По календарю уже была середина марта, однако весенней капелью даже не пахло. Снега навалило столько, что его едва успели убрать с центральных проспектов, во дворах до сих пор не могли разъехаться автомобили из-за опасно сузившейся проезжей части, а пешеходы вынужденно лавировали между сугробов.

Градусник утром показывал минус двадцать, к вечеру стало ещё холоднее. Руки и ноги Кречетова окоченели, однако он дал себе слово, что не передумает и обязательно выполнит то, что задумал.

Иначе… иначе убийца его дочери покинет страну, и Кречетов, ставший невыездным сразу после первой «командировки», уже не достанет проклятого мажора. Папочка спрячет его так, что ни одна собака не найдёт. Даже отставной подполковник спецназа МВД…

Когда сына арестовали, Ланской-старший — олигарх местного разлива, пытался купить следака. Тот оказался принципиальным, денег не взял.

Тогда Ланской через свои связи добился, чтобы следователя сменили на более сговорчивого. Правда, развалить дело не получилось, слишком большим оказался общественный резонанс, и оно, пусть со скрипом, но дошло таки до суда.

Олигарх нанял шайку ловких адвокатов, те во время процесса придирались к каждой букве обвинительного заключения, искали нарушения там, где их не было и быть не могло.

В итоге мажора признали невиновным и отпустили на свободу.

В тот день Кречетов понял: хочешь добиться справедливости — сделай это сам.

Ещё с последней поездки в одну очень горячую во всех смыслах слова страну, он привёз несколько пистолетов, включая китайский «ТТ», и схоронил в тайнике. Просто так, на всякий случай, даже не подозревая, что этот случай представится так скоро…

Кто ж знал, что его единственная радость и отдушина в этой жизни — дочка Катя, в один далеко не прекрасный день вдруг начнёт встречаться с холёным и богатеньким «буратино» — Анатолием Ланским, сыном, как обычно говорят — «того самого»?

И что этот роман закончится ссорой и убийством Кати, его Кати…

Соседи прибегут на крики и застанут мажора, рыдающего над телом мёртвой девушки. Руки его будут обагрены кровью, а на ноже, глубоко всаженном в сердце Кати, эксперты обнаружат отпечатки пальчиков Толи Ланского.

Соседи же вспомнят, что слышали, как за пару часов до убийства, пара скандалила, а крики разносились по всему подъезду.

Ланского-младшего задержали, дело попало в руки начальника убойного отдела полковника Бугрова. Они с Кречетовым хорошо знали друг друга ещё с учёбы в академии МВД. Тогда Бугров пообещал, что убийца окажется за решёткой, но клятвы не сдержал…

Выследить урода было не так уж и сложно. Скоро Кречетов собрал на того полное досье и изучил все его привычки. Сегодня эти знания пригодились.

Вот он, проклятый мажорчик: восемнадцатилетний сопляк — студент первого курса престижного университета.

Подкатил на дорогом чёрном джипе к парковке, возле спортшколы, куда четыре раза в неделю ходит, чтобы махать руками и ногами, изображая из себя рукопашника. Кречетов успел насмотреться на таких, ещё когда служил.

Двигатель затих, хлопнула водительская дверца. Папаша видать совсем расслабился, решив, что его родной кровиночке в городе больше ничего не угрожает: уже две недели парень катается без шкафа-телохранителя.

После того кошмара на суде, Кречетов нарочно вёл себя тише воды, ниже травы, чтобы никто не подумал, что он задумался о самосуде. Кажется, все в это поверили.

Правда, не так давно Ланскому-старшему взбрело в голову отправить сына от греха подальше заграницу, и Кречетову пришлось форсировать события.

Само собой, телохранитель его бы не остановил, однако недавний «краповый берет» не привык убивать невиновных. Зачем брать такой грех на душу?

А вот насчёт Толи сомнений у Кречетова не возникало. Подонок заслужил пулю, когда взял в руку нож и воткнул острое лезвие в девочку, его девочку.

Да, Катю это не воскресит, но стрелка на весах справедливости этого мира хоть чуть-чуть качнётся в правильную сторону.

Дальше… дальше Кречетова будут искать, однако его сослуживец, давно обязанный ему жизнью, подтвердит, что тот весь день находился вместе с ним в гараже — возился в стукнувшем движке старенькой «Нивы».

Какое-никакое, а всё ж алиби.

Прежде чем пойти на страшное дело, «краповый берет» тщательно изучил схему расположения видеокамер в районе и добрался сюда так, чтобы не попасть в поле зрения ни одной из них. Сотовый он не просто вырубил, а ещё и заранее вытащил батарейку и сим-карту.

Если полицейские поинтересуются (а они обязательно поинтересуются), почему его телефон всё это время находился вне сети — ответ будет простой, как лом в разрезе: разрядился, падлюка. А что — с вами такого не бывает?

И, конечно же, сразу после «дела», Кречетов обязательно приедет в гараж и будет долго и старательно копаться в моторе. Обставляться — так по полной.

Толя Ланской со спортивной сумкой в руках уже покинул тёплое нутро джипа и заспешил по расчищенной дорожке к зданию спортивной школы, покрытому мозаикой пластиковых фальшь-панелей, изуродовавших облик этого архитектурного сооружения. Кречетов помнил, каким оно было прежде — красивым, выстроенным в духе сталинского «ампира», до которого только-только начала добираться хрущёвская борьба с архитектурными излишествами.

Сейчас же, благодаря облепившим дом со всех сторон пластиковым «заплаткам», он превратился в красочную, но всё-таки коробку, растеряв былой лоск и имперскую солидность.

Пора, решил для себя Кречетов. Взвёл пистолет и шагнул к приближавшемуся Ланскому.

Тот шёл, опустив голову, и не замечал никого и ничего вокруг. Лишь в последний момент словно что-то почувствовал, приподнял подбородок, чтобы уткнуться взглядом в наставленное на него дуло «ТТ».

- За что? — успел спросить Ланской-младший, прежде чем Кречетов нажал на спусковой крючок.

Пистолет изрыгнул из себя небольшой столб пламени и кусочек свинца. Пуля угодила прямо в лоб парню — отец, потерявший дочь, стрелял наверняка.

Тело, уже переставшее быть живым человеком, качнулось и упало.

Кречетов отшвырнул ставший теперь ненужным «ТТ» и, надвинув на голову капюшон спортивной куртки, быстро побежал прочь отсюда.

Он прекрасно знал, что ни на стволе, магазине и, тем более, пулях (а так иногда прокалывались некоторые киллеры) нет его отпечатков. Камеры его не зафиксируют, случайные свидетели не опознают.

В подворотне снял с себя куртку — пусть в таких ходят тысячи, от неё всё равно нужно избавиться.

Где-то через час он уже был в гараже.

Сослуживец вопросительно посмотрел на него.

- Порядок, — только и нашёл, что сказать Кречетов, и больше не проронил ни слова.

Они долго возились с «Нивой», а ближе к вечеру он приехал домой и включил сотовый.

На экране высветилась куча пропущенных звонков. Сразу несколько от Бугрова. Понятно, у полиции появились вопросы… Это естественно. Он — первый подозреваемый в убийстве.

Подполковник набрал номер.

- Привет. Ты мне звонил. Что-то стряслось?

- Стряслось, — голос Бугрова был какой-то расстроенный. — Мы нашли убийцу твоей Кати.

- Убийцу? — хмыкнул Кречетов.

- Да. Помнишь, я тебе говорил, что мы так и не смогли найти её смартфон?

- Ну, — буркнул в трубку Кречетов.

- Так вот, тут вчера один хмырь сдал телефон в скупку. Там работает мой человечек, он сообщил мне, мои парни взяли этого хмыря, стали крутить. А тот взял вдруг и раскололся: ты представляешь — это сосед Кати, он, кстати, и вызывал полицию. В общем, Ланской не врал: парень действительно поругался с твоей дочкой и выскочил на улицу, чтобы успокоиться и прийти в себя. А соседу банально не хватило бабок на наркоту, он уже давно торчал, только был очень аккуратным, гад, никто даже не подозревал. В общем, эта сволочь, когда ругань прекратилась, решил, что в квартире никого нет. Сунулся, а там — Катя. Он с перепугу схватил кухонный нож и всадил ей в грудь. Потом пришёл Ланской-младший, пытался помочь Кате, но было уже поздно. С неожиданности наоставлял везде свои пальчики и перепачкался в крови. Такая, в общем, история…

- А этот твой сосед — он случаем не врёт? — осторожно спросил Кречетов.

- А смысл?

Кречетов не видел собеседника, но прекрасно представлял, как тот на другом конце «провода» пожимает плечами.

- В общем, совесть его загрызла, вот он и дал признательные показания. И да — я очень надеюсь, что ты не при делах: Анатолия Ланского застрелили четыре часа назад. Ты никуда не уходи, пожалуйста. За тобой скоро приедут.

- Буду здесь, — пообещал Кречетов.

Его жизнь только что потеряла смысл. Он убил невиновного. Застрелил вот так, ни за что, ни про что. Настоящий злодей тем временем сидит в камере и точно уже не отвертится.

Стало хреново, очень хреново. Даже, когда он узнал о смерти дочери, ему не было так плохо. Душа выворачивалась наизнанку.

Хотелось упасть на четвереньки и завыть.

Кречетов посмотрел на встроенный в стену сейф. Там хранился ещё один пистолет — на этот раз вполне официальный, наградной ПМ, полученный из рук самого министра.

- Прости, Толя!

Отставной спецназовец принял последнее решение: открыл сейф, достал «макарова», взвёл его и, поднеся к виску, нажал на спусковой крючок.

- Прости, Толя!

- Что? — Я будто вынырнул из какого-то ночного кошмара, в котором в меня стрелял отец моей Кати.

Стрелял, чтобы убить, и почему-то мне показалось, что у него всё вышло.

Я словно исчез, этот факт зафиксировался… даже не знаю, как это назвать: в разуме, душе.

Но вроде всё обошлось, раз слышу обращённую ко мне речь.

Сбивало с толку лишь то, что человека, назвавшего меня по имени, я видел в первый раз.

Мужчина лет сорока, с умным интеллигентным лицом и бородкой, которую я прежде видел на дореволюционных фотографиях. В барбершопах стригут иначе, под хипстеров и прочих неформалов.

Он мне показался похожим на университетского преподавателя: солидный, представительный, в строгом костюме. Явно при деньгах, у меня глаз намётанный: то, что костюм сшит на заказ, определил сразу — а это удовольствие не из дешёвых. И ткань — отнюдь не полусинтетическое фуфло, что продаётся в магазинах готовой одежды. Хорошая, дорогая шерсть.

Смущало разве что место, где мы сидели: серое, скучное помещение, в котором глазу не за что зацепиться. Очень похоже на кабинет следака, куда меня таскали почти каждый день. Слава богу, тот кошмар остался далеко позади.

Может, Катин отец действительно в меня стрелял, но промахнулся — это я могу гарантировать, поскольку ни одного лишнего отверстия в себе не ощущаю… Я типа свалился без сознания (уж простите, но не каждый день тебя приходят убивать, могу позволить себе роскошь несколько подзабыться).

Если продолжить логическую цепочку: я пока не отошёл от состояния аффекта, поэтому не до конца вкуриваю, как и куда собственно попал. С большой вероятностью, сижу сейчас где-нибудь в Следственном Комитете. С минуты на минуту отец обо всём узнает, примчится сам и прихватит с собой адвоката. Есть у него парочка зубастых…

Вот Катиного отца жалко. Он и так дочку потерял, а теперь его гарантированно закроют. Может, потолковать со следователем: я — жив, пусть дадут по минималке, а то и вовсе — условное.

Мужик, конечно, не прав на все сто, однако зла я на него не держу. Не приведи господь, оказаться на его месте. Просто жесть. У меня бы стопудово крыша поехала.

Вряд ли он успокоится. Катя рассказывала, он в прошлом боевой офицер, голыми руками убивал. За плечами куча горячих точек. Такое бесследно не проходит, многих потом, на гражданке, клинит.

Даже если он снова захочет свести со мной счёты, уеду за бугор. И больше мы никогда не увидимся.

Если повезёт, менты найдут настоящего убийцу.

- Я понимаю, вам есть о чём задуматься, — вздохнул мужчина. — Быть может, поэтому вы не расслышали фразу, которую просил передать через меня ваш отец. Он сказал: «Прости, Толя!»

- Передали — спасибо, — буркнул я. — А что: отец не мог лично сказать или позвонить? Или так замотался со своей новой пассией, что ему совсем стало не до меня?

После развода с мамой, мой родитель пустился во все тяжкие. Каждая новая избранница была всё моложе и моложе, такими темпами могло в скором будущем дойти и до школьниц. Во всяком случае, с моей однокурсницей он уже успел закрутить роман.

Взгляд мужчины стал напряжённым.

- Разумеется, ваш отец не мог этого сделать. Он же официально отказался от вас и объявил, что вы больше не член семьи.

Моя челюсть едва не упала на пол.

- Че-е-его?! — только и смог вымолвить я.

Папа, при всей его куче недостатков, не чаял во мне души. Он сразу поверил, что я не убивал Катю и пустил в ход все свои связи и влияния, чтобы спасти меня от несправедливого приговора. Выложил целое состояние, чтобы вытащить меня из тюрьмы.

А теперь, видите ли, отказался от меня! Какого хрена и как это вообще может произойти? И что это вообще означает?

- Это было вынужденное решение, — вздохнул собеседник. — Вы сами понимаете: выбора у него не осталось. В противном случае, он бы потерял место в Сенате.

Тут я охренел ещё больше. Да, отец — крутой бизнесмен и постоянно мутит то с мэром, то с губернатором, но чтобы его взяли в Совет Федерации к Матвиенко?! Да ну нах! Он скорее станет вторым Илоном Маском… Тут одних денег и папиных связей недостаточно.

- Уважаемый, — заговорил я, собравшись с мыслями, — а вы ничего не путаете? Что-то не припоминаю, чтобы мой отец и родитель заседал в Сенате…

Собеседник усмехнулся.

- Согласен, статус вашего отца позволял ему иногда манкировать обязанностями, но семья Ланских всегда была представлена в Сенате. Конечно, прошли те времена, когда ваш род мог позволить себе куда больше, после известных событий, вы многое потеряли, но одну из последних привилегий — место в Сенате, ваша фамилия сохранила.

Я взорвался.

- Слушайте, какого хрена вы вешаете мне лапшу на уши? Какой бл… Сенат, какой бл…ский отказ? Я хочу позвонить моему отцу и точка!

- Очень жаль, Анатолий, но звонки вам запрещены.

Вдох, выдох… На тренировках сэнсей учил нас успокаиваться и собираться с мыслями. Ещё он много лил в уши про духовные практики и медитации, но меня эта эзотерика никогда не интересовала. Всё, что мне было нужно — научиться бить морды обидчикам. Остальное — мистическая чушь.

Жизнь приучила меня реалистично смотреть на вещи.

- Звонки, говорите, запрещены. И кто, интересно, мог запретить мне это делать? — спросил я, изобразив на лице презрительную усмешку.

- Вы должно быть невнимательно слушали надзирателя, — как-то отстранённо произнёс собеседник. — Он был обязан довести до вашего сведения все запреты. Пожалуй, имеет смысл сообщить об этом начальнику тюрьмы.

Я растерянно замигал глазами.

- Кому?

- Начальнику тюрьмы, господину Хвостовскому, — сказал он, но лучше от этого объяснения мне не стало.

Тюрьма… Какая тюрьма? Меня что, снова обвинили в Катином убийстве? Или шьют другое дело? Но почему тюрьма — пока идёт следствие, меня должны содержать в СИЗО. В прошлый раз отцу не сразу удалось добиться, чтобы меня выпустили под залог, так что я успел сполна насладиться блатной «романтикой».

Хотя, если честно, хоть в чём-то мне тогда повезло. Все знали, кто я такой, и потому ни о какой «пресс-хате» речи даже не шло. Для меня подобрали тихих «пассажиров»: двух бывших чиновников, проходивших по делам о взятках в особо крупном размере. Они оказались мужиками в возрасте, были в курсе, что у меня за папка, и отношения у нас сложились вполне нормальные. Я бы даже сказал добрососедские.

Никаких тебе «прописок», «вечер в хату — часик в радость», предъяв, чифиря и прочей лабуды.

Снова вдох и выдох, причём, глубокие вдох и выдох, чтобы прийти в себя.

- Извините, запамятовал, как вас зовут…

- Станислав Сигизмундович, — с готовностью откликнулся собеседник.

Поляк что ли? В принципе, почему нет, у нас в городе кого только нет — полный фарш: от китайцев до афроафриканцев. Только у меня на курсе четверо таких учились. Прикольные ребята, кстати.

- Станислав Сигизмундович, у меня что-то голова совершенно не соображает: можете пояснить, что собственно приключилось, и почему меня содержат в тюряге? Мне казалось, что все обвинения с меня давно уже сняты… Или открыли какое-то новое дело? — Я постарался произнести эту фразу максимально корректно.

Не хватало ещё, чтобы меня записали в психи и отправили в какое-нибудь Кащенко или Кащиенко… блин, вечно путаю эти фамилии.

- Боюсь, кто-то неправильно вас информировал, — взгляд поляка стал суровым. — Ни о каком снятии обвинений речи даже не могло идти. Шутка ли — речь идёт об убийстве сразу пяти верноподданных его величества, да ещё и совершённых при помощи магии!

Его голос вдруг загремел, Станислав Сигизмундович стал похож на телевизионного диктора.

- Сам государь император следил за этим процессом. Вам повезло, что он давно отменил смертную казнь для высшего дворянства, но, поверьте, двадцать пять лет тюрьмы строгого режима… Некоторые предпочитают смерть. Вам будет очень тяжело, Анатолий. Примите приговор его величества с мужеством.

Я понял, что ещё немного и упаду со стула.

Похоже, я сошёл с ума. Какие-то пять трупов, какая-то магия, император… Четвертак тюремного заключения…

Понял, батю пробило устроить мне розыгрыш. Наверное, «Холопа» пересмотрел. С его баблом можно позволить себе такое развлечение.

Ну-ну, я тоже в кинотеатры хожу и не только, чтобы целоваться. Щаз вместе похохочем.

- Где микрофон и камера, Станислав Сигизмундович?

- Я ваш адвокат, Анатолий, — оскорбился поляк. — Никто не вправе записывать мои переговоры с клиентом. Это уголовно наказуемо.

- Наказуемо, да?

Я повёл головой, пытаясь высмотреть, куда здесь могли прилепить аппаратуру. В стены что ли вмонтировали, ироды? Визуальных признаков нет: голые стены, покрытые краской и шершавый, словно корова лизнула, потолок. Такое чувство, что белили по старинке, веником.

- Сообщить номер уложения? — спросил адвокат.

«Стряпчих», которых батя подключал, чтобы вытащить меня из тюряги, я успел узнать в лицо. Этот был какой-то новенький что ли. Прежде не видел.

Хотя… Какой из него адвокат, дешёвый актёришка из провинциального театра, отыгрывающий передо мной роль.

Я ещё раз осмотрелся. Гаджетов не видно. Только удивляться нечему. Техника за последнее время так продвинулось, что в тебя шприцом килограмм всяких чипов могут закачать.

Подобравшись и сделав морду кирпичом, я прорычал:

- Батя, если ты меня сейчас слышишь или услышишь потом — знай: то, что ты творишь — ни х… не смешно. Это я тебе точно говорю!

Станислав Сигизмундович покачал большой умной головой.

- Анатолий, если вам плохо — могу вызвать врача. Или договорюсь, чтобы вас поместили в тюремную больницу.

- Иди в п… со своими советами! — совершенно искренне пообещал я.

Глаза адвоката недовольно сверкнули.

- И всё-таки вам точно нужен врач.

Меня просто распирало от злости. После всего, что со мной произошло, после смерти любимой девушки, ареста, СИЗО, покушения, этот грёбаный мудак намекает, что у меня с кукушкой не в порядке. А играет-то как бесподобно!

Пожалуй, это уже не провинциальный театр, тут МХАТом попахивает.

Никогда не замечал за собой столько агрессии. Катя (царствие небесное!) любила подшутить надо мной, говорила, что я плюшевый и мягкий. Но сейчас внутри сконцентрировалось столько ярости, что я уже не мог её удержать.

Пальцы сами собой сложились в кулак, и я закатил такой прямой в челюсть адвоката, что он опрокинулся вместе со стулом, сверкнув напоследок передо мной подошвами лакированных туфель.

Шума и грохота было преизрядно.

Почти сразу с лязгом распахнулась железная дверь, находившаяся за спиной поляка, в комнату влетели двое дюжих мужичков в угрёбищной серой форме с погончиками, а главное — с резиновыми «демократизаторами» в руках.

Вот сука! Я понял, что огребу сейчас по полной программе. Эти хмыри не парились ни секунды, даже не задумывались, что мой папа при желании сделает так, чтобы они жрали собственное дерьмо — просто накинулись на меня.

В их пустых глазах читалось неприкрытое желание отхреначить меня дубинками. Да они от этого явно получали удовольствие.

Врёшь, не возьмёшь. Менты это — или ряженые, но обращаться со мной по беспределу нельзя.

Я подорвался с места, вытащил из-под жопы стул и выставил перед собой как щит. Первые удары дубинками пришлись по нему.

Ну, козлы, щаз покажем вам триста спартанцев.

За спиной у меня оставалась пара метров пустого пространства. Я сделал шаг назад и крутанулся, со всей дури зазвездюлив стулом в башку первого мордоворота. Это тебе, сука, на долгую память.

Тот аж к дверям отлетел вместе со своей резиновой палкой. Надо бы тебе её в жопу вставить да провернуть до характерного треска.

А вот второй оказался изворотливей, пригнулся и, пока я вращался юлой, саданул мне «демократизатором» по почкам. Тут, как и с яйцами, никакой пресс не спасёт.

Я как-то разом потерял интерес к жизни и заорал благим матом.

Второй удар сработал как тумблер выключателя, отправляя меня спатеньки.

Последнее, что я вспомнил, перед тем, как вырубиться — обещание вывернуть наизнанку матку этого урода.

Надеюсь, они не сотворят чего-то подобного с моим бесчувственным телом.

Пробуждение было из цикла «началось в колхозе утро».

Почему-то вспомнилось лермонтовское (не зря «Бородино», выходит, в школе зубрил) «тогда считать мы стали раны, товарищей считать…»

Посчитать было что. Начнём с дискомфорта в местах, которые в шутку называют мягкими.

Дикой боли, чтобы прямо лезть на потолок, я не ощущал, но это ничего не значило, могли наколоть всякими препаратами. На текущий момент, по субъективным оценкам, не ужас-ужас, просто терпимо.

Попинали меня, конечно, славно. Поработали от души, что уж там, оттянулись как следует. Я мог себе даже представить, как это происходило, с каким наслаждением эти хмыри в сером лупасили по мне, тем более, что не могли получить сдачи.

С другой стороны — сам напросился. И это уже объективная реальность.

Что такое на меня накатило, откуда взялся этот приступ безумства, что за наваждение охватило меня… Я, конечно, не Рики, не Мартин, то есть — не белый и не пушистый, но вроде и на безбашенного психа не похож.

Чтобы раздраконить меня до такой степени, надо оч-чень постараться, и делать это долго, методично и со вкусом. А в кабинете с адвокатом я вспыхнул как спичка — ярко и быстро, и точно также сгорел за считанные секунды.

Дело ясное, что дело тёмное.

Осталось понять, где я нахожусь. Для этого пришлось приподняться на локтях, встать сразу на ноги показалось мне не самой удачной идеей.

Шконка, на которой я лежал, не походила на тюремную, а вот решётка на окне, расположенном почти у самого потолка, наводила на нехорошие впечатления.

Скорее всего, тюремная больница. Зашибись, короче!

Нет, отец обязательно что-то придумает, выцарапает меня отсюда, долго этот кошмар продолжаться не может.

Я вообще привык на него полагаться, всегда считал, что он способен решить любую проблему, и дело даже не в его деньгах. Просто с самого начала он был пробивным, шёл на таран и сносил все преграды.

Мне очень хотелось походить на него, но я отдавал себе отчёт: в моём случае и труба пониже, и дым пожиже.

Может быть, когда-нибудь… но пока я оставался его блеклой тенью.

Ладно, всё будет пучком.

Но тут меня ждал новый сюрприз.

В далёком детстве я сильно порезал левую ладонь: строгал какую-то дощечку, не рассчитал и полоснул по руке ножом. Ничего страшного, так в итоге заимел шрам. Мне советовали свести его при помощи лазера, но я каждый раз отмахивался. Дескать, зачем, шрамы украшают воина.

Сейчас, разглядывая ладонь, я вдруг понял, что это… не моя рука. Шрам куда-то делся… Сам по себе рассосаться он точно не мог. Да и пальцы, они у меня не были такими чересчур вытянутыми как у профессионального музыканта.

Бред? Слишком детальный и логичный для бреда.

Нет, была у моего приятеля история, как он писал курсовик по пьяни. Вернулся с вечеринки бухой, в дрова, внезапно почувствовал вдохновение, засел за работу, накатал с дюжину листов, причём, как говорил, всё казалось изумительно стройным и понятным. Закончив трудиться, завалился спать. Когда проснулся и перечитал, что наваял, просто охренел: предложения могли оборваться посредине, потом пропуск в поллиста, какие-то загадочные расчёты, чертежи…

Но это явно не мой случай.

Тогда, что ж получается? Я попал?

По всему выходит, что так, причём состоялся перенос не физический, а ментальный. Моё сознание, очевидно, подгрузилось в чужое тело.

Выглядит лютой жестью, но пока это самое логичное объяснение происходящему.

Если вспомнить то, что говорил Станислав Сигизмундович (долго ему ещё сухарики хрумкать не придётся со сломанной-то челюстью), получается, что это не мой мир, а некая параллельная реальность.

Дополнительно: поляк упоминал о существовании императора и дворянства. В принципе, у нас в половине Европы монархия и ничего, живут как-то люди и не парятся.

А вот фразочка, что я будто бы убил сразу пятерых, причём с помощью магии — это уже за гранью добра и зла.

Допустим, настоящий хозяин тела, в котором я нахожусь, действительно перебил столько народа (зачем — другой вопрос), но вот упоминание магии… Я что, Гарри Поттер здешнего разлива?

Где тогда моя волшебная палочка?!

Шок, бляха муха, это по-нашему, по-большевистски…

Ход размышлений прервал визит ещё одного, совершенно незнакомого мне человека. Он тенью проскользнул в комнату и встал напротив меня.

Готов поклясться всем, что у меня осталось: прежде мы никогда не встречались, однако я ощутил в себе внезапно нахлынувшее чувство любви и нежности по отношению к этому мужчине.

Он был немолод, выглядел чрезвычайно усталым, я бы даже сказал измождённым. Тёмные круги залегли у него под глазами, подбородок заострился, скулы были обтянуты кожей.

Высокий, худощавый, пропорционально сложенный, с широкими плечами и узкой талией. Плотный серый костюм-тройка сидел на нём как влитой.

Он слегка прихрамывал и опирался на элегантную тросточку, совсем, как лондонский денди.

Ещё мне показалось, что его окутывало что-то вроде прозрачного кокона, который иногда светился и переливался красками.

И это было как-то странно.

Неужели я вижу человеческую ауру? Если это так — то почему не могу рассмотреть свою? Всё чудесатей и чудесатей.

Покуда я предавался этим мыслям, незваный гость глядел на меня с нежностью и печалью, не проронив при этом ни слова.

Я присел на шконке, подобрав ноги.

Что-то внутри перевернулось, в душе засаднило. Растерянность овладела мной.

- Отец, — машинально вырвалось из моих уст. — Зачем? Тебе нельзя сюда приходить!

Сказав это, я замер. Отец… Мой отец совсем не такой. Нет, что-то общее в чертах лица у них есть, только мой родитель был типичным «новым русским» из девяностых, полубандитом — полубизнесменом. У него до сих пор в шкафу висит малиновый турецкий пиджак, в котором папа ездил на разборки.

Коротко стригся, ходил в тренажёрку, качался, таскал на шее массивную золотую цепь. Она в доме не сохранилась, осталась только на старых фотках. Надо сказать, выглядел тогда папа угрожающе.

Потом, в двухтысячных, набрался манер, пообтесался, но я-то знал, на что он способен. Закатает врага в асфальт и не поморщится.

Как говорится, old school. Таких больше не делают.

А человек, который вошёл в палату тюремной больницы, держался иначе, в нём сразу чувствовалась порода, нечто, что автоматически выделяло среди других. Это сложно описать, тут надо видеть и чувствовать.

Но почему я назвал его отцом, причём это произошло совершенно непроизвольно? В голове промелькнула догадка: кажется, это сработала память того, в чьём теле я оказался. Стоило мне слегка потерять контроль над собой, как он включился.

Да уж… такими темпами и до шизы, то есть шизофрении недалеко. Скоро буду сам с собой разговаривать.

С другой стороны, из всего необходимо извлекать пользу. Вряд ли удастся встроиться в этот мир без знаний о нём, а память реципиента (слово-то какое!) может стать в этом хорошим подспорьем. Вот только надо научиться ей управлять. Честное слово, не хочу делить башку с другим сознанием.

Пока я размышлял о том, что произошло, отец положил руку мне на голову.

- Здравствуй, сынок! Я не мог не прийти. Я до сих пор чувствую вину перед тобой. Ты проявил истинное благородство, когда взял вину старшего брата на себя.

Та-дам! Оказывается, я буду мотать четверть века не за себя, а за чужого человека… Девки заплясали ещё интересней! Даже не по четыре, а по восемь в один ряд.

Не, ну ни хрена себе аттракцион неслыханной щедрости за мой счёт! Понятно, что паренёк, в теле которого я оказался, выгораживал своего брата, но если взглянуть на вещи трезво, мне до его родни как до лампочки. То есть абсолютно фиолетово.

Для меня они никто и звать их никак.

Вот только что мне прикажете делать? Сказать, что вы ошибаетесь и вообще я — не тот, за кого вы меня принимаете? Так ни одна вменяемая собака не поверит.

Да я и сам бы не поверил.

От такого открытия меня кинуло в жар.

- Ты правильно поступил, — продолжил гнуть линию отец «родной». — Только у Валерия есть шансы удержать наш род на плаву. После моей смерти он станет достойным наследником и продолжателем фамилии Ланских.

Ага, выходит, мы с реципиентом двойные тёзки. Только вот в два раза от этого слаще не стало.

- Мне пришлось публично заявить, что я отрекаюсь от тебя и, что ты — больше не мой сын, — голос собеседника дрогнул — Это был худший день в моей жизни. Я чуть не сошёл с ума.

Нет, это я чуть не сошёл с ума, когда сообразил, в какую «Санта-Барбару» угодил не по своей воле.

- Но хуже всего пришлось матери. Она высохла от горя.

Мама… мамочка… Тут я взял себя в руки. Мама осталась в другом мире, даже боюсь представить, как она сейчас. А женщину, про которую говорит мой собеседник, я не знаю.

У неё доброе улыбающееся лицо, смеющиеся глаза. Когда мне было плохо, я приходил к ней, мы просто разговаривали, и мне становилось намного лучше. Она всегда поддерживала меня, переживала мои огорчения сильнее, чем я, и больше меня радовалась моим успехам…

Я скинул с себя это наваждение, образ женщины с далеко не увядшей красотой…

- Отец, — я сглотнул тугой комок слюны, — пожалуйста, расскажи, как всё произошло на самом деле.

Он удивленно посмотрел на меня.

- Анатолий?

- Папа… Я могу тебя называть моим отцом?

- Публично — нет, но здесь мы одни.

- Папа, не задавай мне, пожалуйста, вопросов… Просто отвечай на мои. В последнее время я стал сам не свой, в голове всё перепуталось, а я должен разложить всё по полочкам… Почему мой брат убил этих несчастных?

- Несчастных? — в голосе отца проснулась ненависть. — Это были наёмные убийцы, подосланные Голицыными. Разумеется, с подачи Остерманов. Эти фамилии давно ненавидят нас и делают всё, чтобы окончательно втоптать в землю. Валерий, твой брат — последняя надежда нашей семьи. Он делает большие успехи в бизнесе и политике, простолюдины любят его…

Другими словами, мой братик — популист. Знакомо до омерзения.

- И тогда наши враги решили убить его, — продолжил отец. — Валерия заманили в ловушку, якобы прочитать лекцию в закрытом клубе. Он часто так делает, его речи пользуются спросом у публики. Когда он приехал, на него напали. Напали не просто так, а с целью убить. Защищаясь, он применил магию. К сожалению, киллеры погибли все до одного. Свидетелей произошедшего не осталось, доказать, что это была самооборона, он бы не смог. Тем более, убийцы оказались как на подбор — сплошь отставные унтера, половина с боевыми наградами. Следствие с самого начала было бы пристрастным, учитывая, как много у нас врагов в высших эшелонах власти. Валерий сначала хотел сдаться на милость судьбы, но ты принял решение взять вину на себя и заявил, что приехал тогда, вместо брата.

Собеседник немного помолчал.

- Приговор оказался очень суров. Я попробовал попасть на аудиенцию к его величеству. Хотел упасть к его ногам и молить, чтобы тебя помиловали, ведь это в его власти. Но во дворе мне сказали, что император слишком занят и, что нет смысла искать случай, чтобы с ним встретиться.

С одной стороны, это меняло дело. Я был рад, что мой брат — не Джек Потрошитель, убивающий невинных направо и налево. С другой, мне предстояло сидеть и сидеть, так что повода для оптимизма не имелось.

Саднило же меня сейчас другое.

- Почему ты отказался от меня, папа?

Действительно, после всего такого, в семье на меня молиться должны, а тут прямо как в тридцатые годы: дети отрекаются от отцов, отцы от детей.

- Мне намекнули в Сенате, что в противном случае, следователь не станет закрывать глаза на некоторые несостыковки, и тогда на скамье подсудимых окажетесь вы оба: Валерий за убийство, а ты за дачу ложных показаний. Мать бы не пережила такого удара, а фамилия Ланских была бы окончательно смешана с грязью. Если хочешь, я буду просить у тебя прощения, сын мой, — Он задумчиво наморщил лоб и посмотрел так, словно на мне было что-то написано.

- Словами делу не поможешь, — изрёк банальность я, вот только сейчас эта фраза отнюдь не казалась мне избитой.

Слова действительно были тут бесполезны.

- Если у меня какие-то шансы на УДО… то есть на досрочное освобождение? — поправился я. — Допустим, я стану примерно себя вести и всё такое…

- Примерное поведение не уменьшит твоего срока, — отрицательно помотал головой Ланской.

- То есть, мне придётся гнить в тюрьме четверть века, — приуныл я.

Перспектива так себе. Если сейчас мне… ну лет восемнадцать, на свободу с чистой совестью выйду в сорок три года. Не сказать, что преклонный возраст, однако лучшее время жизни провести в тюрьме… Бррр!

Долбануть башкой об стенку, чтобы раз и навсегда? А вдруг перекинет в другой мир, а там будет ещё большая жопа? Что-то стрёмно рисковать, да и не в моей натуре самоубиваться и поднимать лапки кверху.

- Правда, есть один способ скостить срок, — произнёс собеседник.

Если бы я был кроликом, приподнял бы сейчас уши и насторожился. Отсидеть меньше, чем тебе впаяли — это несомненно позитивная хрень, однако, судя по выражению лица Ланского-старшего, сейчас он скажет «но», и за этим последует нечто такое, чего делать точно не захочется.

- Ты можешь подать прошение о том, чтобы пойти служить в батальон смертников, — выдал внезапно отец.

- Батальон кого? — захлопал глазами я.

Ланской-старший пояснил как для несмышлёныша:

- На самом деле это отдельный его императорского величества батальон особого назначения, но все прекрасно знают, что немногие доживают до конца пятилетнего контракта. Поэтому часть в народе так и зовут — батальон смертников. Служить туда не рвутся, поэтому государь разрешил принимать преступников. Тем счастливчикам, — отец горько усмехнулся, — котором повезёт выслужить все пять лет и при этом остаться в живых, даруется помилование. Особо отличившиеся могут получить личное дворянство.

Мне не понравилось то, что я услышал. В моей прежней жизни отец обещал сделать всё, чтобы я откосил от армии. Он считал, что даже год в ней — напрасно потраченное время. Зная, что сам он оттрубил ещё в советской армии от звонка до звонка, я ему верил.

Нет, повертеть в руках пистолет или автомат, пострелять из него в тире — всегда пожалуйста. А вот наматывать на ноги вонючие портянки или, что таскают на ногах солдаты сейчас, драить зубной щёткой унитазы, ходить строем и задирать на плацу ногу выше головы — не больно-то хочется.

Так что мысли мои с отцовскими сходились целиком и полностью.

Вот только там была другая жизнь и иные обстоятельства.

Если положить на одну чашу весом четвертак тюремного заключения и пять лет молодости в сапогах, однозначно, перевесит последнее, сравнивать числа меня ещё до школы научили, как и читать и писать.

А смертники они или бессмертные — я привык к тому, что многое в действительности не такое и страшное, как его малюют.

Авось, выиграю в этой лотерее, вытащив счастливый билет.

Пан или пропал, короче!

- Папа, я решил, — вздёрнул подбородок я.

- Что именно?

- Подам прошение, чтобы меня взяли в этот самый батальон. Всё равно, мне особо терять нечего.

Вертолёт приземлился. Где-то наверху по инерции продолжали крутиться его лопасти, разгоняя пыль и комки высохшей грязи.

- Рекруты, на выход.

Внутри длинного и узкого как кишка отсека сидели рекруты, то есть ещё не вступившие официально на службу солдаты, в число которых входил я.

Не ожидал, что всё так быстро завертится. Не успел подать прошение, как через два дня меня уже дёрнули на медкомиссию.

Там я впервые увидел в зеркале своё новое отражение и, по правде говоря, не остался доволен увиденным. Аристократия, мать его за ногу: такое чувство, что меня специально недокармливали, сквозь тонкую кожу просвечивали рёбра, а сама грудь была как у молодого петуха коленка.

Моя прежняя телесная оболочка тоже была далека от идеала, на Шварца я не походил, но регулярные тренировки и полноценное здоровое питание помогали поддерживать себя в хорошей форме. А тут просто дистрофик…

Знаю, что некоторым девушкам нравятся такие бледные дрищи, смахивающие на персонажи из аниме, где всё, что есть кроме костей и кожи — острые подбородки и большущие глаза, но лично у меня были другие стандарты мужской красоты.

Когда мне измеряли рост и вес, ожидал услышать какие-нибудь аршины, вершки-корешки и прочие фунты, но нет, тут во всю использовалась привычная метрическая система, так что я узнал, что во мне сто семьдесят семь сантиметров длины и шестьдесят один килограмм неполезной массы.

Параметры, скажем, так себе. Ветром сдует. Удивительно, как я раскидывал этих двух здоровенных лбов в сером, не иначе творил чудеса в состоянии аффекта.

В целом медкомиссия признала меня пригодным: слух и зрение в норме, плоскостопия и энуреза не обнаружили (слава тебе, Господи!), сердечко исправное, руки-ноги двигаются, голова на месте. Короче, готов к труду и обороне.

В тот же день отвезли в закрытом фургоне (даже зарешечённых окошек не было) на аэродром, где тоскливо паслись ещё человек десять гавриков вроде меня. Посадили в вертолёт, и, часа через три полёта — вуаля, мы приземлились. Где — а хрен его знает, никто не спешил поделиться со мной информацией, а соседи владели инфой не больше моего. Да и не особо-то получилось поговорить: отсек оказался шумным, себя не услышишь, не то, что собеседника.

Сели мы отнюдь не на аэродроме, а практически в чистом поле. Разве что в отдалении виднелся бетонный забор и какие-то вышки. Не то зона, не то воинская часть. А может и то и другое сразу.

Нас уже встречали: впереди стоял верзила с грубым обветренным лицом, позади двое крепких парней. На всех были камуфлированные куртки (такой расцветки я ещё не видел) с кучей карманов, совсем как на «афганках» советского образца, перетянутые кожаным ремнём со сверкающей бляхой с изображением двуглавого орла, камуфлированные брюки и высокие берцы. На головах лихо заломленные береты чёрного цвета с кокардой и какой-то эмблемой на боку, которую я не успел разглядеть.

У каждого на погоне красовалась одна лычка, только у верзилы широкая, а у его спутников узкая.

- В одну шеренгу по росту — ста-а-навись! — Голос у здоровяка мог вызывать землетрясение.

Дюжина рекрутов худо-бедно выполнила приказание.

Я оказался примерно посредине.

Верзила прошёлся вдоль строя, придирчиво осматривая каждого из нас.

- Опять прислали каких-то уеб…нов, — резюмировал он, закончив осмотр.

Потом резко развернулся в нашу сторону.

- Равняйсь! Смирно! Слушайте и запоминайте, пизд…ки! Я — фельдфебель Белов. Обращаться ко мне нужно — господин фельдфебель. Зарубите себе это на носу.

Произнеся это он на секунду замолчал, словно проверял, поняли ли мы его слова.

- Я не знаю и знать не хочу, что натворил в прошлой жизни каждый из вас, но догадываюсь, что вы — говнюки и уроды, точно такие же, каким был я, — продолжил фельдфебель. — И потому, с вами, говнюками, я буду обращаться ровно так, как вы заслужили. Вы подали прошение в батальон осназа, его удовлетворили, но это не означает, что вас автоматически зачислили в нашу часть. До получения солдатских погон вы остаётесь рекрутами: недоёб…ми солдатами, переёбан…ми гражданскими. И только когда вас выеб…т как надо — вы получите заветные погоны на плечи. Остальные вернутся в ту помойку, откуда вас выгребли. Вопросы есть? — спросил он и сам же ответил:

- Вопросов нет. Напра-ву, вперёд шагом арш!

Мы потопали унылой цепочкой в направление бетонной стены.

Прошли КПП, где на нас с интересом смотрели бравые и подтянутые ребята в униформе, с красной повязкой на рукаве.

Фельдфебель и два его спутника, как выяснилось — ефрейтора, подвели нас к одноэтажному строению из серого кирпича. Из трубы курился дымок, навевавший мрачные мысли, хотя вряд ли это был крематорий. Скорее, баня.

Я не ошибся. Нас загнали в холодное помещение, заставили раздеться догола, выдали каждому жестяную шайку, мочалку и кусок вонючего мыла, а потом приказали мыться под почти ледяной водой.

Похоже, тёплая тут отсутствовала в принципе.

Само собой, долго в помывочной никто не задерживался, через пару минут рекруты пулей вылетали из неё в предбанник, где на лавках ровными стопками было разложено нижнее бельё: зелёные хлопчатобумажные трусы и такая же майка. Похоже, тут заранее знали размеры каждого из нас или мне повезло настолько, что майка не тянулась до щиколоток, а трусы не приходилось подтягивать руками.

Трясущимися руками я вытер себя длинным вафельным полотенцем с чёрной чернильной печатью на краю и облачился в казённые шмотки.

И тут же последовала очередная команда на построение.

Синие как утопленники рекруты выстроились в одну шеренгу.

Оглядев нас, фельдфебель хохотнул.

- А сейчас вы узнаете, что такое — забрить в армию.

В предбаннике появился парикмахер, единственным инструментом у него была машинка с нулевой насадкой, так что скоро головы у нас блестели и переливались на свету словно диско-шары.

Меня охватило грустное чувство: стриженные наголо мы походили друг на друга как близнецы — тощие, лысые, с растерянными лицами.

А вот фельдфебелю наше преображение понравилось.

- Ну, наконец-то, вы, долбоё…, стали хоть чуть-чуть походить на людей. Сейчас пройдём на склад, там получите форму и амуницию.

Выходить на улицу не понадобилось. Баня и вещевой склад оказались соединены подземным переходом. Мы прошли по гулкому и сырому тоннелю, прежде чем оказаться в пропахшем нафталином тёплом и сухом помещении, где лопоухий кладовщик, зевая, стал выдавать по списку обмундирование.

Мне достались оливкового цвета кепи, грубоватые штаны и плотная, пропитанная чем-то резиновым, куртка, застёгивающаяся на молнию, ремешок без пряжки, три комплекта носков и чёрные ботинки, одного взгляда на которые хватило бы, чтобы определить их как говнодавы.

Ни погон, ни кокард, ни эмблем… Нас словно нарочно пытались обезличить по сравнению с другими солдатами батальона. Одним словом, рекруты.

Это было так уныло и мрачно, что в сердце вселилась тоска.

Пять лет, произнёс я себе. Грёбанные пять лет, а потом на свободу. Какой она будет эта свобода, что меня ждёт — даже загадывать страшно.

Ланской-старший сказал, что не сможет мне помогать. Если, не приведи бог, всплывут факты, что его отречение от меня было фальшивым, семья пострадает. Так что мне придётся в будущем опираться исключительно на собственные силы.

Я оделся и обулся, зашнуровав берцы.

Форма оказалась немного свободной. Парни, служившие в армии рассказывали, что сначала резко худели, а на дембель возвращались просто раскабаневшими. Видимо, по этой причине куртка была где-то на размер больше, а штаны могли бы спадать, не будь в них зелёного тканевого ремешка.

Пока фельдфебелю и ефрейторам было не до меня, отыскал глазами зеркало. Пойдём, что ли посмотрим, как выглядит рекрут батальона смертников.

Видок конечно был тот ещё: испуганные глаза, голова на тоненькой лебединой шейке (интересно, тут придётся подшивать подворотнички или обойдётся?), всё какое-то мешковатое и несуразное. Даже напяленная на лоб кепи не спасла.

Чухан, какой-то, а не боец.

Увидев меня, противник если и помрёт, так только от смеха. Утешало, что и другие были не лучше. Зато как браво смотрелась форма на нашем фельдфебеле. Такое чувство, что он в ней и родился.

Может, через какое-то время и я буду являть собой не столь душераздирающее зрелище?

Эх, свежо придание…

Очередное построение (похоже, несть им числа), марш-бросок, причём бегом через плац до казармы (неожиданная новость: рекрут не имеет права передвигаться по территории части иначе, чем рысью), очередной кишкообразный отсек с надраенной до блеска «взлёткой» по сторонам от которой находятся металлические кровати с жёсткой, панцирной сеткой. Кровати в один ярус — и то дело.

- На первый-второй рассчитайсь! — рявкнул Белов.

Дождавшись, когда выполним команду, велел:

- Первые номера по очереди занимают правый ряд коек, второй — левый. Марш!

Я замер возле доставшейся мне койки. Она ничем не отличалась от других: такая же металлическая и скрипучая, выкрашенная в защитный цвет.

Постельных принадлежностей на ней не было, рядом стоял покрытый коричневой морилкой табурет с инвентарным номером и небольшая деревянная тумбочка с единственным выдвижным ящиком и двумя дверцами ниже его.

- Запоминайте свои места. Обмениваться без разрешения старшего по званию запрещено, — довёл до нашего сведения Белов (само собой снова выстроив нас в шеренгу). — Бельё, подушку, одеяло получите перед отбоем у каптёрщика. Он же выдаст вам мыльно-рыльные принадлежности и полотенца. Запомните: руки вытирать тем, что поменьше, жопу и прочие части тела — тем, что побольше. Хотя… если перепутаете, мне насрать! Бриться, сукины дети, каждый день до характерного синего блеска. Увижу небритую морду — сгною на гауптвахте. Ботинки пидора…ть так, чтобы лицо в них отражалось. За грязную обувь в расположении пробиваю грудную «фанеру» кулаком. Сейчас покажу, как именно. Ты, рыжий, два шага вперёд, — Он посмотрел на парня, чьё лицо действительно представляло смесь из светло-коричневых конопушек.

Рыжик покорно вышел из строя, замер перед Беловым.

- Руки по швам, смирн-а!

Кулак фельдфебеля вылетел подобно пушечному ядру и угодил в грудь конопатого.

Парень охнул и невольно согнулся.

- Стоять, сука! — загремел Белов. — Команду смирно никто не отменял.

Рыжик едва сумел распрямиться. Его шатало.

- Встать в строй! — велел фельдфебель. — Запоминайте, гандоны: если я наказал вас за проступок таким образом, считайте, что вам ещё повезло. Даже если просто отмудохаю вас так, что вы ссать кровью будете — тоже думайте, что легко отделались. Гораздо хуже, если вас отправят на губу. Там очень любят пидорас…ть таких засранцев. Мой вам совет: учите уставы, беспрекословно выполняйте приказы старших по званию и тогда, может быть, — он зловеще ухмыльнулся, — кто-то из вас получит солдатские погоны.

Он поднёс к глазам руку с часами, посмотрел на циферблат.

- Так, мне пора, увидимся перед отбоем. А пока передаю вас в надёжные руки ефрейтора Санникова. Санников!

- Я, — откликнулся один из встречавших нас мордоворотов.

Он, конечно, тоже был здоровый, но на фоне башнеподобного фельдфебеля терялся, как продуктовый ларёк перед небоскрёбом.

- Вые… и высуши рекрутов как следует.

- Есть, господин фельдфебель! — вытянулся стрункой тот.

Стоило только фельдфебелю уйти, как ефрейтор заговорил на удивление ровно и спокойно:

- Значит так, рекруты. Вы уже поняли, что попали во всех смыслах этого слова. Для многих из вас, тюрьма — дом родной. Так вот, армия — это не тюрьма. Это гораздо хуже. Здесь нет прокуроров, которым можно строчить жалобы на плохое обращение. И здесь нет адвокатов, которые будут качать ваши права. Сейчас все смотрят на вас, как на кучку дерьма. И так будет до тех пор, пока вы кровью и потом не заработаете солдатские погоны. Нет, дрючить после этого не перестанут, ведь это армия. Комбат еб…т ротных, ротные еб…т взводных, взводные — нас, а мы вас. Так было и будет испокон веков. Но погоны дадут вам чувство причастности к армии, вы узнаете, что такое солдатское братство, и поймёте, что батальон своих не бросает. Только здесь вы станете настоящими мужиками, а бабы станут ложиться штабелями к вашим ногам. А ещё… тут никому нет дела до вашего прошлого. Служба в батальоне — это как жизнь с чистого листа, и только от вас зависит, что там будет написано.

Произнеся эту тираду, он немного понаблюдал за реакцией на наших лицах, и добавил.

- А теперь пойдём за мной в комнату для теоретических занятий. Пришла пора вбивать в ваши тупые бошки первые знания.

Однако сразу попасть на первое занятие мне не удалось, почти сразу у деревянных дверей класса, в которых на уровне среднего роста было просверлено отверстие, нас перехватил дежурный по роте.

- Кто тут Ланской? — спросил он.

Я отозвался.

- Санников, я заберу этого рекрута? Взводный приказал к нему привести.

Ефрейтор кивнул.

- Пошли за мной, Ланской, — велел дежурный. — Когда войдёшь, не забудь представиться и помни, что к господину подпоручику нужно обращаться «ваше благородие».

- Есть, — коротко ответил я.

Подпоручик оказался полным мужчиной лет двадцати пяти. Он сидел за письменным столом, перед ним лежала зашнурованная папка. Я успел заметить, что на её обложке была моя цветная фотография.

- Ваше благородие, рекрут Ланской прибыл по вашему приказанию, — доложил я.

- Вольно, рекрут, — приказал он. — Итак, правильно ли я понимаю, что ты — один из представителей рода Ланских?

- Никак нет, — отрапортовал я.

- Странно, — подпоручик поморщился. — А в бумагах на тебя написано совершенно другое.

- Разрешите пояснить?

- Разрешаю.

- Я действительно происхожу из рода Ланских, но моя семья отреклась от меня.

- Не позавидуешь тебе, рекрут. Это больно, когда предают свои, — покачал головой офицер. — Здесь такого не будет. У нас всё по заветам Суворова: «сам погибай, а товарища выручай». Но позвал я тебя не ради этого. Твоя история была во всех газетах — ты убил пятерых человек, между прочим — героев войны, отставных военных…

Сердце ёкнуло. Твою ж мать, а ведь об этом я не подумал… Это ж из огня до в полымя. Что, если теперь на мне отыграются по полной?

- На твоё счастье, они были не из нашего батальона, а мы всегда держимся особняком. Мы — армия в армии, Ланской. Не гвардия, которая только и может, что взбивать пыль на плацу, не части, сидящие в тыловых гарнизонах. Мы — там, где жопа, Ланской. И я должен понимать, не выкинешь ли ты какой-нибудь фортель. Ты — первый из аристократов, который к нам попал. Пусть даже бывший, ошельмованный и лишённый магии…

Ошельмованный? В памяти всплыло, как это произошло. Треск сломанного клинка над обнажённой головой, сухие слова унизительного приговора, отчаяние, тоска, ощущение, как ушла сила…

«С этого дня ты — мещанин Ланской!»

Картинка была столь яркой, что я едва не застонал от душевной боли.

… но всё-таки представитель древнего рода, — продолжал, не обращая внимания на мои муки, офицер. — Поэтому сразу хочу тебя предупредить: забудь о прежних замашках, Ланской. Иначе очень о том пожалеешь.

- Есть забыть о прежних замашках, — ответил я.

- Молодец, соображаешь! — похвалил взводный. — Хотя, я не очень-то в это верю. Время покажет, рекрут. А сейчас, ступай назад. Круг-о-ом! Шагом марш!

Когда я вернулся, то застал своих, которые сидели за столами, очень похожими на ученические парты. Санников зачитывал какую-то брошюру — скорее всего, воинский устав. Голос у него был монотонным, неудивительно, что многие заклевали носом.

Через пару минут ефрейтор отложил книжку в сторону и недовольно покачал головой.

- Что-то вы совсем оху…ли, рекруты. Ни х…я не цените людской доброты… Вижу, по-хорошему ничего не получится. А ну — встать! — его голос загремел по всему учебному классу. — Выходим из кабинета и строимся в коридоре.

Мы с грохотом поспешили на выход.

- Значит, через голову информацию воспринимать ни хрена не хотим… Ладно, тогда то же самое, но через жопу и ноги! — сообщил ефрейтор.

Санников не обманул, устроив нам общий кросс по периметру части, причём бежать должны были строем и в такт его команды.

Если на первых трёх кругах наше отделение ещё могло её выполнить, то, чуть погодя, строй начал рассыпаться. Тогда нас остановили и заставили отжиматься, а потом снова отправили в забег.

Так повторилось несколько раз.

Похоже прежнее тело было привычно к подобным нагрузкам, пусть вся спина облилась потом, но дыхалка сохранилась, и ноги не заплетались. Вот только отжимался я всё хуже и хуже, силовая подготовка у Ланского была так себе. Не зря в зеркале выглядел дрищ дрищом.

Ефрейтор, который не просто бегал, а носился словно угорелый, и отжимался в несколько раз больше каждого из нас, наоборот, выглядел абсолютно свежим как огурчик. Даже не вспотел.

Я невольно позавидовал его подготовке. Мне до такой физической формы ещё далеко. И я даже не подозревал насколько.

Часом позора для меня стал заход к турникам. Когда после трёх подтягиваний, мышцы онемели, а тело подвисло безвольной сосиской, я понял — вот он, позор! Остальные ребята подтянулись раз по десять-пятнадцать, а я оказался слабаком.

- Да, Ланской… — протянул сквозь зубы Санников. — Вижу, что дома ничего тяжелее х… не держал. Вот только ты попал в мой взвод, а у нас таких задохликов не держат. Знаете главный армейский принцип? — Он обвёл нас взглядом и сам же ответил:

- Все нормативы засчитываются по самому последнему. И, если ты, сука, нас опозоришь на ближайшей проверке, я, бл…, твою жопу наизнанку мехом выверну. Стать в строй, буду думать, что с тобой делать, рекрут.

Сгорая от стыда, я встал в шеренгу. Вот, блин! А в университете у меня была твёрдая «пятёрка» по физ-ре, и подтягивался я без всяких проблем. Ну что за задохлик мне для вселения достался!

К счастью, наступило время обеда, и нас погнали в солдатскую столовую.

Поскольку рекруты пока не считались за людей, ели мы в последнюю очередь. В столовую нас не запустили пока туда не вошёл последний взвод.

И снова бросилась в глаза разница между тем, как питаются солдаты и как кормят нас, рекрутов. Счастливые обладатели погон вставали в очередь на раздачу и уносили оттуда полные подносы еды. Мы же сидели за одним столом, на котором заранее стояли миски, были разложены ложки, а в центре находились кастрюли с первым, вторым и какой-то мутной жидкостью. В ней плавали окаменевшие куски неизвестных плодов — очевидно это был абсолютно несладкий компот из сухофруктов.

Я попробовал суп. Не баланда, которой меня потчевали в тюряге, но и далеко не те разносолы, к которым я привык в семье. Чуток сладковатой подгнившей картошки, несколько рисинок и нечто, отдалённо напоминающее мясо, хотя биться об заклад, что это именно оно я бы не стал.

На второе было картофельное пюре, на вид вполне аппетитное, с кусочком жареной рыбы, но, попробовав и то, и другое, я с огромным трудом проглотил тошнотворный кусок. Пюре оказалось сваренным из концентрата и больше напоминало измельчённую целлюлозу, а вместо нормальной рыбы нам положили обжаренную селёдку.

Есть это было невозможно.

Я думал, что только один буду крутить носом от такой пищи, но, практически все отодвинули в сторону миски, практически не притронувшись к ним.

Многие с завистью наблюдали за тем, что и с каким удовольствием уплетают за обе щеки солдаты. Их явно кормили иначе.

Не успели допить компот, как всех погнали на улицу строиться.

Дальше снова было монотонное изучение устава, такой же скудный и неаппетитный ужин, ночная прогулка перед сном и, наконец-то, любимая всеми солдатами команда «отбой».

И только я натянул на голову серое кусачее одеяло, как кто-то похлопал меня по плечу.

Я поднял голову. Это был дневальный.

- Ланской?

- Да.

- Ты подтягиваться не умеешь?

- Ну, я.

- Баранки гну. Пизд…й в спортзал, тебя ефрейтор Санников тренировать будет.

Я встал с кровати, надел шлёпанцы и потопал в указанном направлении. Шёл с тревожным чувством, не ожидая ничего хорошего. Методы воспитания в батальоне ещё те. Не удивлюсь, если мне сейчас зарядят несколько раз по морде и поддых.

Дать сдачи? Я б удовольствием, только кураж, с которым я месил тюремщиков, исчез и больше не приходил, а без него мои физические кондиции оставляли желать лучшего. Обычный задохлик, отпинать которого сможет практически любой, не говоря о звероподобном ефрейторе Санникове.

Ему достаточно ткнуть в меня пальцем, и я сразу приземлюсь на пятую точку. Да и конфликтовать со старшими по званию тут, мягко говоря. Не принято. Не то что не поймут — превратят жизнь в филиал одного всем известного учреждения из загробной мира.

Так что я очень старался не лезть на рожон и давать в себе то и дело вспыхивающий внутренний протест. Пока что у меня хватало здравомыслия и соображалки, что ни к чему хорошему борьба за собственные права не приведёт.

Это не дом, тут нет отца и матери, здесь армия, а ты в ней всего-навсего винтик. Борьба с такой системой заранее обречена на проигрыш.

Почему всё так херово-то, а? Начал в новом мире не то чтобы с «нуля», а с какой-то отрицательной величины? Бонус в виде аристократического происхождения вообще мимо пролетел. Я теперь больше не дворянин, обычный зэк, который ищет способы как можно быстрее оказаться на свободе, выбрав для этого такой вот экзотический вариант с батальоном смерти.

Толкнул высокую деревянную дверь, выкрашенную в белый цвет, и оказался в большом спортивном зале. Основную часть занимало игровое поле, которое при желание становилось баскетбольным, футбольным или волейбольным. Тут тебе и кольца, и ворота в углу, и пока сложенная сетка. По периметру пущена шведская стенка, стопочкой сложены маты. За полем боксёрский ринг, с десяток подвешенных к потолку боксёрских груш, три стола для настольного тенниса и качалка, причём довольно неплохо оборудованная. По количеству тренажёров она мало чем уступала спортзал, куда я ходил в прошлом.

Там меня ждала одинокая фигура Санникова.

- Господин ефрейтор, рекрут Ланской прибыл по вашему приказанию, — доложил я.

- Вольно, рекрут.

Санников переоделся в спортивный костюм с большим имперским гербом на спине. Обут он был в «дутые» кроссовки.

Я расслабил одну ногу.

- Ты слабак, Ланской, — заговорил ефрейтор. — Висел на турнике как сосиска и дёргал ногами. Заруби себе на носу — слабаков в армии не любят, из-за них страдает всё подразделение. Здесь любой зачёт по слабейшему. Будешь лажать, потянешь взвод вниз — из-за тебя станут страдать остальные. Догадываешься, как они будут вымещать на тебе свою злость?

- Так точно, догадываюсь.

Тут не надо быть Вангой, чтобы предсказать: станут всячески терроризировать, избивать и превращать в изгоя-чмошника, которого лишний раз пнуть или напрячь — не грех. Таковы законы мужского общества.

- Молодец, что догадываешься. Только этого мало. Мне слабаки не нужны, поэтому каждый день после отбоя будешь приходить сюда в спортзал для дополнительных занятий. Даже если у тебя руки-ноги отваливаются, тащишь сюда свою задницу и делаешь то, что я прикажу. В конце концов это и в твоих интересах. Усёк, рекрут?

- Так точно.

Я удивился, что сейчас ефрейтор общался со мной совершенно иначе, на вполне нормальном, близком к литературном русском языке, без всяких матов.

И бить, похоже, меня не собирались. Санников сейчас больше смахивал на обычного тренера, а не на вурдалака, каким он был ещё час назад.

- Переобувайся. — Он кивнул в сторону пары прорезиненных кед, заранее принесённых с собой.

Я скинул шлёпки, натянул на босые ноги кеды.

- Для начала разминка, пять минут бега в среднем темпе. На старт, внимание… Марш!

Я потрусил вдоль спортзала. За день, конечно, умаялся, но кое-какие силы пока остались, так что на бег меня точно хватило.

После разминки начались подходы к тренажёрам, стоит отметить, довольно грамотные — в фитнес-центре Санникову как персональному тренеру цены б не было.

Я снова удивился перемене в его поведении: никаких криков, матов, спокойный деловитый тон, сразу настраивающий на нужный лад. Меня даже охватила ностальгия по прошлому.

После тренажёров меня отправили делать кардио, а затем, убедившись, что я выжат как лимон, Санников довольно хмыкнул и отпустил в душевую.

- На сегодня достаточно, рекрут.

- Господин ефрейтор, разрешите спросить?

- Спрашивай.

- Нас много гоняют, мы тратим много сил, но почему нас так плохо кормят?

Ефрейтор усмехнулся.

- Была в античности такая палка для рабов — называлась стимулом. Если кто-то плохо работал или ленился, получал стимулом по хребту. Так вот: для вас, рекрутов, хорошая жратва, которую получают нормальные солдаты — и есть тот самый стимул, ради которого вы скоро из кожи лезть будете. Что касается самой пищи, поверь, в ней выданы все нужные вам калории. Просто вы ещё не поняли: на выходах порой приходится жрать любую дрянь, что шевелится, и воротите свой нос. Я доступно объяснил, Ланской?

- Так точно.

- Всё, иди мойся. Подъём в шесть утра. Увижу, что клюёшь носом во время занятий — дам по морде.

В душевой (о счастье!) текла не только холодная, но и тёплая вода. Стоять под её струйками было настоящим блаженством.

Хорошенько намывшись и обтеревшись полотенцем досуха, я вернулся на койку и сразу захрапел.

- Рота подъём! — Крик дневального был способен поднять из могилы мёртвого.

Я подскочил.

Казалось, на теле ни осталось ни одного живого места, болела каждая мышца, любое движение доставляло муку.

Но приходилось перебарывать себя и спешить.

На взлётке уже стоял, поглядывая на циферблат часов Санников. Нам же предстояло одеться и построиться за объявленный накануне норматив в сорок секунд. Люди вокруг мельтешили перед глазами, толкались и мешали друг другу. Самый первый оказался на взлётке минуты через полторы.

Когда отделение построилось, Санников покачал головой.

- Да вы ох… ли, рекруты! Я ждал целых три минуты. Три, ё… вашу мать, минуты! Бл. ские улитки и то быстрее вас. Отбой! Время пошло!

Теперь предстояло «отбиться» за то же время. И снова пошла всё та же далеко не весёлая кутерьма.

- Ох…ть! — только и сказал ефрейтор. — Вы, бл…, издеваетесь что ли?! А ну подъём, пи…сы!

Таким макаром нас гоняли раз двадцать, пока результат не показался Санникову более-менее удовлетворительным.

- Ладно, расп…и, придётся вас перед отбоем еб. ть и еб. ть!

Началась утренняя зарядка. Голые по пояс мы намотали несколько кругов по военному городку. Вчера я не успел ничего толком рассмотреть, всё сливалось в одно серое и унылое зрелище. Сегодня же на бегу я то и дело бросал взгляды по сторонам, пытаясь понять, куда же меня занесло.

Все здания были выстроены в классическом стиле и украшены колоннами, портиками, балконами и даже лепниной. От них веяло строгой архитектурной красотой, передававшей возвышенный имперский дух.

Даже казармы казались произведением искусства, а штаб вообще походил на Эрмитаж. Только вместо гранитных плит вокруг него лежало асфальтовое покрытие.

А от беговые дорожки были посыпаны красной гранитной крошкой, совсем как в питерских парках.

Кстати, о парках, но на сей раз технических: путь лежал вдоль одного из них, краем глаза я увидел три бронемашины, выкрашенные в защитный цвет, контурами напоминающие БМП из моего мира. Возле них уже возились люди.

Какие-то склады, за колючей проволокой ходит часовой, причём всё по серьёзному: каска и броник налицо. За спиной автомат неизвестной конструкции (ничего общего с «калашом») с примкнутым штык-ножом.

Солнце ещё только взошло, на улице было прохладно, но наши полуголые тела быстро покрывались потом и начинали блестеть в утренних лучах рассвета.

Часть давно уже проснулась. На пути нам то и дело встречались солдаты: кто-то подобно нам совершал пробежку, кто-то вертелся на турниках и крутил «солнышко», человек десять выполняли приёмы рукопашного боя: что-то вроде боевого самбо.

То и дело попадались офицеры, спешившие на службу. Каждый раз, завидев такого, мы переходили на строевой шаг.

После бега нас выстроили на плацу, где под командованием Санникова стали выполнять комплекс упражнений утренней зарядки: ничего необычного, вполне стандартные махи руками и ногами, приседания и прочее в том же духе.

Я с удивлением ощутил, как проходят боль и усталость после вчерашнего, как тело наполняется энергией. Туман, стоявший в голове сразу после подъёма, прояснился.

После физзарядки и умывания, нас повели на завтрак.

Не знаю, то ли я оказался таким голодным, то ли еду на сей раз приготовили нормально, однако гречневую кашу с тушёнкой, два куска хлеба с кругляшами сливочного масла и стакан кофе, разбавленного молоком, я проглотил в один присест. И, пусть не до конца наелся, всё равно тут же почувствовал себя человеком.

Особо разъедаться не давали, быстро выгнали из столовой на улицу.

Началось воинское таинство под названием «развод».

Ничего из ряда вон происходящего там не произошло, но зато я впервые увидел комбата Варянского, которого за глаза бойцы звали Варваром. Он действительно походил на древнего викинга: такой же светловолосый, мощный, высокий. Ему бы бороду отрастить, да переодеть в кольчугу и нахлобучить на голову рогатый шлем (да, я в курсе, что на самом деле викинги их практически не носили, но стереотипы есть стереотипы) и смело можно срисовывать с него скандинавского бога Одина.

Новобранцы его интересовали меньше всего, к нам он даже не подошёл, просто выслушал рапорт взводного.

Распорядок дня не блистал разнообразием: теоретические занятия чередовались физподготовкой. Интересно, когда нас допустят к оружию? Одно дело, когда тебе в башку вдалбливают всевозможные инструкции, и совсем другое, когда в твоих руках появляется Оно, именно так, с большой буквы!

Удивительное дело, кажется, что день тянется чуть ли не бесконечно, но потом — хлоп! и вдруг выясняется, что уже пролетела целая неделя.

Незаметно подкралось моё первое воскресение, объявленное выходным. Ну как выходным, всё в полном соответствии с армейской поговоркой: «что ни отдых, то активный, что ни праздник, то спортивный».

Выразилось это лишь в отмене занятий, вместо них нас погнали на спортгородок, где устроили эстафеты и прочие «весёлые старты». Выяснилось, что я неплохой бегун (хоть какая-то плюшка от истинного владельца тела). Не чемпион, конечно, однако показал очень хорошие результаты в забегах на сто метров и три километра. В последнем состязании вообще пришёл к финишу первым в учебном взводе.

За эту неделю произошло не так уж и много событий, самый главным из них стало появление в части ещё двух десятков зелёных рекрутов — в итоге взвод стал полноценным, в нём появились сразу три отделения.

Формально, каждым «рулил» ефрейтор, к примеру, нашим занимался Санников. Однако каждый из нас примерял на себя в течение дня обязанности командира отделения. Санников выдавал белую повязку с надписью «стажёр» и коричневый кожаный планшет, крепившийся к портупее.

Теперь «стажёры» водили отделение на зарядку, развод, приёмы пищи, вечернюю прогулку и отбой, а Санников наблюдал за процессом, практически не вмешиваясь.

Я сам не заметил как вошёл во вкус ещё в первый день стажёрства. Наверное, это играли и бурлили отцовские гены, мне нравилось командовать, вести за собой людей. И, как часто бывает с новичками, дорвавшимися до власти, я перегнул палку.

После ужина нам полагалось с полчаса личного времени, в это время ослабевал надзор даже сверхбдительных ефрейторов и унтеров, которые подходили ближе к вечерней прогулке.

Я устал как собака после кроссов, и пусть опять «опарафинился» при сдаче нормативов на турнике, всё равно ощущал в себе некоторый душевный подъём. Эдакая усталость в теле и одновременно приподнятое настроение. Приятно быть хоть в чём-то лучше других. Да, я хреново подтягиваюсь, зато бег — мой конёк.

К тому же на моём рукаве была белая повязка «стажёра», весь день я командовал отделением и, как мне казалось, неплохо. Правда, то и дело ловили на себе косые взгляды сослуживцев, однако явного сопротивления к приказам не встречал.

Папа всегда твердил мне: будь проще и люди к тебе потянутся. Я пробовал вести себя именно так, как он говорил, но результаты пока не были радужными. Парни меня откровенно чурались, я чувствовал себя какой-то белой вороной и не понимал, как исправить ситуацию.

Почему-то, что в школе, что в университете никогда не испытывал дефицита в общении, приятелей и друзей что там, что там было хоть завались, но тут просто какой-то затык.

Сложно сказать, разойдутся ли наши стёжки-дорожки после того, как на плечи лягут солдатские погоны, но интуиции подсказывала, что с кем-то из этих парней всё равно придётся тянуть вместе все эти пять лет контракта. Если не в одном отделении, так во взводе точно.

По установившейся традиции мы не звали друг друга по фамилии, иногда по имени, но чаще всего по стихийно возникшим прозвищам.

Конопатый, которому в первый день «пробивал фанеру» фельдфебель Белов, так и остался для всех Рыжим. Ко мне приклеилось погоняло Лан — сокращённое от Ланской.

А ещё в отделении появился неформальный лидер: смуглый и разбитной парень, года на два постарше остальных, откликавшийся на погоняло Цыган. Сухой и при этом жилистый, физически крепкий и явно неглупый, он сразу подмял под себя ребят.

Прошло всего несколько дней, а все, кроме меня, буквально ему в рот смотрели.

Как это у него получилось — ума не приложу. При этом непохоже, чтобы Цыган прикладывал к этому какие-то особые усилия. Быть может, яркая лидерская харизма или что-то другое.

Однако на меня она не действовала, я словно оказался на другом полюсе. Вероятно, это тоже была одна из причин, по которой у меня не складывались отношения с сослуживцами. Они держались вместе, а я вроде как на отшибе.

Когда коту нечем заняться, он полирует до блеска яйца. В армии терпеть не могут отлынивающего бойца, поэтому лучше всегда изображать какую-то деятельность, если не хочешь, чтобы тебя припахали.

Я сидел на табурете и тряпочкой натирал латунные пуговицы куртки. Считалось особым шиком, когда они блестят и переливаются на солнце словно перламутровые.

В этот момент меня тронули за плечо.

Я вскинул голову и увидел длинного и нескладного Кузю, у которого явно была некоторая заторможенность в развитии. Он словно немного застрял в детстве.

В иных обстоятельствах его лёгкий инфантилизм и наивность могли бы вызвать умиление, но только не в армии. Странно, что комиссия вообще его пропустила.

- Чего тебе? — спросил я, продолжая наяривать тряпкой.

- Лан, тебя Цыган ищет.

- Чего меня искать — я здесь, — спокойно произнёс я.

Стычек с Цыганом у меня не было, но в душе я догадывался, что это до поры — до времени. Рано или поздно коса найдёт на камень.

- Ему надо с глазу на глаз с тобой потолковать, — Кузя беспомощно оглянулся. — Лан, ну не артачься, а…

Вид у него при этом был абсолютно детский и безобидный, как у плюшевого медвежонка.

Мне стало его жалок.

- Где?

- Он во дворе тебя ждёт, — обрадовался Кузя.

В любой воинской части, несмотря на установленный строгий контроль и порядок, всегда есть места, в которых солдат может, как это принято говорить, «проеб…ться». Какими бы пугливыми и неопытными были мы, рекруты, однако даже нам удалось быстро вычислить парочку таких мест. К ним относилась в первую очередь территория за казармой, куда, почему-то не выходило ни одно окно, а с других мест его было сложно разглядеть из-за густо посаженных деревьев. Мы называли этот крохотный «пятачок» двором.

Я отложил куртку и поднялся. Воровство у нас не приветствовалось, «крыс», таскавших у своих не любили, впрочем, как и стукачей. Так что я мог не опасаться, что куртку кто-нибудь тиснет.

- Пойдём.

Чем ближе я подходил ко двору, тем всё меньше и меньше мне нравилась эта история. Не похоже, что меня ждёт приятный разговор в тёплой и дружеской обстановке, скорее — наоборот.

С другой стороны, пасовать тоже нельзя. Запишут в трусы и чмошники, и ты никогда не ототрёшься от этого.

Как и в зоне, в армии тоже есть свои понятия, и большинство из них действительно понятны сразу, словно записаны на подкорке сознания. Прогибаться нельзя, но и отделяться от коллектива тоже. Чем быстрее вольёшься в одноцветную массу «своих», тем легче будет и меньше ненужного внимания и придирок.

Хоть Цыган вроде и звал меня потолковать тет-а-тет, однако во дворике он прохаживался в компании своего заместителя — плюгавого Ушана, который так походил на шакала Табаки из «Маугли». Такой же лопоухий (отсюда и прозвище Ушан) и визгливый.

Почуяв в Цыгане силу и авторитет, Ушан с первого дня приблизился к нему и теперь бегал покорной собачонкой.

Сам по себе опасности этот прихлебатель не представлял. Ниже меня ростом и гораздо слабее, пусть и вертелся на турнике юлой. Тем не менее, я мог свалить его с «копыт» одним щелчком. Конечно, не проверял этого на практике, но откуда-то знал и был уверен на все сто.

А вот Цыган — другое дело. В нём интуитивно чувствовался опытный боец, за плечами у которого богатый багаж уличных драк и стычек.

Нам запрещалось выпытывать детали прошлого друг у друга, военнослужащий батальона, как красиво говорили нам, начинали жизнь с белого лица — я часто слышал это выражении, но на уровне сплетен и слухов информация о всех и о каждом так или иначе просачивалась, становилась доступной.

Об Ушане поговаривали, что сюда его сплавили родители, которых он чуть не разорил пристрастием к карточной игре — в империи не были запрещены казино и игровые залы с «однорукими бандитами». Такие, как Ушан, обычно просаживают уйму денег и становятся всем должны. Что, собственно, и получилось.

В итоге сюда его сплавили, чтобы спастись от разгневанных кредиторов.

Про Цыгана ходили слухи, очень похожие на правду, что он член крутой бандитской группировки, причём не из рядовых. Но в армию угодил отнюдь не из тюрьмы, в отличие от меня. Как и в моём мире засадить такого за решётку — штука сложная. У ребят хватает бабла на всё, и на подкуп следаков и на крючкотовров-адвокатов.

История Цыгана оказалась по-своему занятной и в чём-то романтичной: в парня втюрилась дочка какого-то аристократа, причём основательно. Девка так втрескалась, что сбежала из дома и несколько дней жила на хате любовника.

Само собой, долго такая верёвочка виться не могла. Папаше пришлось не по душе, что его дщерь вошкается с плебеем, в итоге Цыгана взяли в такой оборот, что самым лучшим выходом стала армия, и не рядовая воинская часть, а батальон Смерти.

Глядя на его тёмное смазливое лицо, в это охотно верилось. Уверен, он перепортил до службы кучу девок.

Вот только то, что Цыган — бабник, не делало его менее опасным. Это был отнюдь не комический персонаж.

Глядя на него, я ни капли не сомневался, при необходимости он убьёт или покалечит, это было написано у него в глазах.

Ну что ж, посмотрим, что день грядущий нам готовит.

Я уже примерно догадывался, что именно, однако надежда умирает последней, пусть и в тяжёлых муках.

- Вот, Цыган, привёл тебе Лана, как ты просил, — заискивающим тоном произнёс Кузя.

- Растворись, — велел ему тот, и Кузя попятившись назад, быстро пропал с радаров.

Делал он это с видимым облегчением. Ему явно не хотелось быть свидетелем того, что скоро произойдёт.

Мне же предстояло отыгрывать ту роль, которую я сам на себя взвалил — независимого чувака.

Говоря по правде, меня слегка потряхивало. Разборки — не мой конёк. Даже в прошлом, когда у меня была довольно приличная физическая форма, и я мог постоять за себя, всегда сторонился подобных мероприятий.

Да и отец советовал избегать левых тёрок, когда совершенно непонятно, каким боком оно тебе вылезет. Лезть в бутылку, с его слов, имело смысл только когда задеты твои интересы.

- Чего звал? — поинтересовался я.

Голос, к счастью, не подвёл, оказался ровным, хотя одному только богу известно, каких усилий мне это стоило.

- Вопросы к тебе накопились, Лан, — с ленцой уверенного в себе хищника протянул Цыган.

Так кошка играет с мышкой, прежде чем окончательно задушить.

Он ждал, что я поинтересуюсь — о каких собственно вопросах речь, но я догадался, что мне хотят навязать правила игры, и потому просто пожал плечами, демонстрируя, что откровенно не понимаю, о чём речь.

Делал я это по возможности уверенно, изображая, что спокоен как слон, хотя сердце билось тревожной птицей в клетке, а к горлу подкатывал невкусный ком.

Цыган оценил моё поведение, обратившись к Ушану как к зрителю.

- Как думаешь: он дурак или прикидывается?

- Прикидывается, — с готовностью отозвался тот.

- Вот и я так думаю, — кивнул Цыган. — Прикидывается.

Он испытывал огромное удовольствие от процесса, растягивал и смаковал каждую секунду. Было в этом что-то от психологического садизма.

Не часто я встречался с такими типами. Даже сокамерники мне попадались достаточно спокойные и уравновешенные, без всех этих понтов и вывертов.

- Если есть чего предъявить — предъявляй. Если позвал просто побазарить — базарь с Ушаном, а у меня дел полно, — заявил я, понимая, что этим отрезаю мирный способ урегулирования конфликта.

Впрочем, кого я обманываю — меня позвали сюда, чтобы унизить, и Цыган не из тех, кто резко поменяет планы.

- Предъява тебе нужна? — покачал головой он. — Будет тебе предъява. Люди говорят, что ты дятел — стучишь на всех унтерам.

- Мало ли что люди говорят… Конкретно изложить можешь?

- Да уж куда конкретнее. Каждую ночь после отбоя ты тусуешься с Санниковым, что-то перетираешь с ним. Никто не сомневается — ты стукачёк. Как тебе предъява, а? — Он довольно вскинул подбородок.

Не ожидал, что наши занятия пустят такие круги по воде. Вроде каждая собака в курсе, чем мы занимаемся, а поди ж ты… Или Цыганку нужен повод, чтобы придолбаться, а какой — неважно. Не ночные упражнения в спортзале, так что-то другое.

У него явно на меня зуб. Ну не нравится Цыгану моя независимость, такие любят, когда под ним ходят все. А непокорных учат.

- Предъява так себе, — хмыкнул я. — Всем известно, что я хреново подтягиваюсь. Санников меня тренирует после отбоя.

- И только? — презрительно фыркнул Цыган.

- Конечно. Ты пару раз к Белову ходил — я же не кидаю тебе предъявы, — подпустил шпильку я.

- Ах ты, сука! — побледнел Цыган. — На меня батон крошишь?

- Разве? — удивился я. — Я только сказал, что видел тебя у Белова. Но стукачом не называл. Твои претензии мимо кассы.

Действительно, я был свидетелем нескольких таких сцен. Что служило причиной этих визитов — понятия не имею, да и не забивал себе этим голову. Но Цыгана конкретно зацепило.

Его взгляд наполнился ненавистью.

- Лан, ты ох…л! Хочешь, чтобы я проверил действительно ли в тебе течёт голубая кровь?

Понятно, о моём аристократическом происхождении сослуживцы уже знали, хотя фамилию Ланских носят не только представители рода, но и бывшие крепостные. Совсем как в моём мире.

К тому же я почти телезвезда, о том злополучном убийстве рассказывали из каждого утюга. Наверняка, мой фейс успел примелькаться. И никакое инкогнито здесь не спасёт.

- Моя кровь точно такого же цвета, как у тебя, — сказал я банальную вещь. — И ещё могу повторить: на своих никогда не стучал и стучать не собираюсь. Всё, Цыган, больше эту тему развивать не собираюсь.

Так легко мне уйти не удалось.

Ушан, как полагается пресловутому Табаки, начал отыгрывать свою партию:

- Цыганок, а ведь сейчас жаловаться на нас побежит! Зуб даю — стуканёт, — встрял у меня на пути лопоухий.

Если пропущу этот выпад, мне полный песец — доконают в ближайшие дни. Затравят уже всем коллективом.

Ушан знал своё дело, мастерски втянув меня в конфликт.

- Пошёл нах…, придурок! — Я двинул ему в челюсть.

Удар был так себе, на троечку, да я и не особо старался вкладывать в него силы. Это было скорее демонстрацией и только.

Но кулак угодил в губу и разбил её в кровь.

Ушан потрогал саднящее место.

- Цыганок, ты только глянь — этот гад мне морду раскровянил! — с деланным изумлением произнёс он.

Сейчас меня будут учить и руками и ногами, понял я.

Ленивая расслабленность Цыгана куда-то прошла, он явил свою звериную сущность.

- Сука! — Он оказался хорошим боксёром, его прямому мог бы позавидовать Костя Дзю.

Моей реакции не хватило, чтобы уклониться. Его кулак погрузился в солнечное сплетение, из меня словно вышибли дух.

Я машинально согнулся и тут же пропустил второй удар, не менее жестокий и опасный — на сей раз коленом в лицо.

В прошлой жизни у меня были шансы побороться с Цыганом на равных, но это тело было слишком слабо и не тренированно.

Я словно налетел на фонарный столб, из глаз посыпались искры, в голове загудел колокол.

Это было больно и унизительно.

Цыган издевательски захохотал, рядом подвизгивая вторил ему Ушан. Им доставляло удовольствие наблюдать, как я мучаюсь и страдаю.

В их смехе не было ни капли сострадания, только издёвка.

- Что, Лан? Съел, сука? — склонился надо мной Цыган. — Теперь ты понял, что я сделаю с тобой, гандон штопаный?

- Понял, — прохрипел я.

Глаза ничего не видели, они словно заплыли кровью.

А Цыган продолжал куражиться.

- Сейчас я заставлю тебя снять штаны и бежать в казарму с голой жопой. И, если только вздумаешь пикнуть насчёт меня — придушу как кутёнка. И мне ничего за это не будет. Веришь, Лан?

Он склонился надо мной. Я почувствовал несвежее дыхание из его рта.

Этот урод упивался своим могуществом, властью над теми, кто слабее его.

- Понял, — меня стошнило.

Рот сразу наполнился привкусом какой-то дряни.

- Жри свою блевотину, гад! — зарычал Цыган. — Кому говорят, жри!

Он надавил рукой на мою голову, склоняя к расплывшейся на земле отвратительного вида кашице.

И тут на меня накатило. Это произошло внезапно и стремительно, за какие-то наносекунды. Странная волна нахлынула на меня, охватив всего, с ног до головы. Это была безудержная ярость.

Я вдруг понял, что способен на всё и что нет на свете такой преграды, что сможет мне противостоять. Я даже слегка испугался этой странной эйфории, она как будто родилась где-то вовне и была чем-то чужеродным.

Это был я и не я одновременно. В моих жилах плясал невидимый огонь, мышцы распирало от силы. Никогда во мне не было столько могущества.

Да я мог свернуть горы и переплыть океан!

А потом меня накрыло новым приливом. Конечно, мне доводилось знать по себе, что такое адреналиновые всплески, но чтобы настолько…

Я перестал быть человеком, превратился в машину, созданную только ради одного: крушить и убивать. Уничтожать всё, что на моём пути, рвать с корнем, действовать самыми грязными приёмчиками: царапать, кусать, выдирать кадыки…

Миллионы кровожадных мыслей проносились у меня в голове, и все они сводились в итоге к способам умерщвления. Даже не ожидал, что у меня окажется настолько буйная фантазия.

А ещё — это было слабое подобие того странного порыва, охватившего меня в тюрьме. Такая бледная китайская копия чего-то брендового.

Цыган не заметил произошедших со мной перемен. Он праздновал победу, не догадываясь, какой его ожидает сюрприз. А я жаждал реванша. Я мечтал о нём больше всего на свете. И ещё больше о том, как убью этого гада, сверну ему шею.

Тело распрямилось само собой, мозг даже не участвовал в этом процессе.

- Жрать блевотину? Да сейчас сам её, сука, сожрёшь!

Я схватил Цыгана за ворот куртки, нагнул и ткнул мордой в остатки моего непереваренного ужина.

- Лан, бл. дь! — Табаки опомнился раньше своего «Шерхана», попробовал прыгнуть на меня сзади, но я только повёл плечами, и тщедушного Ушана как ветром снесло.

- Понравилось? — зарычал я и, приподняв Цыгана, снова ткнул в зловонное пятно.

Он пытался вырваться, но у него не выходило. Не было на свете такой силы, что могла потягаться со мной.

Я снова заставил Цыгана выпрямиться, с наслаждением увидел его измазанное в грязи и рвоте лицо, насмерть перепуганный взгляд.

- А теперь пришло время умереть!

Я замахнулся правой рукой, зная, что сейчас вгоню одним ударом его челюсти прямо в мозг. Мне это не составит большого труда.

Внезапно, глаза Цыгана закатились, он как-то странно обмяк и превратился в безвольную куклу.

До меня не сразу дошло, что он потерял сознание от страха. Но как только я это понял, странный приступ бешенства куда-то ушёл. А вместе с ним меня стремительно покидали физические силы.

Я больше не мог удерживать тело Цыгана, пальцы левой руки разжались, он упал на землю.

- Пусть это послужит тебе хорошим уроком! — проскрипел я и на негнущихся ногах побрёл к казарме, стараясь не думать, что меня ждёт дальше.

Вряд ли обойдётся без последствий: пусть сильного вреда Цыгану я не причинил, так, попугал малость, однако в последний момент я почувствовал спиной, что за нами наблюдает кто-то посторонний. И этот посторонний мог оказаться кем угодно. Например, унтером или офицером.

Больше всего я боялся, что приступ повторится, я снова перестану быть собой и натворю кучу безумств.

- Господин штабс-капитан? Я могу войти?

Начальник особого отдела батальона штабс-капитан Голиков поднял воспалённые от бессонницы глаза и с трудом сфокусировал взгляд на госте.

- И вы, мундиры голубые…

- И ты, им преданный народ, — продолжил строчку гость. — Так я могу войти?

- Как я могу отказать вам, господин ротмистр, — вяло улыбнулся Голиков. — Проходите, господин э…

- Ротмистр его величества отдельного корпуса жандармов Никольский, — представился он. — Честь имею.

Особист встал.

- Штабс-капитан Голиков. Полагаю, вам это известно не хуже, чем мне.

- Спасибо за приглашение, господин штабс-капитан.

Жандармский ротмистр шагнул в кабинет, обвёл его взглядом, затем посмотрел в упор на Голикова.

- Надеюсь, вы знаете, что эти строки в действительности не принадлежат перу Лермонтова?

- Доводилось слышать, — кивнул тот. — Какими судьбами, господин ротмистр?

- Думаю, вы догадываетесь.

- Рекрут Ланской?

- Он самый, штабс-капитан.

- Но ведь семья отреклась от него, Ланского шельмовали. Теперь он не опаснее обычного человека. Тем более, — Голиков подошёл к сейфу, открыл его, достал дело рекрута Ланского и положил перед собой. — у него ощутимые проблемы с физической подготовкой. Я даже не уверен, что он сдаст необходимый уровень на экзаменах. Один из ефрейторов взял над Ланским шефство и занимается на тренажёрах перед отбоем.

Жандарм на секунду задумался.

- И ничего странного или необычного с рекрутом Ланским за время службы в батальоне не происходило? — наконец, спросил он, наблюдая за реакцией собеседника.

- Разумеется, нет, — улыбнулся особист. — У меня везде свои люди. Если бы хоть что-то произошло, я бы обязательно об этом узнал.

- И сообщили бы нам?

- Разумеется, господин ротмистр.

- Вы подняли мне настроение, штабс-капитан. Это хорошо, когда армия сотрудничает с жандармами. В конечном итоге выигрывают все. А теперь разрешите откланяться. Я услышал всё, что мне было нужно услышать. Честь имею! — откозырял Никольский.

Не знаю, как я дотянул до отбоя. Сил не хватило даже на то, чтобы умыться и почистить зубы, а ведь впереди ждала обязательная тренировка с ефрейтором.

После того, как прозвучала команда, я поплёлся в зал как на казнь.

Санников сразу заметил, что со мной явно что-то не так.

- Ты какой-то странный сегодня, рекрут. Сам на себя не похож.

- Виноват, господин ефрейтор. Исправлюсь, — промямлил я, мечтая только об одном: свалиться в койку и дрыхнуть без задних ног.

- Давай, исправляйся, — хмыкнул он. — Как всегда, начнём с разминки. Десять кругов, бегом марш!

Я побежал со скоростью беременной улитки.

- Быстрей, Ланской! Темп набирай, если не хочешь получить поджопник! — стал злиться мой армейский тренер.

Я попробовал ускориться. Сначала это показалось мне невозможным: конечности словно налились свинцом и категорически отказывались подчиняться. Я страшно вспотел, пытаясь выполнить команду, слабость была неимоверная.

Первый круг я не пробежал, а прочухал.

- Твою мать, Ланской! Кому сказано, быстрее! Рановато тебе на перетрен ещё жаловаться!

В голове крутилось одно: плюнуть на всё, на любые последствия, завалиться прямо сейчас на голый дощатый пол и не вставать, даже если меня начнут бить ногами. А всё постепенно к этому и шло, Санников уже начал кипятиться.

И всё-таки я заставил себя пойти на второй круг.

Бом… бом… бом… что-то колотило меня по вискам, отдавало колоколом внутри черепной коробки. Катастрофически не хватало воздуха, я сбился с темпа и теперь задыхался, как рыба, выброшенная на берег.

- Ланской, какого лешего?! Ты же отлично бегаешь — я своими глазами видел. А ну, ускоряйся, говнюк! — На прежних тренировках ефрейтор себе такого не позволял.

Видимо, сейчас его порядком подбешивала моя физическая немощь.

Дурацкая фраза возникла из ниоткуда и прилипчиво застряла в башке: маленький, блестящий, совсем как настоящий…

Я повторял её про себя снова и снова и… внезапно где-то на третьем круге почувствовал, что тяжёлые оковы, сцепившие мои руки и ноги, как будто постепенно спадают.

Бежать стало намного легче.

- Ну вот, совсем другое дело! — обрадованно произнёс ефрейтор.

От него не укрылись очередные перемены в моём состоянии.

- Я уж начал думать, что ты — того: кони решил двинуть. А всё, оказывается, не так уж и плохо. Эх, Ланской, мало тебя в детстве видать пиз…ли!

Поскольку я знал только детство из моей прошлой жизни, ничего не мог сказать на сей счёт. Отец у меня был человеком вспыльчивым, под горячую руку мог и подзатыльник отвесить, и ремешком по одному месту пройтись. Правда, случалось это крайне редко и, честно говоря, после реальных косяков. В остальном детские годы были довольно безоблачные, отец всё-таки очень любил меня и старался сделать так, чтобы у меня всё было. Вот только я, дурак, не всегда слушал его советы, пытаясь жить своим путём и потому набивал шишки на ровном месте.

К концу разминки тело восстановилось практически полностью. Странно, но, кажется, эта дурацкая прилипчивая фразочка оказала на меня чуть ли не магическое действие, разом приведя в порядок и физическое и психическое состояние.

Короче, я вновь ощутил себя полноценным человеком.

Ещё большим сюрпризом стало то, что сегодня мне удалось установить свой первый рекорд по подтягиванию: вместо трёх-четырёх жалких подёргиваний на турнике, я вполне технично коснулся подбородком перекладины целых семь раз.

- Ну, Ланской, ну, сука! — восхитился Санников. — Молодец! Не зря тебя гонял неделю — успехи налицо. Продолжишь в том же духе, сдашь норматив и получишь погоны!

- А если не сдам? — на всякий случай спросил я.

- Если не сдашь — через две недели у тебя будет переэкзаменовка. Завалишь — вернёшься на хрен в ту хату, откуда тебя забрали.

Я нервно сглотнул. Возвращаться в тюрьму и отсиживать полный срок как-то не улыбалось от слова совсем.

Вот только уверенности, что дальше мои успехи в физподготовке будут нарастать в геометрической прогрессии, не было. То, что произошло сегодня, можно охарактеризовать только как чудо. В прошлой жизни я привык к тому, что чудес на свете не бывает.

Здесь они случаются, но вряд ли идут густым потоком.

Постояв под душем и смыв с себя липкий пот, вернулся в располагу. Не успел завалиться в койку, как почувствовал прикосновение чей-то руки на плече.

Вряд ли это дневальный, наверняка, история с Цыганом не закончилась, и теперь её инициатор подготовился и требует продолжения банкета.

Я с тоской развернулся и действительно сумел разглядеть в темноте знакомую физиономию.

- Чего надо, Цыган? — обречённо спросил я.

Влипать в очередную драку было выше моих сил.

- Слушай, Лан! Извини — был неправ, — к мою удивлению произнёс Цыган.

- Нет проблем, — с лёгкой душой ответил я.

- В общем, ты — нормальный чувак. Я подумал — ну чего нам с тобой пизд…ся… Что, других проблем у нас нет? Так что предлагаю мир. Идёт?

Он протянул свою руку.

- Мир! — пожал я её в ответ.

- Спокойной ночи, чувак! Больше тебе в отделении никто предъявы кидать не будет — зуб даю, — пообещал он.

- И тебе спокойной ночи, Цыган!

С лёгкими мыслями я лёг спать и мгновенно провалился в глубокий сон. Как же приятно знать, что одним врагом у тебя стало меньше. А извинения Цыгана не показались мне притворными, похоже, он говорил от всей души.

Утром на разводе нам сообщили, что после обеда в нашем расписании появится новый предмет «ОПП». Аббревиатура расшифровывалась как «Основы противомагической подготовки».

На послеобеденном перекуре (а теперь у нас появился и такой), Санников сообщил кое-какие любопытные детали:

- Курс будет вести поручик Шереметева.

- Баба что ли? — хмыкнул Цыган.

С некоторых пор нам позволялись некоторые вольности не в строю.

Само собой, я не курил, но старался держать поближе к основной массе сослуживцев, которые сейчас обступили ефрейтора полукругом.

- Сам ты баба! Я же сказал — офицер в чине поручика. Эта, как ты говоришь «баба», заставит тебя оторвать твои яйца и сожрать их. Ещё и причмокивать будешь, — сказал Санников. — Мой вам совет: будьте аккуратны, мужики. Хотя… — он мечтательно зажмурился. — чудо, как хороша! Стояк вам после занятия обеспечен.

Больше он рассказывать не стал, только добавил, что сами обо всём узнаем.

Заинтригованные, мы с трудом дождались начала занятия. Одним из будоражащих элементов стало то, что преподаватель — женщина.

За время службы мы почти не видели лиц противоположного пола, если не считать тучных поварих в столовке.

И пусть нам в компот подмешивали что-то успокаивающее либидо (парни базарили, что своими глазами видели большие жестяные фляжки на которых красовалась надпись «бром»), мысль о том, что мы скоро увидим женщину, причём со слов ефрейтора Санникова, красивую — будоражила не одного меня.

И вот час настал.

Занятия ОПП проходили повзводно, рекруты выстроились в коридоре вроде ничем неприметной филёнчатой двери. Вот только уже привычной дырки, через которое начальство подглядывало за тем, не маются ли ученики какой-то дурью, вместо занятий, в этой двери не имелось.

Мы стояли по команде «вольно», переминаясь с ноги на ногу. Всех просто съедало любопытство. Ну что же там за этими дверями? Настолько ли хороша госпожа поручик, как её описывал Санников?

К тому же само слово «магия», с которой нам вроде бы как предстоит бороться, вызывало у меня просто жгучий интерес. То, что практиковалось в моём мире, я всегда расценивал как обычное шарлатанство. Если и было что-то настоящее, я об этом не слышал.

А здесь магия — явление довольно привычное, пусть мне пока и не пришлось с ней столкнуться.

Более того, хозяин тела, в котором обреталось сейчас моё сознание, и сам в прошлом был магом, но… после сурового приговора суда, его шельмовали, что влекло за собой автоматическое отключение от волшебства.

Двери распахнулись сами собой.

- Заходим и рассаживаемся по местам, — велел Санников.

Мы осторожно входили в помещение, которое на первый взгляд ничем не отличалось от рядового учебного класса, к которым каждый из нас привык за эту неделю с небольшим, проведённую в армии.

На возвышении преподавательская кафедра с классическими столом и стулом, большая доска, на которой пишут здешними аналогами разноцветных маркеров. В самом центре портрет государя императора Николая Третьего в золотой рамке. На стенах обучающие плакаты.

Двухместные ученические столы, выстроенные в три ряда.

Позади ширма, прячущая от любопытных глаз то, что нам ещё пока рано видеть.

За высокими окнами течёт своя жизнь: марширует по плацу взвод солдат, иногда проходят офицеры. Гражданских практически нет, им тут просто нечего делать.

- Взвод… встать! Смирно! — рявкнул Санников.

На пороге появилась… не женщина, скорее девушка, которой на вид лет восемнадцать. Не больше, в мундире, который выгодно подчёркивал красоту её стройной фигуры.

Высокая, с ногами до ушей, с выпуклостями нужного размера в нужных местах, прелестным личиком со столь искусно нанесённым макияжем, что казалось, будто его и вовсе нет, и вся эта красота возникла сама по себе, без какого либо дополнительного вмешательства.

Роскошные русые волосы были уложены так, чтобы кокетливо смотреться под пилоткой и без неё, но при этом не нарушать требования Устава.

Тридцать парней пялились на поручика, не дыша и не мигая. В их число входил и я.

Мы не просто смотрели, мы пожирали её глазами, впитывая каждую мелкую деталь, каждый сантиметр этого роскошного зрелища.

На долю секунды мне даже стало тесно в рекрутском мундире.

- Вольно, — скомандовала красотка в офицерских погонах. — Садитесь. Приступим к занятиям.

Как в случае с моим отцом, я заметил вокруг поручика странный прозрачный кокон, который переливался и искрился даже на свету. И это уже второй человек с подобным феноменом. Интересно, видят ли эту загадочную вещь мои сослуживцы?

Из осторожности я решил промолчать. Язык он ведь не только до Киева довести может, не хочу оказаться в местах, что гораздо хуже.

Логично предположить, что раз мой отец — маг, и преподавательница нового предмета тоже наверняка из этих… кудесников, короче, я в силу неизвестных причин обладаю способностью лицезреть подобные вещи.

Понятия не имею, хорошо это или плохо, так что буду просто относиться как к факту.

Отвлёкшись на собственные размышления, едва не пропустил начала занятия, а оно оказалось на удивление эффектным не менее, чем внешность преподавательницы.

Девушка развела руки, и между ними зажглась настоящая электрическая дуга.

- Итак, господа рекруты, перед вами простая демонстрация того, что на обыденном языке принято называть магией, волшебством или чудесами… Хотя, у науки есть довольно простое объяснение этому феномену. Магия, не более чем воздействие особой силы, которая носит название мана — на материю. Не хочу погружать вас в глубокие научные дебри, достаточно чтобы вы помнили и знали: мана способна так влиять на всё, что нас окружает, потому что является праматерией, из которой когда-то возник наш мир. Грубо говоря, это что-то вроде энергии, и эта энергия, в зависимости от того, как её используют, бывает созидательной или разрушительной. И, коль скоро мы заговорили об энергии, у маны тоже есть свой закон сохранения, причём весьма своеобразный. Если где-то убыло маны, значит, в другом месте прибыло материи. А вот обратные процессы, к сожалению, науке неизвестны. Если учесть, что количество маны хоть и кажется фантастически большим, всё равно рано или поздно произойдёт неизбежное — она закончится, причём раз и навсегда.

Поручик свела руки вместе, дуга исчезла.

- Только что, благодаря моему действию, я приблизила магическую смерть Вселенной, — улыбнулась преподавательница.

Кажется, я понял, почему в моём мире волшебство осталось разве что в сказках: похоже, у нас запасы маны то ли были не особо большими, то ли совсем истощились, как только что сказала Шереметева. А те редчайшие индивидуумы, которые действительно есть, пользуются её жалкими остатками, и потому толком никому не известны.

Конечно, это всего-навсего теория, причём родившаяся в моей башке совершенно стихийно. Как оно было на самом деле — знать не дано.

Правда, конца света для нас не произошло. Нет магии, да и хрен с ней, плакать не станем.

Хотя… я ведь сужу по меркам моего технократического мира. Быть может для этих людей пропажа магии уже сама по себе является светопреставлением.

Однако меня вот — лишили магических способностей, и ничего… живу как-то, не больно-то и заморачиваюсь на эту тему. Спасает тот факт, что прежде у меня особых способностей, кроме папиной кредитки, не имелось. А с ней я когда-то творил та-а-а-кие чудеса… А сейчас ни папы, ни его кредитки нет. Всё прошло, как с белых яблонь дым.

- Надеюсь, господа рекруты, моя информация отложилась в ваших головах, — продолжила Шереметева. — Вы узнали, что такое магия и откуда она взялась. А теперь я спрошу у вас: кто может быть магом? Есть желающие ответить?

- Есть! — полузадушено пискнул Кузя.

Парень буквально раздевал поручика взглядом, да и не он один не мог отвести восхищённых глаз с её прелестей.

- Говорите, — благосклонно кивнула та.

Кузя подскочил и на одном духе выпалил:

- Магическими способностями обладают представители аристократических семей.

Я лишь присвистнул. Вот тебе и тормоз — скорее, медленный газ, который врубается при упоминании каких-то ключевых фраз.

Сейчас Кузя не производил впечатление инфантила, скорее походил на ботаника, вот только очки не прилагались — с дефектами зрения в батальон не брали.

Надо будет к нему присмотреться на досуге. Парень, как оказывается, способен на сюрпризы.

- Отлично, рекрут, садитесь! — улыбнулась поручик. — Да, всё обстоит именно таким образом: только представители древнейших аристократических родов могут управлять маной, то есть быть магами. А самый главный и могущественный маг — государь император.

Шереметева повернулась в сторону портрета Николая Третьего.

- Благодаря мудрости его императорского величества, положен конец распрям между древнейшими фамилиями. Исчезла смута, забыты дворцовые перевороты, прекратились великие войны между семействами. Теперь все представители благородных дворов служат на благо родины — России, — торжественно изрекла поручик.

Вспомнив слова отца насчёт вражды Ланских с Голицыными и этими, как их… Остерманами что ли, я несколько засомневался в искренности фраз госпожи Шереметевой. Что-то недоговаривает эта мадам или мадемуазель (обручального колечка на пальчике я что-то не приметил).

Может, костёр больше не горит, но искорки-то явно остались. В любой момент пламя разгорится само по себе или раздуют, если не свои «кадры», так внешние.

А что — у России врагов в любой период было по горло. Стоит, к примеру, вспомнить, сколько нам гадила пресловутая «англичанка». Уверен, и у этой России проблем с «партнёрами» предостаточно: стоит лишь отвернуться, обязательно какая-нибудь мразь вцепится.

- Конечно, маги есть не только в нашей стране, поэтому мы, как люди военные, обязаны знать, с чем можем столкнуться в случае какого-нибудь досадного инцидента, — проговорила Шереметева. — Как я уже говорила, магия, в зависимости от применения, может иметь как созидательный, так и разрушительный характер. Конечно, ни один маг не сможет выстоять перед артобстрелом, особенно если это будет крупный калибр. Взять, скажем, меня… В моих силах создать над нашим кабинетом защитный купол, способный секунд тридцать выдерживать прямые попадания вражеского огнестрельного оружия: от пуль до осколков гранат. Увы, от артиллерийского снаряда я вас не смогу защитить. Более того, если противник откроет концентрированный огонь в одну точку, то пробьёт брешь в моём магическом куполе намного быстрее, чем тридцать секунд. Если перейду от пассивной обороны к атаке, смогу обезвредить часть противников, которые окажутся в поле зрения — к примеру, заморочу им головы, однако от невидимого снайпера мне уже не укрыться, и он сделает меня на счёт раз-два.

Она горько усмехнулась.

- К тому же нельзя забывать об откате. Кто из вас знает, что такое откат? Ну, слушаю вас, рекруты…

Положим, у меня были знание об откатах моего мира, но вряд ли то, о чём говорила сейчас поручик, имело отношение к коррупции. Так что я счёл за благо промолчать, а за всех снова отдувался на удивление резвый и расторопный Кузя.

- Откат — ухудшение физического состояния мага, после того, как он применил магию.

- Ты меня просто радуешь, рекрут, — похвалила Шереметева, и уши Кузи приобрели пунцовый цвет. — Магам всегда приходится расплачиваться за работу с маной. Она черпается из наших внутренних запасов, и, чем больше маны израсходовано телом, тем сильнее откат и хуже самочувствие. Умереть от этого, конечно, невозможно, но на какое-то время маг выбывает из строя, пока не найдёт источник маны и не напитается из него. Само собой, мана для нашей страны — такой же ценный природный ресурс как нефть, газ, древесина или уголь. И, само собой, в мире хватает желающих сделать так, чтобы наши источники маны были, как они выражаются, «справедливо поделены между всеми государствами», — с презрением добавила поручик.

Я усмехнулся. До чего же знакомые речи. В моём прошлом мире тоже хватало недовольных к примеру тем, что Сибирь с её богатствами досталась России. Очевидно, нам снова повезло, но теперь не только с недрами Сибири. Представляю, как нас «любят» в других странах.

- Как ваша фамилия, рекрут? — обратилась Шереметева к Кузе.

- Кузьмин, ваше благородие, — отрапортовал тот.

- Подойдите поближе, рекрут, — приказала преподаватель. — Ну, не бойтесь — я вас не съем.

Она улыбнулась.

Глядя на странное выражение её лица, в это не верилось. Что-то подозрительно плотоядное мелькнуло в её взгляде.

Судя по слегка испуганному Кузе, от него тоже это не укрылось.

К поручику он шёл так, словно шагал на эшафот.

- Повернитесь лицом к классу, — велела Шереметева.

Рекрут крутанулся на каблуках и замер по стойке смирно.

- У нас сегодня вводный курс, поэтому я не буду посвящать вас в большое количество деталей. Наряду с боевым применением магии, есть и другое, тоже весьма прикладное. Сейчас вы в этом убедитесь.

Шереметева резким движением полоснула раскрытой пятернёй по щеке Кузи. Острые коготки прошли по его лицу как рубанок, оставляя за собой полоски оторванной кожи и кровавый след.

Кузя от боли и неожиданности ойкнул, потянулся к щеке.

- Терпеть, рекрут! — прикрикнула поручик. — Команды «вольно» не было. Вы — будущий солдат, и обязаны выдерживать боль куда худшую.

Она посмотрела в нашу сторону.

- Что, рекруты, видели, какого красавца я сделала из Кузьмина?

Мы сидели молча, с удивлением разглядывая заплывавшее кровью лицо Кузи.

- Конечно, это пара пустяков, мелочь и только… Подумаешь, царапина! В бою с вами может произойти нечто, куда более опасное. Например, пуля угодит в сердце, оторвёт руку или ногу. Вам очень повезёт, если рядом с вами окажется маг, который умеет не только убивать, но и лечить.

Она снова поднесла наманикюренные пальчики к лицу Кузи, тот невольно дёрнулся, попытался убрать голову как можно дальше.

Но не успел.

Шереметева коснулась его щеки, по ней побежали синие искорки, и через несколько мгновений кровавые царапины исчезли сами собой. Я не поверил своим глазам. Морда Кузьмина вернулась к первозданному состоянию, будто и не было ничего.

Сам же виновник «торжества» стоял не мигая. Он должно быть вообще не понимал, что происходит, и почему все так на него таращатся, даже больше, чем на фигуристую преподавательницу.

- Садитесь, рекрут, — сказала она. — Сделать вас красивее мне, увы, не дано. Но отыграть всё назад — в моих силах.

Кузьмин вернулся на место и сразу же потянулся рукой к щеке, пытаясь нащупать след от кровавой раны. Он явно не отошёл от недавнего шока.

Шереметева глянула на часы.

- Что ж, рекруты, на сегодня, пожалуй, достаточно. Занятие окончено.

- А я бы вдул этой сучке, — мечтательно произнёс Цыган, бросив окурок в урну.

Мысленно все с ним согласились. Заняться любовью с такой красоткой не отказался бы ни один из нас.

Мы стояли в курилке, обсуждая события этого дня. Безусловно, самым ярким было первое занятие с поручиком Шереметевой. И даже не потому, что та демонстрировала нам магию: парни из отделения успели уже насмотреться разных штучек-дрючек, до того, как их призвали. Просто для нас каждое новое лицо, а особенно если оно женское и красивое, вызывало взрыв эмоций.

- Слышь, Лан, — обратился Цыган ко мне. — А ты в прошлом с Шереметевыми — как, пересекался?

И что прикажете отвечать — я ведь ни хрена не помню. Память настоящего владельца этого тела включается крайне редко, я пока не вычислил по какому принципу, но уверен — должен быть некий триггер. Эх, найти бы его. Тогда многое стало бы легче и проще.

Я с каменной физией пожал плечами:

- А хрен его знает. Может, где и виделись. Точно сказать не могу.

Что касается всего остального — сам бы с удовольствием повалял эту красотку. И чем дольше служу, тем сильнее такие желания. До поллюций не дошло, но я уже ничему не удивлюсь.

Когда ты заперт в чисто мужском коллективе, мысли сами по себе сворачивают на тему половых отношений, пусть нас и дрючат как сидоровых коз.

Принцип «чем бы солдат ни занимался — лишь бы заеб…ся» — родился не вчера, здесь его тоже знают и активно применяют.

Перекур быстро закончился, нас погнали на полосу препятствий.

Обычно её преодолевают в полной боевой выкладке, с автоматами, но для рекрутов пока делают послабления. На нас только повседневная форма без отягощений. Да и автоматы, или как здесь говорят — штурмовые винтовки мы пока видим на плакатах, изучая матчасть.

Стрелковой подготовкой всерьёз займутся ближе к экзаменам, все с нетерпением ждут возможность вдоволь пострелять.

А вот полосу препятствий мы искренне ненавидим, и есть за что.

Глубокая траншея — по команде Санникова выскакиваешь из неё, во всю дурь несёшься к деревянному забору… Перебираешься через него, ныряешь в проём разрушенной кирпичной стены, длинный забор, карабкаешься на второй этаж здания, используя канат перелетаешь через наполненную грязной жижей яму, оказываешься в колодце — и снова траншея, но уже другая. Бежишь по ходу сообщения, прижав уши, как любит прикалываться наш ефрейтор. Скачешь как сайгак через широченный окоп. Закидываешь «кошку» на вертикальную стенку и с её помощью оказываешься на той стороне, перепрыгиваешь препятствия поменьше, плюхаешься на пузо и по-пластунски ползёшь под колючкой, рискуя оставить на ней куски материи со штанов вместе с собственной кожей. Вскакиваешь, рысишь до сооружения, похожего на коллектор канализации. Выцарапываешь тяжеленную крышку колодца, спускаешься по скобам в вонючее подземелье, потом на поверхность… И тут тебя встречает солдат из старослужащих.

Вот уж мимо кого пройти не удаётся.

Короткая схватка традиционно заканчивается победой старослужащего. На нас отрабатывается какой-нибудь приёмчик, после которого рекрут пропахивает носом землю и, встав на ноги, долго не может прийти в себя.

Солдаты чередуются, для них это развлечение, потеха.

К счастью, садисты нам не попадаются. Ничего такого экстремального не происходит, но и хорошего в таком избиении младенцев тоже мало.

Страшно подумать, что на экзаменах будет уже не один встречающий, а сразу трое. И тогда драться придётся уже по-настоящему. Запрещены разве что грязные приёмчики, вроде ударов в пах. Всё остальное дозволяется.

Рекруту надо продержаться тридцать секунд. А это, поверьте, целая вечность.

Сегодня мне катастрофически не везёт — стоит только вылезти из канализации как на пути оказывается двухметровый Лось.

Процентов девяносто бойцов в батальоне — парни среднего роста и не сказать, что совсем уж атлетического телосложения. Но встречаются и такие экземпляры. Обычно их назначают унтерами.

У Лося лычки фельдфебеля. Он отслужил в батальоне три с половиной года, побывал в таких задницах, из которых выбрался благодаря исключительному везению.

Его кулаки размером с мою голову, а вот сама башка кажется непропорционально малой по сравнению с широченными плечами. И точно такими же маленькими выглядят его глаза с выцветшими зрачками.

Зато тело повсюду пузырится мышцами, и пресловутые анаболики и прочая «фарма» тут ни при чём. Природа щедро одарила его великанский организм.

Несмотря на воистину голиафовские габариты, он на удивление ловкий и прыткий. Я лично не видел, но поговаривают, что Лось умудрялся ловить руками, брошенный в него метательный нож.

Его излюбленный приём или «коронка» по солдатской терминологии: позволить рекруту вильнуть вправо или влево, а потом в самый последний момент ставить подсечку.

Драться с ним в рукопашной — занятие безнадёжное с самого начала. Мы просто пигмеи в сравнении с ним, он способен раздавить нас одним пальцем как клопов.

Прошлая наша встреча закончилась тем, что я кубарем пролетел метра три, ткнулся мордой в землю и валялся в отключке несколько минут.

До сих пор после воспоминаний об этом падении, волосы на груди и спине встают дыбом.

Поскольку полосу полагается преодолевать поодиночке, надеяться на помощь сослуживцев бесполезно.

Вообще Лось — мужик добрый. Он даже не ругается, да собственно ему и нужды в этом нет. Достаточно только посмотреть на него и сразу сделаешь нужные выводы.

Однако в ситуациях вроде моей, доброты от гиганта ждать нельзя. Он очень серьёзный и ответственный в таких вопросах.

В тот раз я вильнул направо, отбежал метра на полтора, но кто ж знал, что Лось дотянется до меня и на таком расстоянии.

Вот, сука… И что делать?

И тут в голову пришла сумасшедшая мысль. По какому-то наитию я вдруг понял, что это может сработать.

Акробатические трюки — не мой конёк, но от прежнего тела мне досталась хорошая растяжка, я теперь был прямо как тот гуттаперчевый мальчик, а после драки с Цыганом внезапно физически окреп. Нет, медные пятаки руками не гнул, но внутри меня что-то словно сдвинулось с мёртвой точки.

Эх, была — не была. Хоп! Тело подбросило вверх как катапультой — больше всего я боялся, что слажаю, но этого не произошло. Я сделал что-то вроде кульбита, оказавшись над Лосем, использовал его широкие плечи как точку опоры, оттолкнулся от них руками и оказался за спиной Лося. Крутанулся юлой и снова прыгнул на него, но на сей раз обеими ногами вперёд.

Противника снесло будто взрывной волной.

А я на секунду замер, не веря своим глазам. Твою мать! Скачу словно какой-то Джон Картер — повелитель Барсума. Просто охренеть!

Потом в мозгу щёлкнуло: ёперный певец, сейчас Лось встанет, отряхнётся и устроит мне грандиозную трёпку — какого, спрашивается, лешего, торчу тут как три тополя на Плющихе?! Ноги в руки и бегом к финишу.

Когда я пересёк заветную черту, первое что бросилось мне в глаза было ошарашенное выражение лица у Санникова. Он даже на кнопку секундомера нажать позабыл.

- Ланской, сука, это что такое было?! — хлопая глазами спросил ефрейтор.

- Не могу знать, господин ефрейтор, — рявкнул я.

- Ты… Ты… — Санников не находил слов. — Ты — молодец! Самого Лося уделал… В жизни такого не видел. Мужикам расскажу — не поверят, решат, что заливаю.

Он покачал головой.

- Ну, Ланской, ну, сука… Не ожидал такого.

В его устах наименование меня самкой собаки звучало чуть ли не высшей похвалой. Мне даже стало как-то неловко.

- Я с взводным поговорю, чтобы тебя отметили… В увал хочешь, рекрут? — неожиданно спросил Санников.

- Так вроде рекрутам увольнительная в город не полагается, — слегка опешил я.

- Некоторым в порядке поощрения полагается, — подмигнул пришедший в себя ефрейтор. — Ну так что — пойдёшь в увал?

- Так точно, пойду! — радостно воскликнул я.

Вроде в войсках всего ничего, но мне настолько обрыдла казарменная жизнь, что любой глоток свободы был мне за счастье. Тем более, увольнительная в город, о которой мы даже не мечтали. Надо было совершить как минимум подвиг, чтобы оказаться за воротами части с увольнительной запиской в руках. Особенно, если ты рекрут.

Нет, мы знали, конечно, что солдаты второго года службы раза два в месяц бывают в увольнительных, но, когда ты служишь всего ничего — это казалось чем-то невозможным. Из ряда вон выдающимся что ли.

Город… Люди… Много людей и новых лиц… Не казарменная обстановка… Яркие краски… Нормальная человеческая речь, а не мат-перемат и приказы.

- Господин ефрейтор, а кого я должен убить для этого? — улыбнулся я, надеясь, что Санников оценит мою шутку.

- Здравия желаю, господин штабс-капитан. Поручик Шереметева прибыла по вашему приказанию.

Красотка в мундире замерла в дверях кабинета Голикова.

- Здравствуйте, поручик. Кофе будете?

- Не откажусь, господин штабс-капитан.

Особист махнул рукой.

- Давайте пока без чинов, Елизавета Петровна.

- Как прикажете, Виктор Семёнович.

- Да так и прикажу. Вы присаживайтесь, — Голиков показал на один из стульев. — Вам кофе как — со сливками или без?

- Со сливками, пожалуйста.

- Отлично. Тогда я за вами поухаживаю.

Штабс-капитан налил из термоса кофе — аромат напитка приятно защекотал ноздри. Шереметева зажмурила глаза от удовольствия.

- Пахнет божественно!

- Привёз из последней командировки, — пояснил Голиков. — У нас такой днём с огнём не отыщешь.

Плеснул в чашечку немного сливок и поставил перед собеседницей.

- Вот, угощайтесь. Гарантирую ни с чем не сравнимое удовольствие.

- Я уже догадалась.

- Сахар будете?

- Спасибо, нет. Я пью кофе без сахара.

- Правильно. Зачем портить вкус напитка?!

Допив чашку, Шереметева отставила её от себя.

- Виктор Семёнович, вы ведь меня к себе вызвали не ради того, чтобы кофе угостить?

- Не вызвал, а попросил зайти, — улыбнулся особист.

- Хорошо, попросили зайти, — покладисто согласилась поручик. — И всё же?

- Вы правы, Елизавета Петровна. Не только ради кофе. Меня очень интересует рекрут Ланской, и я хотел посоветоваться с вами, как с преподавателем очень важного и специфического предмета.

- Не понимаю, что вас волнует, Виктор Семёнович. Мы оба прекрасно знаем, кто такой Ланской и что с ним сделали.

- Знаете, Елизавета Петровна, в свете ряда событий, у меня невольно возникли некоторые сомнения…

- Какие, например? — Шереметева внимательно посмотрела на собеседника.

- Обряд шельмования… Был ли он проведён правильно и в полном объёме?

- Виктор Семёнович! — усмехнулась девушка.

Голиков покачал головой.

- Знаю-знаю, Елизавета Семёновна, и всё-таки?

- Насколько мне известно, ещё ни разу за всю историю обрядов не было ни одного сбоя. Все, с кем производили этот обряд, теряли магию навсегда. А этот Ланской… Разве с ним что-то не так? Я видела его на занятиях. Поверьте, он не производит впечатления мага.

- Другими словами, мне, как особисту, опасаться нечего?

- Так и есть, Виктор Семёнович. Нечего.

Голиков кивнул.

- Ладно. Будем считать, что вы меня успокоили, Елизавета Петровна. Однако… просто ради подстраховки… могу попросить вас хорошенько присмотреться к рекруту Ланскому? Хотя бы из благодарности за этот кофе, — улыбнулся особист.

- Кофе просто бесподобен, — улыбкой на улыбку ответила поручик. — Чувствую себя в долгу перед вами. Я обязательно выполню вашу просьбу, Виктор Семёнович.

- Замечательно, — с видимым облегчением произнёс особист. — Ещё по одной? Кстати, могу плеснуть немного коньячку… И тоже из моих личных запасов. Такого вы тоже нигде не купите.

- У солдата выходной, пуговицы в ряд, — напевал я одну из любимых песен отца. — Часовые на посту родины стоят…

Папа часто принимал душ, мурлыкая себе под нос этот мотив, или громко-громко пел, когда брился, под жужжащий аккомпанемент электробритвы.

Вокальные данные у него были, мягко говоря, так себе — фальшивил безбожно. Мама в такие минуты морщилась и затыкала уши.

- Душераздирающее зрелище! — почему-то говорила она.

Мне, когда я был маленьким, папино пение нравилось. Потом, конечно, стало доставать.

Тогда я запирался в своей комнате и надевал наушники. Врубал то, что находилось у меня в плей-листе, а вкусы у меня порой менялись на диаметрально противоположные: от гитарных запилов «Металлики» до слащавого итало-диско восьмидесятых.

Господи, как много бы я отдал, чтобы снова увидеть отца и услышать, как он поёт! Только потеряв его, я понял, что он был лучшим папой на свете.

И вот, сама собой, в голову вплыла эта песня, я не смог удержаться и в меру своих возможностей исполнил из неё куплет и припев вслух.

Думал, меня никто не слышит… Ха! Детка, это же армия! Разумеется, рядом оказался один из моих командиров. В данном случае, ефрейтор Санников.

Между нами в последние дни установились странные отношения, чем-то напоминающие дружбу. Во всяком случае, меня он выделял и старался помочь. А я… Я делал всё, чтобы оправдать это хрупкое доверие, пусть не всегда и не всё у меня получалось.

И вот ефрейтор оказался у меня за спиной, когда я вполголоса пропел.

- А ну, погоди, — внезапно произнёс Санников. — Можешь повторить?

Я выполнил этот приказ-просьбу. Он слушал, не перебивая. В его глазах появился острый интерес.

- Что за тема? Почему раньше не слышал? — спросил ефрейтор.

Я пожал плечами. Всё равно правду говорить не имело смысла, а толково соврать я бы не сумел. Так что импровизировал на ходу.

- Понятия не имею, господин ефрейтор. Просто привязалась, а когда успел подхватить и при каких обстоятельствах — не помню. Должно быть по «ящику» услышал.

Кажется, я был достаточно убедителен, чтобы Санников кивнул.

- Хорошая песня, солдатская. И, тем более, подходящая к моменту. Дашь слова списать, рекрут?

- Так точно. Я только всё не помню, но постараюсь, что в голове осталось, накидать на бумаге.

Само собой «товарищ старшина» в тексте не проканает. Могут не понять. Значит, заменю на что-то другое, да простит меня безвестный мне автор.

- Отлично! Эх, чует моё сердце — выйдет из тебя шаристый боец! Не зря в город сегодня с тобой поедем, — расчувствовался Санников.

- Очень надеюсь, господин ефрейтор, — сказал я.

Настроение у меня было самое замечательное. Давненько мне не было так хорошо, а жизненные перспективы не казались такими завлекательными.

А всё по той простой причине, что после моего «подвига» на полосе препятствий, когда я реально «сделал» самого Лося, Санников обещал пробить мне увольнение в город.

Каюсь, тогда я не очень поверил в его слова. Это выглядело чересчур фантастически что ли.

Но вот пришёл конец очередной недели и выяснилось: ефрейтор не обманул. Правдами и неправдами выбил для меня увольнительную в город. Правда, сам же пострадал от этого: взводный приказал, чтобы я следовал везде за Санниковым как ниточка за иголочкой. Разумеется, такой головняк был ефрейтору ни к чему, но он быстро смирился. Даже стал получать определённое удовольствие.

Чую, что в нём пропадала преподавательская жилка.

Чудо произошло! Нагрудной карман приятно согревала увольнительная записка с печатью части и подписью командира взвода. Меня отпустили в город с четырнадцати часов воскресенья до восьми часов утра понедельника. Мои эмоции не передавались описанию. Да на свете просто не придумали таких слов, которые могли хотя бы на одну десятую часть передать, что я сейчас испытывал.

Экстаз, опьянение, погружение в нирвану…

- Ну, Ланской, ну, ты чел! Охренеть просто. Поверить не могу, что будешь почти целые сутки свободен, как сопля в полёте, — с завистью протянул Цыган, когда узнал о привалившем мне счастье, на что я легкомысленно ответил:

- Ты. Цыганок, не грузись. Все там будем!

- Щаз, — хмыкнул он. — Нас, после того, что ты на полосе натворил, дрючить в три раза сильнее стали.

Так и есть, теперь в конце полосы препятствий рекрута встречало уже двое солдат, и мне больше не удалось повторить прежнего достижения. Правда, не скажу, что сильно горевал от этого. Сам Лось потом приходил, с интересом рассматривал меня и даже пожал руку.

А сейчас мысли уносили меня далеко-далеко, в счастливую страну почти гражданской жизни.

Однако получить увольнительную записку — это половина дела. Другая, не менее важная половина — действительно уйти в «увал», как мы называли этот короткий миг между прошлым и будущим. И для нас он был слаще мёда и мягче пуховой перины.

Рекрутам «парадка», то бишь парадная форма не полагалась, поэтому я ещё с вечера пятницы чистил и приводил в порядок повседневку.

Кажется, на ней больше не было ни пятнышка, пуговицы сияли как у кота яйца, а сапоги начищены до зеркального блеска, однако фельдфебель Белов критически осматривал меня чуть ли не полчаса, а потом я в три раза дольше устранял выявленные замечания.

Наконец, Белов остался доволен моим внешним видом, и перешёл к инструктажу. Если выкинуть из него всю обсценную лексику, получалось примерно следующее: если я не хочу, чтобы меня зверски сношали каждый день особо извращёнными способами, то просто обязан быть как штык к положенному времени. Ни в коем случае нельзя попадаться на глаза военному патрулю, ибо кто бы в нём ни нёс дежурство, кроме нашего брата из батальона особого назначения, любая встреча закончится тем, что мне влепят замечание (либо воинское приветствие не так отдал, либо не вовремя на строевой шаг перешёл, либо эмблема пришита на микрон выше-ниже уставного). Замечание влекло за собой последствия в виде гаупвахты, то бишь конкретный «залёт», а залётчикам традиционно потом прилетало и от отцов-командиров.

Само собой особо не рекомендовалось соваться в места, где может оказаться военная полиция или юнкера из Высшего Императорского Воинского Пехотного Училища имени генерала от инфантерии Скобелева.

Между солдатами батальона и юнкерами тянулась давняя и лютая вражда, уходящая корнями чуть ли не в древние века. Правда, юнкера предпочитали фланировать по центру города, а наши всё больше по окраинам, где и народ попроще, и цены пониже.

Само собой, строго-настрого запрещалось употреблять горячительные напитки и тем более проносить их в расположение части.

Тут царствовал сухой закон.

После напутствий Белова, я вернулся под крыло Санникова. Тот практически слово в слово повторил расклад, который мне только что лил в уши фельдфебель, но я набрался наглости и осмелился задать ефрейтору вопрос:

- Господин ефрейтор, если в городе столько потенциальных неприятностей только потому, что мы служим в батальоне особого назначения, почему бы нам для увольнения не переодеться в штатское? По-моему, довольно логично и позволит избежать кучу проблем.

Глаза Санникова чуть не вылезли из орбит.

- Рекрут Ланской, ты что — ох…л? Когда вернёмся из увольнительного, напомни, чтобы я дал тебе почитать методичку о чести мундира. Ни один из солдат батальона никогда не наденет на себя штатские шмотки, если это не потребуется для выполнения боевой задачи. Это всё равно, что опозорить честь нашего подразделения, проеб…ть знамя части! — Он буквально кипел от праведного гнева.

Я пожалел, что вовремя не прикусил язык. Парни из моего прошлого, которым довелось тянуть солдатскую лямку, часто рассказывали что для увалов и самоходов (то есть самоволок) в каждой казарме всегда имелась надёжная «нычка» с гражданкой. От греха подальше, они специально переодевались в штатское, чтобы не вызывать к себе ненужное внимание того же патруля.

А здесь это равносильно тяжелейшему воинскому преступлению. Просто удивительно, но по-своему здорово. Реально проникаешься командным духом по самое нехочу.

Следующей проблемой стали деньги. Нет, проезд до города и по городу для солдат был бесплатным, но видами из окна автобуса и вольным воздухом улиц сыт не будешь. За время учебки у меня развился такой аппетит, что столовский хавчик уминался за считанные секунды, ещё и хотелось добавки. По-моему, я был готов жрать круглосуточно.

Рекрутам полагалось небольшое жалование, оно существенно возрастало, после выпуска в солдаты, мне даже выдали денег авансом, но когда Санников увидел, как я морщу лоб, пересчитывая тяжеленые рубли с имперскими орлами и не менее тяжёлые копейки, он не сумел сдержать усмешки:

- Сколько вышло?

- Три двадцать, господин ефрейтор, — доложил я.

- С таким баблом тебе только забуриться в киношку, съесть пироженку да выпить стакан газировки с сиропом, — ухмыльнулся он.

Я вздохнул. Догадывался, что денег мало, но даже не подозревал насколько. А ведь мне ещё предстояло где-то найти ночлег. Вариант с вокзалами и парками отпадал сходу: там традиционно паслись патрули или военные полицейские (даже не знаю, что хуже).

Но не стану же я из-за материальных проблем упускать манящую возможность оказаться за забором части! Да если бы мне сейчас предложили тысячу рублей, да хоть сто тысяч за то, чтобы я остался здесь, вместо того, чтобы пойти в увольнительную — я бы рассмеялся в лицо тому, кто такое бы предложил. Хренушки!

- Не вешай нос, рекрут! — веселым тоном произнёс Санников. — Раз меня назначили твоим шефом, выручу. Так и быть, пользуйся моим добрым расположением — угощаю!

- Я отдам при первой возможности, господин ефрейтор! — пообещал я. — Честное слово!

- Разберёмся, — отмахнулся от моих слов он. — План мероприятий такой: садимся на автобус, приезжаем в город. Там забуриваемся в кабак «Камуфляж», его держит один из бывших наших. Кормят хорошо и вкусно, да ещё и со скидкой для солдат из батальона. Это пункт нашей повестки номер один. После того, как пожрём — пункт номер два. Ты бабу хочешь?

- В смысле? — ошарашенно спросил я.

- В прямом. Я ж понимаю, что у тебя тёлок давно не было и всё поди зудит аж до скрежета, — подмигнул он.

- Есть такое, — признался я.

Ну да, с момента переноса в этот мир женским полом я был… ну как бы сказать помягче… не обласкан, короче. А уроки поручика Шереметевой только распаляли моё воображение. Так что глупо было врать, тем паче непосредственному начальству.

- Вот-вот. Бабу хочется так, что мочи нет. Поэтому под номером два визит в другое хорошее место. Называется «Мадам Ко-ко». Название, может, и французское, но б…ди там работают наши, местные. Парочка — так даже ничё так. Надеюсь, они будут свободны. Или ты по старой аристократической привычке станешь воротить нос? — Он посмотрел на меня с усмешкой.

Аристократическая привычка… Знать бы ещё, что это такое! В моём прошлом были не только романтические свидание под луной, но и вполне обыденные рандеву с девочками по вызову. И не вижу в этом ничего предосудительного. Иногда приходилось прибегать и к такому способу снять напряжение, пусть моралисты теперь закидывают меня камнями.

Конечно, папин кошелёк позволял выбирать девиц с вполне модельными параметрами и внешностью, но когда это было… И вряд ли уже вернётся. Ведь я попал, так попал!

А после нескольких недель определённого голода, я был готов наброситься даже… Ну, пока не могу точно сказать на кого, однако планка моих вожделений теперь куда ниже прежней.

- Не стану я ничего воротить, — с обидой ответил я.

- Молодец, Ланской! — ободрительно хлопнул ладонью по моему плечу Санников. — Вижу в тебе настоящего солдата!

Он склонился над моим ухом и доверительно прошептал:

- Только не вздумай там забухать. У них на бухло такие расценки: до конца службы потом не рассчитаешься. Да и отравиться можно. Но ты не расстраивайся. Нам в «Камуфляже» нальют по сто грамм. Тебе, думаю, хватит. В борделе же, думаю, и заночуем. Там всегда есть свободная комнатка. Я побазарю с «мамкой» — нас пустят. Будет дешевле чем в гостинице.

Об этих «ста граммах» я даже не думал, но после услышанного ощутил, что жизнь вроде как налаживается.

Эх, до чего ж, оказывается, мало надо человеку для полного счастья! Не попал бы в армию, так и не узнал.

- Всё, готовься, Ланской. Я зайду за тобой через полчасика. Как раз успеем к автобусу. Главное, за это время не попадись начальству на глаза — а то обязательно припашет к чему-нибудь, и всё, плакало твоё увольнение! — резюмировал он, перед тем, как отправиться по своим делам.

В его словах чувствовался огромный опыт старослужащего, который в таких вещах съел не одну собаку. Я обещал, что забьюсь на эти полчаса в такую нору, где меня с собаками не найдут, и не буду отсвечивать, пока ефрейтор не замаячит на горизонте.

Время двигалось со скоростью беременной улитки. Казалось, что прошла целая вечность.

Но всё, что должно случиться, произошло. Санников зашёл за мной и повёл к автобусной остановке.

Мы миновали КПП под завистливые взгляды дежурившего наряда, подошли к самой обычной, закатанной в асфальт площадке у дороги, где даже не было обычного навеса против дождя.

Очевидно, в таких ситуациях пассажиры были предоставлены самим себе.

Кроме нас, на остановке больше никого не было. Остальные солдаты уехали в увольнение гораздо раньше, а офицеры обычно ездили на личных автомобилях или вызывали такси. Передвигаться в общественном транспорте им запрещали правила, которые на самом деле не были вписаны ни в один устав. Но… офицерская честь — это вам не кот нассал.

Немного погодя, в отдалении послышался рёв мотора. Я присмотрелся и увидел цветную точку, которая постепенно приближалась, увеличиваясь в размерах с каждой секундой.

Сердце радостно ёкнуло. Чем ближе автобус, тем скорее начнётся моё первое увольнение. Нет, сука! Не так! Моё Первое Грёбанное Увольнение!

Это был пассажирский автобус, чем-то похожий на советский «ЛАЗ» из папиного детства, с характерным, полусферическим «задом». Отец специально показывал мне такой автобус в музее ретро-техники. Говорил, что это был один из самых комфортабельных транспортов того времени. Многие любили садиться в конце автобуса, особенно зимой, ибо сидения там нагревались не хуже деревенской печки.

Иногда, на отца находили приступы ностальгии, и он таскал меня по местам «боевой славы» своего детства. Так что про восьмидесятые, а тем более — девяностые я волей-неволей знал куда больше моих сверстников.

Впереди у этого автобуса висела эмблема в виде всё того же имперского герба. Бока, словно у зебры, были покрашены в несколько разноцветных полос.

К лобовому стеклу прилеплена табличка — аншлаг: «Череповец — Тоншалово».

Ну да, теперь я знал, что город носит странное название — Череповец, только не понимал, что такого сотворила несчастная овечка, коль её череп дал имя этому населённому пункту.

Что касается Тоншалово — это был небольшой посёлок, неподалёку от части. Несколько из офицеров жили там, хотя большинство имели городские квартиры.

Автобус подкатил к остановке, чихнул, обдав нас копотью, и остановился.

Зашипела пневматика, дверь распахнулась, обнажая ряд потёртых ступенек, ведущих в салон, полный мягких кресел с белыми чехлами на спинках.

Они манили меня к себе, приковывали взгляд.

Неужели, я сейчас сяду в нормальный гражданский автобус… Да, это не подаренный отцом внедорожник, но и не зелёный армейский грузовик с жёсткими лавками, в кузове которого мне часто довелось кататься в последние дни.

- Карета подана, — сказал Санников. — Залезай, рекрут. Нас ждут великие дела.

С мыслями об этих самых «великих делах» (нажраться, остограммиться, поеб…, короче, провести время в приятном женском обществе) я полез внутрь подкатившего к нам средства передвижения.

По праву старшего Санников сел у окна, я примостился рядом.

Дверца захлопнулась, автобус тронулся и стал медленно набирать скорость. Ещё немного и мы выехали на трассу.

Потянулся родной и до боли привычный пейзаж: осинки, берёзки… Но кое-что сразу бросилось в глаза — такое я прежде встречал только в Белоруссии: трава практически всюду тщательно выкошена, никаких тебе диких зарослей и, тем более, расплодившегося в моём мире борщевика.

Эта ухоженность радовала глаз.

Ровные засеянные поля, работающая вдалеке техника — похоже, сельское хозяйство не брошено на произвол судьбы.

Дорогу пока разглядеть не удалось, но, судя по плавному ходу автобуса, почти автобан.

Меня распирало любопытство и желание понять, насколько же различаются наши миры. Из окон казармы и тем более тюремных решёток, вид открывался специфический, навевающий уныние, а тут практически свобода, делай, что хочешь…

Я вертел головой, то посматривая в боковое окно, то, слегка отодвинувшись влево, в лобовое. Нас не обгоняли, а вот навстречу то и дело проносились автомобили: длинные фуры, в большинстве своём с тягачами-«капотниками», юркие аналоги «газелей» с тентоваными кузовами, масса легковых — похоже, в моде кузов типа «седан», за всё время не увидел ни универсалов, ни хэтчбеков. На радиаторных решётках красовались эмблемы незнакомых марок, разве что один раз глаз зацепился за характерный «мерседесовский» «руль» — возникло чувство, словно вижу старого друга.

Почти все легковушки впечатляли размерами, такое чувство, что их «покусали» американские дизайнеры: ничего похожего на европейские малолитражки не попадалось, сплошные монстры с тремя местами впереди.

Должно быть эти «трактора» жрут туеву хучу бензина — мне пока не доводилось слышать о каких-то прорывных технологиях нового мира в плане автомобильного топлива. Всё те же привычные уху бензин да соляра. Газ не в ходу, про гибриды никто не говорил, как и про электромобили.

Многие легковушки напоминали обликом хищных птиц: такие же обтекаемые и стремительные. Видимо, перед массовым запуском, кузова уже вовсю продували в аэродинамических трубах — никаких тебе квадратов и прямых углов, всё закруглено и сглажено. Но и каплевидных извращений тоже не наблюдалось.

Мелькнула дорожная отворотка — в километре отсюда аэропорт, я успел разглядеть сигарообразный силуэт небольшого лайнера, выкрашенного в бело-сине-красную ливрею — привычный российский триколор. Здесь он считался торговым и использовался частными лицами, все государственные учреждения использовали официальную символику дома Романовых — чёрно-жёлто-белый флаг с имперским орлом.

Наверное, это здорово — улететь куда-нибудь на пассажирском самолёте. Только мне такое счастье светит лет через пять, и то, если выживу.

Но… меня учили находить удовольствие и в маленьких радостях. Например, в такой, как увольнение, которое только-только началось. А о том, что оно всё равно закончится — я не хотел думать.

Появился огромный, вылитый в бетоне, знак с гербом и надписью большими буквами «Череповец». Подъезжаем к черте города, скоро выходить.

Действительно, автобус въехал на щирокую, шестиполосную (по три в каждую сторону) рокаду, где-то под ней мелькнули железнодорожные пути. На перекрёстке свернул направо, покатил мимо трёхэтажных оштукатуренных домов с застеклёнными балкончиками, подъехал к чему-то вроде парка, засаженного густо растущими деревьями и кустарниками. По дорожкам прохаживались люди, а где-то в глубине виднелось что-то вроде бронзового памятника, но мне отсюда было не разглядеть какого.

Ещё один правый поворот, и автобус остановился.

- Конечная остановка, — объявил шофёр.

Двери распахнулись.

Мы вышли на улицу, щурясь от стоящего высоко в небе солнца. Погодка была просто замечательная, и от этого на душе становилось ещё веселей.

Мимо прошли две аппетитного вида девчонки в коротких, почти невесомых платьицах. Я проводил их восхищённым взглядом. Эх, не зря говорят, что самые красивые женщины живут в России!

- Хватит пускать слюни, Ланской, — хмыкнул мой компаньон. — Это дело отложим на потом. Сначала надо пожрать.

Как и во многих провинциальных городах, железнодорожный и автовокзалы располагались вблизи друг друга. Их разделяла маленькая, покрытая плиткой площадь.

От обилия ходивших не строем людей в гражданском, гудков составов, автомобильных клаксонов и прочих признаков мирной жизни, шла кругом голова. Я даже слегка растерялся, но Санников толкнул меня плечом и быстро привёл в чувство.

Мы перешли к остановке городского транспорта, чтобы сесть на нужный автобус.

Отсюда открывался хороший вид на оба вокзала. Железнодорожный впечатлял своей фундаментальностью — он явно строился лет сто назад и полностью соответствовал классическим архитектурным канонам тех лет: башни, лепнина на фасаде — не хватало разве что античных колон у входа.

Автовокзал являлся прямой противоположностью: прямоугольный, непритязательный, выстроенный в угоду утилитарности, а не красоте. Всё было подчинено только основной функции вокзала.

Подкатил маленький «бусик» — что-то вроде маршрутки. Практически все пассажиры покинули салон.

- Полезай, это «четвёрка» — наш маршрут, — сказал Санников. — Едем на нём без пересадок.

Минут через пятнадцать мы покинули тряское чрево автобуса.

- Ты, главное, по сторонам посматривай, — сразу предупредил ефрейтор. — Не приведи господь, на патруль нарвёмся — считай, увольнение закончилось.

- Есть посматривать, — рапортовал я, хотя не мог дать гарантии.

Зрение упорно не желало концентрироваться, я всё ещё находился под впечатлением от контраста с серой армейской действительностью. Здесь было слишком много интересного и притягательного, а яркие краски вывесок и витрин, не говоря о женских нарядах, только мешали сосредоточиться.

А ведь ещё недавно я бы лениво мазнул взглядом и прошёл мимо без всяких мыслей. Как мало оказывается нужно, чтобы твои ощущения стали такими обострёнными. Достаточно посидеть в тюрьме, а потом попасть в армию на здешний курс молодого бойца.

Я настолько обалдел, что чуть было не вылез с тротуара на дорогу на красный свет почти под колёса проезжавших автомобилей.

- Ланской, дери тебя за ноги! Ты у меня больше света белого не увидишь, я тебя в казарме сгною! — зашипел на меня Санников.

- Виноват, исправлюсь! — пообещал я.

Кафе «Камуфляж», куда меня вёл ефрейтор, размещалось в полуподвальном помещении. Мы прямо с улицы спустились в него и толкнули входную дверь.

Играла тихая музыка, лилась незнакомая инструментальная мелодия. Народа было немного, почти все столики пустовали.

Чувствовалось, что хозяин заведения большой фанат армии. Весь дизайн помещения был выполнен в защитных тонах: барная стойка, занавески, сукно, которым были обиты диванчики. Даже на официантке был камуфлированный передник, а причёска напоминала уставную.

Санников кивнул ей как старой знакомой.

- Здравствуйте. Я вас провожу к столику, — сказала она.

Навскидку ей было лет двадцать пять — тридцать, не знаю, какими глазами я бы смотрел на неё ещё пару месяцев назад, но сейчас она была для меня круче любой фотомодели.

- Челюсть подбери, — не вовремя подстебнул меня ефрейтор.

Он словно читал мои мысли.

Мы сели за столик, официантка принесла две меню в армейских кожаных планшетах. Прежде чем отойти, лукаво мне подмигнула. У меня после этого чуть температура не подскочила.

Я поскорее уткнулся в меню, пока не натворил чего-то предосудительного.

- А это комплимент от нашего повара, господа военные…

Официантка поставила перед нами две стопки, наполненные прозрачной жидкостью.

- С-спасибо, — прошелестел губами я и машинально опрокинул содержимое стопки в рот.

Желудок обожгло. Кажется, это тело не знало алкоголя, и потому болезненно на него реагировало.

Мои глаза наполнились слезами.

- Зря ты так сразу махнул — это же разведённый спирт. Надо было сначала перекусить чего-нибудь, — покачал головой Санников. — Эх, молодёжь, всему вас учить надо — даже элементарным вещам. Спирт — и тот пить не умеете.

- Воды? — участливо спросила официантка.

- Не надо, — прохрипел я.

Мне очень хотелось казаться мужественным, брутальным по самое нехочу.

- Как скажете. Позовите. Когда будете делать заказ, — она отошла, виляя бёдрами.

Кафе специализировалось по традиционной русской кухне. Щи, борщи, расстегаи, вообще куча всяких пирогов… Много блюд, названия которых мне ничего не говорили.

Я бы сожрал это всё…

Однако, я помнил, что денег у меня практически нет, за всё собирался платить Санников, а загоняться в долги, причём не зная, когда сможешь отдать — мягко говоря, не комильфо. Так что мой выбор был весьма скромен.

Я ориентировался скорее на цену, чем на вкус, выбрав самые дешёвые блюда.

Заказ принесли быстро. Капустные щи — раньше я понятия не имел, почему они так нравились моим бабушке и дедушке, прежде казались какой-то перепаренной кислятиной. А стоило глубокой тарелке, налитой до краёв, оказаться у меня перед носом, как я умял всё это дело за милую душу.

Точно так же с сверхсветовой скоростью исчезли в желудке макароны «по-флотски». Вроде только что стояли передо мной и вдруг, хоба — и нет!

Зато иван-чай с капустным пирогом я уже пил медленно, растягивая удовольствие и смакуя каждый откушенный кусок.

Это было действительно райское наслаждение, и куда там до него всяким «Баунти».

Только один по-настоящему сытый солдат может понять счастье другого.

Впервые за эти дни я наелся до отвала, даже пришлось ослабить поясной ремешок на брюках.

Санников от меня не отставал. Он тоже по-солдатски быстро расправился с первым, вторым и третьим.

Само собой, после столь плотного обеда резко напала сонливость — недосып вечный спутник любого военного. Но было жаль тратить драгоценные часы и минуты увольнения на сон, тем более, следующий этап «культурной программы» включал в себя визит в бордель. А это меня волновало ещё сильнее, чем еда.

Я, конечно, опасался «намотать» чего-нибудь на свой «винт». Хрен его знает, какие тут свирепствуют болячки, кроме венерических… Да и лечатся ли они вообще?

Предварительно от Цыгана выяснил, что ничего такого подхватить в городском «лупанарии» мне не грозит. Девочек тщательно осматривают, они регулярно сдают анализы и проходят всяческие медкомиссии, и вообще отношение к этой индустрии довольно серьёзное, почти как к космонавтике моего мира.

- Расслабься и получай удовольствие, — так напутствовал меня Цыган перед увольнением.

Я всё-таки был человеком мнительным, однако сейчас эта своеобразная опасность скорее распаляла моё желание, чем отпугивала.

- Пора и честь знать! — сказал Санников.

Он подозвал официантку, расплатился с ней по счёту и дал хорошие чаевые.

Когда я выходил из кафе, то невольно повернулся, ощутив на спине чужой взгляд. И не ошибся — это официантка по-прежнему разглядывала меня с какими-то странным интересом, но я не мог понять с каким именно — было в нём что-то нехорошее, вивисекторское.

Довольные как коты, обожравшиеся сметаной, мы потопали к следующему пункту назначения.

Снова залезли в такой же «бусик», вернулись на несколько остановок назад, и вышли возле небольшого бульвара.

Пешком отмахали пару кварталов.

- Далеко ещё идти, господин ефрейтор? — спросил я.

- Видишь, вон то здание с розовой вывеской? — показал мне Санников.

- Так точно, вижу.

- Нам туда, — сказал он. — Даже не сомневайся, тебе там понравится.

- А я и не сомневаюсь, — мой рот сам по себе растянулся в улыбке.

И так же самопроизвольно улыбка стёрлась с моего лица. Из борделя навстречу нам высыпала толпа молодцеватых парней в военной форме.

И, судя по погонам, это были юнкера.

А, что хуже всего — они тоже нас заметили.

У меня в голове сразу выветрились остатки хмеля. Не будь рядом Санникова, я бы развернулся, чтобы позорно измотать противника бегом. Их человек десять-двенадцать, а нас двое. Против такой оравы можно выстоять только в американских или гонконгских боевиках. В реальной жизни драка заканчивается быстро и прозаично.

- Господин еф… — взволнованно заговорил я, но спутник меня прервал:

- Не ссы, рекрут. И не вздумай бежать — потом лучше в часть не возвращаться, позора не оберёмся.

- Есть не ссать, — вздохнул я, всеми фибрами души чуя, что вот он — песец котёнку, а вернее сразу двум котам в форме.

Юнкера знали, что мы не дёрнемся, не смажем пятки салом, а потому надвигались на нас медленно и неумолимо словно грозовая туча. Ещё немного, и тверди небесные разверзнутся…

Физически крепкие парни, с развитыми грудными клетками, уверенные в себе, успокоенные численным превосходством. Да они уже предвкушали скорую потеху. У многих на лицах появились кривые ухмылки, не предвещавшие ничего хорошего. Они подступали к нам полукругом.

- Идём, — приказал Санников.

Мы двинулись навстречу, одинокие, как парус в океане. Дураку ясно: краями не разойтись, ещё несколько шагов и мы схлестнёмся.

Дорогу преградил высокий блондин с прямоугольным волевым подбородком. Его могучая фигура говорила о том, что юнкер всё свободное время проводил в тренажерке. Наверняка ещё и жрал спортпит вёдрами, даже через парадку чувствовалось гипертрофированная переразвитость его мышц, при каче в натуралку таких результатов не добиться, хоть умри на тренажёрах.

Говорят: большой шкаф громко падает. Чтобы уронить этот «шкаф» понадобился бы бульдозер.

Мужественное лицо блондина портили слишком узкие глазки, похожие на две щёлочки. Будь у него широкие скулы, я бы подумал, что он азиатских корней, но нет, во всём остальном — типичный европеоид.

Сильный, самоуверенный, не привыкший получать сдачи. Почему-то не сомневаюсь, что остальные юнкера в его взводе порой стонут от выходок блондинчика, потому что во взгляде здоровяка откровенно читались явные садисткие наклонности. Такие любят в детстве мучать животных, а потом, в более взрослом возрасте, начинают издеваться над людьми.

Санников оказался ниже блондина на полголовы.

- Дай пройти, — сквозь зубы процедил ефрейтор.

Здоровяк ухмыльнулся. Его ноздри хищно раздувались в предвкушении хорошей драчки.

- Да ты совсем берега попутал, чмошник! — заговорил он, явно играя на публику. — Вам, обезьянкам, вообще не полагается покидать пределы казармы. Какого хрена в город припёрлись?!

- Тебя не спросили, урод! — спокойно ответил ефрейтор.

Сейчас я восхищался его мужественностью. Большинство из тех, кого я знаю, предпочли бы заткнуться и не выказывать гонор.

- Значит, ты, чмо зелёное, осмелился назвать меня, будущего офицера, уродом! — Да я тебя, суку, под асфальт закатаю! — Блондин угрожающе замахнулся огромным, как пудовая гиря, кулаком.

Его ручища представлялась мне сваей, способной вбить по уши в землю любого из тех, кому не повезло оказаться на пути здоровяка. Но его же громадные размеры сыграли с ним злую шутку. Будь он чуточку быстрее, его кулак превратил бы Санникова в кучку сплющенного дерьма. Однако перетренированное тело не могло выдержать нужный темп.

Здоровяк уже опоздал, когда только лишь замахнулся. Ефрейтор ударил на опережение, бил словно молния: быстро, сильно и резко.

Никакие кубики, а в данном случае — «плиты» пресса, не могли устоять. Они были просто бесполезны. Здоровяк не успел понять, что с ним произошло, когда кулак Санникова угодил ему в солнечное сплетение, заставляя забыть всё на свете.

Я на своём горьком опыте знал, что это такое. Господи, да мне самому недавно именно так прилетело во время драки с Цыганом. Из тебя словно пробкой вылетает воздух, тело автоматически наклоняется, делается лёгкой мишенью.

Юнкер-Геркулес не был исключением. И вторым ударом Санников выключил того на какое-то время из схватки.

И тут кто-то невидимый щёлкнул выключателем. Юнкера одновременно кинулись на нас.

- Прикрывай мне спину! — заорал Санников.

Я быстро скользнул к нему. Развернулся на сто восемьдесят градусов и, надо сказать, сделал это вовремя: какой-то каратист уже налаживался двинуть ефрейтору ногой по затылку. Растяжка у парня оказалась отменная, офицерский «берец» взлетел в воздух на высоту человеческого роста, но я перехватил его и, хорошенько дёрнув, заставил описать полукруг и врезаться в ближайший фонарный столб.

Ещё одного взял на дзюдоистский бросок через плечо. Вряд ли бы мой тренер похвалил меня за чистоту исполнения, но своего я добился: юнкер оказался на земле, я успокоил его дополнительным, уже чисто боксёрским, прямым в челюсть. И едва не взвыл от боли, когда костяшки больно врезались в зубы будущего офицера.

На этом мои успехи закончились. Юнкера тоже не манкировали занятиями рукопашкой, и довольно скоро я стал пропускать удары, прилетавшие то справа, то слева. После одного у меня закружилась башка, это был почти гарантированный аут.

Через несколько секунд драка превратится в избиение младенцев, даже Санников уже не мог противостоять в полную. Нас быстро оторвали друг от друга и стали оттеснять в разные стороны.

Сбывались мои худшие предчувствия.

Нгав! Голову мотает на бок, перед глазами взрывается фонтан искр. Я, уже не видя противника, просто хватаю кого-то и, схватив его за горло, валю, а сам падаю сверху и, начинаю душить.

Странно, ситуация явно куда хуже тех переделок, в которые я до этого попадал, но режим неистового зверя почему-то не включается. Я просто становлюсь мальчиком для битья и жутко слабею после каждого удара.

И всё-таки мои пальцы упорно сжимают кольцо вокруг горла поваленного рекрута. Я вижу его впервые, но ненавижу больше всего на свете.

Глаза парня лезут из орбит, рот приоткрывается, он что-то хрипит.

Шарах! Помнится, я сравнивал удар Санникова с молнией, но то было образное выражение, а вот сейчас я действительно не вижу, но почему-то чую, что в меня летит росчерк искрящейся молнии.

Мозг ускоряется, начинает работать как суперкомпьютер. Твою ж дивизию, успеваю вспомнить я — среди юнкеров был как минимум один маг, мне удалось увидеть его волшебную ауру. И вот он решил пустить в ход волшебство.

Я только слышал, как действует молния на человека: кого-то убивало, кому-то везло и он оставался цел и невредим.

Но мне не улыбается проверить результаты на собственной шкуре. Нет, сука, врёшь — не возьмёшь.

Пальцы разжимаются, внутри зарождается клубок тепла, он пронизывает всё моё тело, а потом, словно расширяется, покидая его пределы.

Шипение, треск, как в момент электрической сварки.

Я подскакиваю, разворачиваюсь, делаю прыжок, достойный олимпийского рекорда, чтобы оказаться возле несколько потрясённого происходящим юнкера. Вид у парня просто очумелый, ресницы хлопают с бешенной частотой. Он будто не в себе, наверное, его магия требует некоторой отстранённости, заставляя человека выпасть из окружающей действительности.

Вокруг кистей рук бушует электрическая вакханалия, их словно лижут тысячи искорок. Эх, сейчас он накопит заряд и снова захреначит им в меня. Не знаю, что спасло меня от поджарки электричеством, я боюсь озвучить догадку, но предполагаю, что это всё-таки магия, которой, как считают, у меня теперь быть не должно, ведь надо мной провели обряд шельмования, гражданскую казнь, делающую мага рядовым обывателем.

Но хватит мыслей, надо действовать, уверенности, что снова удастся создать вокруг тела защитную сферу у меня нет. Собственно, как почти и нет сил, я действую больше на каком-то автопилоте, используя остатки жизненной энергии.

Вспоминаю одну из лекций поручика Шереметевой: после магической атаки начинается откат, чем больше было израсходовано маны, тем он сильнее. Хотя, конечно, есть ещё поправки на индивидуальные особенности. Но в целом, атакующего мага необходимо прикрывать, ибо сам он потом не всегда в состоянии защититься.

Классическая «двойка» становится заключительным аккордом нашего поединка. На сей раз она проведена безупречно, по всем правилам боксёрской науки. Маг окончательно теряет связь с реальностью и валится как подкошенный.

Оборачиваюсь, вокруг меня хватает обозлённых незнакомых лиц: в лучшем случае мы обезвредили половину юнкеров, так что желающих поквиваться ещё предостаточно. Вдобавок они вновь усилили команду ведущим игроком: могучий блондин очухался и теперь подобно быку пускает пар из ноздрей и топает ногами.

Всё, сука. Меня на большее не хватит.

Да и Санникову тоже не до меня — он в жёстком клинче с плотным пареньком. Коса нашла на камень, а два равных противника нашли друг друга.

В бестолковке гудит тревожный колокол, в ушах лопаются воздушные пузыри, во рту солоноватый приступ крови, кажется, шатается зуб, возможно, не один. Правый глаз заплыл и видит как в тумане.

Должно быть из меня сейчас тот ещё Аника-воин.

Сходил в увал, называется.

Но мне не горько от этого факта, я полон решимости держаться как тот гордый «Варяг» и не желаю пощады. Это сродни отчаянию, когда понимаешь, что побеждён, но хочешь уйти на дно достойно. В общем, врагу не сдаётся и всё такое…

Спасение приходит откуда не ждали.

- Легавые! — отчаянно кричит кто-то из юнкеров.

Визжат тормоза, останавливается выкрашенный в жёлтый цвет «ментовоз» — то бишь полицейский автомобиль. Из него вываливаются крепкие ребятки в касках, броне и почему-то с автоматами. Хотя, как мне кажется, после устроенной нами трёпки, вполне хватило бы и резиновых «демократизаторов».

Куча-мала начинает стремительно рассасываться сама по себе. Почему-то бежать от полицейских не считается зазорным, скорее, наоборот — достойное приключение.

Отрываю Санникова от вцепившегося клещом соперника, ефрейтор хоть и стоит на ногах, но явно ни хрена не соображает, его глаза подозрительно закатились… походу, оба были в отключке, не упали только потому, что держали друг дружку.

- Бежим!

Мой возглас до него не доходит, разум ефрейтора витает где-то там, над облаками.

Хрен его знает, какие могут быть последствия, если нас сцапают городовые — по идее должны передать в руки военной полиции. Но интуиция подсказывает, что легко не отделаемся. В этой жизни вообще мало что не вылезает нам боком, если не сейчас, так потом.

Пара юнкеров не успевает смыться, и их уже тащат к машине.

Нет, не хочу снова оказаться за решёткой, даже если это просто полицейский автомобиль. С некоторых пор у меня лютая идиосинкразия на такие вещи.

И бросать непосредственного командира на боле «боя» тоже нельзя, пусть он и порядком не в себе. Сам погибай, как водится…

Бежать за мной Санников категорически отказывается, он вообще в данную секунду больше напоминает пресловутый баобаб, чем нормального человека.

И что прикажете делать?

Откуда-то приходит второе дыхание, я взваливаю тушу ефрейтора себе на спину и во весь дух бегу прочь, не разбирая места — я ведь абсолютно не ориентируюсь в этих краях, сейчас уткнусь в какой-нибудь тупик и амба.

Позади топает дюжий городовой, приказывая остановиться. На моё счастье огонь из автомата не открывает — не принято, видать, вот так сходу пулять по солдатикам, даже нарушающим закон.

Под тяжестью тела Санникова, меня пригибает к земле, ноги наливаются свинцом и деревенеют. Но я крепко сжимаю зубы и бегу, даже не надеясь ни на что.

Спасение приходит в виде автобуса, которые собирается отъезжать от остановки. Заставляю себя набрать темп и успеваю заскочить в него прямо перед тем, как дверцы захлопываются и «бусик» отъезжает.

Причём, судя по тому, что транспорт лишь набирает ход, водителю доставляет удовольствие позлить бегущего следом городового. Я даже представляю как тот матерится и ругается на ходу.

Злорадно усмехаюсь собственным мыслям, а на следующей остановке почти вываливаюсь вместе с Санниковым на тротуар. Пусть здешние менты гоняются за автобусом, если это им так нужно. Наверняка ведь они запомнили номер, сообщили по рации кому нужно.

Значит, нам не сюда дорога.

Вижу подъезд многоквартирного дома, двери как раз любезно открылись, выпуская из него мамочку с коляской.

Улыбаюсь женщине.

- Товарищу внезапно стало худо. Он здесь живёт, — и затаскиваю его внутрь.

Дом высоченный, почти небоскрёб, вряд ли тут знают хотя бы соседей по лестничной площадке, так что поднимать панику гражданочка не будет.

Усаживаю Санникова под лестничной площадкой, сам опускаюсь на корточки рядом и еле перевожу дух.

Ефрейтор с трудом разлипает глаза.

- Ланской?

- Я, господин ефрейтор.

- Ты, сука, знаешь что сделал? — Слово «сука» не звучит в его устах обидным, оно используется, чтобы передать обуревающие чувства.

- Не могу знать.

- Ты, сука, нас из большой задницы только что вытащил. Я, бл…, когда понял, что ты меня на хребте тащишь, чуть не ох…л. Я тебе такого, сука, век не забуду! У меня, бл… просто нет слов!

- Ну и хорошо, господин ефрейтор, — улыбаюсь я. — Вам бы лучше помолчать.

Он кивает. На его разбитых губах появляется улыбка.

Он такая заразительная, что пусть мне больно, но и я улыбаюсь в ответ.

- А хороший увал получился! — мечтательно произносит он.

- Просто зашибись, — соглашаюсь я.

- Ты видел, как тебя официантка в «Камуфляже» глазками еб…ла?

- Ага.

- Думаю, раз в бордель не попали, тебе стоит сегодня заглянуть к ней.

- А как же вы, господин ефрейтор?

- У меня тут один приятель живёт. К нему поеду. И тебе его адресок дам. Если с той бабой из «Камуфляжа» обломится, туда приезжай.

- А если не обломится? — интересуюсь я.

- Если не обломится, то чтобы завтра с утра был на автовокзале. Наш автобус в семь пятнадцать отходит. Как раз успеем.

- Фёдор Иванович — это вас, — голос служанки оторвал полковника Булатова, командира батальона особого назначения, от партии в преферанс. — Подойдите, пожалуйста, к телефону — что-то срочное, насчёт службы.

Булатов с тоской бросил взгляд на стол и зажатые в руке карты. Намечалась интересная комбинация, можно было наконец-то щёлкнуть по носу старого армейского друга, досрочно вышедшего в отставку по ранению. Каждое воскресенье тот приходил к полковнику в гости слегка «вмазаться» (к неодобрению супруг обоих военных) и раскинуть картишки. Редкая партия заканчивалась его проигрышем. Армейский приятель дулся в карты не хуже шулера.

На этой неделе жены — тоже, кстати, большие подруги, уехали на курорт, поправлять здоровье, так что мужчины могли себе позволить слегка пошалить. Разумеется, в рамках приличий.

И только-только полковнику стало везти, как вдруг зазвонил телефон, а звонок со службы, тем более воскресным вечером, не предвещал ничего хорошего.

- Прости, Николя, кажется на сегодня я пас, — с тоской произнёс Булатов.

- Понимаю, Федя. И даже где-то сочувствую, — кивнул гость.

Когда-то он тоже носил погоны полковника, лишь тяжёлое ранение заставило покинуть службу, правда, с разрешением надевать по особым случаям мундир со всеми орденами и регалиями.

Связисты предлагали Булатову установить телефоны в каждой комнате его особняка, однако полковник слыл техническим ретроградом и велел ограничиться только его кабинетом.

- Полковник Булатов у аппарата. С кем имею честь? — произнёс он в трубку.

- Здравия желаю, господин полковник. Ротмистр Никольский. Приношу извинения, что потревожил вас в столь поздний час.

Услышав голос жандарма, полковник поморщился. Подобно многим военным, он откровенно недолюбливал голубые мундиры.

Но реноме требовалось соблюдать.

- Ничего страшного, ротмистр. Догадываюсь, что вы звоните не просто так, а по службе.

- Так точно, господин полковник. Если бы не насущие дела, я бы ни в коем разе не стал беспокоить вас.

- Ближе к делу, — нетерпеливо проговорил Булатов.

- Боюсь, это не телефонный разговор.

- Я вас не понимаю, господин ротмистр…

- Я звоню вам с радиотелефона моего автомобиля. Минут через пять он будет у ваших ворот. Если вы не будете возражать, я нанесу вам деловой визит. Постараюсь сильно вас не задерживать, — вроде бы ротмистр старательно подбирал фразы и говорил с вежливой интонацией, но полковник не сомневался, всё это напускное. Ни о каком уважении со стороны жандармского корпуса к нему, старому вояке, речи даже не идёт.

- Хорошо. Вас пропустят, — отозвался Булатов после короткого размышления.

Он всеми фибрами души ненавидел подобные визиты. После них всегда появлялись какие-нибудь неприятности.

- Николя, кажется, на сегодня наша игра закончена, — объявил Булатов другу.

- Ничего страшного. Встретимся на будущей неделе, — покладисто ответил тот и поднялся.

- Буду ждать с нетерпением, — сказал, не покривив душой, Булатов.

Не успел он проводить старого приятеля, как ворота распахнулись и на территорию особняка въехал служебный «Руссо-Балт» жандарма.

- Маша, — позвал полковник служанку. — Пожалуйста, накройте нам стол в кабинете: два кофе и чего-нибудь сладенького. Ну, ты сама знаешь…

- Фёдор Иванович, поздно уже… Да и ваше сердце, нельзя вам на ночь кофе пить.

- Маша, я не уверен, что эту ночь проведу дома, — вздохнул Булатов. — Так что не спорь, пожалуйста. Приготовь кофейку.

- Хорошо, Фёдор Иванович, как прикажете, — кивнула служанка и убежала на кухню.

Полковник сам пошёл открывать двери перед гостем.

Появился Никольский в идеально пригнанном мундире. Порой казалось, что он в нём и спит: ещё никто не видел жандарма в штатском.

- Ещё раз примите мои извинения! — сходу заговорил он.

- Пройдёмте в мой кабинет, — сухо сказал Булатов.

Он пропустил гостя вперёд, предложил тому занять одно из мягких кресел, а сам опустился в такое же за большим письменным столом, на котором царил настоящий армейский порядок.

- Слушаю вас, господин ротмистр.

Никольский опустился на предложенное место, закинув нога на ногу и положив перед собой обе руки, скрестив пальцы.

- Два часа назад произошло прискорбное событие: солдаты вашего батальона подрались с юнкерами.

- Пф! — из груди полковника вырвался вздох облегчения. — Странно, что какая-то драка вдруг привлекла внимание жандармского корпуса.

- В круг наших обязанностей входят многие вещи. Околоточный надзиратель сообщил о случившемся военному коменданту, тот уже доложил начальнику училища, его сиятельству генералу Аракчееву. Думаю, в любую секунду должны будут позвонить и вам. Я лишь слегка опередил события.

- Я могу узнать детали? — слегка напрягся Булатов.

- Конечно. Стычка произошла на Воскресенском проспекте неподалёку от одного из заведений определённого толка…

- Бардака что ли? — сразу догадался полковник.

- Да. Группа юнкеров, находящихся в законном увольнении, как раз покидала двери этого, как вы выразились, бардака, а навстречу им попали несколько солдат вашего батальона. Вы знаете, какие напряжённые отношения царят между бойцами этих подразделений.

- Безусловно. Мне очень жаль, что верные слуги его императорского величества до сих пор не могут поладить между собой, — с притворной скорбью произнёс Булатов.

На самом деле его тоже подбешивало высокомерие многих юнкеров, хотя он и сам в молодости заканчивал военное училище, пусть и в другом городе. Но, став командиром батальона, он по понятным причинам всегда оставался на стороне своих подчинённых и в таких стычках болел только за них.

- Согласен. Это очень печально, — сказал ротмистр.

- И какие последствия этого неприятного происшествия? — нахмурился полковник.

- Трое юнкеров попали в госпиталь с серьёзными переломами. Ещё трое отделались сравнительно лёгкими ушибами, но всё равно вряд ли смогут полноценно нести службу ближайшие две недели.

- Что говорит генерал?

- Реакция его сиятельства предсказуема. Он крайне недоволен происшествием. Но у него достаточно выдержки и мудрости, чтобы не раздувать пожар.

- Так-так, — Булатов забарабанил костяшками пальцев по столешнице. — Зная его сиятельство, могу предполагать, что пока вы не обрисовали мне всю картину происшедшего. Скажите, ротмистр, сколько юнкеров участвовали в драке?

- Одиннадцать, — сообщил Никольский.

- А сколько было моих?

Ротмистр слегка помялся.

- Ну же, — внимательно посмотрел на него полковник.

- Их было двое, — выдавил из себя жандарм.

- Двое?! — Булатов хотел изобразить суровое лицо, но не сумел сдержать довольной улыбке. — Двое моих орлов надрали зад… то есть я хотел сказать два негодника подрались с одиннадцатью рекрутами и отправили шестерых из них в госпиталь. Я не ослышался?

- Никак нет, вы всё правильно поняли, — скрепя сердце, произнёс Никольский.

Он знал, какие чувства сейчас обуревают собеседника. Тот явно ликовал и праздновал победу. Ещё бы… Два засранца действительно крепко унизили других одиннадцать засранцев. Само собой начальника училища, когда тот узнал соотношение сил в той потасовке, чуть не хватил удар. Это был настоящий позор.

- Понятно, — вид у полковника был как у кота, обожравшегося сливок. — С этим мы разобрались. Удалось установить, кто первым начал драку?

- Показания свидетелей крайне противоречивы, — сбивчиво заговорил жандарм, однако Булатов его остановил:

- Только не говорите, что вы не разобрались, иначе я окажусь плохого мнения о работе сотрудников нашего отдельного корпуса жандармов. А мне бы не хотелось в вас разочаровываться!

«Знаю я, какого мнения ты о нашей работе», — вздохнул про себя Никольский, но в слух сказал другое:

- Да, после допросов нам удалось установить истину: первыми драку затеяли юнкера. Они оскорбили ваших солдат, а потом попытались ударить одного из них. Если хотите, могу назвать фамилию зачинщика.

- А зачем? — повёл плечами полковник. — Мне она ни к чему. Это пусть господин генерал разбирается. А лично у меня вопросов больше нет: я понял, что мои солдаты были вынуждены защищаться против многократно превосходящего противника. И они с честью вышли из этого испытания. У вас всё, господин ротмистр?

- Никак нет, господин полковник, — отрицательно мотнул головой собеседник. — Есть ещё один аспект, из-за которого я собственно и был вынужден вас побеспокоить.

- И что же это за аспект?

- Одним из солдат был рекрут Ланской.

- Ланской?

- Да, тот самый — убийца, который по приговору суда был ошельмован и лишён магии. Так вот, во время драки Ланской повалил одного из юнкеров и хотел задушить. Юнкер Остерман попытался спасти своего товарища и… понимаю, что это недопустимо, и Остерман понесёт заслуженное наказание, но…

- Что вы мнётесь как девственница перед свиданием? — буркнул Булатов. — Договаривайте, если начали!

- Юнкер Остерман пустил в ход магию. Попытался ударить по Ланскому разрядом молнии.

- И?

- И есть основания полагать, что рекрут Ланской, который как считается официально лишён магических свойств, сумел поставить вокруг себя защитную сферу.

- Ерунда! — фыркнул полковник. — Вашему Остерману показалось. В конце концов мы прекрасно знаем, что Ланские и Остерманы уживаются как кошка с собакой. Быть может, это просто поклёп.

- Всё может быть, господин полковник. Но я бы хотел установить этот факт точно.

- Что вы от меня хотите? — сурово сдвинул брови Булатов.

- Прошу передать в моё распоряжение рекрута Ланского.

Булатов покачал головой.

- Нет, господин ротмистр. На это я пойти не могу.

- Хорошенько подумайте, господин полковник!

- Вы мне угрожаете?

- Что вы! — сделал изумлённое лицо жандарм. — Как я могу угрожать кому-то, вроде вас?

- Действительно, — хмыкнул Булатов. — Особенно если учесть, что батальон не попадает под юрисдикцию корпуса жандармов, а нашими шефами является лично государь император и члены его фамилии.

- Но мне казалось, что мы все делаем одно дело, — не преминул вставить ротмистр.

- Дело одно, но вот способы — разные, — сказал как отрезал полковник. — И никого из моих бойцов я вам на растерзание не отдам.

- Хорошо, — вскочил ротмистр. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждал. Честь имею! Не надо меня провожать, я сам найду выход.

Щёлкнув каблуками, он удалился из кабинета.

Хлопнула дверь.

Полковник опустил голову на руки и задумался.

Из этого состояния его вывела служанка с подносом, на котором стояли чашечки дымящегося кофе.

- Что-то стряслось, Фёдор Иванович? Ваш гость как-то быстро нас покинул…

- Всё в порядке, Маша. Знаешь, что — принеси-ка мне вместо кофейку чего-нибудь покрепче. Что-то нервишки шалят. Надо бы успокоить.

Когда Санников окончательно пришёл в себя, мы снова вышли из подъезда. Никого подозрительного на улице не было.

- Господин ефрейтор, давайте я вас провожу, — предложил я, но он только махнул рукой.

- Херня! Сам доберусь. Ты, главное, если у тёлки зависнешь, вовремя к автобусу подгребай — взводный за опоздание так вые…т, что ходишь не сможешь.

- Не переживайте, господин ефрейтор. Приду вовремя.

- Тогда валяй, — Санников с лёгким сердцем отпустил меня в дальнейшее плавание.

Прямо сразу идти в кабак смысла не было, если не изменяет склероз, он закрывался в полночь, поэтому я немного праздно пошатался по улицам, вдыхая выхлопные газы и прочие ароматы свободы. От вида девчонок в коротких юбочках чуть не сломал себе глазки и не вывернул шею.

Правда, большинству до меня не было никакого дело, смотрели как на пустое место. Ну да, я ведь даже не солдат — рекрут без погон.

Ужин как-то быстро переварился, захотелось жрать — другого названия подступившему голоду у меня нет. С грустью пересчитал мелочь в кармане, зашёл в первый попавшийся универсам и, побродил между полок, купил классический обед студента: кефир и пропахшую корицей сдобу. Она стоила чуть дороже обычного батона, но с момента начала армейской службы я понял, что мне реально не хватает сладкого, иногда даже во сне грезил о всяких пирожных и тортиках, так что решил не экономить, а прогулять весь свой ничтожный капитал.

Жуть как хотелось схомячить всё это добро сразу, как вышел из магазина, однако я прикинул как буду нелепо выглядеть и потому поспешил подальше от чужих глаз.

Свернул в арку между домами, нашёл тихий дворик, сел на скамейку и только тогда впился зубами в сдобу.

Наесться — не наелся, но червячка заморил.

Ещё с полчаса пофланировал по проспекту, старательно избегая всех людей в форме. Как говорится, любая кривая, избегающая начальство, короче прямой, проходящей через него. Пусть даже это и не твоё непосредственное начальство.

Когда стемнело, снова зашёл в «Камуфляж».

По реакции официантки понял, что мне тут рады. На её лица появилась улыбка.

Она посадила меня за стол, склонилась так, чтобы у меня была возможность оценить не только меню заведения, и томным голосом поинтересовалась:

- Что будете заказывать.

Денег у меня не хватило бы даже на газировку, поэтому я честно признался:

- Стакан холодного кипятка, пожалуйста.

Она лукаво усмехнулась, догадавшись о причинах столь скромного заказа.

- Хорошо. Минутку, пожалуйста.

Быстро ушла на кухню и вернулась, поставив передо мной бокал с пивом и тарелку с орешками.

- Но ведь я не заказывал пиво, — упавшим голосом произнёс я и тихо добавил:

- У меня, если честно, и денег-то нет.

- Я поняла, — подмигнула официантка. — Ничего страшного, это угощение.

- Даже так, — я разом повеселел. — Больше спасибо… Оля, — прочитал я надпись на её бейджике. — Если что, меня Анатолием звать. Можно просто — Толик.

- Толя и Оля, — снова подмигнула она, и я ощутил, как по телу пошла тёплая волна.

Вот они последствия долгого воздержания, особенно в моём возрасте.

- Ага, — только и смог вымолвить я.

- Я сегодня освобождаюсь в половину первого. Время позднее, идти домой в одиночку страшновато. Может проводишь, Толя? — с волнующей хрипотцой поинтересовалась девушка.

Да, она была лет на десять старше меня, но эта разница в возрасте волновала меня ещё сильнее. И, к тому же, выглядела она просто сногшибательно, поэтому в мыслях я звал её девушкой.

- Конечно провожу! — Я чуть не выпрыгнул из одежды, но заставил себя вести себя более-менее адекватно. Не набрасываться же на девушку прямо сейчас, пусть всё тело уже перешло в вибро-режим и готово приплясывать от нетерпения.

Пиво с орешками помогли скоротать время. К тому же девушка ещё несколько раз подсаживалась ко мне в те минуты, когда в кафе не было других посетителей.

И всё равно, я уже порядком извёлся, прежде чем Оля подошла к моему столу и сказала:

- Я всё. Ты не передумал?

На ней было светлое платье в обтяжку и синий плащик, в руке миниатюрная сумочка, на ногах изящные туфли с тонким каблучком. За это время Оля не только переоделась, но и подправила макияж, став просто неотразимой. Хотя, положа руку на сердце, я находился сейчас в таком состоянии, что был готов наброситься на любую особь женского пола, лишь бы та была чуть красивее Бабы Яги.

- Ты что? Как я мог передумать? — сглотнув, ответил я.

- Тогда собирайся.

Мы вышли из кафе под ручку. На каблуках Оля была практически с меня ростом и выглядела так, что отшибало дух.

- Куда идти? — спросил я.

- Туда, — показала девушка. — На самом деле отсюда недалеко — всего три квартала. Не всегда удаётся найти работу так близко от дома.

При её словах о доме, я невольно вздохнул. Дом в моём мире оказался для меня утерян и, скорее всего, навсегда, да и в этом всё было слишком непросто.

- Ты чего загрустил? — прочитала мои эмоции Оля.

- Так, о доме задумался, — не стал скрывать я.

- О невесте, небось, — усмехнулась она.

- Моя невеста погибла. Её убили, — мрачно сказал я.

Оля остановилась, встала передо мной. Её влажные тёплые губы коснулись моей щеки.

- Бедняжка! — прошептала она. — Ты из-за этого в батальон смертников подался, да?

- В какой-то степени, — кивнул я. — На самом деле у меня не оставалось выбора. Ладно, хватит. Пойдём.

Мы пошагали дальше вдоль ночной улицы.

Благодаря свету фонарей и тёплой погоде, наша прогулка доставлял мне всё больше удовольствия.

- Знаешь, а мне почему-то знакомо твоё лицо, — внезапно произнесла Оля. — Ты, случайно, не тот парень, которого показывали в телеке? Богатенький буратино, который что-то там натворил…

- Тебе сказать правду или соврать? — нахмурился я.

- А какая версия будет романтичней?

- Даже не знаю. Хорошо, пусть будет правда: я — Анатолий Ланской из тех самых Ланских… был.

- Почему был?

- Семья от меня отказалась…

- Как? — воскликнула Оля.

- Да так. На меня напали враги семьи, я защищался и применил магию. Убил пятерых человек. Но суд почему-то не поверил в самооборону, мне вкатили огромный срок. Гнить до старости не улыбалось, так что я решил поиграть в русскую рулетку и поступил на службу в этот самый батальон. Если меня не убьют, через пять лет окажусь совершенно свободным человек.

- Ты маг? — услышала главное для себя Ольга.

- Больше нет, — признался я. — Меня шельмовали. Так что теперь я самый обыкновенный человек. Даже не знаю, плакать от этого или радоваться.

- Бедненький! — сказав это, Ольга вдруг часто задышала, замерла, заставив меня остановиться, и впилась в мои губы жадным поцелуем. — Кажется, я больше не могу терпеть. Давай сделаем это сейчас…

Мы сделали это несколько раз, в разных местах и позах. Откуда только в этой хрупкой девушке было столько страсти и неистовости. Она пылала каким-то внутренним огнём, кипела как лава, извергающаяся из вулкана.

Я вообще не понял, как мы оказались у неё в крохотной квартирке, такое ощущение, что просто отключился и включился, когда зазвенел будильник, поставленный на шесть утра. За всё это время мне удалось поспать минут тридцать — не больше.

Это была сумасшедшая, просто чумовая ночь. Мы едва не сломали кровать, даже на пол перебирались. И, сдаётся, что были и на кухне. Во всяком случае какие-то фрагменты воспоминаний говорили моему сознанию об этом.

Башка абсолютно не соображала, все губы распухли, тело было как ватное… по-моему, меня конкретно изъездили.

Но и Ольге досталось не хуже моего.

- То-о-ля! — жалобно простонала она, с трудом отрывая голову от подушки. — Что это было? В тебя словно вселился какой-то зверь…

- В любого нормального мужика при виде тебя вселится зверь, — совершенно искренне сказал я. — И это не комплимент…

Она усмехнулась.

- Хочешь кофе?

- Хочу.

- Тогда пошли на кухню. Правда, хоть я и работаю в кафе, но готовить у меня не получается. Кофе — это единственное, что я могу нормально делать. Ну, и ещё яичницу.

- Согласен получить и то, и другое! — глядя на неё с умилением, произнёс я.

- Дай мне пару минут — и всё будет! — пообещала она. — Можешь на это время пока занять душ, хотя… — Оля чувственно втянула воздух. — Мне нравится запах мужского тела. Очень возбуждает!

- Может, ещё разок? — обрадовался я и потянулся к ней, но она хлопнула меня по шаловливым ручкам.

- Некогда. Тебе на службу пора, а мне на работу.

Чтобы окончательно проснуться и прийти в себя, я постоял под контрастным душем. Струйки попеременно то горячей, то холодной воды сделали своё дело.

Я снова стал человеком, а не сгустком похоти.

Из кухни потянуло ароматом свежезаваренного кофе.

В части нам иногда его тоже выдавали, но казённый напиток не шёл ни в какое сравнение с тем божественным нектаром, что приготовила женщина, с которой ты провёл ночь… Возможно, одну из лучших ночей в жизни.

- Кофе, тосты, яичница, — Оля сноровисто расставила передо мной чашки и тарелки.

Я довольно потёр руками. Домашний завтрак — как часто в последние дни я грезил о тебе во снах. И вот оно — свершилось! Вкушаю наяву это чудо.

И не беда, что яичница пересолена, а тосты подгорели. Главное, что напротив меня сидит и улыбается тёплая, ещё не отошедшая от постели женщина, моя женщина… И плевать, что причёска растрёпана, а на лице нет макияжа. Она хороша естественной, природной красотой.

- Хватит лыбиться, — не выдержав, прыснула та.

- А что? — удивился я.

- Да вид у тебя странный. Словно под кайфом.

- Так и есть, я под кайфом, но не от дури, а от тебя, — сделал я не самый «уклюжий» на свете комплимент.

Но ей понравилось, она ответила довольной улыбкой.

Покончив с завтракам, я потянулся к ней и поцеловал.

- Спасибо! Было вкусно.

- Особенно тосты, — засмеялась Ольга. — Ты из-за них чуть зубы не сломал.

- Не знаю, не заметил.

Я с тоской посмотрел на циферблат часов. Стрелки неумолимо приближали к тому моменту, который так хотелось оттянуть… Возвращаться в часть, после шикарной ночи! Лучше пристрелите меня!

Но чувство долга заставило встать и начать собираться, пусть делал это, скрепя не только сердцем, но и зубами. Да я их чуть не стёр их от тоски и злости.

Перед тем, как надеть мундир, прошёлся по нему щёткой, счищая грязь. Досталось ему вчера, изрядно: успел побывать и в драке и в сексе. Даже не знаю, где больше прилетело.

Но, военная форма — штука практичная. В огне не горит и в воде не тонет. Тут протёр, здесь подшил, там прогладил — и как новенькая.

- А тебе очень идёт, — заметила Оля, когда я оделся.

- Молодцу всё к лицу.

- Не скажи, — почему-то печально произнесла она.

Похоже, не я первый военный в её жизни, однако вникать в подробности было некогда. Захочет, сама расскажет… как-нибудь потом.

- Мне пора, солнышко, — вздохнул я.

- Ты ведь ещё навестишь меня, да?

- Конечно. Только не знаю, когда ещё доведётся получить увольнительное. Ради этого пришлось чуть ли не подвиг совершить.

- А ты его соверши снова, — с улыбкой попросила она. — В жизни всегда есть место подвигу.

Внезапно в дверь позвонили. Оля напряглась.

- Ты чего? — удивился я.

Вместо ответа она на цыпочках подкралась к двери и посмотрела в глазок.

- Ты чего?

- Тише! — прошептала она.

- Хорошо, — уменьшил громкость голоса я. — Что стряслось? На тебе лица нет.

- Муж явился, — печально изрекла она.

- Муж? Какой муж? Ты о нём ничего не говорила.

- Самый обыкновенный. Правда, мы с ним почти в разводе: полгода живём раздельно. Даже на работу строилась, чтобы от него не зависеть.

- А! — легкомысленно протянул я. — Это херня! Хочешь, поговорю с твоим мужем, чтобы он тебя больше не доставал.

- Ну-ну, — хмыкнула она. — Попробуй, поговори… Ты хоть знаешь, кто он у меня такой?

- И кто?

- Штабс-капитан Голиков. Начальник особого отдела батальона, в котором ты служишь, — с горечью пояснила она.

Твою дивизию! Пожалуй, такого муженька в сторону не отставишь. Нет, будь я гражданским, наверное, имело смысл лезть на рожон, но это не мой случай.

Я ощутил себя в роли любовника из анекдотов про мужа, вернувшегося из командировки.

Лезть в шкаф? Единственный шкаф в крохотной квартирке Оли, который мог бы меня вместить, был битком набит какими-то тряпками. К тому же хрен его знает, сколько тут пробудет Голиков. Если опоздаю из увала, подставлю всех, а особенно Санникова.

Жесть…

Стук в дверь становился всё требовательней.

- Ольга, открывай, я знаю, что ты дома!

- Вот козёл! — вздохнула погрустневшая подруга. — Он ведь упорный, пока своего не добьётся — не успокоится.

Позвонить в полицию, пусть присылают наряд, который скрутит ломившегося и доставит в участок? Один приятель из прошлой жизни когда-то провернул такой трюк.

Как назло у Ольги в квартире не было телефона. А до сотовых или радио тут пока не додумались. Стоят обычные стационарные аппараты. Многие ещё с кругом для набора, а не кнопочные.

Вот я влип!

Спокойствие, Ланской, только спокойствие! Шкаф отпал, с полицией тоже не вариант, остаётся одно — практически классика.

- Какой у тебя этаж?

- Четвёртый, — вид у Ольги был бледнее мела.

Она явно побаивалась своего благоверного, пусть и решилась уйти от него. В принципе, я её понимаю: у многих вояк, особенно контуженных, крыша постепенно отъезжает куда-то в сторону. Люди меняются, причём сильно и не всегда к лучшему. Издержки военного ремесла.

Блин, выберусь каким-то чудом отсюда, дадут мне винтовку и отправят на войнушку, а там взорвётся какая-нибудь хрень поблизости, и я стану не я. Ну, или не совсем я.

В общем, перестану быть старым добрым Толиком. Превращусь в мину замедленного действия, способную взорваться от одной неаккуратной фразы в мой адрес.

Не о том думаете, рекрут Ланской. Ищем пути выхода из ситуации, а не философствуем о будущем, до которого ещё надо дожить.

Особист батальона, это вам, извините, не кот пописал, это… В общем, конкретный такой бугор, причём не на ровном месте.

И вряд ли ему будут по душе те рога, которые я щедро наставил этой жаркой ночью.

- Значит, четвёртый, — протянул я.

Появилась у меня в последнее время некоторая повышенная прыгучесть, только блохой это меня не сделало — сигану с четвёртого этажа, один хрен — переломая руки и ноги.

Метнулся к балкону. В отличие от подавляющего большинства домов моего мира, тут почему-то не прижилось массовое застекление лоджий и балконов. Скорее всего, из архитектурных соображений — отец мне рассказывал, как в середине восьмидесятых поставил что-то вроде деревянных стеклопакетов в квартире, так на следующей неделе к нему явились из архитектурного кабинета и заставили всё убрать. Дескать, портите внешний облик дома.

Тут походу та же песня. Для меня это скорее в плюс, чем в минус.

План сложился сам собой.

В похожую ситуацию я попал года два назад: наша компашка одногруппников гуляла в съёмном коттедже. Отмечали конец сессии.

Набухались все, но, почему-то, больше всех — я. Даже носом не повёл, когда компашка принялась собираться — продолжил дрыхнуть, причём не на кровати, а на холодном полу, укрывшись ковриком. Хорошо хоть не в обнимку с унитазом!

С какого-то перепуга приятели решили, что я свалил раньше всех, и, слегка поискав, ради приличия, свалили, заперев меня на втором этаже здания.

А поутру они… то есть я — проснулись!

Тут-то и были полные штаны от радости, когда обнаружил, что запертый особняк превратился в непреодолимую крепость. Получился такой «Один дома» наоборот.

Сотовый у меня разрядился, пришлось применять смекалку и альпинистские способности: полез из окна второго этажа.

Тогда всё обошлось. Но только тут высотка метров на пять выше, а я, скажу прямо, не верхолаз с задатками акробата.

Хрен с ним, с этой лирикой! Кто не рискует, тот не пьёт шампанское.

Я притянул к себе Ольгу и, жадно поцеловав, отстранился.

- Ты секунд двадцать ещё подинамь своего козла, ладно?

Она автоматически кивнула, потом до неё дошло:

- Толя, ты что делать собрался?

- Спортом позанимаюсь. Пока, солнышко! Ночь была просто фантастической! Как только вырвусь в новый увал — нагряну к тебе на работу. Всё, пока!

Я вышел на балкон, бросил осторожный взгляд вниз… Асфальта не было, обычный газон, аккуратно засеянный симпатичными кустиками и цветочками. Хотя… если брякнусь, всё равно костей не соберу.

Так что сейчас моё имя — крайние меры осторожности!

Краем глаза заметил, как взволнованная Ольга меня перекрестила. Чест слово, это не только было приятно, а ещё и прибавило мне сил.

В последний раз так делала мама.

Подмигнув Ольге, приступил к самому сложному, стараясь не думать о последствиях, если у меня не получится. Позитивный настрой — наше всё!

Перемахнул через парапет балкона, схватился за него руками, нащупал ногой выступ и стал потихоньку спускаться на этаж ниже. Путь лежал на балкон, расположенный под Олиным — если повезёт, не придётся строить из себя альпиниста дальше.

С непривычки было тяжело, я спускался черепашьими темпами, но всё-таки достиг заветной цели и, встав на парапет уже этого балкона, спрыгнул внутрь.

Прыжок получился мягким, почти как у кошки. Оно и ладно, зачем сразу поднимать панику у Олиных соседей.

Сейчас сделаю вдох-выдох и буду стучаться, просить, чтобы сознательные граждане пришли на выручку армии, благодаря которой над ними мирное небо и спят они совершенно спокойно.

Отдышавшись, приплюснул нос к оконному стеклу.

Ёк-макарёк! Картина из серии «Вот я попал»…

Квартира не пустовала, но лучше бы в ней никого не было.

Моим удивлённым глазам представилась следующая сценка, словно переместившаяся сюда из наших девяностых. Я думал, такое бывает только в кино.

В середине большой комнаты сидел окровавленный мужчина. Он был примотан скотчем к стулу, во рту торчал кляп.

Над ним в угрожающей позе застыл другой мужик, судя по рельефной мускулатуре, проступавшей через обтягивающую рубашку, «спортсмэн». Вот только рожа у него была откровенно бандитская.

При виде такой образины руки сами тянулись к пистолету. Вот только пистолета у меня не было.

Судя по отсутствии реакции, моё «приземление» осталось ими незамеченными. Впрочем, неудивительно, я ведь действительно не шумел, да и отсутствие застекления на балконах компенсировалось глухими толстыми оконными блоками и дверями, так что в квартирах не дуло даже в лютый мороз.

Вопрос достойный Чернышевского — что делать? А делать что-то надо: если не убьют здесь, пристрелят в части за опоздание.

Интуиция подсказывала, что злобному типу свидетели на хрен не сдались.

Бросить всё и попробовать спуститься на второй этаж, оттуда до земли практически рукой подать. Так связанного мужика жалко.

Может, он в конец виноват перед этим громилой и натворил кучи всякой херни, но всё равно не по человечески оставлять его в столь неинтересном положении. К тому же показалось мне или нет, но в руке «спортсмэна» я обнаружил предмет, напоминающий паяльник. Куда его собирались вставлять, уверен, нет смысла рассказывать.

Меня аж передёрнуло.

Спуститься на землю, найти телефон, вызвать полицию? А как быстро они среагируют? Может, к моменту прибытия у мужика на теле места живого не останется.

Вечно со мной так: из одного огня обязательно в следующее полымя!

Отсюда не было видно, есть ли в квартире сообщники «спортсмэна». Жизнь научила в таких ситуациях полагаться на самый худший сценарий. Будем считать, что бандитов в квартире минимум двое.

Мужика собрались пытать, «спортсмэн», судя по обращению с жертвой, идеальная кандидатура для исполнителя, однако морда у него чересчур туповатая для того, кто должен задавать вопросы. То есть второй — условный «интеллектуал», спихнувший на громилу всю грязную работу.

Это не означает, что невидимый — слабый соперник. У него могут оказаться в рукаве такие козыри, что любому сразу поплохеет. К примеру, не хотелось бы иметь дело с «пестиком». Один раз я уже умирал от пули, повторение — мать учения, но такая «наука» мне на хрен не сдалась!

Поэтому надо быть резким как… Блин, не могу подобрать подходящего сравнения. Резким, короче, и всё тут!

Но как проникнуть внутрь квартиры: основные события разворачиваются внутри, а я как бы наблюдаю снаружи?

Всё гениально простое.

Я постучал в застеклённую дверь, и, когда увидел ошарашенный взгляд громилы, которым он окинул меня, мои губы сложились в самую добродушную и невинную улыбку на свете. Чувствовал себя при этом каким-то долбаным кришнаитом с напрочь отбитыми мозгами.

Расчёт был наглым, дерзким, глупым на грани фола, но он сработал.

Забыв обо всём громила ринулся к балкону, распахнул дверь и… сразу полетел в глубь комнаты, получив мощный пинок в живот. При необходимости я мог лягаться как осёл.

Но это было начало, стратегическую инициативу требовалось развивать, пока её не перехватил неприятель.

«Спортсмэн» — слишком крупный парень, чтобы вырубиться. Он в любую секунду перейдёт из отступления в атаку, моя цель — не позволить ему так поступить.

Подхватив с подоконника удачно подвернувшийся керамический горшок с цветами, я долбанул им по башке здоровяка. Череп, естественно, если пострадал, то не сильно, а вот черепки разлетелись по сторонам как брызги.

Однако своего я добился: палач на какое-то время ушёл в «аут».

Предчувствия меня не обманули: он действовал не один. Напарник сидел на мягком кресле в углу, так просто не заметишь.

И у него действительно был пистолет (кто тут крайним в Ванги записываться?). Правда. Оружие находилось в кобуре, к которой он лихорадочно тянулся длинными, почти музыкальными пальцами.

Но дотянуться не успел: я перехватил его кисть и вывернул её под неправильным углом. Всё, господин нехороший, больничный тебе обеспечен.

Даже со ломанной кистью, этот урод, спокойно наблюдавший за экзекуцией, мог быть опасен, поэтому я вломил ему по башке так, чтобы отправить на «подольше» в край приятных грёз и сновидений.

Больше желающих пообщаться со мной на столь неделикатные темы, в квартире не нашлось. Я убедился в этом, по очереди открыв все двери и только после этой рутинной, но нужной процедуры, вернулся в комнату, чтобы развязать жертву.

Видок у него был ещё тот: вся морда в крови и соплях, глаза затекли, вместо губ что-то толстое и непонятное.

Но он всё-таки сумел пошевелить ими и прохрипеть, когда я вытащил у него изо рта кляп:

- Ты кто?

- Человек-паук, — сказал я, поскольку способ, которым попал сюда, чем-то напоминал спайдерменовский, только вот паутина из рук и задницы у меня не вылетала. — Я опаздываю. Ты сам с проблемой разберёшься? — Я покосился на двух бандитов, которые пока предавались наслаждению незапланированного отдыха.

- Разберусь, — решительно кивнул он.

Его взгляд сфокусировался на моей форме.

- Спасибо тебе, рекрут!

- И тебе не болеть. Мой совет: на будущее не связывайся с плохими людьми. От них ничего, кроме неприятностей.

Мужик хмыкнул.

Я взял на кухне нож и разрезал им путы скотча.

- Пока, дядя!

- И ты бывай, человек-паук!

Недавняя жертва быстро приходила в себя и восстанавливала физическую форму.

Убедившись, что со своими проблемами он разберётся сам, я помчался решать собственные. Время утекало как песок в воду.

И всё-таки шанс успеть к пригородному автобусу оставался.

Я пулей вылетел из подъезда и побежал на остановку. Если повезёт — успею, если нет — даже не хочется думать.

Санников вряд ли поверит в рассказы о моих подвигах. Мой рассказ будет похож на историю прогулявшего уроки школьника из старого выпуска «Ералаша»: мол, спасал утопающих, выносил людей из охваченного пожаром здания и переводил старушек через дорогу.

Любой нормальный человек покрутит пальцем у виска.

Глава 18

Маршрутка распахнула передо мной гостеприимные двери, я, как есть — потный и раскрасневшийся заскочил внутрь.

Ну, даст бог, если не будет пробок — доберусь к сроку.

Сел рядом с толстой и усатой тёткой, которая при виде меня недовольно повела выщипанной бровью, но ничего не сказала.

Уж не знаю, чем я ей так не понравился…

Часов у меня не было, но я всем естеством ощущал, как быстро они тикают и перемещают невидимые стрелки.

Пара раз автобус останавливался на светофорах, и я от нетерпения начинал трястись и скрежетать зубами. Поскорее, твою мать! Поскорее!

Никогда бы не подумал, что буду с таким нетерпением дожидаться момента, когда смогу вернуться в часть. Прежде казалось, что возвращаться буду как на каторгу.

Но вот мелькнули своды сначала ж/д вокзала, а потом и угловатая «коробка» автовокзала.

Зашипели двери. Остановка была конечной, поэтому вышли все.

Оказавшись на улице, прибавил шаг и тут же притормозил, а потом и вовсе спрятался за киоском, торгующим газетами, журналами и прочей ерундой, призванной скрасить путешествие.

Да уж… не прояви бдительность, угодил бы в лапы военному патрулю, по закону подлости на сей раз состоявшему из юнкеров. Да и офицер, который с ними был, наверняка тоже служил в училище.

Так-так… интересно, совпадение или?

Сдаётся, что нет — чуть поодаль «паслись» ещё с полудюжину юнкеров, при этом патруль обращал в их сторону нуль внимания, фунт презрения, и вряд ли потому, что это свои.

Скорее всего, это была группа поддержки. Причём, все в ней были как на подбор: здоровяки со старших курсов.

Что-то сегодня мне конкретно не прёт. Очень надеюсь, что моего напарника — ефрейтора Санникова не прихватили.

М-да… И как прикажете попасть в расположение части? Переть пёхом… Ну, если повезёт, прибуду к вечерней поверке или, в моём случае — расстрелу. И как буду объясняться по поводу ефрейтора?

Так-то это он за меня по идее ответственность несёт, но порой судьба изгибается весьма причудливым макаром.

Подъедет мой автобус, резко махнуть за секунды перед отправкой, заскочить в него и потом помахать ручкой? Не факт, что прокатит, могут и снять…

Как назло других идей в башку не приходило. Если только попутку поймать, упасть на колени перед шофёром и слёзно молить, чтобы непутёвого вояку довезли до ворот части.

Пожалуй, в этом варианте есть рациональное зерно, но опять же возвращаться в одиночку — не комильфо.

Клаксон, прозвучавший прямо за спиной, чуть не заставил меня подпрыгнуть и трижды облиться потом.

Я обернулся и увидел, что рядом притормозила далеко не новая «тачка», в котором на месте пассажира сидел улыбающийся во все тридцать два зуба Санников.

- Лан, бл…, пиз…й в машину! — скомандовал он.

Я не заставил себя ждать, подскочил к авто, распахнул заднюю дверь и плюхнулся на старый, потёртый диван.

- Жека, газу! — рявкнул ефрейтор, и тачка действительно газанула, срываясь с места со скоростью гоночного болида, потом завернула дикий вираж прямо перед носом у слегка охреневшего патруля, обдала их клубами выхлопных газов, и погнала к выезду на центральный проспект.

Вслед послышались истошные крики.

Я обернулся и увидел через заднее стекло как вслед за нами комично бежит начальник патруля, придерживая одной рукой, норовящую улететь фуражку, и размахивая второй.

Водитель, ни слова не говоря, опустил окно со свое стороны и показал тому «фак» — оказывается, этот международный символ был здесь тоже в ходу. Надо запомнить. Наверняка пригодится в будущем.

- Жека, знакомься — это рекрут Лан, тот самый сукин сын, который вытащил меня из передряги, — весело сообщил Санников.

- Жека, — буркнул водитель.

- Мой кореш, — похвастался ефрейтор. — Мы с ним, оказывается, земляки. В «Камуфляже» познакомились. Только Жека в стройбате служил.

- Это том, где автоматы не выдают, — блеснул остротой я.

- Дурак что ли? — отозвался Санников. — Там пацаны служат — не приведи бог! В таких условиях порой строят… Не то что автоматы, танки нужны!

- Ну, извините, — искренне произнёс я. — Само с языка сорвалось… Не подумал как-то.

- Ты молодой, тебе простительно, — прогудел Жека. — Когда настоящую службу прочухаешь, то поймёшь, что к чему.

Он обратился к Санникову:

- Как вообще боец? Шаристый?

- Шаристый, — подтвердил ефрейтор. — С другим я бы в увал не пошёл.

От этих слов у меня на душе стало так тепло, словно вручили как минимум орден.

Машина подвезла нас к воротам части.

- Успели! — довольно сказал Санников. — Жека, братан! Спасибо, что выручил.

- Да всё нормально, — пробасил тот в ответ. — Нам в околоток стукнули, что юнкера собираются сегодня ваших у вокзала ловить, так я и сказал, что не хрен на рожон переться. Тем более тачка на ходу.

- Околоток? — напрягся я.

- Жека после армии городовым устроился, — пояснил ефрейтор. — Знаешь как мы с ним скорешились?

- Не знаю, господин ефрейтор.

- У нас в прошлом году крутой замес был с местной гопотой. Те хотели «Камуфляж» отжать от хозяина. Ну, хозяин к нам с просьбой обратился. Мы и помогли. Драка была… — мечтательно протянул Санников. — Местные наверняка в легендах поминают. Жеку пригнали на усиление, нас разнимать. Он мне по еб. лу съездил, я ему по еб. лу, так и познакомились, когда в госпитале в одной палате оказались, — усмехнулся ефрейтор. — Тем более — земляки!

Распрощавшись с Жекой, мы прошли через КПП и вновь оказались на плацу воинской части.

- Дома, — прищурившись, ласково произнёс Санников. — Погнали взводному докладываться. Сразу предупреждаю: не вздумай ему спизд…ть, говори всё, как было. Если что — он всегда отмажет. Но и его подводить нельзя!

- Слушаюсь, господин ефрейтор, — отрапортовал я.

И только тут меня слегка кольнуло в сердце. Оля… Санников сам предложил мне подкатить к ней. Интересно, а он в курсе, чья она жена. Если ответ положительный, то иначе как подставой, это не назовёшь.

- Разрешите обратиться? — спросил я.

- Обращайся, рекрут.

- Господин ефрейтор, большое спасибо за совет.

- Какой совет? — не понял он.

- Который вы мне дали в подъезде… Ну, насчёт официантки из «Камуфляжа». Вы её тоже знаете, как и хозяина?

Санников пожал плечами.

- Нет, Только вчера и увидел. Новенькая, наверное.

Я выдохнул облегчённо. На душе у меня отлегло.

- Кстати, судя по тому, что ночью ты к нам не явился, ночевал явно не на вокзале, — прищурившись, поинтересовался Санников. — Сложилось?

- Так точно, сложилось, — подтвердил я.

Ефрейтор довольно хлопнул меня по плечу.

- Молодец, Ланской. Далеко пойдёшь, если сразу не грохнут!

Я чуть не поперхнулся и даже не понял от чего: от этих слов или силы, с которой он едва не вогнал меня в землю.

- Спасибо, господин ефрейтор. Постараюсь протянуть на этом свете как можно дольше.

Он печально вздохнул.

- К сожалению, Лан, если ты ещё не понял — куда попал, это далеко не всегда зависит только от нас…

Моё настроение снова сыграло куда-то в минус, и я с тоской подумал, что избавление от одних передряг ещё не означает решения всех будущих проблем. А они, как показывает практика, имеют обыкновение только накапливаться, превращаясь в огромный снежный ком, способный раздавить под своей массой кого угодно.

Хотя… когда есть те, на кого можно положится, жизнь не кажется такой уж сложной штукой, успокоил себя я этой философской мыслью.

Мы нашли подпоручика у себя в кабинете. Вид у него был несколько измученный, под глазами мешки, да и взгляд несколько осоловелый. Такое бывает, если хорошенько «гудеть» все выходные или… или не спать по долгу службы.

Спиртным от подпоручика не пахло.

- Санников, Ланской, — покачал он головой при виде нас. — Явились — не запылились. Вы знаете, что из-за вас весь батальон на ушах стоит?

- Здравия желаю, господин подпоручик! — щёлкнул каблуками ефрейтор. — Осмелюсь спросить: а что такое произошло? В чём мы провинились?

- Мне казалось, это вы мне должны мне докладываться, а не я вам, — недовольно блеснули глаза офицера. — Но, так уж и быть: поясню. Ночью меня поднял с постели комбат и устроил разгон, упоминая твою фамилию, Санников, и фамилию рекрута Ланского. Если я правильно понял, вы умудрились влипнуть в историю, в очень хорошую историю… Я не собираюсь выяснять, какого хрена вы туда попёрлись, потому что знаю, что тамошних девок перетрахал весь батальон, разве что кроме Ланского, и у ефрейтора Санникова возникло вполне резонное желание устранить эту несправедливость. — Голос подпоручика постепенно усиливался. — Я даже не собираюсь вас гнобить за то, что вы вдвоём излупили каких-то одиннадцать юнкеров, потому что хоть мой солдат и стоит десятерых, но Ланской служит без году неделя! Но какого х… — подпоручик вовремя спохватился, прежде чем произнести это бранное слово и заменил его другим, более приличным, — хрена вы отмудохали юнкера Остермана так, что он в госпиталь загремел, и теперь его семья завоняла так, что даже начальнику училища не удалось загладить конфликт! Из-за вас вставили пистон командиру батальона полковнику Булатову и велели вас примерно наказать, так что устным выговором вы у меня не отделаетесь! — Теперь подпоручик превратился в живое изваяние самой суровости.

Мы с Санниковым стояли, не поднимая глаз. А что тут скажешь — применительно ко мне прошлому, папа тоже бы устроил вселенский хай, приключись со мной такая же история.

Можно, конечно, начать тулить, что этот долбаный Остерман первым начал, причём пустил в ход магию, но что-то мне подсказало, что не мне тягаться с мощью их фамилии. Вон, как Остерманы подставили моего брата, ничего не помогло… В итоге я загремел в каталажку, а потом уже пропетлял в армию.

Теперь история повторилась, сделав новый виток.

- Ефрейтор Санников и рекрут Ланской! — судя по суровой физиономии подпоручика, сейчас будет оглашён не менее суровый приговор. — За поведение, позорящее честь и достоинство военнослужащего нашего батальона, командованием батальона принято решения объявить вам пятнадцать суток ареста с отбыванием наказания на гарнизонной гауптвахте!

- Есть! — подавленным тоном откликнулись мы.

Судя по рассказам тех, кто там побывал — на губе творилась реальная жесть, и, наверняка Остерманы так накрутят коменданта губы, что даже тюрьма покажется нам детским садом.

Да ещё и пятнадцать суток… Мать их… целых пятнадцать суток!

- Но, в связи с проявленными вам смекалкой и взаимовыручкой в противостоянии с силами, превосходящими вас в несколько раз, от своего лица объявляю благодарность и снижение срока нахождения под арестом на пять суток. Точно такое же распоряжение поступила и от командира батальона, его высокоблагородия господина полковника Булатова. Таким образом, общий срок наказания снижается до пяти суток, — торжественно объявил подпоручик и добавил, уже более мягким тоном:

- Всё, чем смогли помочь, голубчики. Начальник гарнизона требовал вашей крови.

- Большое спасибо, ваше благородие, — отозвался Санников. — Мы этого никогда не забудем.

Мой голос тоже дрогнул.

- Так точно, господин подпоручик. Спасибо!

Офицер вздохнул.

- Пока переоденьтесь. Скажите каптёрщику, чтобы выдал вам что-то попроще — передайте, я приказал.

- Есть, господин поручик, — откозырял Санников.

Кажется, он даже слегка развеселился.

- Где-то через час будет машина, — продолжил взводный. — Я повезу вас и, надеюсь, забрать через пять дней с губы живыми и здоровыми. Держитесь, парни! Весь батальон будет ждать вашего возвращения.

Ну вот… не успел, называется, приехать из Череповца, как снова покатил обратно, только на сей раз не на комфортном автобусе, а на скамье грузовика — меньшего средства для нашей доставки в батальоне не нашлось.

По дороге Санников посвящал меня в некоторые детали пребывания на гауптической вахте, так что к окончанию поездки я успел проникнуться тем, что ожидало.

- Сразу предупреждаю: начальник губы — зверь. Жаловаться на него бесполезно: его специально такого назначили, — предупредил ефрейтор напоследок.

- Понятно, — вздохнул я. — Не верь, не бойся, не проси, короче.

- Так и есть, — кивнул он. — Тем более, не вздумай ныть: нытиков и плакс не любят и потому стараются проучить. Хотя… ты же у нас не такой, — прибавил Санников.

Военная комендатура, где, собственно, и располагалась злополучная губа, почему-то находилась на одной из центральных улиц города — Воскресенском проспекте. Подумать только, ещё недавно я беззаботно шатался по ней, глазея на легкомысленно одетых красоток. А теперь если и буду наблюдать за ними, так через окошечки с решётками.

Пять суток — конечно, лучше, чем пятнадцать, но тоже не подарок. К тому же особо «отличившиеся» могут подзадержаться на губе, поскольку тамошнее начальство имеет полное право накинуть тебе несколько деньков пребывания.

Подпоручик сдал нас дежурному — толстому фельдфебелю с огромной плоской мордой. Как я узнал позже — за глаза его звали Будкой.

Будка вписал наши данные в книгу и, закончив с бюрократическими формальностями, зловеще ухмыльнулся.

- Добро пожаловать, смертнички!

У нас отобрали всё, что могло по мнению начальства оказаться орудием самоубийства: ремни, шнурки и прочую мелочёвку. Из имущества, не считая одежды, остались только безопасные бритвы, мыло, зубная щётка и паста. Их заперли в особый шкафчик.

- Бриться каждый день! — сразу заявил Будка. — Их благородие поручик Румянцев больше всего, кроме разгильдяйства и распизд…ва ненавидит небритые хари. Если у кого быстро растёт, скоблитесь два раза в сутки. Все передвижения в помещениях только гусиным шагом. Распорядок дня следующий: подъём в пять утра, зарядка, приём пищи. Сразу говорю: на завтрак и ужин отводится по тридцать секунд, на обед — минута. Оправляться разрешается три раза в сутки: не успели за минуту — валите хоть в штаны, хоть в ботинок, но потом такой п…ды получите, до конца жизни не просрётесь! До обеда работы или изучение устава, после обеда занятия строевой подготовкой или работы. Перед сном — вечерняя прогулка пятьдесят минут. Отбой в двадцать три нуль-нуль. На вопросы начальства отвечать чётко и по существу. Называть фамилию, звание, часть, кто посадил, за что и на какой срок. Распоряжения выполнять неукоснительно. Дальше сами поймёте, — выдохся фельдфебель.

Он вызвал конвойного, который заставил нас гусиным шагом топать по гулкому каменному мешку коридора, вдоль обеих сторон которого находились огромные металлические двери с глазками и «форточками».

Дом, милый дом, протянул я про себя. Снова повеяло тюрьмой и её непритязательным бытом.

Нас разлучили, посадив по разным камерам. Сначала на «хату» определили ефрейтора, потом меня, грубо подтолкнув носком сапога.

За спиной хлопнула металлическая дверь, клацнул замок, сразу повеяло холодком из маленького окошка, расположенного почти под потолком. Показалось мне или нет, но стекла там не было.

Я, наконец, встал. Ноги с непривычки затекли и болели, но это не помешало мне оглядеться.

Голые сырые стены, выкрашенные в зелёный цвет, выбеленный потолок с одинокой мерцающей лампочкой, холодный бетон под ногами, вместо нар несколько солдатских шинелей, брошенных прямо на пол. Само собой ни тебе радиатора, ни печки или батарей — только одинокая ржавая труба вдоль стены.

Обстановку даже спартанской не назовёшь.

И три пары любопытных глаз: все мои сверстники, короткостриженые, а то и бритые под ноль. Все из разных частей и даже родов войск.

Даже при тусклом свете лампочки было видно, что лица у них землисто-серого цвета, измождённые и исхудалые. Оно и понятно, если на жрачку тебе дают от силы шестьдесят секунд, а в остальное время гоняют как сидорову козу.

Ефрейтор ничего не говорил о «прописке», только сказал, что вести себя нужно спокойно и с достоинством. Губа — не тюремная «хата», здесь кантуется свой брат — солдат, пусть и залётчик.

- Здорово! — сказал я.

- Здоровей видали, — выдал банальное паренёк с густыми бровями, сросшимися у него на переносице. Они так походили на мохнатую гусеницу, особенно, когда хозяин бровей мигал. — Кем будешь?

- Буду рекрутом Ланским из батальона осназа. Если что — можно звать Ланом — так короче.

- Ну, брат, ты попал, — ухмыльнулся собеседник. — Причём конкретно.

- Да вроде все мы сюда попали, — философски изрёк я.

- Ну, это само собой, — кивнул он. — Просто у начальника губы на осназовцев конкретный зуб. Уж не знаю, что ему ваши отдавили, но житья он тебе не даст — бл… буду! Да, — спохватился собеседник, — меня Гошей зовут. Я тут типа за старшего, но на самом деле от меня ни хрена не зависит, поэтому дёргать бесполезно.

- Учту.

- Учти, — качнул головой Гоша. — Значит так: скоро будут разводить на работы. Особого разнообразия, как понимаешь, не будет: либо уголёк грузить, либо мешки на складах таскать. На складах вроде бы и лучше, не так изгваздаешься, но там всем рулит один гандон: после него сам на уголёк будешь проситься.

- Что за гандон? — поинтересовался я.

- Зауряд-прапорщик Толубеев. У него наверное кукушка слетела: любит грудь пробивать по поводу, парни потом приходят, вся спина на хрен синяя. Или на «кости» ставит — заставляет стоять на кулаках или отжиматься. Одного чувака так на битом стекле мучал. В общем, как и говорю — гандон редкостный, — пояснил Гоша.

Он спохватился:

- Да, тебе про форму доклада говорили?

Я кивнул.

- А ну попробуй, — сказал он.

- Зачем?

- Попробуй. Надо так говорить, чтобы от зубов отлетало, а то пиздюл… будешь получать на каждом шагу. Представь, будто перед тобой начальник губы — поручик Румянцев.

- Ладно, — вздохнул я и забубнил:

- Господин поручик, арестованный — рекрут батальона осназа Ланской, арестованный начальником гарнизона за нарушение воинской дисциплины сроком на пять суток, осмелюсь доложить: жалоб не имею, все личные вещи на месте, здоров…

- Текст знаешь, — благосклонно кивнул Гоша. — Только советую орать во всё горло. Чем громче орёшь, тем меньше влетит от начальства. Особенно напирай на то, что здоров. Понял?

- Да чего тут непонятного, — сказал я.

Тут снова загремел ключ в двери и выводной погнал всех из камеры.

В полном соответствии со словами Гоши нас погнали на работы, а в полном соответствии с законом подлости — меня включили в команду, которую повели на склады.

Внешне зауряд-прапорщик Толубеев очень походил на обезьяну, которую зачем-то подстригли, помыли и одели в армейскую форму. Здоровый — поперёк себя шире, слегка сгорбленный, с длинными волосатыми ручищами, с выступающей надбровной дугой, хищно раздувающимися большими ноздрями, тяжёлой квадратной челюстью, способной перекусить лом.

Я так и не понял, почему из всех нас он приколупался именно ко мне, ведь в команде были и другие новички. Но нет же… я стал объектом его повышенного внимания и тогда сполна ощутил на себе то, из-за чего Толубеев получил прозвание гандона.

Когда он в первый раз испытал на прочность мою грудную клетку, я стиснул зубы и стерпел просто потому, что так было надо, если не хочешь навредить себе и другим.

Боль была жуткая, он бил кулаком как паровым молотом — удивительно, как не треснули кости.

Я думал, на этом всё закончилось, но как бы не так: стоило включиться в работу, как начались дикие вопли и придирки. Это надо нести не так, а это — класть не сюда.

Каждый крик сопровождался очередным ударом.

Глядя на его мелкие злые глазки, я понимал — ему доставляет садистское наслаждение так обращаться с людьми. Он привык к власти и безнаказанности, упивался этим.

Господи, как же я его возненавидел! Будь возможность — задушил бы голыми руками, вырвал противный, катающийся вверх и вниз по горлу острый кадык.

- Рекрут, стоять! Руки по швам! — орал Толубеев, нависая надо мной.

Дальше его кулак с треском погружался в мою грудь, заставляя тело подпрыгнуть. Слёзы так и норовили выступить на глазах, но я прикусывал губу и заставлял себя потерпеть.

Ещё немного, ведь не может этот кромешный ужас длиться бесконечно — скоро нас заберут отсюда, и я окажусь далеко от проклятого зауряд-прапорщика.

Однако время тянулось медленно, слишком медленно. Скоро я потерял счёт ударам и прочим издевательствам, которым он меня подвергал.

- Упор лёжа принять! Да не так! Бестолочь, на кулачки вставай! — Он кричал, склонившись над моим ухом так громко, что я боялся оглохнуть.

Любому терпению приходит конец. Даже моему.

Как-то так получилось, что мы оказались один на один, без свидетелей, и злобный гоблин снова решил преподать мне урок.

Толубеев думал, что ничего не изменилось, но он жестоко просчитался.

Спавший во мне дотоле зверь пробудился и показал лицо. Я перехватил кулак зауряд-прапорщика до того, как тот в очередной раз едва не сокрушил мои рёбра.

Как я уже говорил: силушки в этом орангутанге хватало, но сейчас она ему не помогла. Толубеев вложился в этот удар, что ж… я обратил эту силу против него же самого.

«Помогая», уклонился и дёрнул мерзавца на себя так, что тот по инерции пробежал пару шагов и, врезавшись башкой в металлический стеллаж, способный выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда, сначала замер, не понимая что же с ним произошло, глаза его закатились, и гоблин упал, как подкошенный.

Очнулся он быстро. Намного быстрее, чем я ожидал, но было поздно — нас строили для отправки на губу, а поблизости вертелся какой-то офицер, перед которым Толубеев не желал демонстрировать свою слабость.

- Я запомнил тебя, Ланской, — угрожающе прохрипел зауряд-прапорщик. — На всю жизнь запомнил. А ты — помяни моё слово, тоже запомнишь меня, причём очень скоро.

В тот момент я не придал большого значения его словам. Меня волновало лишь одно — наша команда возвращается туда, где этот придурок меня не достанет. Во всяком случае, сегодня.

Как жестоко я ошибался!

У Толубеева руки оказались длинными не только в прямом, но и в переносном смысле.

Вечером выводной почему-то повёл меня в сторону от той камеры, где я сидел до этого.

- Ничего личного, — зачем-то сказал он. — Приказано тебя проучить, Ланской.

Я с удивлением посмотрел на него снизу вверх, поскольку всё ещё ковылял гусиным шагом.

- Ничего личного, — повторил выводной.

Он распахнул металлическую дверь другой камеры.

- Заходи, не стесняйся.

Я перевалил через порог и оказался в маленьком тёмном помещении, в котором едва можно было выпрямиться во весь рост. Да тут даже лечь не представлялось возможным — по размерам оно скорее походило на капсулу-пенал, только поставленную с ног на голову. Что-то подобное я видел в Гонконге, куда отец брал меня с собой на переговоры.

Только в этих «пеналах» было хоть и тесно, но всё-таки относительно уютно.

- Мы называем это место «собачкой» — собачьим ящиком, — пояснил выводной.

В общем-то клаустрофобией я не страдал и приготовился перенести эти тяготы спокойно. Как-нибудь дотяну до утра, а там будет видно.

Но на этом мои испытания не закончились.

Перед тем как запереть дверь, выводной оставил на и без того тесном полу «собачки» ведро с водой.

Я сначала подумал, что в ведре просто холодная вода, чтобы мне пришлось помёрзнуть.

Но потом нос шибанула дикая вонь, она же больно резанула по глазам.

В ведре, мать его, оказалась хлорка, разведённая водой. И её собрались оставить здесь на всю ночь вместе со мной.

Лампочкой мелькнула в голове мысль — да ну, на хрен! Я же тут задохнусь к едрёной матери или выжгу все лёгкие. И тогда полный абзац.

После такого беспредела обязательно начнутся разборки. Даже если что-то удастся замять, неприятных последствий всё равно не оберёшься. Ну, не стоит оно того, честное слово… Надо быть полным идиотом, чтобы вписаться в этот блудняк.

Однако факт оставался фактом: я заперт в «пенале» и вынужден вдыхать едкую гадость. И с каждым вздохом становится всё труднее и труднее.

Я стянул с себя куртку и стал использовать её как фильтр. На некоторое время это помогло, однако концентрация хлорки в воздухе постепенно увеличивалась, и моя самодеятельность уже не справлялась.

Лёгкие распирало, горло запершило так, словно кто-то сунул в него ёршик и принялся проворачивать, потом начался надрывный кашель.

Санников говорил, что на губе слабаков не любят — ха, посмотрел бы я на того, кто бы сейчас оказался на моём месте и насколько бы его хватило!

Я заколотил руками и ногами по двери. Кричать благоразумно не стал — открывать рот было опасно, мог хватануть лишку отравленного воздуха.

Отчаяние придавало мне силы, я барабанил так, что в двери могли появиться вмятины. Но никакой Чип или Дейл не спешили прийти на помощь.

Не лязгал дверной засов, не скрипели засовы.

Отчаяние захлестнуло меня с ног до головы. Да, тут было тесно, не разогнаться, но я приспособился и стал кидаться всем телом на проклятую дверь.

Бах! Плечо кольнуло так, словно по нему шарахнуло током.

Бах! Бабах! Я превращался в обезумевший кусок мяса, все мысли были только об одном: вынести к хренам собачьим эту долбозлючую дверь, вырваться из душной ловушки, вдохнуть хоть каплю нормального воздуха.

Бах! Бах! Бабах! Боль, ужасная мучительная боль, способная свести с ума. Сердце колотится так часто, что норовит выпрыгнуть из грудной клетки. В висках пульсирующая боль.

Приступы кашля выворачивают на изнанку, желудок скручивается спазмом, но я не сдаюсь…

По телу прокатывается знакомая тёплая волна, невидимая игла впрыскивает в кровь бешеную дозу адреналина, в мозгу взрывается атомный взрыв: перед глазами мелькают разноцветные вспышки.

Хренак!

Не понимая, что происходит, я вываливаюсь вместе с дверью в коридор, падаю на четвереньки, отползаю как можно дальше от ужасной ловушки, где меня так долго держали, одновременно втягиваю в себя воздух, который кажется самой сладкой вещью на свете.

Слышу чей-то злой крик.

Кто-то подбегает ко мне. Лупит что было мочи под рёбра носком ботинка. Но я словно под наркозом и не ощущаю боли, самый мощный удар причиняет столько же беспокойства, сколько поглаживание… Губы растягиваются в довольной улыбке.

Я выжил на зло вам, суки позорные!

- Встать! А ну встать! — орут над ухом.

Подходит кто-то ещё, я ничего не понимаю, просто догадываюсь, что обстановка меняется: крики пропадают, меня обхватывают с двух сторон, отрывают от пола и куда-то тащат. И мне абсолютно всё равно — куда, лишь бы прочь от этого места.

Больше всего на свете боюсь отрубиться и потерять сознание. Тогда меня снова кинут в «собачник» и опять заставят дышать хлоркой. Второго раза я не перенесу, и потому продолжаю находиться на стрёме, краешкам сознания мониторя ситуацию.

Меня затаскивают в другое помещение: более светлое и чистое. Включается обоняние (а я думал, что всё — потерял его), ноздри чувствуют специфические запахи медучреждения.

От этой мысли становится легче. Даже военные медики дают клятву Гиппократа, ну не станут же надо мной и здесь издеваться…

Двое парней в форме — в одном узнаю выводного, укладывают меня на кушетку.

Появляется кто-то в белом халате. Никак не могу сконцентрироваться на лице, оно расплывается пятном. Но это явно женщина.

В её руках шприц. Вот его я почему-то вижу отчётливо. Палец давит на поршень, из иглы прыскает тонкая струйка.

Плечо протирают спиртом, рука у медика лёгкая — укол я не ощущаю. Или это тело уже перестало реагировать…

Накатывает жуткая апатия. Она ломает последние остатки воли. Глаза слипаются сами собой. Темнота…

Понятия не имею, сколько прошло времени, но сознание выныривает на поверхность.

Открываю глаза.

Оказывается, я больше не лежу на кушетке, а сижу в кресле, чем-то похожем на зубоврачебное. Только напротив находится отнюдь не стоматолог, а человек с очень неприятным лицом, я инстинктивно ощущаю исходящую от него опасность. На нём голубой жандармский мундир, один синий просвет на светлом погоне и нет звёздочек — понятно, ротмистр.

Рядом пожилой мужчина в штатском. Вид у него как у киношного профессора: седые, слегка взлохмаченные волосы, очки в толстой оправе и слегка рассеянный взгляд, однако очень живой и умный взгляд.

А ещё он маг, вокруг него переливается довольно плотная аура. И маг, видать, не из последних.

- Что скажете, господин Гагарин? — интересуется жандарм.

От такой родной и знакомой фамилии я невольно улыбаюсь. Хотя, конечно, никакого отношения к Юрию Гагарину маг не имеет. Гагарины — княжеский род. Не самый знатный, конечно, но представленный в Сенате, как и моя семья… Бывшая семья, к которой у меня даже не было возможности привыкнуть.

- Он очнулся. Вы хотите, чтобы я говорил при нём? — удивляется князь.

- Но вы же потом сделаете всё, чтобы Ланской забыл о нашем разговоре, — замечает собеседник.

- Сделаю, конечно, только не понимаю, зачем расходовать ману для случаев, когда можно преспокойно обойтись без неё?

- Давайте я буду решать такие вопросы, — недовольно морщится жандарм.

- Хорошо, господин ротмистр. Отвечаю на ваш вопрос: обряд шельмования был проведён безукоризненно, Ланской не может принимать ману и использовать её.

- Это точно?

- Вы меня обижаете, ротмистр.

- Хм… — лицо жандарма становится задумчивым. — Тогда как вы объясните тот факт, что он вынес металлическую дверь на гауптвахте.

- А вы видели эту дверь? — усмехается Гагарин. — Нет? А я на неё смотрел. Там же все петли проржавели. И держалась она на одном чистом слове. Не надо искать магию там, где всё объясняется естественными причинами.

В голосе князя появилось раздражения:

- И, пожалуйста, не надо больше дёргать меня по пустякам и надуманным поводам.

- Хорошо, ваше сиятельство. Приму это к сведению. Большое спасибо, что помогли успокоиться. А теперь сделайте, пожалуйста, так, чтобы это событие было вычеркнуто навсегда из памяти Ланского.

- Только из уважения к вам, — Князь склонился надо мной и что-то забормотал.

Темнота… снова темнота.

Снова будто щёлкнула невидимая лампочка. Я пробудился, но уже не в «кабинете стоматолога». Камера, явно одиночка…

Судя по знакомому зелёному цвету стен — та самая гауптическая вахта, куда меня упекли.

Странное, очень странное чувство в голове — слишком лёгкая и пустая. Такого обычно не бывает даже после хорошего секса.

И тут снова всплывает недавняя сценка с жандармом и Гагариным. Оп-па! Я ведь я всё помню, причём не отрывками. Да, в моей голове хотели покопаться, но что-то пошло не так.

Ни хрена-то я не забыл!

Помню, кто я и откуда, как попал в это мир, из-за кого, тюрьма, армия, увольнение, драка с юнкерами, жаркая ночь с Олей, губа, зауряд-прапорщик, которому, наверное, мечтает набить морду весь гарнизон и однажды это всё-таки произойдёт, «собачник» с хлоркой, медсестра со шприцем, жандарм и инопланетяне… тьфу ты! Жандарм и князь Гагарин!

Не так уж и просто сломать товарища Ланского! Не каждая магия смогёт или сможет… Какой — ни какой, а повод для гордости.

А ещё я кажется понял, что происходит со мной, откуда берутся те странные силы, которых, как все считают — быть не должно.

В секунды беды и отчаяния, когда мне грозит настоящая опасность, верх над моим сознанием берёт настоящий Ланской, тот, в чьём теле я оказался не по своей воле.

Именно он управляет мной и творит эти чудеса. А почему? Скорее всего, потому, что шельмование отрезало от магии его, а не меня. А он тогда черпает её через мои ресурсы.

Сделав это открытие я похолодел: что если настоящий Ланской постепенно станет сильнее и каким-то чудом возьмёт верх надо мной? Неужели тогда я исчезну и растворюсь в нигде?

Нет, ну вас на хер, господа хорошие! Побуду-ка я эгоистом. Если я не владею магией сам, значит, этому надо научиться. Для этого необходимо понять основные принципы, как это происходит.

Да, но где можно отыскать ближайшего учителя? До кого я могу дотянуться, находясь в части?

Разве только до поручика Шереметевой… Кстати, в последнее время она явно стала выделать меня и как-то странно поглядывать в мою сторону. Выходит, карты сами прут мне в руки…

Когда у тебя появляется пусть даже не план, а хотя бы намётки, жизнь слегка упорядочивается.

И тут дверь распахнулась.

- Рекрут Ланской, на выход с вещами.

Я усмехнулся: вещей в камере при мне не было, но уж больно оптимистично звучала эта фраза.

В коридоре встретился с Санниковым. Выглядел он неважно: бледный и какой-то скрюченный, как столетний старик. Лицо потемнело, взгляд потух.

Я посмотрел на его руки: они были чёрными как у афронегра: такое ощущение, словно Санников перебирал ими уголь.

Но ефрейтор нашёл в себе силы улыбнуться в ответ:

- Всё закончилось, Лан. Едем в часть.

- Что? — не поверил ушам я.

- Я говорю, что пять суток ареста истекли. Хотя мне они показались как пять месяцев. Нас отпускают.

Телефон на столе затрясся как припадочный.

Гвоздь с сожалением отложил книгу в сторону, поднял вибрирующую трубку и поднёс к уху.

- Слушаю, — мрачным тоном произнёс он.

- Гвоздь, это Упырь.

- Говори.

- Ты велел найти того солдапёра, что наших кентов обидел. Короче, я нашёл его.

- Он мёртв?

- Пока нет, Гвоздь.

- Тогда какого хрена ты мне звонишь? — раздражённо спросил Гвоздь.

Он хотел бросить трубку, но Упырь взволнованно заговорил:

- Не всё так просто, Гвоздь. Он в батальоне осназа служит.

- И что с того? Мои люди не могут положить какого-то вшивого рекрута?! — чуть не взорвался Гвоздь.

- Ты меня дослушай, Гвоздь… Рекрута на губу забрали — пять суток вломили за драку — хихикнул Упырь. — Срок прошёл, сегодня его в часть повезут. Там достать сложно — сам понимаешь: осназ — есть осназ. Туда так просто не сунешься.

- Хочешь поплакаться? Иди плачь в другое место.

- Всё нормально, Гвоздь. Решим вопрос. Я всё придумал: мы их машину по пути в часть перехватим.

- Свидетели?

- Свидетелей не будет, Гвоздь! Зуб даю! Ты же меня знаешь!

- Хорошо, Упырь. И не звони мне, пока не грохнешь солдапёра! — сказал как отрезал Гвоздь и положил трубку.

В моей жизни уже была автомобильная авария, причём устроенная мной же. До сих пор вспоминать неприятно: аж мороз по коже.

Ехал с девушкой на дачу к родителям. Водительский стаж тогда был всего ничего, а понтов выше крыши. Как же… Шумахер, блин!

Решил как дурак обогнать еле тащившуюся машину по грунтовке, заодно и выпендриться перед подругой. Опыта, понятно, с гулькин нос. О коварностях подобных дорог даже не подозревал.

Втопил газ до упора, и тут машину резко понесло. Будь я матёрым гонщиком, возможно, как-нибудь вырулил, но я растерялся — уж больно всё быстро происходило: машина вдруг перестала слушаться.

Стал крутить рулём и окончательно потерял управление. В итоге тачка свалилась в кювет, приземлившись на крышу. Что самое хреновое — водила, которого я обгонял, даже не подумал остановиться и посмотреть, что произошло. А ведь он наверняка всё видел, но поступил не по-людски.

Тогда всё более-менее обошлось. Мы с подругой практически не пострадали, отделались лёгким испугом да парой синяков.

Машина, само собой, в хлам, но тогда я иначе смотрел на эти вещи. Тем более, покупал не за свои — папин подарок.

К чему эти воспоминания? Да к тому, что грузовичок с тентом, в кузове которого сидели мы с Санниковым, вдруг подпрыгнул, словно наскочил на здоровенную кочку. Нас при этом тряхнуло так, что сорвало с деревянной скамейки, идущей вдоль борт

Грузовик по инерции проехал ещё несколько метров, а потом сильно накренился и упал набок.

Я ощутил себя шариком в лотерейном барабане. Кинуло сначала в одну сторону, потом в другую, и каждый раз ощущал тупые, но болезненные удары.

На обычную аварию это точно не походило. До меня дошло, что перед тем, как машину подбросило, слышался какой-то хлопок — словно разорвалась мина или граната.

Мы ехали по асфальту, так что минирование дороги исключалось. Мину, конечно, могли заложить и в сам грузовик, а потом подорвать дистанционно, но мне почему-то самой логичной показалась версия с выстрелом из гранатомёта: били по движку из здешнего варианта «Осы».

Кто бы это ни сделал, доброжелателем его точно не назовёшь. И вряд ли он успокоится, пока не добьёт всех.

Конечно, моя жизнь интересовала меня в первую очередь, инстинкт самосохранения даже не кричал, а душераздирающе вопил валить отсюда нахрен, пока тент не отдёрнули нехорошие дяди с гранатомётами. Даже не сомневаюсь, что у них есть и другое оружие, с помощью которого можно наделать в человеке дырок как в решете.

Если бы я сидел в кузове один — так бы и сделал: смазал салом пятки и ушёл по-быстрому, а там будет видно.

Но в том то и загвоздка: мы ехали вдвоём, и я не мог оставить Санникова на произвол судьбы.

Хватило взгляда, чтобы понять: ему повезло значительно меньше, чем мне. Смотреть — и то было страшно: всё лицо залито в крови, поза неестественная.

Но я потрогал жилку на его шее и убедился, что та ещё пульсировала (слава тебе, Господи! У меня уже куча дурных мыслей появилось), хотя особо частым этот пульс не назовёшь. Он явно ослабевал.

Ефрейтора необходимо доставить к врачу, причём срочно.

При других обстоятельствах я бы не стал его трогать: иногда это чревато последствиями, можно причинить вред.

Однако я здраво рассудил, что если его убьют — лучше Санникову от этого точно не станет. Так что придётся потревожить, иначе нельзя.

Переть буром, конечно, тоже не стоило. Вдруг кто-то ждёт, когда кто-то высунется и полоснёт очередью…

И тут меня аж затрясло: сука, а ведь так и есть, сейчас по тентованному кузову пройдутся из автомата. Я даже увидел словно наяву, как ложится палец на спусковой крючок автомата.

Сбежать точно не выйдет: один, может, и рискнул бы, а вот Санников…

Знакомая «атомная» вспышка в голове, мозги словно взорвались. Всё, что раньше казалось таким важным и нужным ушло на второй план. Чужое сознание отвратительными щупальцами полезло в мою башку, причём шло не извне, а откуда-то из меня.

Настоящий Ланской этого мира пытался взять надо мной власть и… Раньше я этого не замечал, всё это происходило помимо меня, я просто регистрировал происходящее постфактум.

Он уже несколько раз спас мою и, собственно, свою задницу. Довериться ему ещё раз?

Выбора нет. Ланской знает, что нужно делать, у него есть опыт, практика, а я… меня даже жалким дилетантом не назовёшь.

Я словно отошёл в сторонку, став наблюдателем за тем, что происходит. Но теперь я не просто был пассивным и не вмешивался. Нет, теперь моё «я» фиксировало и запоминало то, что делает Ланской.

Время стало вязким как кисель, оно застыло вокруг нас, окружающие процессы многократно замедлились.

Что это: моё восприятие или магия? Я склонялся ко второму, продолжая следить за манипуляциями вырвавшегося на свободу истинного хозяина тела.

Ланской действовал методично, так ведёт себя человек, выполняющий рутинную, хорошо знакомую работу, практически на автомате.

Наблюдать за ним было одно удовольствие.

Он будто пылесосом всасывал в себя ману — при желании я мог разглядеть невидимые другим магические частицы. Они чем-то напоминали хрустальные пылинки, бликовали и переливались на свету.

Повезло, что поблизости находился источник маны, её оказалось достаточно, чтобы она вдруг спрессовалась вокруг меня, превратившись в сферу. Я знал, что никто со стороны её не разглядит, кроме меня, но при этом ощущал, насколько она плотная и упругая.

Тут я вспомнил о ефрейторе. На него защитный купол не распространялся. Санникова тупо бросали на произвол судьбы.

Э, так не пойдёт. Неужели Ланской — самодовольный эгоист, которому плевать на всех, кроме себя любимого… Пока нет ничего, что опровергало бы такое предположение.

Стоп, но тогда это абсолютно не укладывается в ту версию событий, согласно которой Ланской взяд на себя вину брата. Для такого поступка нужен определённый склад характера человека, который способен принести жертву. Причём очень большую жертву.

Так-так… Что-то здесь не то. Кажется, не всё так просто в этом с виду немудрённом деле. Есть что-то ещё, о чём я не в курсе.

И с этой загадкой мне придётся разбираться в будущем, если он, конечно, наступит для меня.

А я так же хотел, чтобы оно наступило и для ефрейтора Санникова.

Мой визави совершенно забил на него, выстраивая защитный кокон под одного человека. Ему было плевать на других.

И тогда я решил вмешаться и снова вернуть контроль над собой.

Сложно описать словами ту стычку, что творилась внутри. Ну как описать сражение двух сознаний, запертых в одном теле, когда «я» атаковал и загонял то, что было «не я»? Где-то мне удалось полностью восстановить контроль, где-то он переходил в контратаку и вышибал с занятых позиций.

В пылу этого грандиозного побоища, он потерял управление над сферой, я воспользовался моментом его слабости и, резко увеличив границы, распростёр её действие над Санниковым.

И тут же крышу тента прорезало кинжальной очередью.

Стрелок не жалел патронов, поливая кузов грузовика пулями, как водой из шланга. Они пропарывали тент, оставляя в нём рваные дыры, ударились в защитный купол, тут же сплющивались и опадали осенними листьями вниз.

Наверное, в кино это выглядело бы очень красиво и эффектно, особенно при включенном режиме замедленной съёмки. Да ещё под торжественную музыку симфонического оркестра.

Только я вот был не в кино и думал сейчас о совершенно иных вещах: насколько прочна защитная сфера, как долго она продержится и что произойдёт, если нападавшие ахнут по кузову из гранатомёта. Интуиции подсказывала, что последнее более чем возможно. Я бы на их месте не удержался от соблазна.

Очередь прекратилась, а вместе с ней пошла волнами и пузырями сфера. На большее маны не хватило. Тонкий ручеёк иссяк.

Зато вместе с ним из головы убрался мой не то враг, не то соперник — Ланской. Он будто умыл в руки и удалился в своё ничто, чтобы уже оттуда, как из партера театра, смотреть будущее представление.

Да и хрен с ним! Кое-что я уже понял, первые навыки обращения с маной появились. Да, знания фрагментарные и пока не подкреплённые практикой, но уж не сомневайтесь — за ней при моём образе жизни не заржавеет.

И пора бы узнать, что нужно этим гадам, устроившим нападение на военный грузовик. Вот чую нутром, опять вляпался в какие-то тёрки.

Нет, не похоже на проделки здешних террористов, тут что-то иное… Враги семьи решили свести со мной счёты столь экзотическим способом? Мало им, что законопатили в тюрьму, заставили принять трудное решение о службе в армию, решили не рисковать и грохнуть наверняка?

Сейчас, кажется узнаем: тент дёрнулся, образовав расщелину, в неё осторожно просунулось жало автомата. Ну да, после столь интенсивного обстрела живых по идее не должно остаться, но и рисковать не хочется.

Вслед за стволом появился и владелец оружия. Одного взгляда на его морду хватило, чтобы понять — передо мной типичный уголовник, по которому давно плачет тюряга, а в идеале — намыленная верёвка.

Он был на стрёме, но всё равно не ожидал от меня такой прыткости: я оказался возле него в мгновение ока, резко рубанул ребром ладони по выступавшему кадыку, надеясь, что сломал. Автоматчик захрипел, в его горле что-то забулькало, и повалился.

Я помог ему упасть без особого шума, аккуратно опустив на то, что раньше было боковиной кузова.

Так же тихо и аккуратно изъял оружие.

Стрелковая подготовка у нас была, но эту модель мы точно не изучали.

Чем-то трофейный ствол напоминал слегка увеличенный израильский «узи». Надеюсь, и в прочих вещах не уступает.

Беглого осмотра хватило, чтобы понять — принцип работы понятен. Порадовал и тот факт, что перед тем, как сюда сунуться, бандит сменил магазин и ещё не успел произвести из него выстрелов.

Так что ещё повоюем!

Завладев оружием, я снова почувствовал себя человеком. Жить стало, как говорится, лучше, жить стало веселей.

Даже ощутил в себе некоторый внутренний подъём и способность аналитически мыслить.

Человек с ружьём — это звучит гордо!

Сюда, перед тем как огрести, сунулся только один товарищ, который мне абсолютно не товарищ, а сволочь и последний гад. Я не сомневался, что где-то поблизости есть и другие. Такие в одиночку не работают.

Знать бы где и сколько, но желающих делиться информацией не наблюдалось. Я успел пожалеть, что отправил на тот свет хозяина автомата. Хотя… вряд ли бы удалось устроить экспресс-допрос по всем правилам науки.

Не такой уж я спец в этих делах, знания по большей частью теоретические. Для условий вроде моих не самые подходящие.

Начну пытать — гарантировано облажаюсь. Наверняка нас бы услышали. Подняли бы хай и тогда всё, выстроить второй защитный купол, более прочный и долгий при всём желании не смогу.

Так что зря себя пеняю. Нормально всё. Кокнул гаврика и хрен с ним! Туда и дорога, сволочи!

А пока пусть все считают, что дело на мази, криминальный типчик жив и здоров, водит жалом в кузове, проверяя не осталось ли тех, кто каким-то чудом избежал пули.

Естественно, через какое-то время, если он не покажется, у его товарищей возникнут некоторые вопросы. И тогда хрен знает, что им взбредёт в голову.

Могут тупо забить на то, что внутри находится свой и снова расхреначат кузов, но уже из нескольких стволов. На закуску — закидают гранатами.

Бандюки вроде того, что сейчас отдал концы в кузове, — народ простой, исповедуют банальный подход, что своя рубашка ближе к телу. Ради неё они кого угодно в расход отправят, включая «лепшего» кореша. Шлёпнут без сожаления.

Так что не стоит мне тут не засиживаться. Чревато кучей неприятностей.

Пора, так сказать, на волю, в пампасы, то есть из укрытия на улицу.

А там поглядим, чья возьмёт и за сколько.

Я подполз к простреленному тенту и сквозь дырочку осмотрел окрестность. Ясно, нас приняли на лесной дороге. Это и хорошо и плохо: хорошо, что за деревьями можно спрятаться. Плохо — что за ними сидят невидимые стрелки, а сколько тут прибыло по мою душу — я даже понятия не имею. Но вряд ли много, человек пять максимум.

Для такой операции до хрена народа не нужно. Для успокоения совести будем считать, что было пятеро. Минусуем трупак — итого четыре. Всё равно пропорция не в мою пользу.

Чтобы меня не сразу нашпиговали пулями, из машины я выходил под прикрытием мертвеца. Ну как под прикрытием — поднял под микитки и, использовав его тушу как щит, вылетел наружу, потом отбросил тело и кубарем подкатился к ближайшей толстой берёзе, благодаря господа за то, что ствол достаточно большой и крепкий, чтобы его не прострелили.

Киллеры, стоит отдать им должное, не сплоховали. Открыли стрельбу почти моментально, только щепки полетели.

Стараясь не высовываться, я выставил автомат и пальнул короткой очередью на звук. Это в кино у героев запас патронов бесконечный, а мне на всё про всё достался один рожок (ну, хорошо, пусть будет «магазин» для особо придирчивых). Почему-то больше на теле не нашлось.

Вдобавок, автомат — штука коварная, надавил на спуск — и вуаля, за пару секунд выщелкал все патроны, «стрижёт» эта машинка быстрее скорости звука.

Скорее всего, драгоценные пули ушли в «молоко», потому что с той стороны раздались только ответные очереди, ни тебе предсмертных хрипов или воплей.

Но, кое-что для себя я определил: лупили по несчастной берёзке из четырех стволов, так что в подсчётах количества киллеров я не ошибся.

Не знаю, насколько высок уровень их профессионализма, по грузовику они отработали вполне грамотно, так что будем считать, что против салаги действуют ребята, в своё время нюхнувшие пороха. Может, не в войнушке, а в бандитских разборках, только у меня и такого за душой нет.

Сейчас обойдут с двух сторон, возьмут в «клещи» и трындец…

А трындец нам не нужен, и вообще — умирать нам рановато, у нас дома дел до хрена.

Смыться? Метрах в пятнадцати за моей спиной овражек, тишком доползти до него, потом змейкой между деревьями и ищи-свищи ветра… Если и есть среди киллеров прирождённые охотники, умеющие читать следы, тогда, конечно, найдут, но, думаю, народец супротив меня выступил всё больше городской. Так что шансы не сказать, что высокие, но они хотя бы есть.

А как же Санников? Ну, вот такой я дурак, не могу оставить в беде раненого товарища, хоть распните меня на кресте трижды…

Главное, страшно до одури, боюсь, что шлёпнут прямо сейчас и на этом оборвётся моя молодая жизнь. Ведь ни одна зараза не дала мне гарантии, что очнусь в другом мире и другом теле. Может, и вовсе не очнусь, а проверять не хочется.

Внезапно я ощутил лёгкое покалывание в висках. Это что — приступ мигрени на фоне панической атаки?

И тут причина странного ощущения стала ясна. Поблизости, буквально на расстоянии меньше шага от меня пульсировала маленькая тоненька жилка магического вещества — пресловутой маны. Немного, можно сказать, всего ничего…

Хорошо, подумал я, попутно снова отправив парочку пуль в огневые точки противника, мана есть — это, конечно, круто. Особенно, если учесть, что я смог засечь сей источник. Только что это мне даёт?

По сути без теории и нормальной практики… А ну как вместо того, чтобы спровадить на тот свет неприятеля, сотворю с собой какую-нибудь неведомую хрень и тем самым облегчу работу киллерам…

После моего жалкого огрызания в их сторону, тут же прилетела мощная ответка: ствол самого русского дерева на свете аж ходуном заходил от прямых попаданий. Я даже услышал гул внутри дерева. Вот лесорубы, херовы! Никак вам неймётся. И что, спрашивается, я вам сделал? Сидел себе на губе тихо-мирно, хлоркой дышал…

Нет, пацаны, так не пойдёт!

Поняв, что меня практически зажали, я пошёл ва-банк. Перекинул ствол в левую руку и, выставив кисть правой, представил, будто она — магнит, который притягивает к себе магическую энергию.

Наверное, смотрелся я в это мгновение весьма комично, но мне было абсолютно наплевать на то, как я выгляжу в чужих глазах. Главное, что рука вдруг потеплела, по ней пробежала электрическая волна — ощущения наподобие лечения смт-терапией. Ты чувствуешь через тебя проходят невидимые глазу вибрации, меняющие амплитуду и направление. Можно расслабиться и получать удовольствие, но только не сейчас.

Притянув к себе маны по максимуму, я уже знал, как буду её использовать. Её могло бы хватить на выпад чем-то вроде файрбола — по-русски огненного шара, но большой площади он не охватит, если зацепит, то в лучшем случае одного киллера, а что прикажете делать с оставшейся троицей?

Не уверен, что магия проберёт их до печёнок и они падут ниц перед моим величием.

Трах, трах! Я инстинктивно дёрнулся: ещё две щепки пролетели мимо моих глаз… Кто-то хорошо засадил по дереву очередью.

Ладно, никаких огненных шоу. Мы пойдём своей дорогой.

Не успел я это подумать, как рядом приземлилась граната. Мать его, долбаная «лимонка».

Сейчас округу прочешет такой гребёнкой, что живых в радиусе нескольких метров просто не останется.

Щёлк, в мозгу переключатель перевёл меня в режим максимального ускорения. Удивительно, но наряду с быстродействием мозга, к сумасшедшему темпу движения присоединились и мышцы моего тела.

В прежде невиданном темпе я подхватил гранату, зная, что она вот-вот разлетится на сотни мелких смертоносных осколков, зачем-то поднёс к лицу, внимательно осмотрел, а потом захреначил обратно. Туда, откуда она прилетела.

Мне было интересно увидеть, что произойдёт дальше.

«Лимонка» взорвалась на лету, разбрызгивая вокруг себя смерть. Воздушная волна докатилась до моего слуха. Примерно дюжина осколков медленно, словно через ставший густым как кисель воздух, подлетела ко мне. При желании я мог бы потрогать их пальцем, но вместо этого слегка уклонился и пронаблюдал, как они вгрызаются в свои цели, крушат ветки с деревьев, подстригают кусты.

А потом послышался загадочный протяжный звук. До меня не сразу дошло, что это растянутый во времени крик человека. Вопил крупный мужчина в камуфляже и бандане, прямо на моих глазах сразу несколько острых как бритва кусочков металла впивались в его ставшее таким беззащитным телом. Выплёскивалась алая кровь, летели клочья одежды, лицо искажалось в страшной муке.

Мана была почти на исходе, но её ещё хватало на то, чтобы я подбежал к раненому и отобрал его автомат, а потом, практически в упор расстрелял ещё двоих охотников за моей головой.

Это очень странное и удивительное зрелище, когда пули входят в человеческое тело, и ты видишь всё практически в деталях.

Оба киллера задёргались в конвульсиях и принялись оседать.

И всё-таки я не был праздным зевакой, а потому успел засечь четвёртого и, надеюсь, последнего из тех, кто пришёл сюда, чтобы лишить меня и моих друзей жизни.

Он ещё не понимал, что произошло, ошарашенно крутил головой, потеряв меня из виду. Это для меня секунды растянулись как жевательная резинка, для него же всё произошло с неимоверной скоростью.

Вдобавок, не удивлюсь, если он получил контузию после взрыва, потому что взгляд у мужика был просто осоловелый.

Я ринулся к нему, в этот самый миг действие маны закончилось. Памятую слова поручика Шереметовой о неизбежных последствиях магии в виде отката (странно, что он ещё не накрыл меня, после того, как я выстраивал в кузове перевёрнутого грузовика защитную сферу), я дико боялся не успеть. Если свалюсь перед киллером и буду корчиться от боли, значит, всё, что я до этого сделал — было зря. Я не имел права допустить такого. И дело не только во мне, а ещё и в раненом Санникове.

Снова включился обычный режим действий и восприятия. Для киллера он заключался в не успевшем остыть дуле автомата, который я приставил к его носу.

- Кто вас послал? — заревел я, словно разбуженный зимой медведь. — Говори, сука, иначе всажу в тебя весь магазин!

Не знаю, что подействовало больше: мой разъярённый вид, автоматный ствол или то, что творилось недавно, однако киллер заговорил.

- Упырь приказал нам грохнуть тебя.

- Упырь? — слегка опешил я. — Кто такой Упырь?

- Он там, — показал подбородком киллер. — Ты его убил.

Знакомых рож, среди тех, кого я только что положил, не было, так что полезной информации от последнего из киллеров не поступило.

- Собаке собачья смерть, — презрительно скривил губу я. — Какого хрена я понадобился этому Упырю?

- Ему приказали.

- Кто?

Киллер замолчал. Я сильнее надавил стволом в его нос.

- Говори, сука! Не испытывай моего терпения!

- Гвоздь велел, — выдавил из себя он.

Час от часу не легче. Теперь к непонятному Упырю добавился ещё более загадочный Гвоздь. Интересно, какую любимую мозоль я ему отдавил?

Как говорится, всё чудесатей и чудесатей!

- Гвоздь… Что за гвоздь?

- Он здесь главный.

- Главный бандит? — высказал догадку я.

- Можно сказать и так. Здесь все темы — его.

- А я тут причём?

- Ты помог должнику Гвоздя и оскорбил его людей. Люди и за меньшее платились смертью.

- Понятно, — протянул я.

Вот и аукнулась мне история в Олином доме. Кто ж знал, что вмешавшись, я разворошу целый муравейник. Эх, правильно папа в своё время говорил: не хочешь зла, не делай добра. И почему я его не слушал? Шёл бы тогда себе мимо. Ну то есть на другой балкон перелез.

Но… теперь уже поздно пить «Боржоми» и прочие газированные минеральные воды.

После сегодняшней заварушки Гвоздь крепче любить меня не станет.

Уйти в бега? Империя — большая, конца и краю нет, всегда найдётся укромное местечко для беглеца. Но как-то не улыбается всю жизнь сидеть в схроне, не выказывая даже взгляда на улицу.

Дождаться прибытия полиции, сдать им «языка», расписать что и как… Ну-ну… и что потом? Я бы не особо надеялся, что Гвоздя прихватят. Наверняка он башляет сколько надо и кому надо. Такие люди всегда выходят сухими из игры, так что охота на меня продолжится с азартом пуще прежнего.

Короче, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Полиция-милиция, всё потом. Сначала надо нанести превентивный удар, а дальше будет ясно-понятно.

Единственное, что заставит Гвоздя отказаться от планов на мой счёт — его физическое устранение, так что придётся поработать ликвидатором.

Работа для меня прежде незнакомая, но… не боги горшки обжигают в конце концов. Все с чего-то начинают. Вот и я начну с Гвоздя. Надеюсь, на нём и закрою эту страницу в моей биографии.

Что касается деталей: вроде адресов, паролей и явок — так на что мне «язык»? У него и поспрашиваю, заодно и попрактикуюсь в методике ведения допросов.

А что делать с ним потом… Только валить, здесь без вариантов.

Живой он мне не больно то и нужен.

Есть и второй момент — раненый Санников. Его обязательно нужно подкинуть в город, причём, максимально срочно.

- Вы ведь сюда не пешочком притопали? — поинтересовался я.

- Что? — не сразу сообразил собеседник.

- Я говорю: от города далеко. Вы же сюда не грибы собирать пешком притопали или на электричке…

- На двух машинах приехали. Они здесь, неподалёку находятся, — довольно бойко ответил пленник.

- Покажешь? — добродушно улыбнулся я.

- А что мне за это будет? — заинтересовался он.

Я пожал плечами.

- Ну что-что… Не будешь делать глупости — останешься в живых, — с честной рожей сообщил я.

Что называется, мастерство — не пропьёшь. Ещё в школе я занимался в театральном кружке и даже пару раз играл главные роли. Правда, раньше думал, что это всё больше благодаря папиному спонсорству, но… видимо, определённые задатки актёра у меня на самом деле имелись.

Пленный поверил моим словам. Хотя… выбора у него всё равно не имелось.

До этого дня мне не доводилось убивать людей, но в прямой как доска ситуации: либо ты — либо тебя, для достоевщины и заламывания рук просто не нашлось места. Эти парни не испытывали моральных терзаний, когда устроили засаду на наш грузовик. Почему я должен страдать, лишая их жизни? Тем более руки этих козлов уже были обагрены кровью водителя и сопровождавшего нас унтера (я специально проверил нет ли в кабине выживших. К сожалению, прямое попадание выстрела из гранатомёта не дало им ни одного шанса). Санникова тяжело ранили, если бы мне повезло чуточку меньше — нас бы просто добили, ибо именно моя скромная персона стала поперёк горла криминальному авторитету по кличке Гвоздь, но и всех, кто был сегодня со мной заранее списали.

Так что я нажал на спусковой крючок автомата с чистой душой и холодным сердцем. Уцелевший киллер выложил всё, что знал, и стал мне не нужен. Я отправил его к остальным, пусть варятся века вечные в одном котле.

Чтобы ко мне не придолбались, вложил ему в руку оружие — всё должно выглядеть так, что я защищался, вступив в неравный бой с бандитами. Хватит тех эксцессов с судебной машиной, что катком проехались по мне в обоих мирах. И там, и здесь я был осуждён несправедливо. Пора прекращать эту хрень, пока она не стала традицией.

Покончив с киллерами, снова вернулся к грузовику, чтобы извлечь из него Санникова и перетащить в один из внедорожников, на которых приехали киллеры.

Я, мягко говоря, не врач, но даже и мне стало понятно, что ефрейтор плох и, кажется, кончается. Его дыхание стало глубоким и слишком частым, помню как умирал дедушка на моих глазах — это было очень похоже на его последние предсмертные минуты.

Окажись здесь хоть целая хирургическая бригада с комплексом оборудования, даже она бы не помогла. Санников уходил.

Было мучительно больно стоять, опустив руки, и молча наблюдать за этой картиной. Молодой, ещё недавно физически крепкий и спортивный мужчина, делал шаг за ту грань, что отделяет жизнь от смерти.

Страшная тоска охватила меня. Хотелось завыть, заорать, воскресить и снова грохнуть сволочей, которые с ним сотворили такое.

Движимый каким-то наитием я присел возле него, ощутив, что во мне ещё осталось немного неизрасходованной маны. Что если я попробую сделать то, чего прежде не доводилось: попытаюсь не исцелить, так хотя бы повернуть вспять происходящие в нём процессы. Что не удастся мне — завершат медики. Главное, чтобы Санников жил.

Я не знал анатомию, имел приблизительное представление о физиологии, да вообще — был нулём без палочки в том, что касается медицины. Но я был просто обязан хотя бы попытаться. Иначе воспоминания об упущенном шансе спасти друга будут преследовать меня всю жизнь. Тем более сотворить с ефрейтором нечто такое, что хуже смерти, я всё равно бы не смог.

Ладони коснулись тела ефрейтора, физический контакт придал мне сил и внёс ясность в мысли.

Господи, помоги!

Я с удивлением обнаружил, что мои руки словно у хиллера способны проникать через ткани человека. Оказалось, мне не нужны инструменты: все эти скальпели, зажимы и прочие приблуды.

В теле Санникова застряло сразу три пули — я нашёл их и вытащил из него. Выглядели они забавно, не верилось, что эти небольшие сплющенные комочки свинца несли с собой смерть. И всё-таки это было так.

Я с отвращением выбросил окровавленные куски металла в сторону.

Но это не помогло, сердце ефрейтора почти остановилось, жизнь стремительно уходила из тела.

Массаж, вспомнил я. Прямой массаж сердца. Такое мне доводилось видеть в кино.

А, была — не была! Чтобы спасти друга, я был готов на всё.

Я осторожно обхватил сердце Санникова, старая не травмировать сосуды, и стал интенсивно сдавливать и отпускать. Какое-то время оно не реагировало, я испугался, что всё было зря, заработал ещё быстрее. Старания не пропали даром: сердце снова забилось.

Чуть погодя я выяснил интересную штуку: можно было перекачать ману в нужный палей и тогда он, словно сварочный аппарат, «заваривал» повреждённое место.

В другое время и при других обстоятельствах я бы не стал заниматься тем, что делал сейчас, потому что действовал практически наобум.

Говорят, дуракам везёт. Я был не просто дураком, а кретином, идиотом, психом с полным набором отклонений. Только этим, наверное, можно объяснить тот факт, что мне удалось залечить раны Санникова.

Скажу больше, я даже слегка поработал косметологом, сначала заживив раны на его теле, а потом устранил образовавшиеся шрамы и рубцы.

Теперь ни одна зараза бы не догадалась, что только что пациент перенёс хирургическую операцию, причём выполненную абсолютным дилетантом.

Во мне ещё остался чуток маны, и я с помощью её вдохнул немного бодрости в ефрейтора.

Санников застонал и открыл глаза.

- Лан… — прохрипел он. — Что случилось?

- Не вставай, — попросил я. — Нас обстреляли, ты был контужен.

- Я… Я ничего не помню, — произнёс он и снова потерял сознание.

Я тоже ощутил странный приступ, охвативший всё тело. Не берусь утверждать, но, скорее всего, приходил откат, которым пугают магов.

На какое-то время тело вдруг стало деревянным, его парализовало от головы до ног, затем согнуло дугой. Боль была столь дикой, что я чуть не потерял сознание. Казалось, все мышцы скручивает от напряжение, рвёт на части, стало невозможно дышать. Асфиксия сводила с ума, но я не мог ничего с этим поделать.

Потом вроде отпустило, я сумел набрать в лёгкие немного воздуха, но тут пришла вторая волна, и если прошлую я бы оценил как цунами в три балла, второй приступ был твёрдой шестёркой. Такой жести мне не доводилось испытывать.

Я словно умирал и тут же возрождался, не понимая, что хуже.

А потом всё ушло.

Сначала я не поверил своим ощущением, продолжил лежать, с ужасом ожидая следующего отката. Но его всё е было и не было.

Не веря своему счастью, я встал на ноги. Меня шатало как белую берёзу под моим окном. Малейшего дуновения ветерка хватило бы, чтобы свалить на землю.

И всё-таки я заставил себя выбраться из кузова грузовика и пойти к внедорожнику бандитов. Мои планы изменились — Санникова я решил не брать. После моего непрошенного вмешательства, оснований переживать за его жизнь не было.

Зато у меня осталось недоделанное дело.

Последний киллер выложил кучу интересной информации о Гвозде. Но меня в основном интересовало, где он живёт, и кто охраняет.

Такие персонажи всегда думают о собственной безопасности, поэтому увеселительной прогулкой намеченную операцию не назовёшь. Ехал же я не много — не мало, чтобы поквитаться с Гвоздём: убить самого авторитета и разорить его гнездо.

Если пройдёт как задумано: вернусь обратно и стану изображать из себя жертву бандитского нападения. Если получится, попытаюсь вложить в голову следакам мысль, что у людей Упыря были какие-то заморочки с Гвоздём, они его порешали, а потом решили грохнуть нас. Детали пусть сами из пальца высасывают, как и мотивацию бандитов. Я — человек маленький, бандитских раскладов не знаю и вообще — лицо пострадавшее. Даже подумал — не устроить ли себе самострел, какое-нибудь лёгкое ранение, но потом решил не перебарщивать.

Главное, не запалиться пока сгоняю к Гвоздю и назад. Одно радует: не самая популярная дорога, соединяющая город с частью, транспорт тут редко ходит: автобусы пару раз в сутки, да офицеры утром перед разводом и вечером, когда едут домой. Так что запасец времени имеется.

Потом мои планы поменялись, пока туда сгоняю, пока обратно — слишком велик риск запалиться. Буду строить из себя пленника, захваченного Гвоздём.

А кто меня взял? Правильно, тип, которого я пристрелил последним. Он рассказал много полезного, пусть сослужит ещё одну службу.

Его труп я аккуратно опустил в багажник. У него же отобрал и ключи зажигания.

Так… а почему этот гад своих с поле «боя» не забрал? Некогда было, наверное, спешил очень.

А зачем я понадобился Гвоздю? Так он решил, что раз моя фамилия Ланской — можно попытаться стряхнуть бабла. С кого? Да с меня любимого. Даже если семья отказалась от блудного сына, всё равно гроши за душой должны были остаться. Вот и надумал пощипать словно курицу.

Блин, всё белыми нитками шито, возникнет у следаков желание ближе копнуть, версия рассыплется как карточный домик. Но это если возникнет — я ж им на блюдечке с голубой каёмочкой башку криминального авторитета принесу. За такое казнить не принято. Во всяком случае, у нормальных ментов.

Управлением внедорожник бандитов не отличался от привычного, разве что коробка передач механическая — похоже, до автоматики здесь ещё не додумались. Ну, ничего, я и на механике ездить умею.

Выехал из укрытия и махнул в сторону трассы.

Само собой к любой машине надо привыкнуть, но у этой норов оказался вполне покладистый. Управления слушалась, подлянок не устраивала. Бандиты вообще любят хорошие тачки, и я их прекрасно понимаю. Нельзя брать на дело транспорт, который может подвести в неподходящий момент.

Жил Гвоздь в элитном посёлке почти на краю города. Улица носила странное название Монтклер — то ли в честь какого-то иностранца, то ли города-побратима. В моё время такая практика была.

Вокруг тянулись сплошные стены высоких заборов, на многих висели камеры. Хорошо, что я предусмотрительно переоделся, а морду, чтобы не отсвечивать, спрятал под платком на ковбойский манер. Ну и об отпечатках тоже позаботился, натянув перчатки. Чем меньше наследим — тем меньше вопросов у следствия. Предполагалось, что это я сейчас лежу в багажнике, а не хозяин внедорожника.

План проникновения? Да простой, как всё гениальное. Тачку бандиты знают, сработает система опознавания «чужой — свой», мне бы лишь ворота открыли, а там я устрою маленький бадабум. И валить надо всех, чтобы ни один урод живым не ушёл.

Одно радовало: Гвоздь в доме прислуги не держит, своих бойцов по хозяйству юзает. Человек (человек ли?) он непритязательный, разносолов не надо — жрёт простой хавчик и не давится. При необходимости заказывает еду в ресторанах. А для уборки и всего прочего: где-то сами бандосы справляются, где-то нанимают всяких клининговых менеджеров.

Когда деньги есть — это не проблема.

Да, станут спрашивать — откуда у меня ствол появился, скажу, что воспользовался неосторожностью ныне покойного похитителя (чтоб ни дна ему, ни покрышки), применил полученные во время тренировок знания, умения и навыки — а дальше дело техники.

Но убивал исключительно в целях самозащиты и всё тут.

Ага, вот и нужный дом. Ничего так живут криминальные авторитеты. Отгрохали коттедж ничуть не хуже, чем у моего отца. Три этажа и мансарда, всякие башенки как у средневековых замков. Жаль, у нас климат не как в Америке, открытый бассейн во дворе не поставишь — только фонтан, и тот только летом можно включать.

Я подъехал к воротам и склонился, почти вжавшись в руль. Всё зависело от того: примут меня за своего или нет. Если нет, придётся прорываться с боем, а это означает возврат к не самому удачному плану А.

Заработала камера, направленная в мою сторону. Должно быть оператор сейчас пытается увеличить картинку, чтобы рассмотреть мою физиономию.

Некоторое внешнее сходство между мной и убиенным имелось, но именно что некоторое.

Чтобы помочь оператору определиться, я приветственно вскинул руку.

Психологический трюк сработал. Где-то в глубине заработали сервомоторы, открывая передо мной ворота.

Пошла работа, парни! Пошла!

Влетев на территорию при особняке, я выскочил из внедорожника с автоматом наперевес. Удивлённый охранник на дорожке дёрнулся к кобуре, но достать пистолет не успел — моя очередь прошила его грудь, заставив конвульсивно дёрнуться и осесть на дорожку, выложенную из декоративной плитки.

Ещё одного «бодигарда» я завалил, когда тот попытался достать меня из будки, в которой сидел. Стёкла в ней были не бронированные, так что ни одна пуля не ушла в «молоко».

Во мне вдруг проснулся хладнокровный убийца, да я сам себя не узнавал — неужели моя личность начала смешиваться с Ланским, в тело которого я попал? Он точно не был пай-мальчиком, это я уже сообразил. И явно не входил в число тех, кто добровольно подставляет щёку для удара.

Даже если это так — плевать! В ситуации, когда тебя словно крысу загнали в угол, надо выгрызать жизнь и кусать тех, кто почему-то решил, что мне не место на этой земле.

Хрен вам, гады! Выкусите!

Устроенный переполох услышали в доме, что-то вдруг загудело — ох едрит твою мать! А ведь тут всё-таки подумывали о безопасности коттеджа, на моих глазах на окна опускались металлические жалюзи. Аналогичные, только размером побольше, постепенно закрывали дверной проход.

Закупориться от меня решили? Ну-ну… размечтались, одноглазые!

Я прицельно выстрелил так, чтобы зацепить сервопривод. Бронированное жалюзи на дверях заклинило на полпути… Мне хватит, чтобы прорваться внутрь.

Правда, сейчас я пожалел, что не прихватил с собой гранатомёт, из которого подбили армейский грузовик и пару выстрелов к нему. Правда, потом пришлось бы долго объясняться, тут любому дураку понятно, что я штурмовал особняк, а не прорывался из него. Но да то уже потом!

Единственное, что меня сейчас мотивировало — желание разорить бандитское гнездо. Даже если потом меня ждал суд и тяжкий приговор, после которого вряд ли удастся снова свалить в армию.

Я пригнулся и на бегу впечатался в дверь. Похоже, её не рассчитывали на таранные удары, так что я влетел внутрь особняка вместе с дверной коробкой.

В какой-то степени это меня спасло, ибо оттуда дружно ударили сразу два автомата. Может, дверь и стояла хлипко, однако изготовлена оказалась из весьма прочной древесины, потому достойно приняла на себя град пуль.

А я же пошёл перекатом вперёд и, оказавшись на спине из положения лёжа открыл огонь по этим автоматчикам. Для гарантии пришлось выпустить весь магазин.

Но, ничего, почти сразу обзавёлся трофейным оружием. Стрельба по-македонски — явно не мой конёк, поэтому воевать с двумя автоматами сразу я не стал, взял один и вытащил рожок из второго, попутно выругав про себя телохранителей Гвоздя — почему-то эти уроды принципиально не таскали с собой запасные магазины. А мне бы сейчас они не помешали.

Я оказался посреди большого и гулкого холла, от которого наверх уходила широкая мраморная лестница, покрытая ковровой дорожкой. Где же я такое видел? Точно, в индийском кино, когда там показывали особнячки местных богатых «танцоров диско». Но вообще — дизайнерский закос под британцев. Дорого и богато, как говорят украинцы.

Перед тем как отправиться в край вечной варки в котле, киллер, которого я допросил, сообщил, что Гвоздя охраняет полудюжина «бодигардов». На текущий момент — минус четыре, элементарная математика подсказывает: где-то ходят-бродят ещё два недобитка и их предводитель «команчей». В сопоставлении со мной, серьёзная моща.

Да и не может везти вот так, с начала и до самого конца. Это пока тут слегка растерялись от моего натиска и не успели организовать оборону по всем правилам науки и, если я дам им время, чтобы очухаться, они что-то придумают и мне придётся несладко.

Так что ран, Форрест, ран! Тебе надо лететь вперёд как электровеник…

И я полетел, почти не касаясь ногами ступенек лестницы, в любую секунду ожидая пулю в лоб или другую часть тела.

На втором этаже произошла короткая заминка — нашёлся храбрец, который попытался проделать во мне несколько нештатных отверстий. Я спинным мозгом ощутил его появление в коридоре и, крутанувшись на сто восемьдесят градусов, превратил в кусок фарша. Пуль не жалел, и нафаршировал парня свинцом так, что, что он разом потяжелел на пару килограммов. Вот только ему больше никогда уже не похудеть.

Минус пять. А ничего так… Кучно пошло.

Ещё недавно я даже не представлял как, будучи солдатом, буду стрелять по живым людям, а тут замочил чуть ли не взвод бандосов… И, главное, в душе ничего не свернулось и не развернулось. Я давил их как каких-то клопов, хотя к клопам, пожалуй, больше жалости.

Да и чего рыдать над теми, кто начал убивать первым. Видит бог, я этого не хотел, но мне пришлось принять навязанные правила жестокой игры.

Экскурсия по второму этажу показала, что больше желающих изобразить из себя ковбоев нет, то есть искать их нужно повыше. Значит, нам туда дорога…

Только успел об этом подумать, как рядышком щлёпнулась хрень с уже знакомыми очертаниями ручной гранаты. Етить-колотить… Трюк с замедлением времени уже не получится, маны во всём особняке нет, а копить запасы в себе я не умею. Научусь со временем, конечно… если выживу.

Одна радость, «лимонка» упала на редкость неудачно для того, кто бросил, и весьма удачно для меня: она подпрыгнула и быстро покатилась в другую сторону.

Соответственно, я рыбкой полетел в противоположном направлении. Тут пригодились качества «кузнечика», приобретенные когда-то на полосе препятствия.

В общем, громыхнуло, когда я оказался в соседней комнате, спрятавшись за стеной.

На моё счастье перегородки были капитальные, не пенопласт фирмы «Мухин и Ко», так что осколки прошлись по стенам и потолку, но на мою долю ничего не перепало.

Однако желание идти на штурм третьего этажа сыграло вниз на несколько биржевых пунктов, как акции пейджинговых компаний в момент появления операторов мобильной связи.

Понимание, что я не трус, но я боюсь прошло красной строкой по моему сознанию. Но, к счастью, наметившаяся слабина резко дала назад, после того, как пришла следующая мысль: если сейчас сдрейфлю и смоюсь, буду бояться до конца дней, то есть, в свете происходящих событий, ждать придётся недолго.

Закусив удила, блохой поскакал по ступенькам на следующий этаж. Там, кажется, стали рано праздновать победу, уж больно удивлёнными и вытянувшимися были морды крепкого мускулистого мужичка лет сорока, всего из себя экипированного, как заправский страйкболист, и второго — гораздо старше, в полосатом костюмчике на итальянский манер и с седой благообразной внешностью крёстного отца мафии.

«Страйкболиста» я вынес первым, а вот старичок меня заинтересовал.

- Гвоздь? — спросил я, наставив на него дымящийся ствол здешнего «узи».

Тот с достоинством кивнул.

- А я — Ланской, которого ты приказал убить. У меня к тебе один вопрос, старый… Скажи, какого х…, ты, сука старая, ко мне привязался?

Мужчина в костюмчике действительно оказался мужчиной. Вместо того, чтобы упасть на колени и броситься к моим ногам, умоляя сохранить ему жизнь, он распрямился во весь невысокий рост и с полупрезрительной ухмылкой произнёс:

- Ты обидел моих людей, Ланской. В нашим мире это карается смертью.

- Спасибо! — кивнул я. — Значит, концепция не изменилась. Прощай, Гвоздь!

- Прежде чем нажать на спусковой крючок, хорошенько подумай! — произнёс он.

- Ненавижу банальщину, но ладно… Назови хотя бы одну причину по которой я должен оставить тебе жизнь, — шаблонная фраза из кучи просмотренных когда-то боевиков, оказалась как никогда к месту.

- Моё убийство тебе не простят! — грозно выпалил Гвоздь.

- И кто — если не секрет? — заинтересовался я. — Огласил весь список, желательно с адресами. Я пройдусь по ним позже, когда будет больше свободного времени.

- За мной стоят такие люди, что на твоём месте я бы сам пустил себе пулю в лоб, — уже не так уверенно заявил собеседник.

- Конкретней, пожалуйста! Я, понимаю, что тебе спешить на кладбище не хочется, но у меня ещё куча дел, — попросил я.

- Дурак! — покачал головой он. — Дурак!

Я понял, что кроме ругательств больше от него ничего не услышу. Обидно, конечно, где-то даже досадно, но ладно.

- Значит, нормально говорить не желаем, предпочитаем обзываться. Давай, Гвоздь, пизд… к своим! Они тебя заждались, — Я нажал на спуск автомата.

Покончив с мафиози, обессилено присел на корточки. Чуток отдохну, изображу картину подостоверней и пойду вызывать полицию.

Авось, проканает версия о невинно похищенном, спасавшем свою шкуру от кровожадных бандитов.

Хотя, признаюсь, упоминание некоей грозной силы за плечами Гвоздя, не сильно прибавили во мне оптимизма.

Снова захотелось вернуться в уютный полумрак казармы, где все твои проблемы решаешь не ты, а отцы командиры.

Закончилось заседание сенатской комиссии по бюджету, и председатель одной из самых могущественных фракций, после Остермана, конечно, Василий Васильевич Голицын находился в добром расположении духа.

Концессия на строительство крупного порта отошла компании, к которой Василий Васильевич имел самое непосредственное отношение. Ну как непосредственное… Официально, конечно, во главе стоял попка — наёмный директор, и ни в одном из документов компании фамилия Голицыных не фигурировала, но… кто в курсе, те знали настоящий расклад, включая и то, кто снимает основные сливки.

Все знали, что порт будет построен точно и в срок — такое положение всех устраивало, ну, а что по бумагам будет потрачено несколько больше, чем на самом деле… Так и тут претензий к Василию Васильевичу не имелось: он воровал не с убытков, а прибылей.

И пока что такая ситуация устраивала всех. Возможно, и государя-императора, хотя тот порой начинал выказывать признаки некоторого неудовольствия. Правда, Голицын понимал: до настоящей грозы и туч над головой ещё ой как далеко, а может и не будет вовсе.

Уберёт его императорское величество фамилию Голицыных от руля, неужто на их место встанут иные? А если и встанут, давно известно, что от честных дураков куда больше вреда для дела.

После такого события было не грех заехать в «Медведь», позволить себе рюмку-другую — от кутежей с цыганами, гитарами и девками, Василий Васильевич давно уже устал, предпочитая шумному гулянию спокойные посиделки.

Но тут в кабинете неслышной тенью появился его секретарь с последним чудом техники — новомодным радио-телефоном в руке.

И Василий Васильевич, как умудрённый опытом муж, сразу понял — его ждут дурные вести. У него был по-настоящему звериный нюх и интуиция на такое. Они не раз спасали его от тяжёлых последствий.

В голове заиграла мрачная мелодия: «та-да-да-там»…

- Кто? — нахмурил брови сенатор.

- Их светлость, новгородский губернатор граф Толстой.

Голицын с тоской поднёс к ушам трубку.

- Слушаю…

- Здравствуй, Василий Васильевич, — между Толстым и Голицыным была давняя дружба и потому они общались между собой по-простому, без чинов.

- И тебе не хворать. Чую, неспроста звонишь, хотя мог бы и почаще. Мы с тобой хорошо если раз в году на ассамблеях встречаемся.

- Дела, Василий Васильевич… Дела наши скорбные. У нас тут пренеприятный конфуз приключился в губернии.

- У тебя губерния с три Франции, — усмехнулся Голицын.

- И то верно. Нет, в самом Новгороде всё, как полагается, в образцовом порядке. А вот в Череповце один тебе хорошо знакомый мизерабль — Ланской-младший начудил изрядно.

- Что же он такого натворил? — напрягся Василий Васильевич.

Собеседник на том конце трубки затих.

- Говори, не стесняйся, — с нотками раздражения произнёс Голицын.

- В общем, наделал делов шалопай… Я тебе всего сказать не могу, разговор конфиденциальный, но намекнуть могу: убил, понимаешь, паршивец, мещанина Гвоздикова… Ты о нём, наверное, что-то мог слышать.

- Гвоздикова? — сделал вид, что вспоминает Голицын. — Знаешь, не уверен. Через меня столько людей проходит — всех не упомнишь.

- Ну тогда хорошо, а то я боялся настроение тебе попортить. Как назло, обставил паршивец всё так — комар носу не подточит. Дескать, его похитили, собирались денег вытребовать. Только откуда у него деньги-то, после того, как семья отказалась? — задал риторический вопрос губернатор. — Даже посадить не удалось — вояки за него вступились, он ведь теперь в батальоне осназа его императорского величества служит…

Переведя дух, он продолжил:

- Я прессе освещать это дело запретил, не хватало, чтобы ещё на всю страну раструбили. Так что ни в газетах, ни по телевизору ничего не будет. Никаких новостей на сей счёт. Но ты же у нас человек государственный, тебе многое знать полагается… Так что я тебе курьера своего отправил со всеми бумагами касательно этого неприятного дела. Он сегодня прилететь в Петербург должен. Ты уж сделай милость, прими его…

- Раз ты просишь — не могу отказаться, — сквозь силу улыбнулся Василий Васильевич.

- Спасибо, Василий Васильевич! Извини, мне пора… Передавай от меня наилучшие пожелания супруге и деткам. За сим откланиваюсь.

Трубка замолчала.

Василий Васильевич ощутил в себе нарастающее желание бросить телефон на пол и растоптать его ногами, но он быстро опомнился — аппарат-то тут причём? Штука механическая, ни в чём не виноватая — чего на ней злость вымещать?!

Мещанин Гвоздиков — он же Гвоздь, давно был человеком Голицына. Собственно, Василий Васильевич употребил всё своё влияние и возможности, чтобы продвинуть того на довольно высокий пост в криминальной иерархии.

Гвоздь оказался благодарным, добро помнил. Через него к Василию Васильевичу регулярно тек довольно приличных размеров финансовый ручеёк. К тому же руками бандитов порой можно было творить такие дела, что не получались с привлечением государственных механизмов.

Потерять Гвоздя — всё равно что лишиться одного из пальцев на руке. Жить без него можно, но, сука, неприятно!

Особенно, когда причина этих неприятностей носит фамилию злейших врагов.

Спускать такое Василий Васильевич не собирался.

Гвоздя не стало, очень жаль, но тот был не единственным, кто мог окончательно порешать вопрос с этим изрядно поднадоевшим Ланским.

Голицын знал других людей, которые охотно сделают для него маленькую услугу просто так, из уважения к их дружбе. Однако Василий Васильевич был готов заплатить любую сумму.

Ланской должен исчезнуть раз и навсегда!

Я знал, что будет непросто, но понятия не имел насколько.

Сначала приехал обычный полицейский наряд. Увидев мамаево побоище в особняке Гвоздя, городовые вызвали подмогу. Потом сюда подтянулась следственная бригада: оперативники и криминалисты, из чёрного служебного автомобиля выкатился пузатый полицмейстер — глава городской полиции, подтянулась куча неизвестных чиновников, замелькали голубые мундиры жандармов — среди них я увидел типа, который приказывал промыть мне мозги, я сделал вид, что не узнаю его.

Вокруг меня завертелась катавасия, всем требовался доступ к моему телу. Я сидел, прикусив язык, ожидая появления кого-то из родного ведомства. И вот, наконец, появился целый подполковник из военной прокураторы. Он сразу затребовал для разговора со мной отдельное помещение, и, после ругани и препирательств с коллегами из других ведомств, увёл меня в одну из пустых комнат.

- Так, Ланской, сначала ты расскажешь мне, как всё было, а потом мы придумаем, что будешь говорить остальным, — вкрадчивым голосом произнёс он.

Ага, нашли дурака… Разумеется, я изложил ему свою версию событий. Только сначала сообщил об обстоятельствах нападения на армейский грузовик.

Подполковник тут же помчался звонить, а чтобы ко мне не приставал никто из других ведомств, у дверей выставили вооружённого до зубов бойца из комендатуры.

Пока прокурорский вёл телефонные переговоры, я молча сидел на обтянутом кожей диване и раз за разом прокручивал в голове всю историю, начиная с того, как меня забрали с губы. Судя по оперативности, с которой меня вычислили бандиты, без продажной сволочи в батальоне не обошлось. Ну кто ещё мог выложить информацию, кто именно находился в тот день в увольнении, что я попал на губу, не говоря уже о том, сколько мне влепили и когда заберут… Не обязательно офицер или унтер — хватило бы какого-нибудь писаря из штаба.

По идее работёнка для особиста, только после истории с Ольгой, даже заикнуться о ней нельзя. Я боялся не столько за себя, сколько за девушку — со своими неприятностями как-нибудь разберусь сам, включая самые экстремальные способы.

Остальное примерно было понятно: у здешних криминальных авторитетов специфический кодекс чести — урок мне на будущее. С точки зрения обывателя глупо устраивать разборки с вояками, понятно, что те без ответки это не оставят. Гвоздю прилетело бы в любом случае.

Но… воровские понятия — штука серьёзная. Иной раз, чтобы не потерять лицо, приходится вступать в конфликт со всем миром, даже если знаешь, что не выйдешь из схватки победителем. Тому есть куча примеров из моего мира.

Да и вообще, чего башку забиваю чужими проблемами — надо над собственными размышлять. Гвоздь явно не врал, когда сказал, что за ним стоит могущественная сила. И это явно не люди из криминала. Если впишутся, ничем хорошим это для меня не светит.

Военный юрист вернулся. Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: после известия о нападении на наш грузовик, его симпатии целиком на моей стороне, и он будет сражаться за меня до конца.

- Господин подполковник, как ребята? Есть выжившие? — задал главный вопрос я.

- К сожалению, водитель и унтер-офицер погибли. Ефрейтор Санников жив, сейчас его состоянием занимаются медики. — Подполковник поглядел на меня с участием. — Ты молодец, сынок, отомстил за ребят! Не волнуйся, ничего с тобой не будет — если понадобится, дойду хоть до министра или самого верховного главнокомандующего. Я говорил с командиром твоего батальона: господин полковник скоро лично приедет сюда. Он тоже обещал подключить все свои связи. Но сначала нам необходимо поработать над твоими показаниями, Ланской.

- Ваше высокоблагородие, мне очень жаль погибших. Я чувствую свою вину перед ними и членами их семей. — Я говорил чистую правду, мужики действительно погибли из-за меня.

И если мне было абсолютно наплевать на Гвоздя и его прихвостней, смерть двоих ребят из батальона тяжким грузом легла на мою совесть.

Иногда твои действия рикошетом отражаются на других, вне зависимости от того хочешь ты или не хочешь. Видит Бог, я действительно не хотел!

Прокурорский кивнул.

- Я понимаю тебя, Ланской. Но не надо себя корить: ты проявил себя образцово. Любая сволочь, которая только попробует тронуть военного, должна понести наказание.

- Я понимаю это умом, но не сердцем, — вздохнул я.

- Не надо раскисать, рекрут. Соберись! От твоих показаний зависит твоё же будущее. Мы все стоим за тебя горой. Итак, я тебя слушаю…

Я стал говорить. Подполковник внимательно выслушал, не перебивая, и, после короткой паузы, во время которой он размышлял, сказал:

- Как первая версия сойдёт, но ты явно чего-то не договариваешь…

- Господин подполковник, я говорил как на духу.

- Ну-ну, — ухмыльнулся он. — Ладно, мне плевать, о чём ты темнишь — после того, что ты сделал, я готов закрыть глаза на любые проступки. Лично мне сдаётся, что ты наплёл мне с три короба. Как мне кажется: тебя сюда не привезли, ты сам сюда приехал, чтобы отомстить за товарищей.

Видя мою не особо убедительную попытку оправдаться, дескать, что всё происходило ровным счётом так, как я описал, подполковник махнул рукой:

- Лучше тебе помолчать, Ланской! Опытный опер расколет тебя в два счёта. В твоей версии куча логических дыр и несостыковок, они видны даже невооружённым глазом. Я же ведь прав — ты приехал сюда ради мести? — пристально посмотрел на меня юрист.

Я удручённо кивнул.

- Молодец! — внезапно похвалил подполковник. — Это было глупо, но… правильно! Ты действовал как настоящий солдат спецбатальона.

- Я ещё только рекрут… — запротестовал я, но собеседник снова меня прервал.

- На х… эти формальности, сынок! Ещё раз скажу: ты достоин чести служить в батальоне! И я не позволю штатским пиджакам сломать тебе жизнь. Я, конечно, переговорю с кем нужно, но нужно сделать всё так, чтобы в деле комар носу не подточил. Так что давай вместе пройдёмся по слабым местам в твоих показаниях, покумекаем, что в них изменить. Это в твоих и моих интересах. Договорились?

- Так точно! — воспрянул духом я.

Иметь в союзниках такую фигуру — просто подарок судьбы.

Подполковник не хуже адвоката помог отшлифовать мою версию.

- Сразу говорю: идеала нам не добиться, но главное, чтобы всё выглядело более-менее правдоподобно.

- А что если экспертиза до чего-нибудь докопается? — осторожно спросил я.

- В экспертизе тоже работают люди, и эти люди не захотят со мной ссориться, — заверил подполковник. — Если факты не будут совпадать с твоими показаниями, тем хуже для этих фактов. Они просто исчезнут из материалов дела.

Он нахмурился:

- Сразу хочу предупредить: при других обстоятельствах ты бы у меня в тюрьме сгнил. Более того, никакого карт-бланша на будущее у тебя не будет. Вляпаешься по новой — будешь сидеть! Мы друг друга поняли?

- Поняли, — вздохнул я.

То ли подполковник дёрнул за нужные ниточки, то ли те, кто меня допрашивали, тоже сочувствовали мне, но дальше всё шло как по маслу. Говорили в исключительно уважительных тонах, без наездов или рукоприкладства.

К моему удивлению даже жандармский ротмистр ограничился поверхностной беседой и глубоко не копал. Лишь в конце разговора посмотрел на меня так, что я почувствовал себя инфузорией-туфелькой под микроскопом лаборанта.

Но больше всего мне запомнился короткий разговор с комбатом. Я не слышал, чтобы хоть кто-то за глаза называл его «батей» или «батяней», здесь не было знаменитой песни «Любэ» и вообще некоторая фамильярность нижних чинов в отношении старших не допускалась. Да и взгляд его меньше всего походил на отеческий.

Ощущения у меня были, мягко говоря, неуютные.

- Скажи мне, Ланской, почему у меня из-за тебя сплошные проблемы и головная боль? — первым делом спросил он.

Я стоял перед ним по стойке «смирно», застёгнутый на все пуговицы. Душный воротник сдавливал дыхание, которое и без того от волнения стало прерывистым. Во рту всё пересохло, голову будто зажали в тисках.

Ничего, кроме фразы, которая приводила в бешенство генералиссимуса Суворова, как назло, на ум не приходило.

- Не могу знать, ваше высокоблагородие.

- Это-то и хреново, — сурово повёл бровью полковник Булатов.

Он настолько соответствовал фамилии, что казалось, будто сделан из металла. И сочувствия в нём было не больше, чем в куске железа.

- Военный прокурор вытащил тебя из такого дерьма, что ты бы в нём захлебнулся. Ты хоть понимаешь, насколько обязан ему?!

Не дожидаясь моего ответа, Булатов продолжил:

- Все считают тебя героем, Ланской. Как же… ты — молодец, героически сражался с бандитами, пристрелил криминального авторитета, отомстил за своих. И они правы — ты вёл себя достойно. Мне, как офицеру и командиру, импонирует твоё поведение… Однако я смотрю на вещи под другим углом. С удовольствием похвалю тебя и окажу честь — пожав руку, но… — голос полковника стал ещё суровей, хотя, казалось, больше некуда. — … не думай, что после этого в части все будут целовать тебя в жопу и спускать с рук любые выходки. До экзаменов ты остаёшься рекрутом, проходящим курс обучения. И никаких поблажек! А теперь то, что обещал — твою руку, рекрут! — Булатов улыбнулся.

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — щёлкнул каблуками я, выполняя приказ.

Рукопожатие показало, что комбат у нас ещё ого-го! Чуть не раздавил мне пальцы, пока я стоически терпел эту муку.

- У следствия к тебе пока нет вопросов. Если понадобишься, вызовут повесткой. А пока поехали в часть, сынок.

Уже второй человек так назвал меня, и я вдруг с ужасом осознал, что армия становится для меня и домом, и семьёй.

Правда, где-то через полчаса пришлось совершить новое открытие.

Автомобиль Булатова отъехал от ворот военной прокуратуры, где меня держали на время допросов, и, проехав полгорода, внезапно остановился возле одноэтажного строения, стилизованного под деревенскую избу. На нём висела вывеска «Ресторан «Самовар»».

Само собой, хоть в прокураторе меня и кормили, но плох тот солдат, что откажется пожрать. Однако я не ожидал, что меня повезут к ресторану, причём явно не из дешёвых, и потому с любопытством посмотрел на полковника.

- Значит так, Ланской, — сказал тот, не оборачиваясь с переднего сиденья. — Иди в ресторан, тебя здесь ждут. Даю на всё — про всё, — он посмотрел на часы, — сорок пять минут. Ступай.

С недоумением и нарастающей тревогой я вышел из автомобиля и пошагал к ресторану. Вдруг, батя-комбат продался тем самым кренделям, о которых говорил Гвоздь, и меня специально выдернули из прокуратуры, чтобы грохнуть?

Вроде, как мне казалось, полковник не из таких, но что мне о нём известно? Да и разговаривал я с ним в первый раз, прежде видел только на плацу во время разводов.

Я невольно поёжился, представив, что нахожусь на мушке у снайпера. Сейчас он сделает поправку на ветер, выждет удобный момент и нажмёт на спуск, а потом покинет позицию, растворившись среди улиц города…

Как плохо, когда у тебя богатая фантазия, а в багаже воспоминаний куча киношных боевиков! Взрывоопасная смесь, скажу вам.

Теперь я знал, что чувствует осуждённый на казнь, идя на эшафот. Так себе впечатления…

Подошёл к дверям — возле них стоял улыбчивый зазывала в крестьянском наряде века эдак двадцатого: картуз, рубаха-косоворотка, тёмные домотканые штаны и хромовые сапоги.

Он с улыбкой посторонился, давая мне пройти:

- Добро пожаловать в «Самовар». У нас самая лучшая кухня в городе!

Выстрела так и не последовало. Убьют внутри? Бандиты любят устраивать разборки в злачных заведениях. К чему бы им отступать от традиций?

На подгибающихся ногах прошёл через вход, остановился и сиротливо замотал головой.

Ко мне тут же подскочил молодцеватый официант с перекинутым через руку полотенцем, и прилизанными волосами.

- Добрый день! — широко улыбнулся он, словно дорогому гостю.

Я прикинул: на убийцу вроде не похож, наверное, действительно официант и от него ножичка в спину можно не ожидать.

- Ваша фамилия Ланской?

Тут я снова напрягся, но нашёл в себе силы кивнуть.

- Тогда пройдёмте, вас ждут! — Официант показал в сторону одной из кабинок, отделённой от остального пространства глухими стенками. Здесь даже дверца была.

Мирная обстановка не расслабляла меня, а наоборот — заставляла напрячься ещё сильнее.

- Кто? — глухо поинтересовался я.

- Приказано не сообщать — сюрприз, — снова улыбнулся прилизанный.

Однако… Всю жизнь не любил сюрпризов, поскольку далеко не все из них бывают приятными. Особенно в свете последних событий. Сюрпризом может стать, что угодно — например, удавка на шее или перо в бок. А то и всё вместе, своеобразный all inclusive.

И что — после этого ходить и дрожать как осиновый лист? Так лучше сразу сдохнуть, меньше нервотрёпки и прочих проблем.

Плюнув на всё, я поплёлся за ним.

Официант услужливо распахнул передо мной дверцу.

- Милости прошу!

- Благодарю вас, — кивнул я и вошёл.

Кабинка была обставлена с претензией на роскошь: мягкие диваны, широкий стол с резными ножками, продуманный до мелочей интерьер в тёплых тонах. Попав сюда, ты начинал чувствовать себя хозяином жизни, не морщиться при взгляде на счёт и давать щедрые чаевые официантам.

Дизайнер этого помещения сполна заработал свои деньги.

Меня ждали двое: мужчина и женщина, довольно преклонных лет — внешность, конечно, обманчива, но я почему-то решил, что каждому не меньше семидесяти.

Несмотря на немолодой возраст, мужчине удалось сохранить вполне роскошную, пусть и совершенно седую шевелюру, у него было благородное, я бы даже сказал — аристократическое лицо, украшением которого были не по годам живые глаза и ухоженная бородка, которую в моём мире было принято называть шкиперской.

Одет был в классический костюм-тройку, явно дорогой и сшитый на заказ, и хорошо скрывал лёгкую полноту владельца.

Женщина явно была ровесницей, при этом между ними прослеживалась определённая схожесть во внешности, только не генетическая, а, скорее приобретённая за долгие годы совместной жизни. Такое часто происходит с супругами, чей брак исчисляется не одним десятком лет.

Чувствовалось, что несмотря на возраст, она всё ещё ухаживает за собой, подчёркивая достоинства и устраняя недостатки макияжем, в котором за версту были видны все признаки работы опытного стилиста. Элегантный, пастельных тонов костюм чем-то напоминал одеяния Елизаветы Второй, на голове пристроилась чуть кокетливая шляпка.

Держалась она при этом как заправская леди, а облик нёс в себе все отпечатки красоты, которая никуда не ушла, а просто приняла немного иные формы.

Её глаза, как и глаза супруга (для себя я окончательно решил, что это муж и жена) смотрели на меня с такой любовью и лаской, что я сразу ощутил, как внутри меня разливается душевная теплота.

Похоже, ничего страшного от рук этих двух симпатичных людей мне явно не грозит.

Какое-то смутное, явно не моё воспоминание забрезжило в памяти… Я, вернее, настоящий Ланской, прекрасно знал их. Более того, у него тоже были к ним тёплые отношения, если не сказать больше — любовь.

Внутри меня всё дрогнуло, я понял, что ещё немного и не смогу себя удерживать. Хотелось опуститься перед пожилой женщиной, положить голову на её колени, снова почувствовать, как её ласковая рука взъерошивает мои волосы. Чтобы всё было так, как когда-то происходило в детстве.

Слёзы умиления и радости выступили у меня на глазах. Бабушка и дедушка… Как давно я не видел вас, как скучал…

- Ну, здравствуй, внучок! — бодрым, совсем не старческим голосом, произнёс мужчина.

Женщина, сидевшая рядом с ним, тепло улыбнулась.

- Здравствуйте! — захлёбываясь от счастья, произнёс я.

Я обнял и поцеловал бабушку и дедушку, при этом снова ощущая в себе пресловутое раздвоение личности: это были не мои родственники, а настоящего Ланского. Но от стариков исходило столько тепла и доброты, что любая эмоциональная броня оказывалась бесполезна. Да и, положа руку на сердце, я не хотел сопротивляться этому чувству.

Машина времени ненадолго вернула меня в счастливые детские годы. Наверное, это был лучший подарок в жизни.

- Как ты похудел! — укоризненно покачала головой бабушка. — По-моему, тебя вообще там не кормят! Надо пожаловаться твоему командиру.

- Брось, мать! — усмехнулся дедушка. — Хочешь, чтобы над внуком все смеялись? Армия есть армия. Согласись, на парня теперь приятно посмотреть: уже не мальчик, а мужчина!

Бабушка вздохнула:

- Одна кожа и кости! Смотреть страшно!

- Ничего, когда уйдёт в отставку, отрастит пузо, как его отец, а пока пусть будет худым и поджарым!

Судя по интонации Ланской-старший ему не нравился. Интересно, почему, но сейчас не время и не место вникать в такие детали.

Дедушка подмигнул мне:

- А есть-то ведь хочется, да?

- Ещё как! — признался я. — Готов целого быка проглотить, можно даже сырым, лишь бы с солью!

- Это я по себе помню. Сколько бы ни давали, всегда было мало, — засмеялся дедушка. — Ничего, поправим упущение.

Он потянул за шнурок звонка, вызывая официанта.

Тот моментально возник на пороге, словно стоял там и ждал, когда позовут.

- Всё, что мы заказывали, готово?

- Точно так-с, — подобострастно ответил официант. — Прикажете подавать?

- Подавайте, — кивнул дедушка.

Видя мой недоумённый взгляд, дедушка пояснил:

- Времени у нас мало, так что я взял на себя смелость и заказал за тебя. Надеюсь, вкусы твои не сильно изменились с недавних пор…

Я понятия не имел, какие были вкусы у прежнего хозяина тела, поэтому сказал чистую правду:

- Спасибо! Ты же по себе должен знать: в армии учат есть всё, что дают. Я — не исключение. Буду рад любому угощению.

Он засмеялся:

- Так и есть. Смотрю на тебя, слушаю — вылитый я.

- Так и есть, — согласилась бабушка. — Всё-таки ты по нашей линии пошёл, а не по Ланским. Но мундир тебе идёт. Просто заглядение!

Тут я опомнился.

- Бабушка, дедушка, родные мои! Моя семья от меня отказалась. У вас не будет проблем?

Дедушка насупился.

- Это Ланские отказались от тебя! Мы, Аксаковы, от своих не отрекаемся. Заруби себе на носу, внучек! Никто и никогда не сможет нас в этом упрекнуть. А если попробует… Мало ему не покажется!

Ага, если я правильно понимаю, это мои бабуля и дедуля по маминой линии. И между ними и Ланскими определённые тёрки. Кстати, не факт, что тому причиной моё заключение в тюрьму и последующее шельмование. Всё могло начаться намного раньше.

В моей прошлой семье тоже был разлад между двумя ветвями родни, причём возник он по совершенно пустяковому поводу: кто-то что-то не то сказал или не так посмотрел. Причина забылась, а размолвка осталась. Правда, на мне это не отразилось, я оставался всеобщим любимчиком и баловали меня, что там, что там.

- Спасибо! — с чувством произнёс я.

Старики усадили меня между собой. В их компании я снова ощутил семейный уют, было хорошо и не хотелось никуда возвращаться.

Принесли еду, тарелки выстроились передо мной.

- А как же вы? — удивился я.

- Ты кушай. Мы уже пообедали, — ласково сказала бабушка и с умилением посмотрела на меня.

Я вдохнул аромат блюд.

- Божественно!

- Ты ешь давай! Потом нанюхаешься, — улыбнулся дедушка.

Салат, наваристый борщ, стейк из мраморной говядины с гарниром… Еда с невероятной скоростью исчезала в моём желудке. Армия приучила есть быстро, ведь в любую секунду могла последовать команда выйти из-за стола.

Лишь когда принесли кофе и десерт я слегка перевёл дух.

- Мы хотели отпросить тебя на сутки, но даже у дедушки не получилось, — печально произнесла бабушка.

Она повернулась к супругу:

- Надо было всё-таки предложить ему деньги!

- Ты что, мать! Он бы никогда не взял, — удивлённо воскликнул её супруг и повернулся ко мне:

- Я разговаривал с твоим комбатом — полковником Булатовым. Тебе повезло, он хороший офицер. Жаль, не все в армии его величества такие. Он рассказал нам, что ты недавно совершил геройский поступок.

- Геройский — громко сказано, — сказал я максимально безмятежным тоном. — Ничего такого, экстраординарного я не сделал.

Не хотелось волновать дорогих сердцу людей.

- Одобряю! Скромность — украшение настоящего мужчины. И здесь ты весь в Аксаковых, — с гордостью проговорил дедушка.

Я отхлебнул кофе. Он был такой, как я и люблю: крепкий и бодрящий.

Кажется, момент располагает к разговору по душам. Кто знает, возможно, удастся пролить свет на некоторые обстоятельства моего прошлого.

- Скажи, дедушка, почему ты недолюбливаешь Ланских?

- Я этого не говорил, — поджал губы он.

- Дедушка! — с нажимом произнёс я.

- Хорошо! — согласился он. — Ты уже взрослый и прошёл через многое, поэтому я могу говорить с тобой как мужчина с мужчиной. До сих пор корю себя за то, что разрешил дочке выйти замуж за твоего отца. Не понимаю, чего она нашла в нём: вдовце с ребёнком, да ещё и из семьи, которая сама рыла под себя могилу.

Оп-па! А вот этого я не знал: оказывается, мы со старшим братом — от разных матерей. Пока непонятно, играло ли это хоть какую-то роль в моих злоключениях, но информация полезная.

- Любовь, — сказала бабушка. — Маша любила Ланского. К тому же он выглядел так романтично в её глазах: рано потерял супругу, воспитывал сына. Ну и красив собой — этого качества у Ланских не отнять.

- Они всю свою карьеру строили благодаря смазливой внешности! — раздражённо произнёс дедушка. — Больше у них ничего за душой отродясь не было!

- Дедушка, а что такого с Ланскими? — уцепился за его слова я. — Ты сказал, что они сами рыли под себя могилу…

- Не уверен, что тебе стоит это слышать! — покачал головой он.

- Не забывай, хоть они и отказались от меня, я всё равно остался Ланским, — напомнил я.

- К сожалению, ты прав… Всему виной их проклятые амбиции. Ланские всегда пытались громко заявить о себе. Твой прадед по отцовской линии долго носился с прожектом получения из материи маны. Красивая физиономия помогла ему втереться в доверие государыни-императрицы Александры Фёдоровны, злые языки поговаривают, будто он даже стал её фаворитом в известном смысле слова, — усмехнулся дедушка.

Бабушка посмотрела на него с укоризной, но ничего не сказала.

- Прости, дорогая, — оказывается от деда ничего не укрылось. — Это тот случай, когда злые языки говорили правду. Ты, как бывшая фрейлина её величества, сама должна это знать.

- К несчастью, да, — вздохнула бабушка. — Об этом романе ходили даже не слухи — легенды!

- Ну, а император, как всегда, оставался в неведении, — горько произнёс дедушка. — Прожект был безумно дорогой и рискованный, министерство финансов даже не желало о нём слышать — предстояло вложить просто безумные деньги в этот эксперимент, без гарантии результата. Сергей Юльевич Витте — глава кабинета министров — долго пытался отговорить Николая Второго от этого безумства, но… ночная кукушка всегда перекукует дневную.

Бабушка усмехнулась.

- Тебе ли этого не знать, милый.

Он кивнул.

- В общем, бедный Николай Второй поверил в реальность этого проекта. Ведь в случае успеха это открывало бы перед страной огромные перспективы: практически неограниченные запасы маны, важное стратегическое преимущество перед любой иностранной державой. Разумеется, воплощалось всё в обстановке строжайшей секретности: далеко в Сибири построили научно-исследовательский центр, в полном соответствии с тогдашними правилами назвали его неким загадочным Объектом-13. Дальше, думаю, тебе нет нужды рассказывать…

- Мне бы очень хотелось услышать твою версию событий, — попросил я.

В разговорах сослуживцев нет-нет, да упоминался этот Объект, но я не придавал их словам особого значения. Выходит, что зря.

- Вы должны были проходить это ещё в школе, — заметил Аксаков-старший. — Хотя, цензура постаралась нивелировать историю так, что нынешнее поколение полагает, что Объект-13 существовал чуть ли не всегда.

Он перевёл дух.

- Произошла страшная катастрофа. Кто тому виной: свои напортачили, англичанка нагадила, а может приложили руки другие, неизвестные нам силы, но с тех пор Объект-13 — превратился в источник сплошных проблем для империи, а карьера Ланских пошла под откос. К тому же, любая тайна скоро становится явью — Николай Второй узнал о шашнях супруги… В общем, сказать, что в императорских кругах фамилия Ланских стала ассоциироваться с чем-то токсичным — всё равно, что ничего не сказать. Просто чудо, что твой отец всё ещё заседает в Сенате, а я, старый дурак, отдал за него свою дочь.

Глава семейства Аксаковых с горестью вздохнул.

- А теперь, проклятие твоего рода отразилось и на тебе. Мало этого странного случая с убийством, в котором ты признался — я никогда не верил, что случившееся, дело твоих рук, — видя, что я собираюсь возразить, он сурово прибавил:

- И не вздумай меня разуверять! Тебе никогда не удастся меня переубедить! Я слишком хорошо знаю тебя, Анатолий!

- Не буду, — пообещал я.

- Судьбе оказалось этого мало. Теперь ты поступил на службу. Я не могу и не имею права корить тебя… Четверть века провести в тюрьме — это не фунт изюму. Наверное, я на твоём месте тоже бы сделал этот выбор. В любом случае, что случилось, то случилось, пути назад нет. Ты добровольно поступил в батальон особого назначения, а тех, кто в нём служит, не зря зовут смертниками. Теперь твоя жизнь будет напрямую связана с главной причиной падения Ланских… Солдаты батальона находятся в регулярных командировках на Объекте-13. Они защищают нас от того зла, что пытается прорваться оттуда. В какой-то степени я даже горжусь тобой! Но ты, пообещаешь нам, что вернёшься целым и невредимым! И сделаешь ради этого всё и даже намного больше! — торжественно заключил он.

- Можете не сомневаться! — сказал я.

Мне и самому не улыбалось завершить жизненный пункт на каком-то Объекте-13. Тем более, я пока даже представления не имел, что это такое. Вероятно, информацию о нём для нас, будущих солдат, придерживали на десерт.

Кстати, мой уже начинал засыхать — да и отведённый полковником срок приходил к концу. Я снова быстро заработал ложкой, уминая лёгкий и воздушный шедевр кулинарного искусства. Ничего вкуснее не ел даже в прошлой, отнюдь не наполненной деревянными игрушками, жизни. Папа меня когда-то знатно поводил по разного рода детским кафе. Да и сам я изрядно пошатался по всяким заведениям, славившимся своей кухней.

Перед тем как проститься, я снова с чувством обнял и поцеловал стариков, видя, как на их глазах выступают слёзы. Мне и самому безумно хотелось плюнуть на всё, любые неприятные последствия, хоть на трибунал с расстрелом, и остаться с ними, но чувство долга заставило идти назад, к автомобилю, где меня ждал комбат.

На прощание дедушка дал мне туго набитый чем-то конверт.

- Что это? — не сообразил я.

- Деньги, — просто пояснил он. — Я же знаю, сколько получают рекруты и солдаты. Возьми, деньги — такая вещь, что везде пригодится.

- Спасибо, — искренне поблагодарил я и снова прижал к своей груди.

Когда вышел из ресторана, то к моему удивлению не обнаружил машины на прежнем месте. Даже обрадовался — неужели меня забыли? Но потом, где-то через минуту, автомобиль подкатил. Наверное, чтобы не терять время, полковник ездил по своим делам.

- Всё нормально, боец? — спросил Булатов, пристально вглядываясь в моё лицо.

- Так точно! — отрапортовал я. — Лучше не бывает!

- Молодец! Залезай, едем в часть.

Удивительное дело, но только что желудок был как барабан, а теперь в нём будто ничего и не было. Вот это метаболизм, восхитился я.

Получив разрешение у офицера, водитель вставил кассету в магнитолу. Зазвучала бойкая ритмичная песня, под которую не грех было и станцевать.

Я вслушался в текст, в нём рассказывалось о парне, который уезжал куда-то далеко, а его девушка обещала ждать его возвращения и любить. Тут мои мысли сами собой переключились на пресловутый Объект-13. Дедушка не стал вдаваться в подробности, просто сказал, что была некая катастрофа — ну почти как злополучный взрыв на Чернобыльской АЭС в моём мире, и что оттуда к нам приходит всякое зло.

В голове возникли всякие ассоциации со сталкерами, мутантами и прочими вещами, знакомыми как по компьютерным игрушкам, так и куче прочитанных в своё время книг. Но то был мир виртуальный, а какой будет моя реальность?

- Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться? — набравшись смелости, произнёс я.

- Разрешаю, — благодушно кивнул полковник.

- Я про командировку в Объект-13… Когда она будет?

Булатов ответил не сразу. Какое-то время он молчал и мучительно думал.

- Буду честен с тобой. Боюсь, для тебя, рекрут Ланской, это произойдёт намного раньше стандартного срока, — наконец, заговорил полковник. — Выяснилось, что слишком многие желают с тобой поквитаться. Я разговаривал с полицейскими. Они по секрету сказали, что было распоряжение свыше — не трогать Гвоздя. Ты выиграл бой, Ланской, но не войну. У твоих врагов длинные руки, и они могут достать тебя даже в части. А я не люблю терять хороших бойцов. Удивительно, но по всем прикидкам выходит, что самое безопасное место для тебя — это Объект-13. Ты отправишься туда сразу после перевода в солдаты, с самой первой партией.

Тут он улыбнулся.

- Но есть и хорошие новости, рекрут

- Какие, ваше высокоблагородие? — удивился я, ещё не переварив предыдущее известие.

- Выслуга, — туманно сказал Булатов, но потом пояснил:

- В боевых условиях день идёт за два. Есть шансы сэкономить год-другой.

- И каковы эти шансы, ваше высокородие?

- Посуди сам: из прошлой командировки вернулся каждый третий, — «обрадовал» меня Булатов. — Надеюсь, ты войдёшь в их число.

Хотелось ответить, а уж как я надеюсь, но мне показалось более подобающим промолчать.

Машина приехала в часть. Комбат велел мне идти в казарму, освободив от сегодняшних занятий.

Первым, кого я там увидел, был фельдфебель Белов, который распекал провинившегося дневального так, что несчастный был готов хоть сквозь землю провалиться.

У меня резко испарилось желание попадаться унтеру на глаза, могло просто влететь за компанию.

Я развернулся и тишком-бочком попятился к выходу. Но… как выяснилось, у Белова глаза были не только спереди, но ещё и на затылке.

- Ланской! — заорал Белов, даже не оборачиваясь в мою сторону.

Я замер.

- Ко мне! — велел унтер.

- Слушаюсь! — Я перешёл на уставной шаг.

Даже сам Фридрих Великий пустил бы слезу умиления от усердия, с которым я задирал ногу и вытягивал её кончик.

- Рекрут Ланской по вашему приказанию прибыл!

- Вольно! — скомандовал Белов.

Он осмотрел меня хозяйским взглядом.

- Рекрут Ланской, какого х… у тебя форма помята? Кто, ё… твою мать, должен её за тебя гладить?! Я что ли?

- Никак нет! Разрешите идти и погладить? — молодцевато гаркнул я, стараясь в полном соответствии с указом Петра Первого иметь вид лихой и придурковатый.

Не имело никакого смысла спорить с фельдфебелем и объясняться, что в изоляторе военной прокуратуры об утюге и гладильной доске можно было только мечтать. А если уж по правде-матке, желал я больше всего отмыться от специфических ароматов следственного учреждения и завалиться спать!

- Погоди! — остановил меня Белов.

Я снова замер, пытаясь сообразить, чего ему ещё от меня нужно. Хочет прикопаться до другого неуставного нарушения формы? С фельдфебеля станется.

Дневальный, внимание с которого переключилось на меня, облегчённо переводил дух.

- Вот что я скажу тебе, Ланской, — внезапно изменил тональность с грозной на нормальную, почти душевную. — Мне Санников уже порассказал о тебе.

- Ефрейтор здесь? — не выдержав, перебил фельдфебеля я.

В другой раз за такое нарушение субординации меня бы размазали по стене, но сегодня мне повезло, Белов этого не заметил.

- Здесь, на занятиях, — с улыбкой сказал он. — Медики не нашли к чему придраться и вернули его в часть. Он сказал, что ты снова спас ему жизнь. А сейчас все говорят только об одном: как ты замочил целую шайку бандитов, которые убили наших ребят. Я редко предлагаю свою дружбу, Ланской, но отныне ты, хочешь этого или нет, входишь в их число. Однако, сразу хочу тебя предупредить: к друзьям на службе я ещё строже, чем к подчинённым. Так что теперь тебе придётся летать выше, чем прежде.

- Есть летать выше, чем прежде! — не сдержал улыбки я.

Он довольно кивнул.

- Как погладишься и приведёшь себя в порядок — зайди к поручику Шереметевой. Она хочет тебя видеть.

На двери висела табличка «Кабинет ОПП» — вотчина поручика Шереметевой. Заходить в него, памятуя о том, чем занималась госпожа поручик — желания не было. Не удивлюсь, если сейчас меня станут анализировать, раскладывая на молекулы с атомами, а вот как потом соберут, и соберут ли — вопрос…

Однако приказ есть приказ, обсуждать не принято.

Набравшись храбрости, я постучал и, доставшись короткого «входите», распахнул дверь.

К моему удивлению кабинет больше подходил какому-нибудь психоаналитику, чем преподавателю основ противомагической подготовки: уютная обстановка, вплоть до ковров на стенах, разложенная кушетка, письменный стол.

Уши сразу заложило — со мной такое происходило в местах, где используется шумоизоляция.

Поручик стояла у окна, поливая из лейки цветочки в горшках, стоявшие на подоконнике. Было трудно оторвать взгляд от её аппетитной фигурки, тем более, форма очень ей шла.

- Ваше благородие, рекрут Ланской прибыл по вашему приказанию, — доложился я, пожирая девушку глазами.

Шереметева обернулась.

- Вольно, рекрут. И хватит сверлить во мне дырки глазами. Мне кажется вы можете держать в узде свои чувства.

- Есть держать в узде мои чувства! — с улыбкой сказал я.

- Ложитесь! — внезапно приказала она.

- К-куда? — растерянно произнёс я.

- На кушетку, конечно! — удивилась моей непонятливости Шереметева.

Полный дурных предчувствий, я выполнил приказ. Похоже, сейчас начнётся сеанс копания в моих мозгах — иной причины вызова к поручику я пока не мог придумать.

- Можете расслабиться, рекрут! Я не кусаюсь, — улыбнулась она.

Эта фраза ещё сильнее меня насторожила. Щаз… Я типа расслаблюсь, а моё сознание начнут методично потрошить. И ещё неизвестно что раскопают.

Нет у меня уверенности, что госпожу поручика от магии стоит посвящать в моё происхождение из иного мира. Я даже не берусь предположить, какие будут последствия. Вдруг сделают подопытным кроликом, и сидеть мне до скончания века в какой-нибудь засекреченной лаборатории, где куча яйцеголовых станут тыкать в меня электродами и смотреть, как я реагирую на внезапно загоревшуюся лампочку. А закончится всё безумным взглядом и пусканием слюней. Зато кто-то защитит на мне докторскую или кандидатскую.

Хрен вам, а не релакс.

- Не бойтесь, ничего страшного не произойдёт. Вы многое перенесли, я всего лишь хочу вам помочь выйти из стрессового состояния.

- Разрешите обратиться, ваше благородие?

- Разрешаю.

- Мне казалось, что с такими вопросами принято обращаться к психологам.

- Тут вы попали по адресу, рекрут. Наряду с преподаванием дисциплины по противомагической подготовке, я ещё и являюсь штатным психологом… Если быть точнее, одной из…

- Приношу извинения, госпожа поручик.

- Всё нормально. Вас ведь Анатолием зовут, рекрут?

- Так точно!

- Анатолий, предлагаю на время забыть, что мы находимся в армии, что есть такие понятия, как субординация и дисциплина. Воспринимайте меня сейчас не как старшего по чину, а как вашего друга, который искренне хочет помочь.

Вкрадчивый голос, попытка подстроиться под моё дыхание… Понеслось дерьмо по трубам. Но пока вроде её чары на меня не действуют, но ключевое слово пока.

- Со мной всё в порядке, ваше…

- Без чинов, Анатолий, без чинов. Разрешаю сегодня звать меня Василисой.

- Со мной всё в порядке… Василиса.

Была у меня в универе одна подруга, правда, не Василиса, а Василина. Вся группа звала её Васькой, и ей это нравилось. Но тут явно другой случай. Назову поручика Шереметеву так, она точно не поймёт.

Тем временем, девушка взяла стул и подсела поближе ко мне.

- Об этом мы и поговорим, Анатолий.

Снова вкрадчивость в голосе.

А тут ещё включилась нежная музыка, в которую вплетено пение птиц, шум качающихся деревьев, течение ручейка. Пошёл релакс по полной программе.

- Закройте глаза, сконцентрируйтесь на моих словах.

Я закрыл глаза.

- Расслабьтесь, представьте, что вы сейчас находитесь где-то в лесу. Высоко светит солнце, оно согревает вас, тепло распространяется по всему вашему телу.

Монотонный голос проникал сквозь барабанные перепонки прямо в мозг, превращая его в безвольный холодец. Хотелось отдаться ему, раствориться в нём, забыться и потерять счёт времени…

Но инстинкт самосохранения держал сознание на поверхности.

Нет, красавица, оставь своё колдовство другим, со мной эти ваши психомагические штучки-дрючки не пройдут. Что говорил дедушка о нас, Ланских — дословно не вспомнить, но что-то вроде того, что у нас репутация местных Казанов и Дон Жуанов. С поправкой на армейские реалии — поручиков Ржевских.

Давай-ка я испробую на тебе свою магию. Поглядим, чьё кунг-фу в итоге победит.

Я сделал вид, что полностью отдался её воле, вытянулся во весь рост.

- А сейчас, я хочу, чтобы ты снова вернулся в тот день, когда тебя несправедливо шельмовали…

О, как! Я думал, что ей интересно, как я бандосов мочил, а она вдруг стала копать совсем в другой стороне. Ну-ну, копай девонька. Бери больше, кидай дальше, только смотри — спинку не надорви, она тебе ещё пригодится.

Я нарочно пробормотал что-то нечленораздельное.

- Что ты сказал, Анатолий?

Глаза были закрыты, я ничего не мог видеть, но зато почувствовал, что она заинтересовалась и склонилась надо мной. Меня обожгло её тёплое дыхание, тонкий, еле уловимый аромат духов, исходившая из неё женственность.

Ну, Ланской — сейчас либо ты резко окажешься в дамках, либо тебе оторвут яйца, в почти полном соответствии со словами ефрейтора Санникова, который предупреждал нас о том, насколько страшной может оказаться эта неземная красота Шереметевой.

Вместо ответа, я обнял её, рывком подтянул к себе и впился в губы страстным поцелуем. От поручика можно было ожидать любой реакции — это только в кино красотка в объятиях мужика сразу мякнет и становится податливой как пластилин. В реальности можно получить по роже, в лучшем случае — отделаться расцарапанной мордой, даже если та, которую ты целуешь, испытывает к тебе симпатию. Женщины — они не от мира сего и полны сюрпризов и абсолютно непредсказуемых линий поведения.

Впрочем, я тоже появился здесь то ли из параллельного измерения, то ли просто из другой Вселенной, в общем, понятия не имею, откуда.

И, кто знает, может этот факт сыграл сегодня решающую роль.

Поручик часто-часто задышала, я ощутил, как под моими руками тает её горячая плоть.

Со мной хотели играть в кошки-мышки… Что ж, иногда «мышонок» способен вытворить нечто такое, отчего «кошка» становится сама не своя.

Главное — не спешить. Спешка хороша только в ловле блох. Надо настроиться на одну волну, стать одним целым и тогда открываются самые сокровенные ворота.

Она вдруг простонала.

- Что ты со мной делаешь?

- Беру! — нежно и в то же время страстно сказал я.

Кушетка была тесной, но нас это не смутило. Когда ты горишь от желания, тебе всё равно, где это происходит и при каких условиях. И волнуют в такие моменты совсем другие вещи — например, как прекрасная в своей воспалённой страсти женщина, от которой у тебя напрочь сносит голову и на всё остальное тебе глубоко наплевать…

- Дверь! — томно произнесла поручик. — Я забыла закрыть дверь!

- Хрен с ней! — прорычал я.

- Хрен! — согласилась она.

Я сорвал с неё одежду, стал покрывать поцелуями с ног до головы.

Она охотно отвечала на ласки и так же охотно одаривала ими меня. На какое-то время нас накрыла волна исступления.

А когда отхлынула, я обнаружил, что её голова покоится на моём плече, а усталый взгляд светится счастьем.

- Не знала, что ты такой… — вдруг загадочно произнесла Василиса.

- Какой? — ласково улыбнулся я.

У меня не было любви к этой девушке. Всё, что между нами произошло, можно описать только термином страсть, и я не ощущал раскаяния или угрызений совести ни перед Василисой, ни перед Ольгой.

Они получили то, что хотели. И я был честен перед ними и выложился на все сто.

- Даже не знаю, как объяснить, — вздохнула девушка. — Ты совсем не похож на других. Уверена, ни один рекрут не решился бы на такое…

- Весь наш взвод мечтает о таком, — усмехнулся я.

- Они мечтают, а ты делаешь. И делаешь так, что тебе невозможно сопротивляться.

Она нежно пробежала пальчиками по моей груди.

- Я делал то, что прочитал в твоих глазах.

- Обманщик! — Василиса засмеялась. — Ты не мог видеть мои глаза. Я сказала, чтобы лежал зажмурившись.

- Настоящую женщину видно даже с закрытыми глазами.

- Ах ты маленький льстец! — По тону девушки чувствовалось, что мои слова пришлись ей по душе.

- Никакой лести. Я сказал правду. Говорить её легко и приятно.

Она наградила меня страстным поцелуем.

Потом её взгляд упал на часы.

- Тебе пора, — отстранённым голосом произнесла она. — А мне надо привести себя в порядок. Служба…

Я знал по опыту, в таких случаях спорить нельзя. Женщины лучше нас знаю, что и когда нужно.

Поцеловав её в губы, я встал и принялся собираться. Похоже, сегодня меня ждёт новая встреча с утюгом: форма выглядела так, словно её долго и методично жевали.

Я знал, что Василиса наблюдает за моими действиями, хотя, конечно, грации и сексуальности в них не было ни на йоту. Я — мужик, а не профессиональный стриптизёр.

Такое ощущение, что мои мысли только что прочитали.

- Не могу отделаться от желания сунуть тебе за резинку трусов деньги, — с иронией сказала она.

- Мужчины зарабатывают на жизнь другими способами, — категорично ответил я.

- Не обижайся!

- Никаких обид, — заверил я.

Василиса на короткое время замолчала и заговорила вновь, когда я практически оделся.

- Наш особист велел присмотреться к тебе поближе, — проговорила она.

- Да? — с деланым равнодушием произнёс я. — Чем его так заинтересовала моя персона?

- Есть подозрения, что обряд шельмования прошёл с какими-то нарушениями.

Я вполне искренне изобразил усмешку.

- Но ты же убедилась, что это не так?

- Теперь даже не знаю, — вздохнула она. — Планировала вытащить информацию у тебя из головы. Вместо этого — ты вытащил меня из одежды.

- И ты была не против! — заметил я.

- Как раз это меня и пугает, — снова вздохнула Василиса.

Мне вдруг захотелось открыться перед ней… Ну то ли из озорства. То ли из чувства благодарности, ведь даже с Олей мне не было так хорошо. Но потом я прикусил язык. Мужчины после секса опасно расслабляются и ведут себя как тряпки. Кажется, я обречён всегда быть на стрёме.

А ещё у меня имелись на Василису вполне определённые планы.

- Ты можешь в любое удобное для тебя время опробовать на мне все твои приёмчики, — заявил я. — Если хочешь — будем последовательно проверять любые магические фокусы. Клянусь, что буду очень стараться, потому что меньше всего хочу огорчить тебя.

Ну, а попутно поизучаю методики работы с маной. Боюсь, чёрных дыр в моих знаниях хватит на кучу Вселенных. А мне ещё предстоит выжить в полном загадок Объекте-13, существование которого тесно переплетено с магией.

Получается, что я буду использовать Василису в собственных интересах, вроде как это не комильфо, но… Разве не это же самое она планировала проделать со мной, в чём только что призналась? Тем более, ничего плохого девушке я не причиню. Наоборот, готов лично наказать любого, кто посмеет её обидеть.

- Неплохая идея, — охотно кивнула она. — Только в следующий раз, прежде чем рвать на мне нижнее бельё, дай мне самой раздеться…

- Ни за что! — покачал головой я. — Ты хочешь от меня невозможного! Ни за какие коврижки не позволю лишить себя такого удовольствия. Отныне я всегда буду раздевать тебя лично!

Белов не обманул, когда пообещал мне нелёгкую жизнь под его присмотром. Не успел я как следует очухаться после недавних переключений, как в тот же день попал в крепкие руки помощников фельдфебеля, которые начали делать из меня какую-то машину для убийства.

Теперь все занятия шли исключительно по индивидуальной программе. В казарму я возвращался только, чтобы спать, при этом вставал раньше всех, а ложился намного позже.

Изменилось всё и не только отношение окружающих. Совершенно другая, я бы сказал «научная» кормёжка, в которой учитывалась каждая калория и каждый полезный витамин, тщательно выверялись все пропорции микроэлементов.

При этом сам график был построен по такому принципу, что я уставал, но не настолько, чтобы превратиться в дохлую клячу. Наоборот, с каждым подъёмом начинал ощущать бурлящую внутри силу и переполненность энергией.

Кроссы, тренажёры, тир, полоса препятствий, рукопашный бой по методике, представляющей собой микс из разных стилей единоборств, при этом я быстро понял, по какому принципу отбиралась техника — убить или обезвредить врага максимально быстро и эффективно. Что-то от айкидо, что-то от знаменитой «Системы» и прочих методик.

На первом этапе, конечно, пригодились азы из прежней жизни, всё-таки не зря довольно долго занимался с не самым плохим сенсеем. Однако хватило их ненадолго.

Фактически меня заново учили даже дышать — и это отнюдь не шутка.

Конечно, и я сам прежде слышал и мне не раз говорили, что два бойца сойдутся в рукопашной только при фантастическом стечении обстоятельств — когда будут потеряны автомат, пистолет, нож, поясной ремень, лопатка, бронежилет, каска; найдена ровная площадка без камней и всего прочего; а главное — найдётся второй такой же распиз… Ну, вы меня поняли…

Но пока по жизни драться приходилось гораздо чаще, чем я хотел.

Пусть некоторые философы утверждают, что если ты ввязался в махач, то уже проиграл — иногда судьба кидает тебя в такие коллизии, что миновать мордобой при всём желании не получится. И тут я слегка перефразирую Черчилля: если, выбирая между войной и позором, выбираешь позор, то получаешь и то и другое.

Невозможно научиться всему и сразу, тем более за очень сжатые сроки, но инструктора честно старались, натаскивая меня на то, что пригодится в первую очередь. Человека можно убить тысячью способами, но совершенно необязательно знать все — достаточно отработать и эффективно применять парочку из них.

Время летело как скоростной поезд. Я будто видел свою жизнь на перемотке, события мелькали перед глазами калейдоскопом.

Однако даже при столь плотном графике у меня находилась и отдушина в виде наших встреч с Шереметевой. Минимум раз в неделю мы кувыркались в её кабинете, причём осваивали не только кушетку, но и другие любопытные и нестандартные места.

Чем больше было таких интимных «занятий», тем сильнее во мне крепло подозрение. Пожалуй, зря я себя записал в эдакие герои-любовники. Да, определённую симпатию ко мне Василиса испытывала, но её любопытствующий взгляд в некоторые, даже вроде кульминационные моменты, начинал наводить на не очень приятные размышления.

Кажется, я всё-таки стал подопытным кроликом, хотя мне самым тщательным образом внушали, что это не так, что я вроде как царь горы и пуп земли, вокруг которого всё вертится, а женщины падают штабелями возле ног.

Если бы… Птица обломинго начала недвусмысленно размахивать передо мной своими пышными перьями от крыльев.

То и дело меня пытались подловить на какой-то вроде безобидной мелочёвке… и только хорошенько включив голову, я в последнюю секунду соображал, что рискую раскрыться и показать, что магические способности никуда не делись, несмотря на пресловутое шельмование.

Так, чудом не проколовшись раз, другой, третий, я всё же схватился за голову — оказывается, мной уже вертят как хотят, а я-то хожу гордый, словно павлин.

И это был мощный удар по самооценке. И не так-то легко было его перенести.

Я порядком сглупил, ввязавшись в игру не на своём поле, и теперь находился в глубоких раздумьях, как без потерь выбраться из той глубокой задницы, куда сам же и залез, весело прихрюкивая.

Естественно, о наших взаимоотношениях никто не знал. Официально я проходил реабилитацию после тяжёлого испытания. И с этой «реабилитацией» пора кончать.

Придумать какой-нибудь ерундовый повод, чтобы порвать с Василисой? Мысль о том, что больше не смогу обладать её шикарным телом просто сводила с ума, но надо думать головой, а не тем, что ниже.

Как назло ничего путного в башку не лезло. Госпожа поручик, она же несравненная и прекрасная Василиса вела себя настолько безукоризненно, что докопаться до неё мог только чокнутый параноик.

Изобразить из себя очень важную особу, то есть «вери импотент», то бишь импотента на фоне усталости от бесконечных и изматывающих занятий. Три раза «ха»! При виде её прелестей я забывал, что такое эта самая усталость, так что тема была провальной с самого начала.

Поговорить начистоту? Да это всё равно, что дать чистосердечное признание и тогда… Она вряд ли станет молчать, не тот типаж — это я для себя уже понял.

Будет переживать, мучиться от угрызений совести, но всё равно сдаст меня с потрохами кому надо.

В общем, ничего удачного, кроме попытки изобразить из себя ипанутого ревнивца, я не придумал и стал со следующего свидания воплощать план.

Я превзошёл всех Отелло вместе взятых, докапываясь до такой ерунды, что представить себе невозможно. Привязывался ко всему, любой мелочёвке. Клевал мозг по пустякам. Даже представить невозможно, какие номера и коленца выкидывала моя богатая фантазия и всё ради того, чтобы оттолкнуть от меня красивую женщину.

Я очень старался стать в её глазах невыносимым и в итоге преуспел.

Через неделю Василиса начала меня ненавидеть. Страшно представить, какого шизика она увидела во мне, но я мог гордиться собой.

- Перестань так смотреть на Цыгана! Когда я вижу, что ты не сводишь с него глаз — меня от злости аж распирает! — заявил я однажды.

Она глубоко выдохнула и отстранилась от меня. Я видел, как в ней бушуют два желания: продолжить моё душевное препарирование или хорошенько надавать по щам.

Победило второе.

- Одевайся! — трясясь от злости велела она.

- Что? — делая вид, что ослышался, спросил я.

- Одевайся и вали отсюда на хрен, Лан! Господи, как же ты меня заеб…! Никогда бы не подумала, что встречу такого говнюка! — закатив глаза, заматерилась Василиса. — Проваливай, Лан, пока я сама не взяла тебя за шкварник и выкинула за дверь!

Было гнусно и противно от такого исхода. Внутри меня всё переворачивалось. И всё-таки это было то, чего я усиленно добивался. Больше Василиса не желала со мной иметь дела. Конец этим психологическим экспериментам, угрозе моей дальнейшей жизни, которую даже нормальной-то не назовёшь.

Проклиная себя в душе, я оделся, потянулся к девушке, чтобы напоследок поцеловать её в такой притягательный лобик.

Она гневно отпихнула меня руками.

- Иди, Лан! Иди, а то я, клянусь матерью, убью тебя, и мне ничего за это не будет.

Я печально кивнул и вышел.

Иногда, чтобы победить, приходится нарочно поддаваться и проигрывать. Ничего, Василиса, когда-нибудь придёт час, и ты сможешь понять, что мной двигало. Простить, конечно, вряд ли, но я на это даже не надеюсь.

Был ли у меня какой-то иной способ переиграть ситуацию в свою пользу? Скорее всего, нет.

Но теперь ничто не мешало сосредоточиться на остальном. Девушки… Ну, в конце концов есть Ольга, к которой я до сих пор неровно дышал. Не сложится с ней, найдутся и другие. Тем более связывать себя узами брака в ближайшее время я не собирался.

Ещё неизвестно, вернусь ли из боевой командировки. Так что пусть всё остаётся на своих местах.

Долго предаваться унынию всё равно не получилось, потому что меня тут же поймал очередной инструктор и потащил на площадку, выбивать дурь.

Когда на душе хреново — лучшее лекарство выплеснуть злость и обиду на подходящем объекте. Бедная боксёрская груша, сегодня ей конкретно перепало.

Страшно подумать, что бы я сотворил с человеком, если бы меня поставили в спарринг. Убил бы точно!

Лупася несчастную грушу, я не переставал думать о Василисе. Она, конечно, стерва, причём стерва красивая и умная. Такие западают в душу надолго.

Но гибнуть из-за её красоты — бр! Ищите идиотов в другом месте.

Рациональный ход мыслей приободрил меня, а может помогла физическая нагрузка. Когда в том мире не стало моей Кати я тоже изнурял тело и душу тяжёлыми тренировками. Даже в камере изолятора не сидел на месте а выплёскивал негатив, упражняясь до сухого пота.

Дня два я походил в режиме зомби, а потом всё рассосалось само по себе. Разве что подступала короткая боль при виде поручика Василисы, ведь она по-прежнему вела наши занятия, но… потом всё проходило, и с каждым разом становилось намного легче.

Штабс-капитан Голиков оторвал взгляд от машинописных строк доклада. Напротив него, всё то время пока он изучал документы, терпеливо сидела поручик Шереметева.

- Значит, опробовали на Ланском методику суккуба, — протянул он.

- Да, — кивнула поручик. — Нас в университете учили, что это один из самых эффективных способов, уж простите господин штабс-капитан, приручить к себе трудных личностей мужского пола.

- И какая у вас в университете была оценка по этому предмету? — прищурился Голиков.

- Твёрдая пятёрка. Я закончила с отличием, — с лёгкой обидой заметила поручик.

- Тогда я могу быть уверенным в результате на все сто.

- Не верите мне, можете привлечь другого специалиста.

- Зачем? — улыбнулся особист. — В принципе, примерно такого результата я и ожидал. Ланской, при всех его достоинствах, рядовой человек, лишённый магических способностей. Думаю, теперь могу смело подготовить свой рапорт и отправить наверх. Пусть от него отвяжутся!

- Надеюсь, мне больше не понадобится его разрабатывать? — спросила поручик.

- Разумеется.

Девушка облегчённо вздохнула.

- Но… — продолжил особист, и Василиса напряглась. — Я, конечно, тщательно изучил вашу работу, она выполнена на высоком профессиональном уровне, однако сейчас мне бы хотелось поговорить с вами, не как с офицером, а как с человеком, причём женщиной… Скажите, что лично вы думаете о Ланском, теперь уже не как об объекте исследований?

Поручик на секунду задумалась.

- Честно?

- Да. Всё, что вы сейчас скажете, никуда не попадёт и останется между нами.

- Мне кажется, он гораздо умнее, чем кажется. И я не раз испытывала ощущение, что он ведёт какую-то свою игру. Признаюсь, он довёл меня до бешенства нелепыми выходками и дурацкой ревностью, однако… У меня было время проанализировать, и я поняла — он догадался, что наши любовные отношения — часть исследования, психологические опыты. И Ланской нашёл способ прекратить их, причём так, чтобы инициатором стала я, — с грустью заключила поручик.

- Вы как-то прокололись? — нахмурился особист.

- Не думаю. Я действовала безупречно. Просто Ланской умеет шевелить мозгами. Не забывайте, из какой он семьи. Такого на мякине не проведёшь.

- И, тем не менее, никакой магии?

- Никакой, — подтвердила Василиса.

- Тогда пусть сдаёт экзамены, становится солдатом. Его ум — не направлен империи во вред. Надеюсь, мозги пригодятся Ланскому, чтобы выжить в ближайшей командировке и вернуться.

- Вы удивитесь, господин штабс-капитан, но я буду молиться за него и ждать, — тихо произнесла Шереметева.

Пулемётная очередь пронеслась прямо над головой, едва не зацепив успевшие немного отрасти, но всё равно короткие волосы.

Почему?! Почему нас не предупредили, что полосу препятствий придётся проходить под обстрелом?!

И пусть по нам лупят пластиковыми пулями, тем, кому она прилетела, точно не позавидуешь. Бьёт этот пластик гораздо мощнее и больнее полицейского варианта. Попадание в руку, к примеру, сушит всерьёз и надолго, дело доходит даже до госпиталей, куда уже отправилась половина новобранцев.

И у нас в отделении первые потери — Ушана красиво сняли на бегу, так что остальные, вдохновившись его примером, ползли на пузе, стараясь слиться с матушкой-землёй в одно целое.

Несмотря на индивидуальные занятия, выпускной экзамен на солдата я сдаю в общем потоке, никто для меня не будет устраивать персональный «цирк с конями», как смеясь, заметил Санников.

Так же нас не предупредили о многочисленных подлянках. Кто бы мог подумать, что поручни глубокого колодца окажутся смазанными машинным маслом, и карабкаться наверх приходится ценой неимоверных усилий.

А ведь впереди ждёт тридцатисекундный рукопашный бой сразу с тремя опытными солдатами, которые мало что прошли огонь и воду Объекта-13, они ещё и умудрились там выжить.

Никогда бы не поверил, что можно настолько устать, мышцы превратились в сплошную болевую зону, ноги гудят, в башке до сих пор стоит металлический звон — это я неудачно поскользнулся и протаранил головой кирпичную стену. Стена, в отличие от тыквы на моих плечах, устояла.

И всё-таки, я молодец, в другое время гордился собой — беременной улиткой вылез из подземного перехода и предстал пред далеко не светлы очи сразу трёх мордоворотов.

Вот, блин, повезло как утопленнику: предыдущая тройка «экзаменаторов» сменилась аккуратно до моего появления, на смену им, подуставшим, пришли свежие, не успевшие вспотеть бойцы.

Перед глазами отчаянно замигала красная лампочка. Бахыт, твой, компот! Среди них сам Арнольд Кострикин — чемпион округа по боевым искусствам. Не человек, а легенда батальона, его гордость…

Невысокий, поджарый и быстрый как молния. С виду, особенно, когда он в одежде, не скажешь, что это опытный и опасный боец. А потом приходит запоздалое понимание, как же всё-таки обманчива внешность!

Многие схватки выигрывал ещё в первом раунде, нанося идеально отточенные и выверенные удары. Я столько о нём слышал от других, что казалось, будто это обычные армейские байки и потому не верил, но когда увидел в спортзале как он дерётся, то понял — вот она, идеальная машина для убийства.

Всё, Лан! Твоя песенка спета… Сейчас мне переломают все кости и скажут, что так и было.

Арнольд никогда даёт пощады, дерётся на полную катушку даже с желторотиками вроде меня. Да и напарники его — тоже бойцы не из последних. Однако Арнольд — есть Арнольд. Этим всё сказано…

Какие тридцать секунд! До первого удара бы продержаться!

Одно хорошо, в отличие от экзаменов на краповые береты из моего мира, мне не нужно проявлять активность и именно что драться, причём не менее четырёх раз, каждые три минуты меняя спарринг-партнёра.

Тут одновременно и проще и сложнее. Проще в том смысле, что на испытание уходит полминуты, а не двенадцать. А вот сложность в том, что атакуют все трое одновременно, а парни умеют действовать единым слаженным механизмом. Это тебе не кино, где злодеи, прежде чем получить люлей от главного геройского героя, встают в очередь. Тут герой выхватил бы в первые же секунды.

А ещё — на мне куча всякой снаряги, я завьючен как мул. Разве что каску не разрешали надеть, и она болтается за спиной. Ну хоть какое-то прикрытие с тыла. Правда, когда вспомнишь, сколько кирпичей ломает Арнольд ребром ладони, понимаешь — ему превратить мой шлем в мятую консервную банку — всё равно, что сжать кусок разогретого пластилина.

Мелькает и тут же пропадает идея воспользоваться магией. За мной пристально наблюдают не только троица противников, но и офицеров экзаменационной комиссии. Среди них вижу поручика Шереметеву. Она с напряжением и явным интересом смотрит на меня. Кажется, в её взгляде промелькнуло живое участие и это после всего, что я натворил.

Она-то меня быстро выведет на чистую воду, вздумай я «жечь» ману, устанавливая вокруг себя непробиваемое поле или какой-то иной, не менее эффективный трюк.

Да и нечестно будет перед другими парнями, которые уже прошли этот этап испытаний.

И всё-таки присутствие девушки приободряет меня. Испуг и тоска, едва не овладевшие мной при виде Арнольда, уступают место деловитой сосредоточенности.

Я готовлюсь к бою, настраиваюсь на него. Тридцать секунд… Целых тридцать секунд!

Дальше мозг отключается, тело начинает работать абсолютно автономно. Я превращаюсь в робота, который за доли миллисекунд пытается обработать всю возможную информацию: как дышит противник, куда смотрят его глаза, какие мышцы напряжены… А дальше, исходя из предполагаемой тактики спарринг-партнёра, начинаю действовать.

Пока что меня хватает на уходы, увёртывания и блоки. Последнее, пожалуй, напрасно — кулак у Арнольда всё равно что железный. После одного конкретного такого попадания, я понимаю, что ещё удар и моя рука безвольно упадёт вдоль тела, и долго ещё не подымется. Да по ней словно молотом по наковальне долбанули.

Что со мной будет, если пропущу такой хук, и Арнольд зарядит мне в голову? Череп на кучу осколков развалится…

А ведь кроме чемпиона есть и другие бойцы.

Под градом ударов начинаю вертеться как уж на сковородке. И только сейчас понимаю, насколько продумана моя поклажа и что её реально использовать в качестве защиты. Например, ранец мягко пружинит маваши Арнольда. А сапёрная лопатка (доставать её категорически запрещено) заставляет одного из бойцов выйти из боя. Уж больно удачно я подставил её под его выпад.

Бам, бах, бум! Больно, но я способен терпеть эту боль и стараюсь не отвлекаться.

И вдруг ты-дыщ! По мне будто врезали ковшом экскаватора. Я сразу потерял всякую волю к сопротивлению и закачался.

Спасением стал звук гонга. Тридцать секунд схватки истекли, я остался на ногах.

Арнольд, похоже, действует по инерции, замахивается для нового удара, хотя правилами это запрещено. Даже опытному бойцу тяжело переключиться из боевого режима в мирный, а я, походу, порядком его достал за сегодня.

Сил сопротивляться нет, а замах руки Арнольда не говорит — кричит, что со мной сейчас сделают нечто невообразимо больное.

Парни рассказывали, что во время испытаний случались смертельные случаи, некоторых рекрутов серьёзно покалечило.

Неужто именно это и произойдёт сейчас со мной? Я настолько иссяк морально и физически, что даже магический щит поставить не смогу, хотя готов уже плюнуть на всё и раскрыться!

На моё счастье, напарники чемпиона отошли от горячки экзаменационного боя намного быстрее, и в последний момент успели перехватить кулак Арнольда.

Так что я всё ещё был на ногах… Только совсем недолго, потому что потом перед глазами всё перевернулось, и я рухнул мордой в траву, забыв сгруппироваться или хотя бы выставить перед собой руки.

Очнулся от одуряющего в своей омерзительности запаха. Кто-то в белом халате поднёс к моему носу пузырёк нашатыря.

Ужасно не хотелось выплывать из тёмного забытья навстречу пронзительному свету и боли. Но меня подхватили с двух сторон, поставили на ноги.

Сквозь мутную пелену в глазах я увидел фигуру взводного. Вернее, две фигуры — у меня всё двоилось и плыло.

- Ланской, поздравляю вас с успешным прохождением экзамена и переходом в солдаты. Отныне вы заслужили право носить эти погоны! — Он протянул мне две узких зелёных полоски.

- Рад стараться, ваше благородие! — по-уставному ответил я, надеясь, что голос звучит громче и отчётливее комариного писка.

- Можете отдыхать! На вечернем построении жду вас по всей форме, как полагается — с пришитыми погонами! — распорядился взводный.

- Слушаюсь! — с интонациями робота произнёс я.

Отдых — штука хорошая, но сперва я попал в руки фельдшера. Меня заставили раздеться по пояс, открыть рот, сказать «а», потом поводили перед глазами молоточком и ощупали со всех сторон.

Фельдшер был штатским, поэтому перед ним я чувствовал себя не скованным рамками субординации.

- Доктор, — ухмыльнулся я, когда осмотр закончился, — после всего, что вы со мной сейчас сделали, вы просто обязаны на мне жениться.

Он кисло улыбнулся древней, как дерьмо мамонта, шуточке, которую, наверное, слышал не одну сотню раз.

- Что ж, если вы находите в себе силы шутить, значит, с вами всё в порядке, — вынес он вердикт и отпустил.

Придя в казарму, я сел на табурет и принялся вертеть в руках погоны. Обычные, ничем не примечательные куски плотной ткани. Неужели стоило ради них проходить через такое?

Понятно, что не в погонах дело, но ведь в батальоне были те, кого не жизненные обстоятельства заставили сделать столь непростой шаг, а какие-то иные, осознанные причины: кто-то желал дослужиться до личного дворянства, кто-то всерьёз рассчитывал сделать воинскую карьеру.

Я… Я же просто заменил отбывание одного срока на другой и чувствовал себя избитым куском мяса.

Тяжело в учении, легко в бою… Ну-ну, посмотрим, как оно будет в действительности, когда дойдёт до этого боя.

Начальство приказало на вечернем построении быть уже с погонами. Ощущая себя выжатым как лимон, я принялся выполнять приказание. Достал аккуратную намотку с тремя цветами ниток и иголкой, снял с себя куртку и аккуратными стежками пришил оба погона.

Закончив, полюбовался работой — вроде всё получилось нормально, по уставу. Хотя, при желании патруль придерётся, так на то он и патруль, чтобы докапываться.

Большинство движений по-прежнему причиняло боль, я открыл тумбочку и достал из неё тюбик с болеутоляющим средством от ушибов. Выдавив на ладонь чуток геля, стал втирать средство в наиболее пострадавшие места.

Здесь этот гель обладал такими же чудодейственными свойствами и лечил от всего, как мазь Вишневского в армии моего мира.

Закончив, немного посидел с закрытыми глазами. По телу пробежался приятный холодок. Я представил, что сижу сейчас на пляже где-то у моря, дует свежий и лёгкий ветерок, и волны накатывают на берег, меняя на нём рельеф из песка и гальки.

Эх, доведётся ли мне ещё поваляться на пляже и поплескаться в солёной морской воде, погреться на южном солнышке!

Открывать глаза и возвращаться к реальности жутко не хотелось, уж больно велик был контраст, но… бытие есть бытие, быстро ставит на место любое сознание.

Пока не прозвучала команда на построение — выйти что ли на улицу и на самом деле подышать свежим воздухом?

Отклеив зад от табуретки, я встал и направился к выходу из казармы.

Вроде сегодня что-то вроде праздника и потому у меня больше степеней свободы, никто не спешит припахать к разного рода работам, однако солдатское чутьё всегда ведёт в подобных случаях в те места, где тебя никто не увидит.

И я отправился туда, где когда-то дрался с Цыганом. Господи, даже не верится, что это было на самом деле… Как будто приснилось и вообще, я сплю и вижу сон.

Шестое чувство заставило меня дёрнуться в сторону, какой-то блеск металла… И сразу же воздух прорезал лёгкий свист, а потом что-то впилось в кору дерева, возле которого я стоял, размышляя о жизни.

Я ракетой взлетел в воздух и приземлился уже в кустах, попутно переломав там все ветки. И лишь через минуту, когда убедил себя, что всё прошло, выбрался, чтобы посмотреть — что это было.

Прежде я видел такое только в кино. В дерево впилась и застряла в нём, выбив нехилых размеров щепку, стальная, острозаточенная на концах «звёздочка».

Какой-то неведомый «ниндзя» бросил её в меня и почти попал, не заметь я странного отблеска. И кто это был — понятия не имею.

Метнуть её мог только кто-то из своих. Значит, далеко не все в батальоне испытывают ко мне чувство симпатии.

Не скажу, что это открытие улучшило моё и без того плохое настроение.

Трудно и почти невозможно сражаться с врагом, о котором ничего не знаешь.

Вечернее построение и впрямь было по-настоящему торжественным. Нас, вчерашних рекрутов, которые сдали экзамены, вывели из строя и под барабанный бой поздравили, а потом я оказался среди тех, кто принимал парад.

Мимо проходила колонна за колонной, взводы, роты… А я, я думал, что в рядах марширующих находится неведомый киллер, и каким будет его следующий шаг — одному богу известно.

Сначала у меня были мысли посоветоваться с Беловым и Санниковым, обратиться в особый отдел, в конце концов. Потом я взвесил всё и передумал.

Не факт, что убийцу найдут: он вряд ли такой дурак, чтобы оставить на «звёздочке» отпечатки. Должен понимать, что в случае удачи было бы расследование по полной программе.

Ну, а чем мне ещё могут помочь? Посадят в подземный бункер с толстыми стенками, наймут охрану с собаки? Не смешно.

Устроят охоту на ведьм, начнут песочить вдоль всех и каждого? Оч-чень сомнительно, не такая я великая фигура, чтобы ради меня затевать все эти пляски с бубном. Проще сделать так, чтобы я оказался в таком месте, где меня будет трудно достать, только мне в такое место не хочется.

А если особист начнёт рыть и докопается до истории с Ольгой… Всплывут на поверхность интимные вещи, у меня появится новый враг, способный на законных основаниях доставить кучу неприятностей.

Оно мне надо? Уверен, что нет.

В общем, здравые размышления привели к простому и одновременно грустному выводу: придётся полагаться только на себя. И ждать нового удара. Киллерам платят не за попытки, а по результату.

Кому я настолько понадобился? Получается, не врал Гвоздь, когда говорил о высоких покровителях. Их есть у него, как говорили в моём мире.

После небольшого парада было другое, не менее праздничное мероприятие — ужин. Только на сей раз привычную солдатскую еду разнообразили другие лакомства: к чаю прилагалось пирожное. Банальная трубочка с масляным кремом, но клянусь своей шляпой: в жизни не ел ничего вкуснее.

Начальство в такой день закрывало глаза на многие вещи, которые обычно считались нарушение дисциплины. Но сейчас ко мне подходили парни из других взводов и рот. Они жали мне руку, хлопали по плечу, поздравляли, улыбались.

Я улыбался в ответ, благодарил, а сам пытался разглядеть среди лиц ребят моего убийцу. Как-то же он должен проявить? Фальшивой фразой, неестественным поведением, чем-то ещё, что насторожит и даст о себе знать.

Но, очевидно, либо киллер оказался талантливым актёром, либо психолог из меня так себе.

Я не стал выбрасывать «звёздочку», положил к себе во внутренний карман. Даже не знаю почему — вряд ли мне удалось бы её использовать по назначению.

Подошёл наш чемпион, Кострикин. Добродушно ухмыляясь стукнул меня по правому плечу с такой силой, что едва не вогнал по пояс в землю, словно былинный богатырь.

- А ты ничего так… толковый боец оказался. Когда в командировку поедем, попрошу, чтобы в мой взвод перевели. Мне нормальные ребята позарез нужны.

Я улыбнулся. Похвала из уст такого человека многое значило.

- Спасибо! Но это уже начальству решать.

На мгновение ощутил налёт грусти. Санников, Белов… унтера, с которыми успел сдружиться, служат в учебном взводе. После выпуска меня переведут в другой, обычный взвод. Как часто смогу видеться с ними, как сложатся отношения с новыми сослуживцами.

Так много вопросов и все без ответа.

Следующий день после выпуска для вчерашних рекрутов официально считался выходным, полагалось увольнение.

Я встрепенулся… Снова, пусть ненадолго, но попасть в город, забуриться в «Камуфляж», оторваться от души — у меня, благодаря бабушке и дедушке теперь были деньги, причём довольно значительные. Гуляй — не хочу.

Снова подкатить к Ольге. Особист — я знал это точно, заступает на дежурство по батальону, в городе его не будет, так что никто не помешает нам поваляться на койке.

После того, как я нарочно сделал всё, чтобы порвать отношения с Василисой, снова захотелось женского тепла и ласки. Я чувствовал, как во мне закипает кровь и бушуют гормоны. Природа — она зараза такая, против неё не попрёшь.

Сунулся к взводному насчёт увала и… получил эпичный облом.

- Рядовой Ланской, вынужден вас огорчить: приказом командира батальона вам запрещены увольнительные в город и вообще — нахождение вне расположения воинской части.

Я впал в лёгкий ступор.

- Ваше благородие, а могу я знать причину этого запрета?

- Конечно, — кивнул взводный. — Господин полковник делает это в интересах вашей же безопасности, Ланской. Практика показывает, что стоит вам только покинуть часть, как у вас и, соответственно у нас, начинаются сплошные неприятности. Сидите на жопе ровно, рядовой Ланской. Вам всё понятно?

- Так точно.

- Тогда можете идти. И да, поскольку отдых вы всё-таки заслужили, я освобождаю вас от занятий и работ. Можете идти.

- Слушаюсь! — откозырял я.

Известие, что меня сделали «невыездным» меня огорошило. Нет, я догадывался, что какие-то краники после истории с бандитами мне перекроют, но чтобы настолько… Лишить законного увала, это же уму непостижимо!

Наверное, в иной, гражданской жизни, я бы воспринимал эти вещи иначе. Наоборот, оценил бы как заботу обо мне. Подумаешь, не пустили в город, где меня могли съесть злые волки и убить нехорошие дяди. Но, когда ты в армии, система ценностей меняется, ты смотришь на вещи под иным углом.

Лишение увольнения казалось не заботой, а наказанием, причём незаслуженным.

К тому же я не был уверен, что после недавней истории с покушением мне будет безопасней в части, а не в Череповце.

Полный гнетущих дум, я поплёлся в казарму (отныне мне, как полноправному солдату, было необязательно совершать все перемещения бегом). С личного разрешения взводного мне разрешалось валяться на кровати в дневное время. В другое время я сделал бы это с превеликой охотой. Желание есть и желание спать были постоянными спутниками с первого дня службы.

Но сегодня в сторону заправленной грубым шерстяным одеялом койки даже не хотелось смотреть.

Я сел на табурет и, прислонившись головой к спинке кровати, задумался. Даже глаза закрыл.

Мысли лезли разные, в основном обидного характера. Я ощущал, как меня переполняет злоба и раздражение ко всему серому, зелёному и армейскому. Хотелось схватиться за табуретку, на которую сижу, расколотить её к такой-то матери, отпинать ни в чём невиноватые кровати, повалить их, напиться, устроить мордобой и прочие акты вандализма.

- Лан, ты чего такой смурной?

Я открыл глаза и увидел перед собой Санникова.

После того, как мне довелось его выручить (о втором случае он даже не подозревал, считая, что ему просто повезло: бандиты о нём забыли, когда похитили меня), наши и без того хорошие отношения, переросли в искреннюю дружбу.

- Да так… — неопределённо протянул я.

- Из-за увольнения расстроился? — Новости по казарме распространялись со скоростью света.

Я обречённо кивнул.

Санников хмыкнул.

- Нашёл из-за чего переживать. Неужели так в город хочется?

- Не то слово, — вздохнул я.

- Ну, это дело поправимо, — хохотнул он.

Я с удивлением уставился на него.

- Это как? Комбат лично приказал меня в увал не пускать. Думаешь, взводный осмелиться нарушить его приказ?

- А кто говорит про увольнение, — снова непонятно улыбнулся он.

- Блин, я тебя вообще не пониманию!

- Да чего тут непонятного. В самоход пойдёшь.

- Чего?! — Мои глаза округлились от удивления.

- В самоход, говорю, пойдёшь. Я с дежурным по роте побазарю — он всё организует, чтобы тебя прикрыли. Думаешь, ты тут первый или последний?! Когда нельзя, а очень хочется — нормальные пацаны идут в самоход. Ты, Лан, не бзди: не знаю насчёт города, но в части тебя никто не запалит. Дежурный тебя отметит в журнале, на вечерней поверке за тебя крикнут. В общем, всё будет тип-топ, но ты, главное, сам в городе проблем не поимей.

- Но я буду в форме, патруль поймает и всё, звездец котёнку!

- Я, блин, ни х… не понял — ты в город хочешь или как? — нахмурился Санников.

- Хочу, бл…!

- Вот, слышу слова не мальчика, а мужа! — обрадовался Санников. — На случай патруля у нас всё тоже продумато. Ты же не в форме пойдёшь, а в гражданке.

- Стоп! — вспомнил я. — Ты же сам говорил — это западло!

- Западло, это когда в официальном увольнении переодеваешься, а когда в самоходе — так сам бог велел.

- Причудливы твои дела, господи, — хмыкнул я, удивляясь своеобразным вывертам солдатской психологии.

- Запомни, Лан, в батальоне дураков нет! — поднял указательный палец правой руки ефрейтор и тут же дополнил:

- А вот придурков хватает!

Никакая сила не могла остановить меня в этот момент.

- Что надо делать?

- Пошли в каптёрку, посмотрим, что из штатского можно на тебя подобрать, — оглядев меня с ног до головы, изрёк Санников.

Оказывается, в каптёрке, в особом, несгораемом сейфе хранился огромный запас «гражданки». Покопавшись в ворохе белья, можно было найти на любой вкус и размер.

- Главное выбирай что-то неяркое и незаметное, — посоветовал Санников. — Чем меньше будешь бросаться в глаза, тем лучше. Оно, конечно, причесон у тебя типичный солдатский, но и на это счёт есть армейское средство, — с этими словами ефрейтор нахлобучил мне на голову что-то вроде бейсболки с большим козырьком. — Увидишь кого знакомого, нахлобучивай кепку на глаза, чтобы ни одна зараза не опознала.

- Понял, — кивнул я.

Для первого незаконного выхода в город я облачился в серые спортивные штаны и тканевую куртку с капюшоном. Можно было запалиться на солдатском казённом нижнем белье, поэтому Санников велел надеть хлопчатобумажные трусы и майку из той же коллекции гражданской одежды.

- Слушай, как-то негигиенично. Вдруг до меня кто-то уже носил, — попробовал возмутиться я, однако Санников меня прервал:

- Конечно, носил. Но потом хорошо постирал. И ты так сделаешь, когда вернёшься с увала. Иначе такой п… получишь, что башка в эти трусы провалится.

- Ты, бл… прямо меня успокоил, — побурчал я, но всё-таки надел нижнее бельё.

На ноги удалось подобрать стоптанные, но хорошо сидевшие на ноге спортивные туфли — аналог местных кроссовок, только не такой воздушный и раздутый, как в моём мире.

Санников устроил мне смотр и остался доволен увиденным.

- На чухана, конечно, похож, а не на солдата, зато ни одна собака в форме не доеб…ся.

Я думал, что покидать расположение части придётся через забор. В принципе, это было вполне реально, несмотря на пропущенную колючку-путанку поверх него, но всё оказалось гораздо прозаичней.

Санников пошептался с унтером, дежурившим по КПП, тот кивнул и приказал пропустить меня.

- Всё, Лан! Счастливо отдыха! — напутствовал меня Санников. — Только чтобы завтра утром вернулся.

- Дерьмо вопрос, — заверил я и пробкой выскочил через КПП к гражданской жизни.

Остановившись, развернулся и помахал ему рукой.

- Спасибо!

- Спасибо много! — обнажил все зубы в широкой улыбке ефрейтор. — Литра хватит.

- Понял, не дурак!

До появления первого автобуса я специально спрятался в кустах — вдруг кого-то нелёгкая принесёт, как буду отмазываться — уму непостижимо.

Но все уже уехали, никого, представляющего потенциальную опасность, я не увидел, потому, когда «бусик» подъехал и распахнул дверь, я рыбкой нырнул в салон и затих на последнем сиденье.

Меня слегка колотило, всё-таки первый раз иду на такое. Надеюсь, оно того стоит. Хотя, почему надеюсь? Конечно, стоит!

Когда приехали в город, я уже почти приплясывал. Так хотелось поскорее увидеть Ольгу.

Она в этот день работала в «Камуфляже». Увидев меня сначала удивлённо вскинула брови.

- Ты? Но почему не в форме?

- Так надо!

- Толя, ты что — сбежал? — Её голос задрожал от волнения.

- В каком-то роде. Не переживай, я не дезертир. Просто ушёл в самоход.

- И ты это сделал ради меня? — в её глазах появилось нечто, что заставило моё сердце биться в разы чаще.

- Только ради тебя, — соврал я.

- Знаешь что, я поговорю с хозяином, посетителей сегодня мало… Думаю, он отпустит меня пораньше, — решительно произнесла Ольга.

- Это будет здорово! — обрадовался я.

Хозяин пошёл Ольге навстречу, уже минут через двадцать, после того, как она переоделась и привела себя в порядок, мы оказались на улице.

Просто удивительно, что я не набросился на неё сразу, ещё там, хотя внутри всё бурлило и кипело как волны Амура.

Но она посмотрела на меня так, что стало ясно: надо потерпеть, и я буду за всё вознаграждён.

И не обманула.

Эта ночь могла сравниться по безумию с предыдущей. Мы впали в какое-то исступление, доводя друг друга до вершин наслаждения и экстаза.

Но потом пришло утро. Долбаное утро.

На сей раз никто в дверь не долбился, мы смогли проститься так, как хотели.

Я стал спускаться по лестнице, но внезапно путь мне преградил человек, лицо которого показалось мне знакомым. Но после бурной ночи котелок категорически отказывался варить, поэтому я только недовольно буркнул:

- Вы мне мешаете. Дайте пройти.

- Ланской, — внезапно сказал он.

- Что?! — былая расслабленность куда-то исчезла, я напрягся.

С чего бы это первому же встречному называть меня по фамилии. Мягко говоря, это было подозрительно.

- Ну, давай знакомиться, мой спаситель! И да, нам надо поговорить.

Я внимательно вгляделся в собеседника. Теперь стало понятно, почему мне его лицо показалось знакомым. Это был тот самый мужчина, который стал жертвой пары бандитов.

В прошлый раз, спасаясь от Ольгиного мужа, я «приземлился» у него на балконе и выходил через его дверь.

- Здравствуйте! — кивнул я. — Только, извините, мне некогда — я спешу.

- В часть?

Я кивнул.

- Знаете, после того, что вы для меня сделали — я просто обязан вас отблагодарить. Давайте подброшу вас на своём автомобиле.

Я прикинул: на машине получится всяко быстрее, чем пересаживаясь с автобуса на автобус. Да и вроде на маньяка мужчина был не похож.

- А давайте, коли не шутите, — сказал я.

- Какие уж шутки. Пойдёмте, моя машина припаркована поблизости. Домчу с ветерком.

Мы вышли из подъезда. Мужчина махнул рукой:

- Вот она, моя ласточка.

Я присмотрелся: явно не новый седан бежевого цвета, заднее крыло помято и небрежно отрихтовано.

Проследив мой взгляд, собеседник ответил:

- Наши с вами общие знакомые постарались. Потом, при случае расскажу эту историю.

Он нырнул в автомобиль и открыл со своей стороны пассажирскую дверь.

- Садитесь.

Я опустился на сидение из кожзама. Рука автоматически поискала ремень безопасности — привычка, вдолбленная ещё с ранних лет отцом. Тот при всей безбашенности натуры в вопросах управления автомобиля отличался крайней осторожностью, говоря, что бережённого бог бережёт.

Однако ремня не оказалось.

- Не волнуйтесь, я вожу аккуратно. Модель у меня, как видите, раритетная. На таких ещё не было принято ставить ремни безопасности. А потом я как-то привык, — сообщил собеседник.

И только тут до меня дошло. Он откуда-то знал мою фамилию. Хотя… если учесть, что морду Ланского когда-то часто полоскали по телеканалам после того, как упрятали в тюрьму, неудивительно, что многие знают и помнят меня в лицо.

И всё-таки я не постеснялся задать ему этот вопрос:

- Откуда вы знаете, кто я?

Он усмехнулся.

- Профессия обязывает.

- Профессия? — нахмурился я.

Мужчина кивнул.

- Именно. Что ж, имею честь представиться: капитан Санкт-Петербургского отделения по охранению общественной безопасности и порядка Гартинг Аркадий Михайлович. И да — прямой потомок того самого Гартинга.

Фамилия, в отличие от названия ведомства, ничего мне не говорила. А вот сама контора…

- Охранка, — невольно вырвалось у меня.

Причём, это были лично мои воспоминания, а не Ланского. В детстве читал много книжек про революционеров и смотрел художественные фильмы об их борьбе против царизма. И там, очень часто подпольщикам приходилось сражаться с пресловутой охранкой.

Собеседник поморщился.

- Знаю, что особых симпатий к моему ведомству испытывать не принято, но на правах старшего по возрасту и званию хотел бы попросить вас не называть его так. Да, понимаю, что полное название звучит довольно долго, так что для удобства величайте просто Охранным отделением. Тогда я не обижусь.

- Приношу извинения, господин капитан. Случайно получилось, — повинился я.

- Договорились, — усмехнулся он и как-то странно посмотрел на меня, словно что-то проверяя. — И да, мы, конечно, оба — люди служивые, но ведомства у нас всё-таки разные. Я — полицейский чин. Вы, — он внимательно осмотрел меня и остановил взгляд на погонах, — вижу, что успешно сдали экзамен и стали солдатом императорского батальона особого назначения. Так что обращайтесь ко мне запросто — по имени-отчеству, без чинов.

- Хорошо, Аркадий Михайлович. Без чинов, так без чинов.

- Отлично, — улыбнулся он. — Думаю, мы с вами сработаемся.

- Что значит — сработаемся? — удивился я.

- А какой может быть смысл в этом выражении, кроме прямого? Вы спасли мне жизнь. Я оценил это. С этого дня вы — внештатный сотрудник Охранного отделения со всеми вытекающими последствиями.

- Стоп-стоп! — заговорил я, перебивая собеседника. — Не могу понять, какая здесь связь! Охранка… Простите, Охранное отделение, занимается политическим сыском. Но где та политика, а где я — простой солдат?!

- Политика — она везде, — философски заметил Гартинг. — И на гражданке, и в армии. Порой она может проявлять весьма причудливые очертания. Мы не только ищем бунтовщиков и неблагонадёжных лиц, мы расследуем случаи чудовищной коррупции, которая охватила многие сферы нашего общества. Иногда нам приходится работать инкогнито… под прикрытием — как говорят в киношных детективах. Хотя… Зачем я вам это рассказываю?!

Я пожал плечами:

- Действительно — зачем?

- Вы — единственный человек в городе, который действительно знает, кто я такой, и какое учреждение представляю.

- Откуда такое доверие? — хмыкнул я.

- Результат тщательного анализа вашей личности, Ланской. Кроме того… — он ухмыльнулся, — уж коли судьба свела нас, глупо терять такой шанс. Мы можем быть полезны друг другу.

- То есть готовите меня в филеры, да? — грустно протянул я.

- Филеры?! — удивлённо воскликнул Гартинг. — Боюсь, ваших нынешних талантов не хватит, чтобы освоить эту непростую профессию. Здесь нужен большой опыт оперативной работы, умение оставаться невидимым для объекта и масса других важных вещей… До филера вы не дотягиваете, Ланской. Вот годиков через пять-десять…

- А если я откажусь?

Он нахмурился.

- Тогда практически мой коллега, штабс-капитан Голиков, узнает о некоторых деталях ваших ночных похождений. Как думаете, понравится ли ему эти пикантные подробности?

- Вы не посмеете, — твёрдо сказал я. — Это шантаж.

Гартинг пожал плечами.

- Шантаж — не шантаж, какая разница! Морально-этические аспекты волнуют меня меньше всего. На вашем месте я бы не испытывал судьбу на прочность. Если мне кто-то нужен, я вцепляюсь в него бульдожьей хваткой. А вы мне очень нужны, Ланской.

Как любой опытной водитель, он умудрялся одновременно делать несколько дел. Управлять автомобилем и разговаривать так, что я постоянно находился в поле его внимания.

- Какой с меня толк для Охранного отделения? — недоумённо спросил я.

- Вы крупно подставились, когда спасали меня: вызвали гнев у самого Гвоздя. Ну, а после того как, прямо скажу, довольно грубо и неделикатно решили эту проблему, на вас неминуемо выйдет тот, кто стоял за спиной Гвоздя. Именно этот человек мне и нужен, Ланской. Вы — наживка, с помощью которого я его поймаю.

- Всю жизнь мечтал быть чужой приманкой, — с грустной иронией произнёс я. — Надо было тогда не вмешиваться и спуститься на этаж ниже. Подумать только, сколько геморроя я бы избежал!

- Вы неверно оцениваете ситуацию, — сказал Гартинг.

- Разве? — иронично заметил я.

Он кивнул.

- Да.

- У меня сложилось совершенно иное мнение.

- Вы услышали только о кнуте, но у меня для вас есть и пряник!

- И какой же? — внимательно уставился я на него.

- Охранное отделение — достаточно влиятельное ведомство. Мы не всесильны, увы, но… наш начальник вхож к его императорскому величеству. Два раза в неделю он делает ему доклад по утрам. И я склонен полагать, что если в случае нашего с вами успеха, генерал замолвит словечко его величеству — у вас появится большой шанс снова обрести многое из того, что вы потеряли: титул, свободу, возвращение в лоно семьи. Не придётся рисковать жизнью в батальоне смертников. Ну как, Ланской, по рукам?

- По рукам! — кивнул я.

Не скажу, чтобы этот капитан мне нравился, но если есть возможность вернуться к нормальной жизни — почему бы не попробовать это сделать. К тому же я и без того влип по самые уши в грязную историю, и покровитель Гвоздя жаждал заполучить мой скальп.

- Позавчера меня пытались убить, — тихо произнёс я.

- Каким способом? — заинтересовался Гартинг.

Я рассказал, как в меня метнули «звёздочку». Даже показал её, поскольку сам не знаю почему, прихватил смертоносный предмет с собой в самоволку.

- Вы уверены, что это не чья-то злая шутка? — спросил капитан в конце.

Я пожал плечами.

- Если бы я не увернулся, мне точно было бы не до шуток. Работал профессиональный убийца. И я не думаю, что неудача его остановит.

- И что самое плохое, у него есть возможность подобраться к вам близко, — понимающе протянул Гартинг.

- Да, это кто-то из моих сослуживцев. Не удивлюсь даже если офицер или унтер. Да я вообще ничему не удивлюсь! У вас в Охранном отделении ведь должно быть что-то вроде досье на возможных киллеров, — с надеждой посмотрел я на Гартинга. — Если я вычислю убийцу до того, как он доберётся до меня, будет гораздо легче прищучить его нанимателя.

- Не думаю, что киллера нанял тот же вельможа — видите, я не скрываю тот факт, что за Гвоздём стоял кто-то из аристократов… Скорее всего, это посредник.

- Возьмёте посредника — ниточка приведёт к тому, за кем вы охотитесь, — резонно заметил я.

- Всё не так просто, Ланской, — скривился Гартинг. — Иногда цепочка оказывается такой запутанной… Но попробовать стоит. Я сделаю запросы. Если нам повезёт — очертим круг подозреваемых.

- Мне очень нужна эта информация.

- Она у вас будет, — пообещал собеседник.

- Но как?

- Это уже не ваша забота, — ухмыльнулся капитан.

Он высадил меня неподалёку от части.

Я обещал принести Санникову «булькающий» гостинец, поэтому купил пару бутылок водки по дороге, попросил Гартинга остановиться возле магазина.

Осталось только проникнуть в часть, причём на сей раз идти через КПП было опасно: на дежурство заступил другой унтер, а как он относится к «самоходчикам», проверять на собственной шкуре не хотелось.

Оставался единственный вариант — через забор.

За время службы мне удалось изучить места, где он не такой высокий, а путанка слегка примята. Кроме того, существовали ещё и народные средства для его преодоления — так называемые «перелаз». В моём случае это означало широкую дощечку, заныканную в особых местах, о которых, само собой, зал каждый рядовой.

Если приставить «перелаз» к стене, она перестаёт быть серьёзным препятствием и берётся на раз-два.

Хоп! И я уже был наверху. Спрыгнул с неё, затаился и, убедившись, что приземление н кто не запалил, трусцой ринулся к казарме, благо до неё было метров пятьдесят.

Правда, эти самые метры я преодолевал, обливаясь от волнения потом.

Дальше было проще. Прошмыгнул мимо притворившегося ветошью дневального (парень походу был проинструктирован на мой счёт), забежал в каптёрку, скинул с себя гражданку и переоделся в форму.

Всё, готов к труду и обороне.

Санников нашёл меня сам, почти сразу, как только я появился в располаге. Вид у ефрейтора был несколько встревоженный.

Я сообщил ему, куда заныкал пакет со спиртным.

- Потом, Лан! Не до водки сейчас. Короче, тебя ищут.

- Запалили? — испугался я.

- Слава богу, нет. Минут десять как хватились — в командировку отправляют.

- «Объект-13»? — понимающе посмотрел я на Санникова.

- Он самый, пропади пропадом! В общем, Кострикин подсуетился, тебя в его взвод перевели, а они сегодня на задание отправляются.

- Что за задание знаешь?

- Тебе какая разница! — махнул он рукой. — Скажут. Вроде какое-то научное оборудование будете сопровождать. Его по «железке» повезут, наши охраняют.

- Значит, «тут-ту», на поезде покатаюсь, — криво ухмыльнулся я.

- Ага, бл…, на паровозе! Давай, собирайся, пока тревогу по тебе не забили! — погнал меня ефрейтор.

Я прикинул, что пожалуй, командировка — оно вроде как к лучшему. Подальше от киллера и остальных врагов. Надеюсь, по возвращению Гартинг раздобудет для меня информацию, и тогда будет легче вычислить того, кто открыл на меня сезон охоты.

Нас было чуть больше дюжины, включая батальонную знаменитость — Арнольда Кострикина, который первым протянул руку, чтобы со мной поздороваться, когда я примчался на вызов.

Мы выстроились в одну шеренгу перед явно засидевшимся в поручиках офицером лет сорока. Он носил трудновыговариваемую фамилию фон Тизенгаузен и слыл жутким уставником и педантом.

Увидев меня, он сразу прикопался за то, что я носил куртку, заправленную в брюки. Это действительно было нарушением формы одежды, но так было гораздо удобнее, и многие офицеры смотрели на него сквозь пальцы.

Арнольду «прилетело» за выпрямленную пряжку ремня: она была полусогнутой, однако последняя солдатская мода требовала, чтобы пряжка была плоской.

Кроме того некоторые солдаты подшивали кепи так, что они начинали напоминать польские «конфедератки». Фон Тизенгаузен снял одну такую и, врезав со стороны изнанки кулаком, вернул кепи к уставному первозданному состоянию.

- Чую, он нас по дороге заеб…т, — шепнул мне сосед по строю, белобрысый парень с большими карими глазами.

Собственно, так оно и получилось. Где-то через час я уже был готов лично попросить киллера, чтобы он грохнул меня и избавил от мучений (вот только где бы его найти, сволочь такую, когда он так нужен?!). Где-то через два я превратился в бездушный автомат, только и способный, что выполнять команды.

Муштра продолжалась почти до самой отправки на станцию. И только когда мы погрузились на скамью армейского бортового грузовика фон Тизенгаузен слегка умерил пыл.

А я вдруг понял, что отправляюсь на первое в своей жизни боевое задание, что на мне тяжеленный солдатский «броник», на башке каска, а за плечом штурмовая винтовка системы Мосина — далёкий потомок легендарной «трёхлинейки».

К сожалению, Калашникова в этом мире ещё не было, или он не сумел внедрить своё гениальное изобретение.

Но, видимо, такая судьба у наших конструкторов — вечно придумывать надёжное и дешёвое оружие. Говорят, эта винтовка идёт просто нарасхват по всему миру.

Нас привезли на станцию. Разумеется, на грузовую, а не на вокзал. Она носила забавное название Кошта — и я понятия не имел, как это расшифровать и на каком оно вообще языке.

Там мы увидели состав, который нам предстояло охранять: тепловоз, два пассажирских вагона, предназначенных для учёных, что-то вроде собачьей будки — это уже для нас, и три открытых платформы. На них, укрытое тентом, находилось самое ценное — то самое оборудование, что было необходимо для изучения «Объекта-13».

Что это за гаджеты и каково их назначение, разумеется, нам не сказали. Да и не больно то было интересно, по правде говоря.

Только объяснили, что сторожить надо как зеницу ока и не дай бог, если умудримся что-то из любопытства потрогать или сломать.

Один только вид нашего «фон-барона» сразу отбивал такое желание на корню. Даже боюсь представить, что он тогда устроит… Наверное, будем проклинать тот день, когда только родились на свет.

А ещё сунули в руки по тоненькой методичке и велели изучать перед тем, как последует приказ грузиться.

Я без особого интереса стал листать: написана она была тем самым казённо-суконным канцелярским языком, способным вызвать у нормального человека лютую скуку.

В ней упоминались подстерегающие впереди опасности и особенности территорий, прилегающих к злополучному объекту, но то ли проклятый безумный поручик фон Тизенгаузен так загонял меня, что смысл прочитанного ускользал мимо головы, то ли я после бурной ночи и разговора с Гартингом устал как собака и в принципе не был способен воспринимать любую информацию.

Непроизвольно стало клонить ко сну, я заклевал носом.

- Лан, ты чего? — кто-то толкнул меня локтем.

Я поднял голову и сквозь замутнённые глаза увидел ухмыляющегося Кострикина.

- Да так, — неопределённо промямлил я.

- Лучше книжку изучай — пригодится, — посоветовал он.

- Веришь, не до того, — признался я.

- Что-то ты мне не нравишься, — задумчиво покачал головой батальонная знаменитость. — Какой-то больно вялый. С тобой всё в порядке?

- Нормально. Скоро очухаюсь, — пообещал я.

Но вот пробил час «икс», последовала команда готовиться к отправлению.

Фон Тизенгаузен лично проследил за тем, как мы занимаем свои места, а первая караульная смена готовится заступить на дежурство.

Я мысленно попрощался с частью, Череповцом, с Ольгой и даже Василисой. Не знаю, когда ещё вернусь сюда и вернусь ли вообще.

Призывно загудел тепловоз. С лязгом дёрнулись вагоны.

Состав медленно набирал скорость.