Состояние Ремке не позволяло ему поехать в Москву вместе со мной, так что в это далёкое путешествие я отправился в одиночку. Где-то в Рудановске на узлах осталась ждать Настя, так же ждала вызова моя ненаглядная, почти мама – Степановна.

Моя маленькая и такая родная семья!

С каждым днём, пока трясся в поезде, вспоминал о них и понимал, что скучаю всё сильнее и сильнее.

Иногда, глядя в мутное окошко за мелькающими деревьями и редкими полями, задавался одной и той же мыслью: как там встретит меня Белокаменная?

Из тех телефонных переговоров и телеграмм на моё имя, ясной картинки в голове не сложилось. Я не мог взять в голову, что за служба меня ожидает, в каком качестве. Иногда даже ловил себя на мысли – а стоило ли вот так, бросаться в омут головой навстречу неизвестности? Может, именно в маленьком Рудановске на должности начальника городской милиции и было моё призвание?

Но потом я понимал: нельзя сидеть на одном месте, надо двигаться вперед, а иногда даже бежать.

Мне почему-то верилось, что передо мной открытый коридор возможностей, надо прийти и взять то, что по достоинству принадлежит мне.

Как и любой нормальный человек, я пытался строить планы, представлял, каково это будет – жениться на Насте, завести детей (я мечтал о детях), что могу сделать, чтобы отвести от них беду – ведь именно им придётся нести на себе основной удар в войне, которая мне представлялась неизбежной.

Наверное, постепенно подходил тот самый случай, когда «сверчку» надо не только знать свой «шесток», но и исхитряться, лезть из кожи вон для чего-то другого, более важного.

Но вопрос «как» заставлял меня скрипеть зубами от отчаяния.

Но потом я успокоился, когда понял главное: всему своё время. Придёт и мой час.

А пока буду заниматься тем, что у меня до сих пор получалось лучше всего.

Но вот она – столица моей Родины! Если Петроград-Ленинград-Санкт-Петербург традиционно встречал меня дождём и слякотью, здесь стояла тёплая и солнечная погода.

Буду считать, что это хорошая примета. С годами опера многие становятся людьми суеверными, верят в знаки и всяческие приметы.

Казна расщедрилась на билеты в купе «мягкого» вагона, попутчиком оказался полный мужчина лет пятидесяти, инженер из Москвы, которого судьба заставила часто мотаться по командировкам.

Он представился Свиридовым, почему-то не став называть своего имени и отчества. О своей работе тоже ничего не сказал, зато несколько раз с огромным удовольствием упоминал в беседах молодую красавицу жену, которая с нетерпением ждала каждого его возвращения.

Когда состав подходил к вокзалу, он аж встрепенулся и принялся укладывать вещи в большой саквояж из жёлтой кожи. Ещё у него при себе были два тяжёлых деревянных чемодана.

В отличие от него я ехал практически налегке. В портфельчик из парусины уместились все мои скромные пожитки.

Даст бог, утешал себя я, ещё наживём добра с Настей. А на первое время хватит и этого. Да и много ли мужику надо?

Состав замедлил ход и, наконец, замер у платформы.

– Приехали! – довольно выдохнул Свиридов.

Я посмотрел на него с завистью. Моя жена, вернее, невеста, осталась там, далеко. Так что спешить не нужно.

– Будете в наших краях, заходите, – зачем-то сказал попутчик.

Насколько помню, своего адреса он не называл, так что я понятия не имел, где находятся эти его «края». Москва – город большой. Вряд ли нам ещё суждено встретиться.

Но из вежливости, я всё-таки кивнул в ответ.

– Обязательно.

– Ладно, мне пора. Счастливо! – Он встал с дивана и не пошёл, полетел на крыльях счастья.

Вот что с людьми делают молодые красивые жёны, подумал я. Неужели я смотрюсь в глазах коллег таким же странным, ведь у меня тоже красавица-невеста?

А даже если и смотрюсь, хрен с ним! Люди обязаны наслаждаться тем счастьем, что у них есть. А моё заключалось в Насте.

Подхватив портфель, вышел из купе, простился с проводником и шагнул на перрон Ярославского вокзала.

Почти сразу ко мне подошли двое крепких угловатых парней в кожаных куртках и фуражках.

– Георгий Олегович Быстров?

– Он самый, – кивнул я.

– Мы из ГПУ. Давайте отойдём в сторону.

– Давайте.

Мы отошли подальше от вагона и потока пассажиров и встречающих.

– Документики покажите, пожалуйста.

Я достал удостоверение. Чекисты, внимательно изучили его от корки до корки и вернули.

– Извините, Георгий Олегович. Нам вас описали и даже карточку показывали, но убедиться всё равно нужно. Сами понимаете – служба…

– Да всё в порядке. Конечно, понимаю, – улыбнулся я.

Молодцы, чекисты, держат марку. Я бы на их месте тоже осторожничал.

– Моя фамилия Девинталь, со мной товарищ Крошкин, – представил себя и своего напарника один из чекистов.

Говорил он с лёгким прибалтийским акцентом и держался с уверенностью человека, за которым стоит система.

Несмотря на то, что один из встречающих был латыш, а второй – русский, походили они друг на друга как близнецы-братья.

– Товарищи, вы моё удостоверение видели, пожалуйста, покажите ваши, – попросил я.

Чекисты с иронией переглянулись.

– Хорошо, Георгий Олегович. Порядок есть порядок.

Я пробежался взглядом по их документам. Удостоверения были неновые, потёртые. Чувствовалось, что пользоваться ими приходилось даже не десятки, а сотни, если не тысячи раз.

– Рад знакомству, – сказал я. – Меня вы уже знаете.

– Знаем. Феликс Эдмундович приказал встретить вас на вокзале.

Я присвистнул. Ох, ни хрена себе… сам Дзержинский отправил людей по мою душу. Признаюсь, мне этот факт польстил. Не каждый день и далеко не с каждым такое случается.

Немного смутило, что прибыл не свой брат-мент, а бравые парни из ГПУ, но… «Железному» Феликсу виднее, кому и что доверять.

– Как дорога? – вежливо поинтересовался Девинталь.

– Спасибо, добрался без приключений, – честно ответил я.

– Наверное, вы проголодались?

– Есть такое.

– Мы отвезём вас пообедать, а потом покажем, где вас поселили. Невесту пока решили с собой не брать? – проявил осведомлённость о моей личной жизни Крошкин.

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

– И правильно, кстати, сделали. Наши жёны сутками, а то и неделями нас не видят. Пусть привыкает.

Не скажу, что меня сильно обрадовала эта новость.

Хотя… а чего я собственно ожидал? Наверное, вызвали в Москву не просто так, а чтобы показать фронт работ и нарезать кучу задач. Иначе я ничего не понимаю в этой жизни.

– Пойдёмте, товарищ Быстров, – показал рукой направление Девинталь.

Мы вышли на площадь трёх вокзалов – не знаю, получила ли она к этому времени такое неофициальное название… Всегда любил это место. Есть в нём что-то завораживающее взгляд.

Неподалёку от здания ярославского вокзала было припарковано авто со скучающим шофёром, тоже облачённым во всё кожаное. Правда, в отличие от товарищей, на голове у него была не фуражка с маленькой красной звёздочкой, а шлем и огромные очки-консервы.

Я сел сзади, Девинталь расположился рядом со мной, а его напарник опустился на сидение возле шофёра.

– Тронули, – приказал Девинталь.

Шофёр, не спрашивая куда ехать, завёл двигатель и медленно вырулил на дорогу. Похоже, маршрут был заранее согласован и ни капли не зависел от моей воли.

Ну что ж… Петроград образца 1922-го я видел, полюбуюсь на красавицу Москву.

Довольно непривычно, после маленького провинциального городка вдруг оказаться на улицах мегаполиса, а Москва всегда соответствовала этому термину.

Здесь творилось воистину вавилонское столпотворение: толпы народу перемещались туда и обратно, чудом не попадая под колёса автомобилей (столица – есть столица, машин хватало), тысяч конных экипажей и телег, или с перезвоном громыхающего по рельсам трамвая.

Отовсюду летели крики: кто-то продавал, кто-то покупал, звучали тоскливые мелодии шарманщиков, носились мальчишки-газетчики, оповещая о последних новостях, у реки женщины полоскали бельё. Кстати, если не изменяет склероз потом здесь появилась гранитная набережная – пока же ничего такого не наблюдалось.

Представляю, какая здесь творится веселуха, когда река выступает из берегов, топит, наверное, похлеще, чем в Питере.

И ещё одно, не самое приятное ощущение: в прогретом от солнца воздухе стоял как топор едкий запах дыма, копоти, солонины, потных тел и нафталина. Всё это удушливое амбре резко ударило в нос. Я невольно поморщился. Вот что значит чистая экология провинциального Рудановска: приучает к хорошему даже такого индустриального человека, как я.

Тут водитель нажал на клаксон: мы чуть не переехали телепортировавшегося из ниоткуда продавца пирожков.

– Чтоб тебя! – раздражённо воскликнул водитель, и это было первое слово, которое я от него услышал.

Москва не зря снискала славу купеческой столицы. Торговля тут фактически везде. На каждом шагу рынки, павильоны, базары и базарчики.

Огромное количество военных, совслужащих, спешащих на работу. Глаз привычно выхватывает из толпы цыган – их трудно не опознать по ярким нарядам. «Ромалэ» на удивление много, такое чувство, что они перекочевали в Москву со всей России.

Девинталь, смеясь, пояснил, что в городе появился даже целый «цыганский уголок» в Петровском парке.

Ничего не имею против их брата, но создавать проблемы для милиции и рядовых граждан «ромалэ» умеют.

А вот и мои коллеги, редкие милицейские патрули кажутся маленькими островками в безбрежном океане людей. Как, спрашивается, эти ребята в новой форме справляются с прорвой работы? Тут ведь и масштабы преступности соответствующие.

И очереди, везде очереди: на биржу труда, в государственные магазины, книжные лавки, в синема.

НЭП сделал своё дело. Витрины нэпманских торговых заведений ломились от выставленного товара. Правда, цены в них кусались, но щегольский вид некоторых прохожих наводил на мысли, что есть те, которым всё по карману. И такой модной публики хватало.

На каждом углу яркие крикливые плакаты: здесь рекламируют новую фильму с Мэри Пикфорд, по соседству мускулистый рабочий заносит молот над сжавшимся от страха буржуином. Мы быстро проскочили это место, я так и не понял, что было написано на агитплакате. Хотя, можно предположить, надпись гласила что-то вроде «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!»

Реклама цветёт и пахнет. На тех же витринах попадается всякое: «Есть дороже, но нет лучше пудры КИСКА-ЛЕМЕРСЬЕ». Сплошная эклектика, вызывающая улыбку: за стеклом галантерейного магазина выставлен портрет Фридриха Энгельса, а рядом развешаны дамские комбинации. Неплохая компания для классика, чего уж…

– Как вам у нас? – обернулся ко мне Крошкин. – Нравится?

– Очень, – искренне ответил я.

Во мне прямо заговорила ностальгия урбаниста. Люблю человеческие муравейники и всё тут. А особенно обожаю метро, но до его строительства ещё далеко.

Крошкин удовлетворённо кивнул.

– Я – сам москвич, – добавил он с улыбкой. – Очень красивый город.

Девинталь усмехнулся.

Я продолжил вертеть головой, выхватывая самое интересное.

Пивнушка, ещё одна, и ещё… Да тут просто целое царство пивных. И зазывающий плакат «Пейте пиво, господа, – пиво лучше, чем вода». Причём написан текст без старорежимных «ятей», краска даже выцвести не успела. Выходит, обращением «господин» в Москве никого не удивишь. НЭП во всей своей красе, короче.

И над всем этим плывёт колокольный звон: церквей в городе неимоверно много, а советская власть при всём своём курсе на массовый атеизм, пока относится к вере лояльно.

Вот и Храм Христа Спасителя, ещё тот, первозданный, не новодел из моего времени. Я не специалист в архитектуре, поэтому большой разницы не наблюдаю. Внешне вроде бы одинаковы. Разве что дров у стен храма я прежде не видел, но это уже так, специфика эпохи.

Автомобиль затормозил возле столовой «Нарпита». Даже сейчас в скученной Москве было сложно отыскать место для парковки, каждый квадратный метр был занят.

– Георгий Олегович, нам сюда, – сказал Крошкин.

– Не отравят? – усмехнулся я.

– Пусть только попробуют, – принял шутку чекист. – На самом деле кормят недорого и сытно. Котлет «Помпадур» и фуа-гра не обещаю, но наедитесь до отвала и за смешные деньги.

Водитель нашёл место, чтобы приткнуть машину, и присоединился к нам на раздаче. Очереди не было, время обеденных перерывов ещё не пришло, так что светить корочками и пугать народ не понадобилось. Хотя по взглядам, которые бросали женщины с раздачи на моих попутчиков, стало ясно: обоих сотрудников ГПУ тут хорошо знают и крепко побаиваются.

Контраст по сравнению с восемнадцатым годом, когда чекистов буквально валили в подобных заведениях.

Меню разнообразием не блистало: из первого только мясные щи с кислой капустой, на второе пшённая каша с мясной подливкой (самого мяса в ней не наблюдалось). На десерт взял компот из сушёных яблок и пирожок с капустой.

Каждый платил сам за себя. Вся покупка действительно обошлась в копейки.

Вчетвером сели за столик в углу и принялись наворачивать еду из алюминиевых мисок алюминиевыми же ложками. Вилок, как и салфеток тут не полагалось.

Оба брата-«акробата» тщательно пережёвывали пищу, выполняя наставления медиков, на разговоры не отвлекались.

Одновременно покончив с едой, бросили на меня внимательные взгляды.

Я доел пирожок и допил компот.

– Спасибо, товарищи! Было вкусно.

Мы вышли из столовой. После сытного обеда и без того хорошее настроение приподнялось. Я радовался солнечному дню и новой, незнакомой обстановке. Хотя… кто знает, может, когда-то и бродил по этим изменившимся улочкам, просто не получается вспомнить. За сто лет многое изменилось: что-то снесли, что-то, наоборот, построили – жизнь на месте не стоит, иногда бежит с сумасшедшей скоростью.

И пусть у меня в руках не было кружки с пенящимся пивом, подобно гайдаевской троицей мне хотелось произнести сакраментальное: «жить хорошо!».

И пусть вокруг та самая, пресловутая разруха, причём не только в головах, то и дело глаз натыкается на вереницу нищих, на снующих туда-сюда грязных и оборванных беспризорников, пусть многие фабрики и заводы ещё стоят, а улицы не успевают убирать от конского навоза… Это не страшно. Всё переменится, причём к лучшему.

Фабрики запустят и построят новые, беспризорников отогреют и дадут путёвку в жизнь, а по широким проспектам Москвы забегают тысячи стальных «коней».

– На Лубянку, – велел Девинталь шофёру.

Тот кивнул и завёл мотор.

Ага, вот та самая Лубянка, знаменитый страх и ужас из советских анекдотов. Но мне совершенно не страшно, потому что я знаю – бояться мне нечего.

Облик Лубянки пока отличается от привычного, многих строений не хватает. Они появятся в более позднее время, когда на этой территории вырастет целый комплекс административных зданий для спецслужб.

Сразу внутрь попасть не удалось: действовала строгая пропускная система. Мои спутники терпеливо дожидались, пока я выправлю все необходимые бумаги. К счастью, много времени это не затратило, поскольку мой пропуск был подготовлен заранее.

Только в последнюю секунду меня вдруг накрыло осознанием: твою ж дивизию! Я ведь иду не абы к кому, а к самому Железному Феликсу, рыцарю революции!

Я знал Феликса Эдмундовича только по портретам и фотографиям, а ещё по бесподобной игре Михаила Козакова в кино. Интересно, насколько точно артист сумел передать его облик и поведение? Впрочем, советская школа – есть советская школа. Даже не сомневаюсь, что было попадание в десятку.

Поднялись на третий этаж.

– Раньше кабинет Феликса Эдмундовича находился на втором этаже, – взял на себя обязанности экскурсовода Крошкин. – Только враги ухитрились забросить в окно бомбу. Хорошо, что Феликс Эдмундович успел среагировать и спрятался в большом несгораемом сейфе в кабинете. Бомба взорвалась, всё посекло осколками, но товарищ Дзержинский спасся, благодаря своей находчивости.

Я знал об этой истории, но кивнул, словно слышал в первый раз. Поговаривают, что именно после неё Дзержинского стали называть Железным Феликсом. Но я не сомневался и в том, что это на самом деле был человек из стали. Иной на его месте таких успехов бы никогда не добился.

Было ужасно больно осознавать, что в девяностых толпа, охваченная какой-то безумной истерией, повалила памятник Феликсу Эдмундовичу на Лубянку. Честное слово, такого обращения он не заслужил.

Не берусь загадывать на будущее, но… может мне хоть что-то удастся изменить к лучшему в будущей эпохе. Мы должны помнить и уважать всех своих героев. А Дзержинский – был и остаётся героем. И останется таким на века!

За высокими лакированными дверями скрывалась приёмная. В ней сидел секретарь. Завидев нас, он вопросительно поднял голову.

– Вот, доставили товарища Быстрова, бывшего начальника рудановской милиции, – представил меня Девинталь. – Феликс Эдмундович должен нас ждать.

– Подождите минутку, товарищи, – поднялся секретарь. – Я доложу Феликсу Эдмундовичу. Он о вас уже спрашивал.

Мне снова стало лестно от таких слов… Эх, знали бы прежние коллеги из полиции, кто интересовался моей скромной личностью и пригласил к себе, в жизни бы не поверили. Да что коллеги – я бы и сам подумал, что надо мной прикалываются.

И, тем не менее, это вот-вот случится. У меня аж вся спина стала мокрой, а вот во рту почему-то поселилась вселенская засуха.

Такие вот климатические сюрпризы от организма.

Секретарь ненадолго скрылся за дверями кабинета. Вернувшись, вежливо произнёс:

– Проходите, товарищи. Феликс Эдмундович вас ждёт.

И улыбнулся, уступая дорогу.

Ноги стали ватными, в голове помутилось. Ахренеть! Просто ахренеть! Упасть и не вставать!

С чувством лёгкого головокружения от фантастической ситуации я сделал шаг вперёд, чтобы увидеть живую легенду. Эх… да после такого даже умереть не страшно! Будет, что рассказать детям, внукам, правнукам и, надеюсь, праправнукам!

Прежде мне не доводилось здесь бывать, поэтому я с жадностью рассматривал обстановку, где не только трудился, но и дневал и ночевал товарищ Дзержинский. Да по сути жил, ибо для него это было синонимами. Он не просто работал, а отдавал всего себя делу, растворяясь в нём полностью.

Эх, нашим бы чиновникам, фанатическую работоспособность и фантастический аскетизм Феликса Эдмундовича. Но такие люди рождаются один на миллион.

Сам по себе кабинет не представлял чего-то из ряда вон выходящего. Обыкновенная комната, отнюдь не гигантских размеров. Основную часть занимал письменный стол: добротный, ещё дореволюционный, укрытый цветным сукном.

На столешнице чернильные приборы, настольная лампа, массивный телефонный аппарат. Рядом примостилась стопочка книг, явно не художественных, фотография в рамке – если не ошибаюсь, на ней сын Феликса Эдмундовича – Ясик.

На расстоянии вытянутой руки от стола этажерка с книгами и журналами. В углу ширма, отделявшая личный уголок Дзержинского от рабочей зоны. За ширмой спрятались металлическая кровать, заправленная солдатским одеялом, и умывальник.

У окна расположились кресла для посетителей, несколько стульев и ещё один, совсем маленький столик. На нём был разложен какой-то чертёж.

Довольно скромно и, повторюсь, аскетично, даже по аскетичным традициям двадцатых годов прошлого столетия. Похоже, Железного Феликса комфорт не интересовал априори.

Сам хозяин кабинета сидел за письменным столом и читал какие-то бумаги, но, при виде нас, отложил документы, поднялся, вышел навстречу и пожал руку каждому.

– Здравствуйте, товарищи!

На Дзержинском была гимнастёрка защитного цвета, солдатские штаны и хромовые сапоги. Широкий ремень подчёркивал узкую талию.

Мне был привычен ещё один образ рыцаря революции – в фуражке и распахнутой шинели, но сейчас было тепло, вдобавок мы находились в помещении.

Взгляд Феликса Эдмундовича остановился на мне. В нём сквозили любопытство с интересом.

– Товарищ Быстров…

– Так точно! – по-военному отрапортовал я.

– Очень рад. Слышал о вас, Георгий Олегович, много хорошего, причём от товарищей, которым можно доверять.

Я даже смутился. Охренеть… Сам Дзержинский меня похвалил и пожал руку. Да я после этого правую ладонь месяц мыть не буду.

Хотелось ущипнуть себя, убедиться, что не сплю. Фантастика… Просто фантастика!

– Спасибо, Феликс Эдмундович. Крайне польщён, – с трудом нашёл в себе силы хоть что-то сказать я, дабы не показаться каким-то букой.

– Это не вы меня благодарить должны, а мы – советская власть и органы правопорядка – вас! Побольше бы нам таких сотрудников, и с преступностью было бы покончено в сжатые строки, – окончательно добил меня Дзержинский.

Ну почему ему удаётся говорить так, что у тебя словно просыпается второе дыхание и прорезаются крылья?! Уж на что я – старый циник и скептик, но даже моя защитная оболочка, привыкшая ничего не принимать на веру без доказательств, оказалась пробита всего парой фраз из уст Железного Феликса.

Я лишний раз убедился, как много значит человеческая харизма. А иначе и быть не могло, другой человек, окажись на месте Дзержинского, никогда бы не добился такого успеха.

– Товарищи Девинталь, Крошкин, больше вас не держу. Можете ступать по своим делам, – приказал Феликс Эдмундович.

– Есть! – Оба чекиста синхронно развернулись на каблуках и покинули кабинет.

– Ну, а с вами, товарищ Быстров, надо поговорить, если не возражаете…

– Какие могут быть возражения, товарищ Дзержинский! – удивился я.

Феликс Эдмундович указал рукой на одно из кресел.

– Присаживайтесь.

– Благодарю, – кивнул я.

Дзержинский вернулся за письменный стол.

Я поймал себя на мысли, что снова и снова продолжаю сравнивать реального Феликса Эдмундовича с образом, сыгранным в кино Михаилом Козаковым. Да, талантливый актёр попал практически в точку, сумев многое передать и во внешности, и в характере этой легендарной личности.

Однако кое-какие отличия всё же имелись. Михаила Михайловича толстяком не назовёшь при всём желании, скорее довольно стройным – но или камера традиционно полнит человека, или актёр не доводил себя до столь ярко выраженного изнеможения, однако при встрече сразу бросилась в глаза отнюдь не киношная худоба Дзержинского. Я бы даже назвал её страшной. Не человек, а тень человека. Одна кожа да кости, и только в глазах чувствовалась бешенная энергия, которой он славился. Силы духа в нём было на десятерых.

Я слышал, у рыцаря революции большие проблемы со здоровьем, Железный Феликс буквально сгорал с каждым днём. В общем-то, ничего удивительного, почти вся молодость прошла в застенках. И пусть некоторые идиоты моего времени считают, что царские тюрьмы и каторги – курорт, их бы самих туда, чтобы на собственной шкуре прочувствовали то, через что прошёл Дзержинский.

Господи, как же мало ему осталось жить… Каких-то четыре года! Скончается Железный Феликс в 1926-м. Эту дату я отчётливо помню, благодаря врезавшимся в память кадрам с уничтоженного памятника на Лубянке.

Можно ли как-то предотвратить или отстрочить его уход из жизни… Не уверен. Сомневаюсь, что Дзержинский, если и будет знать точный день смерти, станет что-то предпринять по этому поводу. Не в его это характере. Меньше всего Железный Феликс думал о себе…

Все голодали, и он голодал. Известна история, как Дзержинский выбросил в окно оладьи, которые испекла ему сестра, потому что другие в это время умирали от голода.

Доводилось читать, что он и сам был в курсе, что ему осталось недолго, совершенно спокойно говорил на эту тему со своими друзьями, не боясь смерти. Так что даже если бы я попробовал коснуться в разговоре здоровья Феликса Эдмундовича (хотя даже не представляю – как?!), толку бы из этого не вышло.

– Расскажите о себе, – попросил Дзержинский, внимательно изучая выражение на моём лице.

Ох… надеюсь, оно было достаточно непроницаемо в те секунды, когда я думал о нём и его судьбе. Кажется, это будет не просто разговор по душам.

Ломаться не стоило, я бегло изложил свою не особо богатую по меркам этого времени биографию. Родился, учился, воевал, ловил преступников… Дзержинский внимательно слушал, часто кивал, и его знаменитая бородка клинышком, опускалась и поднималась в такт движениям головы.

– Пожалуйста, остановитесь подробнее на личности бывшего начальника губернского отдела ГПУ Кравченко, – попросил он. – Хочу разобраться и понять, как же эта сволочь смогла оказаться на таком высоком посту, почему мы его проморгали…

– Хорошо, Феликс Эдмундович, – кивнул я и принялся вспоминать.

Первое знакомство с Кравченко, его фиктивное предложение перевестись в ГПУ, упоминание о высоких покровителях в Москве (тут лицо Дзержинского скривилось как от зубной боли), моё увольнение из губрозыска, поданное под соусом сокращения штатов (Феликс Эдмундович стал темнее тучи), арест Жарова, попытка скомпрометировать меня, путём подброшенных в сейф фальшивок, показания, полученные от членов «Мужества» на Кравченко, счастливое вмешательство товарища Маркуса, попытка Кравченко достать револьвер и пустить его в ход…

История была длинной и не всегда приятной для меня и для рыцаря революции.

– Вот оно как, – задумчиво произнёс он в конце. – Благодарю вас, товарищ Быстров. Хорошая почва для размышлений. Надо подумать над вопросом, как очистить ГПУ от врагов, вроде Кравченко, и тех, кто за ним стоял. Кажется, я даже догадываюсь, кто это мог быть, но не стану делать скоропалительных выводов.

Тут он усмехнулся.

– Давайте сменим тему, товарищ Быстров.

– Как скажете, Феликс Эдмундович, – откликнулся я.

– Я читал ваш соображения, касающиеся перевоспитания трудных подростков в этих самых ШБК – школах будущих командиров. Скажите, а на ваш взгляд – это не сильно отдаёт кадетскими корпусами царского режима? Прямо сейчас предвижу критику ваших идей нашими товарищами, которые занимаются педагогической наукой. Например, Надеждой Константиновной Крупской. Думаю, у неё будет немало возражений…

Я понимающе кивнул. Что есть, то есть… когда-то ряд «теоретиков» основательно попортил нервы и жизнь великим педагогам этих лет, например, таким как Антон Семёнович Макаренко. По сути только переход под защиту ГПУ спас его от неминуемой расправы.

– Пока наша страна находится в кольце врагов – без армии не обойтись, – начал я. – Извините за банальность, товарищ Дзержинский, но армия – это армия, не институт благородных девиц, но и не анархическая масса. Без порядка, дисциплины, субординации она превратится в вооружённый и неуправляемый сброд. И одними призывами к пролетарской совести тут не обойтись. Нужны кадры: грамотные, толковые, надёжные. Да, можно и нужно критиковать Россию времён самодержавия. Но не будем забывать и о том героизме, той выучке и самоотверженности, которую проявили солдаты и офицеры русской армии, когда им приходилось защищать страну. Эти традиции надо сохранить и приумножить.

– Согласен, – кивнул Дзержинский. – Но что вы предлагаете?

– Необязательно делать тупую кальку кадетских корпусов. Но было бы крайне глупо утратить полезный опыт… Можно взять старую форму и наполнить её новым содержанием. Извините, товарищ Дзержинский, если какие-то из моих мыслей показались вам крамольными, – сказал я.

– Не вижу ничего крамольного в откровенном разговоре между членом партии большевиков с 1906-го года и кандидатом, без пяти минут коммунистом, когда они обсуждают вещи, которые могут пойти на пользу партии и стране, – твёрдо заявил Дзержинский. – Мне лично понравилось ваше предложение. Думаю, что выдвину его на ближайшем заседании Совнаркома.

Подумав минуту, он произнёс:

– А вот идея о введении института участковых милицейских надзирателей была поддержана сразу и всеми. Скажу больше: мы уже прорабатывали этот вопрос. Думаю, в конце года будем внедрять, причём по всей стране.

Он явно развеселился, на лице появилась довольная улыбка.

– Большое спасибо за поддержку, – обрадованно произнёс я.

Ответить Дзержинский не успел: на его столе зазвонил телефон. Он поднёс к уху трубку, внимательно выслушал говорившего и в конце коротко произнёс:

– Хорошо. Тщательно проверьте и соберите все доказательства.

Закончив разговор, повернулся ко мне.

– А теперь пришла пора поговорить о главном. Надеюсь, вы ведь не думаете, что вас вызвали в Москву, чтобы обсудить ряд ваших проектов.

– Не думаю, – подтвердил я.

– Правильно делаете! – одобрил он. – Будете бороться с преступностью, но уже не на уровне начальника городской милиции, а в масштабах всей России. Возможно, – он немного помедлил, – не только России…

Я понял смысл его последней фразы. В декабре возникнет СССР, похоже, речь пойдёт о работе в границах совсем новой страны.

– Через несколько минут сюда зайдёт ваш новый непосредственный начальник, и мы вместе обо всём детально поговорим, – усмехнулся Феликс Эдмундович. – Заодно и чайку попьём.

В эту секунду мне срочно захотелось не чаю, а чего-нибудь погорячей.

В дверь после стука зашёл секретарь.

– Феликс Эдмундович, к вам товарищ Трепалов. Приглашать?

– Конечно. А ещё организуйте нам, пожалуйста, чайку на троих, – попросил Дзержинский.

Услышав знакомую фамилию (да и какой нормальный мент не слышал о самом Трепалове?) я присвистнул. Ух ты! Первый начальник МУРа! От такого количества легендарных исторических личностей, можно сойти с ума!

А если мне ещё и предстоит работать под его начальством… Да у меня просто нет слов. Неужели я действительно познакомлюсь с легендой сыска, настоящим советским Шерлоком Холмсом?!

Бывший матрос, который по сути с корабля на бал угодил в уголовный розыск, не имея ни малейшего опыта оперативно-розыскной работы. И всё-таки у него получилось, во многом ещё и благодаря тому, что Трепалов не стеснялся пользоваться опытом старых кадров, учился у них всему.

А время было трудное. На улицах Москвы царила преступность, бандиты смело разгуливали по городу и убивали милиционеров. МУР по сути пришлось создавать с нуля: теми небольшими силами, что имелись. В первом штатном расписании тогда было аж целых пятнадцать человек.

И уже через короткое время московские сыщики смогли добиться немало успехов, во многим они были обусловлены организаторскими талантами и бешеной энергией Александра Максимовича Трепалова.

Но он был не только прекрасным организатором, ему принадлежала одна очень характерная муровская фраза: «Навстречу опасности первым идёт старший!». Александр Михайлович, пользуясь тем, что его ещё плохо знали в мире московского криминала, лично внедрился в одну из банд и провернул операцию, достойную учебника: уговорил сразу несколько бандитских шаек объединиться для крупного дела. Само собой, всю преступную кодлу тогда удалось накрыть разом. В 1920-м Трепалова наградили высшей наградой молодого советского государства – орденом Красного знамени.

К сожалению, оборвалась жизнь Александра Максимовича весьма трагически. В 1937-м, когда Трепалов работал заместителем самого Орджоникидзе – наркома тяжёлой промышленности, после смерти товарища Камо, легендарного сыщика арестовали по ложному обвинению и расстреляли. Надо отметить его стойкое поведение во время допросов: Александр Максимович не признал себя виновным и не стал никого оговаривать. Думаю, эти факты многое говорят о его личности.

В дерном проёме появился Трепалов. Невысокий, коренастый, с типичной матроской походочкой вразвалку. Правда, сейчас на нём был хороший шерстяной костюм с тщательно подобранными галстуком и рубашкой. Чувствовалось, что Александр Максимович следит за своей внешностью. Чёлка из светло-русых, начавших уже редеть волос, аккуратно уложена слева на право.

На вид ему было лет тридцать-тридцать пять.

– Товарищ Дзержинский, – проговорил Трепалов, не забыв окинуть меня пронзительным взглядом.

– Здравствуйте, товарищ Трепалов, – улыбнулся Феликс Эдмундович. – Позвольте вам представить товарища Быстрова – бывшего главу рудановской милиции.

– Добрый день, товарищ Быстров!

Мы обменялись рукопожатиями.

– Сейчас принесут чай, и мы поговорим. Надеюсь, вы понимаете, что ваша встреча с товарищем Быстровым не случайна, – сказал Дзержинский.

– Догадываюсь, – усмехнулся Трепалов, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Появился секретарь с подносом, на котором стоял большой жестяной чайник и три алюминиевых кружки[1], вместо сахара или сахарина на бумажке лежали несколько слипшихся леденцов.

Да… небогато питаются наши чекисты.

Ловко разлив содержимое чайника по кружкам, секретарь удалился так же тихо, как и вошёл.

– Угощайтесь, товарищи, – произнёс Феликс Эдмундович.

К счастью, в кружке всё-таки был чай, причём нормальный, не морковный или того хуже – обычный кипяток. Да и мятные леденцы тоже оказались вполне ничего.

На минуту установилось молчание. Если Дзержинский пил быстро большими глотками, Александр Максимович отпивал по чуть-чуть и явно смаковал напиток. К леденцам он не прикоснулся.

– Как вам ваша должность – заместителя начальника экономического управления ГПУ, товарищ Трепалов? – спросил вдруг рыцарь революции.

Трепалов поморщился.

– Что, задел за больное? – понимающе кивнул Дзержинский.

– К сожалению, товарищ Дзержинский, – вздохнул тот. – Я, конечно, понимаю, что это важный фронт работ, и наводить там порядок нужно, но… Не моё это, товарищ нарком внутренних дел. Устал я от бумаг, хочется снова с людьми поработать. Чтобы как прежде – в поле выйти, увидеть противника в лицо, – мечтательно протянул он.

Я не смог сдержать улыбки. Поневоле вспомнился персонаж, сыгранный Шакуровым в нашем советском истерне «Свой среди чужих, чужой среди своих», его взрыв эмоций: «Вот она, моя бумажная могила! Зарыли! Закопали славного бойца кавалериста!»

Разумеется, в словах Трепалов не было такой отчётливой экзальтации, всё произнеслось намного спокойней, кино – это кино, там без африканских страстей привлечь зрителя сложно, в реальней жизни всё не настолько бурно. Но… глядя на его лицо, я понимал, какие сложные чувства обуревают сейчас Александра Максимовича. Как ему плохо на бумажной работе, как тянет его помахать шашкой и как хочется заниматься делом, привычным мужским делом…

– Но, если партия считает, что я нужен именно здесь, буду терпеть, Феликс Эдмундович. Скрипеть зубами, но терпеть.

– Не надо скрипеть зубами, – тихо сказал Дзержинский. – Я понимаю, что вы, товарищ Трепалов, справитесь с любым заданием партии, даже с этим. Но что, если я предложу вам вернуться к тому, с чего вы начинали?

– Предлагаете опять возглавить МУР? – удивился Александр Михайлович.

– Тепло, но ещё не горячо, товарищ Трепалов. Милиция и уголовный розыск многое делают, чтобы искоренить преступность в стране. Мы уже можем говорить о некоторых успехах в этом непростом деле. Это, конечно, хорошо, однако почивать на лаврах ещё рано. Да, ловить обычных преступников потихоньку научились, как и громить целые банды. Но, к сожалению, опыта и профессионализма у наших с вами товарищей бывает недостаточно, особенно для случаев, которые мы называем нерядовыми. Мы не можем себе позволить такую роскошь – оставить преступление без наказания. Это не по нашему, не по-советски. Поэтому я принял решение: создать при наркомате внутренних дел особую летучую оперативно-розыскную бригаду, которая будет заниматься теми самыми нетривиальными преступлениями. Задача этой бригады – помогать и направлять товарищей на местах, которые в силу определённых обстоятельств не справляются с раскрытием. Почему не справляются? – задал вопрос Дзержинский и сам же ответил на него:

– Где-то по причине нехватки опыта. Где-то – и я не исключаю, что таких случаев до сих пор будет много, – из-за явного саботажа. Работа будет интересной, работы будет много, причём не только в Москве, а по всей России. Подчиняется эта бригада непосредственно наркому внутренних дел. Вам, товарищ Быстров, я предлагаю стать оперативным сотрудником бригады. А вас, товарищ Трепалов, прошу (именно прошу, а не приказываю) возглавить её. Времени на раздумья нет, товарищи. Прошу ответить прямо сейчас.

– Я готов, – непроизвольно вырвалось у меня.

Дзержинский одобрительно кивнул, перевёл взгляд на Трепалова.

Тот весь подобрался, даже поправил узелок галстука.

– Не имею права отказаться, товарищ народный комиссар внутренних дел. И не хочу, – весело добавил он.

– Я так и думал, – облегчённо выдохнул Дзержинский.

– Только у меня вопрос, – заговорил Трепалов.

– Уверен, что не один, – усмехнулся Феликс Эдмундович. – Задавайте, конечно, товарищ Трепалов.

– В бригаде будут всего двое: я и товарищ Быстров?

Дзержинский отрицательно покачал головой.

– Мы, в комиссариате внутренних дел, не настолько наивны, чтобы предполагать, что столь малочисленная бригада будет способна справиться с теми задачами, что на неё возлагают. Предлагаю вам, товарищ Трепалов, подумать над будущим штатным расписанием. Вы сами определите будущую численность бригады. Но, кое о ком мы заранее подумали. Завтра из Петрограда прибудет товарищ Бодунов. Уверен, он окажется ценным сотрудником.

– Иван Васильевич? – радостно вскинулся я.

Феликс Эдмундович спросил с удивлением:

– Да, Иван Васильевич Бодунов. Вы с ним знакомы, товарищ Быстров?

– Знаком, – подтвердил я. – Довелось не так давно пересечься. Вместе брали одного субчика.

– Взяли?

– Так точно, взяли, – улыбнулся я, вспомнив, как расследовал загадочное убийство, в котором обвинили мужа моей сестры.

Тогда волей обстоятельства я познакомился с прототипом главного героя из книги и многосерийного телефильма «Рождённая революцией» Сергеем Кондратьевым и его сослуживцем Иваном Бодуновым. Так получилось, что вместе с этими парнями я участвовал в задержании преступника Сеньки Борща.

– Ну и как он вам показался? – спросил Трепалов.

– Толковый оперативник, – заверил я. – Один из лучших в петроградском угрозыске.

– Понятно. Надеюсь, петроградские товарищи не будут в обиде, что мы обескровили их уголовный розыск? – сказал Трепалов.

– Скажу по секрету: было не просто, – признался Феликс Эдмундович. – Как и товарищ Быстров, Иван Васильевич Бодунов – один из лучших и ценных кадров. Таких отрывать от сердца никто не любит.

– Выходит, нас уже трое, – прикинул Трепалов. – Немного, но работать можно.

– Чем могли, помогли, – сказал Феликс Эдмундович. – Может. У вас есть ещё какие-нибудь кандидатуры на примете?

– Товарищ Дзержинский, а что если… в порядке бреда? Я знаю, что наш знаменитый шахматист Алехин сейчас находится заграницей, в Германии. Но можно ли поговорить с ним, как-то успокоить и вернуть в Россию? Он ведь несколько лет назад работал следователем Центророзыска… Думаю, человек с его аналитическим умом и фотографической памятью нам бы не помешал, – сказал и тут же прикусил себе язык я.

Надо сказать, что отношения гениального шахматиста с советской властью были, мягко говоря, непростыми: Алехин успел и в тюрьме побывать, и пройти по обвинению в нескольких как уголовных, так и политических дел. Но при этом чувствовалось, что ему покровительствовали и неоднократно спасали высокопоставленные люди в органах власти.

Называлась фамилия Вячеслава Менжинского, ещё одного поляка в руководстве ЧК, а потом ГПУ, преемника Дзержинского. Не сомневаюсь, что и сам Феликс Эдмундович приложил руку к тому, чтобы вывести Алёхина из-под удара.

Но это были лишь предположения, реальный расклад мог оказаться совсем другим.

Пока что все предполагали, будто шахматная гордость России ненадолго покинул страну, никакой речь об эмиграции не шло. Потом, в тридцатых, Алехин начнёт тосковать по родине, будет заливать горечь от ностальгии водкой. Будет неприятная история участия в матчах, организованных нацистами, международный шахматный бойкот…

Умрёт Алехин в номере португальского отеля перед матчем с другим выдающимся шахматистом – Ботвинником при довольно загадочных обстоятельствах, в его смерти будут подозревать спецслужбы.

Признаюсь, что о многих вехах биографии я узнал из шикарного советского фильма «Белый снег России». Особенно меня впечатлила сцена шахматного матча вслепую с кучей немецких шахматистов. Если удастся вмешаться в ход реальной истории и её изменить, её может и не произойти.

Что если этот гений вернётся в страну? Как много пользы он сможет нам принести?!

Дзержинский замолчал. Мы с Трепаловым старались не мешать ему думать.

– Знаете что, товарищ Быстров? – наконец произнёс Феликс Эдмундович. – Хоть истинное призвание уже не товарища, но ещё не господина Алехина – шахматы, но… надо поговорить с товарищем Менжинским. Думаю, место Алехина на родине, в России!

[1] Знаю, что вопрос о металле из которого изготовлена посуда, порой вызывает много споров, поэтому позволю себе привести отрывок из воспоминаний Н.А. Равича, посвящённый Ф.Э. Дзержинскому: «Вскоре после переезда Советского правительства из Петрограда в Москву, в начале апреля 1918 года, мы с Делафаром сидели в комнате одного из богатых московских особняков. Делафар читал мне свои стихи. Комната была заставлена старинной мебелью красного дерева, на стенах висели картины – прежний хозяин считался известным коллекционером. На столе работы мастеров павловского времени стояли две солдатские алюминиевые кружки и большой жестяной чайник. Взамен сахара на бумажке лежало несколько слипшихся леденцов…»

Разговор с Дзержинский закончился, мы с Трепаловым вышли из кабинета, где нас снова ждал один из чекистов, латыш Девинталь.

– Ну что, товарищи, поедем заселяться? Феликс Эдмундович поручил мне найти для вас жильё.

Всё тот же автомобиль доставил нас на Петровку, где в одном из бывших доходных домов «Товарищества Торговых линий в Москве» мне и Трепалову выделили по комнате в больших коммунальных квартирах, только этажи разные: у меня второй, аккурат над магазином, у моего начальника третий. В остальном всё примерно одинаково, включая количество квадратных метров.

В принципе, чего и следовало ожидать. Квартирный вопрос всегда стоял в Москве весьма остро, что было тонко подмечено Булгаковым. А в двадцатых прошлого века – вообще что-то с чем-то. Было наивно думать, что для меня расщедрятся под персональное жильё.

Из мебели в моей комнате оказалась только расстеленная на паркете газета.

– Вечером привезут кровать, стол и стулья, – извиняющимся тоном произнёс Девинталь.

– Да всё нормально! – Я устало махнул рукой.

Крыша над головой есть – с остальным как-нибудь наладится. Тем более комната была большой, можно поставить посреди перегородку – получатся две. Места хватит и нам с Настей, и Степановне. Ни тесноты не будет, ни обиды, пусть и две женщины в семье.

Степановна – она мудрая, искусством дипломатии владеет сполна.

Когда появится пополнение, придумаем что-нибудь ещё. Правда, со слов Феликса Эдмундовича я понял, что меня ждут частые командировки по всей стране, так что не факт, что буду часто бывать дома. Но мне не привыкать, работа такая.

Кстати, о ней же, любимой. Где разместили, понятно, осталось выяснить, куда и как добираться.

– До работы далеко?

– Пять минут ходьбы. Ваш отдел разместится на Петровке 38 в здании московской милиции.

– Там же, где и МУР?

– Нет, МУР находится по другому адресу: Большой Гнездниковский переулок, дом 3, - пояснил Девинталь.

Надо же, а у меня МУР всегда ассоциировался именно с Петровкой. Интересно, когда уголовный розыск туда переехал?

Вместе с Девинталем поднялись проведать начальника. Кстати, пока не уяснил для себя, хорошо или плохо быть с ним соседями. При нашей профессии порой полезно друг от друга отдыхать, а тут есть вероятность пересекаться даже в выходные.

Жильё у Трепалова было обставлено богаче моего: вместо газеты импровизированный стол из кирпичей и листа фанеры, который играл роль столешницы. Над ней кружились тучные мухи: весь «стол» был в пятнах от пролитого пива и в чешуе от вяленой рыбы.

Чем занимал досуг прежний хозяин помещения, в принципе было понятно.

– Ну… жить можно, – резюмировал Александр Максимович.

Чекист усмехнулся и сообщил Трепалову то же, что и мне, пообещав уже к вечеру доставить необходимую мебель. Надеюсь, ради этого не придётся реквизировать имущество у какого-нибудь нэпмана или бывшего буржуя.

Само здание Петровки 38 я, признаюсь, не узнал. Скорее всего, проскочил бы мимо: никаких ассоциаций с привычным обликом, довольно скромный трёхэтажный особнячок, без роскошных колонн и античных портиков.

Видимо, впоследствии его капитально перестроили в духе сталинского ампира.

Снова пришлось получать временные пропуска, новых удостоверений у нас пока не было, их обещали изготовить через пару дней.

Пока под отдел выделили два кабинета, остальное, как сказал завхоз, дадут, когда у устаканится штатное расписание.

В оружейке мой «Смит-вессон» пришлось поменять на штатный «наган», который, в прочем, нравился мне гораздо больше. Удалось даже получить новенький, совсем ещё скрипучий комплект летней формы: фуражку, гимнастёрку с красными клапанами, такие же красные шаровары и хромовые сапоги. Правда, учитывая специфику нашей профессии всё это новёхонькое великолепие я мог носить разве что по большим праздникам.

Обычно опера всегда ходили в гражданке. И пусть я вроде теперь не совсем рядовой оперативник, но и мне вряд ли придётся изменять традициям.

– Разбогатеем, заведём комнату для маскировки. Чтобы значит, переодеться можно было на любой выбор, нанести грим, – мечтательно произнёс Трепалов.

Отделяться от «коллектива», пусть в нём пока только был один я и заводить персональный кабинет, Александр Максимович не захотел.

– Вместе веселее, – сказал он. – Не возражаешь, если вместе в одном помещении посидим?

– Ну что вы, – улыбнулся я. – Так веселей будет.

Всегда любил движуху в жизни: новые места, должности, дела…

С любопытством оглядел интерьер: комната как комната, четыре дубовых письменных стола (чур, тот, что в углу – мой!), готовальни, чернильницы (высохшие), письменные приборы… Ну, с этим вроде ничего, работать можно.

Повздыхав, завхоз выдал несколько стопок писчей бумаги. Качество далеко не люкс, но хоть не промокашка, а то попадались такие листы, на которых чернильные надписи быстро расплывались и было практически невозможно прочитать текст.

– Пишбарышня? – внимательно посмотрел на завхоза Трепалов.

– Пока можете пользоваться услугами наших. Будет нужда, найдём, – вздохнул завхоз.

Розетки в плачевном состоянии и давно не знали электрика, провода настольных ламп в представляют собой жуткую и пожароопасную скрутку, даже включать страшно. А вот люстра – шикарная, словно перекочевала к нам из дворца какого-нибудь аристократа.

Ещё один стол, на сей раз кухонный – понятно, судя по наличию спиртовки и чайника, используется для перекусов.

– Чай и сахарин будут? – без особой надежды спросил я.

– Купите – будут, – засмеялся завхоз.

Так, халява не прокатила.

Я продолжил осматривать наше хозяйство. Несгораемый сейф (в замок вставлен ключ, к сожалению, один – надо заказать несколько запасных комплектов), видавшие виды обшарпанные и поцарапанные стулья. Похоже, сюда стащили всякий неликвид. Ну да… от сердца явно не отрывали.

Я присел на тот, что с виду самый крепкий. Стул жутко заскрипел, а потом с треском рассыпался.

Я поднялся с пола и принялся отряхивать брюки. При всей комичности ситуации, мне было не до смеха.

Трепалов с досадой поморщился.

– Зато потолки высокие, – в оправдание сказал завхоз.

Потолки действительно были высокие.

– Смирнов, – хмуро сказал Александр Максимович, – ты меня знаешь?!

Завхоз кивнул.

– Знаю, товарищ Трепалов. Вы раньше МУРом руководили.

– Тогда какого хрена притащил сюда эту рухлядь?! Немедленно убери и принеси нормальные стулья. Даю десять минут! – приказал Трепалов.

Смирнов вылетел из комнаты, искать срочную замену некондиционной мебели. Мы с Трепаловым остались одни.

– Давай на ты? – вдруг предложил мой начальник.

– Давай! – легко согласился я.

– Договорились. Я тут пока на Украине в ГПУ работал, слышал о том, как какой-то рудановский милиционер самого Кравченко прищучил. Скажи, это был ты, Георгий?

– Я.

Похоже, отголоски этой истории были слышны по всей России.

– Тогда понятно, почему товарищ Дзержинский на тебе выбор сделал. Он такие кадры ценит. Да и я тут к тебе присмотрелся, вижу, ты вроде ничего. Так что сработаемся!

– Конечно сработаемся.

– У меня требования простые: если за что-то взялся – доводи до конца. Своих не подставляй и не бросай. Стреляй, лучше чем твой враг. Ну и при любых обстоятельствах будь человеком. Для многих это оказалось слишком сложным, – вздохнул он, вспоминая о чём-то неприятном.

– Годится, – сказал я.

Появился завхоз в сопровождении пожилого дядечки в милицейской форме. Вместе они вынесли из комнаты стулья, включая сломанный, и принесли столько же взамен.

– Нормальные стулья?! – вопросительно посмотрел Трепалов на завхоза.

– Даже не сомневайтесь.

– Смотри мне, а то заставлю проверять каждый!

– Да всё в порядке с ними!

– Верю на слово.

Трепалов отпустил завхоза, и тот убежал чуть ли не вприпрыжку.

– Я этого типа ещё по МУРу помню. Тот ещё прохиндей и жадина. Снега зимой не выпросишь. С одной стороны вроде и хорошо: заботится о казённом имуществе, а с другой – ну что о нас люди станут думать, когда под ними стулья переломаются?! – сказал Александр Максимович.

Он посмотрел на окна.

– Непорядок: занавесок нет. Ладно, жена приедет, скажу, чтоб сшила – она у меня мастерица – хоть куда. Любое платье на швейной машинке изладит, – похвастался Трепалов. – Хорошо, хоть стёкла чистые…

Я сразу подумал о своей Насте. Скорей бы приехала. Тем более она собиралась поступать в медицинский, а где это лучше сделать, как ни в Москве.

Внезапно дверь распахнулась. Мы с Трепаловым одновременно посмотрели на вошедшего к нам без стука мужчину лет тридцати. Он был худощав, рано полысел и потому стригся почти налысо, имел высокий лоб, густые брови и слегка оттопыренные уши.

Суд по тому, как просиял Александр Максимович, он хорошо знал гостя и обрадовался его визиту.

– Иван!

– Саня!

Трепалов представил нас друг другу:

– Знакомьтесь. Это мой хороший друг, Иван Николаевич Николаев – начальник МУРа, а это – Георгий Олегович Быстров, мой заместитель.

Официально меня заместителем ещё не называли, но было приятно.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Извини, Ваня, чайком побаловать не могу, – сказал Александр Максимович. – Только сегодня приехал в Москву и сразу с корабля на бал. Вот, обживаю новые хоромы и привыкаю к новой должности.

– Что, – засмеялся Николаев, – надоело хозяйственной работой заниматься?

– Да не успел приступить, как всё уже поперёк горла стало, – признался Трепалов. – Как сказали, что снова в сыск зовут – не поверишь, аж на душе музыка заиграла!

– Понимаю, – ухмыльнулся муровец. – Сам такой.

Он огляделся.

– Гирю-то свою привёз?

– На старой квартире оставил. Новую куплю. – Телосложение у моего непосредственного начальника было вполне богатырское, я не удивился, узнав, что он балуется подниманием тяжестей. – Вижу, все уже в курсе моего назначения!

– Так работа такая. Ты ещё в должность не ступил, а мне уже сообщили, – засмеялся Николаев. – Скоро все муровцы, что с тобой работали, сюда сбегутся. Не вздумай народ к себе переманивать – башку отверну.

– Это мы ещё посмотрим, кто кому и что отвернёт, – хмыкнул Трепалов. – Ты как: по старой дружбе заглянул, чтобы с назначением поздравить, или по делу?

– И чтобы поздравить, и по делу, – признался Николаев. – Работёнка для твоего отдела нашлась, Саня. Только, вижу, что вас двое всего и не знаю – сдюжите ли?

– Завтра ещё один товарищ из Петрограда подъедет, так что уже трое нас будет. Ну и, без обид, Ваня: есть у меня на примете несколько твоих ребят. Думаю, к себе переманить.

– Так и знал! – закатил глаза начальник МУРа. – Ладно, с этим уже по факту разберёмся. А к тебе я вот по весьма важному делу пожаловал… Крепкое оно, как орешек. Моим пока раскусить не получилось. Может ты у нас как самый зубастый справишься? – Он с надеждой посмотрел на Трепалова.

– Попробуем, – кивнул тот.

– Вот уже второй год вылавливаем в Москве-реке трупы, – заговорил Николаев, и я сразу насторожился.

Неужели, речь пойдёт о том, о ком я думаю?

– Первого обнаружили весной 1921-го, потом трупы пошли просто косяками. Преимущественно мужчины, убиты характерным ударом тяжёлого предмета по темени или висок, потом несколько раз в переносицу и в лоб, – продолжил начальник МУРа. – Сам понимаешь, во что превращается лицо – практически фарш. К тому же мешки были обнаружены не сразу, тела, особенно повреждённые части, успевали сильно разложиться. Опознать практически невозможно. Вот, взгляни на фотографии жертв. Специально захватил их с собой, чтобы тебе показать.

Николаев открыл потёртый кожаный портфель и вытащил несколько снимков.

– Этого нашли хронологически первым, хотя не факт, что именно с него убийца начал отчёт жертвам. Возможно, есть и более ранние жертвы, просто мы их пока не обнаружили. Предупреждаю, зрелище так себе.

– Ты ж понимаешь, меня видом мертвеца удивить сложно, – хмыкнул Трепалов. – Да и товарищ Быстров тоже всяких ужасов успел наглядеться.

Александр Максимович внимательно всмотрелся в снимок, потом передал мне. Мимолётного взгляда хватило, чтобы понять: вместо лица какое-то месиво, если и можно опознать, то лишь по особым приметам. Но я всё равно пристально разглядывал успевшую помутнеть фотокарточку, словно надеялся обнаружить так что-то, способное привести к преступнику.

А потом осторожно вернул её владельцу.

– Это второй, вот третий… В общем, могу показать и другие снимки, только пользы от них никакой. Везде одинаковая картина, – продолжил пояснять муровец.

– Есть ещё какие-нибудь особенности? – спросил Трепалов.

– Есть, – кивнул Николаев. – Тела раздеты догола, связаны особым образом: ноги к груди, голова между колен, руки сведены за спину и примотаны к туловищу. Судя по почерку – убивает один и тот человек, хотя я уже не уверен, в его человеческой сущности. У нас, в МУРе мы эту тварь прозвали Упаковщиком. Сам понимаешь почему…

– Понимаю, – согласился Трепалов.

– Есть ещё некоторые детали: в каждом мешке есть зёрнышки овса. Мы думаем, что убийца связан с конями: возможно, занимается извозом или торговлей лошадьми.

– Конокрад? – вскинулся мой начальник.

– Вряд ли, – вздохнул Николаев. – Он живёт в Москве, у нас это ремесло не процветает.

– Почему решили, что он москвич? – зацепился за его слова Александр Максимович.

– Убийства происходят в разное время года, но находим тела пусть в разных местах, но всё равно в Замоскворечье. Таким образом можно точно установить, что он постоянно живёт в городе, недалеко от того района, где нашли трупы. Вряд ли бы он стал отвозить тела далеко от места убийства – слишком рискованно. И скорее всего, всё-таки он извозчик. Так сподручней вывозить трупы, меньше ненужного внимания.

– Хорошо, с профессией убийцы мы определились, извозчик так извозчик. Сколько уже найдено таких тел? – хмуро произнёс Трепалов.

– На сегодня двадцать одно. Уверен, ещё далеко не всё, – вздохнул Николаев. – Каждый день жду новостей о появлении ещё одного трупа. Даже издёргался. Вроде из кожи вон вылез и других заставил, а всё равно такое чувство, что чего-то не сделал.

– Мне это знакомо, – кивнул Трепалов.

Я мысленно с ним согласился. Бывает, и к сожалению, слишком часто, чем тебе бы хотелось, когда ты сделал всё возможное и где-то даже невозможное, но результат так и не получил. Только в нашем ремесле отсутствие результата – это новые уголовные дела, новые преступления и жертвы.

– И что конкретно бесит: бьюсь как рыба об лёд и всё бестолку! Ты ведь понимаешь, сколько у нас народу извозом занимается или лошадей держит! На тысячи счёт идёт! Пока каждого проверишь, в душу заглянешь – эта тварь снова кого-то убьёт! Мои орлы уже просто поселились на конских рынках и базарах, всех осведомителей среди извозчиков и барышников на уши подняли. И ничего… Результат – ноль! – В глазах начальника МУРа появилась боль вперемешку с ненавистью. – В газетах уже подняли шумиху на этот счёт. Пишут, дескать появился в Москве какой-то душегуб, скармливает людей свиньям. Народ болтает – мол, советская власть не в силах порядок навести и поймать гада. Вопрос уже в политическую плоскость перешёл. Меня уже к Владимиру Ильичу вызывали, – горько усмехнулся он. – Приказано найти убийцу в максимально сжатые сроки.

– И ты хочешь, чтобы мой отдел помог тебе? – задумчиво сказал Трепалов.

– Да. Потому что мы уже с ног сбились. А я не хочу, чтобы эта нелюдь и дальше безнаказанно убивала людей, – твёрдо произнёс Николаев.

– Что, товарищ Быстров, берёмся за это дело? – Трепалов перевёл на меня испытывающий взгляд. – Поможем уголовному розыску?

– Берёмся, – кивнул я.

Николаев облегчённо вздохнул.

– В общем, можешь на нас рассчитывать, Саша, – улыбнулся Трепалов.

– Я знал, что ты не откажешь: мои люди где-то через полчаса привезут тебе для изучения все материалы. Гуртом, оно и батьку бить сподручней, – с облегчением сказал начальник МУРа. – Да, на время откомандирую к тебе одного из моих инспекторов – Бахматова.

– Зачем? – удивился Трепалов.

– Он плотно этим делом занимается, будет тебе полезен, – пояснил Николаев.

– Как скажешь. Бахматова я хорошо знаю, сотрудник, что надо.

– Других не держим, – усмехнулся начальник МУР.

Он быстро распрощался и ушёл.

А я… я ощутил странное чувство, поскольку точно знал, кто этот Упаковщик. В истории он вошёл как первый советский серийный убийца, хотя на самом деле были и другие, до него. В суде он проходил сначала как Василий Комаров, но потом всплыла правда, что это – не настоящая его фамилия. В прошлом он был Петровым. Всплыла очень мутная история с попаданием в плен к Деникину, когда этот самый Петров служил в Красной Армии. Чтобы избежать ревтрибунала, Петров сбежал в Москву, где и объявился под новой фамилией в качестве извозчика. А вот откуда у него взялись деньги на лошадь, дом и новые документы – до сих пор загадка, которая позволяет поверить в версию, что Петров был агентом деникинской разведки.

Любому полицейскому нашего времени фамилия Комарова известна ничуть не хуже, чем к примеру Чикатило, так что удивляться моим познаниям на сей счёт нельзя.

Что самое важное – я ведь знал и примерный адрес маньяка. Он жил где-то на Шаболовке, а та врезалась мне в память по другой причине: огромного количества телепередач, сделанных на Шаболовке 37, которые я смотрел в детстве.

Однако тут возникал другой вопрос – моего послезнания явно недостаточно, чтобы выписывать ордер на арест и ехать брать маньяка. Тот же Трепалов закономерно спросит, а откуда ты, товарищ Быстров, знаешь, кто убийца и где он живёт, и тогда я вряд ли смогу ответить хоть что-то внятное. В историю о моём ментовском прошлом, вернее – будущем, он вряд ли поверит, будучи человеком сугубо материалистического склада.

Так что этот вариант отпадает сразу. Но это не значит, что я оставлю маньяка в покое и позволю событиям развиваться своим чередом.

Если тот убьёт ещё кого-нибудь, получается, что несу ответственность за эту смерть.

Значит… значит, надо включиться в расследование так, чтобы оно быстро вышло на маньяка. И я просто обязан направить процесс в нужное русло.

Люди Николаева уложились гораздо быстрее, указанного им срока. Уже минут через пятнадцать на наших столах стремительно вырастала гора документов.

При виде её, мне стало плохо. Если пойти по стандартной процедуре: принять всё это хозяйство по описи, проверить, подписать акты, потом приступить к изучению – я из кабинета не выйду до конца следующей недели. А за это время Комаров может снова отправиться на охоту, погибнет ни в чём не повинный человек.

Меня аж заколотило.

Как… Как вырваться отсюда, махнуть на Шаболовку, найти адресок этого вонючего урода… Попробовать проследить за ним что ли, если повезёт – застукать с поличным. И тогда его песенка будет спета. Громкий судебный процесс, смертельный приговор, и его исполнение штатным палачом ГПУ-НКВД Петром Магго… справедливость, пусть и запоздалая, потому что двадцати человек уже точно не спасти.

А ведь поймали Комарова точно не в этом году. Дай бог памяти, в 1923-м. То есть ему ещё колобродить и колобродить, если я не вмешаюсь в привычный ход истории.

Так, что я ещё помню об этом деле… Оказывается, довольно много. Пусть официально Комаров считался извозчиком, но клиентов возил редко. Чаще просто околачивался на конной площади. Лошадь у него была холёная, неудивительно, что к нему обращались с предложением продать. Москвичей Комаров не убивал, предпочитал иметь дело с приезжими одиночками из деревень, которые искали себе коня подешевле и получше. Само собой, такого можно купить разве что у конокрадов, потому потенциальные жертвы охотно соглашались на разговор тет-а-тет.

Комаров вёл жертву к себе, посидеть, поговорить, оформить бумаги, спрыснуть договор самогонкой. Человек видел красный угол в иконах, благообразную супругу Комарова, то, как убийца истово крестится и молится, проникался к ним доверием. Дальше… дальше в ход шёл молоток и заранее подготовленная рогожа, потом, когда цена на рогожу выросла, маньяк стал пользоваться специальным корытом, чтобы не оставлять в доме кровавых следов.

Что хуже всего, супруга Комарова, любившая хорошо покушать и пожить, добровольно ему помогала. Нет, не убивать, а лишь прятать трупы, но разве этого не достаточно?

Убийство этот изверг поставил практически на конвейер: пятнадцати минут ему хватало на то, чтобы расправиться с жертвой, раздеть, особым образом связать и упаковать в мешок.

Сначала тела закапывал в земле возле дома, потом, когда тел стало слишком много, стал возить и бросать в Москва-реку.

Никогда ни о чём не переживал, угрызений совести не испытывал. Жертв называл «хомутами», а на вопрос следователя, который вёл это дело, не жалко ли ему было убивать людей, маньяк усмехнулся и спросил, жалко ли следователю убивать кружащихся рядом мух…

Его признали психически здоровым.

Вышли на след практически случайно, во время обыска на предмет наличия в доме самогона. Тогда преступник выпрыгнул в окно, чем выдал себя – в этот день в его кладовке лежало тело очередного несчастного, упакованного в мешке.

И опять же, как я смогу объяснить коллегам по МУР, а вернее по МГУР, как его пока зовут, откуда у меня эта информация.

Нужен был какой-то триггер, некая отправная точка или событие, что могло мне помочь.

И это произошло, когда в нашем кабинете появился плотного сложения мужчина в сером костюме и кепке, надвинутой практически на глаза.

– Товарищ Трепалов! Даже не чаял, что снова окажусь под вашим руководством! – радостно произнёс он. – Когда мне сказали, что вы в Москву вернулись, ушам не поверил. Думал, разыгрывают меня, а оно вон как оказалось!

– Вот, Быстров, представляю тебе инспектора городского уголовного розыска, товарища Бахматова. Можешь в нём не сомневаться, сыщик что надо. Мы с ним стольких гадов взяли – со счёта собьёшься!

– Рекомендация товарища Трепалова – лучше любых документов, – я с удовольствием пожал инспектору руку. – Георгий Быстров, можно просто – Георгий.

– Леонид! А ведь я за вами, товарищи.

– Что-то случилось? – напрягся Трепалов.

– Случилось, – подтвердил инспектор. – Возле Нескучной набережной ещё один труп в мешке выловили. Час назад нам телефонировали. Поедете смотреть?

– Конечно поедем, – с удивлением сказал Трепалов.

Поскольку своим транспортом отдел ещё не успел обзавестись, добирались на муровском автомобиле. По дороге Трепалов и Бахматов вспоминали боевое прошлое, а я молча думал, как бы поскорее выйти на пресловутого маньяка.

Первой в голову пришла тривиальная по своей идея написать анонимку: так мол и так, есть на Шабловке некий Василий Комаров, занимается извозом, попутно заманивает к себе людей и убивает? Ежли покопаетесь вокруг его дома, найдёте тела предыдущих жертв.

Похожие трюки с письмами я уже проворачивал в прошлом, правда, обстоятельства были, мягко говоря, другие.

В принципе, схема рабочая, но остаётся пресловутый фактор времени: почта есть почта, быстротой в России-матушки, что царской, что советской, что привычной мне, никогда не отличалась, да и в полном соответствии с давними традициями могла «посеять» письмо где-то на полпути к адресату.

Можно, конечно, подстраховаться и отправить сразу несколько анонимных «телег». Авось, какой-то и повезёт.

Но и тут не всё так просто.

Пока письмо дойдёт, пока прочитают, разберутся что к чему… Анонимка – всё-таки анонимка, их в перенаселённой Москве, милиции и ГПУ каждый день мешками приносят: желающих напакостить ближнему своему – хоть отбавляй, потому и пишут все, кому не лень. А виной всему зачастую всё тот же пресловутый квартирный вопрос. Вдруг соседа «заметут» и можно рассчитывать на его квадратные метры?

Но это только один аспект проблемы. Есть и другой, тоже не менее важный, который касается добросовестности моих коллег. Увы, и с таким мне приходилось сталкиваться.

Допустим, анонимка легла на нужный стол. Сверху спускается приказ: проверить.

И вот тут начинается та самая закавыка, что зависит от конкретного исполнителя. Ладно, попадётся добросовестный товарищ, что не поленится проверить всё вплоть до мельчайших деталей.

Но есть ведь и такие персонажи, которые могут отработать на «отвяжись»: среди нашего брата, мента, случайных личностей, к сожалению, хватало всегда. И при всех сокращениях часто за борт летят не те, кому впадлу сделать лишнее движение, а самые неудобные. И долбаный балласт остаётся на службе и тихо-мирно выходит на пенсию.

За это время убийца снова может выйти на охоту и пополнить список жертв.

В общем, анонимка – это на крайний случай, если совсем распишусь в собственной беспомощности.

Откладываю её на потом. А пока надо найти хоть какую-то зацепочку, по которой официально получится выйти на Комарова.

За этими мыслями даже не успел запомнить дорогу, так увлёкся, что не сразу сообразил, что мы на месте. Даже пропустил московские красоты, а ведь посмотреть наверняка было на что. Всё-таки Москва – это Москва, не зря стала столицей нашей родины.

– Приехали, товарищи, – объявил инспектор, быстро и ловко спрыгивая из авто.

Мы последовали его примеру.

Стало ясно, почему набережная назвалась Нескучной – неподалёку находился знаменитый Нескучный сад, о чём мне с охотой поведал тот же Бахматов.

– А знаете почему так сад прозвали? – между делом спросил он.

– Нет, – честно признался я.

– Его разбил один из Демидовых, большой, сказывают, чудак. Насадил кучу редких растений, а своих сторожей мазал мелом так, чтобы казались статуями. Представляете, какая бывала потеха, когда такая статуя «оживала»?!

– Согласен, не скучно, – кивнул я. – Меня от такого «сюрприза» точно бы кондрашка хватила.

К нам подбежал совсем молоденький (на губах вместо усиков ещё был редкий подростковый пушок) милиционер. Навскидку, пареньку было лет семнадцать-восемнадцать – не больше.

На его лице застыло взволнованное выражение.

– Милиционер Смирнов, – представился он. – Это я телефонировал в уголовный розыск насчёт трупа.

– Здравствуйте, товарищ Смирнов. Я – Трепалов, начальник особого оперативно-следственного отдела. Труп далеко отсюда? – спросил Александр Максимович.

– Прямо возле реки, товарищ Трепалов, отсюда шагов двадцать. Надо только немного к воде спуститься.

– Сами его нашли?

– Так точно. Обнаружил во время дежурства. Обходил набережную – вижу, что-то странное об берег тычется. Присмотрелся, а это мешок. Покуда его не унесло куда, я мешок багром подцепил и вытянул на берег. Только, что внутри мешка находится, проверять не стал. Нам по инструкции велено дожидаться криминалистов.

– То есть, внутри может оказаться и не труп? – Трепалов пристально посмотрел на Бахматова.

Тот только плечами повёл.

– Я бы не надеялся, товарищ Трепалов. Упаковщик вряд ли угомонился.

Мы спустились к реке. Дул свежий ветерок, заставляя всех невольно поёживаться. Оптимизма не добавлял и выловленный из реки мешок, из которого на землю медленно стекала вода.

Минут через пять подъехали фотограф с криминалистом – невысоким мужчиной в клетчатом пиджаке поверх плотного свитера. Одет он был явно не по погоде, это только у реки было холодновато, а на улицах припекало как на южном курорте.

В руках у эксперта был видавший виды кожаный саквояж, похожий на докторский.

Поздоровавшись со всеми, криминалист распахнул свой портфельчик и принялся извлекать из него инструменты.

– Приступим?

– Приступайте, – разрешил Трепалов.

– Господи, благослови, – тихо, себе под нос, произнёс эксперт.

Разве что только не перекрестился.

Правда. Никого его слова и поведение не смутили. Скорее, наоборот.

– Старая школа, – пояснил Бахматов. – Очень ценный специалист. У нас ещё нескоро равных ему подготовят.

Я невольно вспомнил своего «Ильича», как он там в Рудановске, всё ли в порядке?

За работой местного спеца было любо-дорого посмотреть. Эксперт тщательно осмотрел мешок, перед тем, как осторожно перерезать верёвку, которой была перехвачена «горловина». Все невольно подались вперёд.

– Что там? – первым спросил Бахматов.

– К огромному несчастию, труп, – вздохнул эксперт.

– Упаковщик! – с ненавистью процедил сквозь зубы инспектор.

– Я бы не спешил с выводами, товарищ Бахматов, – после короткой паузы произнёс эксперт.

– Осторожничаете?

– Не совсем… Во-первых, труп не связан так, как мы к этому привыкли…

– Допустим. И что с того?

– Не перебивайте меня, пожалуйста, Леонид Лаврентьевич, – строгим тоном попросил эксперт. – Во-вторых, на сей раз у трупа нет головы.

– Как – нет головы? – изумился Бахматов, забыв, что его только что попросили не мешать.

– Так – нет головы. Скорее всего, отрубили острым топором. Можете сами в этом убедиться. А в-третьих, и это самое главное: жертвами Упаковщика были мужчины – а в мешке находится женский труп, – окончательно добил всех криминалист.

– Погодите… – задумчиво произнёс Бахматов. – Это что – наш Упаковщик почерк сменил?

Я на секунду испугался: что если Комаров расправился со своей женой, потом снова вспомнил, что та была ему во многом верной помощницей. Да и на процессе они проходили вместе. Нет ничего такого, что могло бы изменить привычный ход истории, но, обещаю, что появится.

– Очень сомневаюсь, – ответил за всех Трепалов. – Думаю, это не Упаковщик, а кто-то другой.

Бахматов присвистнул. Мне тоже стало как-то не по себе. Час от часу не легче… Порой у известных маньяков появляются подражатели. Не хватало ещё и того, чтобы в округе появился Комаров номер два. Тем более ситуацию плотно освещают в газетах, об убийце много пишут и разговаривают. Вполне возможно, что на почве подвигов Упаковщика поехала крыша ещё у какого-нибудь психа. И тогда пиши пропало…

Если первого я знаю, то второго ещё только предстоит разыскать. И далеко не факт, что найдём: этих тварей даже в моё время ищут годами с привлечением всех достижений науки и техники. Что говорить про нынешнюю ситуацию…

Похоже, мы с Трепаловым думали в одном направлении.

– Леонид, – позвал Александр Максимович.

– Что, товарищ Трепалов? – отозвался тот.

– Как часто такие находки вам попадались?

Трепалов задал именно тот вопрос, который я тоже намеревался задать.

– Ну, женские трупы без головы встречать приходилось, но чтобы вот так, в мешке и в реке – давненько не попадалось, товарищ Трепалов.

– Месяцев семь назад было, – добавил эксперт. – Если хотите, узнаю поподробней… Скажу больше – удалось найти того, кто это сделал. Полюбовник не хотел свою даму сердца другому в жёны отдавать и тогда: «так не доставайся ж ты никому», – процитировал он «Бесприданницу».

Я облегчённо выдохнул. Слабая, но надежда всё-таки есть, что это был не серийный убийца. Конечно, такого тоже трудно поймать, но хотя бы не будет других жертв в ближайшем будущем. Можно работать, не оглядываясь на часы.

Рядом послышался какой-то странный шум. Я оглянулся. Это упал без сознания молоденький милиционер, заглянувший в мешок и увидевший его кровавое содержимое.

Все понимающе переглянулись и стали приводить юношу в чувство.

К его чести он быстро открыл глаза и сразу виновато произнёс:

– Простите, товарищи. Я… я такого прежде не видел, вот и сплоховал. Больше такого не повторится.

Губы его при этом дрожали, а язык плохо слушался.

Стало ясно, какой же он в сущности ещё мальчишка. У меня даже сердце защемило. По идее ему бы штаны на школьной парте протирать или с девчонками обниматься, а не обезображенные трупы из реки вылавливать.

Но тут ничего не поделаешь – такое время, когда приходилось становиться взрослым совсем не по возрасту.

– Если у вас есть что-то согревающее, плесните, пожалуйста, капельку молодому человеку, – попросил Трепалов эксперта.

Тот понимающе кивнул, склонился над чемоданчиком, набулькал чего-то в тоненькую мензурку и заставил парнишку выпить её содержимое.

– До дна, юноша. До дна…

Пока милиционер очухивался, Бахматов осторожно поинтересовался у бывшего начальника:

– Александр Максимович, что будем делать с этим, то есть с этой…

Он покосился на мешок с женским трупом.

– Искать убийцу, товарищ Бахматов, – ответил тот.

– Да, но если это не Упаковщик?.. – нерешительно добавил инспектор.

– И что с того?

– Ничего, – спокойно произнёс Бахматов. – Значит, тоже будете заниматься этим делом?

– Будем. Одно другому ведь не мешает, товарищ Быстров?

Точку зрения начальника я не разделял до конца, но дать в этой ситуации иной ответ – всё равно, что оскорбить Трепалова, поэтому я утвердительно кивнул.

– Тогда параллельно будете расследовать и этой убийство, – поставил все точки над «ё» Александр Максимович. – Уверен, наш отдел справится с вызовом. Тем более, завтра подъедет товарищ Бодунов – тоже очень опытный оперативник. Будет чуточку легче.

Вот тут я с Трепаловым уже был согласен на все сто. На свете не так много людей, с которыми я мог бы пойти в разведку, и Иван входил в их невеликое число.

Непонятно откуда вынырнул тип в легкомысленной кепочке. Он бросил деловитый взгляд на мешок с телом и, достав блокнот с карандашом, ринулся к нам:

– Здравствуйте, товарищи! Я корреспондент из газеты «Вечерняя Москва». Правильно ли я понимаю, что милиция нашла ещё одну жертву Упаковщика?

И с готовностью уставился на нас, ожидая, что мы начнём облегчать перед ним душу.

На лице Трепалова заиграли желваки. Кажется, корреспондента ждали большие неприятности. Чтобы не усугублять конфликт с прессой, я осторожно взял корреспондента под локоток и отвёл в сторону.

– Здравствуйте, товарищ. Пока, к сожалению, в интересах следствия мы не в праве оглашать все детали. Как только ситуация прояснится, мы тут же поделимся с прессой всеми сведениями. А пока, – я слегка подтолкнул газетчика в спину, – прошу держаться на расстоянии и не затаптывать следы преступления. Вы же не хотите, чтобы наши эксперты сделали ошибочное заключение?

– Не хочу, – недовольно произнёс газетчик, но всё же отошёл в сторону.

Я облегчённо выдохнул. Оно, конечно, население в праве быть в курсе криминальной обстановки, но многие знания порождают многие печали. И не я это сказал.

Однако, не успел я вернуться к своим, как снова появился приставучий газетчик.

На сей раз я уже был готов испепелить его взглядом, как вдруг он странно заговорил:

– А что, второй мешок вас уже не интересует, товарищи?

– Какой второй мешок?! – нахмурился Трепалов.

– Вот тот! – вскинул подбородок газетчик. – Видите, во-о-он там плавает…

Мы как по команде посмотрели в указанную сторону. Неподалёку от берега подобно поплавку действительно покачивался ещё один мешок, похожий на тот, что мы только что осмотрели, как брат-близнец. Но я был готов съесть на спор свою шляпу – ещё пару минут назад этого мешка здесь не было.

– Фантастика! – только и нашёл что сказать Трепалов.

На сей раз выловом мешка занялись мы с Бахматовым, благо багор, явно сорванный молоденьким милиционером с пожарного щита, находился поблизости.

Когда мешок выволокли на сушу и аккуратно развязали, стало ясно: на сей раз у нас новая жертва Упаковщика. Выглядела картина даже для моего стойкого желудка крайне неаппетитно, чего уж говорить о товарище Смирнове: тому снова понадобилась полная мензурка из рук криминалиста. Надеюсь, там не чистый спирт, а то споим пацана – кто тогда на местах работать будет? Нам, в органах, малолетние алкоголики не нужны.

Тем временем, эксперт снова разложил содержимое своего чемоданчика и мы приступили к тщательному осмотру трупа. Уже второго за один день.

Тело извлекли из мешка и разложили на заранее подготовленном куске брезента. Снова высыпались несколько зёрнышек овса, подтверждая версию, что убийца связан с лошадьми.

Бахматов достал трубку, набил её табаком и закурил. Трепалов тоже завертел папироской, на его немой вопрос я честно ответил, что не курю.

– И правильно делаешь, – согласился Александр Максимович. – Для здоровья полезней.

Я кивнул и бросил взгляд на мертвеца.

Голова размозжена до такой степени, что на ней, как говорится, и места живого не осталось, я просто диву даюсь, как в реальной истории удалось опознать несколько жертв – снимаю шляпу перед этими ребятами. Впрочем, могу сделать это прямо сейчас, поскольку сыщики, которые в итоге отловили душегуба – вот они, стоят прямо сейчас передо мной.

Правда, им понадобится ещё целый год, а я не хочу терять столько времени. Кто знает, может, если удастся спасти с десяток невинных душ, многое в истории моей страны изменится к лучшему?

Надо сказать, потрудился Упаковщик на славу: стянул голову и ноги к животу так, что тело, принадлежавшее довольно крупному мужчине, поместилось в обычный мешок. Набил руку, сволочь.

Внимание криминалиста привлекла выцветшая тряпка, которой был связан труп.

– Знаете, товарищи, а ведь это кусок пелёнки, – заметил эксперт.

– Уверен? – выступил вперёд Трепалов.

– Да. По-моему, тут даже остались следы каловой массы. Думаю, точно смогу определить в лаборатории.

Об этом я тоже слышал. Благодаря найденной пелёнке сыщике смогли добавить новый штрих в портрет маньяка: у этого промышляющего извозом мужчины недавно родился ребёнок, что значительно сузило круги поиска.

Именно эту гипотезу я высказал, когда убедился, что газетчик перестал вертеться под ногами. Кстати, надо ещё намекнуть Бахматову, что у них в МУРе есть «утечка»: кто-то сливает информацию в газету. И пусть это наша советская пресса, которые априори многие поспешили записать в скуку смертную, однако в довольно свободные и не побоюсь этого слова «демократичные» двадцатые прошлого века, многие издания носят на себе сильный налёт бульварности и ничем не уступают американским или европейским аналогам.

Вот только для нашей работы это не всегда во благо.

– Так… говоришь, у злодея недавно появился ребёнок, – задумчиво протянул Трепалов. – А наука может выяснить какого пола: пацан или девчонка? – с надеждой посмотрел он на эксперта.

Криминалист только усмехнулся.

– Боюсь, так далек наши возможности ещё не дошли.

– Жаль, – вздохнул Александр Максимович. – Меньше работы б было. Но всё равно – уже чуток полегче.

– Товарищ Трепалов, – обратился я к нему, на сей раз официально и даже на вы, как и полагается по субординации по отношению к начальнику, – разрешите мне взять на себя проверку подозреваемых? Разумеется, с помощью товарищей из МУРа.

– Приступайте, – кивнул Трепалов. – Леонид, окажешь содействие?

– Даже не сомневайтесь, – утвердительно мотнул головой Бахматов.

Возле набережной уже начинали собираться зеваки. Смирнов и подоспевшие милиционеры из его отделения оттеснили их подальше, чтобы толпа не мешала нам работать.

Подкатила труповозка, из которой выбрались двое дюжих санитаров в грязных халатах.

– Постараюсь сделать оба вскрытия уже сегодня, – сказал эксперт. – Результаты сообщу либо вечером, либо, на крайний случай – завтра с утра.

Мы вернулись на Петровку и сразу погрузились в изучение бумаг. Первым делом, я попросил Бахматова отобрать всех извозчиков, которые попали в зрение уголовного розыска. К счастью, среди них оказался и Комаров, который служил в транспортном отделе Центрального управления по эвакуации беженцев и пленных Наркомата внутренних дел, сокращённо – Центрэвака.

Ничего особо криминального за ним не водилось, но сыщиков насторожил тот факт, что Комаров часто бывал на конном рынке, при этом непохоже, чтобы искал клиентов, которых было необходимо куда-то отвезти, и кобылу свою так и не продал.

С одной стороны… ну может отдыхает таким способом мужик, в моё время, к примеру, специально в гараж ходили, подальше от бдительного ока жены: повозиться, подумать, пропустить стопочку.

С другой: на какие шиши, спрашивается, семью тогда кормить, если извозом почти не промышляешь и лошадь не продал?

Правда, коллег смущала героическая биография товарища: воевал в гражданскую, был отмечен начальством, да и в Центрэваке о нём отзывались только положительно. Толковый и исполнительный работник, примерный семьянин, скромный, может выпить – но опять же в меру, правда, набожный… ну, так у нас советская власть преследованиями по религиозному признаку не занимается. Вера – личное дело каждого гражданина.

В общем, не вязалось вышесказанное с обликом кровожадного убийцы. Потому и не сразу на него сыщики обратили пристальное внимание.

– Чего это ты материалы на этого гражданина в руках крутишь? – недоумённо спросил Бахматов. – Как там его… Комарова, – прочитал он фамилию. – Что тебя в нём заинтересовало.

– Да вот, тут написано, что у него пару месяцев назад пополнение в семье случилось, дочка родилась, – вывернулся я.

– Так не у него одного, – заметил Бахматов. – Я тебе наугад сейчас ещё с десяток таких надёргаю.

– Я понимаю, – вздохнул я. – Но есть ещё одна вещь. Вам ведь удалось установить личности нескольких погибших?

– Ну… Ох, и пришлось тогда побегать. Все они как выяснилось – приезжие, к нам в МУР материалы по их пропаже не приходили. Вышли почти чудом.

– Именно, что чудом, – согласился я. – Я покопался в их бумагах. Везде свидетели говорят, что видели их в последний раз на Смоленском конном рынке, так?

– Так.

– Комаров тоже регулярно бывает на этом рынке.

– Знаешь, сколько там такой публики бывает в базарный день?! – в сердцах воскликнул Бахматов.

– Догадываюсь, что до хрена!

– Именно! Это же не просто рынок, а золотое дно для извозчиков: этому товар отвези, того до нужного адреса подбрось. В общем, извозчиков там как мух на дерьме, уж извини за выражение. Да и место скажу я тебе – тоже дерьмовое.

– Ничего, выражение хоть и грубое, но образное, – усмехнулся я. – Но круг всё равно сужается. Загибай пальцы, будем вместе считать.

– Излагай, Пинкертон, – хмыкнул Бахматов.

Я пропустил мимо ушей его усмешку.

– Поехали. Комаров часто пасётся именно на Смоленском рынке – это раз. Он извозчик – это два. Есть некоторые сомнения в том, как он зарабатывает себе на хлеб – три. Недавно появился ребёнок – четыре…

– И со всем этим ты собираешься идти за ордером на его арест? – откровенно развеселился Бахматов.

– Погоди, Лёня. Я тебя. Конечно, понимаю: приехал откуда-то хрен с горы, учит тебя, опытного сыщика как преступников ловить… Разумеется, твоя ирония уместна. Но попробуй всё-таки выслушать мои аргументы, – попросил я.

– Да я вроде внимательно тебя слушаю. А насчёт всяких хренов с горы – это ты брось!

– Уже бросил. Прости, если был не прав, – улыбнулся я. – Давай к делу вернёмся. Вы через соседей можете аккуратно так пораспрашивать: этот Комаров или жена его не предлагают время от времени купить или обменять какие-нибудь вещи?

– Да что ты к нему привязался? – нахмурился Бахматов. – Дался тебе этот Комаров!

– Так не только он! Вот ещё подходящие кандидатуры, – выложил я материалы на нескольких человек из списка. – С ними тоже необходимо поработать аналогичным способом. Выясним, что ошиблись на их счёт – плавно перейдём к другим и так далее.

– Ладно, – буркнул Бахматов. – Не учи отца… Понял я твою задумку. Телефонирую нашим, пусть отрабатывают по твоему списку.

– Только поосторожнее, – попросил я. – Тот тип из «Вечерки» ведь неспроста на набережной почти сразу после нас появился. Кто-то с ним поделился информацией, и можешь быть уверен: это ни я, и ни товарищ Трепалов. Кто-то из ваших на язык не воздержан.

– Учтём, – вздохнул Бахматов. – У меня такие же мысли появились.

Незаметно наступил вечер. Инспектор попрощался и оставил нас, мы с Трепаловым ещё немного повозились с бумагами, пока, наконец, Александр Максимович ни сказал:

– Всё, Георгий, на первый день хватит. Пора и честь знать. Пошли домой.

Поскольку наши мысли совпадали на все сто, доказывать обратное я не стал. Хорошо хоть удалось подкрепиться бутербродами, которые по нашей просьбе нам принесли из столовой. Они да слабенький чай составили весь наш сегодняшний ужин.

Несмотря на позднее время, здание Петровки продолжило жить своей жизнью. Во многих окнах всё ещё горел свет.

В другое время ночная прогулка по Москве могла бы доставить удовольствие, но сейчас каждый из нас шёл, погрузившись в глубокую задумчивость.

Моё появление в квартире вызвало переполох: соседи, с которыми я ещё не успел познакомиться, ещё не привыкли к поздним приходам. Стоило мне отпереть большую входную дверь, как в проёме нарисовалась угрожающая фигура с маузером в руке. Из одежды на мужчине было только белое исподнее бельё.

– Не стреляйте, – усмехнулся я. – Свои.

– Какие ещё свои? – угрожающе повёл маузером мужчина. – А ну говори, а то милицию вызову!

– Ваш новый сосед, Георгий Быстров, – сказал я. – И да, на всякий пожарный – я как раз в милиции работаю.

Мужчина смущённо спрятал маузер за спину, переложил его в другую руку и выставил вперёд правую ладонь.

– Вот значит и познакомились. Давид Штерн, краском. Вы не обижайтесь, товарищ Быстров. Милиция, конечно, на месте не сидит и хлеб свой кушает не зря, но и бандиты тоже не зевают. Приходится проявлять бдительность, особенно в такое позднее время.

– Давайте на днях как-нибудь посидим, познакомим получше, – предложил я. – С меня угощение.

– Замётано! – обрадовался Штерн.

Он спохватился.

– Ох, чего это я вас на пороге задерживаю. Проходите, располагайтесь. Если ночью детский плач услышите – не волнуйтесь, это у моего младшенького зубки режутся.

– Хорошо, – кивнул я.

Штерн ушёл к себе, а я вошёл в свою комнату.

Чекисты не подвели, в комнате появилась пусть разнокалиберная, собранная с бора по сосенке, но всё-таки мебель. Скрипучая солдатская кровать, вещевой шкаф и два табурета.

Ничего, для начала вполне хватит, а там разживёмся, подумал я, скидывая с себя одежду и залезая под одеяло.

Надеюсь, к завтрашнему дню муровцы накопают достаточно, чтобы можно было взять за жабры Комарова.

Правда, оставалось ещё найти убийцу той женщины, чей труп выловили на набережной первым. Понятно, что это не Комаров, а кто-то другой, потому искать его будет не в пример трудно.

Но это всё потом. А пока спать.

Глаза закрывались сами собой, я быстро провалился в глубокий сон, зная, что встану утром без всякого будильника и вместе с Трепаловым снова отправлюсь на новую, но такую увлекательную работу, посвящённую искоренению всех тех, кто не достоин звания человека.

Видимо, не зря оказался я именно здесь и именно на этом месте.

Стоит отметить оперативность коллег из МУРа, уже к обеду следующего дня Бахматов собрал всё, о чём договаривались, и вместе со свежими материалами заскочил на Петровку.

Ночь на новом месте выдалась на удивление спокойной. Как и предупреждал Штерн, пару раз за стенкой слышалось детское поплакивание, но то ли я настолько устал, то ли привык дрыхнуть в любой обстановке, так что особых неудобств это мне не доставило, спал до самого утра как сурок.

– А где начальство? – покосился на пустующее уже несколько часов место Трепалова, Леонид.

– По делам отъехало. Я за него.

Петроградского коллегу обещали встретить и доставить сюда где-то во второй половине дня чекисты, так что я пока находился в кабинете один, и не сказать, что особо скучал. Недавно привезли результаты вскрытия обоих мертвецов: мужчины и женщины, чьи тела были найдены вчера на набережной. И по мере того, как я погружался в материалы всё глубже, тем сильнее во мне вызревала одна идея, связанная с личностью, а если быть точнее – с профессиональной деятельностью погибшей. Но появление Бахматова заставило вновь вернуться к нашим баранам, вернее, к серийному убийце Комарову.

– Чайком угостишь? – поинтересовался инспектор МУРа. – Я ведь не с пустыми руками: по пути в булочную завернул.

Он показал на небольшой свёрток подмышкой.

– Не смог пройти мимо витрины. Решил: угощу-ка я новых товарищей нашими знаменитыми московскими калачами!

– Это ты вовремя подгадал! Как раз к обеду! – довольно потёр руки я и пошёл набирать чайник, а потом ставить его на спиртовку.

Заварку и сахар мы с Трепаловым купили по дороге.

Угощение прошло на ура. Вместе с ним Бахматов принёс и хорошие новости.

– Пообщались мои ребята с соседями Комарова, как ты и просил, – заметив, что я насторожился, он тут же добавил:

– Да не, ты не переживай, Георгий: сработали аккуратно, ни одна зараза не заподозрит.

Бахматов усмехнулся.

– Хотел было сказать – комар носа не подточит, да уж больно с фамилией подозреваемого пересекается.

– Что удалось накопать?

– В общем, с одной стороны вроде ничего такого примечательного: да, предлагали пару раз соседям какие-то вещички, деньги просили небольшие, но… так полгорода живёт, ничего необычного. Но это только с одной стороны. А вот с другой… В общем, удалось посмотреть на одну из проданных вещиц: клифтик явно не Комаровского размера. Он сам мужичок хоть и крепкий, однако ростом не вышел и по телосложению сухощавый, а в пиджачок, что сторговал, двое таких Комаровых вместится, ещё и для третьего место найдётся. На богатыря сшит. По всем описаниям пиджак похож на одежду, убитого Упаковщиком, барышника Толмачёва – того как раз по великанской комплекции опознать удалось. В общем, есть смысл поплотнее заняться гражданином Комаровым.

Закончив, он с ярко выраженным восхищением посмотрел на меня.

– Ну и чуйка у тебя, товарищ Быстров! Только второй день делом занимаешься, а уже на верного подозреваемого вышел! Завидую, но… белой завистью и от всей широкой души.

– Нечему тут завидовать, – смущённо буркнул я.

Если говорить по чесноку, было от чего смущаться: де-факто я ничего не сделал, лишь присвоил себе чужие лавры. В реальной истории именно эти ребята из московского угро, проделав воистину титаническую работу, отыскали преступника. Правда, им понадобилось несколько лет.

Хорошо искать чёрную кошку в тёмной комнате даже при выключенном свете, если точно знаешь, что она там есть и где именно засела. Так что особого восторга я не ощутил. Когда Дашка играла в компьютерные игры, она называла такие вещи сленговым термином «читерство».

Но я готов и дальше быть этим самым читером, при условии, что спасу хотя бы несколько человеческих жизней.

– Как понимаешь, так просто нагрянуть к нему с обыском нельзя: если ничего не найдём, только спугнём его, и он затаится надолго, а то и навсегда, – заметил я. – И хрен мы его поймаем.

– Другими словами… – Бахматов не договорил, всё и так было понятно.

– Другими словами, действуем стандартно – методом провокации. Подводим к Комарову потенциального клиента, заставляем проявить себя и подсекаем. И да, можешь даже не спорить: живцом буду я, – произнеся этот спич, я вновь ощутил приступ дежавю.

Давно ли приходилось разгуливать в чужих шмотках, чтобы навлечь на себя внимание грабителей – такое чувство, что будто вчера.

Приехал возбуждённый Трепалов.

– Только работать начал и уже первую выволочку получил, – со смехом произнёс он. – Уровень преступности говорят вырос, прохода мирному человеку нет.

– Слушай, Александр Максимыч, – сразу взял быка за рога я, – у нас с товарищем Бахматовым идея возникла, как этот самый уровень преступности слегка понизить…

– Излагай, – кивнул он.

Я сообщил ему свой план. Он внимательно выслушал, не перебивая, лишь в конце рассказа отрицательно помотал головой:

– То есть ты собираешься явиться на Конный рынок под видом покупателя из деревни, который ищет себе лошадёнку?

– Ну да! А что тут такого?

– Ты на себя посмотри! – хмыкнул он.

– Чего я там не видел. Что, у меня десять классов на лбу написано? – невольно вырвалась у меня из уст легендарная фраза из «Места встречи».

– Чего?! – непонимающе замигал Трепалов.

– Ну, в том смысле – я что на сотрудника угро так похож? – поправился я.

– Похож, – удручённо вздохнул Трепалов.

– Похож, – подтвердил Леонид. – Хоть и не местный, но уж больно морда лица у тебя, Георгий, интеллигентская. Не сыграть тебе мужичка от сохи, хоть ты тресни!

– Значит, в мои актёрские способности вы не верите?! – произнёс я недовольным тоном, хотя уже успел догадаться, что товарищи правы.

Вроде и я самого простого происхождения, и настоящий Быстров, но… и профессия наложила свою печать на облик, и от моего высшего образования никуда не деться, так что я не стал артачиться и смирился с их вердиктом.

Честь сыграть роль приманки выпала приехавшему где-то через час Бодунову. Не успел он только войти в кабинет и поздороваться, как глаза Трепалова радостно сверкнули:

– Вот, кто нам нужен!

– Поздравляю, – пожал я руку Ивану. – С корабля прямо на бал…

– Какой ещё корабль, я на поезде приехал, и причём тут бал? – удивился он.

– В образном смысле, – туманно пояснил я. – Начальство решило, что ты – самая подходящая кандидатура, чтобы спровоцировать конкретного злодея. На нём уже почти два десятка трупов.

– Сколько? – не поверил Бодунов.

– До хрена! – заверил я.

Операцию не стали откладывать в долгий ящик. Уже утром следующего дня Иван Бодунов появился на Смоленском рынке в образе гостя столицы при деньгах. Глядя на его вроде простодушное и при этом хитроватое лицо, не верилось, что перед нами матёрый сыщик – ни дать, ни взять, крепко стоящий на ногах деревенский мужик, который решил на отнюдь не последнее купить необходимую в хозяйстве лошадь.

Даже одежду подобрали соответствующую, чтобы походить на кулака-мироеда. Картуз, юфтевые сапоги, добротная рубаха, штаны, жилетка…

На этом настоял я, помня, что во время судебного процесса Комаров напирал на то, что приносил обществу пользу, уничтожая классового врага.

Спасибо послезнанию: так появился маленький, но очень нужный для поимки преступника штришок.

Комарова на рынке ещё не было, поэтому Бодунову пока пришлось немного побродить и потолкаться среди многочисленных торговцев и не менее многочисленных покупателей. Вообще, жизнь на рынке кипела. НЭП внёс свои коррективы, дышать людям стало значительно легче. Сразу появилось то, что можно продать, и то, на что можно купить.

С непривычки у городского жителя голова шла кругом: каких только лошадей тут не продавали… не удивлюсь, если при желании можно было сыскать себе не просто коня, а какого-нибудь редкого скакуна-алхетинца.

Невольно вспомнился старый советский детектив «По следам Карабаира». Жаль, что его стали забывать уже в моё время.

– Объект на месте, – сообщил вынырнувший откуда-то сбоку Бахматов, загримированный под пьянчугу.

Называть Комарова Объектом предложил я. Не хватало, чтобы кто-то случайно услышал, как мы упоминаем фамилию злодея. Чем меньше ненужного шума вокруг персоны убийцы, тем лучше для операции по его поимке.

Я изображал праздношатающегося гуляку, бродившего по рынку с открытым ртом и руками, засунутыми в карманы брюк.

Хоть мне безумно хотелось поглядеть хотя бы одним глазком на первого официального убийцу-маньяка в СССР, смотреть в его сторону категорически запрещалось. Такие люди зачастую обладают повышенной чувствительностью. Поймут, что за ними наблюдают – пиши пропало.

Когда я только затронул в разговоре с ребятами из МУРа этот вопрос, выяснилось, что стать изобретателем «велосипеда» мне, увы, не суждено. Азбуку слежки знали уже давно, ещё с царских времён, и широко применяли на практике.

Кроме нас с Бахматовым и Бодуновым здесь было ещё несколько переодетых сотрудников угрозыска. Кроме того, ещё трое агентов находились неподалёку от жилища маньяка на случай, если тот вдруг уйдёт от нас.

Обычно Комаров всегда занимал одно и то же место, среди таких же, как он, извозчиков, что приехали на рынок в свободное время за шабашкой.

И как обычно, он не обращал внимания на потенциальных клиентов, без всякой ревности сплавляя их к другим «водителям кобылы».

И сегодня он не изменил своим привычкам.

Такое постоянство не могло не радовать.

Я подобрался как можно ближе к Комарову, стал к нему боком, делая вид, что интересуюсь упряжью, которую продавал разбитной мужик, сыпавший направо и налево шутливыми скороговорками.

Завёл с ним торг, а сам внимательно вслушивался в другой разговор: петроградский сыскарь наконец-то добрёл до Комарова и стал со знанием дела прицениваться к его кобылке.

– Сколько просишь?

– А ты свою цену назови, глядишь, и сторгуемся!

Сначала мне показалось, будто Комаров почуял что-то неладное. Уж больно нехотя он отвечал, будто вовсе и не хотел выйти сегодня на кровавый промысел.

Само собой, убивал он далеко не каждый день, и потому многое зависело от того, как будет вести себя питерский сыщик, насколько лёгкой и удачной жертвой он покажется.

Это далеко не так просто, как кажется. Малейшая ошибка, и рыбка сорвётся с крючка, настороженного преступника будет сложно прихватить на горячем, вся операция псу под хвост.

Всё решало мастерство Бодунова, его умение разыграть психологически достоверный этюд, что дано далеко не каждому. Причём, в отличие от профессионального актёра, он не имел право переигрывать или фальшивить. Всё должно быть максимально достоверно.

Иван показал себя настоящим ассом. Ещё немного, и Комаров пригласил покупателя «к себе» для окончательного оформления сделки.

– Бумаги дома остались… Чего их с собой на рынок таскать? Вдруг сволочь какая сопрёт. Поехали ко мне, я тебе всё в лучшем виде покажу. Посидим, покалякаем, бутылочку раздавим – я угощаю!

Настало время сниматься с места. Насилу отвязавшись от вцепившегося в меня словно клещ торговца упряжью, я юркнул в толпу и выскочил уже на другом конце базара, где нас поджидала пролётка с дремавшим извозчиком.

– На адрес, – коротко бросил я.

Извозчик тут же «проснулся», пролётка быстро покатила к дому Комаровых. Преступник работал всегда по одной схеме, исключений из правил не происходило.

Боялся я лишь одного: что если Иван не доглядит и станет жертвой маньяка?! Василий Комаров успел набить руку на убийствах, пока что его конвейер смерти работал без сбоев.

И если на себя я ещё мог бы наплевать, допустить смерти боевого товарища никто из нас не имел права.

Вот и дом на Шабловке, которая в начале двадцатых совсем не походила на привычную мне улицу. Никаких тебе высоток, лишь окружённые небольшим заборчиком преимущественно деревянные дома. Из привычного, разве что весёлый перезвон катящихся по рельсам трамваев. Где-то тут у них должно быть депо.

Даже не верится, что улица упирается концом в знаменитое, кипящее жизнью даже в это смутное время, Садовое кольцо. Так тихо и пустынно.

Окна в доме Комаровых зажглись.

Там, внутри, разворачивался завершающий акт сложной партии по поимке страшного преступника. А здесь и сейчас мы могли лишь молиться и сжимать за Ваню Бодунова кулаки, чтобы у него всё получилось.

Ждать пришлось долго. Комаров сразу не убивал, у него было всё заранее продумано. Жертву сначала следовало накормить и напоить, чтобы тот расслабился и не почувствовал угрозу.

Время замедлило свой ход, секунды длились бесконечно, а минуты превращались в года. Но мы терпеливо ждали, пусть это удавалась нам с большим трудом.

И надо же было такому случиться, что мы едва не проморгали момент, когда Комаров решил пустить в ход инструмент убийства – тяжёлый молоток. Всему виной было дребезжание по рельсам ещё недавно так умилявшего меня трамвайчика. На несколько секунд звуки, что он издавал, приглушили все остальные.

Первым среагировал Лёня Бахматов.

– Кажется, началось! – воскликнул он и бросился к дому.

Я кинулся за ним, опередил, перемахнул через забор и вломился в дом через окно. Навстречу метнулась чья-то тень: не знаю, может, Комаров, а может и Ваня, поэтому я не сразу пустил револьвер в ход.

Мы налетели друг на друга. И тут стало ясно: это злодей.

Он был ниже меня, действительно, хлипкий на вид, и потому не устоял на ногах. Однако, даже потеряв равновесие, он не сплоховал, а вцепился мне в горло стальной хваткой.

Комаров оказался силён как Геракл, если бы не удар по ушам, что я нанёс ему обеими руками, он бы задушил меня или вырвал кадык: мощи у него хватало и на то, и на другое.

Он явно не ожидал от меня такой ответки и потому выпустил горло и с противным бабьим визгом заверещал. Развивая успех, я врезал ему правой в скулу.

Визг прекратился, Комаров свалился без сознания.

В тот же миг рядом со мной появились товарищи, но я не увидел среди них Ивана.

– Ребята, где Ваня Бодунов? – прокричал я, вертя головой во все стороны.

– Тут я! – на пороге комнаты появился Бодунов.

Он шёл, держась за окровавленный висок.

– Тебя ранило?

– Зацепило слегка. Вроде кожу слегка ободрало, а так ничего, – смущённым тоном произнёс Иван.

– Тебе надо срочно показаться к врачу! – сказал Бахматов.

– Да всё нормально. На мне как на собаке быстро заживает, – попробовал отшутиться Бодунов, но его уже потащили на пролётку, чтобы доставить в ближайшую больницу.

Комаров очухался быстрее, чем я думал. Поохивая и кряхтя, он открыл глаза и попытался встать.

Я направил на него ствол нагана.

– Дёрнешься, сука, и я тебя пристрелю!

Он бросил на меня угрюмый взгляд.

– Убьёшь – тебя самого посадят.

– Зато буду знать, какую гниду прибил.

Не так часто мне приходилось наблюдать воочию серийных убийц. Глядя на его благообразную внешность и начинающую седеть бородку не верилось, что этот гад раскроил черепа как минимум трём десяткам невинных людей.

Привели его жену Софью, довольно миловидную особу. Почему-то она не выглядела испуганной, скорее озадаченной что ли.

Где-то заплакал новорожденный, по идее мать была просто обязана кинуться к нему, движимая природным инстинктом, но нет, Софья осталась стоять на месте.

– Меня расстреляют? – тихо спросила она.

– А ты как сама думаешь? – нахмурился Бахматов.

– Я б расстреляла, – призналась женщина.

В сторону супруга она даже не смотрела. Не похоже, чтобы у них были хоть какие-то чувства друг к другу, хотя, это не мешало Софье помогать ему заметать следы убийства и прятать трупы.

– Будешь давать показания? – сурово произнёс Бахматов.

– А мне скидка за то будет? – вяло поинтересовалась та.

– Как суд решит, – не стал врать сыщик.

– Буду. – кивнула она. – Авось на суде поможет.

Но я почему-то понадеялся, что всё произойдёт именно так, как оно было когда-то: и Василия Комарову, и его супругу расстреляли.

Лицо Трепалова было таким строгим, что я было подумал – не случилось ли что, даже стал прикидывать, накопленные грешки за собой. По идее за столь короткое пребывание в Москве, накосячить по крупному я бы физически не успел, но у начальства бывают собственные представления на сей счёт.

Будет буря со всеми вытекающими? Или пронесёт?

От Бахматова и Буданова тоже ничего не укрылось, все они с напряжением смотрели на Александра Максимовича, скажу больше – Леонид, который знал Трепалова лучше всех нас, даже втянулголову в плечи. Так обычно поступают, когда ждут серьёзного разноса.

Выходит, и впрямь не к добру…

И вдруг на лице начальника появилась добрая и, я бы сказал, по детски простодушная улыбка. Сразу стало легче дышать, воротник перестал сдавливать шею.

– Товарищи, – торжественно объявил Трепалов.

Не успел он продолжить, как мы почувствовав величие момента, одновременно поднялись со своих мест в кабинете на Петровке.

– Товарищи, – повторил Александр Максимович. – Я был у Феликса Эдмундовича. Руководство наркомата внутренних дел высоко оценило нашу с вами работу. Эксперимент с созданием нашего отдела признан успешным на самом высоком уровне. Поэтому, разрешите мне поздравить вас и объявить благодарность!

– Служим трудовому народу! – радостно откликнулись мы, а я при ответе даже замечтался, что когда-нибудь смогу сказать – служу Советскому союзу, до появления которого остались считанные месяцы.

И пусть это будет ещё не та страна, в которой я родился и провёл очень даже счастливое детство, но всё равно, на душе было приятно.

– Кровавый убийца Комаров и его сообщница взяты под стражу, они дают признательные показания. Кроме того, было установлено, что на самом деле Комаров – это не его настоящая фамилия.

Мне было трудно разыгрывать удивление, но я всё-таки слегка приоткрыл рот и покачал головой: дескать, надо же какие новости!

После того, как мы повязали гада, за него крепко взялись следователи и МУР, нас тем временем резко переключили на другие дела. После громкого и неожиданного успеха, отдел был просто на разрыв. Нас жаждали видеть буквально везде.

Тем временем Трепалов сообщил настоящую фамилию Комарова и детали его далеко не простой биографии:

– На самом деле он Петров, родился в 1877-м году в Витебской губернии, успел отсидеть год при царизме за растрату казённого имущества, служил в Красной армии, попал в плен к Деникину. Это с его слов и послужило причиной, по которой он сменил фамилию. Убивать начал с февраля 1921-го. Количество его жертв устанавливается, но, боюсь, мы услышим страшные цифры, товарищи…

Мы сокрушённо кивнули. Насколько я помню, на его совести было больше тридцати жертв. Возможно, взяв его на год раньше, нам удалось спасти с десяток человек. Вроде бы можно радоваться, но внутри всё равно грустно… Эх, если бы я оказался в Москве пораньше, глядишь, удалось бы прервать кровавый путь Комарова в самом начале…

Но нельзя объять необъятное и быть одновременно везде.

– Как я уже сказал, в совершённых преступлениях он не отпирается и пусть, как выяснилось: на его совести есть и убитая женщина – сестра одной из его жертв, которая стала случайной свидетельницей, та неопознанная, что была выловлена на набережной, убита не им. В общем, всё, как мы и предполагали. Поэтому тебе, Быстров, все карты в руки – хоть всю Москву переверни, однако найди злодея. Ты это дело начал, тебе им и заниматься до победного конца.

– Есть найти злодея! – отрапортовал я.

– Ну, а для товарищей Буданова и Бахматова, который теперь уже не просто прикомандирован к нашему отделу, а стал полноправным участником, у меня другое поручение…

Банкета и иных торжественных событий в честь нашего первого крещения, увы, не предполагалось.

Я договорился о встрече с экспертом, производившим вскрытие, оно должно было происходить в морге. Часа полтора в моём распоряжении имелось, поэтому, когда Ваня Буданов предложил сходить всей компанией на обед в столовку, я согласился без колебаний.

Туда мы отправились втроём, Трепалова, как всегда, дёрнули телефонным звонком на очередное суперважное совещание, по итогом которого, наверняка, отдел озадачат очередным срочным поручением – тут к гадалке не ходи.

Конечно, я – не патологоанатом, который одновременно производит вскрытие и жуёт пирожок, но успел за годы службы обзавестись крепким желудком и в компании холодных трупов чувствовал себя достаточно спокойно. Кто-то назовёт это профдеформацией, но иначе, увы, нормально выполнять свою работу не получится. А я любил своё ремесло и не променял бы его ни за какие коврижки.

Тем более, мертвецы – отнюдь не те, кого надо бояться. Гораздо опасней живые, так что ел я с аппетитом, не забивая голову чепухой.

Благо еда оказалась вполне сносной, даже масло, на котором её готовили, было не «машинное». В нашей ментовской столовке из моего прежнего мира, я не раз вставал из-за стола с сильной изжогой и дошёл до того, что стал таскать с собой приготовленные дома завтраки и обеды. Мы разогревали их на купленной вскладчину микроволновке.

Пока я набивал живот, Лёня Бахматов внезапно произнёс:

– Парни, а вы знаете, как нас теперь в МУРе называют?

– Как? – оторвал взгляд от тарелки Иван.

– Три Бэ!

– В смысле? – не понял я.

– Ну: ТРепалов, Быстров, Буданов, Бахматов. По первым буквам Три Бэ.

– Точно! – прикинул я.

Действительно, по какому-то причудливому зигзагу судьбы, фамилии всех трёх оперов назывались на одну букву. Прикольно, но в жизни бывали совпадения и похлеще. Когда я учился в институте, у нас в группе были три Дмитрия Николаевича Смирнова. И, что у ребят, что у преподавателей, по из-за этого был вечный геморрой.

– Ну Три Бэ, так Три Бэ… – протянул я. – Только, надеюсь, народа к нам больше подтянут, а то делами закидали по горло, а кадровый вопрос не закрыли.

Все закивали. Что есть, то есть – наша сверхпопулярность и наши реальные возможности слишком контрастировали. Хотя, что уж греха таить, приятно когда тебя считают спецом экстракласса, способным разрулить любую проблему.

После обеда все разбежались по своим делам, а я, как и планировалось, дунул в судмедэкспертизу, для скорости прокатившись на трамвайчике.

Здесь было холодно и неуютно, хотя помещение, куда меня провели, ничем не выделялось от обычного: тесный кабинет с письменным столом и парой обшарпанных стульев.

Я сразу узнал эксперта, который приезжал тогда к набережной. Он тоже вспомнил меня и склонил голову в знак приветствия.

– Мы с вами договаривались насчёт встречи, – начал я.

– Да-да, вы звонили… Даже не знаю, чем ещё мог бы вам помочь! – развёл руками эксперт.

Вид у него был чрезвычайно усталый. Мне было даже не удобно, что пришлось отрывать от работы столь занятого человека.

– Я всё в отчёте написал, – продолжил он.

– Да, спасибо! Я ваш отчёт читал, разумеется. Там всё очень подробно и в деталях, – заговорил я. – Просто надо уточнить некоторые моменты…

– Хорошо, – обречённо выдохнул он. – Спрашивайте. Чем могу – помогу.

– Вы написала, что убитой была девушка в возрасте восемнадцати-двадцати лет. Она вела регулярную половую жизнь, но никогда прежде не рожала.

– Замужем?

– Кольца найти не удалось, но характерный след на безымянном пальце имеется – на момент убийства она состояла в браке.

– Что-то ещё?

– Про возраст я вам сказал… Довольно стройная, я бы даже сказал – миниатюрная, брюнетка, с длинными волосами.

– Как вам удалось это выяснить, ведь головы не было? – удивился я.

– То, что она брюнетка с длинными волосами? – эксперт фыркнул. – Проще простого: на останках нашли несколько тёмных волосков: многие из них оказались длиннее тридцати сантиметров, а длина одного – пятьдесят три. Кроме того… – эксперт помялся, – удалось найти ещё и рыжий волос, но я склонен считать, что он, скорее всего, принадлежит убийце, поскольку, как я сказал – тёмных волос было много, а рыжий – только один.

– То есть убийца – рыжий?

– Ну… этого я вам на все сто процентов утверждать не могу, поскольку тут мы переходим в сферу гадания. А вот, что я могу вам гарантировать точно – и это указал в протоколе: покойная, судя по развитой мускулатуре, увлекалась физическими упражнениями. Учитывая общее холёное состояние её тела, а особенно ногтей на руках: могу сказать, что о какой-то тяжёлой работе на фабрике, заводе, огороде или по домашнему хозяйству – тут и речи не идёт. Дамочка нам попалась очень ухоженная…

– То есть, девушка занималась каким-то спортом?

– Похоже на то. Причём основная нагрузка приходилась на ноги. Мускулатура на них – дай бог каждому, одни икры чего стоят!

– А могу ли я взглянуть на её тело?

– Конечно! Вы ведь ради этого и приехали сюда, – с готовностью откликнулся эксперт.

Он окинул меня подозрительным взглядом:

– Извините, но я просто обязан у вас спросить: вы вообще уверены, что спокойно перенесёте увиденное? Вы ведь так молоды, а мне приходилось видеть, как теряют сознание и падают в обморок вроде бы опытные и много чего повидавшие люди, которые были значительно старше…

– На этот счёт можете не переживать: как-нибудь устою на ногах! – пообещал я.

– Хорошо. Я понял вас. Ступайте за мной, – он поднялся со стула.

Мы зашли в покойницкую, где моему взгляду предстало обнажённое тело погибшей. Учитывая, что оно было без головы, эксперт не обманывал: ничего хорошего зрелище из себя не представляло. Кто-то другой вполне мог запросто лишиться чувств.

– Обратите внимание на брюшной пресс, – произнёс эксперт, наблюдая за моей реакцией. – Это тоже подтверждает гипотезу о постоянных и продолжительных занятия спортом.

Убедившись, что я достойно переношу испытание, он переключился на ноги.

– Видите вот эту косточку возле больших пальцев? Вот она – находится под углом…

Я подтвердил:

– Да, вижу.

– Такая появляется обычно в более зрелом возрасте или, если человек болеет подагрой – но это, как вы понимаете, не наш случай… Погибшая была молодой и физически здоровой.

Я ещё во время чтения протокола вскрытия, обратил внимание на эту деталь. Она-то и подтолкнула меня к некоторым идеям относительно рода занятий покойной. Но я не хотел корчить из себя знатока и потому не перебивал эксперта, слушал его с подчёркнутым вниманием.

– Дело в том, что существует ещё одна причина, которую я не упомянул, – произнёс эксперт. – Такая косточка могла образоваться, если женщина долго занималась спортом.

– Буду знать. Ещё вы указали, что концы пальцев имели характерные особенности: кожа на них грубая, ороговевшая…

– Всё верно. Такой бывает кожа на пятках у людей, которые много ходят без обуви.

– Или занимаются танцами, например, балетом, – тихо добавил я.

Надо сказать, что так погрузиться в этот вопрос мне довелось отнюдь не по службе, а после того, как Дашка – моя дочь, подобно многим девчонкам, воспылала огромным желанием стать балериной. Хорошо, что её хватило где-то на месяц занятий.

Когда дочке надоело, я вздохнул с огромным облегчением. Это только с виду балет – штука лёгкая, воздушная и красивая, в реальности внутри столько подводных камней, течений и всяческого сволочизма. Да и нагрузка, прямо скажу, нешуточная, особенно для детского организма.

Не зря для выхода на пенсию балеринам в моё время хватало пятнадцати лет трудового стажа. Хотя, всё могло и перемениться, не удивлюсь, если теперь они становятся пенсионерками лет в семьдесят…

Эксперт ненадолго задумался, а потом кивнул:

– Балерин мне дотоле вскрывать не приходилось, но… пожалуй, здесь я с вами соглашусь.

Теперь он глядел на меня с уважением.

– Будете искать пропавшую балерину?

– Да, – сказал я и усмехнулся, добавив скорее для себя:

– Думаю, их в Москве куда меньше, чем извозчиков, которые прошлось просеять, чтобы найти Комарова.

Удастся установить личность погибшей, будет проще искать того, кто её убил. Особенно, если рыжий волос – действительно его.

Как там у классиков? Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой. В нашем случае девушку, но тяжести всей вины с него это не снимает.

Святая простота! Как же я был наивен, когда полагал, что установить личность пропавшей балерины – плёвое дело. Даже смеха ради сравнил с количеством извозчиков…

А теперь: хоть стой, хоть падай!

Оказывается, я просто не представлял весь масштаб проблемы. Стоило чуть углубиться в этом вопрос и выяснилось, что Москва повально сошла с ума на почве увлечения искусством, а особенно балетом.

Сюрприз!

Стоило чуть глубже копнуть эту тему, и у меня волосы стали дыбом.

Мама дорогая, во что я, рядовой советский сыщик, влип, причём на добровольной основе!

Только в газетах попались десятки рекламный объявлений от всевозможных балетных кружков и студий. Казалось, балет танцевала вся Москва. Было от чего сойти с ума и впасть в уныние. Тут можно годами копать и безрезультатно.

Теперь понятно, почему в годы советской власти по части балета мы были впереди планеты всей.

А ведь я сразу отказался от помощников.

Сам, всё сам! С усам, блин! Кажется, разгребать придётся долго и упорно.

То, что вроде бы не стоило выеденного яйца, начинало напоминать пресловутую иголку и не менее пресловутый стог сена, в котором она завалялась.

Интернет, к моему глубокому неудовольствию, ещё не придумали, загуглить – хоть тресни, не получится. Только традиционные оперативно-розыскные мероприятия, только хардкор.

И везде надо ходить ножками, телефонные звонки не проканают, поскольку принцип испорченного телефона существовал с самого зарождения этого вида коммуникаций.

У себя в кабинете я взял бумагу и карандаш и, под улыбками Бодунова и Бахматова, набросал примерный план действий.

Если голова не может придумать ничего путного, придётся работать ногами… Много работать.

Логично предположить, что лучше всего начать с основной балетной площадки страны – Большого театра. Именно туда я и направил стопы.

В отделе кадров сидела сухонькая мадам с идеально прямой спиной, осиной талией и вытянутой как у лебедя шеей. Тонкие губы были поджаты и не предвещали ничего хорошего. Всем видом она изображала ужасную занятость.

М-да, если пойти по стандартной процедуре: демонстрации ксивы и вопросам, ничего полезного не добьёшься, а каждое слово придётся вытягивать клещами.

Боюсь, у меня просто нет столько свободного времени, и к этой служительнице прекрасного надо искать подход.

Хороший сыщик всегда немного психолог и должен сразу понимать, с кем имеешь дело и как переломить ситуацию в свою пользу.

Попробуем просчитать психотип. В облике мадам всё кричало о том, что здесь у нас была не избалованная мужским вниманием старая дева.

И пусть сердце её кажется твёрдым как камень, на самом деле это далеко не так. Есть способы растопить его и сделать мягким, словно пластилин.

Поиграем в джентльмена.

Как только я приложился руками к её морщинистой ручке, мадам расцвела, мило защебетала как птичка, по моей просьбе притащила огромный гросбух и, пока я его изучал, стала делиться со мной последними новостями из мира искусства – уж такое хорошее впечатление на неё произвела моя галантность.

Ещё один сюрприз: Большой-то оказывается не такой и Большой! Даже наоборот – скорее маленький.

У меня сработали представления прошлой жизни, а в двадцатых многие реалии отличались от моих культур-мультурных стереотипов будущего.

В разговоре с хранительницей гросбуха выплыло, что судьба Большого висит практически на волоске. Его уже третий год пытались закрыть, причём инициатива исходила не абы от кого, а от человека, слова которого, про самое важнейшее из искусств – кино, мне регулярно попадались в фойе кинотеатров.

У творца революции, её теоретика и пока что первого лица в стране было своё отношение к балету, в частности к Большому и Мариинскому театрам.

Ленин считал, что и балет, и храмы искусств, где он ставится – «кусок чисто помещичьей культуры», к тому же слишком дорого обходится молодому и весьма небогатому советскому государству.

Невероятно, но факт! По инициативе Ленина на уровне Совнаркома приняли постановление: оставить в театрах несколько десятков артистов, не тратиться на ремонт здания и на спектакли, в идеале вообще – прикрыть эту «лавочку», а сэкономленные средства отдать на ликвидацию безграмотности и на читальни.

Владимир Ильич даже устроил хорошую выволочку Луначарскому, который пытался отстоять театр и вёл чуть ли не партизанскую борьбу с Совнаркомом.

Естественно, что во время этой затянувшегося сражения, Большой влачил жалкое существование. Перейти на самоокупаемость для огромного хозяйственного субъекта (одно только здание чего стоило!) было физически невозможно, государственные субсидии порезали в несколько раз, оставив сущие крохи.

Неудивительно, что к моему приходу, здесь действительно царила та самая разруха, что в головах, что в клозетах (лично проверил, когда заглянул по естественной надобности).

Здание стремительно ветшало и нуждалось в капитальном ремонте, нищие и не нужные государству артисты разбегались, кто куда.

И всё-таки Большой не сдавался, пытаясь ставить спектакли и сохранить главное, что в нём есть: людей, не могущих существовать без искусства.

От катастрофы спасло личное вмешательство, входящего во власть Сталина, когда в ноябре 1922-го Большой уже собрались окончательно закрывать. Эта информация сама всплыла в голове, после того как я вспомнил нашу давнюю экскурсию: Дашка тогда ещё не передумала становиться балериной, мы с ней специально ходили и в Большой и в Мариинку, чтобы так сказать, прикоснуться к святому.

Не то, чтобы я фанател от балета, но раз дочка болела им, я, как отец, был обязан разделять её увлечения.

В общем, как всегда – пришёл Иосиф Виссарионович, и всех спас.

Коли начал поиски с Большого, так тому и быть. Отложив в сторону книгу, стал расспрашивать собеседницу насчёт тех, кто меня интересовал в первую очередь. Узнав, что я расследую жуткое убийство, женщина безумно заинтриговалась и стала охотно помогать.

Под описание миниатюрной брюнетки с длинными волосами подходили сразу три балерины, однако все они были живы и здоровы, и к тому же задействованы в тех постановках, что шли прямо на сейчас подмостках.

Новости, конечно, замечательные, особенно для этих девушек, однако не для меня. Не фарт.

Выходит, пропавшую придётся искать в другом месте.

В принципе, я не надеялся, что смогу напасть на след, такое даже в фильмах редко бывает, а в жизни и подавно. Та же жизнь приучило к философскому: отрицательный результат – тоже результат.

Я простился с собеседницей, пожелав все благ и процветания ей лично и театру, в котором она служит. Заодно получил от неё несколько любопытных наводок, и сразу же воспользовался ими, откорректировав планы.

Дальше путь лежал в Московский Камерный балет.

И снова всё не слава богу! Тот, кто мне был нужен, оказался жутко занят: проводил репетицию и не собирался заканчивать.

Битый час я болтался за дверью, слыша звуки фортепиано и высокий требовательный голос, изрекающий что-то вроде:

– И раз! И два! Выше ногу, выше, ещё выше! Тянем носочки, тянем…

Я усмехнулся, представив себе, что там творится. На месте балерин я бы уже, наверное, пополам порвался от их растяжек.

Когда меня окончательно достала эта канитель, и я ощутил острый приступ желания плюнуть на хорошие маневры и прервать затянувшиеся занятия, за стеной наконец-то раздалось:

– Так, репетиция закончена. Все свободны.

Томительное ожидание вознаградилось сторицей. Челюсть отпала сама собой, когда мимо пропорхнула вереница практически голых девчонок: никаких тебе классических балетных пачек или платьев, на танцовщицах были телесного цвета трико практически в облипку, которые не скрывали от посторонних малейшие нюансы.

Врать не буду, даже на меня, умудрённого опытом и всякими злачными местами, увиденное произвело впечатление. И ввергло в некоторый культурный шок.

Каюсь, я даже слегка обалдел, гадая: это балет или стриптиз-шоу? Я точно попал по назначению в Московский Камерный балет или ошибся дверью и угодил в какой-то бурлеск?

Да, я давно знал, что нравы в первые годы советской власти были ещё те, куда хлеще тех, что царили в наши девяностые. Стараниями некоторых товарищей обоих полов Октябрьская революция приобрела дополнительное измерение сексуальной и это далеко не шутки. Нравы местами царили, мягко говоря, свободные, тем более в творческой среде, где сам бог обязывает. Народ, а особенно богема массово и с удовольствием раскрепощался от условностей старого мира. В общем, хиппи с их «секс, наркотики и рок-н-ролл» – отдыхают.

До суровых нравов сталинского империума ещё далеко. Советская Россия первой половины двадцатых – просто образец демократии, свободы нравов и либерализма.

Но одно дело слышать об этом, и другое лицезреть собственными глазами.

А посмотреть было на что: девицы хоть и не походили на модельных красоток из будущего, но в целом оказались весьма и весьма аппетитные. Правда, худеньких среди них не было, почти все несколько «в теле», но это скорее в плюс для представления.

Похоже, Камерный балет знал, чем завлекать широкую публику, в отличие от Большого.

Пока я стоял, открыв рот, подошёл невысокий, начавший лысеть мужчина лет тридцати, с широким открытым лицом, высоким лбом и глубоко посаженными глазами.

– Добрый день. Это вы из уголовного розыска? – с недовольной интонацией спросил он.

– Здравствуйте. Да – я из уголовного розыска. Моя фамилия Быстров, – Я показал удостоверение, которое не произвело на деятеля искусств особого впечатления.

Он не испугался, а скорее удивился моему визиту.

– Голейзовский, Касьян Ярославович, – представился собеседник.

Судя по апломбу, явно не последняя величина в нашем балетном хозяйстве. Мне его ФИО ничего не говорили, но не удивлюсь, если бы какой-нибудь искусствовед из будущего замлел бы и хлопнулся в оборок от счастья.

– Руководитель мастерской балетного искусства, а ныне Московского Камерного балета, – продолжил он. – Вы по какому вопросу, товарищ Быстров. Насчёт контрамарок?

– Увы, нет, – признался я. – Всё больше по делам нашим скорбным. Но если позволите – всё-таки задам один вопросик не по делу: а вам не кажется, что ваши балерины… ну, как бы это сказать… несколько не одеты, что ли?

– А вы что – ханжа, товарищ Быстров? – недоумённо протянул Голейзовский.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Всё может быть.

– Мне нравится вся честность, – хмыкнул Голейзовский. – Обычно все старательно мотают головой и заявляют, что они точно не ханжи… Что ж, отвечу вам с той же честностью. Спектакль, над которым я сейчас работаю, призван показать зрителю, как прекрасно и одухотворено обнажённое тело. Нагота естественна, она не должна отвлекать от великой мудрости и абстрактности вдохновения. Я называю это эксцентрической эротикой. Надеюсь, вы ничего не имеете против эротики? – вопросительно уставился он на меня.

– Не имею, – заверил я.

– Приятно слышать. А теперь, готов выслушать, что за дело, помимо моих эротических экзерсисов в искусстве, привело вас сюда.

Я рассказал ему о страшной находке. Касьян Ярославович выслушал меня внимательно и под конец переспросил:

– Миниатюрная брюнетка?

– Да. Она пропала… примерно неделю назад, такой примерный срок определил наш эксперт, – подтвердил я.

– Боюсь, что ничем не могу вам помочь, уважаемый товарищ Быстров. Все известные мне брюнетки заняты в моём представлении, и никто из них не пропадал. Да и вы сами могли отметить, что мне импонируют в некотором роде пышечки. Худеньких среди моих балерин нет.

– Хорошего человека должно быть много, – улыбнулся я.

– Это вы верно подметили, – согласился Касьян Ярославович. – У вас ко мне всё?

– Боюсь, что да, – вздохнул я, а потом спохватился:

– Впрочем, кое-что нужно, раз вы всё равно поднимали эту тему. Может найдёте контрамарочку на ближайшее представление? В идеале – четыре…

Голейзовский кивнул.

– Найдём, молодой человек. Для наших органов правопорядка обязательно найдём, причём с лучшими местами.

Покидал я сей храм искусства с непустыми руками, правда, ни на шаг не приблизившись к установлению личности пропавшей балерины.

Надеюсь, Трепалов и парни оценят подарок. А то уже несколько дней в столице, но на культурную программу даже намёка нет. Некрасиво это, неправильно и даже не по-большевицки. Надо приобщать сотрудников к прекрасному.

Если понравится «шоу», свожу потом на него и Настю, когда она приедет в Москву.

Два раза я обломался в поисках. Бог любит троицу. Это произошло и в моём случае.

Балетная школа носила имя незабвенной Айседоры Дункан. Пусть сама «Божественная босоножка», как звали американскую танцовщицу, покорившую мир экстравагантной пластикой и экзотическим костюмом в виде древнегреческого хитона, ещё в мае покинула Советскую Россию вместе с молодым мужем – Сергеем Есениным (разница в возрасте между супругами составляла почти двадцать лет), продолжатели её дела в Москве остались.

Насколько помню, жизнь в Америке у молодожёнов не заладилась. Гений отечественной поэзии заливал тоску по Родине водкой и лупил почём зря свою «Дуську», но это так, к слову. Морального права критиковать великого поэта у меня не было, нет и не больно-то хочется.

Главное, что впереди действительно забрезжило хоть что-то, напоминающее свет в длинном и тёмном туннеле.

Но обо всём по порядку.

Я на ходу спрыгнул с подножки 24-го трамвая, на боку которого была изображена смычка города с селом: мускулистый рабочий пожимал руку крестьянину с длинной окладистой бородой. Добрые люди подсказали заранее где удобнее выходить, и потому мне осталось пройти всего шагов двести к зданию, где находилась школа пластического танца Айседоры Дункан.

Двухэтажный особняк по адресу улица Пречистенка дом 20 ещё издалека впечатлял роскошью и помпезностью в стиле классицизма. Колонны, фальшь-колонны, лепнина, украшения на фасаде в виде грифонов, орлов, львов.

Мимо суетливо, не поднимая головы, пробегали москвичи, для которых эта красота давно стала обыденностью и слилась с общим фоном.

Внутри оказалось не менее роскошно, чем снаружи, хотя первым впечатлением было, что я попал не то в детсад, не то в начальную школу.

Был перерыв между занятиями, из учебных классов высыпали девчушки от пяти до десяти лет, все босоногие и в одинаковых алых платьицах. Будущие примы балета устроили весёлую игру в догонялки, и в коридоре разом стало тесно.

На меня ученицы не обращали ни малейшего внимания, в отличие от суровой бабульки-вахтёрши, преградившей мой путь.

– Товарищ, вы куда? – поинтересовалась она, окинув меня недобрым взглядом. – Посторонним вход запрещён.

– Добрый день! Мне можно, я не посторонний, – усмехнулся я, показывая удостоверение.

Бабулька надвинула на нос очки, пробежалась глазами по удостоверению, потом посмотрела на фотографию, на меня, снова на фотографию и, похоже, удовлетворилась увиденным.

– Слушаю вас, товарищ Быстров, – бабулька аж покраснела от удовольствия, что может оказаться полезной милиции.

– Мне бы с начальством переговорить.

– Кабинет заведующей в конце коледора, – отступила вахтёрша.

Найдя нужную дверь, я постучал и, дождавшись ответа, вошёл.

Меня встретила высокая стройная женщина, даже вернее девушка, примерно моего возраста, если быть точнее – ровесница настоящего Георгия Быстрова, в длинном, струящемся до пола красном платье, стилизованном не то под тунику, не то под хитон. Больше всего в ней привлекали внимание большие, умело подведённые карие глаза.

Выразительностью они чем-то напоминали взгляд Мэри Пикфорд, чьё изображение на афишах синема, преследовало меня практически по всей Москве.

– Дратуйте! – с сильным акцентом произнесла она, и я понял, что нарвался на иностранку. – Кэн ай хэлп ю?

Я напряг память. Школьные и институтские занятия английским благополучно выветрились из головы за ненадобностью. На ум пришла только совсем неуместная фраза из учебника – «май нейм из Васья Петров». Боюсь, для обстоятельной беседы этого точно не хватит.

Видя моё замешательство, прекрасное создание перешло на немецкий, тем самым снова переоценив лингвистический запас старого опера. Правда, кое-что мне припомнить удалось.

– Нихт ферштейн, – честно признался я.

– Май гад! – закатила глаза к небу красавица.

Я, конечно, знал, что это обращение к богу, не ко мне, но некоторые, не столь продвинутые товарищи, оказавшись на моём месте, могли бы подумать, что их только что обозвали нехорошим словом.

Несколько секунд мы растеряно смотрели друг на друга.

– Чай? – внезапно спросила она.

Я закивал.

– Йес, йес! Э кап оф ти, плиз, – Я не узнавал сам себя, из каких же глубин памяти вынырнул этот оборот…

Меня жестами пригласили сесть за маленький столик. Я с удовольствием принял предложение и с не меньшим удовольствием наблюдал, как девушка грациозно разлила по фарфоровым чашечкам чай и присела напротив.

– Менья зовут Ирма. Ирма Дункан, – представилась собеседница.

– Георгий, – сказал я и продемонстрировал удостоверение. – Полис офицер, коп.

Ирма оживилась, что-то прощебетала на английском, но, как и в предыдущий раз, я ничего не понял и лишь отрицательно замотал головой. Ну как объяснить этой девочке, что это не более чем словесный мусор, застрявший в башке после просмотра кучи голливудских боевиков, где все копы – непременно полицейские офицеры?!

Ещё немного и пришлось бы удаляться не солоно не хлебавши, но положение спас смуглый мужчина с тонкими бровями и чуть женственным ртом. На нём был серый скучный костюм-тройка, деловая рубашка с галстуком и безукоризненно начищенные ботинки.

Мужчина совершенно зашёл в кабинет, даже без стука. Чувствовалось, что он тут частый гость.

При виде его моя собеседница затрепетала, вошедший явно ей нравился.

– Добрый день, Ирмочка! Дай я тебя поцелую, – он хотел поцеловать девушку в губы, потом всё-таки изменил намерения, чмокнув в щёку и, приобняв.

Закончив, с интересом посмотрел на меня.

– Это вы из милиции?

– Да. Моя фамилия – Быстров. Представлю здесь особый оперативно-следственный отдел при наркомате внутренних дел.

– Очень приятно. Илья Ильич Шнейдер, секретарь и переводчик Айседоры Дункан. Пока хозяйка вместе с мужем в Америке, меня оставили здесь… так сказать, на помощь Ирмочке. А Ирмочка у нас, увы, так и не преуспела в русском. Ну да вы уже поняли это, – улыбнулся он.

Я кивнул.

– Да, чтобы вы понимали: Ирма – не случайный человек. Она – одна из лучших учениц Айседоры и её приёмная дочь.

– Приму к сведению, – пообещал я.

Когда-то краем уха мне приходилось слышать, что поскольку своих детей у знаменитой танцовщицы не было, Айседора Дункан удочерила нескольких талантливых девочек из разных стран. Ирма, судя по произношению, показалась мне скорее немкой или скандинавкой, нежели американкой.

– Вы пришли сюда, чтобы переговорить насчёт учёбы для своего ребёнка? – быстро затараторил Шнейдер. – Заверяю вас – это самое правильное решение в вашей жизни. Девочки в школе учатся не просто танцевать, их учат выражать танцем мысли и чувства. Они будут летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как кошка… Им предоставляется полный пансион с едой и жильём, весь второй этаж переоборудован под спальни. На лето классы выезжают на дачу, но, поскольку мы не хотим, чтобы наши ученицы маялись от безделья, они будут не только учиться танцу, но и трудиться на огороде. Это будут всесторонне развитые и гармоничные люди будущего. Ну, а Ирма, например, преподаёт им пластику.

Он по хозяйски обнял девушку.

– Звучит крайне привлекательно, – заверил я, – но я пришёл по служебной надобности.

– Что-то случилось, раз мы вдруг заинтересовали милицию? – напрягся Шнейдер.

– Случилось, – подтвердил я и рассказал о цели своего визита.

Илья Ильич слушал и параллельно переводил мои слова Ирме. Узнав, о страшной находке, та вздрогнула и с ужасом поглядела на меня, словно это я отрубил той несчастной голову.

– Поскольку мы установили, что жертва занималась балетом, то обращаемся во все театры и танцевальные школы за помощью, – заключил я.

– Не возражаете, если мы немного переговорим с Ирмой? – спросил Илья Ильич.

– Конечно.

– Благодарю.

Несколько минут Шнайдер и Ирма общались между собой на английском. К сожалению, из их беседы я не смог понять ни бельмеса, хоть и жадно вслушивался в их речь, надеясь выхватить хотя бы какое-то знакомое слово.

– Кажется, у нас есть для вас кое-какие сведения, товарищ Быстров – наконец произнёс Шайдер. – Думаю, они вас заинтересуют. Дело в том, что примерно две недели назад уволилась одна из наших преподавательниц – Ольга Мартынюк. И она как нельзя лучше соответствует вашему описанию: молодая брюнетка с длинными волосами, невысокая и стройная.

– Так-так, – у меня от напряжения чуть руки не зачесались. – И что с ней произошло? Она пропала?

– Как вам сказать… официально она уволилась, но видите ли, – Шнайдер замолчал, формулируя фразу. – В общем, Ольга увольнялась не сама. Заявление об уходе принёс её жених, некто Вик Суровый.

– Простите, кто?

– Вик Суровый… Насколько я понимаю, это не настоящее его имя, а псевдоним. Он поэт, возможно, вам приходилось читать его стихи – их иногда публикуют в «Гудке»?

– Не читал, – признался я.

– Так вот, дело в том, что отношения между Ольгой и Викой были, мягко говоря, далеки от идеального. Не раз нам приходилось видеть Олю в слезах, Вик жутко её ревновал. Доходило и до синяков с побоями.

– Вот как, – внутренний голос заговорил, что вероятно – это и есть наш клиент.

Хотя, конечно, сто процентной гарантии давать нельзя.

– Увы, – вздохнул Шнайдер.

– А что – поводы для ревности имелись?

– Красивая женщина – сама по себе повод для ревности, – философски заметил Илья Ильич. – А Ольга – настоящая красавица, не при Ирме будет сказано, – скосил он глаза в сторону иностранки.

Я усмехнулся.

– Нет, вы не подумайте, у нас с Ирмой всё серьёзно. Мы собираемся пожениться в самом скором времени.

– Поздравляю, – сказал я.

– Спасибо.

– Расскажите побольше об этом Вике.

– Хорошо. Сам Вик хоть и строит из себя поэта, всё равно остаётся всего-навсего эпигоном Сергея Есенина. Причём эпигоном бездарным, жалкой и лишённой таланта копией. Пытается во всём ему подражать. Одевается как Есенин, ведёт себя как Есенин, в стихах подражает. Он и с Олей-то наверное закрутил, потому что Сергей познакомился с Айседорой. Да он бы и в блондина перекрасился как Серёжа, вот только сколько рыжего не крась, а толку всё равно мало, – усмехнулся Шнайдер.

– Рыжего? Вы сказали рыжего? – во мне во всю ширь развернулся и заиграл охотничий инстинкт.

– Ну да. А что вас так сильно удивило?

– Вы сказали, что Вик Суровый рыжий…

– Да. И готов это подтвердить, сколько угодно. Знаете, такой деревенский увалень, волосы кудряшками, похожие на медную стружку, всё лицо в конопушках. Как говорят американцы: можно вывезти человека из деревни, но вывести деревню из человека – никогда, – вздохнул Илья Ильич.

Я, правда, слышал это выражение немного в другой редакции, но кто его знает, этих американцев – может и вправду так говорят, или Шнайдер на свой лад перетолмачил.

– Мне Ольга рассказывала, как однажды, закончив работать за письменным столом, Вик дунул на электрическую лампочку, словно на свечку. Когда не сработало, щёлкнул по ней пальцем, и уж только после этого догадался и выключил. А таких деревенских причуд и замашек у него пруд пруди. В общем, вы меня понимаете, что это за человек!

– То есть саму Ольгу вы, когда она решила увольняться, не видели. Заявление принёс Вик, он же забрал все её документы. Я правильно говорю?

– Всё именно так и было, – кивнул Илья Ильич. – Мы тогда удивились, почему Ольге вдруг приспичило увольняться, но Вик сказал, что скоро они сыграют свадьбу, и Ольга переехала к нему, будет сидеть дома и вести хозяйство, как полагается нормальной женщине, а не плясунье. Знаете, меня тогда очень удивило его лицо… такое злобное, с гримасой. Его аж перекосило в тот момент. Он словно ненавидел всех на свете. После ваших слов о той несчастной, которую выловили в реке без головы… Знаете, а ведь Вик точно мог бы убить, если бы захотел! Есть в нём что-то злое, но не инфернальное, а примитивное, пещерное, я бы сказал.

Шнайдер замолчал. Я не стал давить на него. Сейчас он соберётся с мыслям и продолжит.

– Я ведь прежде был журналистом и по работе был вынужден встречаться с разными людьми. И этот Вик… В общем, мне знаком такой типаж. Неудовлетворённость, зависть, муки ревности. Это страшная смесь, и она могла привести к убийству. Думаю, Вик – тот, кого вы ищете. Есть только одно «но»…

– И что это за «но»?

– Я понятия не имею, где он живёт. И, боюсь, никто среди нас не в курсе его адреса.

– Ничего страшного, – заверил я. – Вы дали мне наводку, сказав, что его стихи печатали в «Гудке». Думаю, там должны знать его адрес и настоящую фамилию.

Главная контора «Гудка» располагалась на Новой Басманной, дом 13. После расспросов в бухгалтерии, меня почему-то погнали в редакцию какой-то «Четвёртой полосы».

Если честно, до этого момента я считал, что «Гудок» – обычная ведомственная газета, какой она по сути и была практически всю мою прошлую жизнь, однако реалии двадцатых прошлого века оказались совершенно иными. Да, это был профессиональный рупор здешнего «РЖД», но, как это порой случается, ему удалось значительно расширить границы своих читателей.

Оказывается, эта самая «Четвёртая полоса» в «Гудке» времён начала НЭПа была тем, чем гораздо позднее станет «Клуб 12 стульев» на страницах «Литературной газеты»: тут печатались юморески, анекдоты, весёлые фельетоны и просто шуточные вещи.

Ещё в коридоре я услышал заливистый смех, который раздавался за дверями нужного кабинета. Такое ощущение, что кто-то травит байки или рассказывает анекдоты. Да уж, непринуждённая тут рабочая атмосфера, ничего не скажешь.

Впрочем, для людей творческой профессии это нормально.

Явление «мента» народу осталось незамеченным: публика была слишком увлечена рассказом молодого брюнета с взлохмаченной шевелюрой. Он сидел прямо на столешнице длинного редакционного стола, покачивая ногой и с увлечением говорил. Публика внимала каждому его слову, давясь от смеха.

Судя по всему, шутливые реплики касались единственного, если не считать меня, стоявшего на ногах мужчины, слегка сутулого, с приподнятыми плечами. Его волосы были взбиты в характерный хохолок. Он хорошо знал об этом и потому регулярно разглаживал причёску ладонью, но толку от этой процедуры было мало.

Его лицо показалось мне знакомым. Я точно видел его, но пока не мог вспомнить где и при каких обстоятельствах. Правда, одно мог сказать наверняка: к миру криминала отношения он не имел и в сводках, что мне довелось видеть, не проходил. И всё-таки я его знал, причём очень хорошо.

Мужчины выглядел крайне смущённым, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Наверное, этим и была вызвана его защитная поза с поднятыми плечами.

Я не мог сказать, какого цвета были его глаза, они казались слегка выцветшими, но в них было столько ума и жизни, что становилось ясно: они принадлежат весьма неординарной личности.

За спиной рассказчика висел большой лист картона. Приглядевшись, я понял, что это стенгазета, даже смог прочитать название «Сопли и вопли».

Весёлый народ эти газетчики…

– Вы знаете, под каким псевдонимом наш уважаемый коллега решил подписать свой фельетон? – спросил и сам же ответил брюнет:

– Герасим Петрович Ухов… Г.П. Ухов. Я, значите, Мише и говорю: любой нормальный человек прочитает это как «гэпэухов»…

Собравшиеся снова засмеялись, а я улыбнулся вместе с ними. Ну да «гэпэухов», сотрудник ГПУ.

А потом до меня дошло: Михаил – это и есть тот самый мужчина, который хотел подписать материал столь забавным псевдонимом.

Как это часто бывает со мной, в мозгах снова щёлкнуло. Господи, как же я сразу не догадался! Это же никто иной, как Булгаков! Поэтому он сразу показался мне знакомым.

Интересно, что же он делает в редакции «Гудка»? Хотя, стоп… Мне доводилось бывать в Москве в сразу двух музеях, посвящённых его творчеству: одном частном, а втором – государственном, расположенном в его московской квартире.

И там, и там рассказывали, что в начале двадцатых Михаил Афанасьевич плотно сотрудничал с «Гудком», правда, не сказать, что на первых порах удачно. Это для меня он – легендарный классик, а в 1922-м страна Булгакова толком не знает, он один из многих, и до настоящей популярности надо ждать ещё несколько лет.

Ну, а то, что действительно пока никто и зовут его никак, чувствуется по поведению журналисткой братии. Пока собравшиеся считают себя рангом если не выше, то равным будущему классику.

А тот мнётся, ощущает себя явно не в своей тарелке, однако не пытается остановить балаболящего брюнета. Так бывает, если ты по каким-то причинам зависишь от этих людей.

Я всё-таки постарался сдержать себя в руках и, поднеся кулак ко рту, слегка кашлянул, привлекая внимание журналисткой братии.

Все разом смолкли и посмотрели на меня с любопытством.

– Добрый день, товарищи, – сказал я, показывая удостоверение.

– Уголовный розыск? – удивился чернявый. – Неожиданно… И кто же из нас натворил что-то беззаконное?

– Надеюсь, никто.

– Отрадно слышать. – Брюнет протянул руку. – Юрий Олеша. Если читаете нашу газету, можете знать меня, как Зубило или Касьяна Агапова.

Я же знал Юрия Олешу как автора прекрасной детской сказки «Три толстяка» и больше не читал других его вещей. В музыке есть такое понятие, как исполнитель одного хита. Юрий Олеша по сути остался в нашей памяти как автор одной книги, правда, вне всяких сомнений – гениальной.

В детстве я обожал её экранизацию с Баталовым в качестве режиссёра и исполнителя главной роли.

– Георгий Быстров, – с удовольствием ответил на рукопожатие я.

Мне было до жути приятно находиться в обществе такого человека. И плевать, что потом печатали в газетах об его алкоголизме и странным отношениям с сёстрами – одна из которой стала прототипом девочки Суок.

Написав «Трёх толстяков», он навсегда остался в пантеоне мировой литературы.

– Позвольте познакомить вас с нашим маленьким творческим коллективом «Четвёртой полосы», – Олеша представил своих коллег, и тут меня ожидало новое потрясение: в тесной комнатке собрались сразу несколько будущих литературных звёзд: не считая Михаила Афанасьевича, в редакции «Гудка» трудился ещё и Илья Ильф[1].

– Так что привело вас, товарищ Быстров, в нашу обитель? – близоруко прищурился будущий создатель «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка».

Меня так и подмывало сказать, что я знаком с его будущим соавтором, когда тот приезжал в командировку из Одессы в Петроград, но я благоразумно промолчал. Хоть тресни, не скажу, работают ли уже вместе обе половины творческого дуэта Ильф и Петров, в котором первую скрипку, похоже, как раз и играл мой собеседник.

Внезапно его накрыл приступ кашля, он деликатно отвернулся от меня, прикрыв рот носовым платком. Несколько секунд, его спина и плечи сотрясались.

Я дождался, когда он закончит кашлять и снова повернётся в мою сторону.

– Меня к вам привели суровые и скучные будни уголовного розыска. Ищу поэта, который печатается в «Гудке» под псевдонимом Вик Суровый.

– Вот уж не знал, что наш Вик так высоко ценится в угро, – фыркнул Ильф.

– Это какой Вик? – вскинул голову Олеша.

– Да тот самый, – усмехнулся Ильф. – Ты должен его помнить…

Видя непонимание во взгляде собеседника, Ильф пояснил:

– Да брось! Ты не мог его забыть! Ну, тот, который наваял: «пахал Гаврила спозаранку, Гаврила плуг свой обожал…» Рыжий такой! – пустил в ход последний аргумент Ильф.

– Ах рыжий! – вспомнил Олеша. – Ну, да, знаком нам этот товарищ. Как вы понимаете, никакой он не Суровый и даже не Виктор. Его настоящие имя и фамилия… дай бог памяти…

– Никифор Ляпис, – с готовностью подсказал Ильф.

– Точно! Мы поначалу думали, что и это псевдоним, но он паспорт показал, в котором чёрным по белому: Ляпис Никифор. Отчество, извините, не припомню – в бухгалтерии надо смотреть, – виновато развёл руками Олеша.

– В бухгалтерии я уже был и отчество Никифора мне известно, – вздохнул я. – Но нужен адрес. Знаю, что с указанного в бухгалтерии он недавно съехал. Может, кто-то из вас в курсе его нового местоположения?

– Коллеги? – Олеша обвёл сотрудников редакции взглядом, но все лишь недоумённо пожимали плечами. – Простите, товарищ Быстров, но мы его адреса, увы не знаем…

– Жаль, очень жаль, – покачал головой я. – Будем искать.

Я простился с газетчиками и вышел из кабинета. Уже в коридоре кто-то тихо окликнул меня со спины.

– Товарищ Быстров!

Я остановился. Меня догонял слегка запыхавшийся Булгаков.

– Слушаю вас, Михаил Афанасьевич.

– А вы моё отчество знаете? – удивился писатель.

– Уголовный розыск знает всё… Ну, почти всё, – вышел из трудного положения я.

– Вы очень заняты? – не дожидаясь моего ответа, Булгаков продолжил:

– Хочу вас пригласить отобедать со мной. Тут неподалёку есть приличное кафе. Если что – я угощаю.

– Замётано, – кивнул я, хотя сам бы с огромным удовольствием заплатил за возможность пообедать вместе с самим Булгаковым любые деньги.

Правда, в данный момент кошелёк мой был почти пуст. Все сбережения остались у Степановны и Насти, с собой я захватил довольно скромную сумму.

Мы вышли из здания и свернули за угол.

Булгаков привёл меня в маленькое и симпатичное кафе.

– А ничего тут, – оглянулся я.

Обстановка и впрямь располагала. Мило, светло и уютно.

Мы заняли столик в углу.

Официантка принесла меню, взглянув в которое, я присвистнул.

– Я угощаю, – повторил Михаил Афанасьевич.

– Ладно, но с меня как-нибудь ответный стол! – пообещал я.

– Замётано, – спародировал меня Булгаков.

Мы улыбнулись, довольные друг другом.

– Скажите, пожалуйста, вы ведь работаете в том самом новом суперотделе, о котором судачит вся Москва? – заговорил Михаил Афанасьевич.

– Если мы друг друга правильно понимаем, то да.

– И это вы – тот самый Быстров, начальник милиции Рудановска, о котором была большая статья в «Правде»?

– Бывший начальник милиции, – уточнил я.

Сама газета на глаза мне так и не попалась, и я понятия не имел, что в итоге написал о моей скромной персоне Михаил Кольцов.

– И это вы недавно взяли Упаковщика? – продолжил своеобразный допрос Булгаков.

– Как понимаете, отнюдь не в гордом одиночестве. Мы брали его совместно с московским уголовным розыском.

– Но вы в этом играли далеко не последнюю роль.

– Без комментариев, – усмехнулся я.

– Георгий… как вас по батюшке?

– Олегович.

– Георгий Олегович, я спрашиваю отнюдь не из праздного любопытства. Дело в том, что я хочу написать большой очерк об этом негодяе. Мной движет отнюдь не желание заработать на сенсации… Это было бы пошло и мерзко, учитывая все обстоятельства. Я задумал психологический этюд, глубокий анализ личности. Хочу понять, что могло побудить его на столь страшные вещи, какие глубинные мотивы им двигали, осталось ли в нём хоть капля человеческого… Да и вообще: человек ли это или зверь под личиной человека?!

– Я понял ваш замысел, но пока не осознаю, чем могу быть полезен, Михаил Афанасьевич…

– Давайте поговорим о Петрове. Мне интересен ваш материалистический взгляд на вещи, как сыщика, который его поймал. И да, кажется, я тоже могу быть вам полезен, – он улыбнулся.

– Не говорите загадками, Михаил Афанасьевич, – попросил я.

– Кажется, мы оба можем помочь друг другу. Вы беседуете со мной об Упаковщике, а я… я поведаю вам, где сейчас проживает интересующий вас поэт Никифор Ляпис. По странному стечению обстоятельств, он квартирует в квартире моих хороших знакомых. Те наняли его посторожить дом, пока они находятся в отъезде.

– С этого и надо было начинать! – довольно потёр руки я.

Тут как раз принесли заказ, и мы на какое-то время замолчали.

А когда покончили с едой, я заговорил, вкратце описав историю того, как мы ловили Упаковшика.

– Простите, я не совсем уловил, а как именно вы, среди тысяч подозреваемых, смогли установить его личность? – проницательно спросил в конце разговора Булгаков.

Меня охватило лёгкое озорство. Видимо, не зря говорят, что с Булгаковым связано много мистических вещей, и этот флёр на меня подействовал.

– Дело в том, что я с самого начала знал, кто убийца, – твёрдо произнёс я и поймал на себя удивлённый взгляд Булгакова.

– Но как?

– Послезнание, – признался я. – Не удивляйтесь, но перед вами сидит человек из далёкого будущего, которое отстоит от вашего на добрых сто лет.

– Не понял, – заморгал писатель. – Звучит, уж простите, как какая-то фантастика. Я не верю, вы меня разыгрываете.

– Я попаданец. Попал сюда из будущего, поэтому мне известно то, чего не знаете вы.

– Как это случилось: машина времени? – напрягся Булгаков.

Он явно начинал принимать меня за сумасшедшего.

Но «Остапа», как водится, несло.

– Не знаю. Я умер и возродился в новом теле, но уже в прошлом. Том прошлом, что является для вас настоящим. А поскольку я и прежде занимался тем, что ловил преступников, мне было легко освоиться в этом мире.

Я замолчал, ожидая реакции писателя.

– Шутите, – вздохнул Булгаков.

– Шучу, – с грустью подтвердил я. – Вы должны понимать, что я, как сотрудник угрозыска, не имею права разглашать секреты нашей работы. Простите, Михаил Афанасьевич.

– А ведь вы натолкнули меня на одну мысль, – пристально всмотрелся в меня собеседник. – Я ведь, пожалуй, напишу… ещё не знаю что: повесть или пьесу о путешествиях во времени. И я даже выведу вас в качестве одного из персонажей, но в отместку сделаю вас не милиционером, а наоборот – преступным элементом. Обаятельным, умным, ловким, но всё-таки вором. Георгий, Жора… – он задумался. – Жорж! Будете Жоржем?

– Милославским? – с готовностью откликнулся я.

– Почему нет?! – воскликнул он. – Будете у меня Жоржем Милославским!

[1] Автор позволил себе небольшой исторический анахронизм. В Москву Илья Ильф переехал в 1923-м, но уж очень хочется познакомить его с героем «Мента».

Михаил Афанасьевич не подвёл: в конце нашего более чем приятного разговора, написал на салфетке адрес квартиры знакомых, куда на время их заграничной командировки (товарищи служили в ведомстве Чичерина) заехал в качестве жильца и сторожа Вик Суровый, он же Никифор Ляпис – рыжий тип, которого я подозревал в убийстве.

Мы простились в хорошем настроении, пожелав друг другу удачи.

Пока добирался, крутил в голове примерный план разговора. На Ляписа у меня всё равно ничего нет. Это в моём двадцать первом веке можно было произвести экспертизу ДНК, и при должном везении установить, что волосы на трупе принадлежат ему.

Сейчас этот номер не прокатит. Технические возможности экспертов не далеко ушли от лупы Шерлока Холмса.

Значит, будем давить на психологию, прессовать и наблюдать за реакцией. Непрофессиональный киллер обязательно выдаст себя. Привяжусь к какой-нибудь мелочи и домотаю клубок до конца.

Прибыв на адрес, осмотрелся. А ничего так живут сотрудники МИДа: коммуналками тут и не пахло. Видимо, товарищ Чичерин держал марку и заботился о своих дипломатах. У нас, ментов, всё гораздо скромнее. Ладно я, рядовой опер, так и мой непосредственный начальник Трепалов ютится в комнате коммуналки, никакой тебе персональной квартиры.

Ладно, не будем портить себя жилищным вопросам и завидовать другим.

В отличие от большинства домов тут использовался не только чёрный вход, но и парадный. Стоило мне сделать шаг к подъезду, как откуда-то как гриб из-под земли вырос дворник. Как и в Питере, в Москве обычно такие обязанности выполняли татары, но у этого типа лицо было типично славянское, а цепкий профессиональный взгляд и манера держаться подсказывали, что в кармане его фартука лежит конторская «ксива».

Собственно, чему тут удивляться? Всё-таки тут живут люди из наркомата иностранных дел, за такими всегда нужен глаз да глаз. В моё время, шутки ради, я бы обратился к нему, как к товарищу майору и вряд ли бы сильно ошибся.

– Добрый день! Кого-то разыскиваете?

– Разыскиваю, – подтвердил я и назвал адрес.

– В отъезде они, – сообщил дворник, продолжая внимательно изучать меня.

– Я знаю, но меня интересуют не они, а их квартирант, – я показал дворнику удостоверение. – Что можете сказать о нём, коллега?

Собеседник явно знал значение этого слова и потому понимающе ухмыльнулся, не став оспаривать свою принадлежность к силовому ведомству.

– Рыжий?

– Да, рыжий. Никифор Ляпис.

– Есть такой. Нормальный, тихий, спокойный. Жалоб от других жильцов нет, – отрапортовал он, продемонстрировав, что форму доклада знает.

– Один живёт?

– Один, – кивнул чекист-дворник. – Баб к себе не водит. Стишки пописывает, да иногда декламирует вслух. Стишки, кстати, редкостная дрянь, – видимо, по статусу чекистам, работающим с дипломатами, полагалось ещё и иметь образование культуролога.

Где и как они его получили – это уже другой вопрос, который меня интересовал меньше всего.

– А сейчас он в квартире?

– Да. Вчера вечером как пришёл, больше никуда не выходил. Ему ж на работу не надо, – улыбнулся «дворник».

– Спасибо, – поблагодарил я. – Я тогда к нему наведаюсь, а вы, товарищ, подстрахуйте, пожалуйста: приглядите за выходом: вдруг у меня не срастётся…

– Пригляжу, товарищ Быстров, – пообещал собеседник. – Не сомневайтесь.

Глядя на его широкую спину и мускулистые руки, сомнений и впрямь не возникало. Этот товарищ прошёл все возможные подготовки. Наверное, и джиу-джитсу знал не хуже японцев.

Я поднялся на третий этаж по здоровенному лестничному маршу. Единственное, чего на нём не хватало – античных статуй, в остальном обстановка приближённая к дворцовой.

Утопил «пипку» электрического звонка, дождался, когда за высоченными дверями послышится чьё-то шарканье.

– Кто? – простуженным басом поинтересовались из квартиры.

– Водопроводчик, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

Щёлкнуло несколько замков, дверь приоткрылась, на меня глянуло сонное одутловатое лицо в конопушках. Накидывать цепочку гражданин Ляпис не стал, облегчив тем моё проникновение в квартиру.

Я толкнул его плечом и вошёл внутрь.

– Мужик, ты чего?! – Рыжий оказался не робкого десятка, даже попёр на меня с кулаками.

Сразу видно, что в столицу гражданин прибыл из деревни, где до сих пор живы традиции кулачного боя стенка на стенку и где, как рассказывал мне когда-то дедушка, редкий праздник обходился без драки и трупов.

Так что драться поэт умел и, не будь я начеку, лежать бы мне в глубоком нокауте.

В данном случае моё «кунг-фу» всё-таки было посильнее: и опыта у меня больше, и послезнания всяких приёмчиков. Так что я успел уклониться от его удара и, более того, перехватил руку и выкрутил так, чтобы желания дёргаться у Ляписа больше не появилось.

– Пусти! – заныл он, как и десятки других, скрученных мной злодеев. – Пусти! Руку сломаешь!

Боже, как хорошо знакома мне эта песня! Сколько раз я её уже слышал!

– Уголовный розыск! – рявкнул я страшным тоном.

– Чего вам нужно?! Я же ни в чём не виноват! – заканючил рыжий.

И эту песню мне приходилось слышать чаще, чем я бы того хотел в самых различных исполнениях. И, по опыту скажу, что Ляпис меня не убедил. Милиции и уголовного розыска рыжий побаивался. Видимо, на сей счёт имелась веская причина.

И тогда я решил как следует прессануть его, для начала морально:

– Гражданин Ляпис, вы обвиняетесь в убийстве Ольги Мартынюк!

– Чего? – взвыл он.

– У вас проблемы со слухом? Могу повторить громче: вы обвиняетесь в убийстве вашей невесты Ольги Мартынюк! – заорал я, склонившись у него над ухом.

– Товарищ милиционер, вы с ума сошли?! Какое убийство?! Ольга жива!

– Жива? – нахмурился я.

– Жива, и я могу это доказать! – твёрдо объявил он.

И тут я ему поверил. Он говорил с такой уверенностью в собственной правоте, что смог убедить меня. Собственно, никакой гарантии, что убитая была Ольгой Мартынюк у меня не было. Только смутные подозрения да рыжие волосы. Найденные на трупе. Что, если это была другая женщина, а я сейчас выкручиваю руку ни в чём не повинному человеку?

– Хорошо! – сказал я. – Как вы можете мне это доказать? Ольга находится в этой квартире?

Чекист в дворницком фартуке уверял, что Ляпис в квартире один, но что если он или кто-то из сменщиков проголубоглазил, и наш поэт контрабандой протащил в дом невесту? В наше время ни в чём нельзя быть уверенным на все сто, пока сам трижды не перепроверишь факты.

– Нет её здесь!

Ага, зря я наговариваю на конторских, те своё ремесло знают туго.

– Тогда где она?

– Давайте я отвезу вас к ней, вы поговорите с Олей и сами убедитесь, что она цела и невредима! Да и как вы вообще могли подумать, что я её убил?! Я ведь люблю её больше всего на свете! – Рыжий всхлипнул.

Я отпустил его руку.

– Хорошо, гражданин Ляпис, покажете мне гражданку Мартынюк. Если она в порядке – я извинюсь перед вами.

– Сразу бы так, а то водопроводчиком назвались, руку вывернули! – недовольно загудел он.

В иное время я бы ощутил некоторую неловкость перед рыжим, но… в конце концов мы тут не в бирюльки играем. Погибла молодая женщина, убийца отрубил ей голову, а туловище положил в мешок и выбросил в реку.

Такое злодеяние нельзя оставить без наказания.

– Далеко? – спросил я.

– Что – далеко?

– Ехать до вашей невесты далеко?

– Нет. Пешком минут пятнадцать ходьбы отсюда, – угрюмо произнёс он.

И эта его угрюмость вновь вызвала во мне приступ сомнения. Что-то тут нечисто… Но что именно – пока не пойму!

– Собирайтесь, – велел я.

На Ляписе был домашний халат, не самая удобная одежда для прогулок по городу.

– С вещами? – напрягся он.

– Пока просто оденьтесь, а дальше будет видно, – пояснил я.

– Ладно.

– Хочу предупредить: я буду смотреть за вами, если что – сразу пущу оружие в ход, – я продемонстрировал ему свой наган.

– Надеюсь, до этого не дойдёт.

– Я тоже.

– Моя одежда висит в шкафе, в другой комнате, – предупредил он.

– Показывайте.

Мы вошли в небольшую комнату, где, кроме большой и широкой кровати, ширмы, двух комодов, ещё находился платяной шкаф высотой до самого, отнюдь не низкого, потолка.

Дверь, ведущая на балкон, была открыта. Оттуда дул приятный холодок.

Ляпис открыл шкаф, стал копаться в его содержимом.

Я встал сбоку, чтобы не мешать ему, но при этом контролировать процесс. В шкафу действительно на плечиках висела мужская одежда: костюм, рубашки, брюки…

Всё-таки я не дооценил Ляписа. Внезапно он развернулся и резким толчком сбил меня с ног, а сам кинулся к балкону. Стрелять в него мне точно не хотелось, рыжий был нужен мне живым, чтобы пролить ясность в деле Ольги Мартынюк, поэтому пришлось в темпе вскакивать и бросаться за ним.

На улице послышался крик. Я перегнулся через перила и увидел злополучного поэта, который умудрился выпрыгнуть с третьего этажа, причём, довольно удачно для себя: только прихрамывал чуток.

Сигать за ним было слишком опасно – если одному дураку повезло, не факт, что повезёт другому. Подо мной метров восемь расстояния: можно так гробануться – костей не соберёшь. Бежать по лестнице – этот рыжий гадёныш куда-нибудь свернёт и затеряется потом в бесконечных московских дворах.

Сигать – не вариант, лестница – то же самое. Куда ни кинь – везде клин, короче. Но и позволить Ляпису удрать – нельзя.

Хрен с тобой, золотая рыбка!

Я осмотрелся и увидел, что поблизости проходит водосточная труба. Эх, альпинист из меня так себе, да и акробат откровенно неважный, но раз Родина просит – не могу же я ей отказать!

Я свесился с балкона, вцепился в трубу и стал сползать по ней, пока подошвы не коснулись земли.

По итогам ни я, ни штаны не пострадали, а сам спуск занял считанные секунды. Могём, когда хочем.

Краем глаза успел отметить, куда свернул поэт, и рванул за ним так, что пятки засверкали.

Злости в адрес этого «Чубайса» с каждым шагом становилось всё больше и больше, поэтому когда догнал гражданина Ляписа, не стал с ним церемониться, а так наподдал ему ногой по хребтине, что он пролетел метров пять кубарем, прежде чем распластаться в виде распятия.

Сознания беглец не потерял, лежал на пузе, тяжело дыша, стараясь не поднимать голову.

Я присел возле него на корточках и упёр ему в затылок холодный ствол нагана.

– Ты, урод! Значит, убил-таки девушку!

– Не убивал я никого! – сдавленно прохрипел он.

– Тогда какого лешего устроил мне гонки по пересечённой местности?! – с гневом спросил я.

– Просто испугался.

– Чего испугался, гад?!

– Того, что вы арестуете меня, – Ляпис как-то по-детски всхлипнул, и это никак не увязывалось с его обликом взрослого мужика.

– А есть за что?

– Есть. Ольга… В общем, я не убивал её!

– А кто убивал?

– Да никто! – заорал он так, что случайные прохожие, которые с опаской наблюдали за нами, шарахнулись в разные стороны. – Жива, Ольга! Жива!

– Ну, и где же она?

– На даче! Я её запер там, после того, как она сказала, что не выйдет за меня замуж.

– Че-е-го? – Я не верил своим ушам.

– Да, она на даче. Я держу её в погребе, пока не передумает. Каждый день навещаю, привожу еды и питьё.

– Ляпис, ты что – офонарел?! – зло произнёс я, чувствуя, что ещё немного и не удержусь, превратив рыжика в отбивную. – Ты похитил человека и удерживаешь его силком?!

– Я… я люблю Олю. А она любит меня. Просто ей нужно время, чтобы понять это и решиться, – забормотал рыжий.

– Ты псих, Ляпис! Нет, у тебя точно кукуха поехала! – резюмировал я и, схватившись за шиворот халата, который он так и не удосужился переодеть, поставил этого придурка на ноги. – Говори, где находится эта дача и как туда добираться. И моли бога, чтобы с девушкой всё было хорошо! Иначе я тебе, сукину сыну, ноги прострелю. Скажу, пришлось при попытке бегства.

Размазывая по щекам споли вперемешку с грязью, он заговорил. В итоге я понял, что девушка находится на даче, которая, как и квартира, принадлежала семье дипломата, нанявшей Ляписа.

Я привёл рыжего в ближайшее отделение милиции, где договорился о том, что нам дадут транспорт.

Минут через пять мы уже садились в легковой «Чандлер» с откидным верхом, который доставил нас по пыльной дороге к даче.

Речи о стандартных для советского времени шести сотках счастья пока не шло, дача ответственных работников Наркомата иностранных дела скорее напоминала барскую усадьбу, где в одной из построек мы действительно разыскали связанную по рукам и ногам несчастную девушку.

Это действительно была танцовщица Ольга Мартынюк, к счастью живая. Прихваченный с собой доктор осмотрел её и сказал, что здоровью балерины ничего не угрожает, но лучше девушке полежать с недельку в больничке.

Ольга, хоть порядком устала и измучалась, нашла в себе силы влепить похитителю тяжёлую во всех смыслах пощёчину, и никто не стал укорять её за это.

– Что со мной будет? – опустив голову, спросил неудачливый жених.

– Судить тебя будут, – сказал я. – Надеюсь, влепят по максимуму за похищение человека.

– Но ведь я же люблю её! – вскинулся он.

– А вот это меня и, уверен, что и судей, ни капли не колышет, – сказал я.

Конечно, для Оли история закончилась хэппи-эндом, я был счастлив, что девушка в порядке, но… увы, расследование вернулось к тому, с чего, собственно, и началось: труп без головы по-прежнему оставался неустановленным. И впереди предстояла масса беготни.

Усталый как собака, я вернулся в отдел, передав похитителя милиции.

– Как прошёл день? – спросил Трепалов.

Я поведал ему сегодняшнюю «одиссею», он внимательно выслушал и благосклонно кивнул.

– Молодец. К тому же, твой результат нельзя назвать отрицательным. Может, ты спас сегодня жизнь этой Ольги.

– Думаю, Ляписа надо на освидетельствование к психиатром. У него явно не все дома, – сказал я.

– Это уже следствию решать. Но я с тобой согласен: нормальный человек на такое не способен. Даже влюблённый… Когда своих в Москву перевозить собираешься? – внезапно сменил тему начальник.

– Э… – смутился я. – Через месяц примерно.

– Месяц? А не долго? Давай, ускоряйся. У моих сотрудников должен быть надёжный тыл.

– Есть ускориться! – улыбнулся я.

Мысль как можно быстрее увидеть Настю и Степанову нравилась мне всё больше. А там, глядишь, мирком, ладком, да за свадебку.

– Ты лыбиться-то погоди, – усмехнулся Трепалов.

– А что такое?

– Да то: сроку тебе на раскрытие убийства балерины – три дня. И это не я так решил, а наверху. Они сейчас решают, что нам любой орешек по зубам.

– Что за срочность такая?

– Ну, а сам, как думаешь? – лукаво ответил он.

– Новые срочные дела? – догадался я.

– Срочнее некуда. Но детали потом, когда с балериной разгребёшься.

– Ну… Максимыч, сначала заинтриговал, а потом не колешься. Я ведь теперь весь изведусь, – шутливо произнёс я.

– Ничего, зато мотив у тебя появится уложиться в отведённые три дня срока, а то и раньше. А теперь насчёт балерины, – Трепалов задумался. – Хотел тебе подсказать немного, но понял – учёного учить, только портить. Думаю, копаешь ты в правильном направлении. Просто пока до жилы не дошёл, но ты, Георгий, парень въедливый, настырный, у тебя всё получится.

– Хотелось бы… Только я ещё не знаю, что дальше делать, с чего поиски продолжать, – признался я.

– А ты продолжи их с того же места, где остановился, – посоветовал начальник.

– Что, обратно в танцевальную школу Айседоры Дункан? – удивлённо посмотрел я на него.

– Да. Пусть и промахнулся с Мартынюк… Хотя, что я говорю – всем бы так «промахиваться»! – поправился Трепалов. – В общем, поработай там ещё немного. Если поймёшь, что тянешь пустышку, переключайся. Но у меня почему-то железная уверенность, что искать нужно оттуда.

Я привык доверять не только своей чуйке, но и коллег, поэтому сказал, что именно так и сделаю.

И вот я снова в храме балетного искусства на Пречистенке. Строгая вахтёрша на сей раз не стала мне препятствовать, лишь посмотрела на меня и тут же отвернулась. Видимо, хорошо запомнила меня, а особенно – моё удостоверение.

Я опасался, что застану в кабинете только Ирму Дункан, и тогда разговор не зайдёт дальше «хау ду ю ду», но мне повезло: помощник Айседоры Дункан и по совместительству жених её приёмной дочери, Илья Ильич Шнейдер тоже оказался на месте.

Глядя на их раскрасневшиеся лица и на то, как они поправляют на себе одежду, легко было догадаться, чем влюблённые занимались до моего визита.

– Товарищ Быстров, – с милым, приятным уху акцентом, приветствовала меня Ирма.

Её щёчки были пунцовыми от смущения. Ну вот, вогнал барышню в краску, усмехнулся про себя я.

– Здравствуйте, – с улыбкой, широкой как радиатор американского автомобиля, протянул руку Шнейдер.

Наши взгляды встретились, он сразу догадался, что я всё понял, но отводить глаза не стал. Скорее, наоборот – гордо подбоченился, и мне была понятна его мужская гордость за то, что сумел покорить сердце такой красотки.

– Доброе утро, – сказал я.

По-своему мне была приятна эта парочка, и я желал им счастья в нашей непростой жизни.

– Ви большой… как это, Илиа… – споткнулась о незнакомое слово Ирма, и жених поспешил ей на помощь, подсказав:

– Молодец!

– Ви большой молодьец! – произнеся эту фразу, девушка посмотрела на меня с таким восхищением, словно я прямо на её глазах совершил какой-то немыслимый подвиг.

– За комплимент спасибо, – с шутливой интонацией откликнулся я. – Только не понимаю, за что я его заслужил.

– Дело в том, товарищ Быстров, что мы уже обо всём в курсе, – заговорил Шнейдер.

Я удивлённо посмотрел на него, и он охотно пояснил:

– Мы вчера вечером навещали Олечку Мартынюк в больнице. Она нам всё рассказала. Вы спасли её от этого негодяя!

– Как же однако быстро разлетаются новости в вашей среде, – присвистнул я.

– Ну, сами понимаете… нас не так уж и много, и мы хорошо знаем друг дружку. К тому же Олечка – совсем не чужой нам человек, – продолжил Шнейдер. – И да, мы безумно рады, что та женщина, чьё убийство вы расследуете, не наша Оля.

– Я тоже рад за вас и за Олю, – кивнул я. – Но, как понимаете, дело не закрыто. Я не установил личность погибшей и потому снова обращаюсь к вам за помощью, тем более, если вы так хорошо знаете всех, кто варится в одном котле с вами.

– Да, но наши преподаватели – все на месте. Ну, кроме Оли, – задумчиво произнёс Илья Ильич.

Ирма внимательно вслушивалась в наш разговор, но вид у неё был откровенно беспомощный. С русским у танцовщицы обстояло куда хуже, чем у меня с английским.

– Переведите, пожалуйста, для вашей невесты, – попросил я.

Шнейдер кивнул и вступил с Ирмой в диалог. Они перекинулись несколькими фразами, после чего Илья Ильич вновь повернулся ко мне.

– Товарищ Быстров, Ирма только что сообщила мне одну новость. Не знаю, насколько она окажется полезной для вас… В общем, сегодня должна была выйти из отпуска наша преподавательница Серафима Крюкова.

– Так-так, – насторожился я. – Продолжайте, пожалуйста.

– Возможно, ничего страшного… Может, заболел человек или так сложились обстоятельства… – смущённо заговорил Шнейдер.

Я молчал, стараясь его не перебивать.

– В общем, пока её нет на рабочем месте. Серафима, конечно, всегда была очень ответственная в таких вопросах и к работе подходила серьёзно, но в жизни всякое бывает. Думаю, Ирмочка зря себя накручивает, и с Фимой – так мы между собой зовём Крюкову, ничего страшного не случилось.

– Говорите, Серафима Крюкова – очень ответственно подходит к работе?

– Да. Преподавание танца для неё, всё равно, что жизнь. Она не может без этого, – подтвердил Илья Ильич.

– Под описание, которое я вам дал, гражданка Крюкова подходит?

– Не совсем, – радостно воскликнул Илья Ильич. – Вы ищете брюнетку, а она шатенка.

– И всё-таки черкните мне её адресок, пожалуйста, – попросил я.

– Хорошо! – Шнейдер накарябал карандашом на клочке бумаге «координаты» танцовщицы и передал мне.

– Благодарю вас! – искренне сказал я.

В голове вертелась мысль, а что если те длинные, тёмные волосы, которые нашли на трупе, были покрашенными?

– Скажите, а отпуск гражданки Крюковой был плановым? – спросил напоследок я.

Шнейдер снова переговорил с Ирмой, прежде чем дать ответ.

– Нет. Она брала две недели за свой счёт. Надо было уладить какие-то неприятности. Извините, детали мне неизвестны. Фима, девушка приятная во всех отношениях, но в личную жизнь пускать посторонних не любит, – Илья Ильич печально развёл руками.

– И на том спасибо, – поблагодарил я.

Мчаться к эксперту и выяснять насчёт волос не хотелось. Можно ведь поступить намного проще, благо прогресс не стоял на месте и уже заявлял о себе наличием телефонного аппарата в кабинете. Осталось только надеяться, что эксперт на месте, а не выехал вместе с группой на очередное труп.

– Могу воспользоваться вашим телефоном? – спросил я.

Ирма, услышав знакомое слово, кивнула.

– Только попрошу вас выйти, – без тени смущения сказал я хозяевам кабинета. – Служебная тайна. Разговор не предназначается чужим ушам.

– Всё понятно! Не будем вам мешать, – Илья Ильич обнял спутницу, пошептал ей на ушко и вывел из помещения.

Я покрутил ручку телефона.

– Алло! Барышня, соедините меня с…

Криминалист, к счастью, находился на работе. Мой вопрос – мог ли волос быть окрашенным, ввёл его в лёгкий ступор.

– Боюсь, мне нечем вас порадовать, – с сожалением ответил он. – Такая экспертиза, к сожалению, имеет чисто субъективный характер. Я не могу гарантировать вам точный результат.

– И всё-таки, попробуйте дать хотя бы приблизительное заключение.

На том конце трубки задумались.

– Можете подождать несколько минут? Я попробую рассмотреть волосы при освещении получше.

– Конечно, я подожду, – подтвердил я. – Повторю, если этот факт нельзя установить точно, меня вполне устроит чисто теоретическое заключение, исходя из вашего личного опыта.

Понятно, технические возможности криминалистов времён НЭПа были не особо велики. По сути наука делала первые и пока довольно скромные шаги, тем более в условиях послевоенной разрухи. Но всю жизнь мне встречались спецы, что называется, от бога. И я не сомневался, что работаю с человеком именно такого уровня.

Наконец, собеседник взял трубку снова.

– Похоже, вы правы, товарищ Быстров. Весьма вероятно, что длинные женские волосы были окрашены в тёмный цвет. Если это так, то краска очень качественная, произведена за рубежом: Германия, а скорее всего – Франция.

Он произнёс название одной известной фирмы, реклама которой звучала в моём прошлом чуть ли не из каждого утюга.

– Ведь ты этого достойна, – хмыкнул я.

– Простите, не понял, – озадаченно произнёс голос в трубке.

– Всё в порядке. Это я так, размышляю про себя. Всего хорошего!

Мы с собеседником попрощались.

Итак, как выяснилось, наша брюнетка – вполне возможно, и никакая брюнетка вовсе. Поэтому надо ехать на адрес и пробивать эту самую Фиму Крюкову.

Выяснилось, что в заведении есть что-то вроде фотоальбома с ученицами и преподавателями. На одном из снимков оказалась запечатлена Серафима, и я под честное слово, что верну, как только во всём разберусь, прихватил фотографию с собой.

Пока ехал до места, успел изучить внешность девушки на картинке вдоль и поперёк. А ничего так: симпатичная. Жаль, если в том мешке было её тело.

Пол Москвы, а то и больше сейчас ютилось в коммуналках, и Серафима не стала исключением.

Дверь открыла недовольная женщина лет сорока в застиранном домашнем халатике и бигудях.

– Уголовный розыск, – сказал я, продемонстрировав удостоверение. – Гражданка Крюкова здесь проживает?

– Здесь, конечно. Где же ещё жить этой профурсетке! – фыркнула женщина.

– Даже так, – усмехнулся я. – Простите, а вы её родственница?

– Упаси бог! – демонстративно перекрестилась она. – Соседи мы… по несчастью. Вернее, это для меня и моего Тишечки – несчастье жить с ней под одной крышей, а Фима у нас такая… хоть кол на голове теши! Только нет её сейчас дома.

– И давно нет?

– Да недели две где-то, – прикинула дама в бигудях. – Где шляется – ума не приложу. Наверное, опять какого-нибудь богатого хахаля в ресторации подцепила и теперь гулеванит с ним по всей Москве. С такой станется!

– Странно, а мне на её работе говорил, что она – очень ответственная, – заметил я.

– Эта прости господи? – удивилась дама. – Ну, может там, где она ногами дрыгает, её и уважают, а для меня она обычная гулящая девка. Не понимаю, что мужики в ней находят: одна кожа да кости… Тьфу! – раздражённо сплюнула собеседница.

– То есть все эти две недели вы её не видели?

Женщина кивнула.

– Как вас зовут?

– Капитолина. Капитолина Ивановна Чернова, – поправилась она.

– Вы упоминали какого-то Тишечку… Кто это?

– Супруг мой.

– С ним можно поговорить?

– Так он на работе сейчас. Будет только вечером.

– Ясно. А другие соседи в квартире есть?

– Нет. Господь миловал. Нам и Крюковой вот по сюда хватает, – женщина провела рукой под подбородком.

Я понимающе кивнул.

– А что, что-то случилось? – спохватилась собеседница.

– Да так… проверяем кое-что, – туманно сказал я.

– Ну-ну, – усмехнулась женщина. – Все нашу Фиму ищут. Теперь ещё и уголовный розыск подключился.

– Простите, – насторожился я. – Вы сказали, что соседку ищет кто-то ещё?

– Ага, – охотно подтвердила та. – До вас фининспектор кажный божий день захаживал. Покоя не давал, ирод.

– Фининспектор… – протянул я. – Простите, а он представлялся как-то?

– И представлялся, и бумаги показывал, и повестку лично Фиме вручить хотел. Только вот не было её.

– А могу я взглянуть на эту повестку?

– Можете.

Женщина сходила куда-то и принесла мне документы. Я бегло пробежался глазами, запоминая детали. Гражданку Крюкову безумно жаждал увидеть фининспектор Винокуров, речь шла о выплате безумного по здешним меркам штрафа. Интересно, когда балерина успела задолжать государству такие деньги? Несмотря на галопирующую инфляцию, их бы хватило, чтобы с потрохами выкупить этот дом и пару соседних, а не прозябать в коммуналке.

Пожалуй, необходимо навестить товарища Винокурова, даже если это ложный след.

Фининспектор оказался мужчиной средних лет с неказистой, я бы даже сказал – серой и потому незапоминающейся внешностью. До моего прихода он увлечённо щёлкал костяшками бухгалтерских счетов и что-то записывал в прошнурованную тетрадь.

Я показал ему удостоверение и представился.

– Уголовный розыск? – удивился Винокуров.

Его рука зависла в воздухе, так и не коснувшись счет.

– Даже не знаю, чем могу вам помочь…

Он покачал головой, демонстрируя полное недоумение.

– Меня интересует гражданка Серафима Крюкова, – сообщил цель визита я.

– Ну, эта особа интересует не только вас, – усмехнулся он. – Мы тоже её ищем. Правда, пока безрезультатно.

– А чем она вызвала такой интерес со стороны налоговиков?

Он немного помолчал, прежде чем ответить.

– Думаю, с уголовным розыском я могу быть откровенным.

– Конечно можете! – горячо заверил я.

– Дело в том, что Крюкова владеет собственным производством…

– Простите, я не ослышался? – слегка обалдел я.

Хрупкая танцовщица с фотки никак не ассоциировалась у меня с образом крутой бизнесвумен. Похоже, я чего-то не соображаю в этой жизни.

– Вы не ослышались, – кивнул он. – У неё патент на производство деревянных ящиков. Могу вас заверить, что эта продукция расходится на ура по многим лавкам и магазинам города. И обороты весьма приличные. Но… как выяснилось, налоги мы платить, как положено, не желаем. Мои коллеги провели ревизию и обнаружили огромное количество нарушений. Не буду вдаваться в подробности – каких именно, однако штраф гражданке Крюковой грозит немаленький. Ну, а она, когда обо всём узнала, похоже, пустилась в бега. Ничего удивительное – сумма огромная.

– Ну это понятно. Государство своего не упустит, – не преминул заметить я.

– Конечно! Мы, как и уголовный розыск, стоим на страже интересов государства, – сказал Винокуров, и я видел, что он абсолютно искренен.

– Конечно, – согласился я. – Но меня всё равно терзают смутные сомнения. Скажите, а вы точно уверены, что этот… как говорят американцы – «бизнес» принадлежит Крюковой?

– Её фамилия проходит во всех официальных документах, – сухо сказал фининспектор. – Да она и не отрицает этого. Я показывал ей бумаги, она подтвердила, что это её подпись. Так что у нас всё точно, как в аптеке.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво протянул я. – Вы не обижайтесь, товарищ Винокуров, на мою недоверчивость, но что-то здесь не так. Какие-то подводные камни. Ну не похожа гражданка Крюкова на акулу капитализма.

– Похожа – не похожа! Мы тут не на ромашке гадаем! – разозлился мужчина. – Я же вам сказал: есть все официальные бумаги. На этих бумагах стоит подпись Крюковой. Поэтому она и должна нести полную ответственность перед государством за все нарушения.

Я задумался. Конечно, Винокуров говорил правду, но, кажется, не всю. Я нутром чуял, что он недоговаривает. Осталось только понять, какую линию поведения надо выбрать в его отношении, чтобы расколоть.

Кажется, придётся слегка прессануть «клиента» и сбить некоторую спесь. Налоговики… они и в Африке налоговики, да и в советской России тоже.

– Слушай, Винокуров, ты наверное немного не догоняешь, – с угрозой произнёс я.

Он выпучил на меня глаза.

– Чего?! – На секунду собеседник потерял дар речи.

– Говорю, не понимаешь ты меня… Бумаги, штука важная – не поспоришь, но ни ты, ни я не верим всерьёз, что именно Крюкова стоит за этим массовым производством ящиков.

– Но позвольте! – попробовал приподняться из-за стола фининспектор, но я посадил его обратно, положив руку на плечо.

– Позволю… Конечно, позволю, но потом. Ну я же по глазам вижу, что ты не вполне искренен со мной. Давай, колись. В конце концов, это в интересах обоих наших ведомств.

– Ладно, – решился он. – Вижу, что наш уголовный розыск на мякине не проведёшь. Да, хоть по бумагам всё действительно оформлено на Крюкову, но раньше патент и всё дело принадлежало гражданину Науму Израилевичу Гельману. А потом он передал весь этот бизнес, как вы выразились, Серафиме Крюковой.

– А произошло это до первых штрафов или после?

– Во время, – вздохнул Винокуров.

– Ну вот, – обрадованно произнёс я. – Всё окончательно становится на свои места. Понятия не имею, каким образом гражданин Гельман повесил налоговое тягло на плечи балерины, но, похоже, размер штрафов стал для неё крайне неприятным сюрпризом. Как думаете, я прав, товарищ Винокуров?

– Правы, – покачал головой он. – Я во время нашего разговора с ней, понял, что здесь что-то не так. Крюкова не знала банальных вещей: кто у неё работает, чем занимается… ну и прочие мелочи, которые настоящий хозяин обязан знать наизусть. Но вы должны понимать, что официально, по всем документам она значилась владелицей и потому обязана нести всю полноту ответственности.

– Да это я понимаю, – легко согласился я с его резонами. – Бумаги – это ого! И даже ого-го! Так что претензий к тебе, Винокуров, нет и быть не может. Ты мне лучше вот что скажи – если сумма штрафа стала для девушки шоком, могла ли она помчаться с разборками к нехорошему гражданину Гельману, который так её подставил?

– Могла, – сказал фининспектор.

– Я тоже так полагаю. Давай-ка, черкани мне адресок этого Наума Израилевича. Похоже, у меня появились к нему некоторые вопросы.

Он покладисто кивнул и протянул мне листик с адресом.

– Вот, товарищ Быстров. Быть может, вам удастся найти управу на этого нечистого на руку предпринимателя.

– Обещать не стану, но попробовать – попробую, – сказал я.

Я подошёл к проржавевшим дверям забора, за которым раздавался противный визг пилы, что в общем-то неудивительно: «офис» Гельмана располагался на лесопилке.

Настроение у меня испортилось. Пришлось переться через полгорода и всё больше пешком. К тому же, пока добрался, успел нагулять зверский аппетит. Купленные по дороге два жаренных пирожка с картошкой лишь слегка погасили голод.

Я толкнул створку двери, она со крипом поддалась, открывая передо мной проход на территорию лесопилки.

Свободного пространства не было, пришлось лавировать между штабелями леса и готовой продукции. Умопомрачительно пахло свежей древесиной, под ногами приятно похрустывал ковёр из опилок.

Четверо работяг вкалывали возле огромной циркулярной пилы. Двое подавали бревно с одной стороны, и двое принимали его уже распиленным с другой.

Ещё один сидел с задумчивым видом на скамейке и потягивал самокрутку, стряхивая пепел в жестяную банку.

Чтобы не отрывать мужиков от работы, я подошёл к нему.

– День добрый! Как мне найти Наума Гельмана?

– На обеде он.

– Дома?

– Почему дома? Тут недалеко, в ресторации сидит.

– И как долго гражданин Гельман обычно кушать изволит?

– Ну с часок обождите, а то и полтора. Раньше он не управится: обед – дело святое.

Я прикинул, что лишнего часа на ожидание у меня точно не было. К тому же планы нэпмана могли измениться, а мне потом снова бегать искать его и мотаться по всей Москве. Нет уж, Магомет в моём лице к этой «горе» сходит.

– Недалеко, говорите… Подскажете, что за ресторация, и где её искать?

Рабочий махнул рукой, указывая направление:

– Туда идите, к базарной площади. Там один ресторан – не ошибётесь.

Я сухо кивнул и отправился на поиски ресторана.

Вышел к шумной базарной площади, не удержался – купил ещё один пирожок, на сей раз с капустой и яйцом. Брать с мясом опасался – сейчас это почти такая же лотерея, как с шаурмой в незабвенные девяностые, неизвестно, что за мясо и мясо ли тебе в неё завернут.

Из открытого окна ресторана доносилась негромкая музыка, внутри завели граммофон и поставили пластинку с заунывным романсом. Не знаю почему, но мне никогда не нравились подобные вещи, я откровенно скучал во время исполнения романсов, вне зависимости от стараний исполнителя, пусть тот хоть наизнанку вывернется. Всё-таки эта музыка на очень сильного любителя, и я к ним точно не отношусь.

За спиной мелодично прозвенели колокольчики, когда я вошёл в ресторан.

Сразу стало ясно, что заведение не лакшери класса, и рестораном называется скорее по привычке. Окна давно не мыты, на стенах пожелтевшие от времени обои, мебель обшарпанная, а на занавесках то тут, то там виднеются заплатки.

Полусонный официант, а вернее – половой, склонившийся над трубой граммофона, заметил меня и нехотя подошёл. Как любой профи, он сразу просчитал, что клиент из меня никудышный, так что хорошего заказа и щедрых чаевых не будет, а потому можно не надрываться.

– Здравствуйте. Вам нужен столик?

Я окинул глазом помещение: оно откровенно пустовало, не считая двух-трёх обедающих граждан. Похоже, час пик для посетителей ещё не настал.

– Мне нужен ваш постоянный посетитель Наум Гельман, – я специально не стал светить «корочками», чтобы не вызвать переполох.

– Наум Израилевич изволят кушать-с в отдельном кабинете.

– Проводите меня к нему, пожалуйста.

Официант кивнул.

Мы прошли через весь зал и оказались у входа, задрапированного занавесом из толстого габардина бордового цвета.

– Сюда-с, – сказал официант.

– Спасибо, – сказал я и отдёрнул край занавеса.

В глаза бросился большой биллиардный стол, покрытый зелёным сукном, над которым склонился полный брюнет в мешковатом костюме. В руках мужчина держал кий и сейчас напряжённо примеривался для удара.

Лицо у брюнета было смуглым, кожа лоснилась от выступившего пота.

Я сделал решительный шаг внутрь.

– Наум Израилевич?

Стоило мне только это произнести, как с боков выступили двое крепких молодчиков, каждый из которых вцепился в меня словно клещами.

Брюнет оторвал взгляд от стола, посмотрел на меня и равнодушно произнёс:

– Я вас не знаю.

– Сейчас познакомимся, – сказал я и дёрнулся, чтобы достать из внутреннего кармана удостоверение.

Бодигарды Гельмана истолковали моё движение по своему: один оказался у меня за спиной и попытался провести удушающий приём, а второй замахнулся кулаком, чтобы заехать мне по физиономии. Видимо, жизнь Наума Израилевича была полна тревог и неприятностей, иначе бы его парни вряд ли бы повели себя столь грубо.

Ходить всю неделю с разбитым «фейсом», мне откровенно не улыбалось, поэтому я практически одновременно сделал две вещи: засадил левым локтем в пузо тому, что был у меня сзади, и пнул в пах его напарнику, отчего этому гражданину резко поплохело, и он согнулся, держась за причинное место. Я отправил его хорошим пинком на пол, крутанулся в пол-оборота и добил второго телохранителя.

Теперь у меня под ногами корчились от боли сразу оба незадачливых охранника.

Их участь не напугала гражданина Гельмана, он шагнул ко мне с кием наперевес и попытался раскроить мне череп. Какой-нибудь каратист, оказавшись на моё месте, провёл бы маваши-гери и эффектно сломал кий на несколько частей. Я же предпочёл пригнуться, а когда палка просвистела над головой, распрямился, перехватил кисть нэпмана и, выкрутив её, заставил Наума Израилевича выпустить импровизированное оружие.

– Больно! – заорал он.

– Будете вести себя плохо, станет ещё больней, – пообещал я.

– Кто вы такой и что вам надо? – простонал Гельман. – Если нужны деньги, забирайте кошелёк в кармане пиджака. Больше у меня с собой ничего нет.

– Не надо судить по себе о других, – фыркнул я. – Меньше всего меня сейчас интересуют ваши деньги, гражданин Гельман.

– Тогда я не понимаю, что вам нужно?! – с истерикой выкрикнул он.

– Прикажите ваши людям свалить отсюда, пока я не сломал вам руку, а их не пристрелил, – велел я.

– Выйдите! – обратился к своим бодигардам Гельман и, видя, что те не спешат выполнять его приказ, заорал:

– Вон! Вон пошли, раздолбаи!

Оба незадачливых телохранителя встали с пола и поковыляли к выходу.

Когда они ушли, Гельман взмолился:

– Отпустите меня, пожалуйста. Я сделал, что вы сказали.

Я освободил его руку.

– Пойдёмте, сядем за стол и поговорим.

– Как скажете, – Гельман был тих и покладист как овечка.

Мы проследовали к обеденному столу.

Опустившись на мягкий диван, Наум Израилевич осмелел.

– Может перекусите? За мой счёт… Я позову официанта, – он потянулся к висевшему рядом шнурку.

– Не надо, – остановил я его. – Я сыт.

Последнее было неправдой, но обедать за счёт подозреваемого в убийстве – ниже моего достоинства. Я не мог позволить себе опуститься так низко.

– Воля ваша.

Он быстро приходил в себя, что свидетельствовало о характере Наума Израилевича. Трус и слабак вряд ли заработает себе состояние, особенно в первые годы становления советской власти. Передо мной точно сидел крепкий орешек, а не опереточный клоун.

– Вы не представились, – заметил он.

– Ваши люди не предоставили мне такой возможности.

Я показал удостоверение.

– Уголовный розыск? – непритворно удивился Гельман.

– Да.

– И чем я, скромный предприниматель, мог заинтересовать столь солидное заведение?

– Серафима Крюкова…

– Кто? – сделал удивлённые глаза собеседник.

– Наум Израилевич! – сердито покачал головой я.

– Хорошо-хорошо! – часто закивал он. – Да, я знаю Серафиму Крюкову. Она, кажется, преподаёт танцы.

– Так и есть, – ответил я, отметив про себя это его «знаю» в настоящем времени.

– Только, уж простите меня, я совершенно не понимаю, какое имею касательство к гражданке Крюковой?!

– А разве не от вас к ней перешёл патент на ящичное производство? – изобразил удивление я.

– От меня, причём, замечу – всё на сугубо добровольной основе. Скажу больше – я ни копейки с неё не взял.

– Что же побудило вас на столь широкий жест?

– Моя природная доброта, – с приторной улыбкой произнёс он. – Знаете, товарищ Быстров, моя покойная мама часто мне в детстве говорила: «Наумчик – ты слишком добрый мальчик, который больше думает о других, чем о себе. Когда-нибудь эта доброта тебя же и погубит». С годами я часто убеждался в правоте слов мамы. Но… природа – есть природа. Себя не переделать!

– И как тогда получилось, что вместе с патентом, Серафиме Крюковой перешли ещё и огромные долги? – заметил я.

– Женщины, – вздохнул Наум Израилевич. – Они просто рождены для того, чтобы проматывать то, что зарабатывает мужчина. А что, Фимочка побежала жаловаться на меня? Тогда, уж простите, товарищ Быстров – но я решительно не понимаю, причём тут уголовный розыск?! Мне всегда казалось, что скучные экономические дела не входят в компетенцию вашего весьма уважаемого учреждения.

Я хлопнул ладонью по столу. Гельман опасливо опустил голову в плечи.

– Хватит фиглярствовать! – строго заявил я. – Вы – главный подозреваемый в убийстве гражданке Крюковой!

– Фимочка мертва?! – ахнул Наум Израилевич.

Клянусь, надо быть как минимум Станиславским, чтобы так непритворно сыграть удивление и где-то даже испуг.

– Мертва, – сказал я, хотя на самом деле это были пока только предположения.

Тело ещё не опознано, мы по сути гадали на кофейной гуще.

– Убийца не просто лишил девушку жизни. Он жестоко надругался над трупом, отрубив голову.

– Что? – Гельман поник. – Вы… Я не ослышался: вы считаете, что это я её убил?

– Да! – твёрдо объявил я. – У вас есть и мотив и возможность.

– И это я отрубил Фимочке голову? – прошептал Наум Израилевич.

Он стал белым как полотно.

– Возможно, не вы лично, а кто-то из ваших подручных.

– Ужас… Какой ужас! – трясущимися губами произнёс он и, внезапно схватившись за сердце, застонал.

– Наум Израилевич… Вам плохо? – склонился я над ним.

– Да… Позовите врача. Срочно!

Я опасался, что в любую секунду подозреваемый отдаст концы и потому действовал стремительно. К счастью, далеко бежать за врачом не пришлось, минут через пятнадцать возле Гельмана уже появился мужчина в белом халате и приступил к энергичным действиям.

– Что с ним? – спросил я.

– Сердечный приступ, – коротко откликнулся эскулап.

Мне это было хорошо знакомо.

Появилась карета «Скорой помощи», два дюжих санитара погрузили стонущего Гельмана на носилки и загрузили внутрь.

Наума Израилевича увезли в больницу. Врач сказал, что пациент не в том состоянии, чтобы бегать от правосудия, и я могу не волноваться на этот счёт.

– Хорошо, – кивнул я. – А его состояние… Когда я смогу его допросить?

– Ничего не могу сказать, – вздохнул врач. – Мы сделаем всё, что в наших силах, но, к сожалению, медицина – не всесильна.

Я взял в оборот двух молодчиков, которые его охраняли.

Выяснилось, что они приходятся племянниками Науму Израилевичу. Такой вот семейный подряд.

– Так, граждане – будущие уголовнички, – насел на них я. – Надеюсь, вы уже поняли, что влипли в серьёзные неприятности, напав на сотрудника уголовного розыска?

– Но вы же не представились? – хмуро бросил один из них.

– А когда я бы мог это сделать, если вы сразу накинулись на меня и стали душить? – удивился я. – В общем, влипли вы как кур в ощип. Даже не знаю, сколько на каждого вам дадут. А если выяснится, что вы мало того, что помогали вашему дядюшке кидать людей, так ещё и убили Крюкову, отрубив голову… Тогда я вам совсем не завидую, парни!

Я не был уверен, знают ли сейчас термин «кидание» в уголовном мире, но оба племяша поняли меня правильно.

– Слушай, начальник, – вкрадчивым тоном заговорил тот, что постарше.

– Так я вас и слушаю… – перебил его я.

– В общем, что там у дяди с этой бабой было – мы не знаем. Это их личные дела, и мы туда не лезем.

– Ну, а мне то с того какая радость? – усмехнулся я.

– Ты погоди, начальник! Скажи, когда бабу жизни лишили?

– Точной даты установить не получилось. Тело обезглавили и бросили в мешке в реку. Но в последний раз живой Серафиму Крюкову видели две недели назад, когда она писала заявление на отпуск.

– Тогда мы здесь точно не при делах, начальник, – обрадовался племяш.

– Это почему же?

– Мы на месяц к родне уезжали в Житомир. Все втроём, с дядей. Вернулись только позавчера. Так что если кто и спровадил девку на тот свет – точно не мы, – заулыбался собеседник.

Я задумался. По всему было похоже, что парень не врёт, но полагаться лишь на его слова не стоило.

– Пока что для меня это звук и только, – сказал я. – Надо проверять ваше алиби, запрашивать товарищей в Житомире. Сами понимаете, одним днём тут не обернёшься. Так что на время проверки придётся вам у нас погостить в уголовном розыске.

– А насчёт нападения что?

– Что – что?! Дадите признательные показания на дядю, забудем нападение, как страшный сон.

– Не-а, – замотал кучерявой башкой племяш.

– Что – не-а?!

– Не по-людски это как-то, дядю родного закладывать… Нехорошо!

– А ни в чём неповинную женщину подставлять – это по-людски? – нахмурился я. – Она, конечно, заявления на вашего дядю уже не напишет, но мы этого так просто не оставим!

– Что тогда дяде будет?

– Суд решит, – честно сказал я. – Скорее всего, отделается ваш дядя лёгким испугом: штраф или условный срок. В общем, ничего серьёзного.

Парни повеселели.

– Замётано, начальник. Только ты своё обещание не забудь!

– Слово милиционера, – пообещал я.

Вечером, в «конторе» Трепалов снова внимательно выслушивал мой доклад, недовольно покачивая головой.

– Опять пустышку тянешь, Георгий!

Я только развёл руками.

– Так получается, товарищ начальник. Не думал, что дело окажется таким непростым.

– Ты помнишь, что тебе всего два дня осталось? – вперил он в меня взгляд.

– Так точно, помню.

– Молодец, что помнишь. Гельман, конечно, тот ещё фрукт, но я не сомневаюсь, что Житомир нам подтвердит его алиби.

– Да я тоже парней приказал задержать чисто для подстраховки. Ну и пусть дядю своего сдают с потрохами на радость фининспекторам.

Обычно с работы мы возвращались вместе с Трепаловым, всё-таки нам было по пути, но сегодня он задержался по своим делам, и я потопал домой в одиночку.

Шёл пешком. Давно уже заметил, что пешие прогулки помогают сконцентрироваться на мыслях и найти, если не решение, то хотя бы какой-то план.

Одна версия отпала, значит, нужно искать другую. Будь она замужем, давно бы тряс её благоверного: по статистике именно в ближнем круге надо искать убийц.

Темнело быстро, ещё немного, и Москва погрузится в ночную черноту, в которой ночные фонари были редкими островками света. Я сам не заметил, как ускорил шаг и стал внимательно вслушиваться во все звуки.

Пока ничего подозрительного не наблюдалось. Навстречу шла подвыпившая компания молодых ребят, но мы разошлись с ними тихо-мирно. Потом попался милицейский патруль, дотошно проверивший мои документы.

Ещё через пару кварталов улица совершенно опустела: в такое время выходить из дома довольно опасно, и мирные обыватели знали это лучше других.

Внезапно я услышал какой-то шум и пыхтение в подворотне, потом кто-то вскрикнул. Голос был определённо женский, и он звал на помощь.

Я вздрогнул. На самом деле, это могло быть чем угодно – например, западнёй для прохожего. Достаточно было выманить его в переулок и тогда всё… делай с ним что хочешь: убивай или грабь.

Я замер, крик о помощи повторился.

Выбора у меня не оставалось. Как ни крути, но я мент, а нормальный мент не может пройти мимо, даже если это слишком рискованно.

Вытащив наган из кобуры, я решительно направился к подворотне. В голове рефреном вертелась одна фраза: «Будь, что будет, и делай, что должно».

Пути назад уже не было.

Заваливаться с криком «Не бойся, Маша, я Дубровский» в мои планы не входило, как и громогласно объявлять себя сотрудником уголовного розыска с демонстрацией служебного удостоверения. Мне звание героя, врученное посмертно, без надобности.

Действовать предстояло тихой сапой, и я крался тихо, словно кошка, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

Тактика принесла пользу: без типа на стрёме не обошлось. Наивно рассчитывать, что местная гопота состоит сплошь из тупых придурков. Нет, кое-что они выучили давненько и теперь с успехом применяют на практике.

Я едва не налетел на субтильного паренька с прыщавой физиономией, поставленного мониторить ситуацию, однако вовремя затихарился, прижавшись к стене.

Ну, ёшкин кот! Если заметил, подымет крик – и тогда прости-прощай фактор внезапности. Я один, без всякой кавалерии. Много не навоюю.

Прыщавого сгубила оплошность. Вместо того, чтобы внимательно смотреть по сторонам, он зачем-то таращился на подельников, и потому проморгал моё появление.

Я вырубил его, врезав рукояткой нагана по «кумполу» и помог бесшумно упасть, подхватив бесчувственное тело. Минут десять он точно будет «вне зоны доступа».

Прильнув к стене, подобрался поближе на звуки возни.

Глаза успели освоиться к вечерней темноте, так что я и без прибора ночного видения или прожекторов разглядел, что творится. Как и следовало ожидать, ничего хорошего: трое представителей местной шпаны напали на женщину, пытаясь, как это называлось на уголовном жаргоне, сделать «тюльпан» – натянуть юбку на голову, завязать, а потом изнасиловать жертву.

Дама была не одна, но её кавалер не мог прийти на помощь. Первым делом бандиты его «успокоили», и теперь он валялся в глубокой отключке.

Я успел вовремя, сопротивление женщины было сломлено, несколько увесистых оплеух заставили её замолчать, а юбки, включая нижнюю, уже с треском вздымались над головой.

Соотношение сил не в мою пользу: бандитов – трое, у одного «шпалер», у другого финка, третий вроде без оружия, но опять же – это не факт.

Меня троица уродов не заметила. Гопота слишком понадеялась на прыщавого, который в настоящий момент тихо и мирно отдыхал на мостовой.

Всё. Пора обозначить себя.

Выцелив бандита с пушкой, я нажал на спусковой крючок. Бил так, чтобы наверняка, мирным зайкой этот гадёныш точно не был. Вдобавок, не хватало ещё получить от него ответку в виде выстрела. Не попадёт в меня, так по закону подлости подстрелит женщину. В общем, бить надо было наповал, что я и сделал.

И хоть рекомендуется стрелять в живот – он большой и мягкий, но мне для гарантии пришлось целиться в голову и вышибить гопнику мозги или то, что ему их заменяло.

Гад упал как подкошенный. Его подельники испуганно замерли, не сразу сообразив, что произошло, и тогда я окончательно вышел на сцену.

Оказался возле женщины с задранной юбкой, резко оттолкнул, сваливая на землю, подсечкой сбил типа с ножом, а когда тот из положения лёжа попытался таки вонзить лезвие мне в бедро (упорный попался гад), прострелил ему плечо. Раненый взвыл, и я пинком вышиб у него нож.

Один – труп, ещё один получил ранение и обезврежен. Третий благоразумно вздёрнул лапы кверху.

– Не стреляй! Только не стреляй!

– Не дёргаться! – рявкнул я, направляя на него ствол. – Уголовный розыск!

Он испуганно закивал.

– Понял, командир!

– Оружие есть?

– Только финка в сапоге.

– Можешь наклониться, только очень медленно. Достань и аккуратно положи на землю. Если что-то пойдёт не так – стреляю на поражение.

– Не надо на поражение, командир! Сделаю, как ты сказал.

Бандит склонился и достав финку, спрятанную за голенищем, сапога, покорно положил перед собой.

– Распрямись, – разрешил я, а когда тип принял вертикальное положение, велел, чтобы он ногой пнул нож ко мне.

– Точно ничего больше нет? – сурово спросил я.

– Мамой клянусь!

– Смотри, если обманул, я тебе коленку прострелю. До конца жизни инвалидом останешься.

Я бегло обыскал его и, удовлетворившись результатом, связал руки его же брючным ремнём.

– Постой пока.

Теперь предстояло выяснить как обстоят дела с жертвами нападения.

– Всё в порядке, гражданка. Я из уголовного розыска. Вам больше ничего не грозит.

Женщина нервными движениями опустила юбки. Я смог получше разглядеть её: слегка полноватая шатенка лет двадцати пяти, с забавно вздёрнутым кончиком носа, придававшим лицу несколько озорной вид.

– Спасибо, – чуть хриплым голосом произнесла она.

– Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше, – она смущённо улыбнулась, а потом вспомнила о своём кавалере.

– Антон! Тоша! – подобно наседке, женщина захлопотала вокруг лежавшего мужчины.

Вместе нам удалось привести его в сознание. Он застонал и присел, держась за голову.

– Гады! Вся башка теперь раскалывается! Маша, помоги мне подняться.

– Вам лучше не вставать, – посоветовал я. – Пусть врач вас осмотрит.

– Ничего страшного, не в первый раз, – отмахнулся мужчина.

Он был лет на десять старше меня. Тонкая полоска усов над верхней губой придавала ему несколько аристократический вид. Впрочем, и одет он был весьма прилично по нынешним меркам: явно не дешёвый костюм, модная тросточка… Густые чёрные волосы тщательно расчёсаны и покрыты бриолином: шевелюра даже растрепаться не успела.

– Кто вы – наш спаситель?

– Уголовный розыск.

– Уголовный розыск?! – покачал он головой. – Вовремя подоспели, нечего сказать. Спасибо вам!

– Не за что. Это наша работа, – с улыбкой сказал я.

– Антон, не возражаешь? – спутница бросила взгляд на кавалера и. не дождавшись ответа, коснулась моей щеки губами.

– Спасибо, – прошептала она, а затем вытерла следы помады и отстранилась. – Вы спасли нас.

– Просто повезло, что мимо проходил.

Я вспомнил о своих обязанностях.

– Могу посмотреть ваши документики.

– Антон? – женщина посмотрела на кавалера.

– Конечно. Сейчас покажу.

Вдруг кавалер ойкнул, схватился за грудь. Лицо его стало мертвенно бледным…

Он резко пошатнулся.

– Вам плохо? – осторожно спросил я.

– Да, помогите… – сдавлено произнёс мужчина. – Сердце…

Он застонал.

Его боль была мне хорошо знакома. Когда-то из-за сердечного приступа я оказался здесь.

– Сейчас-сейчас! Потерпите чуток! – Я кинулся к нему на помощь и сразу же замер: в мою грудь уставился ствол револьвера.

Мой взгляд встретился со взглядом усатого. Тот смотрел на меня с дружелюбной усмешкой.

– Извини, легавый. Иначе нельзя. Отдай свой шпалер Машке и Христом-богом заклинаю – не дури!

– Ты собираешься убить меня?

– Если начнёшь делать глупости!

– Хорошо.

Башка лихорадочного думала, но способ выкрутиться из ситуации не находила.

Женщина, которую он назвал Машкой (надо же, не ошибся я, когда вспоминал про Дубровского), забрала мой наган.

– Достань из шпалера все патроны, – распорядился усатый.

Спутница явно умела распоряжаться с оружием и без особого труда разрядила мой револьвер, продемонстрировав приятелю девственно чистый барабан.

– Порядок, – кивнул он. – Верни легавому его пушку. Ей теперь только орехи колоть.

– Держи, сыщик, – протянула она мне револьвер.

Я забрал оружие.

– Удостоверение! – потребовал усатый.

– Какое на хрен удостоверение?!

Я дёрнулся, но ствол у виска сделал меня гораздо покладистей.

Машка сама достала у меня из внутреннего кармана удостоверение.

– Георгий Быстров, – прочитала она.

– Понял. – сказал её спутник. – Отдай ксиву товарищу.

– Я же помог вам…

– Тоша Стряпчий помнит добро и привык возвращать долги, – усмехнулся усатый. – А что касается этого недоразумения… – Он вздохнул. – Прости, легавый. Выбора не было. Ты собрался документы проверять, своих бы позвал… А мне это всё равно что ножом по горлу. Нас в Москве вся милиция ищет. Ты, наверное, новенький, и потому меня не узнал.

– Новенький, – согласился я. – Недавно в столицу перевёлся.

– Я так и думал, – весело сказал Тоша Стряпчий. – Короче, Быстров, постой тут минутку для порядка, пока мы сматываемся, а потом ступай себе с богом, куда глаза глядят. Я тебе зла не желаю…

– Ах, да! – вспомнил усатый. – Чуть не забыл…

Он перевёл ствол на корчившегося от боли бандита, которого я ранил в плечо.

Тот испуганно забормотал:

– Стряпчий, прости! Мы тебя не узнали в темноте…

– Бог простит!

Грянул выстрел, а потом и другой, отправляя на тот свет обоих бандитов.

– Теперь порядок! – удовлетворённо отметил Стряпчий и прижал к себе дрожавшую от страха и волнения подругу. – Всё будет хорошо…

Подобрав наган и финки нападавших, парочка шагнула к подворотне. При этом усатый всё время держал меня на мушке револьвера.

– Пока, Быстров! Желаю удачи! – сказав это, Тоша Стряпчий и его подруга исчезли за поворотом.

Как только они скрылись из виду, я бросился из подворотни на улицу и остолбенел: та оказалась пустой… Парочка словно растворилась.

Эта ночь стала для меня бессонной. Ждал бригаду, давал показания следователю, объяснялся с поднятым из постели Трепаловым.

Если и стоило на кого-то злиться, так на себя.

– Тоша Стряпчий, говоришь, – задумался Александр Максимович. – Да уж, попортил он мне крови, когда я ещё в МУРе работал. Он сначала в Хамовниках промышлял с приятелем: вскрывал ломиком двери в квартирах. Был мелкой шушарой, но потом вошёл во вкус, начало фартить. Через год сколотил вокруг себя шайку и перешёл на грабежи и вооружённые налёты. До тридцати человек под ним ходило…

– А почему в прошедшем времени?

– Жадный наш Тоша, львиную долю добычи себе забирал, с сообщниками делиться не любил. На этой почве у него конфликты в банде начались. Был у Тоши кореш по кличке Рожки-Ножки, с детства дружили, были не разлей вода… Так вот, когда Рожки-Ножки потребовал, чтобы ему долю увеличили, Тоша его грохнул без всяких моральных терзаний. В итоге народ потихоньку и рассосался. Ну, а многих мы закрыли, когда Стряпчий на неудачном налёте попался: с трудом тогда ноги унёс.

– Обидно, что из-под носа ушёл. – вздохнул я. – Надо же было так лопухнуться!

– Понимаю тебя, Георгий. Но ты шибко-то не переживай. Ничего страшного не произошло. Земля – она круглая, рано или поздно пересекутся ещё ваши пути-дорожки. Главное, что Стряпчий в живых тебя оставил. Так-то он нашего брата, сыщика, сильно недолюбливает. Ладно, – сменил тему Трепалов. – На часах уж семь утра… Спать пойдёшь?

Я отрицательно замотал головой.

– Нет, Максимыч, спать точно не пойду – не заслужил пока. Лучше сгоняю в адрес Крюковой. Осмотрю её жилище, может, в результате какая-то светлая мысль в голову придёт.

– Давай, а то время и впрямь поджимает, – благосклонно кивнул он. – Ты мне по другому делу позарез нужен.

Дверь мне снова открыла мадам Чернова, правда, уже не в бигудях. Но халатик на даме остался прежний.

– Опять вы! – вздохнула она.

– Я.

– Что вам нужно?

– Покажите комнату вашей соседки Серафимы Крюковой.

– Пойдёмте, – грустно сказала Чернова.

Фанерная дверь оказалась заперта.

– У вас случайно нет ключей? – с надеждой посмотрел я на женщину.

– Откуда?! – поджала губки та.

– Тогда мне придётся ломать дверь, – предупредил я.

– Ломайте, – фыркнула та. – Всё равно – комната не моя. Только не громыхайте сильно: Тишечка с ночной смены пришёл, отдыхает. А него сон нервный. Если разбудите, потом не заснёт.

– Постараюсь, – пообещал я.

На то и милиция, чтобы стеречь покой граждан.

Вышибать тонкую дверь не понадобилось. Стоило только надавить плечом, и она распахнулась.

Я вошёл в комнату и осмотрелся. Чувствовалось, что тут жила молодая женщина. Вроде и определённый уют, ив то же время некоторый беспорядок, свойственный тонким артистическим натурам.

Обстановка практически стандартная: металлическая кровать, платяной шкаф, комод, стол и несколько стульев с мягкими спинками. Из предметов роскоши – явно дорогое трюмо, которое смотрелось здесь чужеродно.

Красного угла с иконами не имелось, зато на стенах были развешаны несколько фотопортретов. На всех запечатлена одна и та же худенькая девушка с красивым лицом.

– Это она? – спросил я.

– А кто же ещё?! Тьфу на неё – распутницу! – сплюнула Чернова.

Здесь уже несколько недель не убирались, пыль лежала практически везде.

Дождавшись, когда Чернова выйдет из комнаты, я приступил к осмотру, сам ещё не понимая, чего хочу найти.

Перетряс весь шкаф, покопался в одежде, включая интимные детали гардероба. В комоде нашёл несколько скляночек из-под чёрной краски. Эксперт не ошибся, краска была той самой известной французской фирмы.

Находка не подняла моего настроения: я всё сильнее убеждался в том, что девушка без головы – несчастная Серафима Крюкова.

Нашёл запертую шкатулку – хранительницу секретов, но когда вскрыл, обнаружил в ней дешёвые украшения и немного денег.

Дневник барышня не вела, каких-либо бумаг или документов, могущих пролить свет на это убийство, я так и не отыскал.

Кажется, придётся возвращаться несолоно хлебавши. Я снова впустую потерял несколько драгоценных часов времени, но ни на йоту не приблизился к разгадке.

Обидно, досадно…

Поняв, что больше мне здесь делать нечего, направился к выходу и практически в дверях столкнулся с низеньким пузатым мужчиной в серой, несвежей ночной рубахе и кальсонах. Почти всю голову покрывала изрядных размеров плешь, а там, где её не было, завивались реденькие волосики рыжего цвета. И точно такие же волосы торчали у него из ушей, словно кусты.

При виде его я напрягся.

Понятия не имею, какой процент рыжих мужчин проживает в Москве. Почему-то думаю, что не очень большой. Так что вряд ли здесь случайное совпадение.

– Гражданин, кто вы? – сурово спросил я.

– Так это… Тихон Чернов, здешний жилец, – испуганно произнёс мужчина. – Могу бумаги показать.

– Покажите, пожалуйста, – сказал я.

– А вы из милиции, да?

– Из уголовного розыска.

– Хорошо, пойдёмте ко мне. Все документы в комнате.

Мы вошли в комнату. Сидевшая на диванчике мадам Чернова метнула в мою сторону недовольный взгляд.

– Я же просила вас не громыхать… Видите, теперь моего мужа разбудили! – злобно прошипела она.

– Не переживай, Капа. Товарищу просто захотелось посмотреть на мои документы, – заискивающим тоном произнёс Тихон, и я понял, что он до ужаса боится жены.

С бумагами у него был полный порядок, чего не сказать о его поведении. Чем больше я наблюдал за тем, как он размахивает руками, ходит из угла в угол, тем сильнее укреплялся во мнении, что Тихон Чернов ужасно нервничает.

– Ничего не хотите мне сказать, гражданин Чернов? – поинтересовался я.

Он вздрогнул, как-то беспомощно посмотрел на супругу и дребезжащим голосом произнёс:

– Нет, товарищ милиционер.

– Уверены?

– Конечно, – с натянутой улыбкой ответил он.

Если бы не присутствие супруги, я бы его, наверняка дожал. Но вряд ли мне удастся выставить из личного жилья эту мадам.

Пойдём по-другому.

– У вас в доме есть телефон? – спросил я.

– В квартире напротив имеется. Там какой-то важный совслужащий проживает, у него есть аппарат, – сказала Чернова.

Я сходил в ту квартиру и по телефону вызвал сюда наших ребят и криминалиста. Потом снова вернулся к Черновым.

– Простите, что-то ещё? – нахмурилась Капитолина Ивановна.

– Увы, – развёл руками я. – Хочу поговорить о вашей соседке. Есть все основания подозревать, что она мертва, поэтому нам надо знать о ней, как можно больше.

Я заметил, как вздрогнул при этих словах Тихон Чернов, как его лицо покраснело и стало покрываться потом.

– Ну что я могу рассказать вам об этой вертихвостке?! – удивилась Капитолина Ивановна. – Умерла – так и слава богу! Плакать из-за неё не станем! Правда, Тиша?

– Правда, – выдавил из себя супруг.

Примерно через час раздался звонок – приехали наши. За их спинами стояли двое возбуждённых понятых.

– Вы точно не желаете поговорить со мной? – снова спросил я у Тихона.

– Нет! Не хочу! – истерично взвизгнул он.

– Будь по-вашему, – устало вздохнул я.

– А что такое здесь происходит? – взвизгнул Тихон.

– Обычные следственные действия. Попрошу не мешать сотрудникам, находящимся при исполнении, и не путаться у нас под ногами.

Ко мне подошёл эксперт.

– В ванной комнате на полу следы крови. Замытые, но не очень тщательно. Думаю, замывал мужчина. У женщин таких проколов обычно не бывает. Ещё нашли топор, на рукоятке тоже есть кровь.

Известие подкосило Тихона.

– Хватит, прекратите! – задыхаясь, заговорил он. – Я… Я всё скажу. Во всём признаюсь.

– Тишечка, ты что? – недоумённо воскликнула Капитолина Ивановна.

Тихон умоляюще посмотрел на меня.

– Выйдите отсюда, пожалуйста, – сказал я.

– Не выйду! – упёрлась она.

– Выйдите, или мои товарищи применят к вам силу.

С демонстративно поднятым подбородком, женщина покинула комнату.

– Это я убил Фиму, – сказал Чернов.

Его плечи опустились.

– Почему?

– Она… Она нравилась мне. Такая воздушная, лёгкая, красивая… Я ухаживал за ней, когда жены не было дома. А она смеялась надо мной и отвергала все мои попытки. А потом… Это случилось две недели назад, примерно. У неё было плохое настроение, не знаю почему… Она злилась на всех, в том числе и на меня, хотя у меня и в мыслях ничего такого не было. – Он помолчал. – Я зашёл на кухню. Она сидела и о чём-то думала. Когда увидела меня, вдруг как-то зло улыбнулась и сказала, что расскажет обо мне супруге. Как я домогался до неё… А я, я ведь не делал ничего плохого, я только хотел, чтобы она обратила внимание на меня. И тогда я испугался и убил Фиму.

– Зачем вы отрубили ей голову?

– Она собиралась куда-то уехать в отпуск. Не знаю, куда, но далеко, не в Москву… Я и решил, пусть все думают, что она уехала и не захотела возвращаться. Всё равно никто не стал бы её искать. Потом придумал, что если тело найдут, никто не сможет опознать его, потому что оно без головы, – он мерзко хихикнул.

– Где вы спрятали голову гражданки Крюковой?

– На берегу реки – отсюда недалеко. Там есть дуб, а в дубе дупло. Я бросил тело в мешке в реку, а голову спрятал в дупло. Я могу показать, – он с непонятной надеждой уставился на меня.

– А ваша жена?

– Она ничего не знала. В тот день её не было дома – уезжала к родителям.

– Хорошо, дашь показания в письменном виде – облегчишь душу, – сказал я.

Ни мыслей, ни эмоций по отношению к этому уроду, загубившему молоденькую девушку, у меня не было. Только выгорание и пустота.

Он утвердительно закивал в ответ.

– Напишу.

– В срок уложился, тогда это дело твоё. Забирай, – Трепалов протянул мне тоненькую папку, лежавшую у него на столе. – Заслужил.

– Что хоть за дело, Максимыч? Можешь описать вкратце? – спросил я, прежде чем развязать тесёмки уголовного дела.

– Нехорошее, – вздохнул Трепалов. – А если вкратце, как ты просил: у нашего товарища, сотрудника ГПУ, Евстафьева погибла супруга. Её нашли в Подмосковье, на территории бывшего кирпичного завода купца Милованова. И это ещё не всё, Георгий: женщину живьём закопали в землю: в органах дыхания и лёгких нашли частички грунта.

– Значит, погибла жена сотрудника ГПУ, тем более, таким страшным способом – задумчиво протянул я. – А сами чекисты не хотят подключиться? Вдруг это месть со стороны их врагов?

– Хотели, конечно. Даже скажу больше – настаивали, – вздохнул Трепалов. – Евстафьев – не последний человек в их структуре, поэтому шум был, сам понимаешь, какой. Да я и сам с удовольствием бы отошёл в сторону и не стал туда лезть. Пусть политикой занимаются те, кто должен.

Я понимающе кивнул… Ну да, в какой-то степени честь мундира и всё такое.

– Но Феликс Эдмундович приказал, чтобы именно мы занялись этим делом. Он до сих пор находится под впечатлением от нашей работы. Скажу больше, привечает тебя, – продолжил Максимыч.

Я польщённо улыбнулся.

– Смотри, не зазнайся у меня! – шутливо погрозил кулаком начальник.

– Я не кинозвезда, чтобы зазнаваться.

– Знаю, – улыбнулся он. – Так что руки в ноги и бегом. Сам понимаешь, дело на контроле у самого! – Трепалов показал пальцем на потолок. – Мы просто не имеем права проколоться.

– Понял, Максимыч. Помощь коллегам – дело святое.

– Именно. Занимайся только убийством Евстафьевой. К другим делам я тебя пока не подключаю.

– Ну, а если мне понадобится помощь, могу рассчитывать на наших ребят? – с надеждой спросил я.

– Сможешь, когда вернёмся. Мы всем отделом выезжаем во Владикавказ, срочная командировка, – огорошил меня начальник.

– А как же я? – расстроенно спросил я. – Меня почему с собой не берёте?

– Ну, тебе, как видишь, в городе работу нашли. Дело Евстафьевой обещает быть заковыристым. Там, где чекисты, всегда непросто, – усмехнулся Трепалов. – Единственное, чем могу тебя порадовать: товарищи из ГПУ обещали всячески содействовать и палок не ставить. Но я не очень-то верю в такие обещания.

– А что произошло-то, Максимыч? – заинтересовался я. – Почему вас в такие дали затребовали, причём почти всем нашим отделом?

– Тамошние товарищи бьют тревогу: у них орудует какой-то изувер, который убивает, а потом грабит пассажиров. Называют просто сумасшедшие цифры: за год найдено почти сто его жертв. Народ в панике.

– Ох, ни хрена себе! – присвистнул я.

– Вот-вот, – кивнул Трепалов. – Я, когда в первый раз услышал, не поверил своим ушам, подумал, что напутали чего наши товарищи, преувеличили, но когда с материалами ознакомился, понял, что ошибки нет. Сто человек погибло! Сто человек! А это значит, во Владикавказе действует упырь похлеще Комарова. Его, конечно, ищут, но пока не очень-то и получается. Раз сами справятся не могут, запросили подмогу в Москве. Руководство пришло к выводу, что задача как раз для нашего отдела.

– А почему решили, что это дело рук одного преступника? Может, действительно, ошибка? – предположил я.

Меня тоже смущало количество жертв.

– Никакой ошибки, почерк во всех случаях одинаковый: смерть содного удара тупым предметом по голове. Ну, и сам удар хитрый, слегка вкось. Эксперты установили орудие преступления – это небольшой камень, завёрнутый в холщовый мешок и перевязанный верёвкой. Получается что-то вроде кистеня. В общем, у нас приказ – без злодея в Москву не возвращаться. Сможешь быстро разобраться с делом Евстафьева – поедешь к нам, на подкрепление.

Я кивнул и стал изучать дело. Первым делом посмотрел на фотографию погибшей, когда та ещё была жива. Судя по неровной линии – её по линейке оторвали от группового снимка, скорее всего, семейного. Немногим старше меня, внешность далеко не Клавдии Шиффер, но по этим временам довольно симпатичная. Пухленькая, глаза большие и… как бы сказать, не прибегая к нецензурным выражения. Распутные что ли… Очень знакомый взгляд, какой бывает у гулящих женщин: томный и зовущий.

Конечно, ориентироваться только на снимок нельзя, но нутром чую, что ошибки в плане морального облика нет.

Дарья Ивановна Евстафьева. Замужняя, беспартийная, безработная, не судима, не привлекалась, детей нет (по своему уже хоть какой-то плюс в этой истории, а то представить страшно, какой шок для детей). К делу приложены характеристики от домкома и соседей. Банальное бла-бла-бла, без всякой конкретики.

Со дня смерти прошло всего два дня, за это время следак и оперативники накопали немного. Значит, по горячим следам раскрыть не удалось, и тогда у дела есть все шансы стать глухарём.

Как оказалась на территории бывшего кирпичного завода, чего вообще там делала – загадка… Муж, Игнат Гаврилович Евстафьев, в это время находился на службе, заступил на суточное дежурство. С его показаний Дарья Ивановна никуда не собиралась, должна была находиться дома. Ни родни, ни общих знакомых в тех краях у семьи нет.

В общем, одни вопросы, причём без ответов.

Однако один из соседей видел, как Дарья Ивановна направляется в сторону железнодорожной станции, которая находится неподалёку от их дома. Есть даже примерное время – около полудня.

Куда, спрашивается, может понести дамочку с таким нехорошим взором в то время как муж тащит служебную лямку? Девять из десяти – к любовнику. И живёт этот любовник или снимают дачу там, куда можно добраться на поезде. Понятно, что на пригородном: Дарья Ивановна шла налегке, с небольшой сумочкой, без кучи чемоданов.

Связавшись по телефону с дежурным по вокзалу, узнал расписание поездов. Как и почти всё в это непростое время, оно носило примерный характер. Состав мог задержаться с отправлением или опоздать в пути на несколько часов, это в порядке вещей как в Германии двадцать первого века, так и Советской России периода разрухи.

Нашёл на карте местоположение бывшей кирпичной фабрики… хм, она находится неподалёку от Кучино, там же останавливается и пригородный поезд, на который могла сесть Дарья Ивановна.

Оно, конечно, с натяжками, но, кажется, любовь погибшей женщины придётся искать где-то в тех краях.

Но сначала нанесём визит её супругу. Ну не верю я, что опытного чекиста (а товарищ Евстафьев в органах аж с восемнадцатого года, в настоящее время занимает должность начальника технического отделения) можно долго водить за нос. Наверняка, он должен о чём-то знать или догадываться.

Разумеется, в деле был и его адрес. Кроме того, как выяснилось, в квартиру был проведён телефон (начальник техотдела – не хухры-мухры, должность обязывает).

Я взял трубку и попросил барышню-телефонистку связаться с абонентом.

– Евстафьев у аппарата, – откликнулся через какое-то время приятный баритон.

Голос у чекиста звучал моложе его сорокалетнего возраста.

– Добрый день, Игнат Гаврилович. Моя фамилия Быстров. Я занимаюсь расследованием дела об убийстве вашей супруги, – представился я.

– Что вам нужно?

– Ну, раз мне повезло застать вас дома, могу ли я встретиться с вами, чтобы задать несколько вопросов?

Трубка на какое-то время замолчала.

– Хорошо. У меня есть где-то полтора часа. Если уложитесь, застанете меня на квартире, – откликнулся, наконец, Евстафьев.

Я прикинул расстояние. В принципе, далеко, но успеть можно, если отправлюсь прямо сейчас.

– Должен уложиться, – пообещал я.

– Буду вас ждать, – трубку на том конце провода повесили.

До дома, в котором жили Евстафьевы, я добрался минут за сорок. Он на самом деле находился неподалёку от железнодорожных путей. Транспортное сообщение сейчас пусть и не было столь частым и регулярным, но паровозные гудки то и дело оглашали округу.

Прямо передо мной из подъезда вышел высокий, слегка сутулый мужчина в наглаженном костюме. Он был погружён в такую задумчивость, что едва не налетел на меня, в последнюю секунду я всё же успел отскочить, и мы разминулись.

– Уважаемый, смотреть надо! – окликнул я его, но он прошёл мимо, даже не посмотрев в мою сторону.

Покрутив пальцем у виска, я вошёл в подъезд и поднялся на четвёртый этаж, где находилась квартира Евстафьевых. Кроме них, на лестничной площадке была ещё одна дверь. Сбоку каждой висел электрический звонок, никаких табличек с объявлениями вроде: «Ивановы – один звонок, Петровы – два, Сидоровы – три» не имелось, из чего я сделал вывод, что данный товарищ чекист прозябает отнюдь не в коммуналке.

Завидовать не станем, когда-нибудь и на нашей с Настей улице перевернётся грузовик с печеньем.

Я было хотел нажать на кнопку звонка, но тут моё внимание привлекло то, что дверь оказалась незапертой. Примета по всем учебникам нехорошая.

Достав из кобуры наган, я распахнул дверь и осторожно прокрался в квартиру. Вот будет «смеху», если Евстафьев примет меня за грабителя и пристрелит на пороге.

Я стал осматриваться. Обстановка и сама квартира оказались чересчур роскошными для скромной семьи советского госслужащего из двух человек, но не это сейчас вызывало у меня подозрение.

Самое главное, что дома никого не оказалось, хоть я и пришёл ранее обговоренных полутора часов. Допустим, хозяина вызвали на работу, и ему пришлось срочно менять планы, но я в жизни не поверю, что чекист с таким стажем работы уйдёт, не заперев дверь. Даже в тяжёлом эмоциональном состоянии, вызванным смертью жены.

Я скорее поверю в зелёных человечков на Марсе, чем в это.

А вдруг его грохнули где-то в квартире, а я просто пока не нашёл его тела?

Я заглянул во все укромные уголки, но ничего там не нашёл. Уже лучше…

Но раз хозяина нет дома, мне тут делать нечего. Тем более, во врем розысков, чего-то интересного для себя я не нашёл.

Тишину разрезала телефонная трель. Она прозвучала так внезапно, что я даже вздрогнул.

Звонок повторился снова и снова.

Плюнув на всё, я подошёл и снял трубку.

– Да?

– Ты должен умереть, – Голос на том конце был какой-то сухой и безжизненной.

Проговорив эту фразу, собеседник отключился.

Я снова снял трубку.

– Алло, барышня. Моя фамилия Быстров, я сотрудник уголовного розыска. Пожалуйста, сообщите, откуда только что звонили по этому адресу?

– Секундочку… – Телефонистка замолчала. – Когда говорите, был звонок?

– Только что.

– Простите, вы ошиблись. Никто сюда не звонил, – Телефонистка повесила трубку.

Какого хрена?! Я же своими ушами слышал этот звонок и ту дурацкую фразу, насчёт того, что я должен умереть. Ну, поскольку квартира принадлежит Евстафьеву, скорее всего, именно ему она и предназначалась.

Тут мой взгляд упал на камин. На нём красовалась фотография в рамочке. Когда я подошёл поближе и взял её в руки, то понял, откуда взялся снимок в деле – его оторвали от этого.

На второй части фотографии на меня смотрел мужчина с удивительно знакомым лицом. Правда, сейчас меня что-то в нём смущало… Не пойму только что.

Я щёлкнул пальцами: бинго! На фотографии изображён человек в форме, сам Евстафьев. Именно его я и видел, выходившим из подъезда, когда чуть с ним не столкнулся. Правда, тогда на нём был цивильный костюм, который и ввёл меня в недоумение.

Случилось это совсем недавно, пожалуй, у меня есть время его догнать – я ведь краем глаза заметил, что и он направлялся в сторону железнодорожных путей. Наверняка тоже спешил на какой-то поезд.

Догоню его, тогда и поинтересуюсь, кто так желает его смерти и не связан ли каким-то образом этот «доброжелатель» с погибшей Дарьей Ивановной…

Захлопнув за собой дверь, я вприпрыжку понёсся по ступенькам к выходу, выскочив, огляделся и заметил знакомую сутулую фигуру. Нас разделяло не такое уж большое расстояние. Если поднапрячься – нагоню.

Эх, хорошо, когда тебе двадцать с небольшим, тело готово не спать сутками и совершать подвиги, включая марафонские забеги со спринтерской скоростью.

Спина не болит, сердце не колет, голова не кружится, а мышцы только радуются физической нагрузке и просят ещё.

Я вжарил, что было сил, чтобы нагнать чекиста. Постепенно расстояние между нами сократилось метров до ста.

– Игнат Гаврилович! – закричал я. – Подождите, пожалуйста! Нам надо поговорить!

Но Евстафьев то ли не слышал меня, погрузившись в глубокие думы, то ли нарочно игнорировал, по причине, известной только ему. Никакой реакции с его стороны не последовало.

– Игнат Гаврилович! – снова воскликнул я.

А вот теперь я точно знал, что меня слышат. Чекист не просто прибавил ходу, он вдруг сорвался и побежал к железнодорожной насыпи, в мгновение ока оказался на них и замер.

В это время со стороны города проходил товарный состав. Он неумолимо надвигался на одинокую и такую беспомощную в сравнении с этой железной махиной человеческую фигуру.

Машинист заметил стоявшего на путях Евстафьева, паровоз бешено загудел, однако мужчина не сходил с места.

Я уже понял, что сейчас произойдёт, ускорился, но было поздно…

Заскрипели тормоза, закачались вагоны, какая-то женщина издала истошный крик.

Всё было впустую. Паровоз снёс с дороги Евстафьева, как какую-то букашку.

Когда я смог подобраться к его телу, оно уже не было похоже на человека, скорее на окровавленный кусок мяса, в котором всё, что только можно, оказалось раздроблено или перемолото.

Смотреть на это месиво неподготовленному было просто невозможно. Да что там… не каждый медик способен выдержать это зрелище. Неудивительно, что зеваки старались держаться отсюда подальше.

Я устало опустился на рельсы.

Максимыч оказался прав как всегда. Это дело с самого начала стало для меня нехорошим. Смерть женщины, самоубийство её мужа, странный телефонный звонок… Всё это было связано в очень тугую петлю, развязать которую будет очень непросто.

Сейчас я, как никто другой, завидовал нашим парням, уезжавшим сегодня в далёкое Закавказье.

У чекиста была очень подходящая, пусть и несколько старорежимная фамилия – Майоров. Мы сидели в его кабинете, куда меня дёрнули сразу же после того, как над трупом поработала следственная бригада, и тот окровавленный фарш, что остался от Евстафьева, доставили в морг.

Ко мне подошёл человек в кожаном, показал удостоверение сотрудника ГПУ и предложил проехать с ним. Я не стал спорить.

На служебном автомобиле мы проехали на Лубянку, где я предстал под суровые очи товарища Майорова.

– Я – непосредственный начальник погибшего Евстафьева, – сообщил он. – Будем знакомиться, коллега!

У него был цепкий рентгеновский взгляд и пудовые кулаки с разбитыми костяшками.

– Будем, – легко согласился я. – Быстров, уголовный розыск – занимаюсь расследованием убийства гражданки Евстафьевой, супруги вашего сотрудника… Теперь уже бывшего. И, возможно, буду искать убийцу Игната Гавриловича, – добавил я, наблюдая за реакцией собеседника.

У чекиста было каменное лицо игрока в покер, но даже его проняла сказанная мной фраза.

– Чушь! – фыркнул Майоров. – Евстафьев покончил жизнь самоубийством на глазах у сотен свидетелей. Да вы сами видели, как он погиб, бросившись под поезд!

– Видел, – не стал спорить я. – Всё это произошло у меня на глазах.

Говорить о голосе в трубке я пока счёл преждевременным. С людьми, которых вижу впервые в жизни, не стоит быть откровенными, даже если это ответственные сотрудники из органов безопасности.

– Тогда я вас совершенно не понимаю! – пожал плечами Майоров.

– У меня есть основания говорить, что Евстафьева довели до самоубийства.

Майоров посмотрел на меня, как на полного придурка. Хорошо, хоть вслух высказывать это не стал.

– На чём они строятся?

– Могу я узнать, чем занимался покойный? – вместо ответа спросил я.

– Евстафьев работал на должности начальника технического отделения.

– Это мне известно из материалов дела, но могу ли я знать подробности его работы? Например, над чем он работав в последнее время, кого разрабатывал или арестовывал.

– Зачем вам нужно знать о его службе? – по понятным причинам напрягся Майоров.

– Затем, что смерть товарища Евстафьева и его супруги могут быть связаны с профессиональной деятельностью покойного. Например, месть со стороны врагов… Каких-нибудь контрреволюционеров или агентов иностранной разведки. Да вы лучше меня знаете, кто мог держать на него зуб!

– Чушь! – снова фыркнул собеседник. – Я же сказал, что Евстафьев – начальник технического отделения. Собственно, этим всё сказано. Оперативной работой он не занимался, привлечь к ответственности: посадить или арестовать физически не мог, поскольку это не входило в его обязанности. Не там роете, товарищ Быстров.

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Тогда может поделитесь соображениями и подскажете, в какую сторону надо рыть? – полюбопытствовал я.

– Хорошо, – вздохнул он. – Конечно, выносить сор из избы в ведомстве вроде нашего не принято, но… В общем, у нас есть веские основания полагать, что Игнат убил свою жену, а потом, не выдержав угрызений совести, свёл счёты с жизнью.

– Подождите, – замер я, переваривая информация. – В деле указано, что у Евстафьева железное алиби. Он находился на суточном дежурстве.

– Буквально с утра мы провели служебное расследование и установили, что Игнат Евстафьев в тот день отлучался на несколько часов. Это вопиющее нарушение должностных обязанностей. Те, кто его покрывал, будут привлечены к ответственности. Лично я уже получил от начальства строгий выговор, – печально произнёс Майоров.

– И что же могло подтолкнуть вашего подчинённого на убийство?

– К глубокому сожалению, Дарья Ивановна не была верна супругу, а Игнат всегда отличался вспыльчивым нравом. Он узнал об изменах супруги, разозлился и решился на такое.

– Чтобы закопать жену живьём, нужен определённый склад характера. Не каждый на это способен.

– Я же сказал вам, что Игнат всегда отличался вспыльчивостью, он несколько раз совершал необдуманные поступки. Если честно, держался на службе просто чудом… Я как раз подыскивал ему замену, когда всё произошло, – вылил на меня новую порцию откровений Майоров.

– И у вас есть доказательства, что это он – убийца?

– Искать доказательства – ваша прямая обязанность, – напомнил Майоров. – Но со своей стороны мы можем передать вам материалы нашего внутреннего расследования. Там есть показания свидетелей, которые отмечали, что в последнее время Евстафьев ходил сам не свой и несколько раз вслух высказывал угрозы в адрес супруги. Как минимум, мотив и возможность у вас имеется. Остальное – вопрос времени и вашего желания оперативно раскрыть убийство. Как видите, ГПУ ничего не скрывает и готово к сотрудничеству.

– Правильно я вас понял, что никто не будет возражать, если Евстафьев будет официально обвинён в убийстве своей жены, и дело будет закрыто в связи с самоубийством главного подозреваемого? – спросил я, глядя в глаза собеседника.

– Правильно, – улыбнулся он. – Вы – умный человек, товарищ Быстров, и мы с вами друг друга поняли.

Предложения чекиста было недвусмысленным. Похоже, смерть Евстафьевых могла разворошить такое гнездо, что контора решила срочно рубить все концы даже с учётом репутационных потерь. Сдаётся мне, я опять влип в какую-то неприятную историю.

Если пойду навстречу Майорову, конечно, в рекордные сроки «раскрою» преступление и наверняка получу в перспективе от ГПУ некоторые бонусы. То бишь и грудь в крестах, и голова не в кустах, а где ей быть полагается. Даже заманчиво.

А если заартачусь, то…

– Не поняли, – покачал головой я.

– Почему? – удивился чекист.

– Хотя бы потому, что у меня эта версия вызывает много сомнений.

– То есть вы не собираетесь закрывать дело?

– Не собираюсь, пока не найду настоящих виновных! – твёрдо объявил я.

У него на скулах забегали желваки, а пальцы снова сжались в два огромных кулака.

«Ими бы орехи колоть или гвозди заколачивать», – подумал я про себя.

– Вы хорошо подумали?

– Очень хорошо!

– Жаль, – наконец, выдавил Майоров. – Очень жаль, товарищ Быстров. Я думал, мы с вами найдём общий язык.

– Я тоже, – кивнул я.

– Тогда мне нечего больше добавить к моим словам. Вечером курьер доставит вам материалы служебного расследования. Ничего секретного в них не будет, так что можете ими пользоваться в интересах следствия. Больше не держу вас, товарищ Быстров, – Он подписал пропуск и отвернулся, всем видом показывая, что потерял ко мне интерес.

Понимая, что ничего больше здесь не добьюсь, я взял пропуск и направился к выходу.

– И да! – остановил меня он. – Если передумаете, звоните.

– Не передумаю.

– Ваше право, – слишком легко согласился чекист.

Дверь за моей спиной захлопнулась.

Я вернулся на Петровку, вошёл в кабинет.

В нём, после отъезда наших, было непривычно пусто и тихо.

Эх, как не хватает сейчас дружеского совета Максимыча и помощи ребят! Один, конечно, в поле воин, но сейчас явно не тот случай…

Если бы не тот странный голос в трубке, я бы, пожалуй, согласился с Майоровым, но теперь обратного пути у меня нет.

Надо съездить на место убийства Евстафьевой, покрутиться, поспрашивать народ. Вдруг, кто-то что-то видел…

В ГПУ меня на пушечный выстрел не подпустят – это как пить дать, а там тоже могут знать кое-что интересное. Будь Максимыч, попросил бы его напрячь связи, вплоть до Дзержинского, а я пока слишком мелкая пешка на этой шахматной доске.

В дверь тихо поскреблись.

– Входите, – сказал я.

В кабинет робкой мышкой прокрался хорошо известный господин Гельман. Вот уж кого я ожидал увидеть у себя меньше всего.

– Наум Израилевич? – удивился я. – Вас вроде в больницу отвезли… Неужели поправились?

– Пришлось, – признался он. – Деловому человеку нельзя болеть. Особенно, если он хочет остаться на свободе.

В руках у него был парусиновый портфель, с каким сейчас ходила половина Москвы.

– Садитесь, Наум Израилевич, – предложил я.

– Благодарю вас.

Гельман сел напротив меня. Его пальцы нервно барабанили по портфелю, а глаза избегали смотреть в мою сторону. Так ведёт себя нашкодивший человек.

– С чем пожаловали? – продолжил я, внимательно рассматривая нежданного визитёра.

– С деловым разговором, товарищ Быстров.

– Вот как? – хмыкнул я. – И на какую тему вы желаете со мной поговорить?

Наум Израилевич воровато оглянулся, убедившись, что я один в кабинете, положил портфель на столешницу передо мной.

Я продолжил наблюдать за его действиями.

– Я навёл о вас справки, товарищ Быстров. Москва – город большой, но слухи о людях вашего полёта расходятся стремительно. Говорят, вы очень хорошо себя проявили в Рудановске, о вас даже писала центральная пресса. Я, к сожалению, пропустил эту статью в «Правде», но даже если половина из того, что в ней сказано, правда, вы – достойный человек.

– Допустим, – не вдаваясь в детали, сказал я.

– Я понял, что вы всё доводите до конца. И если уж мне довелось к несчастью оказаться у вас на заметке, добром для меня это не закончится. Вы обязательно посадите меня, а я этого, признаюсь вам как на духу, не хочу…

– Вполне понятное человеческое желание, – согласился я, разглядывая собеседника. – Тюрьма – есть тюрьма, ничего хорошего в ней нет. Но, как говорили древние римляне: закон суров, но это закон.

– Да, да… – часто закивал Гельман. – Законы соблюдать нужно. Это долг каждого гражданина.

– Рад видеть, что вы это понимаете, – улыбнулся я.

– Но что скажет закон, если я… как бы это сказать… стану на его сторону что ли? – туманно произнёс Наум Израилевич.

– Зависит от того, что вы понимаете под этим, – с моих губ по-прежнему не сходила улыбка, однако я напряжённо следил за поведением Гельмана, и оно не нравилось мне всё сильнее.

– Дело в том, что по роду моих занятий я был вынужден вращаться в самых разных кругах, и далеко не все из них законопослушны. Скажу больше: я сталкивался с такими людьми, по которым давно плачет верёвка. До сих пор поражаюсь, почему милиция не смогла найти их и не призвала к ответу?! – риторически провозгласил он, вздымая взгляд кверху.

– Другими словами, вы хотите сдать мне некоторых из преступников, чтобы самому избежать уголовной ответственности? – помог ему сформулировать я.

– Вы так это сказали – лучше не придумаешь! – восхитился Наум Израилевич и впервые посмотрел на меня с каким-то сожалением.

– Что ж, – протянул я. – Да, к вам у закона немало вопросов – тут вы правы, но… Если ваша информация будет достаточно ценной, думаю, шансы остаться на свободе у вас высоки.

– Отлично! – вроде обрадованно произнёс он, но уж больно натянутой казалась эта его радость. – Тогда мне есть чего вам предложить.

Наум Израилевич придвинул свой портфель в мою сторону.

– Что здесь? – напряжённо спросил я, стараясь не прикасаться к портфелю.

Я достаточно долго прослужил, чтобы догадаться, что за комедию передо мной ломают. Это здесь она ещё в диковинку и потому инициатор думает, что его затея выгорит, но мы-то давно плавали и многое знаем, чтобы купиться на эту примитивную провокацию.

– Домашняя работа, – притворно улыбнулся Наум Израилевич. – Я специально подготовился и написал заранее всё, что мне известно. В этом материале находятся мои письменные показания. Поверьте, там – масса ценной информации. К тому же её там столько, что вам понадобится немало времени, чтобы изучить все бумаги.

Портфель действительно выглядел очень пухлым.

– Вы извините, мне сейчас пора – надо возвращаться в больницу на процедуры. Доктор будет ругаться, если я опоздаю, – вдруг затараторил Наум Израилевич. – Вы, пожалуйста, изучите материалы, а я постараюсь вырваться к вам завтра, чтобы дать ответы на все вопросы, которые у вас возникнут.

Не дожидаясь моего ответа, он поднялся из-за стола.

– А ну сидеть! – не повышая голоса, приказал я.

– Что? – недоумённо захлопал глазами он.

– Сидеть! – приказал я и потянулся к трубке. – Дежурный, это Быстров… Да, всё верно. Немедленно наряд в мой кабинет и понятых. Попытка подкупа должностного лица… Какого? Моего! Всё, жду!

Лицо Гельмана приобрело густой свекольный оттенок.

– Товарищ Быстров, вы неправильно меня поняли!

– Всё я тебя правильно понял, – сказал я.

Дверь распахнулась от резкого удара, но вместе с милицейским нарядом в кабинет ворвалась парочка товарищей, чья ведомственная принадлежность не вызывала у меня ни малейших сомнений. Не удивлюсь, если и работают они в одном отделе с Майоровым.

Я встретил гостей, как званых, так и незваных, широкой, как страна моя родная, улыбкой.

– Добрый день, товарищи! Побудьте понятыми, пожалуйста. Вот, гражданин Гельман пытался всучить мне взятку. Хорошо, что вы подоспели и помогли поймать его на горячем.

Судя по перекошенным от злости лицам чекистов, вечер у них сегодня решительно не задался. Не будь за ними наших парней, ещё можно было бы разыграть сценку не в мою пользу, но после телефонного звонка в дежурку и прочих мер, у них ничего уже не выгорело.

Один из чекистов взял портфель Гельмана, щёлкнул замком. Внутри, как я и думал, находились деньги.

Если бы он оказался при мне после ухода Наума Израилевича…

– Повезло тебе, Быстров! – сквозь зубы бросил один из гэпэушников и крутанулся на каблуках.

– Товарищи, а как же я! – жалобно проблеял Гельман.

Чекист повернулся.

– Наум Израилевич отправляется с нами. Надеюсь, вы не возражаете, товарищ Быстров?

– Не возражаю, – кивнул я, чувствуя как меня бросает в холодный пот.

Сегодня мне удалось избежать подставы и выйти сухим из воды, но что будет завтра? Ответа на этот вопрос я не знал.

– Но прежде, чем вы покинете нас, я бы хотел взглянуть на ваши удостоверения, товарищи! – остановил чекистов я.

– Зачем? – удивился старший.

– Чтобы отразить в рапорте, – добродушно ухмыльнулся я.

После ухода чекистов меня аж затрясло. Какой бы дубленой ни была кожа, такие вещи всё равно просто так не проходят. Я ж не бесчувственный какой-то, я – человек, у меня и нервы имеются.

Писать рапорт о провокации со стороны ГПУ в моём состоянии не имело смысла. Тут нужна холодная и соображающая башка, а меня все мысли были направлены только в одну сторону. Это же надо так оперативно сработать: отыскать на случай если я не приму предложение Майорова подходящую для подставы кандидатуру, обработать её и подготовить провокацию по всем правилам.

Нет, такие вещи с кондачка не делаются. Наверняка Майоров заранее подготовил этот план Б и пустил его в ход, когда получил мой отказ. Если бы не опыт прежних лет ночевал бы уже на жёсткой шконке в СИЗО.

И куда теперь бечь? К товарищу Маркусу в Питер или к Феликсу Эдмундовичу, что поближе? Так опера вроде меня отнюдь не частые гости таких кабинетов. Да и не так уж и просто в них попасть.

Я заставил себя написать рапорт на имя Трепалова, где изложил всё, что со мной приключилось, в деталях. Разумеется, о версии, что к этой провокации причастен Майоров. Упоминать не стал – это всего-навсего предположения, догадки – доказательств у меня нет.

Удивительное дело, но похоже во время работы над рапортом мне удалось спустить пар и приглушить эмоции.

Покончив с бумагами, положил рапорт в ящик стола Максимыча. Он его специально не закрывал для таких вот случаев.

Когда шёл по улочке домой, взгляд невольно задержался на вывеске одной из многочисленных пивнушек. Заскочить что ли и пропустить пару кружечек для снятия стресса? По-моему, сегодня я заслужил этот «допинг» как никогда.

Но потом махнул рукой. Забухать – не забухаю, для меня это нехарактерно, но с утра буду ходить помятый с больной башкой, а оно для меня «черевато».

Прямо с утра завалился в МУР и нашёл оперативника, который выезжал на место смерти Евстафьевой.

– Панкратов Николай, можно просто Коля, – представился он.

– Быстров Георгий.

– Чем помочь, Георгий? – без особого энтузиазма спросил муровец.

– Я по делу Евстафьевой к тебе. Хочу, чтобы ты скатался со мной, показал. Где и при каких обстоятельствах её нашли.

Лицо Панкратова скривилось.

– Ты материалы почитай. Там всё написано.

– Ну, одно дело прочитать, а другое – увидеть своими глазами. Покажешь?

– Хрен с тобой. Покажу, – вздохнул оперативник. – Когда планируешь ехать?

– Да как тебе удобно, – начал я.

Николай расслабился, но тут я его добил:

– Да вот прям щаз!

– Слушай, Георгий, давай потом, а? У меня дел ну вот просто по горло! Как белка в колесе кручусь!

Я отрицательно покачал головой.

– Сейчас, Коля. Именно сейчас.

– Ладно, – смирился с неизбежным он. – Как добираться хочешь? У нас со служебным транспортом дело плохо, а на трамвае ты туда не доберёшься. Надо на пригородном поезде ехать.

– Так на нём и поедем, – улыбнулся я. – Ты, главное, начальство предупреди.

– Вот начальство-то как раз и даст мне по шапке, что от своих дел ради тебя отвлекаюсь.

– Ну вы ж на нас это убийство скинули, не грех и посодействовать хотя бы из чувства благодарности, – заметил я.

– Всё, уел. Сейчас, доложусь субинспектору и двинем с тобой в Кучино. Обратно хорошо если вечером вернёмся, – предупредил муровец.

Меня это не смущало.

– Вечером так вечером.

Мы отправились на вокзал. При виде бесконечной толпы народа ещё на подступах к зданию, возникало впечатление, что сюда устремилась вся Москва. Людей были тысячи.

Публика выглядела пёстрой и разношёрстной: селяне, по своим делам наведывавшиеся в столицу, многочисленные мешочники, большое количество мужчин в форме, семьи с большим багажом, занимавшим кучу места. И вся эта прорва переговаривалась, ругалась, выясняла отношения, хохотала. Плакали дети, хватались за грудки подвыпившие граждане, красноармейцы заигрывали с разряженными девицами, чей род деятельности не вызывал у меня никаких сомнений. Вокзалы всегда были скопищем проституток всех мастей.

То тут, то там сновали юркие и грязные беспризорники, у которых даже был свой «бизнес» по обслуживанию пассажиров: львиная доля багажа переносилась на спинах этих чумазых пацанов.

Николай скривился.

– Сущий Вавилон! Георгий, берегись – затопчут. Поезд, похоже, будем брать с боем: в давке и толчее. Хорошо, если влезем. Про то, чтобы сидеть – даже не заикаюсь.

Я понимающе кивнул. Такого столпотворения мне давненько не приходилось наблюдать.

– Да уж, народа хватает.

– То ли ещё будет, когда подадут поезд! И да, смотри, чтобы в давке с тебя последние штаны не сняли: тут такие спецы по чужим карманам работают – обнесут и глазом моргнуть не успеешь.

– Что, даже милиционера?

Он усмехнулся.

– Ну, железнодорожную милицию и отделы угрозыска упразднили. А тех, кто на вокзалах дежурит, здешние урки как облупленных знают и никогда не тронут. Мы же для этого брата пока не примелькались, и это скорее хорошо, чем плохо. Так что следи за карманами и не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Есть следить за карманами, – ухмыльнулся я.

Николай не врал, когда обещал настоящее светопреставление, когда объявят посадку на поезд.

Началось хаотическое движение. Людская масса хлынула на перрон, сметая контролёров и немногочисленную охрану. Нас сжало со всех сторон, потащило вперёд. Давка была ещё та, хорошо, хоть упасть в такой толчее не представлялось возможным. Всё, что оставалось делать, смириться и покорно ждать, когда поток вынесет к вагонам, что собственно и произошло.

Картина до боли знакомая по моей молодости, да и потом, пока не купил машину, порой приходилось добираться до места с аналогичными приключениями.

Пока паровоз шипел, обдавая округу клубами пара, народ загружался в состав всеми доступными способами: большинство попадало через дверь, но хватало и таких, особенно помоложе и побойчей, что умудрялись протискиваться сквозь окна.

Даже не верилось, что лет через семь на московской «чугунке» испытывать первые электрички, хотя первыми, если не ошибаюсь, они пойдут где-то под Баку, где произведут неизгладимые впечатления на Маяковского.

Несколько минут, и мы с Николаем оказались в вагоне, а вокруг нас кипела и бурлила жизнь. Кто успел – захватил полки, кому, вроде нас, повезло меньше – остался на ногах.

– Так всё равно лучше, чем добираться до Кучино на одиннадцатом номере, – пошутил муровец.

Под трамваем номер одиннадцать, подразумевалось идти пешком.

– И далеко ехать?

– Как пойдёт, – неопределённо пожал плечами напарник. – Если на станциях долго стоять не будем, то часа полтора.

– Полтора так полтора, – безмятежно согласился я.

С каждой новой станцией вагон стал постепенно пустеть, появились свободные места.

Пассажиров до Кучино хватало, на перроне станции вышли не только мы одни, и оказались на маленькой базарной площади.

– Ты как – пуговицы не растерял? – спросил Николай.

– Да вроде жив-здоров и всё на месте, – сказал я, похлопав себя по карманам.

– Ну тогда хорошо. А то у моего кореша вот таким макаром наган в поезде тиснули. Такое тогда завертелось – чуть под трибунал не попал.

– Шпалер тоже при мне, – заверил я. – Куда теперь?

– Сейчас, семечек куплю и покажу, – сказал муровец. – Любишь семечки лузгать?

– Да кто ж их не любит? – удивился я, вспомнив как в прежние времена с Дашкой могли щёлкать эту заразу часами. – Давай я куплю тоже?

– На обратном пути ты возьмёшь. А пока я угощаю, – сделал широкий жест напарник.

Николай перепробовал семечки у нескольких торговок и, наконец, выбрав подходящие, купил небольшой стакан, который ему высыпали в свёрнутый из газетной бумаги кулёк. Запуская в него руки по очереди, мы двинулись к кирпичной фабрике.

– Как там у вас наш Бахматов? – спросил Коля.

– Да молодцом, конечно. Только сейчас в командировку уехал во Владикавказ.

Мы вышли к грунтовой дороге и пошагали по ней. Время от времени мимо проезжали гружёные телеги, пару раз прокатил и пассажирский экипаж. Но большинство путников, подобно нам, передвигалось на своих двоих. Пока что это был самый распространённый вид «транспорта».

Признаков города уже не ощущалось, кругом была та самая деревенская пастораль: поля, луг, избушки, раскиданные то там, то сям.

Позади нас загудел клаксон. Мы как по команде обернулись и отошли в сторонку, освобождая путь первому автомобилю, увиденному за всё время, что находились тут. Это была легковушка, пылившая в сторону какой-то деревни.

И всё бы ничего, но я успел краем глаза заметить одного из пассажиров в машине, и увиденное сразу заставило взять меня охотничью стойку: на заднем сидении авто расположился Майоров, а возле него с задумчивым видом восседал худощавый мужчина с густыми бровями над пронзительными глазами, острым подбородком, впалыми скулами и каким-то странным, я бы даже сказал – инопланетным взором.

Ни Майоров, ни его спутник вроде бы не обратили на нас никакого внимания, ни тот, ни другой не обернул голову и не посмотрел в нашу сторону.

Машина довольно быстро обогнала нас и постепенно скрылась из виду, потерявшись где-то среди выстроенных вдоль улочки домов с высокими заборами. Ни дать ни взять Рублёвка образца 1922-го года.

Зато от напарника не скрылось моё напряжение и, толкнув меня локтем, он спросил:

– Ты чего так напрягся-то, словно живого покойника узрел?

– Слушай, а ты не знаешь, чья это машина мимо нас проехала? – вместо ответа задал вопрос я.

– Да бог его знает, – повёл плечами Николай. – У тебя самого какой интерес?

– Ну… – я придумал самую первую и потому нелепую отмазку. – Вроде в машине мужики из ГПУ ехали. А они – народ глазастый. Если тут часто бывают, может видели что-то подозрительное?

– Ты б лучше к ним не лез со своими вопросами, – посоветовал Панкратов.

– А чего так? – сделал удивлённое лицо я.

– Ну, начнём с того, что чекисты вечно секретничают и не особо спешат делиться с нами братом, сыщиком. Если что-то и видели, всё равно мне или тебе не скажут. К тому же, тут у какого-то их большого начальника дача, она под охраной и без спецпропуска тебя к ней на пушечный выстрел не подпустят, – продолжил стращать Николай.

– Думаешь, придётся надеяться только на себя?

– Точно!

– И хрен с ним, мне не в первой. Мне не в первой, – сказал я, не отрывая взгляда от домов, среди которых спряталась дача чекистов.

То, что смерть Евстафьевой произошла недалеко от этого места, вряд ли было простой случайностью. Ну не верю я в такие совпадение. Многолетний опыт, интуиция кричат о том, что это звенья одной цепи.

Отсюда и загадочное самоубийство Игната Евстафьева и предложение Майорова из числа тех, от которых не принято отказываться, а потом ещё и откровенная провокация в мой адрес. И ведь наверняка не последняя.

Но пока у меня нет улик и идти в высокие кабинеты не с чем. Значит, надо копать и копать глубже. Если найду что-то, что поможет размотать клубочек до конца, тогда у меня будет шанс сработать на опережение и выйти сухим из воды. Если обломаюсь… Тогда мяч окончательно и бесповоротно уйдёт на сторону тех, кто играет против меня.

С такими нехорошими мыслями мы с Панкратовым и добрались до того, что прежде было кирпичным заводом.

Тут тоже пахло разрухой. Заброшенные корпуса зияли дырками разбитых окон, местами кладка начала осыпаться, угрожая рухнуть и погрести всё под собой.

– Душераздирающее зрелище, – сказал я, обведя взглядом округу.

– Ну, а что ты хотел, – вздохнул Панкратов. – Говорят, фабрику собираются восстановить и запустить заново. Но когда это будет?

– Надеюсь, что скоро.

– Все надеемся. Полстраны вот так… в забытье и обломках, – Николай поёжился.

– Ничего, Коля. Поднимем страну на ногу.

– Обязательно поднимем. Просто работы… прорва. На части рваться придётся.

Я кивнул. Да, придётся. Неимоверным трудом, бессонными ночами, трудовым подвигом страна воспрянет из руин, а потом… А потом всё это понадобится делать снова, когда к нам сунется новый, страшный враг, подмявший под себя почти всю Европу.

– Кстати, мы уже пришли, – сказал Панкратов.

Он подошёл к краю ямы, очертаниями напоминающей свежевырытую могилу.

Я встал рядом и посмотрел на дно, постепенно заполнявшееся водой.

– Тут её и обнаружили.

– Как это произошло?

– Закопали неглубоко. Мальчишки тут играли, случайно увидели руку. Дальше сам понимаешь. Вызвали милицию, нас…

– Мальчишек опрашивали?

– Конечно. Только женщину ночью закапывали, а пацаны в это время, как понимаешь, дома дрыхли. Так что толку от них никакого.

– То есть свидетелей вы не нашли?

– Не нашли, да и какие тут могут быть свидетели? Ни местные, ни городские сюда не суются – делать им тут нечего. Сторожа нет… Если бы не пацаны, никто бы эту Евстафьеву ещё долго бы не нашёл.

– Собачек использовали?

– Использовали, только до того, как сюда приехал вожатый, тут так натоптали, что собака след не взяла. Даже не знаю, чего ты тут увидеть ожидал…

– Я и сам пока не знаю, – признался я и огляделся. – Давай здания, что от фабрики остались, осмотрим. Может, там что найдём…

– И охота тебе, Георгий, всякой ерундой заниматься. Думаешь, мы там не ползали? Ещё как ползали, причём на корячках. Ничего ты там не найдёшь! – заверил Панкратов.

– Вот и проверим, – сказал я, получив в ответ недовольный взгляд Николая.

Поняв, что спорить со мной бесполезно, он устало вздохнул и вслед за мной пошагал к ближайшему строению.

– Погоди, – остановил я его. – Давай для скорости: ты осматриваешь дома справа, я беру на себя здания слева.

– Идёт! – согласился Николай.

Поскольку двери в строениях отсутствовали в принципе: их скорее всего изъяли для личных нужд хозяйственные жители окрестных деревень, с проникновением внутрь проблем не возникло. Скоро под ногами захрустела кирпичная крошка, а в рот набилась вездесущая пыль, которой тут было просто невообразимое количество.

Она же и помогала мне искать следы. Да, чувствовалось, что тут действительно устраивали осмотр по всем правилам, не халтурили, как это бывает порой. Но я упорно, шаг за шагом продолжал исследовать все уголки и закутки.

Шло время, но пока что ничего интересного обнаружить не получалось. Если бы не пресловутое упрямство и принцип доводить начатое до конца, я бы давно всё бросил и поехал назад, в город. Но, закусив губу, я продолжил поиски и где-то черед пару часов в очередной раз убедился в справедливости поговорки, что кто ищет, тот всегда найдёт.

Это был третий, верхний этаж стремительно дряхлеющего здания. Такое обычно происходит, когда дом покидают люди: словно чувствуя свою ненужность, он начинает разрушаться.

Страшно подумать, сколько понадобится сил и труда, чтобы заново запустить это производство и вернуть цеха к жизни. Иной раз проще и дешевле построить заново.

Я подошёл к окну, вернее к тому, что раньше им было, и бросил взгляд на улицу.

Отсюда практически идеально просматривалась яма, в которой заживо закопали женщину. А ещё здесь находилась чья-то лёжка: дырявый, изъеденный мышами тюфяк, ветхое одеяло и наволочка, набитая перепревшей соломой. Лёжка не заброшенная, о чём свидетельствовали вполне себе свежие экскременты в углу. Где живём, там и гадим.

Вонь стояла жуткая, я даже пожалел, что туда сунулся, когда играл в великого следопыта.

Абориген приходил сюда не только, чтобы ночевать, он ещё и жил здесь: спал, ел, справлял естественные надобности. Даже пытался устроить какой-то быт.

Вместо стола – деревянный ящик, укрытый пожелтевшей газетой. На ней рассыпаны окаменевшие хлебные крошки и рыбья чешуя.

Сам номер показался мне знакомым… Скажу больше, это был номер «Правды», а в нём статья обо мне и даже фотография. Вот же проныра этот Кольцов, я ведь нарочно не хотел фотографироваться для этого очерка, а он где-то мой снимок раздобыл.

Хорошо ещё, что качество так себе, что-то вроде фотопортрета со слов свидетелей, опознать можно, но с большим трудом.

Я стряхнул с газеты мусор и бегло пробежался по тексту глазами. А ничего так написано, бодренько, с юмором. Понятно, что без преувеличения не обошлось, так на то и пресса, чтобы привирать. Кому нужны истории, правдивые на все сто?

Вот только самого обитателя на месте не оказалось.

Похоже, после обнаружения тела Евстафьевой, милиция сюда так и не заглянула. Во всяком случае, в отчётах ничего не было об этой лёжке, и я догадываюсь почему: пока поднимался на третий этаж, где она находилась, пол подо мной чуть не провалился, а я едва не сыграл вниз.

Кто-то в итоге решил не рисковать и схалтурил. Такое в нашей работе тоже не редкость, увы.

Прямо возле тюфяка валялся солдатский сидор. Я развязал тесёмку и принялся копаться в его содержимом.

Так, что тут у нас?

Ничего интересного: тряпки которые когда-то были предметами гардероба – разномастные, собранные с бора по сосенке, включая женский платок, кусок мыла, кисет с махоркой, спички и, к моему удивлению, тонкая книжка: дореволюционное издание о приключениях русского сыщика Ивана Путилина, написанное неким Романом Добрым – судя по всему, чей-то авторский псевдоним. Обложка потрёпанная, страницы засаленные и захватанные, внизу каждой грязные пятна – томик читали, перелистывая обслюнявленным пальцем. Я ощутил что-то вроде умиления: мои бабушка и дедушка поступали ровным счётом также.

Похоже, книжка имела какую-то ценность для хозяина, иначе бы её давно пустили на самокрутки.

Пора делиться находкой. Эх, в которой раз жалею, что нет ни раций, ни сотовых телефонов, когда они так нужны.

Высунувшись в оконный проём, я негромко позвал напарника:

– Николай!

Мне повезло, он услышал и показался из дома напротив.

– Чего? Нашёл что-то?

– Нашёл, – довольно произнёс я. – Давай ко мне, только под ноги смотри: лестница того гляди развалится.

Через минуту он появился, тряся «поседевшей» от пыли головой, и отряхивая грязь с одежды.

– Вот гадство! Не приведи бог – не отстирается. Ну, хвастайся, чего тут нарыл…

– Посмотри, – показал я на лёжку. – Оказывается, здесь живут.

– Вижу.

– Думаю, какой-то опустившийся люмпен-одиночка. Есть смысл найти гражданина и хорошенько опросить. Он мог видеть убийство.

– А мог и не видеть. Например, в тот день здесь не ночевал или спал крепким сном, – резонно заметил Панкратов.

– Согласен, – не стал спорить я. – Тем не менее, поговорить с ним нужно. Он потенциальный свидетель.

– Ты всё правильно излагаешь, Георгий, только, как видишь, жильца нет и не факт, что появится. Я бы на его месте после такого шухера сюда бы и носа не казал.

– Твоя правда, но, кажется, он не из пугливых, – Я показал на следы его жизнедеятельности. – Жилец здесь был, причём недавно. Скорее всего, до нашего прихода. И наверняка вернётся – иначе забрал бы свои вещи. – Мой взгляд упал на сидор.

Логично предположить, что жилец забрал бы его с собой.

Панкратов пожал плечами.

– Предлагаешь дежурить здесь, пока этот босяк не появится? – тоскливо произнёс он.

Я кивнул.

Николай совсем скуксился.

– У меня, вообще-то, кроме этого убийства и другие дела есть, а начальство с тобой только на сегодня отпустило. Завтра с утра должен быть на работе как штык, – кислым тоном заговорил он. – Да и жена ругаться будет. Я ведь её не предупредил, что возможно, не буду ночевать дома.

Эти проблемы были мне хорошо знакомы. Дело, которым я занимаюсь, формально уже не его и никаких «плюшек» в случае раскрытия ему не достанется. Наоборот, скорее начальство намылит башку за то, что своё забросил. Да и жена – это серьёзно. На подкаблучника Николай вроде не похож, но кто ж его знает, как оно обстоит у них в семье в действительности.

Знавал я крутых оперов, грозу бандитов, что ходили дома по струнке, тише воды, ниже травы.

– Я тебя понял, Коля, – вздохнул я. – Мне проще: я человек холостой и, пока Трепалов в командировке, сам себе начальство, могу торчать тут хоть неделю. Возвращайся в город, я тебя не держу.

Он виновато посмотрел на меня.

– Без обид, Георгий?! Ты ведь не держишь на меня зла?

– Да какие обиды! – усмехнулся я. – Ты и так мне сильно помог, а дальше я сам. Не маленький. Как-нибудь справлюсь.

Панкратов просиял.

– Вот спасибо – выручил! Ну, бывай, дружище! Я тебе завтра в первой половине дня позвоню: расскажешь, как прошло.

– Не вопрос! Всего хорошего!

– Удачи тебе!

Мы пожали руки, и Панкратов ушёл.

Я остался один. Со временем даже привык к вони, исходящей из импровизированного «нужника», нос притерпелся, стало уже не так невыносимо.

Где же ты шляешься, вонючка? Где тебя носит? Давно пора тебе объявиться.

Я сел так, чтобы меня не было видно снаружи и не сразу могли заметить, когда заглянут внутрь.

Понятия не имею, сколько мне тут придётся торчать, но потенциальный свидетель – единственная нить, которая могла привести к убийце, хотя я уже догадывался, в каком направлении нужно копать. Другое дело, что на одних умозаключениях далеко не уедешь. Вот появится нечто, что можно потрогать в руках – тогда другое дело, можно запускать маховик. А пока всё так, вилами по воде писано неразборчивым почерком.

Ожидание – процесс довольно скучный. От нечего делать я взялся за найденную в сидоре книжку и стал листать.

Типичный лубок. Написанный примитивным и сухим языком. Сюжеты наивные, высосанные из пальца – не похоже, что «основаны на реальных событиях», хотя сам Путилин – личность в сыске не просто известная, я бы даже сказал легендарная, круче книжного Шерлока Холмса.

Короче, сказки для не очень искушённой публики. Хотя, надо учитывать, что половина народа неграмотная, а другая половина читает чуть ли не по складам. Для такой аудитории будет в самый раз: коротенькие, незатейливые рассказики, без лишних словесных кружев.

В конце концов, главное, что читают, а не «видосики» в Интернете смотрят. Уже есть польза для мозга.

Примерно за час я осилил сей манускрипт и вернул на место.

На улице уже стемнело, комната наполнилась вечерней прохладой. Надо было захватить с собой шинель, сейчас бы она мне пригодилась, но кто ж знал, что придётся зависнуть на всю ночь, а то и на утро следующего дня, если жилец не вернётся.

Чтобы не застучать зубами, я стал приседать и разминаться, даже немного походил по комнате, но так, чтобы не издавать лишнего шума.

Разогревшись, вернулся на наблюдательный пост и, надо сказать, вовремя: внизу, на первом этаже, послышались чьи-то шаркающие шаги.

Панкратов, наверное, уже дома, ужинает с женой. Остаётся одно: возвращение блудного попугая, то есть местного квартиранта, который мне так нужен.

Я замер и стал дышать через раз, прислушиваясь к каждому звуку.

Только бы не спугнуть! Только бы не спугнуть! А то бегай потом и лови в темноте, с риском сломать ноги или свернуть шею.

С другой стороны темнота играла в мою пользу: прятала следы моего вторжения.

Интуиция не обманула: квартирант возвращался в свою обитель, причём изрядно навеселе. Что-то напевал под нос и ругался, когда ступеньки под грузом его тела, издавали опасный скрип.

Хоть мои глаза и привыкли к темноте, сразу разглядеть хозяина этих апартаментов не удалось: я только понял, что он невысок и, вероятно, не молод.

Практически на автомате он добрался до тюфяка, упал на него и моментально захрапел.

Вот зараза! Абонент наклюкался и потому «вне зоны доступа», причём наклюкался изрядно.

Злости у меня к нему не было, давно научился философски относиться к этому контингенту.

Есть, конечно, способы экстренной пробудки таких граждан: раздобыть холодной воды и вылить на башку, отхлестать по щекам и прочие извращения, вот только результат не гарантирован. Особенно, когда клиент в такой кондиции и пьяный в драбадан. Для серьёзного разговора нужен свидетель, трезвый как стёклышко, иначе беседа с ним превратится в сущую казнь египетскую, причём для меня.

Ничего не попишешь, придётся ждать, пока этот тип проспится, а уже потом умные разговоры разговаривать.

Я подошёл поближе и склонился, чтобы рассмотреть его.

В моё время такой контингент называли бомжами. Обычные опустившиеся люди, по разным причинам потерявшие жильё. Встречаются среди них и интересные персонажи, которые сознательно пошли на этот дауншифтинг, но для большинства так сложились обстоятельства и чужой вины там обычно нет.

Одутловатое, некрасивое лицо спившегося человека. На вид лет пятьдесят, не удивлюсь, если по факту меньше и намного – подобный образ жизни старит быстро.

Запах… запах специфический. Вроде и притерпеться успел, но всё равно аж глаза резануло острой смесью мочи, болезни и дешёвого самогона, которым этот тип просто пропитался. Зажги спичку и сгорит нахрен…

Врагу не пожелаешь такой жизни!

У меня появились первые сомнения в полезности его как свидетеля. Если он каждый божий день ходит под мухой, то вряд ли видит хоть что-то дальше собственного носа.

И тогда… тогда я зря потратил уйму времени и вытащил пустышку.

Ну что ж… И на старуху бывает проруха. Пока всё равно рано посыпать волосы пеплом и рвать на себе одежды. Вот очухается товарищ, продерёт опухшие от пьянства зенки и тогда поговорим. Понятно, что с будуна и головка бо-бо, и язык ворочается еле-еле, но это уже не бог весть какие проблемы. Решаемо.

Всё ночь любоваться на этого кренделя я точно не собираюсь. Если он дрыхнет как суслик, так и мне не грех поспать, чтобы с утра не быть уставшим и злым как собака.

Молодость молодостью, но изводить организм ночным бдением, а потом, с рассветом бросаться в бой – не наш путь. Понимание этого приходит с годами и опытом, и последнего у меня хоть отбавляй.

Жизнь научила меня чуткому сну. Так что никуда бомж от меня не денется.

Я засел в углу и закрыл глаза, сквозь дрёму слыша каждый его звук.

Когда «объект» сильно зашевелился, я снова был на ногах и стоял возле него.

– Доброе утро, страна! Вставай-подымайся, рабочий народ!

Он очумело посмотрел на меня.

– Ты кто?

– Уголовный розыск.

– Уголовный розыск?! – переспросил он и резко дёрнулся, пытаясь встать, но я вернул его на место.

– Сиди уж.

– Чего тебе от меня надо, уголовный розыск? – тоскливо спросил он.

– Поговорить.

– Другого собеседника не нашлось что ли… – буркнул «бомж». – Пусти опохмелиться, а то башка трещит.

– Успеешь. Я здесь не для того, чтобы лясы с тобой точить, а по делу. Документы есть?

– Есть, – он покопался за пазухой и извлёк оттуда сложенный лист бумаги.

Я взял лист в руки и развернул. Это была справка, выданная сельсоветом деревни Боровня Новгородской губернии, на имя Касьяна Тихонова.

– Далеко же ты забрался, гражданин Тихонов, от родных мест. Аж до самой Москвы, – сказал я, возвращая ему справку.

– И что такого? Я никого не трогаю, веду себя тихо-мирно.

– Это мы ещё посмотрим. Несколько дней назад недалеко отсюда живьём закопали женщину.

– И что с того?

– А с того, что это ты её закопал, – с нажимом произнёс я.

Иногда, лучший способ расколоть человека – напугать.

Тихонов побледнел.

– Ерунду говоришь, начальник. Я не вор и не убийца. Тем более живьём закопать… – Он поёжился. – Грех это страшный!

Тихонов размашисто перекрестился.

Я понял, что он говорит правду.

– Допустим, я поверил тебе. Это произошло прямо у тебя под окнами, ночью. Ты мог что-то видеть.

– Да ничего я не видел. Спал, – произнёс он, пряча от меня взгляд.

Я взял его за подбородок.

– Смотри на меня!

Глаза Тихонова расширились от испуга.

– Ты ведь всё видел, – пристально глядя на него, сказал я. – Не спорь. Я же по глазам вижу! И не надо мне врать!

– Отстань от меня, начальник! Всё равно я тебе ничего не скажу!

– Это почему, интересно?

– А ты не догадываешься, да? – с неожиданной злостью спросил он.

– Боишься, да?

Тихонов кивнул.

– Боюсь. Очень боюсь, начальник.

– Кого или чего ты боишься? ГПУ, да?

От неожиданности он даже икнул. Я не ошибся в догадках, попав в яблочко.

– Зачем спрашиваешь, начальник, если тебе всё известно?!

– Затем, что мне надо не просто знать, а ещё и доказать вину преступника.

– Ты, наверное, дурак, начальник… Уж прости меня, пьяницу, за правоту. Собрался чекистов в тюрьму посадить? Да кто ж тебе даст?!

Я усмехнулся.

– Один раз у меня получилось. Почему бы снова не попробовать?

Мужчина пристально всмотрелся в моё лицо.

– Погоди… Я ведь тебя знаю. Ты – Быстров, про тебя в «Правде» писали. У меня даже эта газета есть.

– Видел я у тебя эту газету, – усмехнулся я. – Что ж ты, гражданин Тихонов, грязь на моём портрете развёл?

– Кто ж знал, что вот так с тобой встретимся, – вздохнул Тихонов. – Если газета брешет – ты ведь отчаянный, да?

– Есть маленько.

– Тогда я тебе всё, что видел расскажу. Ты же меня защитишь? – в его голосе было столько надежды, что я ответил ему кивком.

– Хорошо, – обрадовался он. – Дело ночью было. Я в тот день как назло тверезый был: самогонки раздобыть не получилось, а без неё и сон не сон, только ворочаюсь с боку на бок. Ну, думаю, с утра побегу искать родимую. Вдруг, какие-то голоса послышались, шум. Обычно тут никого, кроме меня, не бывает, особенно по ночам, вот меня и разобрало любопытство. Я, значит, нырк к окошку и смотрю, что же там такое делается.

Он снова перекрестился и прибавил подавленным голосом:

– Лучше б нажрался в тот день и не видел ничего.

– Продолжай, – попросил я.

– Внизу компания собралась, человек десять. Половина мужиков, половина – бабы. Все весёлые. Ржут, хохочут. Ну сразу ясно, что пьянущие. Мужики хоть и одетые, а бабы в рубашках одних.

– Срамота?

– Срамота, – согласился свидетель. – Гляжу дальше. А они зачем-то яму стали рыть лопатами и давай в ту яму баб укладывать и тут же их еть по очереди… – Мужик замялся. – Одна вдруг ни с того ни с сего заартачилась, так их главный сказал, что накажет её. Она засмеялась, дурочка, а он вдруг бац ей по морде кулаком, а потом схватился за лопатой и ну закапывать в той яме.

– А что остальные?

– Остальные? Ему никто даже слова против не сказал. Наоборот, даже помогать стали: накидали небольшой холмик и лопатами сверху поприминали. Потом ещё выпили – у них бутылки с собой были и ушли.

– Ну, а ты что?

– Я?! – Тихонов снова опустил взгляд. – Я как мышка сидел, высунуться боялся. Ну как, думаю, увидят меня и тоже того… живьём закопают.

– Почему в милицию не сообщил?

– Потому и не сообщил, что старшого узнал. Я ить часто его видел, даже где дача у него знаю. В ГПУ он работает большой шишкой. И ничего твоя милиция с ним не сделает.

– Дача находится здесь, в Кучино?

Тихонов затравлено кивнул.

– И ты его можешь опознать?

– Могу, но не хочу, – признался он.

– Не бойся, – сказал я. – Ничего он с тобой не сделает. Ты же не желаешь, чтобы этот гад остался на свободе и продолжил убивать?

– Не хочу.

– Тогда собирайся и пошли.

– Куда?

– К нам, на Петровку 38. Дашь свидетельские показания как положено.

– Думаешь, мне поверят? Скажут, кто я и кто они! – с горечью произнёс Тихонов.

– Поверят. Я от себя тоже кое-что добавлю, так что к твоим словам прислушаются, – уверенно заявил я, и эта моя несгибаемая уверенность убедила Тихонова.

– Нищему собраться… – улыбнулся он.

– Вот и подпоясывайся.

Вдвоём мы вышли из корпуса.

Тихонов обернулся в его сторону.

– Даже не знаю теперь, когда и вернусь.

– А есть смысл? – удивился я. – Ты же понимаешь – это не жизнь.

Он хмыкнул.

– Можно подумать, у меня есть выбор.

– Ты правильно сказал: можно подумать. Даже нужно!

Меня сегодня распирало от оптимизма и, кажется, это было заразным.

Тихонов слабо улыбнулся.

– Подумаем…

Договорить он не успел. От стены дома напротив отделилась серая фигура. В руках у неё, а вернее у него был револьвер.

Я потянулся к кобуре и заорал:

– Тихонов, ложись!

Но было уже поздно.

Человек в сером нажал на спусковой крючок револьвера, и пуля, выпущенная из него, вошла туда, где у Тихонова, как и любого нормального человека, находится сердце.

Сомнений не было: Тихонов – убит, в лучшем случае – смертельно ранен. После такого в живых не остаются, я в этом абсолютно уверен.

А серый сразу же, как уложил свидетеля, открыл огонь и по мне.

Ну, сука… Я бросился на землю, перекатился и с положения снизу пальнул в киллера. Стрелял без особой удачи на успех, и собственно не разочаровался, когда так и произошло: убийцу в сером даже не зацепило.

Но хотя бы на какую-то секунду сбил с него спесь. И то хлеб.

Не дожидаясь ответного хода, снова сменил позицию, причём вовремя: на том месте, где я только что был, взметнулся ком земли, выбитый пулей.

Серый выстрелил ещё два раза (оба – мимо), развернулся и побежал. Я бросился за ним.

– Стой! Стой, гад!

Он на бегу обернулся и нажал на спуск, я вильнул в сторону, уходя с траектории пули.

– Стой же, сволочь! Пристрелю!

На самом деле киллер был нужен мне живым, но ему необязательно знать это.

Лопатки на его спине заходили ещё быстрее. Бегать он умел, чувствовалось, что приходится иметь дело с тренированным человеком.

Расстояние между нами увеличилось. Ещё немного, и мне его не догнать.

Я попытался снять его на бегу, прицелился в ноги и нажал на спуск. Револьвер подпрыгнул в руке. Пуля чвиркнула в каком-то сантиметре от серого: надо было взять чуточку левее.

Я сместил прицел, но вместо выстрела услышал сухой щелчок. Осечка, твою мать!

Потом снова осечка и ещё!

Взревев от досады, засунул ставший бесполезным револьвер в кобуру и попробовал выжать из организма всё, на что он способен.

Я догадался, куда держит курс убийца: он явно нёсся в сторону дачного посёлка. Кажется, я переоценил его профессионализм: в такой ситуации я бы старался держаться от своих как можно дальше, чтобы не вывести на них. Хотя, не исключён и другой вариант: этот гад уверен, что его прикроют.

Как бы то ни было, мне надо поймать его до того, как он добежит до дачного посёлка. Молясь не налететь на камень и не потянуть ногу, я усиленно заработал руками и ногами. Вспотевшая спина беглеца становилась всё ближе и ближе, но у киллера будто включилось второе дыхание, теперь он даже не бежал, а почти летел.

Оказался возле высокого деревянного забора, в мгновение ока залез на него и перевалился на ту сторону.

– Ах ты!

Я с разбега запрыгнул на забор, чувствуя себя как на полосе препятствий, схватился за верхний выступ, подтянулся и, как только оказался наверху, сиганул вниз, приземлившись возле каких-то кустов.

Это был ухоженный сад с большим количеством деревьев. Чуть подальше, метрах в ста виднелись контуры двухэтажного дома с тёмными окнами.

Странно, неужели внутри никто не услышал нашу пальбу?

А что самое хреновое, не вижу беглеца.

Я огляделся: по идее прошло немного времени, далеко он уйти не мог. И тем не менее, ничто не выдавало его присутствия.

Тут было тихо и пусто как на кладбище.

В висках зашумело. Ну да, пробежать столько без последствий невозможно. Любой устанет. Я на секунду прильнул спиной к забору, немного отдышался и стал думать, что делать дальше.

Присев на корточки, присмотрелся, ага – есть следы, уходящие к строению. Я пошёл по ним.

Далеко уйти мне не удалось: откуда-то с двух сторон, охватывая меня в клещи, выступили дюжие ребята в тёмно-синих гимнастёрках и фуражках со звёздочками.

– Руки вверх! – приказал один из них, направляя на меня «наган».

– Уголовный розыск! – сказал я.

– Руки поднял, а то мозги вышибу! – не терпящим возражения тоном, продолжил боец.

Судя по гимнастёрке и зелёному клапану на рукаве он был рядовым сотрудником ГПУ.

Похоже, я нарвался на охрану дачи.

– Позовите старшего, – попросил я. – Я из уголовного розыска. У меня во внутреннем кармане служебное удостоверение.

– Что ты здесь делаешь, уголовный розыск?

– А разве вы выстрелов не слышали? Гонюсь за опасным преступником, который перелез через забор и оказался где-то здесь.

– Нам плевать за кем ты гонялся. Сюда можно попасть только по спецпропуску. У тебя есть такой?

– Вызовите старшего! – потребовал я, игнорируя его вопрос.

– Ладно. Омельченко, сбегай, – согласился чекист, с которым я разговаривал. – А ты, уголовный розыск, продолжай стоять лапки вверх. И не вздумай рыпаться – стреляю без предупреждения.

– Ты только сам не дёргайся, – сказал я. – А я пока постою, подожду старшего.

Омельченко сходил к дому и вышел из него с Майоровым. На чекисте была нательная рубаха поверх галифе, на ногах деревянные шлёпки, в которых в тёплое время года бегала половина Москвы.

– Быстров? – вроде непритворно удивился Майоров, но я бы не стал забиваться насчёт этого на спор. – Что вы здесь делаете?

– Расследую убийство гражданки Евстафьевой – жены вашего сотрудника.

– Вы хоть понимаете, где находитесь?! Это особо охраняемая территория и вход сюда строго по спецпропускам. Эти парни, – он огляделся на бойцов, – имеют полное право пристрелить вас на месте. Их даже не накажут, наоборот, похвалят и дадут отпуск.

Чекисты заулыбались. Мысль об отпуске доставила им удовольствие.

– Я погнался за человеком, который стрелял в свидетеля по делу. Хотел взять его живым. Он находится где-то здесь, я сам видел, как он перелезал через забор.

Майоров посмотрел на бойцов охраны.

– Парни, вы что-то видели?

– Никак нет, товарищ Майоров. Никого не было, кроме его, – ответил за всех Омельченко, кивнув в мою сторону.

Я уже понял, что здесь мне ничего не скажут, но из упрямства сказал:

– Ваша охрана зевнула его. Рекомендую организовать поиски.

– Вы его лицо разглядели? – с напряжением в голосе спросил Майоров.

Серого типа я видел мельком, но в памяти его физиономия отложилась навсегда.

– Разумеется. Могу дать вам его словесный потрет.

Я перечислил приметы подозреваемого.

– Хорошо, – вздохнул Майоров. – Не хочу, чтобы ваше начальство потом обвиняло нас в том, что мы не идём навстречу уголовному розыску. Мои люди обыщут всю территорию. Если этот гад находится здесь, мы его из-под земли достанем.

– А как же я? Я тоже хочу принять участие в поисках.

– Ни в коем разе. Это запрещено. Вы не имеете права здесь находиться, – улыбнулся Майоров.

По интонации в его голосе я понял, что меня ждёт спектакль. И смысла принимать участие в этом фарсе не было.

– Понял вас, товарищ Майоров, – кивнул я. – Раз вы настаиваете, я покину объект.

– Да, так будет лучше для всех. Не волнуйтесь, мы обязательно поставим вас в известность о результатах. Территория большая, поиски займут много времени. Возможно, до конца дня.

Где-то поблизости завелась машина. Я напрягся.

– Расслабитесь, товарищ Быстров. Это наши коллеги выехали по делам в Москву, – произнёс Майоров. – Извините, но взять вас с собой они не имеют никакого права. Это запрещено инструкцией.

– Вижу, у вас сплошные запреты.

– Как и у вас, наверное. Служба, – развёл руками Майоров. – Пройдёмте со мной, я вас провожу. И не держите зла на моих парней – они выполняют приказы.

– Могу я позвонить от вас? Мне нужен наряд из местного отделения милиции, я должен сообщить им о возможном трупе.

– Увы, – Майоров повторил свой жест с руками. – Но я могу сделать это за вас. Куда надо подъехать?

– К территории кирпичного завода. Тело находится там. Я тоже туда подойду и буду ждать.

– Будет сделано, товарищ Быстров. Накручу их так, чтобы они всё побросали и срочно выехали на место, а то, между нами говоря, в здешнем отделении милиции ещё те работнички! Мышей не ловят!

– Нам не мышей, а преступников ловить нужно, – заметил я.

– Да вы сами поймёте, когда их увидите, – засмеялся чекист.

Меня выдворили за пределы участка, но на сей раз через КПП со шлагбаумом, через которое буквально несколько минут назад выехало авто.

Не удивлюсь, если сейчас оно вывозило типа в сером. Впрочем, он мог смело оставаться и тут. Никто не собирался сдавать его мне.

От бессилия хотелось наброситься на чекистов с кулаками, но поступить так – означало сыграть в их пользу.

Нет, мы пойдём другой дорогой. Правда, ещё не знаю, какой именно.

На прощание Майоров пожал мне руку и снова заверил, что обязательно известит о том, как прошли поиски.

Я сквозь зубы процедил, что с нетерпением буду ждать от него известий.

По дороге я увидел, как сверкнули фары легковой машины, выезжавшей с кирпичного завода. Вряд ли это был какой-то другой автомобиль. Наверняка, туда заглянули чекисты. Правда, оставался вопрос – зачем.

Ответ на него я нашёл, когда понял, что труп Тихонова куда-то исчез. Сомнений не осталось: это чекисты забрали его с собой. Скорее всего, спрячут так, что с собаками не найдёшь.

От злости я едва не прикусил себе губу.

Как же хреново, когда приходится в одиночку играть в эти игры.

Сейчас, как никогда, мне была нужна трезвая и холодная голова.

Майоров не соврал, когда сказал, что накрутит местную милицию. Наряд прилетел так быстро, словно они находились где-то поблизости, и вид у милиционеров был встревоженный донельзя.

– Вы, товарищ Быстров? – подбежал ко мне невысокий, какой-то квадратный мужчина.

– Я.

– Рад знакомству. Гусев, начальник отделения. Ну, показывайте, где тело?

– Боюсь, что нечего показывать, – устало вздохнул я, представляя дальнейшие разборки.

Не удивлюсь, если на меня потом накатают телегу и чекисты и местные менты. А во что это выльется – лучше не думать.

– То есть? – удивился Гусев.

– То и есть: нечего. Пока я гнался за бандитом, его помощники забрали труп.

По взгляду Гусева я понял, что он мне не верит от слова «совсем».

– Ладно, я всё в рапорте напишу, – сказал я.

– Тогда поехали к нам в отделение, товарищ Быстров, – предложил он.

– Поехали.

Служебная повозка доставила нас к кучинскому отделению милиции: унылому деревянному строению в один этаж.

Гусев привёл меня в свой кабинет и любезно одолжил бумагу, ручку и чернила.

Я стал сочинять рапорт, стараясь, чтобы он меньше всего походил на записки сумасшедшего. Само собой пришлось отбросить мою гипотезу, что во всём замешаны сотрудники ГПУ во главе с Майоровым. Пока ещё рано катить на них бочку – уж больно неравные силы.

Тем временем Гусев осведомился у меня – не желаю ли я позавтракать. Получив положительный ответ, отправил посыльного в лавку и организовал для меня перекус в виде чая с бутербродами.

Он же помог мне сесть на ближайший поезд в Москву.

Прямо с вокзала я отправился на телеграф, где, отстояв очередь к окошку, отправил короткую телеграмму Насте и Степановне с просьбой пока повременить с приездом в Москву.

И пусть я очень-очень соскучился по моим дорогим людям, чем меньше я буду уязвим для врагов, которых, похоже, успел тут нажить, тем больше развязаны руки.

Не хочу, чтобы Настя и Степановна подвергались из-за меня опасности.

Не приведи бог, с ними что-то произойдёт, а виноват в этом буду я.

Я же тогда с катушек слечу, буду рвать и метать, а так же убивать направо и налево без всякого суда и следствия.

Как я и думал, люди Майорова никого не нашли, о чём мне по телефону сообщил он собственной персоной. Трудно поймать преступника, когда ловишь самого себя.

– Видимо, произошло какое-то недоразумение, – сказал Майоров.

Вроде с нейтральной интонацией, но я ясно прочитал в его словах усмешку.

– Милиция мне сообщила, что труп вашего свидетеля так и не нашли, – продолжил издеваться он.

– Так и есть, – сухо сказал я.

– Очень жаль. А может его и вовсе не было?

– Может и не было, – равнодушно произнёс я.

– Ну… Ничего страшного, возможно, вы несколько переутомились на новой службе, – он глумился надо мной, зная, что я это понимаю, но сделать ничего не могу: у него на руках были все карты. – Если хотите – могу посоветовать хорошего врача.

Я стоически слушал его, пусть внутри давно кипел вулкан и бушевали африканские страсти. Много бы отдал только за то, чтобы прищучить этого козла!

– Благодарю вас, товарищ Майоров, но, думаю, мне это не нужно. Справлюсь как-нибудь сам. – Маска равнодушия удавалась мне всё хуже.

– Дело ваше, товарищ Быстров. Буду рад чем-то помочь уголовному розыску. Если что – вы знаете как меня найти.

– Знаю, – согласился я и повесил трубку.

Злость просилась выйти наружу, не выдержав, я врезал кулаком по столешнице:

– Тварь!

– Это ты на кого так?

Я удивлённо поднял голову. Надо же, пока разговаривал с чекистом, не заметил, как в кабинет вошёл мой вчерашний напарник Коля Панкратов.

– Привет! – кивнул я. – Не обращай внимания – издержки производства.

– Ну да… издержки. Как прошла ночь? Нашёл свидетеля?

– Нашёл. Только его грохнули прямо у меня на глазах. Пока гонялся за стрелком, его сообщники выкрали труп с места преступления. В общем, остался с носом: ни убийцы, ни трупа. Такие вот дела, брат Панкратов.

Коля присвистнул.

– Я думал такое только в бульварных романах бывает.

– Жизнь, Коля, покруче любого чтива. Это я тебе на своём опыте скажу.

– Что собираешься делать дальше? – спросил Панкратов.

– Пока не знаю, – признался я. – Хочу навести кое-какие справки. Ты случайно не в курсе, что за секретный объект такой у ГПУ в Кучино, что он находится под круглосуточной охраной?

– Случайно знаю, – усмехнулся он.

– Так-так, колись! – уставился я на него.

– В Кучино полпосёлка их вотчина.

– Это я уже заметил.

– Не перебивай, Георгий. В общем, по сути охраняют только одну персону – Глеба Ивановича Бокия. Слышал про такого?

– Бокий!? – с изумлением спросил я.

– Он самый. Руководитель спецотдела ГПУ. Что за отдел такой и чем занимается – лучше не спрашивай. Я понятия не имею. Знаю только, что этот отдел находится в прямом подчинении ЦК и даже наш нарком над ним не властен.

Я присвистнул.

– Вот-вот! – понимающе кивнул Панкратов.

Етишкина жизнь! Это ж надо было так попасть: не зря говорят, что Глеб Иванович послужил прототипом самого Воланда в Булгаковском «Мастере и Маргарите». И, если я оказался у него на пути, будет крайне сложно хотя бы остаться в живых.

Человек неординарный, с одной стороны – много сделавший для спецслужб, а с другой – натворивший такого беспредела, что волосы дыбом встают.

Его отдел занимался многими вещами: от зомбирования личности до исследования оккультных методов и попытки найти им практическое применение в работе ГПУ, а потом и НКВД. В ход шли любые методы, порой самые гнусные: яды, гипноз, различные методики подавления воли. Он даже на полном серьёзе исследовал телепатию.

Под руководством Бокия должна была состояться миссия в легендарную Шамбалу, которая сорвалась только из-за дороговизны проекта и подковёрных игр внутри ГПУ.

Сковырнуть Бокия удалось с огромным трудом во время чисток, устроенных Ягодой. Тот, конечно, тоже был далеко не подарок, но иногда одно зло уничтожает другое, творя тем самым добро.

Увы, я не нарком внутренних дел, а обычный опер. И этот опер влип что называется, по полной.

Теперь понятно, что произошло с Евстафьевым, почему он сам бросился под поезд. Обычная психологическая установка, сделанная мастером своего дела. Ему позвонили, сказали кодовую фразу, он покончил с собой. Перезванивали же для подстраховки.

Если бы я тогда не снял телефон, сейчас бы мог только догадываться, но теперь я знал. Правда, это то самое знание, которое к протоколу не подошьёшь.

Панкратов, видя, что мне стало не до него, распрощался и вышел. Я растерянно посмотрел ему вслед.

На душе заскребли кошки, до хрена кошек.

Хорошо, что я всё-таки отправил своим телеграмму. Здесь, в Москве, они бы стали моим слабым местом. Вряд ли кто проследит кому и куда я телеграфировал, а даже если узнают – до Рудановска ещё добраться нужно.

Не зря говорят, что история развивается по спирали. Мой конфликт с ГПУ повторился, только на сей раз принял иной масштаб. И теперь будущее не видится мне в радужных красках.

На работе я сидел словно на иголках, ожидая, что в любую секунду со мной что-то произойдёт.

Майоров – не дурак, он понял, что я напал на их след. Его не обманула моя покладистость. Он доложит обо мне своему шефу и тогда…

Вариант номер один: меня уберут. Возможно, но тот тип в сером скорее пытался застрелить Тихонова, а не меня, именно в него он стрелял в первую очередь. Видимо, это на самый крайний случай.

Вариант номер два: договориться со мной. У Майорова это не получилось, так что вряд ли на меня выйдут другие люди.

И, наконец, номер три, самый реальный: провокация. Её уже пробовали, организовав подставу через Гельмана. Но кто мешает провернуть эту историю, но уже на другом уровне? В прошлый раз я выкрутился, но её могут организовать так, что я неминуемо окажусь в западне.

К тому же против меня играет не просто противник, а по сути чемпион из высшей лиги, интеллектуал. Так что провокация и только она.

На все случаи жизни страховки не найдёшь, соломку не подстелешь.

Остаётся одно – сработать на опережение.

Для такой игры нужны друзья или союзники. Трепалов с парнями, уехали. Вернутся не скоро.

Идти с заявой к Дзержинскому? Начнём хотя бы с того, что Бокий ему напрямую не подчиняется., а затевать ради меня, да ещё пришедшего с пустыми руками, склоку в ЦК… Скорее поверю в существование снежного человека и лохнесское чудовище.

К тому же визит к Феликсу Эдмундовичу сразу активизирует моих недоброжелателей, а мне нужна хотя бы маленькая передышка.

Надо искать союзников, причём не в «конторе», а в родном ведомстве – уголовке. Трепалов в хороших отношениях с нынешним начальником МУРа Николаевым, Максимыч ценит его высоко. Значит, иду к нему, а дальше как кривая вывезет.

Но сначала страховка: я написал два подробных рапорта. Одно на имя Трепалова, второе – Николаеву. Вложил в разные конверты и через посыльного отправил их по почте.

Тот хоть и удивился, но быстро обернулся, принеся мне квитанции и сдачу.

Ещё один рапорт я снова положил в стол Трепалова, а ещё один в наш сейф. Чем больше всяких бумажек, тем лучше.

Была мыслишка отправить «письмецо в конверте» и Феликсу Эдмундовичу, но тут я решил повременить: его могут перехватить люди Бокия. Вероятность, что кто-то в конторе работает на прототип Мессира, велика.

Потом снял трубку и через приёмную смог договориться о встрече с начальником МУРа. Николаев явно удивился моему звонку и тем более странному предложению встретиться не в кабинете, а на улице, но авторитет Трепалова для него что-то значил, поэтому Иван Николаевич пошёл мне навстречу.

После разговора и начатых приготовлений, я был выжат как лимон. Сердце колотилось как птица в клетке.

Итак, я ступил на тропу войну с могущественным противником. Все мосты сожжены, назад дороги нет.

Я пришёл на место встречи с начальником МУР на четверть часа раньше обговоренного срока. Всю дорогу тщательно проверялся, чтобы убедиться, что за мной нет хвоста.

Рандеву было назначено на Тверской, возле кинотеатра «АРС». Он назывался «Первым показательным» и делил помещения с детским театром. Меня это место устраивало поскольку тут всегда было много народа, и, значит, легко затеряться в толпе. Наша встреча не привлечёт ненужного внимания.

Николаев приехал вовремя, вышел из автомобиля и стал неспешно прогуливаться возле афишной тумбы.

У него тоже не было хвоста.

Что ж… можно выходить.

Я выскочил из укрытия и в мгновение ока оказался возле Ивана Николаевича.

Он вздрогнул от моего неожиданного появления.

– Быстров?! Ну вы даёте!

– Иван Николаевич, извините, пожалуйста, мне пришлось прибегнуть к такой конспирации.

– А что стряслось?

– Ситуация уж больно хреновая, – признался я.

– Вы во что-то вляпались?

– Ещё как. Это случилось, когда я расследовал дело об убийстве Евстафьевой.

– Позвольте, это не та, которую закопали живьём?

– Она самая. В общем, за её смертью стоят такие люди, что мне одному с ними не справиться. Очень нужна ваша помощь, Иван Николаевич. Больше мне не к кому обратиться.

– Хорошо, Быстров. Излагайте, что у вас произошло, а потом мы вместе подумаем, чем я могу вам помочь…

– Запишитесь, пожалуйста, со мной на приём к товарищу Дзержинскому на завтра. Скажите, что это срочно.

Возвращаться на службу после разговора с начальником МУРа было опасным, поэтому я до вечера кружил по городу, по-прежнему избегая пустынных пространств. Бокий действует с точностью опытного хирурга. Он не станет делать надрез в неподходящее время в неподходящем месте.

Но вечно куролесить по Москве нельзя, так или иначе нужно возвращаться домой. Я – не робот, пусть меня аж потряхивает от волнения и вообще, чувствую себя взведённой пружиной, но рано или поздно это состояние пройдёт, сменившись на апатию. Надо есть, спать, иметь запас сил, достаточный для схватки.

Ну что ж… надеюсь, наш разговор с Николаевым был не зря.

Я решительно двинулся к дому.

Встретили меня в подъезде. Их было трое, кажется, я даже успел опознать одного из охранников дачи Бокия – Омельченко.

Действовали чекисты умело и слажено, двое схватили меня, не позволяя вырваться или схватиться за оружие, а третий – Омельченко, ударил в солнечное сплетение с огромной силой.

Теперь я не то что кричать не мог, а чуть не задохнулся.

Для гарантии Омельченко врезал мне ещё раз, и я понял, что чувствует рыба, выброшенная на берег.

Честно говоря, ничего хорошего. Мои лёгкие просто разрывались на части.

Краем глаза я успел заметить профессорского вида мужчину в пенсне и с бородкой клинышком. Он спустился с лестничной площадки выше.

В его руке был медицинский шприц, а у меня не было даже сил, чтобы сопротивляться.

Я обречённо наблюдал за тем, как иголка входит в моё плечо, как работает поршень.

В той жизни меня всегда смешили фильмы, в которых люди теряют сознание или умирают сразу после того, как им сделают инъекцию. Любому, даже самому сильнодействующему веществу, нужно какое-то время, чтобы подействовать.

Эта дрянь сказалась на мне быстро, хотя я тупо мог потерять ход времени. Ноги сами собой подкосились, я обмяк, превратившись в плюшевую игрушку, а потом всё померкло.

Кто-то щёлкнул «кнопкой», вырубая моё сознание.

На время или навсегда.