берегу спешно строили укрепления. Словом, шум и суматоха.

8 марта в «Нижне-Михайловке» хоронили погибших пограничников с двух застав — первой и второй. Выставили в ряд 11 гробов с прибитыми к крышкам зелеными фуражками. Народу на прощание пришло много — военных и гражданских из соседних деревень и поселков. Речи, траурный марш оркестра, трехкратный залп… Плач матерей, приехавших проводить своих погибших сыновей… На пограничников это произвело тягостное впечатление. Если 2 и 3 марта они ощущали душевный подъем — побывали в настоящем бою, разгромили батальон китайцев, то сегодня пришло осознание, что такое война. Парни, лежавшие в гробах, еще несколько дней назад ходили с ними в наряды, спали на соседних койках, смеялись и строили планы на будущее. А сейчас на крышки их последнего пристанища сыплются комья мерзлой земли…

Чувствовал себя хреново и Борис — и не только из-за похорон. 15 марта на Даманском случится новый бой — масштабный и кровопролитный. В Кремле будут медлить до последнего, не решаясь ввести в бой армейские части — дескать, это приведет к масштабной войне с Китаем. На остров выбивать китайцев бросят немногочисленные подразделения пограничников, которые вновь понесут большие потери. Только этот факт заставит задействовать мотострелков 135-й дивизии, а потом — танки и артиллерию. Погибнет начальник отряда полковник Леонов, другие офицеры, курсанты сержантской школы и рядовые пограничники. Спрашивается, ради чего? В сентябре китайцы окончательно оккупируют Даманский и останутся там навсегда. Для чего положили людей? Ради никому не нужного клочка суши? У России, что, земли мало? Ту, что есть, хотя б освоить…

Печальным было то, что Борис никак не мог повлиять на предстоящие события. Пограничники «Нижне-Михайловской» не будут принимать участия в боях — сражаться станут другие. Мулька с вещим сном более не прокатит. Это Стрельников с Буйневичем прислушались, ну, так начальник заставы доверял своему сержанту, а особист проникся. Но высокие чины, которые сейчас руководят обороной острова, старшину Коровку пошлют далеко и грубо. И плевать им, что он кандидат в кавалеры Золотой Звезды.

Опасения Бориса подтвердились: 15 марта со стороны Даманского донеслась артиллерийская канонада. На заставу прибыла мотоманевренная группа Гродековского пограничного отряда и встала здесь в резерве. Интенсивность канонады постоянно нарастала: китайцы перебрасывали к острову все новые подкрепления. Пограничники с тревогой прислушивались к звукам боя, а во второй половине для случилась паника: к заставе, лязгая траками, вышли два танка. Их приняли за китайские. Командир мотоманевренной группы скомандовал: «К бою!», хотя всем было ясно: это песец. Противотанковых средств на заставе не имелось. Лишь Борис не испугался, рассмотрев округлую башню Т-62.

— Это наши, — сказал командиру мотоманевременной группы.

Тот поначалу не поверил, но потом разглядел в бинокль красные звезды на башнях. Выяснилось, что танкисты, не знавшие местности, заплутали и вместо командного пункта свернули к заставе. От них узнали, что один из танков подбили, и сейчас он стоит на льду протоки. Экипаж пытался спастись, но был расстрелян китайцами из стрелкового оружия и минометов. В том числе — начальник Иманского пограничного отряда полковник Леонов.

Борис, услыхав это, скрипнул зубами. События из прошлой жизни повторялись один к одному, и он никак не мог на них повлиять. После 17 часов до заставы донесся грохот — били артиллерия и «Грады». Начальник Дальневосточного военного округа устал ждать разрешения из Москвы и велел открыть огонь из всех средств усиления. Удары нанесли на 10 километров вглубь китайской территории, уничтожив изготовившиеся к атаке силы противника, технику, пункты боепитания и склады. Битва за Даманский завершилась, теперь в дело вступит дипломатия. В сентябре Председатель Совета министров СССР Косыгин, возвращаясь с похорон Хо Ши Мина, сделает остановку в Пекине, где встретится с премьером Государственного совета КНР Чжоу Эньланем и договорится о прекращении вооруженного конфликта. Даманский де-факто займут китайцы, а в 1991 году остров передадут им официально. Борис знал это и пребывал в мрачном состоянии духа. Но, к его удивлению, в сумерках на заставу прикатил ГАЗ-69.

— Мне нужен старшина Коровка, — объявил окружившим машину пограничникам вышедший из «козлика» старший лейтенант.

— Это я, — выступил вперед Борис.

— Садитесь в машину. Приказано доставить вас на КП.

— Есть, — сказал Борис и полез на заднее сиденье.

Спустя полчаса он предстал перед командованием операцией. Два генерала, полковники, офицеры рангом ниже. Пограничники и армейцы, некоторые с синими петлицами и такими же просветами на погонах. КГБ…

— В картах разбираешься, старшина? — спросил армейский генерал-лейтенант[94], когда Борис доложил о прибытии.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — отрапортовал Борис.

— Подойди к столу, глянь сюда, — генерал взял карандаш и ткнул им в точку на карте. — Здесь, на протоке, стоит наш подбитый танк. Он секретный, потому ни за что не должен достаться врагу. Его экипаж и бывший в танке полковник Леонов пытались спастись, но были расстреляны из стрелкового оружия и минометов. Засветло там побывала разведгруппа из моих бойцов и пограничников. Они попытались вынести тела погибших, но попали под огонь маоистов, понесли потери и отступили. Сейчас стемнело, и я высылаю новую разведгруппу. Задание — взорвать танк и вынести тела погибших. Местность для моих разведчиков незнакома, потому позвали тебя, — генерал бросил карандаш на карту. — Мне доложили, что лучше тебя Даманский никто не знает, да еще отличился здесь в бою 2 марта. Нужно скрытно провести группу из разведчиков и саперов к танку, чтобы те выполнили поставленную им задачу.[95] Справишься?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — вытянулся Борис.

— Вопросы?

— Маскировочные костюмы дадут?

— Найдем, — кивнул генерал. — Удачи вам, старшина…

Группу Борис повел кратким, но скрытым путем. Несмотря на сгустившуюся над Уссури ночь, шел он уверенно. Эту местность он знал, как свои пять пальцев — много раз здесь бывал. Группа поднялась на остров, прячась меж кустов, пересекла его и вышла на протоку — прямо к танку. Разведчики и саперы замерли: у подбитой машины суетились темные фигуры. Было их не так, чтоб много, но не меньше отделения. Из открытого верхнего люка танка выбивался свет и слышался лязг металла — китайцы что-то там откручивали.

Командир группы заколебался.

— Товарищ лейтенант, — прошептал, подойдя к нему Борис. — Открывать огонь нельзя — на том берегу услышат и ударят из минометов. Здесь у них все пристреляно. Понесем потери и не выполним задания, как и те, кто ходил до нас. Предлагаю вырезать маоистов холодным оружием.

— Как ты себе это представляешь? — прошипел командир. — Там же не один человек. Это не часового снять.

— Подползем поближе и ударим в штыки. Если подберемся скрытно, выстрелить не успеют.

— Принимается, — кивнул командир группы после недолгого размышления и отдал команду.

Оставив саперов у острова, разведчики примкнули штыки к автоматам, легли на лед и поползли к черневшему впереди танку. Им предстояло преодолеть не так уж много — метров сто, но зато практически на виду у противника. Хорошо, что перед выходом на задание Борис предложил командиру группы обмотать автоматы бинтами — чтобы не выделялись на снегу. Лейтенант, подумав, согласился. Это пригодилось. Над протокой сгустилась ночь, но у китайцев, стоявших возле танка, имелись фонарики, и они время от времени светили ими по сторонам. Тогда вся группа замирала. Хорошо, что это были не знакомые Борису по прошлой жизни мощные армейские фонари. Лампочки накаливания китайских выдавали желтый и довольно тусклый свет. Их лучи скользили по снегу, не цепляясь за фигуры в белых маскировочных костюмах. Валенки на ногах советских солдат — серые, но такого же цвета и лед на реке. Снег на протоке истоптали изрядно, кое-где его сдуло разрывами мин и снарядов, так что разглядеть подползавшую к китайцам группу было сложно. Помогал разведчикам скрытно подобраться и рассеянный огонь противника из орудий и минометов, который велся по острову, чтобы предотвратить сосредоточение на нем советских войск. Гром разрывов заглушал шорохи и скрип снега, который все же издавали ползущие по льду люди.

К тому времени, когда группа добралась до танка, китайцы завершили демонтаж нужных им узлов. Вытащив их наружу, они двинулись в сторону своего берега. Следом устремились охранявшие их китайцы. Командир советской разведгруппы понял, что добыча уходит, и свистнул. Разведчики, вскочив, с примкнутыми к автоматам штыками понеслись к китайцам. От неожиданности те растерялись и потеряли несколько мгновений. Они стоили им жизни.

Борис, ползший рядом с командиром группы, добежал к ним первым. Не теряя времени, ткнул штыком в горло ближнего врага. Тот уже пытался вскинуть автомат. Не успел и, захрипев пробитым горлом, повалился навзничь, увлекая оружие Бориса. Штык, легко пронзив мягкие ткани, застрял в позвонках шеи. Борис не стал его вытаскивать, подобрал китайский автомат и, откинув складной штык, ринулся в кипевший бой. Заколол еще одного — в этот раз без каких бы то ни было последствий. Игольчатый китайский штык легко пробил ватную курку врага, глубоко войдя в тело.

Не теряли времени и разведчики. Не прошло минуты, как с китайцами покончили. Борис сходил к первому заколотому им солдату и забрал свой автомат.

— Пузырев! — приказал лейтенант одному из разведчиков. — Приведи саперов. Пусть минируют танк. Остальным собрать тела убитых танкистов и полковника из пограничников, уложить на плащ-палатки и нести их к острову.

Разведчики разбежались выполнять приказ. Борис подошел к командиру.

— Товарищ лейтенант, там китайцы в танке что-то открутили. Надо бы забрать узлы с собой.

— Утонут после взрыва, — махнул рукой офицер.

— А китайцы их достанут, — возразил Борис. — Генерал-лейтенант говорил, что танк секретный.

— Ладно, — нехотя согласился разведчик.

Спустя полчаса группа в полном составе отошла к Даманскому. Разведчики несли на плащ-палатках тела погибших танкистов и Леонова. Саперы тащили тонкий электрический провод, разматывая его с катушки. Заряд они заложили прямо внутрь танка, подсветив себе трофейными фонариками. Их они потом забрали с собой. Отойдя от танка метров на двести, саперы встали и стали присоединять провод к подрывной машинке.

— А теперь залегли! — приказал один из них. Разведчики и Борис плюхнулись на снег. Сапер надавил на ручку машинки. Грохнуло так, что у всех заложило в ушах. Протоку озарила яркая вспышка. В ее свете было видно, как подброшенная взрывом башня, кувыркаясь, летит в сторону острова. Шмякнувшись посреди протоки, она проломила лед и исчезла в полынье. А раскрытый взрывом корпус танка загорелся, выбрасывая к небу языки пламени и клубы дыма.

— Ходу! — крикнул старший из саперов. — Мог сдетонировать не весь боезапас. Снаряды будут рваться…

Все вскочили и понеслись протокой — ну, насколько позволяла ноша. Остров обогнули по дуге. Разведчики, хекая, несли тела погибших, саперам передали железяки, открученные китайцами. Свой груз они оставили в танке, так что пусть несут. Группу подгоняли грохотавшие за спиной разрывы — сапер был прав.

Уничтожение танка на какое-то время ошеломило противника, но он быстро спохватился. Поняв, что произошло, китайцы начали лупить из всех стволов. Цель они не видели, но примерно сориентировавшись, накрывали минами и снарядами протоку и реку Уссури. Борис бежал первым. В темноте уже проступил советский берег. До него оставалось где-то с полсотни метров, как впереди разорвалась мина. Бориса ударило в грудь, голову и руку. Нестерпимая боль затопила тело, и он рухнул ничком. «Блин, опять!» — успел подумать, прежде чем все померкло…

Час спустя на командном пункте советской группировки состоялся разговор двух генералов — армейского и пограничника.

— Старшину представь к званию Героя, — предложил армейский. — Сам ведь слышал: без него ничего бы не вышло. Мало, что сумел скрытно вывести разведчиков прямо к танку, так еще посоветовал командиру группы, как убрать китайцев. Штыковая атака… — генерал покрутил головой. — Никогда не думал, что вернемся в 41-й. Мало этого, подсказал забрать с собой открученные маоистами узлы танка. Это, чтоб ты знал, элементы вертикальной и горизонтальной стабилизации пушки — самое секретное, что было в Т-62. Китайцы их бы обязательно подняли из протоки, а теперь-то — шиш! — он скрутил кукиш. — Парень заслужил Героя.

— Так его к нему уже представили, — возразил генерал-пограничник. — За бой 2 марта.

— Все равно пиши! — повторил армейский генерал. — Пусть в Москве узнают. Не дадут две Звезды, так хоть одну не пожалеют.

— Хорошо, — ответил пограничник. — Мне не трудно. Жаль носить ее Коровке не придется. Доктор говорит, что вряд ли выживет.

— Вертолетом отвезем в Хабаровск вместе с остальными ранеными. В окружном госпитале у нас отличные врачи. Вытянут, даст бог. Ну, а нет, так матери Звезду вручат. Будет хоть какое утешение.

— Нет у него матери, — вздохнул собеседник. — Вовсе никого. Круглый сирота.

— Бляди узкоглазые! — армеец грохнул кулаком по столу. — Таких парней угробили. На хрена им этот остров, можешь мне сказать?

Пограничник лишь пожал плечами…

Вокруг был свет, и Борис ощущал себя его частью. Неизъяснимое, никогда ранее не испытываемое им блаженство переполняло его. Бой, смерть, кровь, тревоги и надежды остались где-то вдалеке. Ему было необыкновенно хорошо, и он желал, чтобы это не кончалось. Так длилось долго, но сколько, он не знал. Свет уничтожил чувство времени. И вот внезапно он услыхал женский голос. Тот был тихим, но отчетливым, и звучал как будто в голове. Хотя головы у Бориса не имелось, как и прочих частей тела, о чем, впрочем, он нисколько не жалел.

— Ты обманул меня, солдат! — сказала женщина. — Я просила уберечь сыночка, а ты его убил.

— Не ропщи, — вмешался новый голос. Он звучал властно и непререкаемо. — Тот, кого ты попрекаешь, шел путем, который избран Творцом, и не свернул с него даже перед страхом смерти. Ты просила Господа дать сыну защитника, и Он внял молитве матери. Но судьба его отныне лишь в руце Господней. Не печалься, мать, ибо сын твой жив. Рано ему в Свет. Всевышний взял его сюда на время, дабы укрепился духом и был тверд в своем предназначении. Защитник отправляется назад.

«Не хочу! — хотел вскричать Борис. — Оставьте меня здесь. Тут хорошо…»

Но у него не получилось. Свет вдруг исчез, а вместе с ним — блаженство. На тело накатила боль — горячая и нестерпимая. Он застонал и открыл глаза.

… Над ним был беленый потолок с лампочкой, свисавшей на сером шнуре в центре. Она горела желтым светом. Борис повел глазами — шевелиться было больно. Большая комната, четыре койки, в стене напротив — дверь, выкрашенная белой краской. Похоже, что больничная палата. Он лежал на дальней левой койке, если посмотреть от входа. За головой, наверное, окно. Собравшись с силой, он приподнялся на локтях. Вернее, на одном — левая рука не подчинилась. В голове стрельнуло, грудь заныла, а левое плечо отозвалось жгучей болью — такой, что Борис едва не потерял сознание. Но удержался, закусив губу. Боль выносить ему не привыкать — не раз случалось в прошлом. Переждав, пока она утихнет, Борис, осторожно поворачивая голову, огляделся.

Да, не ошибся — больничная палата. У коек — тумбочки из дерева, покрашенные белой краской, посреди палаты — такой же белый стол. Под ним — четыре табуретки. Про цвет их говорить излишне — белые, конечно. На противоположной от Бориса койке лежит такой же пациент, накрытый одеялом — солдатским, шерстяным, с двумя черными поперечными полосами в ногах. Спит или без сознания. Две остальные койки не заняты и застелены.

Осторожно опустившись на постель, Борис занялся собой. Провел рукою по груди — забинтована. Плотно, широко. Пощупал голову — здесь тоже обнаружилась повязка. Забинтован лоб, над ним — причесанные волосы, чему Борис немного удивился. По устоявшейся традиции пограничники второго года службы коротко стригли затылок и виски, оставляя сверху длинную прическу. Надел фуражку или шапку, и начальство ничего не скажет — пострижен по уставу. Оно-то знало, но не придиралось. Как все, Борис зачесывал волосы назад. Здесь это кто-то сделал за него, что было странно. Левая рука оказалась загипсованной, что навевало грусть. Гипс означает перелом, в его случае — огнестрельный. Тяжелая, плохая рана…

Некоторое время он размышлял над тем, что видел до того, как его сознание возвратилось в тело. Это было все на самом деле или он словил галлюцинацию? Если лишь второе, остается пожалеть — ему там было хорошо, даже больше — просто замечательно. Если первое (а Борису что-то говорило — это так), остается догадаться, что хочет от него какой-то Творец? Хотя определение «какой-то» здесь излишне. Ясно, кто. В прошлом Николай-Борис как-то прочитал, что Бог каждому определяет его путь. Трудность состоит в том, чтобы понять его волю. Угадал и правильной тропой идешь, получишь помощь и благоволение. Если повернул на скользкую дорожку — огребешь люлей и воз проблем. Человек волен в собственных поступках — это тоже Бог решил. Вот и мучайся над выбором…

Размышлял Борис недолго — дверь в палату отворилась. Он успел закрыть глаза и притвориться спящим — неизвестно, впрочем, почему. Убивать его никто не собирался, равно как и мучить, но Борис, однако, затаился. По полу прошелестели легкие шаги, над ним кто-то наклонился и вздохнул. Чья-то ласковая рука осторожно погладила его по голове, а затем Борис услышал удаляющиеся шаги, звяканье металла и плеск воды. Осторожно приоткрыл глаза. Посреди палаты женщина в белом халате полоскала тряпку в оцинкованном ведре с надписью «пол» на боковой поверхности. Буквы, как нетрудно догадаться, были выведены белой краской. Санитарка — кто ж еще? — выкрутила тряпку, накинула ее на швабру и принялась мыть полы. Некоторое время Борис молча наблюдал за ней. Санитарка старательно делала свою работу — там, где не доставала швабра, снимала с нее тряпку, после, наклонившись иль присев, терла ею крашенные доски, ножки стола и табуреток. Добросовестная девушка. То, что санитарка молодая, Борис сразу догадался. Приталенный халат позволял разглядеть крепкую фигуру без наплывов жира на боках и животе. Волосы скрывала белая косынка, а под ней угадывался тяжелый узел кос, собранный на затылке. Не типичная для этого времени прическа. Тем временем санитарка, занимаясь своим делом, приблизилась к его кровати. Здесь, отставив швабру, стала протирать пол зажатой в руках тряпкой, а затем полезла с ней под койку, открыв взору наблюдателя обтянутый халатом аппетитный зад. Несмотря на мучившую его боль, Борис не удержался и, вытянув здоровую руку, коснулся его пальцами, в последний миг удержавшись от игривого шлепка по ягодице.

— Ой! — раздалось под кроватью. Зад попятился обратно и над койкой появилось круглое лицо с острым подбородком. Карие глаза, курносый носик и веснушки на щеках. Красавицей не назовешь, но Борису девушка понравилась. Когда не видишь женщин месяцами — жена начальника не в счет — любая станет милой.

— Привет, — сказал осипшим голосом Борис. — Как вас зовут?

— Вера, — прошептала санитарка.

— А меня — Борис.

— Я знаю, — девушка кивнула и вдруг вскочила с пола. — Очнулся! Пришел в себя!..

Радостно крича, она, как вихрь, стремительно вылетела из палаты. Борис проводил ее недоуменным взглядом. Ну, да, душа его вернулась в тело, но радости от этого он не ощущал. Боль, слегка затихшая с приходом санитарки, вновь вернулась и принялась его терзать.

За дверью раздались шаги, и в палату ввалилась целая толпа — мужчины, женщины в халатах и в белых шапочках на головах. Немолодой мужчина, шагавший первым, вытащил из-под стола один из табуретов и присел возле кровати. Прежде, чем он проделал это, Борис разглядел под обрезом белого халата синие форменные брюки с вшитыми в них тонкими зелеными лампасами. Военный медик.

— Ну, здравствуй, старшина, — улыбнулся доктор. — Очнулся?

— Так точно, — прошептал Борис. — Не знаю вашего звания, товарищ…

— Подполковник, — подсказал военный врач. — Но здесь я просто доктор. Как чувствуешь себя?

— Хреново, — не стал скрывать Борис. — Все болит. Едва терплю.

— Где конкретно?

— Вот здесь, — Борис коснулся лба. — Левая рука, еще в груди.

— Понятно, — врач кивнул. — А что ж ты хочешь, старшина? Три осколка. Один скользнул по лбу, сорвав там кожу, но череп не пробил. С этим повезло. С другими хуже. Второй сломал плечевую кость, отчасти раздробив ее ударом. Третий проник в грудную клетку, остановившись возле сердца. Еще чуть-чуть — и не спасли бы. Тебя доставили сюда едва живого, но операции мы все же сделали. Ты крепкий парень, старшина, хотя три дня лежал в беспамятстве. Ну, раз очнулся, будешь жить.

— Спасибо, — прошептал Борис.

— Пожалуйста, — врач снова улыбнулся.

— А что с рукой? Я смогу ей действовать, как прежде?

— Надеюсь, — врач пожал плечами. — Осколки кости мы убрали, концы соединили, их при этом подпилив. Зашили рану. Должна срастись нормально, но рука станет короче. Жить с этим можно, но вот в армии служить нельзя.

«Об аппарате Илизарова здесь пока не знают», — мысленно вздохнул Борис.

— Домой поедешь, старшина, весь в орденах, медалях, — продолжил подполковник. — Наслышаны о ваших подвигах, Хабаровск прямь гудит. Все девушки твои, — он подмигнул. — Или дома кто-то ждет? Невеста есть?

— Не успел до службы.

— Ну, значит, заведешь, — обнадежил врач и встал. — Пациенту — морфина гидрохлорид, двадцать миллиграмм, подкожно. Накормить и обиходить. Приступайте!

Борисом занялись. Для начала впрыснули шприцом в руку лекарство. Спустя короткое время боль притихла. Все та же Вера помогла ему справить малую нужду, подсунув утку. Бориса это не смутило, ее — тем более. По санитарке было видно, что ей не привыкать. Затем она куда-то убежала и пришла с подносом. Сгрузив на тумбочку тарелку с манной кашей и кружку с чаем, помогла Борису сесть повыше и начала его кормить. Есть пациенту не хотелось, но он прилежно поглощал вкладываемую ему в рот кашу, затем запил ее чуть теплым чаем. Вера взяла полотенце и вытерла ему рот.

— Конфет хотите? — предложила.

— А есть? — спросил Борис.

— Вся тумбочка забита, — улыбнулась Вера.

— Откуда?

— Люди натащили. Когда в городе узнали, что в госпиталь привезли раненых с Даманского, так сразу в магазины побежали. Скупили все конфеты, принесли сюда.[96] Вы без сознания лежали, поэтому сложили в тумбочку.

— Давай! — кивнул Борис. — Но ты составишь мне компанию. Одна тебе, другая мне.

— Нельзя! — Вера замотала головой. — Конфеты только вам.

— Тогда и я их есть не буду.

— Ладно, — согласилась Вера, чуть поколебавшись. — Но вы никому не говорите, что я их ела. Нам запрещено. Вы какие любите?

— Шоколадные, — сказал Борис.

— Там все такие, — улыбнулась санитарка. — Хотите «Белочку»? Есть «Мишка косолапый», «Кара-кум» и «Ну-ка, отними!». Вам какую?

«Проверила, какие, — усмехнулся мысленно Борис. — Сладкоежка».

— Пусть будет «Белочка», — сказал.

— Мне «Мишка косолапый» нравится, — сообщила Вера и извлекла из тумбочки конфеты.

Некоторое время оба с наслаждением поглощали лакомство. Откусывали по кусочку и жевали. Борис ел «Белочку» впервые в этой жизни. Конфеты в Минске он не покупал, считая это блажью, которая вдобавок не дешева. Привычка прошлого давила… Зря это делал — оказалось, очень вкусно. Шоколад, дробленые орешки… Когда с конфетами покончили, Вера забрала у него зеленую обертку с нарисованной на ней белочкой с орехом в лапках, сложила и спрятала в карман халата.

— Говорят, — произнесла чуток смутившись, — что вы герой. Совершили подвиг. Китайцев сотни три убили. Спасли от смерти офицера, а еще секретный танк, который там подбили маоисты, не дали захватить. За это вам дадут Звезду Героя СССР.

Борис с трудом сдержался от улыбки. Чем дальше в тыл, тем нелепей слухи о положении на фронте. Он это знал из прошлой жизни. Чего только не наслышался, когда пришел с Второй Чеченской! Их встретили нормально по сравнению с теми, кто воевал на Первой. Либерастическая публика тогда кривилась, называя солдат и офицеров «палачами». Им ближе были те, кто убивал детей, прятался за спины женщин и резал головы солдатам и не только им. Здесь же тех, кто сражался на Даманском, и вовсе зачислили в герои. У девочки восторг в глазах и смотрит с обожанием. Другое время и страна другая. Как жаль, что это потеряют.

— Нет, Вера, — покрутил он головой. — Я воевал там не один. Не клали мы китайцев пачками, хотя им наваляли от души. Много их на острове лежало. Но наши тоже гибли. Война — плохое дело, грязное, кровавое. Какой там подвиг?

Борис нисколько не кокетничал — он в самом деле не считал себя героем. Во-первых, он прекрасно знал, с чем столкнется на Даманском и был к этому готов. Во-вторых, автомат против брони с пулеметной спаркой никак не пляшет, даже если в опытных руках, а считать китайцев умелыми бойцами Борис не мог. Он не подвиг совершил — выполнял работу, тяжелую, кровавую. Но девчонка вдруг обиделась.

— Что вы говорите? — возмутилась. — Я точно знаю: вы герой. Мне папа так сказал, а он врать не будет.

«Римский, что ли, папа?» — хотел схохмить Борис, но удержался. Зачем лишать ее иллюзий? Потому пожал плечом и не ответил. На минуту оба замолчали.

— У вас глаза красивые, — вдруг сказала Вера. — Лазоревого цвета и большие. Ресницы длинные, пушистые, как у девушки.

«Твои не хуже», — хотел сказать Борис, но не успел. Вера засмущалась и вскочила с табуретки.

— Ой, засиделась я! Мне нужно убирать.

Торопливо домыв палату, санитарка удалилась, а Борис погрузился в размышления. Чего хотели от него в далеком Свете? Что и как он должен сделать? Спасти от развала СССР? Но, во-первых, как? Написать письмо в Политбюро КПСС, рассказав, что ждет страну? Там дадут команду разобраться и узнают: автор на границе словил в голову осколок. Дурдом Борису обеспечен. Не подписать письмо? Анонимке не поверят. Гагарина она смогла сберечь от смерти (Борис надеялся, что это так), но это частный случай. И вряд ли Бог желает сохранения СССР. Здесь всюду атеизм, церковь здесь не любят — это еще, мягко говоря. Верующим пути во власть закрыты, их доля прозябать в рабочих. Сомнительно, что Бог желает сохранить такой порядок. Тогда чего Он хочет?

Борис так и не пришел к какому-либо выводу. Решил, что будет действовать по обстановке. Вон, на границе спас жизни пограничникам, пусть не всем, но это оценили. Поскольку так, продолжит делать то, что посчитает нужным. Бояться он не станет — ведь смерти нет, но зарываться тоже нежелательно. Придя к такому выводу, он не заметил, как уснул.

Дни в госпитале летели незаметно. Борис ел, спал, пил лекарства и постепенно набирался сил. Через неделю после возвращения из Света сам стал ходить в туалет, а после — и в столовую. Врач-подполковник разрешил. Он каждый день обследовал тяжелого пациента и удивлялся скорости, с какой тот поправлялся. Борису сняли бинт на голове, и он смог оценить последствия ранения. Багровый, толстый шрам шел наискосок от виска до верха лба, где и терялся в волосах. Красавец, ёпть! Грудь ныть перестала, хотя боль давала знать лишь стоило неловко повернуться. На ней повязку не снимали — осколок поломал ребро, и требовалось время, чтоб оно срослось. Плечо под гипсом начало чесаться, но врач сказал, что это хорошо — рана заживает. Пальцы на искалеченной руке стали шевелиться, но лишь чуть-чуть. Подполковник обнадежил, что функция их восстановится.

В палату, где лежал Борис, подселили пациентов. Все они, в том числе и тот, кого он видел в день, когда пришел в себя, были сверхсрочнослужащими в звании старшин. Кому-то здесь ушили грыжу, кому-то удалили часть пораженного опухолью кишечника. Один поломался при аварии машины и лежал весь в гипсе. Немолодые с точки зрения Бориса мужчины вели беседы о своем: порядках в части, семьях, детях. Борису с ними было скучно, и он существенную часть времени проводил в Ленинской комнате госпиталя. Читал газеты, слушал радио — телевизора для пациентов из солдат здесь не имелось. Газеты скупо освещали события на Даманском. Короткое сообщение ТАСС, в котором остров назывался «неотъемлемой частью советской территории», заметки о митингах трудящихся, где они клеймили «преступную клику Мао». «Позор китайским провокаторам! — декларировали газеты. — Наши границы неприкосновенны». Граждане СССР испытывали глубокое возмущение провокациями маоистов и выражали решимость еще теснее сплотиться вокруг Коммунистической партии и Советского правительства, ударным трудом крепить экономическое и оборонное могущество Родины. «Пусть знает Мао и его приспешники, что наше терпение не безгранично, и они будут серьезно наказаны за свои преступления», — заявляли трудящиеся.

Помимо Бориса в госпитале лечились и другие солдаты, принимавшие участие в сражениях на Даманском. Но они все были из Советской Армии. Борис опасался, что не найдет с ними общий язык. Служба у мотострелков и пограничников совершенно разная. У одних — учения и караулы, у других — ежедневные выходы на линию границы с боевым вооружением. Про драки с китайцами нечего и говорить. К тому же пограничники к Советской Армии относились свысока. Дескать, служат там «шурупы» в отличие от них, защитников рубежей страны. Каждый день — патроны в магазин, автоматы — на плечо и на линию границы. А там шпионы с диверсантами или маоисты-провокаторы. В Советской Армии об этом отношении к ним пограничников прекрасно знали. Комендантский патруль, завидя издали зеленую фуражку, устремлялся к ней с целью построить ее обладателя как следует. Борис сам с этим сталкивался в период обучения в сержантской школе и много слышал от других. Нет, не поймут его ребята, хотя они, конечно, все герои и бились с маоистами отважно.

В дни посещений госпиталь наполняли посетители. С обычной целью — навестить родных, друзей, передать им что-то, чего нет в больничном рационе. Кормили в госпитале не так чтоб плохо, но разносолами не баловали. Суп, каша, пюре с котлеткой или рыбой, чай или компот из сухофруктов. Шли горожане в госпиталь навестить и раненых с Даманского. Незнакомые солдатам люди несли им жареную птицу, колбасу, конфеты и множество копченой рыбы. Сиг, толстолобик, амур, лосось, осетр — все, что люди выловили в Амуре, а после закоптили. Палата провоняла этой рыбой, врачи ворчали, впрочем, лишь для вида, потому что существенная часть гостинцев уходила персоналу. В том числе и от Бориса. Каким-то образом в Хабаровске узнали, что в окружном военном госпитале лежит отважный пограничник, который первым встретил маоистов на Даманском. Геройски с ними бился аки лев, был тяжко ранен, а навещать его никто не ходит, поскольку сам из Белоруссии и вовсе сирота. В дни посещений дверь в палату почти не закрывалась — народ все шел и шел. Явились как-то пионеры, как выяснилось, из местной школы, в сопровождении вожатой. Вожатая оказалось симпатичной, Борис бы с ней охотно поболтал, но при детках было неудобно. Мальчики и девочки смотрели на него во все глаза и просили рассказать про подвиг. Борис ответил, что сражался, как другие, и угостил детей конфетами. Вожатая пыталась возразить — мол, угощение принесли герою, но он показал гостям забитую лакомствами тумбочку. Увиденное деток впечатлило, вожатая смутилась и взяла предложенного ей «Мишку косолапого». Расстались стороны довольными.

Гостинцев было много — посетители заваливали ими стол и тумбочки. Съесть столько было невозможно даже четырем старшинам. Соседи поначалу тоже отказывались, но быстро вникли в ситуацию. В один из дней в палату притащили сразу четырех вареных курей. Что с ними делать? Холодильников для пациентов в госпитале не имелось. Так что ели, но еще больше оставалось. Борис хотел отдать гостинцы другим раненым с Даманского, но ему сказали, что тем самим девать их некуда. Поэтому, после того как уходил последний посетитель, он брал одолженную у медсестры авоську и складывал в нее завернутых в бумагу курей и рыбу. С одной рукой делать это было неудобно, но он справлялся и шел в ординаторскую и сестринскую комнату. Персоналу брать что-то у больных в палате запрещали. Вот если кто-то сам к ним принесет… Борис носил. Встречали его ласково, особенно медсестры с санитарками. У них зарплата небольшая, а у многих семьи. Побаловать детей деликатесом, а вареная курица считалась в этом времени таким, случалось редко. Плюс рыба, да еще конфеты — Борис их раздавал горстями. Излишне говорить, что в считанные дни он стал любимцем персонала. К нему и так душевно относились — раненый герой, а тут еще вдобавок добрый парень.

Единственной, кто не принимал его гостинцы, была Вера. Борис такому удивился и, улучив момент, спросил про это санитарку тетю Нюру, которая, наоборот, их охотно брала.

— У Верочки родители не бедные, — ответила немолодая женщина. — У них все есть: и курица, и рыба, и конфеты.

— Тогда зачем она здесь санитаркой? — удивился Боря. — На маленькой зарплате. Другого места не нашли?

— Стаж зарабатывает, — просветила тетя Нюра. — Врачом быть хочет, да еще в Москве учиться. Пыталась после школы поступать, но не прошла по конкурсу. А с медицинским стажем это проще, как для солдат в военное училище. К лету наберет два года и поступит.

— Кто у нее родители?

— Сама пусть скажет, — соскочила с темы тетя Нюра.

Спросить у Веры Боря не решился. Юная санитарка смотрела на него влюбленными глазами, но он старался не давать ей причины сблизиться. Однако Вера находила повод увидеться с предметом обожания. В один из дней она принесла в палату вещмешок и рюкзак.

— Ваши вещи, — объяснила, сложив их возле койки. — С границы передали. Им сообщили, что обратно не вернетесь, вот и привезли. Вашу форму — тоже, но ее в кладовую забрали, получите, как выпишут. А это я решила принести.

— Спасибо, — поблагодарил Борис. Он взял рюкзак, вытащил из него альбомы и разложил на койке. Достал карандаши. Как давно он не держал их в руках! Пока перебирал, Вера цапнула альбом и начала его листать.

— Кто это рисовал? — спросила удивленно.

— Я, — сообщил Борис.

— Так вы еще художник?!

В глазах у девушки горел восторг. Борис мысленно вздохнул.

— Еще учусь, — сказал, изобразив смущение.

— Мне можно посмотреть?

Он кивнул. Присев на койку, Вера принялась листать альбомы. В свободное от службы время Борис рисовал портреты сослуживцев. Им нравилось позировать — не каждый день тебя рисуют. Он отдавал портреты пограничникам, а те пересылали их родителям — вкладывали лист между двух картонок и отправляли бандеролью. У Бориса оставались копии, вернее, варианты для себя. Был там и его автопортрет — и даже не один.

— Я знаю этого солдата, — вдруг сказала Вера.

— Кого? — удивился Борис и взял альбом. С листа плотной бумаги на него смотрел Сергей.

— Его к нам привезли еще до вас, — объяснила Вера. — Из другого госпиталя. Тяжелый случай — осколок раздробил сустав голеностопа, а у нас лучшие хирурги на Дальнем Востоке. Пытались спасти парню ногу, но не получилось — началась гангрена. Ему ампутировали ступню. Лежит в двенадцатой палате на втором этаже, и ни с кем не разговаривает — переживает о своей ноге.

Борис встал с табуретки и вышел. За его спиной Вера что-то сказала, но он не обратил внимания. Пройдя до лестницы, спустился этажом ниже, протопав коридором, толкнул дверь с цифрою «12» на табличке.

… Сергей лежал на койке у окна и, закинув руки за голову, смотрел в потолок. Вошедшего в палату гостя не заметил, не глянув даже в его сторону. Борис подошел поближе и присел на табурет.

— Здравствуй, друг!

— Борис? — Сергей сел на койке. — Ты откуда?

— Лечусь. Но не знал, что здесь и ты. Лишь сегодня сказали.

— Эк, как тебя, — Сергей коснулся его шрама на лбу. — И рука.

— А еще осколок в грудь, — добавил Боря. — Чуть-чуть до сердца не достал. Продвинься он немного — и похоронили бы. Накрыло миной…

— Погоди, — остановил его Сергей. — Ты же в том бою цел остался. Мне говорили, что нес меня в полевой госпиталь.

— Второго марта уцелел, — кивнул Борис. — Ранили пятнадцатого. Слыхал про этот бой?

— Да, — кивнул Сергей. — Но там, вроде, армия воевала.

— Меня позвали провести разведчиков к Даманскому, — объяснил Борис. — Они ведь местности не знают. Там на протоке подбили наш секретный танк. Мы его взорвали, чтоб китайцам не достался, заодно вынесли тела погибших, в том числе начальника отряда. Под мину угодил у своего берега. Рука теперь короче станет. Сказали: комиссуют.

— «Повезло» нам, — вздохнул Сергей. — Я без ноги, а ты с покалеченной рукой.

— Зато живые, — возразил Борис.

— Какая это жизнь? — скривился друг. — Уходил служить здоровым, а вернусь на костылях. Вон стоят, — он указал рукой на прислоненные к стене у окна костыли. — Пробовал на них ходить — мучение. Тяжелые, под подмышками давят и идешь, как корова на льду. Мне теперь так до конца жизни ковылять?

— Сделают протез, — пожал плечами Борис. — Сколько людей с ними ходит.

— Все так говорят! — вдруг взорвался Сергей. — Видел я эти деревяшки, мне их показали. Великая радость — ковылять на протезе. Что родители скажут? Отправляли служить сына здоровым, а вернулся инвалид на одной ноге. Я им о ранении не писал — не хочу расстраивать. Мать тут же прилетит. Не хочу видеть ее слезы. Лучше бы меня убили!

«Тяжелый случай», — подумал Борис.

— 8 марта на заставе хоронили погибших пограничников, — промолвил, медленно цедя слова. — Володю Шушарина, Витю Егупова, Сашу Ионина, Володю Изотова и Сашу Шестакова. Привезли ребят и со второй заставы. На похороны прибыли их матери. Я видел, как они стояли на коленях перед гробами и рыдали. Думаешь, твоей матери было бы легче оказаться там? Для нее главное, что сын живой, а с одной ногой или двумя не так уж важно. Это раз. И второе. Ты ведь собирался стать филологом. Отсутствие ноги этому нисколько не мешает. Более того. За бой 2 марта тебя представили к ордену. А теперь представь: ты поступил в университет и приходишь на первое занятие с боевым орденом на пиджаке. Да все девушки своих парней забудут. Потому, что те пока еще ни то ни сё, ну, а ты уже герой.

— Орден не заменит ногу, — набычился Сергей. — Плевать мне на эту железяку!

— Отставить, рядовой! — вызверился Борис. — Не смей так говорить про солдатские награды. Эти, как ты изволил выразиться «железяки» кровью политы. Что на Великой Отечественной войне, что на Даманском. Когда люди видят человека с боевым орденом на груди, они понимают: перед ними герой. Этой «железякой» еще твои дети гордится будут, да и внуки — тоже. Потому что их отец и дед защищал страну, не щадя своей жизни. Понял, нытик?

На какое-то время в палате воцарилась тишина. Молчали два друга, не решились ничего сказать и соседи Сергея по палате. Все находились под впечатлением горячей отповеди Бориса.

— Ну, ты и сказал! — внезапно улыбнулся Сергей. — Дети, внуки… У меня даже девушки нет.

— Как вернешься в Минск их будет вагон, — обнадежил Борис. — Мать шваброй от двери станет отгонять. Бить по задницам, приговаривая: «Кыш отсюда! Налетели как мухи на мед».

Сергей захохотал. К нему подключились соседи по палате — всех развеселила нарисованная старшиной картина.

— Тебе гитару привезли? — спросил Борис, когда все закончили смеяться.

— Да лежит в кладовой, — сообщил Сергей. — Играть не было настроения.

— Забери, — сказал Борис, мысленно отметив это «было». — Я тут песню сочинил в честь ребят погибших на границе. На заставе пел парням — понравилась. Мы ее разучим на двоих, а то мне пока не сыграть, — указал он на подвешенную на косынке руку. — Все, Сергей, пошел. Завтра загляну и надеюсь, что гитара уже будет.

К удивлению Бориса, Вера ожидала его в палате, все еще рассматривая портреты. Он взял альбом, где имелись чистые листы, карандаши и присел к столу. Быстро набросал несколько рисунков и посмотрел на санитарку.

— Где здесь кабинет начальника госпиталя?

— Он вам зачем? — удивилась девушка.

— Дело есть, — сказал Борис. — Государственной важности.

— Идем, — Вера встала, отложив альбом. — Провожу.

Борис сунул свой под мышку. Они спустились на второй этаж, где санитарка подвела его к дубовой двери с табличкой «Начальник госпиталя», открыла ее и скользнула в приемную. Он устремился следом.

— Подождите здесь, — сказала санитарка ему в приемной и открыла дверь кабинета.

К удивлению старшины, пребывавшая здесь секретарша не только не остановила санитарку, но даже приветливо ей улыбнулась. Ничего себе у них порядки!

Вера возвратилась скоро.

— Начальник вас примет, — сообщила Борису.

Он кивнул и вошел в кабинет. За столом большой комнаты со шкафами и прочей казенной обстановкой восседал полковник медицинской службы — не слишком молодой, но еще не старый. Лет, эдак, пятидесяти. Лицо круглое, приятное. Борису оно показалось знакомым, хотя начальника он видел в первый раз.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — он принял стойку «смирно». — Разрешите обратиться?

— Обращайся, — улыбнулся офицер. — И не тянись так, старшина. Здесь госпиталь, а не плац. И ближе к делу. Что у тебя за дело государственной важности?

— Вот, — Борис подошел поближе и раскрыл перед полковником альбом. — Это костыли. Легкие, удобные, с локтевым упором. Его можно отлить из пластмассы, или изогнуть вверху трубу и надеть для мягкости резину, как на ручку. У нынешних перекладина пережимает инвалиду сухожилия и нервы, что не идет ему на пользу.

— Хм! — полковник рассмотрел рисунок. — У вас какое образование, старшина?

— Десять классов школы.

— А рассуждаете, как дипломированный врач. Вам это кто-то подсказал? — он ткнул пальцем в рисунок.

— Сам додумался. Друг у меня здесь лежит. Служили вместе на заставе. В бою второго марта получил ранение в голеностоп, ему ампутировали ступню. На костылях ходить не хочет, говорит: тяжелые и неудобные. Вот я и подумал… Смотрите: вещь простая. Две алюминиевых трубы, одна в другую входит, чтобы можно было регулировать высоту. Резиновый набалдашник снизу для опоры, и две резиновых трубы на рукоятке и упоре. При массовом производстве получится дешевле, чем деревянные. Металла и резины в стране хватает.

— Ты осознаешь, что это изобретение? — спросил полковник. — Если испытания подтвердят эффективность новых костылей, то выдадут свидетельство об изобретении.[97]

— Мне оно не нужно, — сказал Борис. — Лишь бы людям было легче. Вот еще, — он повернул страницу. — Ножной протез. Нынешние деревянные тяжелые и неудобные. Стопа в них неподвижна, из-за этого инвалид хромает. А здесь она на простеньком шарнире на трубе и потому подвижна. Гильзу для культи можно сделать из металла или пластмассы, но чтоб выдержала нагрузку. Хорошо бы использовать титан — он легкий, прочный. Но его найти можно лишь на авиационном заводе.

— Есть такой неподалеку, — задумчиво сказал начальник госпиталя. — В Комсомольске-на-Амуре.

— Товарищ полковник, — заинтересовался Борис. — Нельзя ли обратиться туда с просьбой оказать помощь герою боя на острове Даманском. Рядовой Щербаченя уничтожил там с десяток маоистов, а потом под разрывами мин эвакуировал раненых солдат и начальника второй заставы Бубенина. Тогда и был ранен. За этот подвиг его к ордену представили.

— Свяжусь с партийной организацией завода, — кивнул полковник, — Комсомольцев тоже подключим. Помогут. Хороший человек ты, старшина, друзей не забываешь, и голова работает на диво. Мне дочка уши прожужжала: «Борис, Борис!..» Я думал — восхищается героем, теперь смотрю: не зря хвалила.

— Какая дочка? — удивился старшина.

— Так, Вера, — улыбнулся полковник. — Она тебя сюда и привела.

«Ни фига себе! — изумился Борис. — Дочь начальника госпиталя моет пол и выносит утки за больными. Чтоб это было в прошлой жизни…»

— Удивлен? — спросил полковник. — Я ей такое предложил. Если хочешь стать врачом, то должен знать все стороны профессии. В том числе — грязь, кровь, вонь и экскременты. Духами здесь не пахнет.

— Она старательная девочка, — сказал Борис. — Убирает лучше, чем другие санитарки. И не брезгливая. Хороший будет врач.

Начальник госпиталя польщенно улыбнулся. Борис понял — угодил.

— Я это заберу? — полковник указал пальцем на листы альбома.

Борис кивнул. Офицер достал из ящика ножницы и вырезал листы с рисунками.

— Кстати, старшина, — сказал, вернув ему альбом. — Завтра в госпиталь придет фотограф, снимет вас со Щербаченей. Я распоряжусь, чтоб подготовили мундиры.

— Для чего снимают? — спросил Борис.

— На орденские книжки. Мне позвонили из Москвы — указ о вашем награждении подписан. Рад первым поздравить тебя с высоким званием Героя Советского Союза, — он встал и протянул Борису руку. Тот вскочил и пожал ее. — Но ты об этом помолчи пока. Наступит время — все узнают.

— Хорошо, — кивнул Борис.

Полковник обещание сдержал. Уже назавтра в госпиталь приехали инженер-конструктор и несколько рабочих с авиационного завода. Рисунки рассмотрели, разобрав конструкцию по косточкам. На обсуждение начальник госпиталя пригласил Бориса. Он в разговоре почти что не участвовал — сидел и слушал. А что он мог сказать? Не инженер, не слесарь, не технолог. Он предложил лишь то, что видел в прежней жизни. А как все сделать — без понятия.

— Конструкция довольно необычная, — подвел итог обсуждения инженер-конструктор. — Но сложностей в изготовлении не вижу — все просто и понятно. Лишь удивлен, что костыли придумал рядовой солдат.

— Старшина, — поправил начальник госпиталя.

— Неважно, — отмахнулся инженер. — Не конструктор ведь. Не могу поверить, что у Коровки нет технического образования.

— У Калашникова его тоже не было, — не выдержал Борис. — А автомат какой придумал? Сержантом, к слову, числился, пока АК не приняли на вооружение.

— Не обижайтесь, — улыбнулся инженер. — Мне просто стыдно за коллег-конструкторов. Давно могли изобрести эти костыли.

— У них есть ноги, — пробурчал Борис. — Поковыляли бы на этих деревяшках — быстро бы сообразили.[98]

— Костыли мы сделаем, — пообещал конструктор. — Сразу несколько модификаций, чтобы определить, какая лучше. С протезом будет посложнее: тут и шарнир, и гильза сложной формы. Придется повозиться. Уйдет неделя или даже две.

— Михаил Иванович, — возразил молодой рабочий, сидевший рядом с инженером. — Прототип можно изготовить быстрее. Пограничник ногу потерял, Родину защищая. Как не помочь? Комсомольцы работать будут сколько нужно. Все это, — указал он на рисунки, — мы делать будем после смены. Понадобится — задержимся до ночи.

— А ты меня не агитируй! — обиделся конструктор. — Как будто я не понимаю. Мы тоже чертежи и технологические карты составим после окончания рабочего времени. Но нужно сделать так, чтобы человек сказал спасибо, а не послал нас по известному маршруту. Тем более, что он герой Даманского. Пусть лучше подождет, но, чтоб протез пришелся, как своя нога.

Борис слушал их, охреневая. Еще больше изумился, узнав, что делегация приехала в Хабаровск добровольно, и желающих помочь совершенно незнакомому им солдату оказалось много. Отобрали лучших. И эту страну хаяли в своих комментариях в сети разного рода недоумки? Сам Борис застал СССР в его поздней стадии, потому о подобных фактах не знал. Пацаном был, не интересовался. А вспомнить людей, которые приходили в госпиталь навестить раненых солдат и несли им угощение? Ведь делать это их никто не заставлял. Более того, Борис подозревал, что многие из этих посетителей вовсе беспартийные. Но ведь шли? Что-то не так в его представлении об этом мире…

Обсудив конструкцию будущих изделий, делегация отправилась в палату, где лежал Сергей. Культю раненого обмерили со все сторон, занеся полученные результаты на бумагу. Сам Сергей был немало удивлен таким вниманием, а когда ему показали рисунок будущего протеза, воспрял духом. Когда столько людей заняты тем, чтобы тебе помочь, поневоле проникаешься надеждой. В коридоре Борис подошел к инженеру-конструктору.

— Извините, Михаил Иванович, сразу не сказал. На культю потребуется носок, чтобы гильза не натирала кожу. И желательно без шва.

— Сами бы не догадались! — хмыкнул инженер. — Не держи нас за недоумков, старшина. Сделаем. Подберем материал мягкий, но одновременно эластичный. Есть такие в авиации.

— Спасибо, — поблагодарил Борис.

— Тебе спасибо, пограничник, — ответил инженер. — И за то, что с китайцами бился, и за то, что о раненых заботишься. У меня отец с войны вернулся на костылях. Двадцать с лишком лет ковылял на протезе пока не умер в прошлом году. А я не додумался, как ему помочь. Эх! — он махнул рукой. — Может хоть другим фронтовикам станет легче. Эту вот конструкцию, — он потряс рисунком протеза, — если все получится, нужно запускать в массовое производство. Мы пока ее не обсчитали, но уверен, что титановые дешевле деревянных встанут. Там, считай, вручную делают, здесь же можно все стандартизировать, как обувь по размерам. А титана в СССР хоть завались.

Костыли в госпиталь привезли через пару дней, причем сразу несколько моделей. Алюминиевые и титановые, с локтевым упором из пластмассы и из изогнутой трубы. Посмотреть, как пограничник будет их испытывать, собрались врачи во главе с начальником госпиталя. Набежали и больные, выстроившись вдоль стен — всем было интересно. Заводские рабочие подогнали костыли по росту раненого. Сергей, меняя модели, несколько раз проскакал взад-вперед по коридору и вынес свой вердикт:

— Такие нравятся, — указал на титановую пару с локтевым упором из согнутой трубы. — Самые легкие и удобные. Другие тоже лучше деревянных, даже не сравнить, но я хочу вот эти. Спасибо вам, товарищи! — сказал рабочим.

— Пожалуйста, — те заулыбались.

— Хотите, я спою вам?

Рабочие захотели — заодно с врачами и больными. Компания переместилась в актовый зал — в палате столько не поместится, где Сергей на принесенной Борисом гитаре выдал свой репертуар. Был он в ударе, поэтому концерт гостям понравился, как, впрочем, и персоналу, хотя большинство врачей его дослушать не смогли — выходили по делам. Больных никто за них лечить не будет. Борис не пел. Сидел скромно в стороне, стараясь не отсвечивать. Он своего добился: Сергей переборол хандру, вернувшись к жизни. По окончанию импровизированного концерта Борис хотел уйти, но был отловлен начальником госпиталя.

— Идем со мной, — велел полковник.

В кабинете он предложил ему сесть, а сам, устроившись напротив, начал разговор:

— Заявку надо подавать на изобретение. Займешься?

— Нет, — сказал Борис. — Зачем мне это?

— Так премию дадут. Да и почетно иметь свидетельство об изобретении.

— Товарищ полковник, — Борис почесал в затылке. — Я всего лишь предложил идею. Костыли сделали на заводе, внеся в конструкцию немало дополнений. Их нужно испытать в клинических условиях, определить недостатки и дать рекомендации по исправлению. Я в этом ничего не понимаю. Нужна работа коллектива, вот пусть он и значится изобретателем.

— Ты это искренне? — спросил полковник.

— Да, — кивнул Борис.

— Спасибо! — сказал начальник госпиталя. — Скрывать не буду: хочу, чтобы наш военный госпиталь прославился на весь Союз, и, возможно, за его пределами. Эти костыли — изобретение мирового уровня. Мы выписываем медицинские журналы, следим за новинками в ортопедии, поэтому я знаю. Подобных костылей нет ни в одной стране. Наши больные их уже опробовали — все в восторге. Я напишу статью в журнал, в которой расскажу об изобретении. В ней непременно укажу, кто их придумал. Мы создадим коллектив по внедрению новинки, в него войдут наш ортопед, инженер с авиационного завода и ты, как автор предложения. Возможно, кто-нибудь еще, спрошу у инженера, кто внес наибольший вклад в работу. Вас всех включим в заявку в Госкомизобретений.[99] Согласен?

— Да, — сказал Борис. — С протезом также?

— Если ты не возражаешь.

— Нет, — отвечал Борис.

Протез Сергею привезли через неделю. Борис, увидав его, едва не свистнул. На заводе постарались. Протез выглядел нарядно: титановая гильза, шарнир на стойке и стопа из дельта-древесины. Легкий, как пушинка. Блестит, сияет — хоть ты на выставку вези. Сергей, увидав его, буквально онемел и все вертел в руках, не в силах отпустить. Едва уговорили, чтоб примерил. Сергей надел на культю привезенный рабочими носок, сунул ее в гильзу, притопнул по полу протезом и вдруг вскочил на ноги. Едва поймать успели — чуть не грохнулся. Нога искусственная — это не своя. Но через пять минут он уже шагал, придерживаемый с двух сторон врачом и медсестрой. Затем он попросил их отойти и попытался сам. Получилось. Пусть неуверенно, шатаясь, но зато сам!

— Пока ходите с костылями, — сказал Сергею ортопед. — Потом с одним. Не увлекайтесь. Культя хоть и зажила, но кожица там молодая, нежная, сотрете до крови мгновенно. Все нужно делать постепенно.

Таким счастливым друга, как в этот день, Борис давно не видал…

Шло время. За окнами звенел апрель. Из госпиталя выписали раненых мотострелков — кого обратно в часть, кого списали на гражданку. Остались только двое пограничников. Борис с Сергеем, накинув теплые халаты, выходили погулять во двор. Сергей еще слегка хромал, но ходил уверенно. Борис носил раненую руку на косынке. Кость у него срослась, гипс сняли, но рука пока болела, и пальцы подчинялись неуверенно. Борис посещал процедуры, где разрабатывал их подвижность. Выписывать их не спешили. Сергей нередко брал с собой гитару, друзья садились на скамейку и негромко пели для души. В палате голосить нельзя — больные отдыхают, а актовый зал закрыт для пациентов. Так потихоньку разучили «Встанем», исполняли и другие песни. К ним подходили пациенты, слушали и просили спеть еще. Лечиться в госпитале скучно, так хоть какое развлечение.

В конце апреля обоих вызвали к начальнику госпиталя.

— Завтра в семнадцать часов к нам приедет большая делегация, — сообщил полковник. — Вам вручат награды, потом будет концерт. Хотели провести мероприятие в городском драматическом театре, но в последний момент передумали. Решили не везти туда еще не поправившихся пограничников, а организовать все в госпитале. Я распорядился, чтобы вам выдали со склада новую парадную форму и сапоги.

— Так у нас есть, — удивился Борис. — С границы привезли.

— Ты не понимаешь! — покрутил головой полковник. — Будет руководство края, двух военных округов — армейского и пограничного, ответственные товарищи из Москвы. Вы должны выглядеть достойно. Вам отгладят кителя и шаровары, если нужно, где-то подошьют и подгонят по фигуре. Есть у нас такие мастерицы.

Сам полковник выглядел зашуганным, потому Борис не стал с ним спорить. Новая, так новая. Весь остаток дня прошел у них в примерках и подгонках. Кители подшивать не стали — и без того сидели хорошо, только перенесли на воротник-стойку петлицы и погоны со своих мундиров — пограничных в кладовой госпиталя не нашлось. Ну, и знаки воинской доблести — у кого, что имелось. Комсомольские значки с левой стороны… А вот шаровары Борис попросил ушить — дембелям в широких не к лицу. Сделали, не пикнув. К удивлению Бориса, сапоги ему выдали хромовые. Он пытался возразить, дескать, не положены срочнику, но ему ответили, что так распорядился начальник госпиталя. Сергею достались яловые, но тоже офицерские — с подкладкой из белой кожи внутри голенищ.

В облачении Бориса деятельное участие приняла Вера: она пришивала петлицы и подворотничок к кителю, прицепляла погоны и знаки солдатской доблести. Занималась этим с радостью, и Борис только мысленно вздыхал, за этим наблюдая. Дочь полковника не сводила с него влюбленных глаз. И вот что станешь с этим делать? Вера — девушка хорошая, и жена из нее выйдет замечательная, только вот беда: ответных чувств к ней Борис не испытывал.

В шестнадцать тридцать следующего дня Борис с Сергеем в сопровождении Веры подошли к актовому залу госпиталя. Санитарка по такому случаю надела красивое, бордовое платье, туфли-лодочки и сделала прическу. Смотрелась замечательно. Борис, который до сих пор видел ее исключительно в белом халате, даже на мгновение подумал, что зря он сторонится девушки. Но эта мысль мгновенно вылетела из головы, когда он разглядел стоявших у входа в зал пограничников. Это были ребята с его заставы и соседней «Кулебякины сопки» — все в парадной форме, с орденами и медалями на кителях. Они стояли кружком и о чем-то оживленно беседовали. Бориса и Сергея не заметили.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал, подойдя, Борис и добавил, когда все повернулись. — Откуда к нам таких красивых занесло?

— Борис! Сергей! — загомонили сослуживцы, мигом окружив друзей. — Как вы здесь?

— Поправляемся, — сказал Борис. — В мае, говорят, отправимся домой. Отвоевались мы, ребята. У меня рука короче стала, у Сергея нет ступни — на протезе ходит. Но это ерунда, — он махнул рукой. — Главное, что живы. Не всем так повезло.

Лица пограничников посмурнели.

— Жаль ребят, — вздохнул Бабанский. Остальные закивали.

— А вы откуда? — повторил вопрос Борис.

— Из Москвы, — сказал Бабанский. — Награды нам вручали — сам Подгорный[100]. Было руководство пограничных войск. Все прошло торжественно, красиво, — он скосил взгляд на левую сторону своего мундира, где висели Золотая Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина. — На обратном пути самолет сел в Хабаровске, а не во Владивостоке. Туда поездом поедем. Нам сказали, что нужно наградить двоих пограничников, отличившихся на Даманском, которые не могли прилететь в Москву по ранению и лежат здесь в госпитале. Это, как понимаю, вы?

— Наверное, — ответил Борис. — Поздравляю со званием Героя, Юра. Вас, ребята, с орденами и медалями.

Он с Сергеем по очереди пожали сослуживцам руки.

— Вручать будет первый заместитель начальника Погранвойск Матросов, — сообщил Бабанский. — С нами прилетел. Говорят, лично пожелал. Он и офицеры, которых вместе с нами наградили, ушли к начальнику госпиталя, — он чуть снизил голос и подмигнул. — Там для них накрыли стол. Нас, конечно, не позвали — не положено солдатам выпивать с начальством. Ничего, переживем.

Юрий засмеялся, другие поддержали.

— Кто эта девушка? — спросил Бабанский, который и до этого бросал заинтересованные взгляды на Веру.

— Будущий врач Вера Николаевна, — сообщил друзьям Борис. — Наш добрый ангел. Меня на ноги подняла.

— Не слушайте его! — запунцовела Вера. — Борис у нас большой шутник, весь госпиталь над его анекдотами смеется. Врачи его лечили, я только помогала.

— А вот я — серьезный человек, — сообщил Бабанский. — Хотите познакомиться с героем?

— Один у меня уже есть, — сказала Вера, решительно взяв Бориса под руку. — А два героя для меня много.

Пограничники захохотали.

— Что, Юра, пролетел? — спросил сержант Каныгин. На его мундире сиял золотом и эмалью орден Ленина.

— Угонишься тут за Коровкой, — пробурчал Бабанский, но тут же улыбнулся: — Поздравляю, Боря. И со званием Героя, и с такой подругой. А мы себе других найдем.

Они еще немного поболтали. Сослуживцы, впервые побывавшие в Москве, восторженно делились впечатлениями. Борис слушал с легкой грустью. Скорей всего, что он видит их в последний раз. Потом пути-дорожки разойдутся, останутся воспоминания и портреты, которые он нарисовал. Ребята этого не понимают…

В холле появились генералы, офицеры во главе с начальником госпиталя. Борис разглядел среди них Стрельникова и Буйневича. У обоих на мундирах — капитанские погоны, на кителях — ордена Красного Знамени. С ними — несколько штатских в костюмах. Пограничники затихли, развернувшись к ним лицом.

— Смирно! — скомандовал Борис, когда начальство подошло поближе.

— Вольно, — приказал Матросов. Он выглядел довольным. — Молодец, Коровка! Выжил и поправился назло врагу. Другим раненым помогаешь, мне тут говорили, — он глянул на начальника госпиталя. — Так, это что? — указал он на косынку на руке Бориса. — Китель закрывает. Куда мне награды прикрепить?

— Сниму, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Борис.

— Хоть на время, — кивнул Матросов.

— Товарищи, прошу всех в зал! — объявил начальник госпиталя.

Товарищи пошли. Перед тем, как пройти в зал, Стрельников с Буйневичем пожали Борису руку, контрразведчик даже подмигнул. Выглядели офицеры довольными, и Борис порадовался. Выжили мужики! В его времени обоих схоронили. Стрельников не стал Героем, но зато живой…

Зал был полон. Сидели там врачи и прочий медицинский персонал, но с ними — незнакомые Борису люди, и довольно много. Наверное, актив Хабаровска. Для начальства первый ряд оставили пустым, где генералы с офицерами и штатскими расселись. Для рядовых пограничников оставили свободным следующий ряд. Борис с Сергеем заняли крайние сиденья, Вера разместилась рядом. На сцену поднялся начальник госпиталя и объявил начало торжественной части. Слово предоставили секретарю крайкома партии. Тот поднялся к трибуне и закатил доклад, в котором рассказал об успехах возглавляемого им края. Лишь в конце упомянул о героях-пограничниках. Затем вышла какая-то женщина и с бумажки прочитала речь, о том, как труженики края ударным трудом крепят экономическое могущество СССР. Наконец, на сцену поднялся Матросов. Его сопровождал майор, который нес в руках красные коробочки, такого же цвета небольшую папку и корочки удостоверений.

— Товарищи! — начал генерал. — Мне выпала почетная миссия от имени Президиума Верховного Совета СССР вручить награды отличившимся на Даманском пограничникам. По состоянию здоровья они не смогли прибыть в Москву, где чествовали остальных героев, и проходят лечение в окружном госпитале в Хабаровске. Но Родина их не забыла. По традиции первой вручается старшая награда, но я решил изменить порядок в знак уважения к солдату, потерявшему в бою с маоистами ногу. Рядовой Щербаченя! Ко мне.

Сергей встал и, слегка хромая, пошел к ступенькам сцены. На них он качнулся, однако устоял, и, подойдя к Матросову, доложил о прибытии. Борис тихонечко вздохнул. Сергею говорили взять с собой костыль, но тот не захотел: уперся — и ни в какую.

— За героизм и отвагу, проявленные при защите государственной границы СССР, рядовой Щербаченя награждается орденом Славы третьей степени[101], — объявил Матросов. Он достал из коробочки и приколол к мундиру пограничника серебряную звезду на пятиугольной колодке, обтянутой муаровой лентой с черно-оранжевыми полосами. Затем вручил орденскую книжку.

— Служу Советскому Союзу! — срывающимся голосом сказал Сергей.

— Отлично послужил, — кивнул Матросов. — Поправляйся, пограничник.

Зал зааплодировал, Сергей поковылял обратно. К нему внезапно подскочила Вера и помогла сойти со ступенек.

— Старшина Коровка! Ко мне!

Борис потопал к сцене. На полпути прошел мимо Сергея, разглядел капли пота на лбу свежеиспеченного орденоносца и мысленно вздохнул. На сцене он ударил строевым и, подойдя к Матросову, картинно повернулся.

— Товарищ генерал-лейтенант! Старшина Коровка по вашему приказанию прибыл.

— Орел! — Матросов улыбнулся. — Встань рядом. Хочу вам кое-что сказать, товарищи, — обратился к залу. — Успехом боя на острове Даманском 2 марта мы во многом обязаны старшине. Он не только героически громил маоистов, проникших на советскую территорию, но и спас раненых пограничников, в том числе и командира заставы, вывезя их из-под обстрела. Причем сделал это под огнем противника. Родина высоко оценила этот подвиг. Указом Президиума Верховного Совета СССР старшине Коровке Борису Михайловичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и Золотой Звезды.

Он достал из поданных ему коробочек Звезду и орден и поочередно прикрепил их к мундиру старшины на освобожденном от косынки месте. Затем отдал коробочки, грамоту и орденские книжки.

— Служу Советскому Союзу! — отрапортовал Борис, повернувшись к залу.

— Сказать что-нибудь хочешь? — спросил Матросов.

— Спасибо партии и правительству за высокие награды.

— И все?

— Меня переполняют чувства, но их трудно выразить словами, — сказал Борис, нисколько не соврав. Он и в самом деле дико волновался. — Позвольте я спою — вместе с Щербаченей? Мы сочинили песню про защитников Даманского.

— Вот как? — удивился генерал. — Так ты еще певец?

— Он хорошо поет, — встал начальник госпиталя. — И песня замечательная. Я слышал.

— Хорошо, — кивнул Матросов. — Что вам нужно?

— Стул и гитара.

— Я принесу, — вскочила Вера и тут же убежала.

— Пока не принесли, добавлю кое-что, — продолжил генерал. — Коровка отличился и в бою 15 марта. Благодаря его умелым действиям, разведывательная группа, высланная к острову, сумела выполнить сложнейшее задание командования. Тогда старшина и получил свое ранение. Военным советом Тихокеанского пограничного округа представлен к высокой награде. Мы это поддержали. Решать будет Президиум Верховного Совета СССР, но я уверен, что этот орден у Коровки не последний, — Матросов указал на награду на груди Бориса. — Об одном жалею. Последствия тяжелых ран, как мне сказали, не позволяют старшине продолжить службу. Иначе получил бы предложение поступить в военное училище. Отличный был бы офицер!

Тем временем вернулась запыхавшаяся Вера с гитарой и со стулом. Отнеся их на сцену, вернулась в зал и помогла взобраться по ступенькам Щербачене. Тем временем Матросов с адъютантом заняли места на первом ряду. Сергей взял гитару и пробежался пальцами по струнам. По его лицу было видно, что волнуется.

— Все будет хорошо, — шепнул ему Борис и вышел к краю сцены. Петь изначально он не собирался, но его задрало, что никто не упомянул о погибших пограничниках. Газеты о них тоже не писали, заметив скупо, что потери были и у советской стороны. А ведь сколько ребят сложили головы! Церемонию награждения следовало начать с минуты молчания, но никто об этом даже не подумал. — Пограничникам и мотострелкам, павшим в боях на острове Даманском посвящается, — объявил Борис и кивнул Сергею.

Тот взял аккорд, и Борис начал:

— Встанем…

Первый куплет он пропел негромко, затем начал повышать голос. В исходном тексте он заменил строчку с Господом — здесь этого не поняли бы и не приняли бы.

Первыми встали пограничники во втором ряду. Затем будто волна пробежала по залу — люди поднимались со своих мест и замирали. В первом ряду услыхали позади шум и стали оглядываться. Встал генерал Матросов, за ним — другие генералы и офицеры, последними поднялись руководители края. А Борис пел. Странное, никогда ранее не испытанное чувство, овладело им. Он управлял этими людьми, и все — в том числе генералы и партийные руководители подчинялись ему. Это было восхитительно, и он запел во всю мощь голоса. Даром это не прошло. В груди остро кольнуло — дало знать себя поврежденное осколком легкое, и песню он завершил гораздо тише. Но так вышло даже лучше — он будто стоял у могилы павших.

Когда он смолк, в зале несколько мгновений стояла тишина, а затем аудитория взорвалась аплодисментами. Хлопали бурно, колотили в ладони с размаху. Борис и вставший со стула Сергей, поклонились, но аплодисменты не стихли. Хлопали им долго, наконец, овация стала затихать. Борис взял под руку Сергея, и они спустились в зал. К ним подошли генералы и офицеры.

— Спасибо вам, сынки, — сказал незнакомый Борису армейский генерал-полковник[102]. — Замечательно спели. И отдельно за то, что мотострелков не забыли. Они тоже храбро бились на Даманском и клали свои головы за Родину.

Он пожал им руки. Тоже сделали другие генералы и офицеры. Затем к ним подошли друзья-пограничники. Тоже жали руки, хлопали по плечам — словом, выражали чувства как могли. Борис пребывал в состоянии эйфории. Какую замечательную песню написал Ярослав Дронов, он же Шаман! «А ведь я ее украл, — мелькнула мысль. — Но так нужно, — успокоил он себя. — Ведь не ради денег пел — в память о парнях. Даст Бог, СССР не распадется, не случится этой проклятой войны на Украине, и Ярослав станет сочинять песни исключительно о любви. У него выйдет замечательно…»

Награждение и последующее выступление Бориса и Сергея привело к неожиданным последствиям. Во-первых, в госпиталь пришел корреспондент главной хабаровской газеты «Тихоокеанская звезда», который побеседовал с друзьями. Итогом стал очерк «Герои Даманского», опубликованный официальным органом краевых властей. После этого Бориса и Сергея завалили приглашениями. Их звали выступить перед трудовыми коллективами заводов, приглашали в институты, школы, техникумы. Откликнуться на все эти приглашения было физически невозможно, да и врачи возражали, но кое-где друзья все же побывали. Первым делом — на авиационном заводе в Комсомольске-на-Амуре. Поездка далась нелегко: город находился в 400 километрах от Хабаровска. Для еще не окрепших пограничников — расстояние. Предприятие прислало за ними «Волгу», та везла их почти шесть часов. Переночевали в гостинице, в обеденный перерыв следующего дня выступили перед коллективом (здесь снова пели), в госпиталь вернулись затемно. Усталые, но довольные. В Комсомольске-на-Амуре их разве что на руках не носили. Им говорили теплые слова, с ними фотографировались, обоим на память вручили часы с дарственной гравировкой. Никогда ранее — ни в прошлой жизни, ни в нынешней Борис не ощущал ничего подобного. В свою очередь они поблагодарили партийную и комсомольскую организации завода за помощь раненому пограничнику, и Борис видел, как радостно светились лица заводчан после этих их слов. Удивительная страна!

Побывали они и на предприятиях Хабаровска, выступили перед школьниками и студентами. И везде — восторженные лица, обожание в девичьих глазах. Сергей в этом внимании просто купался. Девушки слали им письма в госпиталь, вкладывая в конверты свои фотокарточки. По прочтению Борис складывал их в тумбочку. Веру это приводило в неистовство. Сцены ревности она не закатывала, но дулась постоянно. Бориса это напрягало, и он решил побеседовать с девушкой. Улучив удобный момент, отловил ее в коридоре.

— Давай поговорим, — предложил санитарке.

— О чем? — насупилась девушка.

— О нашем будущем.

— Нашем? — зацепилась она за главное с ее точки зрения слово.

— Именно, — подтвердил Борис. — Идем в Ленинскую комнату.

И они отправились туда. Комната к его удовольствию пустовала — ее и раньше не слишком-то посещали, но, бывало, пациенты приходили полистать газетные подшивки. В этот раз их не оказалось.

— Ты куда собираешься поступать? — спросил Борис, когда они разместились на стульях.

— Во второй медицинский в Москве, — сообщила девушка.

— Почему не в первый? — поинтересовался он проформы ради. Ему было все равно.

— Отец посоветовал, — сказала Вера. — Говорит, что второй для женщины лучше. Хочу стать педиатром.

— Я собираюсь поступать в Московский государственный художественный институт имени Сурикова, — просветил Борис. — На факультет графики.

— А я думала — в Гнесинку, — подняла брови Вера.

— Что мне там делать? — в свою очередь удивился Борис.

— Ты замечательно поешь. Голос сильный и приятный. У меня прямо дрожь по телу.

— Тоже мне нашла солиста, — улыбнулся он. — Даже нотной грамоты не знает. Не хочу учиться музыке — это не мое. А вот рисовать люблю. Потому — художественный институт подходит.

— Там же конкурс, наверное, сумасшедший, — покачала головой Вера. — Как во все творческие вузы.

— Я Герой Советского Союза, — улыбнулся Борис. — Меня примут без экзаменов, кроме творческого конкурса, разумеется. Но надеюсь, что его преодолею. Ты мои рисунки видела.

— Точно знаешь? — удивилась Вера, незаметно для себя перейдя на «ты».

— Я письмо им написал, — сообщил Борис, — и они ответили. Вот, читай, — протянул он ей конверт.

Вера взяла, и, достав письмо, пробежала его глазами.

— Будем рады видеть вас в числе студентов МГХИ, — прочла вслух последнюю строку. — Это… Получается, мы учиться будем вместе?

— В разных институтах, но в столице СССР, — уточнил Борис. — Здорово! Ведь так?

— Да, — кивнула Вера, просияв. — Остается только поступить, — сообщила, погрустнев.

— В этот раз получится, — обнадежил он. — Ты готовишься к экзаменам?

— Каждый день, — сказала Вера. — Биология и химия ночами снятся.

— Значит, вспомнишь на экзамене, — сообщил Борис. — Главное, не волноваться.

— Хорошо тебе, герою, — она вздохнула. — Ничего сдавать не надо.

Он пожал плечами.

— Эти девушки… — вдруг начала Вера, немного помолчав. — Те, что тебе письма пишут…

Она покраснела и смутилась.

— Как им запретить? — развел руками Борис. — Пишут, я читаю и кладу их в тумбочку. Выбросить письма рука не поднимается, отвечать же нет желания.

— Правда? — просияла Вера.

— А зачем вступать с ними в переписку? — подтвердил Борис. — Мне от них ничего не нужно, а давать напрасную надежду несолидно.

— Письма можно сжечь, — мстительно сказала Вера. — В печке для утилизации отходов. В госпитале есть такая.

— Я не знаю, где она.

— Если хочешь, я займусь, — предложила Вера.

— Сделай, — согласился он.

На этом разговор и завершился. Мир был восстановлен, чему Борис был только рад. Он не подозревал, к каким последствием это приведет.

Ту-104 из Хабаровска приземлился в аэропорту Шереметьево во второй половине дня. Ревя двигателями, лайнер подкатил к аэровокзалу, где и замер. К самолету подали трапы, открылись боковые двери, и на летное поле начали спускаться пассажиры. Многие несли в руках небольшие чемоданы и сумки, видимо, не пожелав сдать их в багаж. Рядовая сцена — такие в аэропорту можно видеть ежечасно. Наблюдавшие за посадкой родственники и друзья прилетевших потекли к выходу на летное поле, где и встали небольшой толпой. Отворились двери, и в зал начали входить прибывшие из Хабаровска. К ним бросались, обнимали, пожимали руки. В этой суете мало кто обратил внимание на странную процессию. Дюжий, молодой мужчина вел, а, верней, тащил пьяненького пограничника, крепко обхватив его за туловище. Тот мотал головой и улыбался. Следом пассажир в пальто и кроличьей шапке нес два чемодана — один маленький, а другой большой. На его плече висела гитара на ремне. Следом шел пограничник с погонами старшины. На спине его висел армейский вещевой мешок, а в руке он нес вместительный рюкзак.

В здании аэровокзала эти четверо отыскали свободную скамью, на которую первым делом усадили пьяного. Покачавшись, тот склонился в сторону. Подскочивший пассажир примостил на сиденье маленький чемодан, на который пограничник лег щекой. Зеленая фуражка скатилась с его головы на пол. Пассажир поднял ее и пристроил на сиденье, а затем прислонил к нему снятую с плеча гитару.

— Спасибо вам, товарищи! — поблагодарил штатских старшина, бросив свой рюкзак на пол. — Далее мы сами.

— Поправляйтесь, парни! — улыбнулся дюжий пассажир и пожал ему руку. — Если что не так с билетами, адрес у вас есть. Приезжайте! Примем и накормим, спать положим.

Мужчина в кроличьей шапке в свою очередь протянул руку старшине, и тот ее пожал. Пассажиры повернулись и ушли. Старшина присел на корточки слегка похлопал рядового по щекам. Недовольно пробурчав, тот открыл глаза.

— М-м?..

— Я пойду спросить насчет билетов. Дай мне свой военник.

— Сам возьми, — сказал солдат и закрыл глаза.

Старшина, вздохнув, расстегнул ему шинель и извлек из внутреннего кармана красную книжку с вложенным в нее фиолетовым листком. Сунул ее в боковой карман шинели и осмотрелся. Со скамьи напротив на него смотрели двое: женщина в платочке и мужчина в кепке и в болоньевом плаще. Оба лет под сорок и, похоже, муж с женой.

— Присмотрите за моим товарищем, — попросил их старшина. — Я пойду спросить насчет билетов.

— Приглядим, — кивнул мужчина и спросил, не удержавшись: — Отпуск в самолете отмечали?

— Мы не собирались, — старшина вздохнул. — Только доброхоты прицепились. Разглядели… — не закончив, он махнул рукой. — Как пристали! Выпей с нами, а не то обидишь. Кое-как, но я отбился, а Сергей не удержался. Вот и напоили. Хорошо, что хоть до лавки довели.

— Ничего, проспится, — хохотнул мужчина. — Помню, сам, когда из армии вернулся…

— Помолчи! — перебила его женщина. — Не позорься перед людьми. Вы идите, старшина. За товарища не беспокойтесь, мы за ним присмотрим. Рейс наш отложили, и спешить нам некуда.

Старшина кивнул и отправился к билетным кассам. Там он подошел к окошечку с надписью «Для Героев Советского Союза и Социалистического труда» и положил на стойку военные билеты с вложенными в них фиолетовыми листками.

— Два билета на ближайший рейс до Минска, — сообщил женщине, сидевшей с другой стороны окошка.

— Ничего не попутал, пограничник? — усмехнулась та. — Это касса для Героев.

— Черт, забыл, — старшина полез в карман шинели и выложил на стойку красную книжечку. — Вот.

Кассир взяла ее и раскрыла. Затем перевела изумленный взгляд на старшину. Тот улыбнулся и снял зеленую фуражку.

— Похож? Могу награду показать.

Он надел фуражку и стал расстегивать шинель.

— Не нужно, — покрутила головой кассир. — Удостоверения достаточно. Извините, товарищ старшина, я впервые вижу такого молодого Героя. Не могла поверить. А за что вас наградили?

— За Даманский, — ответил пограничник. — Как насчет билетов?

— Я сейчас!

Женщина сняла трубку телефона.

— Маша? — заговорила в микрофон. — У меня герой просит два билета на ближайший рейс до Минска. Ну и что, что осталась только бронь? А ему положено. Говори места!

Она записала цифры на бумажке, положила трубку и придвинула к себе военные билеты.

— За перелет придется доплатить, — сообщила кассир. — Войсковые требования выданы на проезд по железной дороге.

— Знаю, — улыбнулся пограничник. — Сколько с нас?

— Шесть рублей за два билета.

Старшина полез в карман и выложил на стойку две бумажки — синюю и желтую. Кассир взяла их и занялась оформлением билетов. Спустя минуту выложила их на стойку вместе с документами.

— Вылет через полтора часа. Не опоздайте на посадку.

Старшина поблагодарил и, забрав документы с билетами, отправился обратно. На пути к скамье, где он оставил друга, разглядел тревожную картину. Там толпились люди, и они ругались. Привлеченные скандалом, к ним подтягивались ожидавшие своего рейса пассажиры.

— Что за хрень? — удивился старшина и ускорил шаг.

Старший лейтенант Анцибор и его наряд прибыли в Шереметьево во второй половине дня на автомобиле УАЗ-452 вагонной компоновки, проще говоря, микроавтобусе. В комендатуре Москвы он использовался для доставки на гауптвахту нарушителей устава. Их «комендачи» собирали по вокзалам, изредка — аэропортам. Время-то горячее, только не в буквальном смысле: последняя декада мая 1969 года в Москве выдалась прохладной — температура днем не поднималась выше 10 градусов. Дело тут в другом. Из своих частей на побывку едет много срочников. Пьяные, расхристанные солдаты и сержанты заполняли поезда. Ладно бы сидели по вагонам, но орда отпускников выплескивалась на вокзалы, улицы столицы, где своим поведением позорила высокое звание военнослужащего СССР. Комендантские патрули наводили здесь порядок. Нарушителей устава собирали и везли на гауптвахту. Там они проспятся, день-другой походят строевым, и домой поедут присмиревшими.

Анцибор и его наряд из сержанта и ефрейтора до обеда прочесали два вокзала, отвезя на гауптвахту более десятка нарушителей. Во второй половине дня наряд старшего лейтенанта направили в Шереметьево. Самолетами срочники летали редко, но случалось и такое. Приказав водителю встать у аэровокзала, офицер с нарядом вышли из машины. Перед тем, как зайти в здание, Анцибор осмотрел подчиненных. Все в порядке: форма ни на ком не топорщится, фуражки на головах одеты строго по уставу, сапоги начищены, на рукавах — красные повязки с надписью «патруль». За себя офицер не волновался — он всегда одет, словно бы сошел с плаката. Как-никак в столице служит, а не в каком-то Мухосранске.

Анцибор и его помощники направились в зал ожидания. Здесь сначала огляделись. Не заметив срочников, старший лейтенант приказал пройти вдоль скамей — кто-то мог на них лежать или сидеть. Опыт «комендача» не подвел: на одной скамье обнаружился спящий пограничник. Он лежал, пристроив голову на чемодане. Рядом на сиденье примостилась зеленая фуражка. Увидав его, старший лейтенант возрадовался — пограничников он терпеть не мог. Много о себе думают. Остановишь такого зимой на московской улице с фуражкой на голове вместо положенной ушанки, ну, а тот в ответ: «Мы вашим приказам не подчиняемся. У пограничников свое начальство. Нам положено».

— Разбуди его, Петренко! — приказал Анцибор сержанту.

Тот склонился над солдатом и потряс его за плечи. Пограничник замычал и открыл глаза.

— Встать! — приказал ему Анцибор.

— Отвали, шуруп! — буркнул пограничник и опять закрыл глаза.

Анцибор от его ответа чуть не задохнулся. Как он смеет говорить такое офицеру!

— Пьяный он, товарищ старший лейтенант, — доложил Петренко. — Так дохнул — сам едва не окосел.

— Взяли — и в машину! — приказал наряду старший патруля.

Сержант с ефрейтором подняли пограничника с сиденья. Тот при этом что-то возмущенно замычал. Не придав этому значения, ефрейтор нахлобучил пограничнику на голову фуражку, а затем взял с сиденья чемодан. Прихватил гитару. Однако увести задержанного не удалось — дорогу преградил мужчина в кепке и в болоньевом плаще.

— Оставьте пограничника в покое! — сказал, сверля их нехорошим взглядом.

— Товарищ, отойдите! — нахмурился Анцибор. — Вы препятствуете комендантскому патрулю исполнять свои обязанности.

— А насрать! — ответил тип в плаще. — Нет у вас власти надо мною — свое я отслужил. Чего к солдату прицепились? Спал тихонько, не мешая никому. Из Хабаровска летел. Там китайская граница, а чего там маоисты вытворяют, всем известно. Может быть, что воевал.

— Разберемся, — буркнул Анцибор и попытался отодвинуть мужика в сторонку. Но вмешалась женщина до этого сидевшая на скамье.

— Не трогай моего мужа! — закричала, подскочив. — Что это делается граждане?! — завопила на весь зал. — Военные гражданских бьют.

— Не бил я никого… — пытался оправдаться Анцибор, но баба не унялась. Привлеченные ее криками, к ним стали стягиваться любопытные. Не прошло минуты, как патруль оказался в плотном их кольце.

— Что здесь творится? — спросил солидный гражданин в очках и шляпе.

— Да вот эти, — мужчина, помешавший Анцибору, ткнул в него коричневым от никотина пальцем, — схватили пограничника, который на скамейке отдыхал. Ни документов не спросили, ни откуда прилетел. Хвать — и волочь с собой. Как можно так с солдатом? Да еще меня толкает, когда ему сказал.

— В самом деле, товарищ офицер, — сказал солидный гражданин. — Документы следует проверить первым делом.

«Он же пьяный!» — захотел ответить Анцибор, но сказать ему не дали.

— Нет их у него, — пояснил поднявший шум мужчина. — Старшина забрал — билеты покупать пошел. Просил меня за другом присмотреть. Дождаться б надо, а потом решать.

В этот миг, будто по щучьему веленью старшина и появился. Уверенно раздвинув любопытных, он подошел поближе и козырнул старлею.

— В чем дело, товарищ старший лейтенант? Куда вы тащите моего товарища?

— В комендатуру, — буркнул Анцибор.

— У вас нет на это права.

— Почему? — удивился офицер.

— Он не военнослужащий, как и я. Мы уволены из рядов вооруженных сил.

— У меня и дембеля строевым ходили, — усмехнулся Анцибор. Небрежный тон пограничника задел его до глубины души. Как он смеет говорить так с офицером?

— Ну, так мы не дембеля, — ответил старшина. — Списаны со службы по здоровью. У моего товарища нет ноги, на протезе ходит. У меня рука повреждена. Вот, смотрите!

Он протянул Анцибору военные билеты. Тот взял и поочередно открыл в них соответствующие страницы. Старшина не врал: в обоих заключение медицинской комиссии о невозможности дальнейшего прохождения военной службы. Подписи, печати…

— У нас и справки есть из госпиталя, — продолжил старшина, забрав военные билеты. — Могу их тоже показать. Не выйдет у вас со строевой, товарищ старший лейтенант, — он усмехнулся и скомандовал ефрейтору с сержантом: — А ну вернули моего товарища на место!

К досаде Анцибора, помощники беспрекословно подчинились. Рядовой, оказавшись обратно на скамье, раскинул руки вдоль спинки и буркнул: «Ху…вы шурупы!»

— Послушай, старшина! — взвился Анцибор. — Отсутствие ноги не дает права вашему дружку оскорблять патруль. Еще неизвестно как вы инвалидность получили. Возможно, он напился, ногу отморозил или в аварию на автомобиле угодил в нетрезвом состоянии.

— Напились, значит? — спросил зловеще старшина. — Отморозили? Сережа, покажи товарищам.

Рядовой пожал плечами и расстегнул шинель, затем отвел по сторонам ее борта. Анцибор с изумлением уставился на орден Славы, висевшей на груди солдата.

— А теперь сюда смотрите!

Старшина по примеру рядового расстегнул шинель и распахнул ее. Анцибор сглотнул. На кителе пограничника блестела Золотая Звезда Героя Советского Союза. Под ней сиял золотом с эмалью орден Ленина.

— Вот так мы выпиваем на границе, — хмыкнул старшина.

— Ни хрена себе! — воскликнул помешавший патрулю мужчина. — К героям прицепились. Вот, козлы!

Ответить Анцибор не успел.

— Что тут происходит? — раздался зычный голос позади.

Он оглянулся. Раздвинув любопытных, к ним приближался генерал в шинели и папахе. На каждом из погонов сияли по три больших звезды.

— Смирно! — крикнул Анцибор и бросил руку к козырьку. — Товарищ генерал-полковник, комендантский патруль осуществляет проверку документов у военнослужащих срочной службы. Доложил старший лейтенант Анцибор.

— Героев они чморят, — сдал его все тот же мужик в кепке. — Пристали к инвалидам. Те кровь проливали на границе, грудь вся в орденах, а эти прицепились и с собой тащить хотят.

— Грудь в орденах? — удивился генерал.

— Смотрите сами!

Мужчина подскочил и отогнул шинель у старшины, стоявшего по стойке «смирно». Брови генерала поползли к папахе.

— Документы на награды! — протянул он руку к старшине.

Тот вложил ему в ладонь орденскую книжку. Генерал ее раскрыл, пробежал глазами текст, а затем сверил фото с оригиналом.

— Новенькая, — произнес задумчиво. — За что героя дали?

— За Даманский, товарищ генерал-полковник.

— Ранен был?

— Три осколка мины, — ответил старшина. — Грудь, рука и голова, — он стащил фуражку, показав багровый шрам на лбу. — У моего товарища ампутировали ногу, на протезе ходит. Награжден орденом Славы третьей степени. Нас комиссовали.

— Ясно, — генерал кивнул, вернул орденские книжки и поманил пальцем Анцибора. А когда тот подошел, склонился к его уху: — Ноги в руки — и чтоб духу твоего здесь не было! Не хватало, чтобы вас побили.

— Есть! — щелкнул каблуками побледневший старший лейтенант, повернулся и скомандовал: — Габидуллин и Петренко! Следуйте за мной!

Люди расступились, пропустив патруль. Генерал склонился к уху старшины:

— Молодцы, конечно, но устав не нарушайте. Не позорьте форму пограничников. Вот приедете домой, снимете ее, тогда и пейте.

— Понял, товарищ генерал-полковник! — вытянулся старшина.

— Разошлись, товарищи! — обратился генерал к глазевшим на них людям. — Инцидент исчерпан.

Толпа быстро рассосалась.

— Далеко летите? — спросил генерал у старшины.

— В Минск, товарищ генерал-полковник. Оба там живем.

— Знаю этот город, — генерал кивнул. — Воевал там в сорок первом. Никогда не думал, что и детям нашим доведется. Вот же суки косоглазые! — выругался он вполголоса. — И чего полезли? Ладно, старшина, бывай.

Он пожал руку пограничнику, повернулся и ушел. Старшина посмотрел на стоявшую у скамьи семейную пару.

— Спасибо вам, товарищи! Помогли.

— Да пожалуйста, — мужчина улыбнулся и спросил, понизив голос: — Тяжело на острове пришлось?

— Мясорубка, — старшина махнул рукой. — Там китайцев море полегло, но и нашим прилетело. Рассказать вам больше не могу — не имею права.

— Понял, — закивал мужчина. — Вижу, что билеты вы купили. Скоро самолет?

— Через час пятнадцать, — ответил старшина, бросив взгляд на циферблат часов.

— Помогу вам отвести товарища, — вызвался мужчина. — Наш рейс надолго отложили…

Путь до Минска Ан-24 преодолел за два часа. В самолете Сергей пришел в себя и посадку встретил в бодром состоянии.

— Наконец-то дома! — сообщил Борису, когда двигатели смолкли.

— Проспался, алкоголик? — хмыкнул тот в ответ. — Сможешь сам идти?

— Обижаешь! — улыбнулся друг. — Свежий, словно огурец.

— С патрулем опять не задерись, — укорил Борис. — Надо тебе было?

— Пусть не лезут к пограничнику, — сморщился Сергей. — Тоже мне, шурупы комендантские. Уважать должны героев.

В ответ Борис вздохнул. Встречи в коллективах, благодарственные речи в адрес пограничников и восторженные взгляды девушек — все это повлияло на товарища не лучшим образом. Он почувствовал себя героем и начал пыжиться. С одной стороны, это было хорошо — перестал терзаться тем, что инвалид. А, с другой, грозило неприятностями. В Шереметьево едва не загремели под арест. Оскорблять патруль солдату не положено, да еще залив глаза. Комендантским наплевать, что ты герой! Куковали бы сейчас на гауптвахте…

Стюардесса пригласила пассажиров к выходу. Пограничники сидели впереди, потому на бетон аэродрома сошли раньше остальных.

— Мы сейчас ко мне, — сообщил Сергей на пути к аэровокзалу. — Посидим, немного выпьем, возвращение домой отметим.

— Я к себе поеду, — попытался соскочить Борис.

— А тебя там кто-то ждет? — хмыкнул друг.

— Нет, — признался старшина.

— Возражений суд не принимает, — заключил Сергей. — Ты со мной не спорь. У меня отец — юрист, профессор, между прочим. Кафедрой заведует. У него я научился. Все ваши доводы уйдут в корзину, подсудимый, — он захохотал. — Не хмурься, Боря. Я родителям из Хабаровска телеграммой сообщил, что приедем вместе.

— Когда успел-то? — удивился Борис.

— Пока ты за билетами ходил. Ждут нас, обоих.

На площади перед аэровокзалом Сергей подошел к стоявшей у бордюра белой «волге» с шашечками на борту.

— Свободен? — поинтересовался у таксиста, открыв дверь со стороны пассажира.

— Далеко вам? — спросил немолодой водитель.

— Дом номер пять на бульваре Луначарского. За ЦУМом сразу.

— Это рядом, — сморщился таксист. — На троллейбусе доедете.

— Ну, а так? — Сергей достал бумажку в пять рублей и протянул ее водителю. — Без сдачи.

— Садитесь! — согласился тот.

— Товарищ старшина, вы, как старший боевой машины, садись впереди, — сказал Сергей другу. — Я устроюсь позади, мне так удобнее.

Он хохотнул, снял с плеча гитару и полез на заднее сиденье. Чемодан поставил на пол у сиденья. Борис бросил к нему под ноги рюкзак, снял вещевой мешок и сел к водителю. Тот завел мотор, и «волга» тронулась с места. Без проблем, однако, прибыть им не удалось. Для начала Сергей взял гитару и ударил пальцами по струнам.

«Научил на свою голову», — мысленно вздохнул Сергей. Этой песни здесь еще не знали, вот он и подсуетился. Допев, Сергей положил гитару на сиденье, снял ремень и расстегнул шинель.

— Жарко в Минске, — сообщил в пространство. — Это не Москва.

Внезапно «волга» резко затормозила возле тротуара. Водитель, выскочив, распахнул заднюю дверцу и, схватив Сергея за грудки, стал вытаскивать его наружу.

— Вон из моей машины!

— В чем дело, товарищ?

Борис, в свою очередь выскочив из такси, оторвал водителя от друга.

— Да как он смел?! — водитель указал на «Славу» на груди Сергея. — Знаешь, что это за орден? Его так просто не давали — только за подвиг на поле боя. Где он его взял?

— Что значит взял? — возмутился Борис. — Вручили. Сергей, покажи ему!

Друг хмыкнул, расстегнул китель, достал из внутреннего кармана красную книжицу и протянул водителю. Тот ее развернул и несколько мгновений переводил удивленный взгляд с фотографии в орденской книжке на ее обладателя.

— Извините, — он вернул ее обратно. — Кровь прямо закипела. У меня такой же орден. За него меня осколками побило, полгода по госпиталям валялся. Еле выжил. Полтора метра кишок вырезали. А тут смотрю — пацан боевой орден нацепил…

— Другу тоже досталось, — объяснил Борис. — Ему ногу ампутировали, на протезе ходит. Так что орден заслужил.

— Но войны же нет! — удивился таксист.

— На Даманском была, — возразил Борис.

— Извините, парни, не подумал, — водитель стушевался.

— Боря, покажи ему свои награды! — попросил Сергей. — Чтобы понял.

Борис поколебался, но все же расстегнул крючки шинели и отвел по сторонам борта.

— Твою мать! — выдохнул водитель. — Это что ж ты, парень, совершил?

— Уничтожил роту маоистов, — злорадно стал перечислять Сергей. — Под огнем китайцев вытащил к своим раненых пограничников, в том числе — начальника заставы и меня. Выполнил особо важное задание командования, не позволив маоистам захватить секретный танк. Был там тяжело ранен. Признан инвалидом. Мы с ним больше двух месяцев в госпитале валялись. Так-то вот, отец.

— Понял, — тяжело вздохнул таксист. Он достал пятерку из кармана, протянул ее Сергею.

— Забери!

— Почему? — спросил Борис. — Вы отказываетесь нас везти?

— Довезу, — помотал головой водитель. — Только денег брать не буду. Совесть не позволит. Такса сверх нормы, да еще героев обругал.

— Мы по счетчику заплатим, — предложил Борис.

Таксист поколебался и кивнул. Они вновь расселись по местам. Через пять минут «волга», повернув с проспекта Ленина, встала у девятиэтажки.

— Вот ваш дом, — сообщил водитель.

Борис сунул ему рубль. Таксист взял и выдал сдачу.[103] Друзья выбрались наружу и зашагали к ближнему подъезду. К удивлению Бориса, в доме оказался лифт — он впервые его видел с той поры как переместился. Они зашли в кабину, и Сергей нажал кнопку с цифрой «5».

— Дом для профессуры строили, — сказал, заметив взгляд Бориса. — Квартиры — о-го-го! Большая кухня, туалет и ванная раздельные. Комнаты — само собой, — он бросил взгляд на циферблат часов. — Мои, наверно, дома.

Так оно и оказалось. Друзья не успели позвонить, как дверь в квартиру распахнулась. На площадку, радостно визжа, вылетела девочка-подросток и повисла на Сергее.

— Братик! Братик мой вернулся!

Сергей отступил назад и покачнулся. Борис подпер его руками.

— Слезай с него! — велел девчонке. — Сергею тяжело тебя держать. На протезе ведь стоит.

— Ой! — та спрыгнула на пол и зачастила: — Прости меня, Сережа. Я так тебя ждала! В окно смотрела и увидела, как вы на такси приехали. Обрадовалась…

— Привет, малая! — хмыкнул друг. — А ты такая же болтунья. Знакомься, друг Борис, — это Светка-непоседка. На уши как присядет — голова кругом идет.

— Неправда! — возмутилась Света.

— Сережа!..

От дверей к друзьям метнулась женщина. Обняв Сергея, стала целовать его, а затем заплакала.

— Ну, что ты, мама? — друг гладил вздрагивающие плечи. — Живой ведь и почти здоровый.

Последним на площадку вышел представительный мужчина лет эдак пятьдесят. Борис его узнал. Он с матерью Сергея приходил в городской военкомат проведать сына перед отправкой в часть. Взглянув на обнимавшихся супругу с сыном, он вздохнул и подошел к Борису.

— Щербаченя Павел Леонидович, — сказал, протягивая руку.

Борис ее пожал.

— Спасибо за Сережу, — кивнул профессор. — Мы все знаем — сын нам написал. Как вытащили его, раненого, из-под огня китайцев, как после в госпитале припрягли завод, чтобы сделали ему протез. Сергей им не нахвалится: писал, что нет других таких в Союзе. Космическая вещь!

— Да ничего особенного, — Борис смутился. — Любой бы это сделал.

— Не говорите так! — к ним, оставив сына, подскочила мать Сергея. — Уж я-то знаю. Спасибо вам, Борис! Вы настоящий друг!

Она расцеловала старшину, смутив его до красноты лица.

— Да что мы на пороге-то стоим? — заметил Щербаченя-старший. — Заходим, раздеваемся и моем руки. Тамара пока на стол нам соберет.

Так все и поступили. В прихожей пограничники сняли сапоги, шинели и фуражки. Сестра Сергея подала им тапки. Борис порадовался, что хромачи носил с носками. С портянками бы вышло некрасиво.

— Ух ты! — сказала Света, разглядев награды у друзей. — Герой Советского Союза! Я могу потрогать? — она указала на Звезду.

Борис кивнул.

— Тяжеленькая, — Света приподняла ее пальцем.

— Из золота, — пояснил Борис.

— А орден?

— Тоже. Он даже тяжелее.

— А у Сергея?

— Из серебра. Но этот орден очень ценный. Сейчас им редко награждают, только за особый подвиг.

— А что Сережа совершил?

— Он сам расскажет, — отбоярился Борис.

— Вот именно, — вмешался Щербаченя-старший. — Отстань от них, Светлана. Пусть мальчики приведут себя в порядок.

Друзья умылись в ванной, причесались перед зеркалом. В Хабаровске они подстриглись, поскольку в госпитале заросли. Как принято в Союзе — коротко с боков и на затылке, на темени — густая шапка зачесанных назад волос. Отправились в прихожую. Здесь на высоком столике у кресла Борис заметил телефон — большая редкость для квартир минчан.

— Мне можно позвонить? — спросил Сергея.

— Да сколько хочешь! — засмеялся друг. — Кому собрался?

— Директору магазина, где работал. Я только номера ее не знаю — ни разу не звонил.

— Ноль-девять справочная. Скажешь адрес магазина, и тебе ответят.

Борис так и сделал. Набрал ноль-девять, ему продиктовали цифры. Вращая диск, набрал их на аппарате. Алексеевне он написал, что с ним случилось, опустив подробности. Извинившись, попросил, чтобы квартиранты съехали. Да только сделали ли это?

— Алло, — раздался в трубке позабытый голос.

— Здравствуйте, Валентина Алексеевна, — сказал Борис. — Коровка беспокоит.

— Борис? — воскликнула директор. — Откуда ты звонишь?

— Из Минска, мы сегодня прилетели. Я у товарища в гостях — служили вместе. Не знаю, сколько задержусь.

— У нас и заночуешь, — хмыкнул проходивший мимо друг. Он вместе с Светой носил в гостиную тарелки. — Так и скажи.

— Вы слышали? — спросил Борис. — Приеду завтра.

— Хорошо, — сказала Алексеевна. — Но прежде, чем идти в квартиру, зайди ко мне. Сама и отведу, и покажу. Люда с Сашей съехали, но все оставили в порядке. Все вещи на местах, ничто не сломано и не побито. Ремонт в квартире, как Саша обещал, не сделали, но тут твоя вина — вернулся раньше времени. Но это ерунда — не нужен он. Ребята жили аккуратно.

— Спасибо, — поблагодарил Борис. — Вы не сердитесь. Кто ж думал, что буду комиссован по ранению.

— Как здоровье? — спросила Алексеевна.

— Почти нормально. Приеду, расскажу.

— До встречи!

Директор отключилась. Борис вздохнул и положил трубку. Не в духе Алексеевна — вернулся раньше времени, прогнал ее племянницу с ребенком. Самому неловко, но что поделаешь? Жить где-то надо… Он встал, достал из рюкзака тяжелый сверток и отнес его на кухню, где хлопотала мать Сергея.

— Это вам, — положил его на стол. — Гостинец из Хабаровска.

— Что это? — хозяйка развернула сверток.

— Балык из осетра домашнего копчения.

— Ого! — воскликнула хозяйка. — Деликатес. Где взяли?

— Там это не проблема. Рыбы много. И стоит дешево.

Борис не врал. Балык ему достала санитарка тетя Нюра. Перед отъездом он дал ей денег, попросив купить. Та притащила килограммов пять. Он разделил кусок на части, завернув их в бумагу.

— Тут много, — сказала мать Сергея. — Я отрежу половину, другую заберешь.

— Не нужно, — он махнул рукой. — Есть еще. Разрешите, положу в ваш холодильник.

— Пожалуйста, — кивнула женщина. «Мой-то не привез, — подумала, когда гость ушел в прихожую. — Не догадался, а Борис сообразил. Отличный парень, повезет кому-то…»

Стол у профессора накрыли от души. Колбасная нарезка, грибочки маринованные и соленые, черная и красная икра, балык, привезенный Борисом… Коньяк и марочное вино. Не бедствует семья Сергея. Борису друг сказал, что его отец-профессор зарабатывает 500 рублей в месяц. Еще по нескольку тысяч ежегодно получает как автор монографий. Космические деньги в СССР. Продукты большей частью покупают с рынка. В квартире мебель не советская, Сергей сказал, что из ГДР. Сверкающая лаком стенка, стол, стулья и диван. Гостиный гарнитур. Шкаф, полный книг… В дальней комнате — спальный гарнитур и там же кабинет профессора с письменным столом. Когда он на работе, здесь занимается Светлана. Все это гостю показали, рассказали. Борис узнал, что импортная мебель в Минске не проблема — ее полно. Стоит дорого, потому не слишком покупают.

А вот квартира его не впечатлила. Две небольшие комнаты, прихожая, санузел раздельный. Кухня метров семь. По сравнению с его хрущевкой роскошь, разумеется, но для большой семьи… Хозяева жильем однако гордились, и Борис поддакнул, дескать, бомба. И нисколько не соврал: получить такую в этом времени и вправду счастье.

Не успели все присесть за стол, как позвонили в дверь. Хозяин встал и направился в прихожую. Вернулся с немолодой семейной парой.

— Соседи, — пояснил Борису. — Это мой коллега, Эдуард Аркадьевич, с супругой Виолеттой Александровной. А это друг Сергея, Борис Михайлович Коровка, Герой Советского Союза…

Едва все выпили по рюмке и немного закусили — в дверь вновь звонок. Потом — еще, и снова. Гостиная наполнилась людьми. Мест за большим столом всем не хватало, притащили дополнительно из кухни вместе с табуретками. Все ели, пили, говорили и во все глаза разглядывали Бориса и Сергея. Бориса — больше. Во взглядах, устремленных на его награды, он видел удивление и уважение. Совсем пацан, а уже герой… Мать Сергея тащила с кухни миски с мясом, жареную рыбу с вареной картошкой, запеченную в духовке курицу. Все это поедалось с аппетитом.

— Где взяли столько вкусного? — не удержалась от вопроса одна из женщин за столом. — Сплошные деликатесы.

— В столе заказов, — ответила хозяйка. — Муж у меня профессор, как-никак. Что-то прикупили с рынка. Не каждый день сын с границы возвращается, да еще героем. Орденоносец! — сказала с гордостью.

— За него и выпьем! — предложил Эдуард Аркадьевич.

Гости поддержали. Потом пили за родителей Сергея, за Бориса, светлое будущее пограничников — им открыты все пути. Любой вуз их примет с распростертыми объятиями. Бориса вовсе без экзаменов, для Сергея это лишь формальность. Достаточно прийти сдавать с орденом на пиджаке…

Поспорили, куда ребятам лучше поступать. С Борисом разобрались быстро. Сергей сказал, что друг — художник и показал гостям портрет, нарисованный товарищем. Работу оценили высоко и принялись за Щербаченю-младшего. Тут мнения разделились пополам. Коллеги Павла Леонидовича видели бывшего пограничника юристом, мать Сергея вкупе с женами гостей считали, что ему следует стать педагогом. А что? Профессия почетная и уважаемая в обществе.[104]

— Смотрю я, Павел, на Сергея, — вдруг заявил Эдуард Аркадьевич, — и знаете, кого в нем вижу?

За столом притихли. Оратор с превосходством глянул на компанию.

— Второго Когана, — закончил торжествующе. — Матвея Моисеевича.

За столом загомонили — мужчины одобряюще, женщины — с сомнением.

— Кто этот Коган? — спросил Борис.

— Адвокат, — ответил Щербаченя-старший. — Лучший в БССР. Широко известен за ее пределами. В сложнейших случаях добивался смягчения наказания подсудимых, а то и вовсе оправдания, что большая редкость. Он бывший фронтовик, был ранен под Москвой, потерял там ногу и ходит на протезе. За подвиг награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды.

— Всегда их надевает на процесс, — дополнил Эдуард Аркадьевич. — На судей это производит впечатление. Другим ходатайства бы отклонили, а ему не возражают. Законы знает на зубок, как и постановления Верховного Суда. Вы, молодой человек, как думаете: получится из Сергея адвокат?

— Возможно, — Борис пожал плечами. — Солдатом был хорошим. Пусть сам решает. Не важно кто ты, главное — чтоб дело нравилось.

— Да вы мудры не по годам, — улыбнулся гость. — Кем были до призыва?

— Грузчик в магазине, — сказал Борис. — Мать рано умерла, отца и вовсе не было. Так зарабатывал на жизнь.

За столом сконфуженно умолкли.

— Давайте я спою вам, — предложил заметивший это Борис. — Светлана, принеси гитару.

Спустя минуту он подстроил струны и взял аккорд. Пальцы левой руки еще не восстановили полную подвижность, но простую мелодию он вытянет.

Эту песню на стихи Леонида Филатова Борис очень любил в прошлой жизни. Но здесь не исполнял — как-то не случилось. Но вот настал момент.

Последнюю строчку этого куплета Борис изменил. В оригинале было: «На богатого и пожилого». Ему это не подходит.

Он не заметил, как пригорюнились сидевшие за столом женщины, а из глаз матери Сергея выкатились слезинки. Он пел:

Трамвай, постукивая колесами на стыках рельсов, подкатил к остановке «Площадь Якуба Коласа». Отворились двери, и наружу стали выходить пассажиры. Те, кто ждал трамвая, потянулись к задней. Заходя в вагон, они покупали билет у кондуктора и шли дальше по проходу, занимая освободившиеся места. Вместе с ними по ступенькам поднялся старшина-пограничник с вещевым мешком за плечами. В правой руке он нес рюкзак. Встав возле кондуктора, старшина примостил его на пол и полез в карман.

— Срочникам — бесплатно, — сообщила женщина. — Или вы сверхрочнослужащий?

— Нет, — ответил старшина.

— Вам билет не нужен, — довела кондуктор. — Проходите дальше.

Старшина кивнул и отправился вперед. Посреди вагона он занял место у окна, бросив под ноги рюкзак. Расстегнул шинель у воротника и стал смотреть на проплывающие мимо городские виды. Так и просидел, пока трамвай не прибыл на конечную остановку. Выйдя вместе с пассажирами, старшина зашел во двор ближайшего дома и направился к служебному входу расположенного на первом этаже гастронома. По пути ему никто не встретился. Старшина протопал коридором магазина и легонько постучал в дверь с табличкою «Директор».

— Да, — раздалось изнутри.

Старшина вошел и остановился за порогом. Положив на пол рюкзак, вскинул руку к козырьку фуражки.

— Здравия желаю, Валентина Алексеевна! Старшина Коровка прибыл! — доложил шутливо.

— Боря? — хозяйка кабинета поднялась из-за стола. — Тебя прямо не узнать, — заявила, подойдя поближе. — Вырос, возмужал, выправка военная. Впрочем, что я удивляюсь? Помню, муж мой, ну, тогда еще жених, из армии вернулся. Уходил обычным парнем, а пришел орлом. Грудь вся в знаках доблести, плечи — шире косяков, а лицо — хоть на плакат. Все девки деревенские мне завидовали. Кое-кто отбить пытался, — улыбнулась женщина. — Зря старались — Вася видел лишь меня. Ты в квартиру заходил?

— Нет, — ответил старшина. — Вы сказали, чтобы вместе.

— Что ж, пойдем.

Подойдя к столу, Алексеевна выдвинула ящик, достала ключ и решительной походкой двинулась к дверям. Старшина пропустил ее вперед и затопал следом. Оказавшись во дворе, пара подошла к подъезду и, войдя в него, поднялась по лестнице на второй этаж. Алексеевна открыла дверь квартиры и, толкнув ее, оказалась в крохотной прихожей. Но не стала в ней задерживаться, а прошла в переднюю комнату. Старшина же, бросив свой рюкзак на пол, снял мешок, а затем — шинель, примостив ее на вешалке. Рядом водрузил зеленую фуражку, лишь затем протопал следом.

Алексеевна стояла у стола, повернувшись к выходу спиной, на шаги его не обернулась.

— Подойди, — сказала повелительно.

Пограничник подчинился.

— Вот сберкнижка, — ткнула она пальцем в серую обложку документа, лежавшего на столешнице. — Проверяй — тут плата до двадцатого числа. В этот день твою жилплощадь освободили. Здесь квитанции за коммуналку. Апрель закрыт, а за май заплатишь сам. Но если не доволен, мне скажи: я внесу за них. Все вещи на местах, ты сейчас их проверишь, чтоб потом претензий не было.

— Не будет, Алексеевна, — сказал Борис. — Я вам верю.

— Нет ты проверь! — ответила директор и повернулась. — Эх, Боря, Боря! Как ты не вовремя. Людмилу с сыном отвезли в деревню — квартиру им дадут лишь в декабре… Что?!

Она умолкла, уставившись на грудь хозяина квартиры. Густые брови поползли на лоб.

— Ты!.. Герой Советского Союза? Господи! — воскликнула, всплеснув руками.

— Как видите, — Борис пожал плечами. — Могу орденскую книжку показать, — он полез в карман.

— Не нужно! — директор закрутила головой. — Но как?.. Ты не написал. И за что?

— За Даманский, — ответил старшина. — Там и ранили. Вот, — он указал на лоб. — Еще рука и грудь. Извините, что вернулся раньше, но так уж получилось. Жить-то где-то надо.

— Забудь! — сказала Алексеевна. — Все, что я сейчас сказала. Разболталась, дура, и обидела Героя. Прости!

— Проехали, — Борис махнул рукой. — Большая просьба, Алексеевна. Никому не говорите, что у меня Звезда героя.

— Почему?!

— Покоя не дадут. Потащат выступать перед пионерами, в трудовые коллективы… Мне этого в Хабаровске хватило. Достали! Я хочу пожить спокойно, раны залечить. У меня рука болит, грудь ноет от нагрузки.

— А голова? Там шрам ужасный.

— Лоб просто чешется, — он улыбнулся. — Договорились?

— Хорошо, — сказала Алексеевна. — Но с одним условием. После работы я приду к тебе с заведующими, и ты нам все расскажешь. Как воевал, как ранили, как наградили. Иначе я умру от любопытства.

— А они не разболтают?

— Мои? — директор усмехнулась. — Девочки надежные — хоть ты их пытай. Об угощении не беспокойся — принесем с собой.

— Мне все равно продукты нужно покупать, — сказал Борис. — Холодильник ведь пустой.

— Принесут, я распоряжусь.

— Деньги — вот, — он достал из кармана несколько бумажек.

Алексеевна взяла их и ушла, а Борис занялся собой. Первым делом перебрал одежду, аккуратно сложенную в шкафу, и пришел к неутешительному выводу — все ему мало, а, вернее, коротко. На службе он значительно подрос. Мало-мальски подошла рубашка из фланели в сине-черную клетку, он в нее переоделся, оставив шаровары — его прежние штаны не закрывали и лодыжек. Мундир с наградами поместил на плечики и повесил в шкаф, а потом разобрал привезенные с собою вещи. Что-то — в шкаф, а что-то — в стирку. Включив холодильник, положил туда сверток с балыком. Перед этим развернул, понюхал и кивнул — долгую дорогу деликатес перенес успешно.

В разгар этих хлопот позвонили в дверь. Незнакомая, симпатичная девочка в халате продавца притащила полную авоську — хлеб, крупа, масло, сыр, колбаса, консервы… Запустив ее в прихожую, Борис принял ношу и поблагодарил.

— Как тебя зовут? — спросил у девушки. — Ты ведь не работала до того, как я в армию ушел?

— Нет, — ответила девчонка, глянув на Бориса с обожанием. — В том году училище закончила. Зиною меня зовут.

— А меня — Борисом.

— Знаю, — девушка кивнула. — Мне про вас рассказывали. Это правда, что сражались на Даманском?

— Довелось, — кивнул Борис и спросил, мгновенно догадавшись: — Кем ты Алексеевне приходишься?

— Из одной деревни, — девушка смутилась. — Дальняя родня.

«Кандидатку в жены подослали, — улыбнулся мысленно Борис. — Ах, да Алексеевна! На ходу подметки рвет. Замечательный жених для родственницы объявился. Мало, что отдельная квартира в Минске, так еще Герой Советского Союза».

— Вам помочь прибрать в квартире? — предложила Зина. — Мне директор разрешила задержаться. Говорит: у вас рука болит.

— Нет, спасибо, Зина, — отказался он. — Справлюсь как-нибудь.

— Жаль, — она вздохнула. — Я пойду?

— Мы еще увидимся, — пообещал Борис. Девушку расстраивать не хотелось. Простодушная она и искренняя — чувства на лице написаны.

Спровадив продавщицу, он занялся наведением порядка. Вымыл все, перестирал — благо, что машина была, и она работала. Собрал и отложил ненужную одежду. Набралась внушительная стопка. И вот что с ней делать? Старое пойдет на тряпки, но есть много малоношеного. В той жизни он бы, не задумываясь, выбросил, только здесь другое время. Люди небогаты, и кому-то пригодится. Борис подумал, вышел на площадку, позвонил соседке. Открыла Пантелеевна.

— Борис! — воскликнула, всплеснув руками. — Приехал в отпуск?

— Списали по ранению, — ответил он. — Вернулся навсегда. Есть просьба, Пантелеевна. Вы ведь знаете всех в доме?

— И не только в нашем, — приосанилась соседка.

— Тут такое дело. В армии подрос, одежда, что носил до призыва, мне больше не подходит. Надо бы отдать, но кому, не знаю. Поможете?

— Показывай! — воодушевилась Пантелеевна.

В квартире она перебрала каждую рубашку и штаны при этом бормоча себе под нос.

— Куцепаловым… — доносилось до Бориса. — У них хороший мальчик. Это — Журавовичам, Сергей у них подрос. Жилетку — Головко и брюки — тоже, их сыну впору будут…

Завершив разбор одежды, она собрала все в охапку и ушла довольная. «Нашел занятие пенсионерке, — подумал, проводив ее, Борис. — Ей спасибо скажут, ну, и рюмочку нальют. Пускай…»

К приходу Алексеевны с заведующими он подготовил стол в гостиной — на кухне не поместятся. Расставил по столешнице тарелки и стаканы с чашками — рюмок в доме не держал. Посуда у него разнокалиберная, но это никого не удивит. Сервизы стоят дорого, не каждый покупает. Две тарелки оказались незнакомыми — не было таких перед призывом. Квартиранты, видимо, расколотили и купили новые. Та же хрень обнаружилась и с чашками чайного сервиза. Бориса это удивило. Сцены, что ль, Людмила муженьку закатывала? Трахала о пол посуду? Ну, ладно, была б забота горевать.

Алексеевна с заведующими появилась в двадцать ноль четыре, как засек Борис по подаренным ему часам. Гостьи скинули в прихожей туфли, сняли верхнюю одежду и по очереди обняли Бориса, да еще расцеловали.

— Так! — сказала Алексеевна и указала на его рубашку. — Это чтобы снял и надел мундир с наградами. Пусть девочки посмотрят на героя.

«Девочки», годами все под сорок и с фигурами тюленей, важно закивали. Борис взял мундир из шкафа и прошел с ним в спальню матери, где и переоделся. Так и вышел из-за шторы. Гостьи копошились у стола, где раскладывали закуски по тарелкам. Загодя нарезанные — приготовились. Борис подошел к ним ближе.

— Старшина Коровка рад приветствовать своих гостей!

Женщины подняли головы.

— Твою мать! — восхитилась заведующая вино-водочным отделом. — Не могу поверить: это наш Борис? Форменный красавчик, да еще Герой Советского Союза. Как с картиночки сошел.

— Вот кого мы в коллективе вырастили, — важно заявила Алексеевна. — Кто таким в торге сможет похвалиться? Я скажу: никто. Что там торг? Да во всей торговле в Минске не найдешь!

— Точно! — закивали «девочки».

— Я сейчас, — сказал Борис и скользнул на кухню. Там достал из холодильника блюдо с загодя нарезанным балыком и отнес его в гостиную. — Это вам гостинец из Хабаровска, — сообщил, поставив блюдо на столешницу. — В реке Амур рыбы много.

Алексеевна взяла ломтик, бросила в рот и прожевала.

— Никогда такой не ела, — сообщила «девочкам». — Вкуснотища!

Гостьи тут же повторили дегустацию и зачмокали губами — всем понравилось. Наконец расселись и стали праздновать. Пили, ели, говорили. Как Борис заметил несмотря на то, что работники торговли принесли с собой дефицитные продукты, стол в квартире заметно уступал вчерашнему. Профессура в Минске жила побогаче, чем торговля. Впрочем, все равно шикарно по сравнению с тем, как его кормили на границе и в госпитале.

Когда женщины насытились, от Бориса потребовали рассказать о подвигах. Ломаться и темнить он не стал — это не секрет, и подписок о неразглашении с него не брали. Умолчал лишь о видении в бессознательном состоянии. Женщины ахали и вздыхали.

— Как герою, тебе льготы положены, — сообщила Алексеевна, когда он умолк. — Знаешь хоть, какие?

— Нет, — признался он. — Не интересовался.

— Первоочередное предоставление жилья, — начала перечислять директор. — Хотя у тебя оно имеется. Зато плата за квартиру с скидкой в 50 процентов. Доплата к заработной плате или пенсии 20 рублей в месяц. Бесплатный проезд в городском и пригородном транспорте, за исключением такси, а раз в год — и на междугородном, в поезде или самолете. Первоочередное обслуживание в поликлинике, в доме быта и других учреждениях, например, культуры. Можешь прикрепиться к окружному госпиталю — будешь там лечиться. Телефон проведут без очереди — обязательно поставь. И еще, раз в год бесплатная путевка в санаторий или дом отдыха.

— Вы откуда знаете? — удивился Борис.

— Люди рассказали, — улыбнулась Алексеевна. Она выглядела довольной — просветила неразумного героя.

— Мне б сейчас одежду прикупить, — сообщил Борис. — Старая короткой стала, я ее отдал соседке. Есть такая льгота? А то в магазинах выбор никакой.

— Думаю, что есть, — сказала Алексеевна. — Завтра уточню. Если что, поможем и без льгот. Загляни ко мне часов в двенадцать…

Борис так и поступил. Перед этим забежал в сберкассу, где снял с книжек все имевшиеся деньги на счетах. Получилось около тысячи рублей, плюс наличные, которые так и не израсходовал на границе. Богатый Буратино! Только зря так думал. В специальной секции ГУМа, куда Борис прибыл по наводке Алексеевны, цены оказались о-го-го. Ну, так импортные вещи. Борис приобрел несколько рубашек, брюки, куртку, туфли и сандалии, кое-что по мелочи. Заплатил за все почти шестьсот рублей. Поддавшись уговорам продавщицы, прикупил и выходной костюм из полушерсти, отказавшись от кримпленового — пусть его буржуи носят. Еще сто рублей как корова языком слизала. На том шопинг и закончил. Барахла набралось много, ему вызвали такси, на котором он с покупками и прибыл к дому. Там их перегладил и развесил в шкафу. Не удержавшись, облачился в новенький коричневый костюм, белую рубашку, туфли и пошел похвастаться директору. Там был принят и обласкан.

— Как жених, — сказала Алексеевна. — Дело за невестой. Присмотрел кого или помочь? Есть хорошие девчата на примете.

— Да какая тут женитьба! — помотал он головою. — В институт собираюсь поступать, да еще в Москве. Где там жить с женою и еще вопрос — на что? На стипендию?

— Так жена пойдет работать, — не отстала Алексеевна, — будет у нее зарплата. Как герою тебе дадут комнату в общежитии. Люди не в таких условиях семьи заводили.[105]

— Я подумаю, — пообещал Борис и слинял от свахи.

Последующие дни пролетели в хлопотах. Борис посетил военкомат, где предъявил воинский билет и справку о ранении. С учета его сняли, но дали направление на ВТЭК. Комиссия его признала инвалидом третьей группы с переосвидетельствованием спустя полгода. Сергею, к слову, выдали такую же, но с переосвидетельствованием раз в год.[106] Вдруг вырастет нога? Друг ругался матом. Затем они пошли в собес, где им назначили пенсии: Сергею 26 рублей, Борису, как Герою, — 46[107]. Друг снова матерился. Не то, чтобы нуждался, но размер пенсии до глубины душиего обидел.

С Сергеем Борис общался по телефону — его поставили в считанные дни. Провод сбросили из соседнего подъезда, где проживал инвалид войны, запараллелив аппараты. Когда один звонил, второму это было недоступно. Борис не огорчился — не так уж нужно. К соседу он сходил, поговорил с ним, показав орденские книжки и удостоверение инвалида, чтобы человек не возмущался. Бывший партизан, потерявший обе ноги в сорок третьем, героя-пограничника встретил с пониманием. Поговорили и попили чаю. Борис узнал, что инвалид работает сапожником при Доме быта — чинит обувь. Его туда отвозят и домой привозят ежедневно.

— Я им, считай, не пользуюсь, — сказал он, указав на телефон. — Жена, бывает, с подругами болтает, но я скажу, чтоб долго не висела — тебе ведь тоже нужно позвонить.

На том порешили. В заботах пролетел остаток мая и начался июнь. Борис съездил в райком комсомола, где встал на учет, объяснив, что работать он не будет — инвалид, и вообще собирается учиться в институте. Отнеслись с пониманием, попросив не забыть забрать учетную карточку, когда определится. Обзавелся он и новым паспортом, который скоро пригодился. Как-то днем в дверь квартиры позвонили. Он открыл: за порогом стояла молодая женщина с большой пухлой сумкой на боку.

— Борис Михайлович Коровка? — спросила почтальон.

— Я, — кивнул Борис.

— Вам пришло заказное отправление. Предъявите паспорт!

Он сходил за документом. Почтальон его полистала и, вернув владельцу, достала бланк и шариковую ручку.

— Распишитесь и поставьте дату…

Почтальон ушла, оставив адресату большой конверт из коричневой бумаги. Борис отнес его на кухню, где вскрыл с помощью ножа. В конверте обнаружились два листа мелованной бумаги и один обычный. Первым делом Борис взял те, что поплотнее. Это оказались авторские свидетельства, выданные Государственным комитетом по изобретениям и открытиям СССР на «Костыли медицинские, металлические с локтевым упором» и «Протез ножной, металлический с шарниром». В свидетельстве перечислялись авторы изобретений — три фамилии во главе с Коровкой. Бывший пограничник, инженер с авиазавода и начальник окружного госпиталя.

Борис полюбовался на красивые бумажки, отложил их в сторону и взял сопроводительное письмо. Пробежав его глазами, изумленно сел на табуретку. Прочитал еще раз — медленно и вдумчиво. Нет, он не ошибся. Неизвестный ему Прохоров сообщал, что лицензию на производство двух изобретений приобрела американская компания, заплатив за это оговоренную контрактом сумму. В связи с чем авторам полагается денежное вознаграждение в размере двух процентов от нее. Однако, поскольку пунктом 110 Положения за изобретение установлен максимальный размер вознаграждения — 20 тысяч рублей за одно, им будет выплачено ровно столько. Итого за два изобретения на долю Б.М. Коровки причитается 13 333 руб. и 33 копейки. Прохоров просил его сообщить данные сберкнижки, на которую комитет переведет означенную выше сумму.

Не окажись в конверте авторских свидетельств, Борис посчитал бы это розыгрышем. В госпитале он подписал заявки на изобретения, которые составил инженер с авиазавода, но тот же и сказал, что заплатят им по 50 рублей — и это максимум. А тут огромные деньжищи![108] Он теперь богат. Борис немедленно оделся, побежал на почту, где отправил на имя товарища Прохорова письмо с данными своей сберкнижки — в конверте для авиапочты. Три дня он сдерживал желание сходить в сберкассу, но не удержался и пришел. Протянул работнице в окошке серую сберкнижку с паспортом.

— Мне должны перечислить деньги из Москвы. Посмотрите, есть ли?

Та взяла и куда-то вышла. Спустя пять минут появилась снова.

— Пришли, — сообщила изумленно. — Тринадцать тысяч триста тридцать три рубля и тридцать три копейки. Вы такую сумму ждали?

Борис кивнул. Озвученная вслух цифра заставила работников и посетителей сберкассы обернуться на счастливчика. В устремленных на него взглядах он увидел удивление и зависть.

— Это мне за изобретения, — сообщил присутствующим.

— Надо же, молодой такой, а уже изобретатель! — поделилась мнением пожилая женщина с авоськой и в панаме.

— Ну, теперь машину купит, — предположил мужчина средних лет, судя по одежде, пролетарий. — Тут на «волгу» хватит, даже две.

— Лучше дом, — возразила женщина в панаме. — У меня как раз сосед по улице продает. Хороший дом, кирпичный. Вам не нужно? — посмотрела на Бориса.

— Нет, — замотал он головой. — У меня квартира есть.

— Значит, мебелью ее обставит, — подключилась к обсуждению дама, облаченная в кримплен. — Импортной, конечно. Телевизор купит современный, да еще с большим экраном.

— «Волга» лучше! — возразил ей пролетарий.

Посетители загомонили, споря, как потратить эдакие деньги.

— Будете снимать всю сумму? — спросила у Бориса работница сберкассы. — Сразу говорю: столько в кассе не найдется. Надо будет заказать.

— Ничего не буду, — буркнул он и, забрав сберкнижку, быстренько сбежал на улицу. Идет на хрен этот банк с его соблюдением тайны вклада. Что, нельзя было цифру на бумажке написать? Нет же, объявили на весь зал…

Не прошло недели после первого письма, как пришло второе. Отправителем значился Московский государственный художественный институт. Еще в госпитале Борис посредством санитарки Веры отправил в его адрес несколько своих рисунков на творческий конкурс для абитуриентов. С нетерпением открыв конверт, он достал и развернул вложенный в него лист бумаги. В нем за подписью декана факультета графики сообщалось, что его работы выдержали творческий конкурс, и абитуриенту Б.М. Коровке следует прибыть в институт 1 августа для сдачи вступительных экзаменов. Последнюю строчку машинописного бланка зачеркнули, вписав ниже от руки: «25 августа для зачисления в институт. При себе иметь паспорт и аттестат о среднем образовании». Дальше сообщалось, что иногородним студентам предоставляется общежитие.

Борис воспринял эту весть со смешанным чувством. С одной стороны — радовался, с другой мучила мысль, что роль сыграли не его рисунки, а Золотая Звезда. Герою просто не решились отказать. В институт он поступит и окончит, но вот что потом? Как сложится его судьба? О нравах в творческой среде он не знал — в той жизни был от нее далек, но подозревал, что конкуренция там жестокая. Хватит у него таланта пробиться пусть не в знаменитые, то хотя б в профессионалы? Или доведется до конца жизни рисовать афиши для кинотеатра? Дело нужное, конечно, но заниматься этим не хотелось. Его томило смутное желание сделать нечто выдающееся, что-то изменить в сознании людей, которые сейчас живут, не подозревая, что через два десятка лет страна, которой многие гордятся, исчезнет, развалившись как горящее полено на угли. И те будут тлеть десятилетиями, поджигая многочисленные войны. На одной из них он и погиб…

От этих мыслей Борис затосковал, чему способствовало одиночество. Прежде он постоянно находился в окружении людей — в гастрономе, на заставе, в госпитале. А сейчас просыпался в пустой квартире и не знал, чем себя занять. Ранее он не подозревал, что общение так важно. И вот что с этим делать? Заглянуть в гастроном? Так там люди заняты, некогда им лясы точить. Навестить Сергея? Друг засел за учебники: орден орденом, но готовиться к экзаменам следует, чтобы не краснеть потом. Эту мысль внушили ему родители, и следили, чтобы сын не отвлекался на пьянки и гулянки. Чем же заняться?

Борис подумал и отправился в ЦУМ, в секцию музыкальных инструментов. Выбор гитар здесь оказался неплохим. Инструменты сплошь советские, стоят от 15 до 28 рублей. Борис их все опробовал и забраковал — барахло. Гитара у Сергея лучше. Так та, вроде, — заграничная.

— Импортные есть? — спросил у продавца, который наблюдал за ним со скучающим выражением лица.

— Чешская «Кремона», — ответил тот. — Но она стоит семьдесят рублей. Брать будете?

— Если лучше этих, — Борис указал на советские.

— В этом можете не сомневаться, — усмехнулся продавец и скользнул в подсобку. Спустя несколько мгновений появился с гитарой в руке.

— Верхняя дека из фанеры, — сообщил, вручив ее Борису. — Но обечайки — бук, а гриф — кленовый. Очень прочная конструкция, долго держит строй.

Борис взял инструмент и подстроил струны. Звук у них приятный, хотя натянуты над грифом слишком высоко — трудно будет нажимать. Не беда, это регулируется. В корне грифа есть специальный винт, а в комплекте к инструменту прилагается и ключ. Он поискал глазами и увидел стул, стоящий у витрины. Подошел, сел поудобнее. Пальцы левой обхватили гриф, правой — ударили по струнам.

Он начал тихо, но не заметил, как увлекся и запел во весь голос:

Спохватившись, он поднял взор и с изумлением увидел сгрудившихся возле него людей, которые смотрели на него во все глаза. Похоже, работники магазина и покупатели набежали.

— Извините, товарищи, — Борис встал. — Увлекся.

— Вы воевали? — спросил мужчина лет пятидесяти, стоявший впереди. За руку он держал девочку-подростка — видимо, пришел с ней за инструментом или просто проходил мимо секции.

— Да, — кивнул Борис.

— Позвольте узнать где?

— На Даманском. Был там ранен.

— Я заметил, — мужчина перевел взгляд на его лоб. — Осколок?

Борис кивнул.

— Песня у вас очень необычная, но душевная, — продолжил незнакомец. — Сами сочинили?

— Нет, Николай Расторгуев.

— Не слышал о таком, — покачал он головой.

«Еще бы! — подумал Борис. — Коля еще в школу ходит — в третий класс. Или перешел в четвертый».

— Меня зовут Владимир Владимирович, фамилия — Оловников[109]. Я ректор Белорусской государственной консерватории, — мужчина протянул ему руку. Борис пожал ее и представился в свою очередь. — У меня к вам просьба, Борис Михайлович. Не могли бы вы выступить перед нашими студентами и преподавателями? Рассказать о конфликте на границе, что там вообще произошло, а то информации в газетах мало? Вы же непосредственный участник конфликта. Скажем, завтра в пятнадцать часов? Или вы заняты?

— Нет, — помотал головой Борис. — Я ничем не занят — поправляюсь после ранения.

— Тогда ждем, — сообщил ректор. — Кстати, у вас есть награды или знаки доблести?

— Да, — сказал Борис.

— Не забудьте их надеть, пусть мои посмотрят на героя. Некоторые забывают, чего нам стоило отстоять Отчизну. А гитару эту обязательно купите, — указал он на «Кремону». — Лучшей в Минске не найти. Но с собою завтра не берите — мы найдем вам инструмент, если захотите спеть. Я бы с удовольствием послушал.

На том и распрощались. Борис купил гитару и отправился к себе. Там какое-то время терзал струны, вспоминая мелодии и слова слышанных в той жизни песен. Выступление перед профессиональными музыкантами его несколько пугало. Наконец, махнув рукой, он решил, что, в крайнем случае, ограничится рассказом о конфликте.

Без четверти пятнадцать следующего дня он вошел в просторный холл консерватории. Перед обнаруженным здесь же зеркалом достал из кармана и приколол к пиджаку выходного костюма Золотую Звезду и орден Ленина. Дома надевать их не решился — не хотел, чтобы на него глазели в транспорте и на улицах. Обязательно кто-нибудь да пристанет: где награды взял, пацан? Еще живы ветераны, получившие свои ордена и Звезды за Отечественную войну. Вспомнить хотя бы подвозившего их таксиста. Ему снова орденские книжки предъявлять? Золотую Звезду Героя ее статутом предписано носить постоянно, только кто знает о его награде? Ни в военкомате, ни в райкоме комсомола Борис о ней не обмолвился, лишь на ВТЭК показал орденскую книжку, чтоб доплату к пенсии получить.

По широкой мраморной лестнице Борис поднялся на второй этаж и зашел в приемную ректора. Секретарь проводила его в кабинет Оловникова.

— Ого! — воскликнул тот, разглядев награды на груди гостя. — Герой Советского Союза! Поразили вы меня, Борис Михайлович. Отчего в магазине были без Звезды и ордена?

— Так все пялятся, — сообщил Борис. — Неприятно видеть — будто я их сам себе надел.

— Вы еще и скромный, — покачал головой ректор. — Да другой бы гоголем ходил. Ладно, — он бросил взгляд на циферблат часов, — скоро выступление…

Он не договорил — в дверь кабинета постучали и вошла немолодая женщина. В руках она несла гитару.

— Познакомьтесь! — ректор встал из-за стола. — Секретарь партийной организации консерватории Валентина Тимофеевна Бастрыкина. А еще она заведующая кафедрой народных инструментов. Валентина Тимофеевна, это Борис Михайлович Коровка.

— Надо же! — сказала женщина. — Я не знала, что наш гость Герой. Мне сказали: будет пограничник, воевавший на Даманском. К тому же композитор и певец.

— Насчет Героя я и сам не знал, — ответил ректор. — Борис Михайлович об этом умолчал. Дайте ему инструмент.

Борис взял у женщины гитару и по сложившейся привычке подстроил струны. Увлекшись, он не видел, как за его спиной переглянулись ректор и заведующая кафедрой.

— Абсолютный слух, — шепнула женщина.

— Вчера заметил, — таким же шепотом ответил Оловников и добавил в голос: — Пожалуй, нам пора.

Бориса отвели в концертный зал, где вывели на сцену и представили присутствующим. Он посмотрел на аудиторию и немножко заробел. Места все заняты, даже приставные. Девчонки, мальчики, а еще — мужчины и женщины постарше. Последние, скорей всего, преподаватели. Силком сюда согнали, что ли? Или им и вправду интересно?

— Конфликт на острове Даманском случился не внезапно, — начал он, сглотнув. — Ему предшествовали провокации маоистов. Происходили они так…

Скоро он увлекся и забыл о робости. Рассказывал подробно, экспрессивно, жестикулируя, когда речь заходила об эпизодах боя. Заметив восхищение в глазах студенток, сидевших ближе, он распалился и пришел в себя, когда за дверью зала прозвенел звонок.

— Пожалуй, все, — он развел руками.

Аудитория зааплодировала — громко, от души. Борис хотел сойти со сцены, но на нее поднялась заведующая кафедрой и остановила гостя.

— Еще не все, товарищи! — объявила залу. — Борис Михайлович еще певец и композитор. Попросим его спеть для нас.

Она захлопала в ладоши, студенты поддержали. Борису принесли уже знакомую гитару и стул. Он сел и на мгновение задумался. Что им спеть, чтоб прочувствовали? Этим мальчикам и девочкам, выросшим в мирное время, трудно осознать, что такое война в реальности. Попробовать вот это? Он пробежался пальцами по струнам.

Он возвысил голос:

Он не видел, как в первом ряду вновь переглянулись ректор и заведующая кафедрой, и женщина показала руководителю оттопыренный большой палец. Тот улыбнулся и кивнул. Окончание песни зал встретил овацией и криками: «Браво!» Борис встал и поклонился.

— Еще! — закричали из зала. — Еще!

Борис вздохнул и снова сел. Спел «Батяню-комбата», затем — «Встанем». Их тоже встретили овациями и криками: «Браво!», «Еще!».

— Извините, товарищи, но больше не могу, — сказал Борис. — У меня осколком легкое повреждено, трудно петь долго. Как-нибудь в другой раз.

Он приставил гитару к стулу и спустился со сцены. Его мигом окружили студентки.

— Борис Михайлович! — защебетали. — Расскажите о себе! Пожалуйста! Вы живете в Минске? У вас есть семья?

— Извините! — Валентина Тимофеевна разрезала их окружение, как корабль волну. — Наш гость устал. Вы же слышали: он еще не оправился от ранения. Давайте поблагодарим его за интересное выступление и замечательные песни. Надеюсь, мы еще не раз увидим Бориса Михайловича в наших стенах.

Она захлопала в ладоши. Аудитория поддержала. Заведующая кафедрой взяла Бориса под руку и повела к выходу. Вслед им аплодировали. Бориса отвели в кабинет Оловникова, где к ним присоединился ректор. Секретарь принесла им чай и печенье на подносе. Все трое с удовольствием отведали угощения — чай у ректора оказался очень вкусным.

— Разрешите поинтересоваться вашими жизненными планами, Борис Михайлович, — начал ректор, когда чашки опустели. — Собираетесь ли продолжить образование? Если да, то где?

— В Московском государственном художественном институте имени Сурикова, — сказал Борис.

— Так вы еще и художник? — удивился ректор.

— Творческий конкурс прошел, — сообщил Борис. — В конце августа зачислят.

— А у нас учиться не хотите? — спросил ректор.

— Да какой я музыкант? — усмехнулся бывший пограничник. — Даже нотной грамоты не знаю.

— Это не проблема, — покачал головой Оловников. — Грамоте обучим — это самое простое. Лишь бы был талант, а у вас он несомненный. Выбирайте факультет: вокально-хоровой или народных инструментов, на любой зачислим. Творческое испытание — чистая формальность, а экзамены сдавать не нужно.

— Вы комсомолец или кандидат в члены партии? — подключилась заведующая кафедрой, глянув на его пиджак. Комсомольского значка под орденом не имелось — прицеплять его Борис не стал, не смотрелся под наградой.

— Комсомолец. На заставе был комсоргом, — сообщил Борис.

— Замечательно! — обрадовалась женщина. — Изберем вас секретарем комсомольской организации консерватории. Понимаете, Борис Михайлович, студенческий коллектив у нас довольно специфический — музыканты и певцы. Жизненного опыта мало, парней, отслуживших в армии, почти что нет. Ну, а вы Герой Советского Союза. Да вам будут в рот смотреть!

— В партию вас примем, — поддержал Оловников. — Где трудиться после обучения, выберете сами. Все пути будут вам открыты. Соглашайтесь!

— Я подумаю, — пообещал Борис…

Из консерватории он вышел в мрачном настроении. На крыльце снял с пиджака награды, сунул их в карман и пошел по улице Ленина к Ульяновской. Там он сядет на трамвай. На душе было погано. Поначалу он поверил: у него талант. Оказалось, что консерваторскому начальству нужен не Коровка-музыкант, а Герой Советского Союза для общественной работы. Будут похваляться перед всеми: вот какой у нас комсорг! Наверное, так же думают и в Московском институте. Им его регалии ценнее, чем талант, какового у Бориса, может быть, и нет. Или есть, но крохотный.

Борис не знал, что в Московском институте его рисунки вызвали фурор. Что руководители мастерских на факультете графики отчаянно ругались за право обучать такого перспективного студента. Который в будущем пробьется в знаменитые художники, а, возможно, — в академики, и тем прославит своего учителя. Он ничего не знал о нравах в творческой среде и был не в состоянии определить способности доставшегося ему тела. Мыслил, как обычный офицер, каковым вообще-то и являлся. Поэтому терзал себя.

На следующий день он рано встал и отправился на кладбище. Навел порядок на могилке матери Бориса, немного постоял у памятника в надежде, что услышит от призвавшей его в этот мир души напутствие или слова поддержки. Не дождался. С медальона на него холодными глазами смотрела чужая ему женщина. Борис, вздохнув, потопал к выходу. На следующий день он поехал в церковь — в собор на площади Свободы. Без наград и комсомольского значка, чтоб не привлекать внимания. На службу опоздал — не знал, когда она начнется. Народу в церкви оказалось много — стояла плотная толпа. Купив в притворе полдесятка свечек, Борис протиснулся к шандалам у больших икон, где их по очереди и поставил. В образах он не разбирался, куда пробился, там и возжигал. Проделав это, он попробовал молиться, но ничего не вышло — не смог сосредоточиться. Внутри стояла духота, люди двигались, его толкали, отвлекая. Вздохнув, Борис перекрестился и выбрался в притвор, затем — на паперть. Там встал и осмотрелся. Его внимание привлек монах в серой рясе и такой же круглой шапочке. Согбенный от прожитых лет, он, опираясь на клюку, ковылял от выхода к ступеням и, подойдя к ним, замер, как видно, в опасении по ним спускаться.

— Позвольте помогу!

Борис подскочил к старику и взял его под руку. Та оказалась сухонькой, но твердой. Монах кивнул. Борис помог ему спуститься.

— Отведи туда! — монах указал клюкой на лавочку неподалеку. — Передохну немного. Ветхим стал и немощным, сил нет даже службу отстоять.

Борис отвел. Монах сел и указал на место рядом.

— Садись!

Борис молча подчинился. Монах поставил клюку между ног и оперся на нее ладонями со сморщенной, сухою кожей и синими сосудами.

— Когда Господь уж призовет? — сказал, вздохнув. — Зажился я на этом свете. Здесь скорби и печали. Две войны видал, глад, мор и разорение в умах. Устал на это все смотреть. Грех мне роптать, но туда бы поскорей! Молю об этом Господа.

— Там хорошо, — внезапно для себя сказал Борис.

— Ты откуда знаешь? — глянул на него монах. Борис невольно удивился — собеседник ничуть не походил на немощного старика. Иконописное лицо с красивым, тонким носом, высокий лоб, живые, яркие глаза…

— Я был там, — произнес Борис смущенно. — После ранения потерял сознание и трое суток пролежал в беспамятстве. Я видел свет и находился в нем. Испытал блаженство, которого не знал до этого. Мне не хотелось возвращаться, но пришлось.

— И что тебе сказали? — спросил монах.

— Мне рано в свет и нужно выполнить свое предназначение.

— А ты засомневался? Поэтому пришел сюда?

— Не ведаю, каким путем идти. Их много, выбрать трудно.

— Господь подскажет, раз тебя отметил, — сообщил монах. — Путь будет трудным, раб Божий Николай. Тебя ждут клевета, узилище и искушение мирскою славой. Отвергни все сомнения и укрепи свой дух. Господь с тобой, а с ним не страшно. Ладно, заболтался я. В храме причащают.

Монах перекрестил его, встал и пошел обратно к церкви. При этом он не опирался на клюку, а ступал уверенно и твердо. Борис проводил его изумленным взглядом. Откуда собеседник знает его прежнее имя? Или просто угадал?

— Что он говорил тебе?

Борис повернул голову. У лавочки стояла тетка в платье до колен и простеньком платочке. Лицо насупленное, неприятное.

— Почему вы спрашиваете? — удивился он.

— Так это ж старец Гавриил! — с придыханием сказала тетка. — Он ни с кем не разговаривает, кто б не подошел, пусть даже архиерей. Говорят, что дал обет молчания. А с тобой беседовал, а потом благословил. О чем вы говорили?

— Это личное, — сказал Борис, встал и ушел. Тетка вслед что-то пробурчала, но он не оглянулся. Шел и улыбался…

БПО-32 — полевая армейская баня на базе автомобиля КАМАЗ.

«Град» — реактивная система залпового огня, созданная в СССР. Состоит на вооружении многих стран, в том числе России и Украины.

Хозяйственное мыло советского периода несло маркировку содержания в нем жирных кислот. Чем их больше, тем лучше мылится. Максимально было 72 %.

Минск в то время полностью снабжался водой из артезианских источников. Очень вкусная была вода!

Гость говорит на так называемой «трасянке» — смеси русского и белорусских языков.

Так называемая «чекушка», емкость 250 мл.

Родичались — поддерживали родственные отношения. Диалектное слово.

Эту фразу Воланд говорит Маргарите. На самом деле это изречение Конфуция.

Дальневосточное высшее общекомандное училище.

Робишь — делаешь (бел.).

Рэчи — вещи (бел.).

Раблю — работаю.

Грязными — то есть до вычета налогов.

Автор слов этой песни Владимир Войнович (тот самый), музыки — Оскар Фельцман. В последующем слово «закурить» заменили на «споем», но автор слышал эту песню в первом варианте.

Дублерин — прокладочный материал, который применяют при шитье верхней одежды, чтобы ткань держала форму. Думаю, не стоит объяснять, что дублерин 60-х годов и современный отличаются.

«Некоторым дебилам при задержке общего психического развития и малой продуктивности мышления свойственна частичная одарённость (вплоть до синдрома Саванта): отличная механическая память (без осмысления повторяемого), способность производить в уме сложные арифметические операции, умение рисовать, абсолютный слух и др.» Источник — Википедия.

Джуда — куртка из джинсовой ткани.

Торг — во времена СССР организация, которой подчинялись магазины. Создавались по административному принципу: на район один торг. Но были и торги ведомственные.

Метрикой в то время называли в обиходе свидетельство о рождении.

Пусть это вас не удивляет. В то время замуж выходили рано, девушка в 25 лет уже считалась «старухой». Специальные вечера для тех, кому за тридцать, стали проводить намного позже. Оставались рестораны, кинотеатры и просто театры. Но туда обычно приходили парами, так что проблема существовала.

Полуторкой в то время называли однокомнатные квартиры с большой жилой комнатой, которая обычно имела маленькую спальню за перегородкой без окон или же с одним окном.

То есть градусов. Выражение «обороты» появилось от сокращения «об.» на этикетке, означавшее «объемных».

Много позже автор узнал, что популярное в СССР украинское «Бiле мiцне» производилось из высококачественного виноматериала, по какой-то причине не подошедшего для шампанского. Это вам не «Солнцедар»! Вкусное было вино, хотя и крепленое.

Район улицы Седых и прилегающих кварталов в советское время был еще тем гадючником с большим числом алкоголиков. И они, таки да, как-то мигом узнавали о появлении в продаже вожделенной жидкости.

Цитата из фильма «Джентльмены удачи». Снят в 1971 году, поэтому здесь она пока неизвестна.

Обычный фокус торговли тех времен: магазин имел две жалобные книги. В одну, оформленную по всем правилам, покупатели писали благодарности. В другую, поддельную, жалобы. Начальству, разумеется, показывали первую книгу.

Рабочая неделя с двумя выходными была введена в СССР 7 марта 1967 года, но она составляла 41 час, вместо прежних 42-х, потому периодически устраивали рабочие субботы.

В это время анекдоты про Чапаева начали победное шествие в СССР.

Редкие они сейчас. Фигурку оленя «Волга» потеряла в 1961 году.

Площадь Якуба Коласа. В ту пору на ней еще не было величественной скульптурной группы, посвященной классику белорусской литературы, и подземного перехода. См. на фото в Доп. материалах.

Улица Веры Хоружей. Асфальт на ней появился позже. А известный Комаровский рынок представлял собой небольшую грунтовую площадку, где нередко торговали с телег. Эти и другие интересные факты из истории Минска предоставлены автору писателем Анатолием Матвиенко. Он жил в ту пору Минске и хорошо его запомнил.

ГГ проходит мимо головного предприятия знаменитого белорусского «Кристалла».

В ту пору диспансер располагался на улице Октябрьской, а не Бехтерева.

Тест обычно непосильный для дебилов.

Тест на воображение. У дебилов оно отсутствует.

ВТЭК — врачебно-трудовая экспертная комиссия. Занималась установлением инвалидности и другими связанными с ней делами. В описываемое время в СССР уже имелись специализированные психиатрические ВТЭК.

Это так. В СССР не служивших в армии мужчин девушки не жаловали. Их считали подозрительными — есть проблемы со здоровьем.

Характерная примета того времени. Свои часы имели не все. Поинтересоваться у прохожего, который час, было запросто.

Нынешний ресторан «Папараць-кветка» («Цветок папоротника») в Минске.

В то время никаких запретов выпивать на рабочем месте не существовало. Они появились позже.

Космонавт Владимир Комаров погиб 24 апреля 1967 года. Сообщение об этом опубликовали 25 апреля.

Фраза, принадлежащая Антуану де Сент-Экзюпери.

В то время студент советского вуза обязательно должен был быть комсомольцем. Возможно, исключения случались, но автору о них неизвестно.

Мем того времени, характеризующий работу советской торговли.

ОБХСС — отдел борьбы с хищениями социалистической собственности в составе МВД СССР.

Не знаю, как в других городах СССР, но в Минске эта норма действовала и в 80-е.

В то время вдоль Ленинского проспекта (ныне — Независимости) росли роскошные липы. Их срубили, когда расширяли проезжую часть.

Полендвица или вырезка — часть филея туши от бедренной кости и далее вперед. В белорусской и польской кухнях ее вялили и коптили, превращая в мясной деликатес.

В Минске в ту пору существенную часть жилого фонда составляли дома-бараки, построенные после войны. Никаких удобств в них не имелось. Некоторые из этих бараков дожили до 2010–2015 годов, когда их, наконец, снесли.

Сейчас это кажется невероятным, но в то время мылись раз в неделю, даже при наличии ванной. Это позже привычки изменились.

Такой вид контрацепции в то время в СССР практически отсутствовал. Для справки: в 1964 году в СССР сделали 5,6 миллионов абортов — и это только по официальным данным. Существовали и подпольные — на поздних сроках, например, или у школьниц, боявшихся огласки.

Кава — кофе.

Женский вариант этого стишка носит похабный характер, и автор не решается цитировать его дальше.

В то время в СССР за 10 рублей можно было вполне неплохо посидеть в ресторане — с выпивкой, горячими и холодными закусками.

Вполне возможно, что лексика моей героини вызовет у кого-то возмущение. Но, что делать — это продавщицы гастронома. Автор их лексику еще смягчил, в реальности там сплошь нецензурные слова.

Слова Евгения Долматовского из песни «Если бы парни всей земли».

ГорОНО — городской отдел народного образования в СССР.

Якуб Колас и Янка Купала, классики белорусской литературы.

Мова — язык, в данном случае белорусский.

В 60-е годы белорусский язык пребывал в загоне. По желанию родителей школьники могли его не изучать, чем многие и воспользовались. Такова была политика властей. Позже спохватились и предмет ввели обратно, но для многих белорусов-школьников родной язык стал только разговорным, писать на нем они не научились.

Дзякуй (бел.) — спасибо.

Высшее образование в то время в СССР еще не стало таким массовым, как позже, и ценилось очень высоко. На руководящих должностях низового уровня обычным делом было видеть специалиста со средним специальным образованием. Отец автора этой книги, имея за плечами заочный техникум, не один десяток лет проработал главным бухгалтером льнозавода, причем, его не хотели отпускать на пенсию — настолько был хорошим специалистом.

Реальный факт. Неизвестно был ли документ на этот счет, но автор слышал о таком от самих репрессированных или их детей.

В реальности «Журавинку» открыли в 1968 году, но простим автору этот маленький анахронизм. Ресторан, кстати, был так себе, но зато вмещал до 500 посетителей.

Реальный факт. Во многих советских ресторанах существовал подобный дресс-код.

«Восточная песня». Стихи О. Гаджикасимова.

Автор стихов А. Горохов.

ДК — Дом культуры в СССР.

Стихи М. Матусовского.

Фильм «Журналист» стал победителем Московского кинофестиваля и был признан лучшим по опросу, проведенном журналом «Советский экран».

ПТУ — профессионально-техническое училище. Готовили рабочих. В СССР имелась разветвленная сеть ПТУ, и они отлично справлялись со своей задачей. Ныне сохранилась в полном объеме только в Беларуси. Правда, училища стали называть колледжами.

Именно так. Пустая комната за 40–45 рублей в месяц была в то время обычным предложением на рынке аренды. Да еще следовало поискать. В Минске с жильем в то время было очень плохо. Город рос, как на дрожжах, строить не успевали. И, да, квартирантам с детьми комнат обычно не сдавали.

В ту пору умерших минчан еще хоронили на Чижовском кладбище, расположенном сразу за кольцевой дорогой напротив одноименного микрорайона. Там покоится свыше 100 тыс. минчан.

У дебилов нередко встречается абсолютный музыкальный слух. К слову, никаких особых преимуществ в обучении музыке это не дает.

Современный Дальнереченск.

Это так. 12 октября 1967 года в СССР был принят новый Закон «О всеобщий воинской обязанности», установивший для солдат и сержантов сухопутных срок службы в два года. Для имеющих высшее образование — один год. При этом его действие не распространялось на тех, кто уже служил.

Автор слов Леонид Агутин.

Каманин Н.П., заместитель начальника Главного штаба ВВС, генерал-полковник, организатор и руководитель подготовки первых советских космонавтов. Дважды Герой Советского Союза.

Цуканов Г.Э., помощник Л.И. Брежнева в 1958–1982 годах. Многие считали его «серым кардиналом» при генсеке.

То есть КГБ.

В.С. Серегин, летчик-фронтовик (летал на Ил-2), Герой Советского Союза, погиб вместе с Гагариным в тренировочном полете.

«Союз» — наименование семейства советских и российских многоместных транспортных пилотируемых космических кораблей.

НОАК — Народно-освободительная армия Китая.

Стрельников Иван Иванович, начальник заставы «Нижне-Михайловка» 57-го пограничного отряда. В нашей реальности погиб 2 марта 1969 года. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Эти бронетранспортеры получили боевое крещение на Даманском. Проявили себя с лучшей стороны, хотя четыре машины были подбиты китайской артиллерией и из ручных гранатометов. Проблема заключалась в неправильном применении — их использовали как танки.

В нашей реальности «Союз-3» пилотировал Береговой и состыковаться ему не удалось.

Текст песни Михаила Ножкина.

КПВТ — крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый. ПК — пулемет Калашникова под патрон 7,62х54.

В соответствии с Уставом КПСС рекомендующий должен был знать кандидата в члены КПСС не менее года.

В.С. Матросов — будущий многолетний командующий пограничными войсками КГБ СССР.

Практически подлинная фраза Захарова. Правда, сказал он это Бубенину.

Героями за Даманский в реальной истории стали четверо пограничников: Бубенин, Бабанский, Леонов и Стрельников (последние два посмертно).

Звание прапорщика в Советской Армии ввели в 1972 году. До этого потолком звания для военнослужащих сверхсрочной службы было звание старшины.

Первый заместитель командующего Дальневосточным военным округом Герой Советского Союза генерал-лейтенант П. М. Плотников.

В реальной истории проводником стал сержант Бабанский. Но подорвать танк тогда не удалось — китайцы отогнали группу огнем, и она понесла потери. Тогда Т-62 обстреляли из тяжелых минометов. Лед треснул, и танк затонул. Но китайцы подняли его. Теперь танк стоит в музее НОАК.

Реальный факт. Население городов, где имелись госпитали с ранеными на Даманском пограничниками и военнослужащими Советской Армии, приняло их как героев. В магазинах скупали конфеты и несли их раненым. Апельсинов и прочих фруктов в то время приобрести было невозможно, тем более на Дальнем Востоке.

Массовое производство костылей с локтевым упором началось в США лишь в 1988 году.

Костыли с локтевым упором придумал американец Томас Феттерман, который с 8 лет после перенесенного полиомиелита мог передвигаться только с их помощью. Из-за старых костылей у него был постоянно воспален плечевой сустав, и Томас страдал от сильных болей. Вот и придумал новые. Нужда гнет железо.

Государственный комитет по изобретениям и открытиям ГКНТ СССР.

Н.В. Подгорный, председатель Президиума Верховного Совета СССР в то время, де-юре — глава государства. Популярностью в партии не пользовался. Слово «коммунизм» произносил как «кУмунизм».

19 солдат и сержантов, героев Даманского, были награждены этим орденом.

Командующий Дальневосточным военным округом О.А. Лосик, будущий маршал бронетанковых войск.

Проезд на такси в то время стоил 10 копеек за километр. От аэропорта Минск-1, а другого в это время не имелось, меньше 10 км, потому и сдача.

В СССР, особенно в то время, это было так. Учителей уважали и ценили.

Чистая правда. В то время в СССР семьи заводили рано, и они, что удивительно, были они крепкими. Например, студенческий брак никого не удивлял.

Так было в СССР. Инвалиды с ампутациями обязаны были раз в год пройти освидетельствование во ВТЭК.

Герои Советского союза в СССР получали доплаты к пенсиям и зарплатам в размере 20 рублей в месяц.

Вопреки тому, что пишут в интернете, Государственный комитет по изобретениям и открытиям СССР работал квалифицированно и оперативно. Да, в подавляющем большинстве случаев вознаграждение авторов было небольшим и выплачивалось не сразу. Но здесь особый случай — лицензию купили иностранцы. К слову, продажа патентов и лицензий приносила СССР сотни миллионов долларов в год.

В.В. Оловников — белорусский советский композитор, педагог, общественный деятель. Участник Великой Отечественной войны с ее первых дней.