— Миша! Какой еще, нахрен, хозяин, что ты несешь⁈ — я готов был вытряхнуть из Баночкина душу, но понимал, что тот не виноват.

— Я не знаю, Саныч, — пробормотал дежурный, втянув голову в могучие плечи. — Он, это самое… с Кулебякиным переговорил и забрал. Получается, что шеф добро дал.

— Шеф, говоришь? — зло процедил я и, тут же развернувшись, быстрым шагом, почти бегом направился к лестнице.

Я взлетел на второй этаж и ворвался без стука в кабинет начальника:

— Петр Петрович, я не понял! Про Мухтара — это правда? Это что за подстава?

Кулебякин, который стоял и курил у окна, теперь вздрогнул и, чуть попятившись, уперся задом в подоконник. Остановился и виновато пробормотал:

— Сан Саныч, понимаешь, тут такое дело… Ершов из госпиталя вышел, оклемался. Не надеялись уже…

— Рад за него! Ближе к делу. И кто это вообще?

— Ну-у, это прошлый хозяин Мухтара, — Кулебякин попытался стряхнуть пепел в окно, но сигарета выпала от щелчка пальцев и улетела на улицу.

— Насколько я помню, кинолог, за которым был закреплен пёс — погиб при исполнении. Так?

— Почти, — кивал майор.

— Что значит — почти⁈ — рявкнул я, напирая.

— Сан Саныч, успокойся, найдем тебе другого пса, еще лучше. Даже двух, если захочешь. Я договорюсь, денежки нам на покупку из лучшего питомника выделят. Овчара голубых кровей.

— Меня нашенская кровь устраивает. Другого не надо… И скажите, Петр Петрович, как такое могло вообще произойти? Пса, находящегося на балансе Зарыбинского ГОВД — увели?

— Ну-у… Там такое дело…. Ершов — уважаемый сотрудник, ветеран службы. Его пуля зацепила бандитская, думали, не жилец. Месяцы в госпитале, потом неходячий был, на реабилитации в Москве лечился долгое время. Пока его не было, Мухтара к нам и определили. Так он к тебе и попал. А сейчас Ершов, вроде, ходит. Вернулся в Угледарск, в отставку вышел. И как почетный ветеран органов внутренних дел он в Главк бумагу накатал, дескать, прошу вернуть мне друга, служебного пса Мухтара. Согласно заслугам уважить, мол, инвалида. Списать служебную собаку, а он его заберет себе домой.

— Молодого? Списать?

— Ну, там генерал навстречу пошел, сам знаешь, что разные причины можно найти для списания, не только возраст.

— А мои заслуги что, не считаются? Или мне тоже бумагу надо было писать?

— Сан Саныч, пойми. Ты же теперь не кинолог, официально у нас нет такого сотрудника. Вот и посчитали они там, — Кулебякин ткнул пальцем в потолок, — что пес нам не нужен более.

— Охренели… — выдохнул я. — Они сводку, что ли, не читают? Там Мухтар на каждом мало-мальски значительном преступлении значится! И почему я не в курсе, что моего пса списали?

— Да еще не списали, приказ готовится, акт выбраковки только составили. Пару дней — и формальности закончат.

— Адрес!

— Что?

— Адрес этого ветерана…

— Сан Саныч, зачем тебе? — Кулебякин потер лысину. — Уже ничего сделать нельзя. Не совершай глупостей, Саша. Меня скоро в область заберут, тебя буду на свое место рекомендовать, перед генералом ходатайствовать. Тебе сейчас не о собаках думать надо, а о карьере. Об отделе нашем… Кто рулить будет? Кроме тебя некому.

— Я друзей не списываю. Адрес мне назовите, — непреклонно проговорил я.

Шеф вздохнул, подошел к столу. Поднял трубку и покрутил диск телефона. Переговорил с кем-то из кадров УВД Угледарска, записал на листочке адрес Ершова и протянул мне.

— Только я прошу, Саша, не наделай глупостей… Иначе ни меня, ни тебя не переведут. А может, и вообще турнут.

— Разберемся, — буркнул я и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Спустился на крыльцо и осмотрелся. Как назло, служебной «копейки» на привычном месте под топольком у зданию не оказалось. Мои парни, Гужевой с Прошкиным, сейчас поехали по обыскам. Нужно было многое осмотреть: квартира Святоши, дача, гараж. Также отработать всех знакомых и друзей Святоши, благо их у него оказалось немного. Еще нужно было найти хоть какие-то следы Сафрона.

Его мы пока так и не обнаружили. Судя по обстановке в квартире Святоши, Сафрон там не проживал уже несколько дней. У него теперь есть паспорт на имя Блохина, он мог и смыться из города, затеряться на просторах Союза. Но я нутром чуял, что этот гад всё ещё где-то здесь, у нас.

Были кое-какие мысли, как его выманить и найти, но в свете последних событий вот совсем не до него стало. Перво-наперво нужно вернуть Мухтара. Даже если мне придется забрать его силой и порвать приказ о списании прямо в кабинете генерала — я это сделаю.

Уволят? Ну и хрен с ним. Уеду с псом на Севера, там восстановлюсь в ментовке. Буду коллегой Тулушевским сородичам. В журнале «Советская милиция» пишут, что там всегда требуется личный состав. Некомплект в тех местах хронический, а с милицейским высшим образованием так и вообще почти нет сотрудников.

Такие невеселые мысли крутились в голове, пока я оглядывался по сторонам в поисках подходящего транспорта, чтобы выдвинуться в Угледарск.

Взгляд упал на бобик дежурной части. Нет… Его нельзя забирать, он обслуживает суточные происшествия. Можно разве что на мотоцикле поехать. Давненько я им не пользовался. Хотел уже вернуться во дворик ГОВД, открыть один из боксов и заводить драндулет, как к крыльцу чинно подкатила знакомая «шестерка». Из раскрытого окна орала музыка. Эдик, выходит, автомагнитолу прикупил. В песне верещали что-то на английском. Похоже, Майкл Джексон. Ну точно он. Пока не король, но уже популярен в США, а в СССР о нем мало кто слышал, разве что мой друг фарцовщик, что был за рулем машины.

— Привет! — он как раз высунулся в окошко, лихо притормозив у щербатых ступенек. — Такси на Дубровку заказывали?

— Как же ты вовремя! — я быстренько сбежал с крыльца, распахнул дверцу и уселся на переднее пассажирское сиденье. — В Угледарск.

— Э-э, постой, я думал, мы в пельменную заскочим, перекусим. Время-то обеденное. Дела перетрем.

— Какие дела, Эдик, погнали!

— Как какие? Ты же меня сам просил поспрашивать у блатных за этого, за Сафрона Грицука.

— Ты его нашел?

— Нет.

— Тогда в Угледарск. Поехали…

— А волшебное слово?

— Жми педальку.

— Ладно, — Эдик, прикусив губу, как бы в шутку обидевшись, стал разворачиваться, выезжать на дорогу. — А чего случилось-то? И где твоя служебная бричка? Сломалось корыто?

— На выезде, — вздохнул я. — Вот и говорю, ты вовремя.

— Слышал, ты навел шороху! Говорят, завсклада мясокомбината пристрелил. И главного редактора газеты «Красный Зарыбинск» грохнул.

— Они себя плохо вели…

— Ага… Говорят, они из этих были. Из нацистов. Прятались столько лет.

— Откуда ты всё знаешь? — нахмурился я. — В прессе ничего не было.

— Ха! Я же с людьми работаю. Сарафанное радио — оно правдивее прессы. А иногда и быстрее. Так куда спешим?

— Вот на этот адресок, — я положил перед Эдиком на панель приборов бумажку. — Мухтара надо забрать.

— Как — забрать? — опешил фарцовщик.

— Пса у меня увели.

— И ты молчал⁈ — притопил педаль газа Камынин, бесцеремонно подрезав запорожец.

А потом мы выехали на встречку и обогнали телепающийся «Москвич».

Я позвонил в квартиру. На лестничной площадке тихо, пусто. Жильцы все на работе. Дома только пенсионеры и… и товарищ Ершов, надеюсь, тоже. Будучи инвалидом, работать он не может. Хотя не товарищ он мне. Щас посмотрим, что за фрукт у меня друга забрал, посмотрю в его бессовестные глаза.

За дверью раздался знакомый и родной лай. Мухтар! Сердце радостно ёкнуло. Не увез его этот гад ни в деревню, ни куда еще подальше, хотя подобные мысли меня посещали и скреблись на сердце. Но теперь отлегло. Дело за малым — не прибить уважаемого ветерана и забрать Мухтара. В том-то и главная сложность — не прибить.

— Кто? — раздался грубый голос из квартиры. Его обладатель явно не рад гостям.

— Милиция!

— Кто⁈ — уже с удивлением спросил тот же, с хрипотцой голос.

— Дед Пыхто, открывай давай!

Послышались щелчки замка, дверь распахнулась, в проеме появилась небритая рожа с впалыми щеками, под глазами мешки, волосы всклочены, и перегарчиком напахнуло.

— Ты кто? — насупился Ершов, но Мухтар оттолкнул его ногу мордой и протиснулся мне навстречу, радостно заскулил и закрутился вокруг, успевая при этом лизнуть мне руку.

— А-а… — хмуро протянул Ершов. — Ты этот… Морозов который. Попрощаться пришел. Ну, прощайся… Мухтар теперь со мной будет.

— Я пришел его забрать.

— Чего⁈ — выкатил на меня глаза из-под косматых седых бровей ветеран. — У меня все согласовано! Генерал команду дал. Так что всё, гуляй, Вася.

Только сейчас я заметил, что Ершов действительно сильно хромает. Передвигается с трудом. Припадает на левую ногу. Мысленно я от души пожелал ему здоровья, чтобы было можно без зазрения совести двинуть ему в морду кулаком. Но имеем, что имеем. Похоже, он действительно инвалид по ранению, списанный со службы. А теперь вот спивается. Тактика моя поменялась. Силовой план захвата Мухтара нужно заменить на другой. На более жидкий.

— Водку будешь? — спросил я тогда без всяких расшаркиваний.

— А? — поскреб лохматый затылок мужик, не веря своим ушам.

— Я говорю, обмыть надо… прощание с псом, так сказать. Я в магазин, у тебя картоха есть?

— Ну есть, — все еще недоверчиво косился Ершов.

— Пожарь… я мигом. И лука побольше.

— Колбасы прикупи, — не растерялся ветеран. — Ливерной хотя бы… Мы с Мухтаркой ее обожаем. Ту, что подешевше, ее собачьей радостью еще кличут.

— Знаю, — кивнул я. — Мухтару ливерной, а нам сервелат возьму на закуску.

— Ха! Где ж ты в нашем городе сервелат собрался найти?

— Разберемся… Картошкой пока займись.

Я вышел на улицу и сел в машину к Эдику.

— А где Мухтарыч? — разочарованно спросил тот.

— Пока в квартире… Будут переговоры, а для этого мне нужны некоторые вещи: водка, хорошая колбаса, ну и балычок холодного копчения. Где сможем это купить?

— Нигде, у нас не Москва.

— Ой, да знаю я… я не про магазин, я про рестораны. За двойную мзду, так сказать, — я перебирал пальцами воздухе, будто теребил невидимые купюры. — Какие тут рестораны есть крупные? Тебе лучше знать. Давай прокатимся.

— Вспомнил! — хлопнул себя по лбу Эдик. — Не надо ресторан, погнали в горторг, на склады. Там заведующий джинсы мне заказал и куртку на меху не так давно. Говорил, если надо будет что-то из продуктов, к нему обращаться. А я так и не доехал. Потом и денег не было, чтобы деликатесы покупать. Сейчас помаленьку встаю на ноги. Бегунов набрал новых, раскручиваюсь.

Камынин полез в карман и достал лопатник.

— Убери, — замотал я головой. — Деньги имеются. Я плачу.

— Да я помочь хотел, мне для Мухтарыча ничего не жалко. И потом… я помню, как ты меня пельменями накормил.

— Это мелочи.

— Знаешь, Саня, нифига это не мелочи. Меня за всю жизнь только мамка и ты кормили. Вот…

Мы смотались до складов горторга, нашли заведующего и в темпе вальса затарились деликатесными продуктами. Никогда я не закупался так быстро — по крайней мере, здесь, в СССР. Хотя взяли мы всего, сразу не только для операции по вызволению Мухтара, но и впрок, домой.

Товарищ Миль погиб от рук Чудинова, а с новым заведующим зарыбинского гастронома я пока контакт не наладил, не до светских приемов было мне в последнее время.

Одну из полных авосек я потащил в квартиру Ершова. Взял и бутылку беленькой, и запасную на всякий пожарный.

— О! Быстро ты… — удивился ветеран, открыв мне дверь. — Хреночки на тарелочки! — восторженно воскликнул он, увидев сквозь красную сетку снедь и водку. — Вот это по-нашему… вижу, парень ты не прижимистый, свой. Знаешь, я даже подумал, ты можешь иногда Мухтара навещать, если захочешь.

— Или ты можешь его навещать, — тихо проговорил я, чтобы не расстраивать раньше времени Ершова.

— Чего сказал? — переспросил было он. — Я на левое ухо теперь тугой, мне как пуля позвонки цепанула, так вся левая сторона будто чужая стала.

— Я говорю, картошку пожарил?

— А то! Сметана есть, и грузди соленые еще имеются, лучком посыпал, нормально посидим, а то поговорить не с кем. Я ведь как из госпиталя вышел, так никто навестить и не пришел ни разу.

— Так уж и никто?

— Ну, из ячейки приходили да от профсоюза подачку приволокли. И все… посидели, поулыбались, здоровья пожелали, и один я опять, как дохлый сарацин в поле. Теперь хоть с Мухтаркой буду. Он по мне соскучился.

Мы прошли на кухню, Мухтар не отходил от меня, но и Ершова не чурался. Тот гладил его с любовью, и его морщинистое лицо при этом разглаживалось в теплой улыбке.

— А на кой тебе служебный пес в квартире? — спросил я, выставляя закуску на стол.

В квартире у Ершова оказалось на удивление чисто. Простенько, небогато, местами по-советски убого, но чисто, хотя сам он выглядел неряхой. Тельняшка с пятнами, трико дырявое, щетина и заплывшие от выпивки глаза — такой вот облик.

Поэтому я, когда входил, ожидал увидеть клоповник, но нет. Видимо, не пропащий он алкаш еще, есть шанс у него выкарабкаться.

— Дык нету у меня никого больше… — в предвкушении выпивки сглотнул ветеран, разливая по стопкам беленькую. — Вместе будем стареть. Он же мне как брат.

— Рано ему стареть, у него еще и детей-то нет, — хмыкнул я, поднимая стопарик. — Ну, давай, за знакомство. Тебя, кстати, как зовут?

— Жора, — выдохнул тот.

— Саня.

Дзинь!

Чокнулись, выпили, закусили.

— У-ух! Хороша колбаска, — жевал ломоть сервелата Жора. — Ты где достал такую?

— Сорока принесла.

Мухтар тоже лопал на полу собачью радость, не забывая поглядывать на меня одним глазом, мол, не забудь забрать меня, хозяин.

— Наливай, — еще не перестав морщиться от первой, с набитым ртом пробубнил Жора.

— Только же выпили.

— Хорошо идет… Между первой и второй был наш Вася холостой, а как пятую допили, так уже его женили! Ты женат?

— Нет, — я стал наливать, себе полстопки, хозяину квартиры — полную.

— Баба есть?

— Само собой.

— Кем работаешь? Начальником угро?

— Ну…

— Баранки гну! На кой тебе Мухтар тогда? Чтобы в клетке томился? Э-э… луноход пятнадцать, себе долей-ка… Во-во. До краев, не стесняйся, уважь дядю Жору.

Глазастый, блин, заметил халтуру с выпивкой. Трезвый потому что еще. И я долил.

Чокнулись, выпили, закусили. И снова разговор, но уже все больше по душам. И в голосе собеседника нет злости, а у меня к нему так вообще вся агрессия пропала. Даже стукнуть больше не хочется. Вот блин…

— А ты знаешь, что Мухтар не томится ни в какой клетке? — заявил я, еще бы в грудь кулаком ударить, но после второй не делают так. — Он на все преступления в городе выезжает.

— С кем? У вас даже кинолога нет.

— Со мной, — я налил по третьей. — Я совмещаю обязанности кинолога и руководителя розыска. Понял?

— И-ик! — удивленно уставился на меня собеседник. — А так можно?

— А то! — кивнул я. — Между прочим, на счету Мухтара много раскрытых тяжей. А здесь, с тобой на кухне, что он будет делать? Мух ловить?

Клац! — будто бы в подтверждение моих слов Мухтар поймал на лету муху и съел.

— А обо мне ты, Саша, подумал? — Жора положил на мое плечо руку. — Я тут сам как в клетке… в квартире этой гребанной…

Мы выпили, зажевали картошечку прямо со сковородки, что поставил Ершов на стол с плиты.

— А ты дома не сиди, — парировал я. — На работу устройся. Чего киснуть?

— Ага… возьмут меня хромого куда-то, как же. Да и что я делать-то умею? Только собак дрессировать. По следу ходить. Хотел в милицию вольнонаемным проситься — к кинологам, хоть кашеварить собачкам да вольеры чистить, да только видишь — сам еле ноги волочу. Слава богу, уже получше, но все одно с лопатой и метлой не слажу.

— А какое у тебя образование? — спросил я.

— Зоотехник. По диплому — коровам хвосты крутить должен. Во как… а в армии в караульную кинологическую роту попал, так и прикипел к собачкам-то. Там и научили меня старшие товарищи, с какой стороны к псу подходить. Вот с тех пор всю жизнь с ними и вожусь. А Мухтарка у меня лучший. Это ведь в него бандюган стрелял. Тогда… В тот день… — Ершов сглотнул. — Я поперек встал.

— Ты… Мухтара спас? — вытаращился я, а рука так и застыла с картошкой на вилке в воздухе.

— Да чего уж теперь вспоминать, — поморщился Жора и торопливо смахнул накатившую слезу. — Не жалею ни о чем… Дай бог и сам выкарабкаюсь…

— Ты Мухтара собой закрыл? — будто не веря услышанному, переспросил я, нахмурившись, а самого пробрало до глубины души. Вот тебе и алкаш, оказывается, он Муху спас.

— Что было, то было! — отмахнулся Жора и делано попытался натянуть уголки губ вверх.

Улыбка далась ему с трудом, но он быстренько сунул себе в зубы сигарету и с задумчивым видом закурил.

— Не куришь? — опомнившись, предложил он мне открытую пачку.

— Не-а.

— Ну и правильно… я тоже бросаю, уже лет сорок как… Все бросить не могу, а сейчас, с такой жизнью, и смысла не вижу завязывать.

— Слушай, Жора, — я положил ему руку на плечо. — А что там у тебя со здоровьем? Я понимаю, что ранение, а конкретно? Что врачи говорят?

— Да что они могут сказать? Время, мол, лечит… Нет, я против эскулапов ничего не имею, да только они коварные — спрашивают, где болит, а потом давят туда.

— Прогноз-то какой? — допытывался я.

— Жить буду, и слава богу.

— А ходить? Хромота пройдет?

— Этого они не знают. Представляешь, врачи сами удивились, что я вообще на ноги встал. Но как от кровати оторвался, так сразу выпнули, то есть выписали.

— Короче, Георгий… — проговорил я. — Тебе на работу надо, иначе скиснешь — верно тебе говорю. Опять же, двигаться будешь, может, и недуг пройдет.

— Да куда я пойду? Я же только с собаками управляться умею, а в грузчиках теперь не потяну.

— С собаками, говоришь? — я крепко задумался. — А если я тебе такую работу организую, с собаками…

— Это как?

— Пока сам еще не знаю, но есть пара мыслишек, нужно разузнать и почву пробить. Сообщу, — я услышал Жорин вздох, глянул на него и увидел, как он горько и мелко кивает — не очень-то мне верит. И добавил: — Это не разговор по пьяной лавочке, я серьезно.

— Ну, если срастется, я, Саня, по гроб жизни тебе благодарен буду, — Жора проникновенно ударил себя кулаком в грудь.

— Рано пока благодарить, а вот с горькой придется подзавязать. Давай приходи в себя, постригись, марафет наведи. В человека обратно превращайся. Сам знаешь, что собаки пьяниц не жалуют.

— Знаю, — повесил голову Ершов. — Одна радость в жизни осталась, и как не пить?

— Тебе что важнее? Заливать горе или жить без него дальше? Радость тебе заменим на настоящую, когда при деле будешь — не до выпивки окажется. Ну и с собаками заниматься надо будет, как ты и любишь.

— Слушай, а точно с собаками? Не окажется потом, что дворником каким-нибудь или сторожем-вахтером?

— Мы же коллеги… Специальность у тебя для нашей области редкая, не хочу, чтобы ты свои знания зарывал. Да и дворником тебе здоровье не позволит. Кстати, о здоровье, ты мне свои диагнозы тоже приготовь, собери бумажки все, что врачи написали. Покажу знающим докторам.

— А есть у нас такие? — снова скептически прищурился тот.

— Найдем, — уверенно кивнул я, а про себя подумал, что понятия не имею, как тут с местным здравоохранением дела обстоят, но ведь что-то делать с Жорой действительно надо. Если он стал ходить, значит, не все потеряно и прогресс все же возможен. Нужно просто знать, в каком направлении и как двигаться.

— Да меня в Москве, в госпитале ведомственном, не выходили, а ты говоришь, местные врачи…

— Ты не спорь. Собери все, на днях заеду — и определимся и с работой, и с больничкой. А пока переходишь в режим трезвления. Понял?

— Угу… Спасибо, Саша…

— Не за что пока. Ладно, я пошел, телефон твой записал. Вот тебе тоже мой рабочий, — я протянул клочок газеты с циферками, — звони. Если что.

Я хитро смотрел то на Мухтара, то на Ершова. Поглядывал, что он дальше делать будет. Пока не говорил ни слова про пса, ждал, когда хозяин этого дома сам тему поднимет.

— Ты это… — Ершов жевал губу и оттягивал на груди тельняшку, будто она душила его или стала вдруг неожиданно мала. — Забирай Мухтарку. А? Ему с тобой лучше будет. Не годится боевому псу в квартирке томиться. Ему работать надо, гадов ловить. Вижу, ты человек хороший, ты его любишь, уважаешь, а он к тебе тянется. Забирай, в общем…

— Спасибо, — я положил руку на плечо кинолога. — Но ты не вешай нос, если все выгорит, скоро будет тебе с кем заниматься. Пока.

— Пока, — вздохнул Ершов и крепко пожал мне руку.

Я взял Мухтара на поводок и вышел из квартиры. Спустился во двор, открыл дверь «шестерки».

— О! Мухтарыч! — воскликнул Эдик. — Ты вернулся!

— А ты сомневался? — улыбался я.

— Фу! Это от тебя так водкой пахнет? Ну дела…

— От него, — хитро кивнул я на пса. — Поехали.

Эдик завел машину, и мы тронулись.

— Ну все, победил ворюгу! — радовался Эдик, кивая через плечо на подъезд Ершова.

— Да нормальный он мужик, просто чахнет с тоски. Один остался. После ранения хромает, говорит, врачеватели вообще не давали прогнозов, что на ноги встанет. Карабкается, как может, вот и решил Мухтара забрать, чтобы радость в жизни была.

— А как ты без Мухтарыча? И я не понял? Ты подружился с этим, что ли?

— Обещал ему помочь… Да и врачу бы его показать знающему. Есть у тебя знакомые подходящие?

— Не надо врачу, у меня костоправ хороший есть. Он у меня кожанку брал и кроссовки. Как раз таких, как твой хромоног, на ноги ставит.

— Костоправ? — с сомнением переспросил я.

— Не веришь? Я тоже не верил, а вот когда маман скрутило, никто не мог недуг снять. А он за три сеанса омолодил. Сам бы не поверил, если бы своими глазами не видел. И вроде ерунда такая, что-то надавил, где-то подтянул, разгладил, дернул. И на тебе! Человек оживает. Забыл, как метод называется по-умному…

— Мануальная терапия, — подсказал я.

— Точно! А ты откуда знаешь?

— В журнале читал, «Наука и жизнь».

Хотя костоправство существовало ещё в Российской империи, да и в Советском Союзе повсеместно практиковалось вне медицинских учреждений, по большей части на дому, медицинский интерес к мануальной терапии обозначился совсем недавно. Но пока еще не достиг своего расцвета.

— Вот давай к нему и свозим твоего инвалида, только тут такая штука — целитель берет дорого… Потянет твой подопечный?

— Сколько?

— Чирик за сеанс. А их, может, и не один десяток понадобится.

— Разберемся. Ты пока разузнай, когда можно привезти больного.

— Хорошо, я созвонюсь с ним.

Весь личный состав Зарыбинского ГОВД собрался во внутреннем дворике. Сотрудники в белых рубашках, что называется, при параде. У кого имелся парадный китель (с золотыми галунами погон), те надели их и выглядели особенно торжественно. У меня второго кителя не было, как-то не успел получить, и был в повседневном. Но в идеально вычищенном и отглаженном. День сегодня особенный, мы ожидали приезда начальника главка — генерала Строкина.

Кулебякин суетился, бесконечно приглаживал усы и покрикивал на сотрудников. То ему туфли казались у некоторых сотрудников не слишком тщательно начищенными, то форма недостаточно отутюженной, а лицо не так уж и гладко выбритым. Даже щеголю Казаряну досталось за криво болтающийся на его шее форменный галстук.

— Едут! — из окна первого этажа выглянул Баночкин.

Он как дежурный был на стреме и караулил приезд высокого гостя.

— Прекратить бубнеж, — замахал руками майор на сотрудников. — Я пойду встречать, а вы — чтоб ни-ни! Ядрёна сивуха! Ясно?

Чего ни-ни — не понятно, но спорить и уточнять никто не стал.

— Да-а… — раздался в ответ нестройный хор.

— Не да, а так точно! — чуть не выдернул себе ус шеф. — Войско, твою мать! Эх…

— Да не кипишуйте, Петр Петрович, — я подошел к шефу и стал негромко вещать ему, чтобы никто не слышал, как наставляю. — Награждать же, вроде, едет, а не с проверкой.

— Ох, Сан Саныч, — вытер рукавом лоб Кулебякин. — Сроду к нам такие делегации не приезжали с поздравлениями. Чтобы вот так поощрить перед строем, да еще сам Строкин, а не кадровик его? Чую, накрутят хвоста, а у меня перевод на носу. Вот и волнуюсь с утра… Три кружки кофе выпил и полпачки скурил.

— Да все нормально будет.

Майор повернулся к строю и проговорил уже громко:

— Морозов остается за старшего, а я пойду встречу начальство. Голенищев, прическу поправь! Отрастил патлы, постричься не мог?

— Так вчера стригся, Петр Петрович, — заверил в ответ следователь.

— А-ай, — махнул на него рукой шеф и, бряцая медалями на парадном кителе, нервным колобком ускакал встречать делегацию из области.

Вскоре вернулся с сияющей мордой, с генерал-майором Строкиным и с каким-то полковником субтильного вида, напоминающим кадровика, еще с ними майор был, но тот больше на милиционера похож. Морды, за исключением генеральской, мне не знакомы, но по холеному блеску щек, вальяжности в движениях и легкой гусарской ленце в сытых взглядах видно было, что все они прямиком из главка и находятся под крылом Строкина. Приближенцы, так сказать, «адъютанты». Ну или, по-нашему, по-простому — жополизы.

Кулебякин и троица прибывших приблизились.

— Становись! — скомандовал подскочивший к строю шеф. — Сми-ир-рна-а!

Потом майор, чеканя шаг (старался как мог, хотя иногда промахивался мимо такта-ритма), приблизился к генералу, который стоял, замерев глыбой, перед нами с рукой у околышка фуражки.

— Товарищ генерал-майор, личный состав ОВД Зарыбинского горисполкома построен. Доложил начальник отдела, майор милиции Кулебякин.

— Здравствуйте, товарищи! — гаркнул генерал, а Мухтар в вольере залаял.

— Здра!.. Жела!.. Твищ!.. Генерал! — отгавкались мы дружно и громко, перкричали даже Мухтара.

Получилось лучше, чем обычно, хотя строевые подготовки проводились у нас редко. Я уже сколько здесь, а не помню ни одной.

— Вольно! — генерал убрал руку от головного убора, а строй чуть шевельнулся, выдохнул, принимая удобную позу для стояния.

— Сегодня я зачитаю важный приказ для вашего отдела! — как-то по-торжественному вещал Строкин. — Все вы знаете о том, что в Зарыбинске задержан военный преступник, на чьем счету во время войны было немало жертв из числа мирного населения. Дело резонансное, громкое, на самом верху нас отметили. А я хочу поблагодарить за службу лично капитана милиции Морозова Александра Александровича.

— Товарищ генерал, — шептал начальнику Кулебякин, но делал это так громко, что все мы расслышали его слова. — Морозов — старший лейтенант. Вот только что звание получил.

Да уж, ведь именно в тот день, когда я проставлялся, и мы всем коллективом обмывали звёздочки, и началась погоня за Сафроном — и Святошей.

— Нет, товарищи, — светил улыбкой аки боженька генерал. — Я не ошибся.

И он зачитал приказ, в котором говорилось о присвоении мне звания капитана милиции раньше срока за особые служебные заслуги и обезвреживание опасного преступника, скрывавшегося много лет под другой личностью.

— Капитан Морозов, — скомандовал в конце зачитывания генерал. — Для вручения погон выйти из строя!

Я вышел из линии коллег, промаршировал до генерала и его свиты. Не сбился, не запнулся, получилось неплохо. Видимо, навыки всплыли из школы милиции — тело помнит.

Встал перед генералом, а тот торжественно вручил мне капитанские погоны.

Самое красивое звание — капитан. Звездочек много и звучит хорошо.

— Служу Советскому Союзу! — взяв погоны в левую руку, я приложил к фуражке правую.

Генерал пожал мне руку, и я уже хотел было возвращаться назад, но Строкин меня остановил.

— Это еще не все… — хитро щурился он, поглядывая то на меня, то на Кулебякина, то на остальной личный состав отдела. — Основной приказ я еще не зачитал, товарищи.

Ему кто-то из свиты подал очередную бумажку, и генерал стал вещать другой приказ по личному составу, в котором говорилось о кадровых перестановках. Заканчивался приказ словами:

— Назначить на должность начальника милиции ОВД Зарыбинского горисполкома капитана милиции Морозова Александра Александровича с должностным окладом…

Далее шло перечисление денежных надбавок (секретка и еще какие-то), которые положены мне были к ежемесячной выплате, как начальнику ГОВД. Я уже не слушал, не вдавался, эти подробности меня слабо интересовали, а вот новость о новой должности, конечно, категорически, обрадовала.

Народ замер, не веря своим ушам. Обычно такие бюрократические проволочки, как назначение или перевод, длились месяцами. Рапорт на то, что согласен с предложенной должностью, я написал, но и сам не думал, что все так быстро случится. Ну и о том, что я буду начальником — никто особо не знал. Только Мария Антиповна и сам Кулебякин были в курсе. А для остальных это оказалось полным сюрпризом. Причем, судя по громким аплодисментам — очень даже приятным сюрпризом.

Радовался и Кулебякин, ведь его этим же приказом передвигали на вышестоящую должность начальника УВД Угледарского горисполкома.

— Подполковника, наконец, получу, — еле слышно выдохнул Петр Петрович, смахнув скупую милицейскую слезу.

Я его услышал и шепнул:

— Поздравляю, товарищ майор.

Аплодисменты стихли, Строкин еще что-то вещал о приоритетных задачах по охране общественного порядка, о роли партии и народа в нашей совместной деятельности и прочих наших кораблях, которые бороздят просторы Вселенной. Я не слушал, а был немножко придавлен счастьем. Никогда бы не подумал, что буду так рад новой должности, учитывая, что совсем недавно был совершенно по другую сторону «баррикад». Подумать только, а теперь вот он я — начальник милиции!

Мысли роились и не хотели укладываться в голове. Многое за эти секунды, показавшиеся долгими, всего передумал. Начиная от обновления автопарка ГОВД и заканчивая переселением Мухтара из уличного вольера в место более престижное. Ведь он теперь пес начальника. Стало быть, зам, получается. Ха!

После официальной части делегация двинулась по кабинетам, традиционно заглядывая в каждый уголок. Показывая свою сопричастность к рабочему процессу борьбы с провинциальной преступностью. Марафет мы, конечно, успели в здании навести. Как и полагается, вымыли все с порошком и хозяйственным мылом. Ненужные бумажки попрятали, нужные — красиво выложили на видное место.

Пока Кулебякин по старой привычке на правах старшего водил свиту по помещениям, я во дворике принимал поздравления от коллег. Радовались все, как дети. Петр Петрович был свой человек, а меня, видимо, считали еще более своим. Совсем своим, в доску — мне и это, выходит, в полной мере удалось.

И потом, что же ребятам не радоваться. Обычно на такие начальственные должности присылали сверху злого варяга-карьериста, а не назначали из доморощенных, чтобы проще было за ниточки тянуть и управлять ОВД из главка. А тут такая новость — теперь Морозов начальник. Учитывая, что в коллективе я давно пользовался авторитетом, и каждый обращался периодически ко мне то за советом, то за помощью — лучшей кандидатуры для шефа они и представить не могли. А что касается меня, то я согласен управлять таким коллективом. Хорошим, дружным и работоспособным.

Все проходило гладко. Даже пресса появилась. Откуда-то вынырнула Зина с фотоаппаратом и Тулушем. Отщелкав меня по-быстренькому, она сказала, что напишет статью о новом начальнике милиции.

Потом на черной «Волге» во двор подкатил Эрик Робертович, решил поздравить меня лично. Вылез из машины и пожал руку, пожелал удачи на новом поприще, свершений и достижений, и сказал, что планерка у него по понедельникам в десять утра.

Сейчас милиция подчиняется исполкому, и начальник ходит на планерки к председателю, в данном случае — я, значит, буду хаживать к Робертовичу.

Но я вовсе не против такого взаимодействия, все же городок у нас небольшой, и лучше, когда вместе дела делаем. К тому же, буду в курсе, что творится у нас в Зарыбинске в плане не только криминальных, но и общественных и всяких культурных событий.

— Спасибо за поздравления, Эрик Робертович, — жал я ему в ответ руку. — Как Вовка? Как Эльба?

А он мне вручил какой-то письменный набор на стол. Подставка под канцелярские принадлежности, календарь, настольные часы. Мне показалось, что самодельный, но сделанный получше заводского — от хорошего мастера.

— Все хорошо, — ответил председатель исполкома. — Вова в школе сейчас, а собачка мается без него. Скучает в сарае. Раньше я сам гулял с ней частенько, а сейчас навалилось что-то… все строим и строим. То новые склады, то обновляем трубопровод городской, и до отопительного сезона успевать надо, так еще заместитель мой, товарищ Варежкин, постоянно на больничном. А вы, Сан Саныч, не хотите сменить место работы? — неожиданно спросил собеседник. — Вот бы мне такого зама, как вы… Энергии в вас — на весь исполком хватит.

— Спасибо за лестное предложение, но я всегда в милиции хотел работать, с детства, — вполне правдоподобно выдал я. — А вот насчет Эльбы мог бы вам подсобить, есть у меня дельная мыслишка. Скажите, Эрик Робертович, а как обстоят дела в местном ДОСААФЕ?

От автора

Законченный цикл в жанре АИ про попаданца в прошлое. Я погиб и очутился в девяностых. Я снова молод и полон сил, и готов взять от жизни все, чего когда-то лишился! СКИДКИ на весь цикл! Первый тот тут: https://author.today/work/289565

— Работает ДОСААФ в штатном режиме… а почему вы интересуетесь? — вопросительно уставился на меня председатель исполкома.

— Мысли кое-какие есть по нему. Скажите, чем они там занимаются?

— Ох, Александр Александрович, вот между нами говоря, деньги же государственные проедают, — понизив голос, вздохнул Покровский. — Есть там курсы по обучению водителей, в том числе категории «С», работают в этом плане с молодежью, в рамках подготовки к военной специальности, и вот больше ничем не занимаются. А ведь такое здание им отгрохали, автодром свой имеется. Площади такие, что любая контора позавидует. Но нет желания развиваться. Директор да пара инструкторов. Им, видимо, и так хорошо.

Он аккуратно развёл руками.

— Вот об этом я бы и хотел поговорить. А как вы думаете, штат можно расширить?

— Зачем? — он наморщил лоб. — Чтобы бездельников стало больше?

— Есть у меня, считай, готовый инструктор для клуба служебного собаководства. Ветеран милиции, сейчас в отставке, на пенсии. Свободен, как птица в небе и готов учить ребятишек и всех желающих кинологическим премудростям.

— Так там нет такого клуба, — озадаченно поскрёб нос, будто на нём были темные очки, Покровский.

— Будет. Вы же руководитель города, продавите вопрос на своем уровне. Управление образование расшевелите. Не мне вас учить, как это делается.

— Вы хотите создать на базе ДОСААФ клуб служебного собаководства? — задумался Эрик Робертович.

— А вы не хотите? — хитро прищурился я. — Вам в копилочку пойдет, как руководителю города, такая инициатива — будет чем перед областью засветиться. В Угледарске, между прочим, да и во всей области тоже, нет пока такого клуба. Там в ДОСААФе только радиосвязисты занимаются да стрелковая секция балуется. А у нас собачки будут. Я почему вопрос про Эльбу поднял — сами говорите, сидит, скучает. А вот Вовка бы мог с ней как раз посещать такой клуб и заниматься с собакой. И парень при деле, и собачке в радость. Через газету и школы объявим набор в клуб юных собаководов. Пусть приходят со своими питомцами.

Подключить различные ресурсы действительно было несложно — всё государственное, не надо с хозяевами договариваться, только ходатайство обоснованное составь, подпиши, да приказ потом спусти.

Для пущей ясности я добавил:

— Я конечно, понимаю, что далеко не из каждого пса получится розыскная или караульная собака, ну так не в этом и дело — пускай даже с пуделем приходят. Упор будем делать на общий курс дрессировки. Дело полезное и нужное — приобщение молодого поколения к братьям нашим меньшим, взаимодействие в коллективе, выработка навыков дрессировки служебных собак и, опять же-таки, патриотическая составляющая. Естественно, ликбез будем проводить по содержанию, уходу, кормлению питомцев — и жить собачникам станет удобнее. А там, глядишь, лучшие воспитанники и на смотр или соревнования поедут. Опять же, те, кто перед армией, потом военную специальность, связанную с кинологическим направлением, получат. Даже могут со своими питомцами служить пойти. От такого клуба одни плюсы, Эрик Робертович, согласитесь…

— Да, очень занимательная мысль, — закивал Покровский. — А вам какой интерес в этом во всем?

— Самый прямой. Город развивать надо, я же теперь начальник милиции. Организованный досуг молодежи и детей — самая что ни на есть мощная профилактика правонарушений. А потом сможем привлекать старших ребят к охране общественного порядка с их собаками. Можно будет подумать о создании оперативного комсомольского отряда на базе клуба служебного собаководства.

— И то верно. Я уж было подумал, вы хотите ДОСААФ возглавить, — улыбнулся он.

— У меня здесь дел по горло хватит, — в ответ улыбнулся я, кивнув на покосившееся деревянное здание милиции.

— Жаль, а то начальника ДОСААФ я бы сменил.

— Ну вот приведу к вам своего кинолога на работу, а там посмотрите на него. Может, и выйдет из него руководитель? Товарищ Ершов имеет ведомственные награды за отличную службу, правда, со здоровьем у него не очень, но попробуем его втянуть в работу.

— Пьет?

— Бросил, — заявил я.

А про себя подумал — хоть бы не соврать, надеюсь, Ершов действительно завязывает сейчас с выпивкой, как и обещал мне. А если нет, то я помогать ему не буду. Но он мужик бывалый, думаю, все понял, осознал.

— Что ж, давайте, приводите его в отдел кадров, оформим пока инструктором без специализации. Сами понимаете, пока клуб собаководства на баланс поставим, время нужно — всё по бумагам провести, положение сделать, регламент разработать и в области бумажки согласовать. Но на работу он может хоть завтра выходить. Будет пока заниматься подбором воспитанников с питомцами, ну и в помещении своими силами легкий ремонт организует. Классов свободных полно в ДОСААФ, но долгое время они пустовали, нужно освежить ремонт. Краску, кисти и известку предоставим.

— Вот и договорились, завтра я к вам его отправлю. Посмотрите на него, побеседуете.

— Я вашему мнению, Александр Александрович, доверяю. Сразу в отдел кадров его отправляйте.

— Добро, — мы пожали друг другу руки, когда из открытого окна первого этажа послышались крики.

— Я правду говорю! Я видел мертвеца живого! — блажил какой-то мужичок.

— А ну дыхните, гражданин, — слышался в ответ басовитый голос Баночкина. — Сейчас вас в медицинский вытрезвитель отправлю, вы оскорбляете человеческое достоинство своим непотребным видом. Еще и в милицию пришли в состоянии алкогольного опьянения.

О! Гладко как сказано — не знал, что Баночкин умеет так интеллигентно и сдержанно выражаться. Обычно с алкашами и доставленными у него разговор короткий и без изысков. А сейчас излагает, как образцовый милиционер. Ха! Аж слушать противно.

Но понять его можно, ведь где-то по кабинетам сейчас курсировал генерал со свитой. Поэтому приходилось честь мундира излишне блюсти и мимикрировать в вежливого и учтивого сотрудника органов.

Я, конечно, не против вежливого и корректного обращения с гражданами, но иногда это прямо-таки неуместно. Вот как сейчас, какой-то алкаш доказывал, что видел мертвеца и требовал принять непонятное заявление. А с ним еще тетя какая-то рядом кудахтала, поддакивала и тоже пыталась повыедать мозги дежурному по такому фантастическому случаю.

Проблемы у Баночкина на ровном месте. Но теперь это и мои проблемы тоже. Ведь по своей должности начальник милиции — в каждой бочке чопик.

— В чем дело, граждане? — я вошел в здание со стороны дворика и остановился в коридоре перед возмутителями спокойствия.

— Товарищ милиционер! — всплеснул руками небритый мужичок похмельно-мятого вида, но без перегара, и глаза у него трезвые и желтые, как у язвенника. — Я вам печенкой клянусь! Видел! Видел упыря!

На мужичке все тот же синий спортивный костюм с дыркой на колене, те же галоши с порванными задниками. Я узнал заявителя. Это тот самый чудик, что ночью в могилу Жорича свалился, а потом еще и в обморок грохнулся, когда в этой самой могиле Тулуш с ним неожиданно заговорил из темного угла.

— Сан Саныч, — раздувал щеки Михаил. — Тут это самое… Гражданин Попков утверждает, что лицезрел собственными глазами существо из фантастического романа в местностях нашего города. А именно на кладбище ночью позавчера в могилу упал — и там с трупом беседу имел.

— Ничего не из романа! — возмущался мужичок. — Я его видел, как вас сейчас. Я когда в могилу грохнулся, он мне загробным голосом и говорит: все, хана, Попков, тебе, не выберешься более на свет белый. Ну, я немного испужался. А когда пужаюсь, сознание теряю. У меня с детства так, собака гавкнет либо ворона близко каркнет — я вот так, брык! И падаю. А потом очнулся — сижу мокрый у забора кладбищенского. А в той могиле, куда я провалился, бесы копошатся. Ну как вам еще доказать, что я правду говорю?

— Бесы? — насторожился я. — И что же они делали?

— А я знаю? Я как дал стрекача, как до дома добежал — сам не помню, только потом не пил и сейчас не пью, трезвый я, как стеклышко. Не верите? Могу кровушку на анализы сдать. Не надо меня в трезвяк, правду говорю.

— Ты этих бесов разглядел? — спросил я.

— Да.

— Ну и как они выглядели?

В это время по коридору прошел Тулуш и, увидев мужичка с женщиной, которая пока в моем присутствии молчала, остановился.

Я незаметно мотнул головой, показывая Салчаку знаком, мол, уходи, скройся, бес. Но Тулуш меня не понял, стоял и щурил щелки глаз на посетителей.

— А вот так и выглядели! — алкашик ткнул пальцем в Салчака. — Такие же небольшие, ножки кривенькие и морды хитрые, только с рогами.

Ф-ух! Пронесло, ни хрена он там не разглядел.

— Ясно… — делано вздохнул я. — В вытрезвитель пойдешь.

— Да трезвый я!

— Товарищ милиционер, — вступилась женщина годов чуть за средних, но бытом уже изрядно потрепанная. — Позовите начальника!

— Я начальник, а вы кто будете? — поинтересовался я.

— Я соседка этого Попкова, — кивнула она на мужичка в рваных галошах.

— Странная группа поддержки. Он без вас не мог прийти?

— Это она меня и заставила в милицию топать, — заканючил Попков.

— Вот как? — удивился я. — Почему?

— Можно я скажу, — снова встряла женщина. — Сосед мой — пьянчуга отъявленный, не было ни дня, чтобы не пригубил. А вот как мертвеца увидел, как отрезало. Третий день не пьет.

— Конечно, — плаксиво проговорил мужичок. — Как вспомню ту могилку, так вся охота отпадает. Я же пьяненький в яму-то грохнулся. Теперь боюсь рюмку опрокинуть, а вдруг опять казус выйдет. Вернется бес за мной…

— Во-во… — кивала гражданка. — Вылечило его кладбище с мертвецом, получается, всю жизнь квасил.

— Ну а от нас-то что хотите? — уже с некоторым раздражением спросил я.

— Как это что? — взмахнула руками бабёнка. — Хотим заявление написать!

— Какое еще заявление? На мертвеца?

— Зачем на мертвеца, на розыск. Просим найти ту могилку с живым упырем. Очень нужно…

Мне уже хотелось не то уши прочистить, не то гражданку встряхнуть — о чем она говорит?

— А вам-то она зачем? — нахмурился на неё я.

Пусть излагает яснее — главное, чтобы на язык Баночкина не перешла.

— Как зачем? — продолжала махать руками тетя, негодуя на мою непонятливость. — Мужа моего вылечить!

— В каком смысле — вылечить?

— Он же тоже за воротник заливает — будь здоров. Хочу его в эту могилку посадить.

— Петьку? — таращился алкашик на соседку. — Вот вы изверги! Не трожь Петьку!

— Тебя забыла спросить, — подбоченилась женщина и кивнула на Попкова. — Два брата-акробата, муж и этот его дружок, всю кровь мне выпили.

— То есть вы хотите, чтобы милиция нашла вам ту могилу и засунула туда вашего мужа? — проговорил я на полном серьезе, но еле сдерживая смех.

— Засунуть я и сама его засуну, — махнула она рукой деловито и вполне убедительно. — Вы просто могилку найдите и мне укажите. Какое заявление тут писать нужно?

— Что за шум? — осведомился подошедший к нам генерал.

Улыбка, блеск погон и красных лампасов — красуется товарищ Строкин, видно, что нравится ему на людях появляться, а те перед ним млеют и восторгаются. Но в этот раз он промахнулся. Тетя в генералах не разбирается, и теперь она отмахнулась от Строкина, как от мухи на носу, мол, не мешайте, товарищ, важные вопросы с начальником милиции обсуждать.

Пришлось мне все разруливать и скоренько убеждать гражданку, что на старом кладбище нет и не было разрытых и выкопанных могил, что Попкову все привиделось, белочка его укусила, которая на дне бутылки прячется.

— А мужа приводите на общественные работы, скоро у нас в ДОСААФе откроется клуб служебного собаководства, там помощь в ремонте помещения нужна, да и тренировочную площадку нужно соорудить для собак. Всякие снаряды смастерить.

Женщина повздыхала, поохала. Залепила в сердцах соседу своему затрещину, поблагодарила меня, смерила недовольным взглядом генерала и ушла, пообещав прислать своего обалдуя вместе с Попковым в придачу в ДОСААФ, в помощь клубу. Сетуя, что, может, там их хоть собаки покусают, устала она одна их кусать, как пес цепной.

— Привет, — Вера подсела ко мне на лавочку в парке, возле которой мы договорились сегодня встретиться.

— Привет, это тебе, — я протянул ей красивый багряный листочек, упавший с дерева, но еще не завявший, живой.

— Гербарий? — улыбнулась девушка и взяла листик, как цветок, приложила к груди, будто брошь. — Спасибо…

— Что случилось? — перешел я к прямым вопросам.

— Почему ты решил, что что-то случилось?

— Ты позвонила и попросила о встрече. В парке, а не в кабинете. Вот и подумал.

— Да ничего не случилось, — грустно вздохнула Соколова.

— Рассказывай, — я мягко взял ее руку. — Я все вижу.

— Я пришла попрощаться, Саша, — проговорила она, не поднимая глаз.

— Ты уезжаешь? Ну да, конечно… Задание выполнено, теперь тебе нечего делать в нашем захолустье. Понимаю.

— Такая работа, Саш… — покачала головой следачка и с грустью посмотрела на меня.

— Жаль… Мы бы сработались, — честно высказался я.

— Согласна. Мне с тобой было легко работать. И эффективно…

— Кстати, а как насчет Сафрона? Его-то мы пока не поймали. Может, останешься и поможешь пленить гада?

— Не могу, — с тоской улыбнулась Вера. — Беглый уголовник — это милицейско-прокурорские заботы, наше ведомство не занимается таким.

— Ясно… Ну давай так поговорим, без задания. Как думаешь, Грицук сейчас в Зарыбинске? Или свалил куда подальше. Не хотелось бы, чтобы он покинул область.

— Думаю, что в городе. Он здесь чувствует себя безнаказанно. Я тут прикинула его психологический портрет на досуге — он явно психопат. К тому же нарцисс. Испытывает потребность в признании своих сомнительных заслуг, в славе.

— Вот как? Ему нужна слава?

— Ну для серийного убийцы — это обычное дело. Я изучала в академии психологию серийных убийц. Представляешь, некоторые из них втайне мечтают, чтобы их поймали, чтобы весь мир узнал о масштабах их преступных злодеяний. Конечно, на деле они скрываются до последнего, но от этого не утихает их потребность, чтобы в массах о них знали, боялись. Вот и Сафрон такой же. Он стал убивать в Зарыбинске, почувствовал вкус крови, теперь он бешеный хищник, а не просто беглый преступник. Его нужно ликвидировать как можно скорее.

— Сразу ликвидировать? Не задержать? Не то что мне его жалко, наоборот. С удовольствием пустил бы пулю в лоб. Но нужно действовать с толком.

— Именно ликвидировать, — с твёрдой уверенностью кивнула она. — Да живым он и не дастся. Я же говорю — бешеный хищник.

— Хорошо. Когда я его пристрелю, я тебе позвоню. Оставь свой телефон.

— Вот… — Вера протянула листочек, вырванный из записной книжки. — Это номер моей московской квартиры.

— Ты москвичка? Этого следовало ожидать.

— Я везде бываю. Куда служба отправит, — улыбнулась Вера. — Рада была с тобой работать, Саша. Прощай…

— До свидания, — кивнул я, но Вера восприняла кивок, как приглашение к поцелую, наклонилась в ответ, и мои руки сами обхватили стан девушки и притянули ее к себе. Мы поцеловались.

Приятное тепло разлилось по телу. Вера мне нравилась. Почти как Алена. Они такие разные, но меня к ним тянет. Хорошие девушки.

Вера встала и зашагала по дорожке из парка. Торопливо и не оглядываясь, будто скрывала что-то в последний момент. Уже на выходе я заметил, как она достала из сумочки платочек и поднесла его к лицу. Думала, я не увижу со спины, но я разглядел. И у самого навернулась слезинка.

Что же… Может, оно и к лучшему, ведь я с Аленой — у нас всё спокойно и серьёзно. Но почему-то я был на сто процентов уверен, что с Верой мы еще пересечемся…

Я вошел в задние ДОСААФ, погулял по пустым коридорам, осмотрелся. На стенах плакаты о том, как надевать противогаз, как бросать гранату, как оказывать первую помощь. Много кабинетов, но всё и вправду будто вымерло. Где-то играет радиоприемник. Я пошел на звук. Из динамика слышалась радиопередача «В рабочий полдень». Любили ее советские граждане послушать на обеде, ведь самое ценное в этой программе было то, что в 12:40 передавали концерт по заявкам слушателей, могли включить и что-то из зарубежной эстрады.

— Здравствуйте, — я вошел в распахнутую дверь и очутился в просторном кабинете.

За столом с немногочисленными папками и бумагами чаевничал квадратный мужик в потертом старомодном пиджаке, надетом поверх свитера.

— Здоровее видали, — недружелюбно смерил он меня взглядом, обмакивая сушку в чай. — Запись на курсы вождения — через кабинет по коридору. И вообще приходи завтра, сегодня там никого нет. А лучше через неделю.

Он стал обсасывать сушку, старательно причмокивая. Приемник на его столе запел голосом Лещенко.

Начальник поморщился, видимо, не очень уважал Льва Валерьяновича, и, покрутив ручку приемника, переключился на «Маяк», там вещали новости.

— Я не на вождение записываться пришел, — улыбнулся я и прошел вглубь кабинета, прямо к его столу.

— Э, паря, — забеспокоился и отложил сушку квадратный. — Ты кто? Я тебя не разрешал войти.

Я взял стул, поставил его напротив собеседника и сел.

— Я — начальник милиции.

От моих слов хозяина кабинета будто перекосило. Он сглотнул и в одну секунду, хотя и с видимым усилием, сменил недовольство на натянутую улыбку.

— Э-э… А где же Петр Петрович? — заискивающе спросил он.

— На повышение пошел, в Угледарск, — ответил я и представился: — Морозов Александр Александрович, капитан милиции. Теперь руковожу Зарыбинским ГОВД. А вы, получается, товарищ Чижиков?

— Трудомир Платонович, — закивал квадратный.

Лыба с его хитрой морды не сходила, видимо, рыльце в каком-то пушку — уж больно сильно он переменился, когда узнал, кто перед ним.

— Рад знакомству, — дежурно заверил я. — Я вот по какому делу пришел, уважаемый Трудомир Платонович. Мы клуб служебного собаководства хотим открыть с товарищем Покровским.

— Похвально, — прихлопнул ладонями Чижиков. — Только при чем тут я?

— Как это при чем? В ДОСААФ-то клуб и будет. Не в школе же его устраивать.

— А-а… — с грустью протянул начальник, — То есть, это я должен его открыть?

Глаза его забегали, мыслительный процесс пошел.

— Да, конечно… Но вы не беспокойтесь, с нашей стороны — поможем. На всех уровнях посодействуем.

— Открытие клуба — это процесс долгий, и не факт, что разрешат нам единицу инструктора еще одну вводить. Да и не рассчитано наше здание на собак, — забубнил тот. — Площадки нет, класса оборудованного нет. Ой, не знаю, не знаю…

Чижиков захотел спрыгнуть. Жаль, что он не мой подчиненный. К тому же ДОСААФ стоит особняком от горкома, исполкома и прочих властных структур города. Это детище Минобороны, и воздействовать, то есть надавить, на него через Покровского не выйдет. Однако и я, можно сказать, не с пустыми руками пришёл — у меня есть свои рычаги убеждения, милицейские. Я немного подготовился к встрече с Чижиковым, пробил, так сказать, ситуацию.

— Послушай, Трудомай Платонович, — сухо проговорил я.

— Трудомир, — поправил меня Чижиков.

— Без разницы. Я тут во дворике твоем ЗИЛок учебный видел. В землю врос, колеса подспущены, весь пылью покрылся. Сразу видно, что не езжена давно машина.

— Там кардан полетел, — заверил квадратный, округляя полные кристальной честности глаза.

— Ну, я так и подумал, ага… и наладить все никак не можешь?

— Заказали запчасть, ждем, — беспомощно пожал плечами начальник, еще больше изображая саму честность и невинность.

— Пешком идет?

— Кто пешком идет? — не понял квадратный.

— Запчасть эта. С самого завода, да?

— Что вы себе позволяете? — снова оквадратился тот. — Я попрошу вас…

Я произнёс голосом уже совсем другим:

— Слушай сюда, товарищ Чижиков. Я проверил, по данным ГАИ твои воспитанники заваливают экзамены по вождению. Массово. Причем билеты решают нормально, а практику, само вождение, сдать не могут. Вот такой казус у тебя курсанты допускают. Что скажешь?

— Так глупые, неумехи, эх… молодежь сейчас не та. Вот в наше время…

— Только мне почему-то кажется, что с курсантами никто толком не занимается, в смысле — практическим вождением. Поэтому и провалы. Удобно устроился, Трудодень Платонович… А что? Машина на приколе, бензин списывается, занятия по бумажкам, якобы, шатко-валко, проводятся. А талоны на топливо не расходуются, а в твоём кармане, стало быть, оседают…

— Вы обвиняете меня? — квадратный отвесил челюсть и закатил глаза. — Да я каждую копеечку государственную берегу.

— Ой ли, Пыжиков.

— Чижиков, — снова поправил начальник.

— Ага, точно… А если мы проверим эти твои копеечки?

— Что? — сглотнул квадратный, одновременно краснея и потея.

— Вот этот талон я изъял на заправке… — я выложил перед ним на стол талон на бензин Главнефтеснаба РСФСР. — Он погашен. И знаешь, кто его отоварил?

— Не могу знать, — раздувал щеки Чижиков, косясь на квиток.

— Ты его использовал, морда бессовестная. В личных целях. Топливозаправщица на тебя указала.

— Ну, знаете ли! Талоны типовые, они все одинаковые, — замахал руками Чижиков, но не очень убедительно.

— Все, да не все. В Зарыбинске не так много предприятий, которые по талонам заправляются. По пальцам можно пересчитать. Я вот запрошу в области проверку по линии БХСС сюда. Вот и проверим, сколько у тебя по учетной документации бьется списаний бензина, выкатки учебных часов, сравним с показанием пробега на учебном автотранспорте. Уверен, нестыковочка вылезет тебе в пару — не сотен или там тысяч, а лет общего режима, как расхитителю социалистической собственности.

— Не надо БХСС… — пробормотал начальник ДОСААФ, весь как-то сдуваясь, — пожалуйста… Я всё сделаю. И клуб организую, и инструктора найду подходящего. Всё, всё, только скажите.

— Оставить инструктора — в этом вопросе мы за тебя уже поработали. Есть у меня нужный человек. Давай готовь бумажки на клуб, прямо с сегодняшнего дня. Что там требуется?

— Обоснованное предложение от меня в область, не помешает еще письмо от комсомольской ячейки и ходатайство от исполкома за подписью Эрика Робертовича.

— Ну так пишите, товарищ Чижиков, свое предложение, пишите. А остальные бумажки я организую. С ремонтом и оборудованием площадки тоже, кстати, поможем. Действуйте. Завтра позвоню, узнаю, как дела продвигаются, — я ткнул пальцем в его сторону.

— Но это не быстро… пока они там рассмотрят предложение, пока…

— Зато проверка из БХСС быстро работает, — напомнил я. — Так что найди способ этих своих там в области ускорить, заинтересовать. Как я понимаю, ресурсы у тебя есть — ну, так и вперёд. Что хочешь делай, а клубу чтобы быть. Ну все, до завтра. Работай.

— До свидания, — Чижиков встал и потянул руку для прощания, но я уже развернулся и пошел на выход из кабинета.

— Итак, товарищи, — проговорил я с интонацией, похожей на Кулебякинскую, но более твердой, и без ядреной сивухи в речи обошелся. — Плохо работаем, плохо…

Народ повесил носы. Утренняя планерка в самом разгаре. Не то чтобы я ругал личный состав, а так, констатировал неутешительные факты в служебной деятельности.

— Грицук не пойман, — продолжал я загибать пальцы. — Убийства комендантши, паспортистки и того парня на пляже, получается, остаются нераскрытыми, хотя подозреваемый известен, нужно его только найти и задержать. А у нас, между прочим, на на носу закрытие третьего квартала, никак нельзя эти громкие преступления на следующий отчетный период перетаскивать. Что там по Сафрону? Ваня, докладывай.

— Работаем, товарищ капитан, — Гужевой встал и виновато уперся взглядом в пол.

— Плохо работаете. И по дежурным суткам сегодняшним кража темная подвисла. Со вчера дня еще заявление заведующей детского сада до конца не отработано. Кто-то шифер ворует с территории госучреждения. Крышу садика перекрывают, старая прохудилась. Но листов шифера почему-то вдруг стало не хватать. Так я спрашиваю, почему — почему дело не возбудили? — это уже был вопрос к Голенищеву.

Ваня сел, а следак встал.

— Там проверку проводить надо, выяснять, — жевал губу Авдей Денисович. — Непонятно, то ли был этот шифер, то ли нет…

— Ну так выясняйте, — строго проговорил я.

— Я поручение написал, — ответил следак. — Уголовный розыск отработает, справку предоставит — и примем решение.

— Опять уголовный розыск виноват? — ковырнул я взглядом Голенищева.

— Я осмотр сделал, факт отсутствия шифера зафиксировал, — оправдывался следователь. — А дальше работа оперативников. Ну не я же буду шифер разыскивать.

— Вот не люблю, когда вы так разделяете, — поморщился я. — Наше, ваше… Общее дело делаем, товарищи. Гужевой, почему проверку не провели?

Ваня снова встал. Он старший теперь в розыске ему и ответ держать.

— Так народу мало у нас…. не успели еще. Сотрудников не хватает, некомплект же. Вы вот ушли из розыска.

— У вас одного человека не хватает. Это что, всю работу останавливает?

— Еще Прошкин в отпуске, мы с Салчаком вдвоем остались.

— Понятно, — грыз я кончик карандаша. — Полтора землекопа… В общем, так, кандидата ищи, ты теперь за старшего, присматривай к себе на службу сотрудника.

Я решил не ждать, пока Прошкин из отпуска выйдет — может, он и более опытен, но кого он там отсобеседует?

— Понял, займусь, — кивнул Гужевой.

Но пункты на повестке дня отнюдь не кончились — я потом еще прошелся по хозяйственным делам, по кадровским и по прочим административным заморочкам. Обозначил фронт работы личному составу, мотивировал, так сказать, к свершениям, поблагодарил всех за службу и распустил по рабочим местам.

После пошёл вниз, встретить Серого. Он уже ждал меня с Мухтаром во дворике, собирались с собакой идти гулять, пока не было происшествий. Уже в должности начальника я пару раз выехал с ним в качестве кинолога. Не хотел никому доверять друга. Буду Серого растить себе в помощники. Хотя время — штука капризная и относительная, для нас оно идёт по-разному — к тому моменту Мухтар-то на пенсии будет.

Я обрадовал парня, сообщив, что скоро он будет в клуб ходить с нашим псом, заниматься у настоящего инструктора. Мне в последнее время некогда было тренировать его, а служебным собакам тренировка регулярная нужна, иначе навык притупляется и утрачивается. Конечно, я ни в коем случае не собирался забрасывать общение с Мухтаром, просто сейчас, пока не поймал Сафрона и не влился в колею новой должности — времени было в обрез. А всё-таки каждый день я уделял Мухтару часок-другой, а днем он частенько сидел у меня в кабинете, зевал, дремал, после того, как всех мух переловил и съел.

— Мы на речку, — сообщил Серый. — Пока тепло, нужно ловить деньки. Мухтарище так купаться любит.

— Давайте, — проводил я друзей за ворота.

В это время на крыльцо ГОВД вышел участковый, который вел суточника. Такого административно арестованного ни с кем не спутаешь, его я сразу узнал, да и он меня тоже. Ведь именно я его упрятал на пятнадцать суток, оформил за хулиганку в ресторане «Аист».

Это был тот самый здоровенный «нефтяник» с бородой и в свитере в крупную вязку. В таком одеянии он напоминал скандинавского рыбака-переростка из мрачного фильма про норвежского маньяка.

Громила прошел мимо меня с хмурой мордой, чуть шевеля квадратной, будто вытесанной из куска скалы челюстью. Участковый рядом с ним смотрелся малышом. Но был в милицейской форме, облечен властью и потому и с важным видом сопровождал суточника на общественные работы.

Административников частенько выгоняли трудиться на благо города. А Кулебякин раньше и на дачу себе брал бесплатную рабочую силу из их числа.

— Владимирыч! — окликнул я участкового, того самого, который крутил лямур с погибшей паспортисткой и очень переживал по поводу ее смерти. — Ты этого Муромца куда повел?

— В помощь на ремонт садика просили из исполкома.

— Ясно, хорошее дело. Я думал, дорожки подметать ведешь, а стройка — это лучше, ему в самый раз будет.

Здоровяк оглянулся, посмотрел на меня хмуро и с некоторой обидой. Оно и понятно. Я его тогда запрещенным приемом свалил. Удар в то чувствительное место называется — «кощеева смерть». А сам виноват, нечего было барагозить.

Я сидел за столом на кухне в квартире Серовых.

— Саша, — Алена подошла ко мне со спины, обняла и поцеловала в щеку, когда я уплетал яичницу на обеде. — У тебя как завтра со временем?

Чуя подвох, я сразу выложил все свои неотложные и крайне важные служебные планы на день. Но это не помогло.

— А ты найдешь для меня время часиков в одиннадцать? — милым голоском спросила Алена.

— Я могу прийти в обед, как сегодня, — подмигнул я и кивнул в сторону спальни, намекая на интересное продолжение обеденного перерыва.

— Нет, нужно в школу прийти, — ворковала Алена. — Я пообещала директору, что устрою ребятишкам в начале учебного года встречу с начальником милиции.

— Зачем? — соображал я, вылавливая кусочек колбасы из яичницы.

— Ну как зачем? Ты расскажешь о вашей нелегкой работе, о борьбе с преступностью и с нарушителями общественного порядка. Это в рамках школьного воспитательного процесса очень нужно, и, к тому же, мы планируем закладывать капсулу времени завтра. Письмо пионерам 2025 года. Напишем послание будущим поколениям. Ты тоже в нем распишешься.

— Почему именно 25-го? — удивился я. — Сейчас 78-й, аж сорок семь лет ждать, когда письмо прочитают. Берите поближе.

— Потому что двадцать пятый год — это четверть будущего века. Очень символичная дата. Хотели на пятьдесят лет заложить. Но директор предложил на этой дате остановиться. Вот интересно, какие они будут, пионеры будущего? В школу, наверное, на летающих автобусах будут летать…

Лицо у неё сделалось совсем мягкое, светящееся, мечтательное — я залюбовался. Алёна работала в школе даже не потому, что очень любила детей (хотя и это было так), а потому что верила, что так она строит счастливое, хотя и далёкое, будущее.

— А мое присутствие точно обязательно? — как бы между прочим поинтересовался я, работая вилкой.

— Саша… Ну ты же начальник милиции! Как без тебя письмо потомкам писать? Там из горкома и исполкома будут представители. Журналисты. Я хочу, чтобы ты обязательно был. Ты у меня мужчина импозантный, видный — когда не дежуришь и за бандитами по лесам не бегаешь. У тебя есть приличный костюм?

— Кожаный пиджак и вельветовые брюки, я так понимаю, не подойдут…

Алёна махнула ручкой.

— Конечно, нет. Галстук нужен.

— Тогда подходящего костюмчика не имеется, — развел я руками, полагая, что нашёл предлог освободиться от такого официального мероприятия.

— Да, так и есть, — сказала Алёна, но не с грустным вздохом, а решительно, и добавила: — Приходи сегодня с работы пораньше. Поедем тебе костюм выбирать.

— Где? — поморщился я. — У нас в Зарыбинске?

— Ой, Саша, в «Универмаге» в мужском отделе найдется подходящий. Ты просто намекни продавцам, кто ты теперь.

— А, ну да, — закивал я. — Теперь можно не говорить таинственным голосом, что я от Иван Иваныча. Можно быть самим собой в магазинах.

— Теперь другие пусть говорят, что они от Александра Александровича, — рассмеялась Алена. — Чай будешь? Сгущенка есть и печенье.

Когда я вернулся на работу, то увидел, как по коридору несутся Тулуш и Гужевой.

— Что случилось? — тормознул я подчиненных.

— Драка, — выдохнул Гужевой.

— Ну и что? — вскинул я недоуменно бровь. — Пусть участковый занимается. Я думал, пожар приключился у нас.

— Так он и занимается. Вернее, пытается. Этот переросток отличился. Административник Егорушкин, помнишь, которого ты в ресторане «Аист» упаковал?

— Ну? — насторожился я.

— Он беспорядки учинил, прямо на общественных работах.

— Не понял, он что, пьяный? Когда успел?

— Не знаю. Сейчас и проверим. Звонили в дежурную часть, говорят, он на ремонте крыши был задействован, а сейчас там такое устроил… Прораба строительной бригады на дерево загнал. Заведующая детсадом в кабинете от него заперлась. Рабочие сбежали, но одного он, говорят, в бетономешалку засунул и не выпускает.

— Хулиганские пассатижи! — присвистнул я. — Это какая вожжа ему под хвост попала?

— Вот и мы недоумеваем. Вроде, спокойный был. Просто сильно здоровый. Может, ему масса на мозг давит и сосудики какие пережимает, вот и слетел с катушек, — Ваня почесал макушку. — Участковый наш там, но он тоже в кустах прячется. Мы на подмогу поедем.

— Ага, я с вами.

Мы вышли на крыльцо, возле ступенек уже ждал УАЗик дежурной части. Внутри сидел, как всегда в гражданском рванье, пузатый водила Михалыч.

— Михалыч, — заметил я. — Я понимаю, что ты уже давно на пенсии и в любой момент можешь уйти, но коль уж работаешь, будь добр блюсти внешний вид соответствующий. Дежурная машина — лицо милиции. Всегда помыта, как и водитель — всегда чистый.

— Машина у меня блестит, — оправдывался пузач.

— А ты нет, — парировал я. — Привык и в гараже ковыряться, и на выезда в той же самой одежде выезжать. Давай-ка с завтрашнего дня будешь переодеваться.

— Мне проще на пенсию уйти, — пробурчал Михалыч, пробуя меня шантажировать, но не прокатило.

— Ну как знаешь. В кадры зайди, напиши рапорт, я скажу Вдовиной, чтобы с приказом не задерживала. Если хочешь, две недели можешь не отрабатывать, я тебе так подпишу. Только проставиться за уход не забудь, лады?

Водила вздохнул, пошмыгал носом и проговорил:

— Да ладно, я же пошутил… Чего мне дома делать? С бабкой телевизор смотреть да по грядкам ползать? Я лучше с вами… а куда едем-то?

— В детский садик «Теремок».

— А что там? А следак где?

— Пока без него будем разбираться. У тебя пистолет есть?

— В оружейке, я его года два не получал уже…

Я снова аж присвистнул.

— А как ты стрельбы сдаешь?

— Так мне, старому, просто так ставят оценки, даже когда с области проверять приезжают.

— Ладно, со стрельбами не напрягаю, а вот на дежурства пистолет получай. Мало ли какие выезда случаются, а ты прикрыть боевого товарища, если что, не сможешь.

— Да что у нас в Зарыбинске может случиться такого, Сан Саныч?

— Ну не скажи… в последнее время много всего приключается. А вот сейчас, например, психа едем крепить.

— Какого психа? — с тревогой спросил водила.

— Здоровенного. Он там людей на дерево загнал, так что не знаю, как ты без пистолета будешь.

Я воткнул руку в бок, якобы озабоченный готовностью водителя к схватке с буйным «рыбаком».

— Я же водитель. Я в машине подожду, — замотал головой старшина.

— Ты, Михалыч, прежде всего сотрудник милиции, а уже потом водитель. Каждый сотрудник обязан пресекать правонарушения.

— Да знаю я, — тяжко вздохнул пузач и еле слышно добавил: — При Петре Петровиче проще жилось…

— Времена меняются, Михалыч, — твёрдо, но без лишней строгости сказал я. — Мы должны идти в ногу… а вот и садик, заезжай прямо на территорию, видишь — вон, ворота открыты и кто-то машет нам. Видимо, заждались.

Последние слова я уже произнёс с ухмылкой.

— А можно я из машины выходить не буду все-таки? — насупился Михалыч, увидев испуганное лицо дедка-сторожа, который почтительно пропустил машину и перекрестился. — Ну в последний раз, а потом пистолет буду получать…

— Ядрёна сивуха! — вырвалось у меня, а водила аж вздрогнул и покосился в мою сторону, будто хотел убедиться, что перед ним точно не Кулебякин. Но я уже вернулся к сути: — В последний раз, Михалыч. Нам трусливые люди не нужны в милиции.

— Я не трус, — оправдывался старшина. — У меня кошка беременная и дача не убрана, ботву сжечь надо и колышки выдернуть. Да и стар я уже на задержания ходить.

— Ладно… Сиди в машине. Без дачников справимся.

Я, Тулуш и Гужевой выбрались из бобика, осмотрелись. Птички щебечут, солнышко светит, ничего не предвещает беды. Только пусто как-то кругом, будто люди все куда-то испарились.

— Сан Саныч! — из кустов вылез участковый, его бакенбарды тревожно топорщатся, а глаза бегают и виновато опускаются к земле. — Хочу доложить… Егорушкин беснуется, распоясался, гад. Брать его надо, а один я не справлюсь. Это хорошо, что вы втроем приехали… Вот бы еще Мухтара привлечь! Но, думаю, и так справимся.

— Я не понял, Владимирыч, — строго смерил я лейтенанта взглядом. — Ты безоружного суточника взять не можешь? Тебе ствол для чего дан? Девять миллиметров, восемь патронов и запасной магазин.

— Так я это самое, — потупил взор лейтенант. — Тоже без оружия…

— Как так? А в кобуре чего лежит? — кивнул я на пухлую кобуру на поясе милиционера.

— Пенопласта кусок.

— Чего? — от удивления по слогам произнёс я.

— Извини, Саныч. Мне на постоянку табельное не дали. Выговор на мне висит. К тому же чуть ли аморалку не приписали. Дескать, женат, а замечен в сомнительных любовных связях. Так в характеристике написали на комиссии, и решила комиссия, что неблагонадежен участковый Рукосуев для такого ответственного дела, как владение пистолетом на постоянной основе. И зарубили мне табельное.

И руками развёл.

— Что за ерундистика? При чем тут любвеобильность? — нахмурился я, вспоминая его роман с погибшей инспекторшей паспортного стола. — Это-то здесь при чем?

— А вот у партбюро нашего надо спросить. Они же меня чуть из партии не исключили. Лишь за то, что человек влюбился. Эх…

— Ладно, потом разберемся — и будет тебе пистолет на постоянку. Но почему пенопласт? Почему не получил в оружейке пистолет?

— Да там дежурному, как всегда, некогда оружие выдать… Пока его дождешься, пока он перетрындит со всеми по телефону, пока журналы заполнит. Бесит меня Баночкин, занятой, видите ли. Вот и повадился я с пенопластом ходить. Когда кобура закрыта, и не видно даже, что без оружия.

— Выговор бы тебе еще один влепить, но на первый раз прощаю. Чтобы такое в последний раз было, ясно? — строго переспросил я. — Получай пистолет, когда на работу выходишь, не семечки ведь тут щёлкаем.

— Так точно!

— Где у вас тут Егорушкин?

— Так вон он сидит, разбойник, — кивнул лейтенант на громилу, что развалился на лавочке во дворике детского садика и мирно уплетал булку. Он откусывал от батона, как есть, и запивал кефиром из стеклянной бутылки с широким горлом.

— Помоги-ите… — прохрипел еле слышный голос откуда-то сверху.

Я поднял голову. На дереве, в густой, но уже пожелтевшей листве прятался человек в робе.

— Вы кто? — нахмурился я.

— Прораб Петухов, — ответил человек, высунув из-за веток грустное и круглое лицо.

— Слезайте, Петухов.

— Не могу… Он меня убьет, — шепнуло лицо и кивнуло на современного Голиафа с кефиром.

— Слезайте, не убьет, — заверил я.

— Обещаете?

— Я начальник милиции.

— А можно я здесь еще посижу, подожду? Для верности.

— Можно… — покачал я головой и направился к трапезничавшему Егорушкину.

Тот меня давно заметил. Но не прекращал жевать и попивать кефирчик. С аппетитом все это делал. Мне даже самому захотелось испить белого кисловатого напитка, и непременно из граненого стакана. Не знаю почему, но самый вкусный кефир был именно в СССР. Таким я его запомнил, и таким я его пил здесь, в этом времени.

— Привет, командир, — вытерев белые «усы», пробурчал суточник.

— Приятного аппетита, — кивнул я и сел рядом с ним на лавку. — Что же ты, Егорушкин, творишь? Зачем хулиганишь?

— Меня Глеб зовут.

— Сан Саныч, — ответил я и пожал ему широкую ладонь.

— Я не хулиганил, а вот они — они ребятишек обкрадывают. Нечестно это… — пробасил Глеб.

— Кто обкрадывает? — удивился я.

— Вон тот, что на дереве сидит. И второй, который в бетономешалке спрятался.

— И что же они украли? — усмехнулся я. — Конфеты?

— Шифер, — вздохнул Егорушкин.

Доев батон, он стряхнул оставшиеся крошки с могучей груди и аккуратно отставил пустую, белёсую от следов кефира бутылку.

Я вспомнил, что по прошлым суткам у нас как раз заявлена нераскрытая кража шифера из детского садика — сам же всех на совещании и песочил.

— Шифер? Стройматериалы воруют? — я внимательно осмотрел двор и только сейчас заметил стоящий на территории грузовик, наполовину загруженный шифером. Новенькими листами волнообразной формы. А рядом с машиной лежали старые, позеленевшие листы, местами с засохшими кляксами мха и лишайника на поверхности. Откуда они такие взялись здесь?

— Ага… — кивнул громила. — Крышу хотят детишкам сделать из старого шифера. Вон его сколько привезли. А новый воруют средь бела дня. Ну я и не дал им это сделать. Пуганул чутка. Одного в бетономешалку засунул, второго на дерево загнал. Пришел ваш сотрудник, с баками на лице, как у терьера. Обматерил участковый крепко меня, ну я и погорячился, в кусты его тоже прогнал. Так-то я не хотел хулиганить, я только когда выпью, могу начудить, как тогда в ресторане. А тут мне за ребятишек обидно стало. Среди бела дня ворюги делишки обстряпывают, причем с ведома заведующей. Она-то ведь тоже… в кабинете заперлась.

Хорошо хоть, не на дереве.

— Вот как. Стало быть, ты, наоборот, за справедливость?

— Я за детишек, — пожал плечами Егорушкин.

— Эй! Там, на березе! — крикнул я прорабу Петухову. — Какого рожна вы шифер вывозили новый?

— Ошибка в накладных, товарищ милиционер! Не тот товар на складах получили, сказали вернуть.

— Врет он, — прошипел Глеб. — Щас с березы сдерну, все расскажет.

— Погоди, — тихо проговорил я ему. — Сейчас разберемся.

Хватит на сегодня силовых методов.

Я снова повернулся к дереву и прокричал:

— А старый зачем привезли тогда?

— Дык на свалку везли, и тоже… по ошибке здесь разгрузили.

— П*здит, — раздувал ноздри Егорушкин. — Позволь, командир, я его вместе с березой поломаю? А?

— Спокойно, Глебушка. На тебе пока административка, а будет уголовка. Нельзя людей и березы ломать, даже плохих людишек нельзя. Тем более на глазах у милиции и граждан. Тут я теперь действовать буду. Допрошу, проверю, накладные изучу, на склады смотаюсь. Спасибо, так сказать, за содействие органам правопорядка.

— Врет Петухов все! — послышался глухой и одновременно гулкий голос, будто из лампы Алладина. — Мы старый шифер с кошар заброшенных содрали и привезли на садик устанавливать. А новый толкнуть хотели!

— Кто ты? — я повертел головой в поисках источника звука. — Голос из прекрасного далека.

— Я тут! Я больше не могу! Вытащите меня, пожалуйста! Я все скажу! Все!

Звук шел от бетономешалки. На территории детского сада не только за крышу взялись, а ещё заливали крыльцо. Ремонтировали ступеньки. Тут же стояли мешки с цементом и говорящая бетономешалка.

— Ну вот, — улыбнулся я Глебу. — Видишь, как все удачно сложилось. Молодец, умеешь работать с жуликами, убеждать их на правдивые показания. За это я тебе срок скощу…

— Это же суд может только сделать? — удивился суточник.

— Я хоть и не суд, но начальник милиции.

— Спасибо, — разулыбался Егорушкин. — А вы не такой плохой оказались, как я думал.

— Ты тоже ничего, — кивнул я, принимая благодарность. — Кстати, на работу сообщать не будем, что ты тут у нас отбывал и привлекался за мелкое хулиганство. Чтобы карьеру тебе не портить и репутацию. А то еще на товарищеский суд выдернут.

— Нет у меня работы, — грустно вздохнул здоровяк.

— Как нет? Ты же в ресторане гулял, как в последний раз. Столько денег просадил. Я думал, ты — кто-то вроде нефтяника, ну или геолога, на худой конец.

— Был инженером горным. Уволили.

— За что?

— Так и вот. Не давал воровать начальству. Пересекал их делишки мутные. А они на меня порчу техники повесили и по статье уволили. Теперь вот вернулся на малую родину, в Зарыбинск.

Дон Кихот-рецидивист, получается.

— Что с работой думаешь делать? — поинтересовался я.

— Извините! — снова прокричала бетономешалка. — Вы меня будете вызволять? Я же признался.

— Ваня, Тулуш, — крикнул я своим операм, что стояли в сторонке и без моей команды не двигались. — Выньте гражданина. И в отдел его. Будем оформлять хищение социалистической собственности. Да, и Скворцова с дерева снимите.

— Я Петухов, — несмело возразил прораб.

— Тем более, вам вообще не пристало на дереве сидеть. Петух — птица сугубо наземная. Максимум на забор вскочить может.

Мы с Глебом рассмеялись, а потом он вздохнул и проговорил, отвечая на мой предыдущий вопрос:

— Не знаю… Может, на мясокомбинат тут попробую устроиться, хоть грузчиком, хоть фасовщиком. По специальности я точно ничего здесь не найду.

— Образование-то какое у тебя?

— Горный техникум.

— Судимость есть?

— Нет, только в трезвяке бывал, да вот сейчас за хулиганку попал.

Ну, всё сложилось. Я сдержался, чтобы не потереть с довольным видом руки.

— Это ерунда, это все административка. Вот, что я тебе скажу, Глебушка, а давай-ка к нам…

— Куда это — к вам?

— В милицию.

— Не шутите?

— Нет. У меня в уголовном розыске единица освободилась. С техникумом сразу офицера получишь. Только бороду сбрить придется. Как со здоровьем у тебя? Медкомиссию пройдешь? Не завалишь?

Я оглядел богатыря, не слишком сомневаясь в его ответе.

— А то! — воспрял духом Егорушкин. — Чем-чем, а здоровьицем боженька не обидел. Спасибо папеньке с матушкой.

— Ну вот и славно, пошли, — я встал с лавки.

— Куда?

— Как куда? В кадры. Оформляться будем.

— А пошли! — махнул рукой здоровяк и бодро поднялся.

А после подцепил со скамейки бутылку и донес ее до мусорного пингвина — урна была в форме птицы с раскрытым широким клювом.

— Сан Саныч, нам что делать? — подошел Гужевой.

— Группу вызывайте, осмотр делайте, зафиксируйте подмену шифера, дело возбудить надо. Нехорошо ребятишек обкрадывать.

— Понял, а заведующую что — тоже задерживать?

— Ваня, ты оперативник или я? Сам реши после беседы с ней, определи степень ее участия, так сказать, в преступном сговоре.

— Ага, определим, — закивал Гужевой, а потом повел глазами на Егорушкина. — А этого куда ты повел? Нам его тоже опрашивать? Заявление на него будем брать от потерпевших?

— Ваня, это не потерпевшие, — кивнул я на человека из бетономешалки и Петухова, которые стояли возле бобика с понурыми лицами. — Это жулики. А это, — я качнул головой в сторону здоровяка. — Твой новый коллега.

— Что? — таращился то на него, то на меня Иван.

Домой к Алене я пришел пораньше, как и обещал. Скоренько поужинал, вызвонил Эдика в качестве извозчика и сопровождающего. Он, как знаток моды, вызвался помочь в выборе костюма.

Погрузились в «шестерку» и втроем направились в универмаг. Несмотря на то, что городок наш небольшой, с универмагом ему повезло.

Огромный, двухэтажный, современный — из стекла, бетона, отделанный мраморной плиткой. На входе немного несуразные квадратные колонны. Этакий хай-тек по-советски. Но для нынешнего семьдесят восьмого года здание смотрелось вполне себе модно. На мой вкус, не очень красиво, но выделялось — это точно. Магазин построили ко дню столетия Зарыбинска, эту дату отмечали лет пять назад.

В магазине продавали все — от пистона до бидона. Конечно, дефицитных товаров так просто не сыскать, но основной народный ширпотреб имелся в изрядном количестве. В том числе и мужские костюмы — эти висели длинным рядом. Множество моделей от разных швейных фабрик. Вот только цветом и фасоном — как инкубаторские. Блеклые и неброские тона, мешковатый покрой. Модный вельветовый пиджачок или венгерский батник здесь не купишь. А вот костюм для заседаний на партсобраниях вполне себе найдешь. И галстуки здесь под стать — какие-то скромные, неприметные, будто прячутся от кого-то.

— Не! Ну вы это видели? Как это можно носить? — возмущался Эдик, прохаживаясь между рядами мужских вещей. — Что за рубашки? А костюмы? Да в таких только в гроб класть…

— Джинсов здесь точно не найдешь, — поддакнул я и хитро посмотрел на Алену.

Та покачала головой и назидательно проговорила:

— Эдуард, нам нужен костюм не для похода на танцы, а для участия в важном официальном мероприятии, будем капсулу времени закладывать будущим поколениям. Так что помогите выбрать из того, что есть. Я в мужской моде не очень разбираюсь.

— Да где вы здесь моду-то увидели? — картинно закатил глаза фарцовщик. — Она умерла еще на пороге этого магазина, споткнувшись о сатиновые трусы и белые майки. И называй меня на «ты». Эдиком. Я не Эдуард, мое настоящее имя Петя. А Эдик — псевдоним…

— Вот как? — удивилась Алена. — Не знала… а почему именно Эдик?

— Это аббревиатура из качеств, которые меня характеризуют как личность, — авторитетно заявил Петя-Эдик.

— И какие же это качества? — спросил уже я, тоже любопытно стало.

— Известно какие, — пожал плечами фарцовщик и снисходительно пояснил: — ЭДИК означает: Энергичный, Добрый, Импозантный, Культурный.

— О как, — улыбнулся я. — Хороший набор качеств. Только при чем тут ты?

Друг надулся и, фыркнув, пробубнил:

— Я такой… я стараюсь быть таким.

— Да ладно, не обижайся, — я примирительно похлопал его по плечу. — Пошутить уже нельзя? Конечно, ты такой. Лучше помоги из этих колхозных вещей выбрать что-то стоящее. Кстати, как тебе этот костюмчик?

Я снял со стойки вместе с плечиками пиджак цвета прелой листвы.

— Нет, — уверенно замотал головой Эдик. — У тебя глаза и цвет волос не подходят к такому тону. Тебе нужно потемнее ткань. Ну или с зеленым отливом что-то посмотреть. Чтобы лицо не оттенять и выразительнее сделать. Вот, возьми это, примерь, — фарцовщик достал темно-зеленый костюм, явно колючий, с высоким содержанием шерсти.

— Слушай, друг, — задумчиво проговорил я, немало дивясь его способностям подбирать вещи. — А ты не думал ателье кооперативное открыть?

— На фига мне это надо? — нахмурился Эдик. — Джинсы толкнул, рубашку продал — и денег заработал. А тут столько мороки.

— У тебя, братец, вкус есть. Ты чуешь мужскую моду. Станешь знаменитым модельером в будущем. А что? Я серьезно… У нас у мужиков не принято наряжаться, в Союзе мужская мода живет, если в Москве только, да в некоторых журналах и газетах. А ты бы поднял ее.

— Хм… модельером, говоришь? — задумался Эдик. — признаться, я всегда хотел вещи шить, но стеснялся сказать. Девчачье это занятие.

От автора:

Вышел седьмой том БОКСЕРА. ЖАНР- Назад в СССР.

Тренер по боксу погибает и оказывается мальчишкой в 1976 г. Как осуществить мечту и выступить на Олимпиаде-80? В прошлой жизни не получилось, но теперь все по-другому. Первый том СКИДКА: https://author.today/work/351980

Школьный двор наполнился праздничной суетой. Красные флаги и галстуки пионеров гордо развевались на ветру, фасад школы украшал огромный стяг: «Школа — кузница знаний, ученик — строитель будущего!».

Учителя с улыбками наблюдали за своими воспитанниками, взволнованно перешёптывались и были не так строги, как обычно. Ведь сегодня — особенный день: учащиеся Зарыбинской средней школы торжественно закладывают капсулу времени, послание будущим поколениям.

Я стоял в «президиуме» — на крыльце, где собралась почетная делегация: председатель горисполкома Покровский, первый секретарь Зарыбинского горкома КПСС Саблин. Были также представители горкома комсомола и, конечно, журналисты. Приехали даже представители из Угледарска вместе с заведующей областного управления образования — тётушкой с огромной шишкой волос на голове. Ну и я, как действующий руководитель местной милиции, тоже встал с высокими гостями в ряд, готовясь сказать напутственное слово.

В центре школьного двора был устроен небольшой аккуратный газон, на котором стоял невысокий, но достаточный для торжественного эффекта постамент из гранита, а на краю — металлический цилиндр. Это и была та самая капсула. В центре постамента — ниша, куда этот цилиндр должны были поместить и замуровать.

Рядом выстроились пионеры с бумажными конвертиками в руках. Нескольких особо отличившихся детей выбрали для отправления потомкам индивидуальных посланий. Они написали письма о себе, о родителях, о Зарыбинске, о школе. У одного мальчишки, мелкого и рыжеватого, на излишне румяном лице застыла, как приклеенная, улыбка, а второй нервно ковырял носу — видимо, уже не решался вытащить из недр палец. Кроме этого, должны были отправить общее послание от имени всех учеников.

Директор школы, пожилой и пухлый мужчина, поправил очки и, взяв слово, стал вещать без микрофона (такой техники в школе отродясь не было, и весь педсостав много лет отрабатывал звонкость и зычность):

— Дорогие ребята! Сегодня мы оставляем послание тем, кто придёт после нас. Пусть они знают, как мы жили, чему учились, о чём мечтали!

Школьники и гости зааплодировали, а вперед вышла, как было объявлено, отличница и спортсменка Наташа из седьмого «А», держа в руках аккуратно свернутый лист. Она громко и чётко зачитала послание, которое должны были поместить в капсулу:

'Дорогие товарищи из будущего! Мы — ученики 1978 года, живём в великой стране — Советском Союзе. Мы учимся, дружим, мечтаем стать врачами, парикмахерами, учёными, космонавтами, строителями. Верим, что к тому времени, когда вы прочтёте это послание, на Луне уже будут советские города, а на Земле все люди будут жить в мире и согласии. Берегите нашу Родину, продолжайте её славные традиции! Ура!"

Ребята дружно подхватили крик «Ура!», а затем аккуратно опустили послание в металлическую капсулу. Я с любопытством наблюдал. В неё положили комсомольский значок, пионерский галстук, газету «Красный Зарыбинск», школьный дневник отличницы и даже небольшую игрушечную модель «Жигулей». Интересно, о чём сегодня писали в газете? Надо будет почитать с пристрастием.

Мальчишки с азартом опускали капсулу, а сверху рабочие установили тяжелую плиту с уже готовой, выбитой серебристыми буквами надписью: «Послание будущим поколениям от школьников 1978 года».

Гости по очереди высказали заготовленные речи. Кто-то читал по бумажке, в СССР это не возбранялось, потому что много высоких должностей занимали люди в возрасте. Кто-то вызубрил наизусть.

Настала моя очередь. Я вышел вперед под одобрительным взглядом Алёны и президиума. В руках у меня не было никаких листков или шпаргалки. Я ещё раз посмотрел на школьников, прищурился на солнце и заговорил:

— Дорогие ребята! Пионеры, комсомольцы, юные граждане Советского Союза! Сегодня, стоя перед вами, я вспоминаю своё детство — время, когда сам ходил в школу, носил красный галстук и гордо, — я подчеркнул это слово голосом, — произносил слова пионерской клятвы. Те годы научили меня главному — честности, товариществу, верности Родине. Милиция всегда была рядом с людьми — охраняла порядок, защищала трудящихся, оберегала вас, нашу молодёжь, от дурных поступков и плохого влияния. И вы, ребята, уже сейчас закладываете свой путь в жизни. Запомните, ребята! Советский человек всегда честен! Никогда не берите чужого, не лгите, не прячьтесь от правды.

Слушали меня внимательно, и я этим моментом постарался воспользоваться.

— Дружба — это сила! — продолжил я. — Никогда не предавайте друзей, помогайте тем, кому трудно, берегите младших. Уважайте старших.

Законность и порядок — наша общая забота! Если видите несправедливость — не проходите мимо, поступайте по совести. Тогда вам не придётся быть одинокими или полагаться только на случай…

Не всё, что мне хотелось, что диктовал мой опыт, я мог бы сказать здесь. Но старался, чтобы каждое мое слово звучало искренне. А кто знает, и такая вот торжественно-казённая речь ведь тоже может кому-то помочь, кого-то встряхнуть. Я договорил:

— Любите свою Родину! Будьте горды тем, что родились в самой великой стране мира, где человек человеку — товарищ и брат. Я уверен, что среди вас — будущие инженеры, учителя, лётчики, может, кто-то из вас станет милиционером и будет защищать порядок. Я верю в вас, так же, как верили в меня! Живите по совести, будьте смелыми, справедливыми, честными!

Аплодисментов я собрал больше, чем предыдущие выступающие. После речей от гостей директор школы вытер раскрасневшийся лоб платочком и резюмировал.

— Откроют нашу капсулу через 47 лет, в далёком 2025 году. Посмотрим, каким будет будущее!

Никто из присутствующих даже не догадывался, каким окажется этот мир спустя полвека. Но в тот момент все были уверены: впереди у страны — только светлые горизонты.

СССР — это не просто государство, это целая эпоха, наполненная верой в светлое будущее, гордостью за Родину и настоящим братством народов. Это утро под голос Левитана, школьная линейка с красными галстуками, первые шаги человека в космос и чувство единства, которое охватывало миллионы людей. Каждый знал: труд — это честь, дружба — нерушима, а страна — великая, сильная и справедливая. И пусть в той моей жизни многое забыто, но в душе тех, кто помнит СССР, всегда горел огонёк той великой мечты, которая делала нас единым народом.

После торжественного мероприятия я пожал руку высоким гостям, попрощался с Алёной и уже направился к машине, когда заметил, что за мной увязался парнишка.

— Здравствуйте, Сан Саныч! — звонко окликнул он.

— А, Вовка! — оглянувшись, я увидел сына Эрика Робертовича. — Я тебя в белой рубашке и красном галстуке не узнал даже. Ну как дела? Милиционером не передумал стать?

— Не передумал, а после вашего выступления захотелось поскорее вырасти и пойти на службу.

— Молодец, — я остановился и потрепал пионера по макушке.

— Папа сказал, что скоро у нас в городе клуб собаководства будет. Что вы этим занимаетесь, это правда?

— Работаю над этим, ага.

— Вот здорово! Я с Эльбой туда ходить буду, можно?

— Нужно, — улыбнулся я. — Работа со служебной собакой — важный навык для будущего милиционера.

Я уже собрался уходить, но Вовка мялся, будто хотел еще что-то сказать.

— Сан Саныч, — чуть опустил он глаза. — Вы говорили в своем выступлении не проходить мимо несправедливости…

— Говорил, — кивнул я, подбадривая парня. — Рассказывай, что случилось.

— Не знаю, может, и ничего такого, — пожал он плечами. — Только неспокойно мне по поводу одного дедушки. Пенсионера. Он живет по соседству с моим другом, в доме на земле. Я его раньше часто видел, а теперь он исчез будто. Нет его, и собачки его нет.

— Ну, может, переехал? — предположил я.

— Может… Да только там новый жилец в его доме появился.

— Ну вот… Дом продал, а сам переехал. Или обменял.

— Все так говорят, и папа, и отец друга тоже. Но новый постоялец совсем не похож на того, кто купил дом и переехал.

— Вот как? И почему же?

— Потому что взгляд у него злой. Как у волка.

— Из «Ну, погоди»? — попробовал пошутить я, но Вовка был серьезен.

— Нет, там волк добрый, просто хулиган. А этот смотрит исподлобья, зыркает так, что мурашки по спине.

— Всякие люди бывают. Не все мы добряки и приветливы.

— Нет, Сан Саныч, я-то, как будущий милиционер, все подмечаю. Он не только людей сторонится, он и выглядит как преступник.

— Это как? — уже заинтересовался я.

Я ведь сразу, при знакомстве ещё заметил, что Вовка — парнишка наблюдательный и далеко не глупый, попусту тревогу бить не станет.

— На руках у него наколки. Синюшные, как залежалый курёнок. Сразу видно, в тюрьме бывал.

— О как! — я задумчиво потер подбородок, — Это уже интересно… Говори адрес, я проверю, что за тип.

— А можно с вами, Сан Саныч? — выдохнул Вовка.

— Твоя задача сейчас — хорошо учиться и заниматься физкультурой, чтобы вырасти сильным милиционером. А пока, братец, извини, детей и гражданских на милицейские задания не привлекаем. Опасно.

— Эх! — с досадой выдохнул тот. — Скорее бы вырасти!

Не откладывая в долгий ящик, я решил проехать сразу по названному Вовкой адресу. Это был участок индивидуальной застройки на берегу реки. Недалеко от того места, где Мухтар раскрыл кражу лодочных моторов.

Прибыв на место, машину оставил чуть поодаль. У жителей деревянных домишек из транспорта, в основном, имелись лишь мотоциклы. Машина здесь — редкость, сразу станет заметной.

Прогулялся до нужного дома. Это оказалось старое бревенчатое строение с двускатной деревянной крышей без шифера. Давно не крашенное, да и вообще неухоженное, словно доживавшее свой век. Но на самом деле строение еще крепкое. Такие дома и до моего времени сохранятся. Особенно если крышу перекрыть.

Я заглянул во двор через невысокий заборчик. Тропинка протоптана, колодец с ведром на цепи — вроде, есть признаки жизни.

Калитка оказалась запертой. Я перемахнул через ограждение и взошел на скрипучее невысокое крыльцо. Подергал дверь — заперто.

Обошел двор, огород с пожухлой картофельной ботвой. Хм, а ведь странно, что картошка не выкопана до сих пор, видимо, действительно дедушка сгинул, а кто-то заселился на его место. И этому человеку на картошку наплевать. Настоящий огородник никогда не бросит свой урожай. Не принято у нас выбрасывать книги и оставлять не выкопанным картофель.

Походил, поразмышлял. Сложил в уме рассказ Вовки о странном незнакомце и неизменно всплывающую в мыслях рожу Сафрона. Примет особых парнишка, конечно, не смог описать, но точно подметил общий образ Грицука — человек-волк. Я почему-то не сомневался, что это именно он прячется в этом домике на окраине города.

А сейчас здесь никого… Что ж… Нужно устроить засаду. По соседям не стал спрашивать и наводить справки, чтобы не отсвечивать и не поднимать тревогу раньше времени. Придумал план и вернулся в отдел.

В ГОВД наскоро решил рабочие моменты, раздал указания личному составу. А после взял с собой Тулуша и Мухтара, и мы скоренько погрузились в машину и направились обратно.

Конечно, я теперь начальник и могу позволить себе не выезжать на задания, но тут ведь как — если хочешь сделать хорошо, сделай это сам и по-быстрому. Грицука я никому не мог доверить. Тем более у меня с ним личные счеты — Нурик сильно просил отомстить за Василину. Он вот только недавно пить перестал и на работу вышел. Ходит, как тень, но уже, слава богу, оживает понемногу. Мне и самому жаль боевую коменду, но на Нурика грустно было смотреть. Я попросил Загоруйко-старшую снисходительно отнестись к его прогулам, объяснив его горе. Виталина Сергеевна пошла навстречу и отравила его в неоплачиваемый отгул. А после я свозил Нурика к какой-то бабке (по совету Камынина), та вмиг его на ноги поставила. Сказала, что сглаз будет снимать, а сама подлила в его пойло какой-то отвар. Нурик выпил и ему сплохело. Снова выпил — и снова сплохело. На третий раз он не стал рисковать, а протрезвел. Сказал спасибо мне, что не дал сгинуть, но слово взял, что найду я шайтана, который Василину загубил. Я и сам был готов на всё, чтобы не дать тому больше людям жизни губить и калечить.

По дороге я обрисовал ситуацию Тулушу.

— Зверя ночью брать надо, — изрек Салчак, раздумывая над моими словами. — Живым зверь не дастся, убивать его надо. Чтоб не уполз раненный и раны не зализал, а позже мстить бы взялся.

— Согласен, — кивнул я. — Но сначала нужно убедиться, что это он… Будем караулить. Вот только на местного ты совсем не похож, заметят. Будешь в машине сидеть.

— Саныча, ты тоже не похож на простой человек. Ты теперь уважаемый человек, всякий в городе тебя знает.

Салчак теперь стал говорить немного более гладко.

— И то верно… — я задумчиво почесал макушку. — Вот бы нам найти помощника, чтобы на мужика деревенского был похож. И чтобы не сдрейфил. Только нет у нас таких в отделе. У всех прямо на лице написано, что они из милиции, даже у Гужевого. Баночкина разве что привлечь можно было, но он на смене, нельзя город без дежурного оставить.

— Смотри! Вот этот подойдет! — ткнул пальцем в прохожего Тулуш.

— Ха! Ты предлагаешь задействовать случайного человека? Ты что, это так не…

Но отмахнуться я не успел, тот пояснил:

— Зачем случайного? Смотри, это же человек-гора!

Я посмотрел, куда показывал Салчак, и узнал «нефтяника». Нашего новобранца в уголовный розыск, который уже оформлялся в кадрах. И вот прямо сейчас Глеб Егорушкин нес в ГОВД какие-то бумажки, которые затребовала от него Мария Антиповна.

— На ловца и гора бежит! — радостно кивнул я и остановил «копейку» у тротуара, возле бородача.

— Привет безработным! Есть дело на мильон!

— Командир, привет, — остановился бывший инженер. — Я вот тут характеристику в ГОВД несу. И справки из наркологии и психдиспансера взял, что на учете не состою. Еще нужно медкомиссию пройти и на всех родственников анкету составить. А их у меня, как собак нерезаных. Ох, проще космонавтом стать, чем к вам устроиться.

Тот вздохнул, и огромные его плечи слегка осели.

— Терпи, казак, милиционером станешь. А пока у тебя первое боевое задание. Садись в машину, в кадры я сам твои бумажки передам.

— Задание? — оживился Гора. — Это другое дело! А то я уже киснуть стал. Что, преступники? Кого задерживать едем?

Когда Глеб уселся в машину на заднее сиденье, та накренилась на правый бок, потом выпрямилась, конечно, когда я вернулся, но не до конца.

— А с чего ты взял, что мы едем на задержание? — хмыкнул я. — Может, на профилактический обход по вверенной территории. Или беседу будем о вреде алкоголя проводить. У нас работы много разной.

— С моей рожей только беседы и проводить, ага, — пробасил в улыбке Егорушкин. — Если вы меня взяли, значит, я вам такой нужен. Как из лесу. Извини, командир, не успел сбрить бороду, бритва не возьмет, надо в цирюльню идти, в парикмахерскую то бишь.

— Это правильно, что ты не сбрил и похож на гризли. Вот как раз сейчас ты нам такой и нужен.

— Добро… — охотно закивал Глеб-гора. — А пистолет дадите?

— Мал пока для пистолета, — ответил я, поглядывая на Егорушкина. — Твоя задача в другом состоит. Ты должен прикинуться местным и побродить по окрестностям. Покурить, с мужиками перетереть, если встретишь кого. Ну и наблюдать за одним домом. Как только там появится постоялец, нам сигнал дашь. И тут уж мы его прижмем. Задача ясна?

— Угу… — хмуро, но решительно кивнул тот. — А что за постоялец? Преступник?

— Хуже… Беглый зек. Опасный тип, — добавил я весомое обстоятельство.

— Так я его сам могу того, — здоровяк размял кулаки. — Чего вас звать? Как увижу, так скручу в бараний рог.

— Давай, Глебушка, без самодеятельности. Он вооружен, а ты хоть и большой, но пока гражданский. Нельзя нам тобой рисковать, ясно? Ты его просто выследи. У тебя вон какая борода, на милиционера совсем не похож, не подумают. Твоя задача — вынюхивать, понял?

— Угу… — немного грустно кивнул Егорушкин. — Жаль, что нельзя самому упыря скрутить. Уж я бы постарался.

— Привыкай, братец. Служба в милиции — это тебе не «зарница». Тут повязки не срывают, а ранить или убить могут. Если боишься — сразу скажи. Мы что-нибудь придумаем другое.

— Ха! Егорушкин — и боится⁈ Скажешь тоже, командир. Да и с криминалитетом я дела имел уже.

— В каком смысле? — насторожился я.

Впрочем, насторожился не очень — мне ли не знать, что люди имеют свойство меняться.

— Однажды ко мне в дом воры залезли.

— Обворовали?

— Вынесли все — побои, страх, боль и унижение, — от души ухмыльнулся тот.

Кажется, даже Салчака в переднее сиденье пихнул, не зря же он так подпрыгнул — мне неудобно было наблюдать. Но я радоваться тому, как кстати он ввернул анекдот, не спешил.

— Тут тебе не воры, тут матёрый убийца. Так что аккуратнее давай.

— Угу… Понял уже, командир.

Мы выехали на окраину города и уперлись в кривой ряд домиков на берегу. Я поставил машину у забора, под деревьями, будто в гости кому-то приехал. Еще раз проинструктировал Егорушкина, показал ему нужный дом и отправил его в патрулирование территории.

Сам с Тулушем остался в жигулёнке сидеть. Прошел час… Мухтар дремал на заднем сиденье. Салчак сделал свистульку из прутика, вырезав отверстие перочинным ножиком, и теперь тихо наигрывал какую-то мелодию. Я поглядывал в сторону нужной улицы, а заодно не забывал смотреть по сторонам. Если Сафрон появится, то может пройти аккурат мимо нас. Но не факт, может, и с другой стороны зайдет. Интересно, почему он не свалил из города?

— Смотри, Саныча! — воскликнул Тулуш, тыча в закрытое окошко и отбросив свистульку. — Гора возвращается. Не один.

— Мать честная! — я глянул в ту сторону. — Он кого-то тащит ещё!

Я выскочил из машины и побежал навстречу. На плече у Егорушкина, свесившись, болталось тело. Живое? Не знаю.

— Ну вот, — здоровяк приблизился и улыбнулся. — А вы говорите, не справлюсь.

Он скинул на землю добычу. Это был мужик без сознания и с назревающим фингалом под левым глазом. Одет по-простому — драная кофта, трико, ботинки. На пальцах синие татухи, морда с виду криминальная, морщинистая, но это был совсем не Сафрон.

— Японский домовой! Ты кого притащил? — уставился я на задержанного, который бездыханным тельцем валялся на пожухлой травке.

— Так этого, рецидивиста же… — пробасил Глеб. — Жильца из дома того. Он в дверь сунулся, ну я и приложил его кулаком малёха. Хотел промеж глаз, а получилось чуть вбок. Вот он и потерял сознание. Думал, придуривается, пнул несколько раз, ан нет — действительно без чувств. А вы говорите, опасный, опасный. Ха!

— Ага. Только это не тот, кого мы ищем, — цокнул я.

— Как не тот? Вон наколки тюремные. Морда, что у Фантомаса с похмелья, сразу видно — урка прожженный. Пузом клянусь, он из сидельцев.

Я задумался. Может, я ошибся? Может, Вовка видел именно этого хмыря? А Сафрона тут и не было…

Тем временем тело зашевелилось и замычало.

— Аллё! Пионерия! Подъем! — тряхнул я мужика за плечо.

Тот раскрыл глаза и ошалело оглядел нашу компашку.

— Вы кто, в натуре? — выдохнул он. — Я Бивню скажу, он вас за меня порвет! Вы не знаете, на кого напали! Фраера, бля!

— Слышь, ты, хвост от Бивня — видишь этого человека?

Я показал на Тулуша.

— Ну?

— Он по-русски ни бельмеса, дикарь. Если не расскажешь всё, что мы спросим, отдам тебя ему. Из твоей кожи бубен сделает, а скальп на стену повесит.

Тулуш мало того что помалкивал, так ещё и оскалился. Вид был у него серьезный и реально дикий. Молодец, хорошо играет.

— Вы кто такие, вы чё попутали? Какой бубен нах?

— Шаманский, из твоей жопы. Там кожа эластичнее. Он уже не один такой сделал.

— Э-э… Да вы чё, мужики⁈ — задержанный попытался встать на ноги, но бородач легонько ткнул его двумя пальцами в грудь, и тот впечатался обратно в землю. — Вам чего надо? Я же Пашка-косой! Меня все знают здесь!

Только сейчас я заметил, что один глаз у него смотрит в сторону.

— Жить, Пашка, хочешь?

— Хочу, хочу, — закивал тот уже без всякой спеси.

— Говори, что делал в доме по адресу: Речная, пятнадцать.

— Да ничего не делал, шел себе потихоньку, гулял. А этот бычара выскочил, — он ткнул пальцем на Глеба. — И вмазал. Я брык — и в отключку. Всё…

— Складно стелешь, Косой, — грозно скривился я, а затем, повернувшись к Тулушу, проговорил, — Забирай его, только здесь не режь, кровищи много будет. В лесок свези. В ту лощинку. И смотри, чтобы не как в прошлый раз, тупым ножом резал. Крику было… А лучше кляп вставь.

Всё это я сопровождал жестами — сам же сказал, что напарник мой русского не понимает. Тулуш подступил к пленнику, скаля белоснежные зубы. Ну чистый демон, только рогов не хватает.

— Погодите! — воскликнул Косой и умоляюще посмотрел на меня. — Ты у них старший будешь?

— Поздно, Паша. Грузим его, ребята….

— Ни-и нада-а! Я все скажу! Меня урка один попросил в дом зайти. Это дом Савелича. Он пропал.

— Какой урка? — насторожился я.

— Матёрый такой, челюсть, что кирпич. Партаки у него серьезные, отметины зоновские. Я же так, только в СИЗО сидел, но рисунки выучил, разбираюсь маленько.

— Давай, Паша, рассказывай, может, уговорю друга бубен не делать.

— Да что рассказывать? — сглотнул тот, косясь на Тулуша, который пока что снова замер. — Я на опохмел искал, возле продуктового терся, он подошел, за наколки мне предъявил, мол, где сидел, что такие болты на пальцах нарисовал. Я струхнул, наколки-то у меня вправду не по масти. Никто не спрашивал за них в нашем-то захолустье. А тут такой фуфел приключился. Подумал, что щас перо в бок как воткнет, ну и рассказал все, всю свою жизнь. Как еще по малолетке попал в СИЗО. Он водку мне купил. Сказал, что проступок мой прощает, но надо будет каждый вечер дом проверять, чтобы не было там засады. Дескать, мильтоны его ищут. Вот и сейчас, он ко мне пришел, а я на проверку дома направился.

— Где он? — чуть ли не крикнул я, но сдержался, чтобы не разводить шум.

— Кто? — непонимающе хлопал косым глазом Паша.

— Дед Пыхто! Тот, кто тебя направил! Имя его как?

— Так во-он тама он, — Косой указал на домик за поворотом улицы. — В моем дворе сидит. Ждет, когда вернусь. А имени не назвал. Сказал, что откликается на «кореш».

Я быстренько пристегнул Косого к дереву — завел его руки вокруг березки и нацепил наручники.

— Не рыпайся… — я достал пистолет.

— Я не понял, мужики! — пучил задержанный глаз, а второй совсем ушел куда-то в сторону. — Вы, что ли, мильтоны? Фух! Ну напугали! А ловко вы меня развели…

— За мной, — я вытащил ПМ, передернул затвор и кивнул своим. — Окружаем дом. Вы с огорода, я с Мухтаром с калитки зайду.

У Тулуша пистолет был с собой, а бородач с ним пойдет, для подкрепления.

Быстрым шагом мы направились к дому Косого. Хотелось вообще рвануть со всех ног, но не стали привлекать к себе излишнего внимания. Хотя две бабульки, что глазели в окна, все равно уставились на нас с нескрываемым удивлением через мутные стекла. В первый раз по их улице прошла такая колоритная троица: человек с пистолетом, Гулливер и китаец.

Уже ближе к нужному месту мы разделились. Как назло, забор на участке Косого был ветхий и дырявый. Незаметно не подберешься. Поэтому я изображал беспечного прохожего, пистолет спрятал, руки в брюки — и поплёвывал по сторонам. А Мухтара оставил за углом, приказал сидеть.

Вижу промеж досок, что во дворе кто-то сидит на лавке и курит. Не могу разглядеть, кто именно, но силуэт большой, вполне похож на Сафроновский.

Смотрю, он засуетился, отбросил окурок, резко встал. Сейчас побежит.

Пора!

И я рванул за ним что есть мочи, крикнув Мухтару: «ко мне!» Тот кинулся со всех лап. Силуэт дернулся, вытащил из-за пазухи какой-то продолговатый предмет и бросился бежать через огород.

Я увидел, как тускло сверкнула вороненая сталь. Вот черт! Это же у него обрез!

Нельзя Мухтарчика за Сафроном пускать. Пес уже был рядом со мной и ждал своей любимой команды «фас». Но я не торопился ее отдавать, не хочу под пули друга подставлять, сам справлюсь.

— Рядом! — скомандовал я ему на ходу, и пес как приклеенный бежал сбоку от меня.

Пару раз гавкнул, подумав, что это игра такая. Я с ходу махнул на забор, уцепившись, подтянулся, перескочил и очутился внутри заросшего сорняками убогого дворика. Пес же прыгать не стал, раздвинул доски и просочился за мной.

Бах! Выстрел прогремел оглушительно. Я почувствовал, как по штанине полоснула дробина или картечь. Вскинул пистолет и выстрелил в ответ. Сафрон мелькал среди неухоженных садовых деревьев, переламывая на ходу обрез. В том, что это был Грицук, я уже не сомневался. Узнал его даже со спины.

Бах! Бах! Бах! — положил я три пули ему вдогонку. Но по движущейся цели и с такого расстояния из Макарыча не попасть.

— Фас! — крикнул тогда я, рассчитав, что Мухтар его догонит быстрее, чем тот успеет перезарядиться.

И пес рванул в охотничьем азарте. В три прыжка от меня оторвался, а еще через несколько секунд уже почти нагнал Сафрона, призывая его грозным рыком к схватке.

Грицук обернулся и защелкнул обрез. У меня в груди похолодело. Успел-таки гад перезарядиться.

Все как замедленной съемке. Вот он поднимает ствол на Мухтара. А тот уже летит на зека в прыжке. Ну же! Скорее, давай! Не дай ему прицелиться! Вали его на землю!

Все эти мысли пронеслись со скоростью звука, а тело в это время на рефлексах само приняло стойку для прицельного выстрела. Шанс на выстрел будет лишь один, второй я просто не успею сделать. Рука выпрямлена, сжимает рукоятку пистолета. А мушка пляшет в прорези целика. Нужно остановить пляску и нажать на спуск. Плавно, не дергая, чтобы не дай бог не промахнуться.

Казалось, времени прошло много, но на самом деле прицелился я буквально за секунду. Адреналин обострил чувства настолько, что они опережали течение времени.

Я нажал на спусковой крючок.

Бах!

Целился в грудь. Пуля ударила в обрез, выбив щепу и зацепив палец преступника. Тот вскрикнул и выронил оружие. Есть!

В тот же миг Мухтар вцепился ему в другую руку, которой Сафрон прикрылся от пса.

Я уже был на подходе, бежал на всех парах к ним. Стрелять теперь точно нельзя, могу ранить Мухтара.

Мухтар рвал руку противника. Но тот не утих, не сдался — пер носорогом, будто не чувствовал боли. Пес сумел его дернуть и повалить на землю. Прихватил убийцу за ногу, грыз, но Сафрон даже не пискнул.

Уже подбегая, я увидел, как в его руке блеснул нож. Он сумел вытащить его из сапога. Мухтар рвет ногу и в азарте не видит смертельный блеск стали.

— Фу! Назад! Ко мне! — крикнул я, но пес не расслышал, заглушил мои команды собственным рычанием.

Я прицелился, но нет — стрелять нельзя. Мухтар мечется между мной и Сафроном. Зацеплю! Черт! Счет пошел на доли секунды. До них еще метров десять, а рука Сафрона уже пошла на замах, стискивая рукоять ножа с огромным клинком.

Но на руке у него кто-то повис. Ловко вывернул ее и забрал нож.

Это был Тулуш! Как же вовремя он успел! Вот это да! Я почувствовал, что могу свободно дышать, а мысль бежала вперёд, объясняя — ну да, он зашел с огорода и добрался до Сафрона быстрее меня, так как тот бежал к нему навстречу. Следом подоспел бородач. Егорушкин громко пыхтел и был не так быстр, отстал.

Я подскочил к Мухтару, оттащил его от Грицука. Сафрон зло хрипел и попытался встать, шарил по земле рукой в поисках камня.

Бам! Ударом ботинка по голове я «потушил свет» Сафрону. Он распластался на земле, не шевелился, а Мухтар всё рвался его куснуть, еще не остыл от схватки.

— Тихо, тихо, — погладил я вздыбившуюся шерсть пса. — Ты молодец, хорошо его потрепал.

— Кровь быстро течет, — кивнул Тулуш на бедро Сафрона.

— Артерию, видимо, прокусил, — удовлетворенно хмыкнул я.

— Несколько минут и каюк, — провел пальцем по горлу Тулуш. — Кровь вытечь, смерть.

— Скорую надо вызвать… — нахмурился здоровяк.

— Добрый ты, Глеб, — хмыкнул я. — Знал бы ты, сколько на нем крови. Вызовем, конечно, мы же не изверги. Хотел его пристрелить при задержании, но обрез его спас, пулю на себя принял. А в безоружных не стреляем. Эх! Повезло тебе, Сафрон, — я плюнул в его сторону. — Ну ничего, подлатают, и я лично сопровожу тебя в суд, под расстрельную статью.

ДОСААФ Зарыбинска

— Слушаю вас, — мы с заместителем директора отошли в сторонку.

— Наше предприятие хотело бы поучаствовать в развитии клуба, — сказал представитель мясокомбината. — В рамках шефской помощи, так сказать.

— Хорошее желание, — кивнул я. — В ближайшем будущем мы планируем закупить породистых щенков восточно-европейской овчарки, построить круглогодичные вольеры. Неплохо было бы помочь клубу с кормежкой питомцев.

Тот деловито кивнул.

— Мы со своей стороны сможем обеспечить говяжьей обрезью, мясокостной мукой. Ну и мясной некондицией.

— Некондицией? — я поднял бровь. — Испорченное псам не надо.

— Что вы, это совсем не испорченное мясо. Просто с болонью, хрящами и тому подобное, но для собачек в самый раз будет.

— Спасибо, что участвуете в развитии города, — я показательно потряс ему руку.

— Это все Виталина Сергеевна, — пояснил Сергей Павлович. — Она много о вас рассказывала и изъявила желание непременно помочь в этом нужном начинании с клубом. Весь город уже знает, что скоро откроется в ДОСААФ такое направление.

— Отлично, и что от нас требуется?

— От вас нужно мотивированное ходатайство об оказании шефской помощи клубу. По своей линии мы его через горком проведем, согласуем с областью, и сможем обеспечивать питанием собачек уже на постоянной основе.

Говорил он без какого-либо рвения, зато, как говорится, по делу, по пунктам. Ну и отлично, не будем тратить лишнего времени.

— А с постройкой вольеров поможете? — в лоб спросил я, пользуясь представившейся возможностью.

В конце-концов, Загоруйко-старшей я немало помог, и то, что она осталась сидеть в директорском кресле — тоже моя заслуга.

— С вольерами, думаю, тоже решим. Пока не знаю, как, возможно, придется на общественных началах работников выделять по комсомольской линии, — призадумался тот. — Ну, это мы посовещаемся, а стройматериалы закупим, опять же, в рамках шефской помощи.

— Замечательно, Сергей Павлович, нам главное стройматериалы, но и от живой силы не откажемся.

Мы ещё раз пожали друг другу руки, закрепляя договорённости старинным джентльменским способом.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — я вошел в кабинет с табличкой на двери: «Начальник УВД Угледарского горисполкома».

— Ядрёна сивуха! Сан Саныч! — Кулебякин подскочил ко мне мячиком, такого он не делал раньше, а тут, надо же, обрадовался и, резво покинув начальственное кресло, принялся горячо жать мне руку.

А потом отдернул ее и со вздохом «а-ай!» обнял меня, как родного сына. Я тоже похлопал его по спине.

— Ох, Морозов! Как я скучаю по нашему ГОВД! Ну как там? Как Мухтар? Гужевой женился? Нового человека взяли в розыск? Этот твой сибиряк научился хоть по-русски балакать? — сыпал вопросами бывший шеф.

— Мухтар отличился недавно, Грицука задержал, — кивнув, принялся отвечать я по пунктам. — Свадьба Марии Антиповны и Вани в пятницу, как раз следующую. Человека в уголовный розыск взяли. Амбал, но не тупой, хороший человек. Тулуш уже почти четко разговаривает, но по-прежнему из его рук мы ничего не едим. Вот так обстоят дела. Вы-то тут как?

— Да-а! — махнул рукой Кулебякин, доставая бутылочку коньяка и разливая по бокалам, даже не спросив, буду я или нет. — В Зарыбинске был кум-королем, а тут что — под боком у главка сижу. Ни вздохнуть, ни пукнуть! Чую, как под лупой каждый мой приказ, каждое мое действие разглядывают. Еще и недостачи по линии бухгалтерии образовались. Не знаю, откуда. Ревизия за ревизией тут у меня, веришь! А с завтрашнего дня приказали усилить плотность наружных нарядов в городе в два раза, видите ли, уличная преступность в Угледарске высокая. Представляешь? Высокая! Ха! Да это просто Кошкин недавно откинулся, рецидивист есть такой у нас. Тиснул кошелек у гражданки в троллейбусе, его не поймали — а это уже рост уличной преступности. Да пару раз хулиганы в подворотне неформалов побили. Тоже показатель попортили. Гнать этих неформалов из города! Вот не знал, что такие ряженые вообще у нас в области бывают, пока не отмутузили их да нам не доложили. Короче, Саныч, рухнули показатели по общественному порядку у меня на территории к едрене фене. А наряды теперь увеличить требуют! А где я возьму столько личного состава, чтобы в два раза больше людей-то выставить? — Кулебякин коротко вздохнул, но чувствовалось, что он ещё не закончил сетовать: — Еще трясут некомплект ликвидировать в следствии, потому что перспективу сданных дел в суд не выполняем. Ох, Саныч! Как же мне хорошо в Зарыбинске было… Вот я старый дурак, пошел за должностью и званием.

При этих словах, однако, Петр Петрович посмотрел на свой погон и просиял. Все же подполковничьи звезды добавили ему настроения.

— Ничего, — улыбнулся я. — Обвыкнетесь. Говорят, на новом месте первые десять лет тяжело, а потом привыкаешь.

Не поняв шутку, Петр Петрович лишь покачал головой, дескать, я столько не проработаю.

— Вот хоть на пенсию уходи, — всё вздыхал он, протянув мне бокал с напитком. — А что? Пенсия больше уже будет, по званию и должности. Выслугу выработал.

Он будто себя уговаривал сложить полномочия, но выходило неубедительно.

— Не время о пенсии думать, — заявил я, чокаясь с Кулебякиным. — Вы еще ого-го, делу нужны, стране. А если какие проблемы, всегда готов помочь.

— Ядрёна сивуха! — Кулебякин выпил коньяк и стукнул бокалом о стол. — Точно! А давай ко мне, Саныч! Переводись. Будешь начальником уголовного розыска. У меня нынешний начальничек — тютя, беззубый какой-то. Сноровки нужной нет, по партийной линии к нам очкарика прислали, вот и мучаюсь с ним. Мы с тобой таких дел наворотим! А⁈

— Звучит двусмысленно, — хмыкнул я. — Но пока, извиняйте, Петр Петрович, нет. Мне Зарыбинск надо поднимать. Здание у нас — сами знаете, ветхое, автопарк не обновлялся со времён царя Гороха. Оперативные позиции по городу слабые, с физо у личного состава проблемы. Да и куда я без Мухтара? Может, потом, попозже… а помочь всегда готов. Подсказать, обсудить, ну или хотите — при необходимости командировку себе оформлю к вам. Сформулируем, как для освоения передового опыта.

— Эх… Жаль. Но не осуждаю. Ты прав. Я ведь ушел в город, а душа за родную дыру болит, — начальник хлопнул себя пухлой ладошкой по груди слева. — Одно успокаивает, в хорошие руки отдел передал. Ты, Саша, милиционер от бога.

— Спасибо, — кивнул я, а про себя улыбнулся, вспоминая, что совсем недавно и представить себе не мог, что стану ментом. И что это будет мне чрезвычайно нравиться.

Дверь распахнулась, и в кабинет завалился нагловатой наружности летёха. Молодой, лет двадцать на вид. Морда хитрая, вихрастая и почему-то до боли мне знакомая. Я даже замер, разглядывая посетителя.

— Петр Петрович, я тут вам на подпись ведомости принес, — прогнусавил лейтенант и прямиком направился к столу начальника.

Ни тебе здравия желаю, ни разрешите войти. Это что за несоблюдение субординации? Даже меня покоробило.

— Петр Петрович занят, — холодно проговорил я, пытаясь вспомнить, откуда я знаю этого прощелыгу, но память ничего не подсказывала, лишь в мозгу крутилась неприятная мыслишка, что где-то я видел эту хитрую морду.

Но где?

Кулебякин пока что хлопал глазами, а я продолжил:

— Ну что встал, лейтенант? Выйди…

— Петр Петрович? — недоуменно взглянул на начальника вошедший.

— Обожди, Силя, — прокряхтел Кулебякин. — У меня посетитель важный, — кивнул на меня подполковник.

Лейтенант нахмурился, поджал губы и вышел за дверь, что-то бормоча под нос.

Когда дверь за ним закрылась, я с укоризной посмотрел на Кулебякина:

— Петр Петрович, это что за конь без пальто? Почему так вот, с ноги входит к вам? Вы в Зарыбинске нас в кулаке держали, а тут что? Распустили личный состав?

— Да это тыловик мой, — вздохнул начальник УВД. — Недавно после школы милиции, но на должность высокую его сразу воткнули. Не распустил я, Саныч, и здесь марку держу, а этого не могу прижать. Наглый он, и папаша у него — заместитель нашего генерала Строкина.

— Понятно… Поставили из главка сынка…

Кулебякин закивал.

— Ну да… Парень, он вроде, сообразительный, даже чересчур. Только мутный и стучит на меня, вот я уверен. Сижу, как на пороховой бочке. Только споткнулся, а в Главке уже об этом знают. Откуда? Во-от.

Он снова грустно покачал головой. Но я не хотел разделять и тем множить его настроение.

— Избавляться от таких надо, свою команду ставить у руля. Не дело — со стукачами работать, — жёстко произнёс я.

— Да знаю я, только как избавишься от сынка полковника? Его папашка вмиг проверками меня затюкает. Сам знаешь, как у нас в стране… Все равны, но равнее всех — дети начальников.

— Это да… — я задумчиво пожевал губу, словно вновь возвращаясь из прошлой жизни в эту. — Петр Петрович, а где я его раньше мог видеть? Морда уж больно знакомая.

— А шут его знает. Он у меня всеми финансовыми и тыловыми делами заведует. Может, где-то в Главке вы пересекались, может, еще где. Гурьев — он везде вхож, хитрый лис.

— Кто⁈ — меня как обухом по голове ударили. — Гурьев?.. Сильвестр Андреевич Гурьев?

— Он самый, — кивнул Кулебякин.

Твою мать! Гурьев Сильвестр Андреевич! В мозгу словно вспышка сверкнула. Потому-то я его сразу узнал. Это же полковник внутренней службы, начальник исправительной колонии № 35 в моем времени. Хозяин. Тот самый Гурьев, который покрывал в колонии телефонные мошенничества. Это он отправил по мою душу двух киллеров, чтобы я не смог его раскрыть.

Я тогда поймал с поличным в переговорной ИК-35 в телефонной комнате Серого, когда он пытался развести бабулю, мать одного из заключенных. Я сказал оперативникам прослушать запись, а Гурьев все стер, и Серого отпустили, причём буквально через день, когда кончился мой срок отсидки. Дело замяли, а Гурьев отправил меня со свёртком на один адрес, мол, будь другом, передай посылочку. Я ее тогда распотрошил по дороге, как чуял. Это оказалась кукла, пустышка. Но по адресу я прошел, чтобы разобраться с теми, кто меня там ждал. С прутком арматуры прошел и ждал на лестничной площадке выше. А в квартире поджидали меня, два киллера — Серый и еще какой-то бугай. Здоровяка я убил, а Серый тогда пристрелил-таки меня.

И так я очутился здесь, чтобы все исправить. Я спас квартиру Серовых от пожара. Алёна не погибла в огне, а Серый не попал в детский дом, не озлобился на мир и не пошел по кривой дорожке. Я изменил его судьбу — и до сегодняшнего дня был доволен таким поворотом. И даже немного счастлив, что оказался здесь. Я забыл свою обиду на Хозяина, а теперь вот как выходит — он здесь.

Не просто так судьба свела меня с ним снова, в такие совпадения я не верю… Что ж, поживем, увидим.

Мы с Петром Петровичем еще немного пригубили коньячка, но он уже сидел, как на иголках, поглядывал на дверь, за которую я выгнал Гурьева. Я видел, что разговора непринуждённого больше не выйдет, пока этот отпрыск у нас под дверью, и решил его обратно позвать, а уже потом обстоятельно поговорить с шефом о его тыловике.

Я встал, прошел до двери, открыл ее и проговорил:

— Заходи, Гурьев.

Тот вздрогнул, не ожидал, что я назову его по фамилии, как старого знакомого. Уставился на меня удивленно, будто бы тоже узнал. Но это совершенно невозможно. Знакомы мы были с ним в другой жизни — где я был другой и где эта падла меня убила. А в этой жизни я сделаю все, чтобы Гурьев вообще не дорвался до власти. Нет, его уже не перевоспитаешь, как Серого. Он слишком взрослый и самодовольный. Даже, грешным делом, в голове мелькнула темная мыслишка: пришить надо его в закоулке. Перо в печень — и готово!

Но я не урка, я начальник милиции, а значит, и действовать буду другими методами. Теперь не выпущу этого гада из виду.

Гурьев вошел, пожимая плечами: мол, что за дела, Петр Петрович? Но вслух ничего не сказал. Положил начальнику на стол какие-то свои бумажки.

Кулебякин привычно взял ручку и хотел подмахнуть, но тут я присел рядом и заглянул в финансовые документы. Я не бухгалтер, но с таким, как Гурьев, нужно держать ухо востро.

Взял одну бумажку и с умным видом стал демонстративно разглядывать цифры, буковки и прочие финансовые закорючки.

— Это что? — нахмурился я и ткнул наугад в то место, где было больше всего цифр. — Да за такое на скамье очутиться можно…

Попал, видно, в точку. Потому что летёха тут же заерзал на месте, глазки забегали, не научился еще будущий полковник ФСИН врать и не краснеть. Начал оправдываться:

— Ой, действительно, Раиса Степановна напутала, не те цифры вбила… я все исправлю.

И Гурьев сгреб бумажки обратно. Попятился к двери и испарился. Так-то.

— Петр Петрович, — покачал я головой. — Что же вы подписываете, не глядя. Так и под статью можно попасть…

— Ох, Саныч, — хлопал тот глазами. — Да разве ж я разбираюсь в этих чертовых бумажках финансового назначения? Да я в Зарыбинске всегда не глядя подписывал, доверял нашей бухгалтерше.

— Там мы как семья, а здесь подставят и сожрут. Вы бы сменили тыловика на своего человека. Больно ушлый он парняга, хитрожопый. Отсюда вижу.

— Вот попал, так попал, — теребил седой ус начальник. — Как же я от него избавлюсь? У него там папашка сидит.

Петр Петрович кивнул в окно, очевидно в сторону, где должен располагаться главк.

— Я вам помогу…

Кулебякин снова чуть ли не подскочил.

— Поможешь? Вот спасибо, Саныч! Вот уважил! А как ты его уберешь?

— Есть у меня одна мыслишка, — хитро прищурился я.

— Люблю, когда ты так говоришь, братец! — обрадованно закивал Кулебякин, а потом, вздохнув, тихо добавил: — Ты настоящий начальник милиции… не то, что я.

— Вы замечательный начальник. Просто мне повезло с коллективом, а вам нет.

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся подполковник.

— Горько! Горько! — кричали гости, и крики носились вольными птицами в школьном спортзале.

Ваня Гужевой встал, смущенно вытер губы рукавом от следов котлеты и повернулся к Марии Антиповне. Та кокетливо подскочила козочкой, хихикнула гостям, одарив лучезарной улыбкой, скользнула взглядом по столам, расставленным буквой «П», и перевела взор на своего жениха. Вернее, уже мужа, так как в ЗАГСе их расписали буквально час назад. Узаконили.

Там все прошло гладко, только Мария два раза кольцо роняла и при этом поглядывала на меня. Но Алена цепко держала меня под локоток и с некоторым торжеством во взгляде смотрела за торжеством свадебным. А когда подписи были проставлены и кольца надеты, моя девушка с облегчением выдохнула и прижалась ко мне сильнее. Эх… Хорошая она, красивая. Обе красивые, глаз радуется, а внутри чуть защипало. Но так лучше будет всем. По крайней мере, Гужевому точно… Ха…

— Р-раз! Два! Три!.. — скандировали гости, а брачующиеся целовались. Несмело, будто пионеры на танцах днем.

Кто же так невесту целует? Хотелось подойти и показать, как надо…

Алёнка будто угадала мои мысли и хитро ткнула локотком в бок:

— Поцелуй меня…

И я поцеловал. Как надо поцеловал, а не как Ваня. Мария Антиповна, скосив взгляд, увидела, что мы тоже под счет пошли, бросила придерживать свою шляпку-таблетку, к которой крепилась фата, обхватила голову мужа двумя руками и впилась губами сильнее. Взяла инициативу в свои руки — негоже брачующимся по поцелуям гостям проигрывать.

А после все выпили и стали закусывать. Из бобинника заиграла узнаваемая песня «Плачет девушка в автомате». Причем не современный вариант семидесятых от ВИА «Веселые ребята», а в изначальном исполнении Нины Дорды.

Песня — хит, но не самая лучшая для такого мероприятия. Не успел я озадачиться, почему её включили, как кто-то из гостей сказал, что это любимая песня невесты. Странно, а я не знал…

— Ну давай, Сан Саныч, за молодых! — протянул мне руку со стопкой Кулебякин.

Сегодня он был с супругой и в галстуке в горошек. Непривычно его видеть таким. Он весел и беззаботен.

Я поднял стопку навстречу, к нам присоединились еще ближайшие гости: Тулуш, здоровяк Глеб, Голенищев с Аглаей. Последние тоже только что миловались. Зуб даю, скоро и у них свадьба будет.

На свадьбе мы сидели своим ментовским уголком. Исправно кричали, когда надо, и поддерживали счет. Еще с нами сидели Жора Ершов и Эдик.

Мы переговаривались, веселились, а Ершов, улучив момент, когда Алена отошла, подсел ко мне и стал горячо благодарить — искренне и нетрезво.

— Спасибо тебе, Саня! — тряс он мне руку. — Да если б не ты! Да мне вообще… И-ик! Ух!

— Все нормально, Пантелеич, — я похлопал его по плечу. — Ты, главное, держись там, не подведи меня. Сейчас вопрос решаем по закупке щенков. На довольствие их с помощью шефов поставим. И будет у нас настоящий клуб служебного собаководства, а не кружок пуделей и болонок.

У Ершова буквально перехватило дух от таких новостей.

— Да я! Саня! Я — ух! У меня же и нога двигаться начала нормально. Как при деле стал, так отпускать стала. Еще этот басурманин мне иголки повтыкал, так вообще помолодел.

Басурманин — это тот самый китаец, которого рекомендовал Эдик. Не знаю, каким образом он попал в Зарыбинск, не интересовался, но я заплатил за курс лечения «басурманину», сказал, чтобы лечил Жору, как члена Политбюро, даже лучше. И тот по полной взялся за собачника.

— Хороший человек этот узкоглазый, прям как ты, — кивал Ершов. — Представляешь, бесплатно мне иголки ставит.

— Ну так, — всплеснул я руками. — Русский с китайцем — братья навек. Не знал, что ли?

Надеюсь, никто не выдаст ему прейскурант этих бесплатных услуг.

— Мальчики, вы почему сидите? — над нами нависла невеста. — Пошлите танцевать! Хи-хи!

— А пошли! — воскликнул Жора и по-молодецки подскочил.

Вышло у него немного коряво, но гораздо лучше, чем раньше, когда он лишь ковылять потихонечку мог.

Я тоже встал, тут подоспела и Алёна, зыркнув недобро на Марию. Мы выдвинулись в центр спортзала, где было размечено поле и для волейбола, и баскетбола одновременно.

Свадьбу Гужевые решили играть именно в школьном спортзале, отказались от ресторана, хотя я мог договориться. Ваня сказал, что и его отец, и его братья все женились в сельских школьных спортзалах, и не с руки ему от семьи отбиваться.

Песня уже играла чуть повеселее. Но тоже лиричная и душевная, как, впрочем, большинство нынешних песен. Звучал новый хит этого года: «Где же ты была» в исполнении ВИА «Пламя». Подвыпившие гости, и мы в том числе, выделывали кренделя хореографии. Кто был в паре, те кружились вместе в задорном медляке, не слишком интимном, а, скорее, в его советском плясовом варианте.

После запел популярный в СССР француз. «Если б не было тебя…» — мурлыкал на языке любви Джо Дассен.

Тут уж никак без пары не обойтись. Это «святой» медляк, без всяких вариантов. Мужички расхватали бесхозных дам, а мы с Аленой встали еще ближе друг к другу. Лишь только сделали пару шажков в танце, как раздался чей-то истошный вопль:

— Невесту украли!

От автора

Лучший роман о ментах девяностых! Основан на реальных событиях. Живые герои и непредсказуемый сюжет. Вся правда о работе оперов убойного отдела. https://author.today/work/393049

Гости переполошились, но словно бы для вида — все понимали, что это всего лишь традиция. Своего рода игра. Я тоже не особо встревожился, но как товарищ жениха обязан был принять живое участие в поисках невесты.

Стоп!.. А ведь я больше товарищ самой невесты, нежели жениха. Гораздо больше. И на месте сегодняшнего Вани мог быть я. От таких мыслей впору взгрустнуть, но почему-то не получалось. Во-первых, глаз радовали какие-то молоденькие девушки в коротких платьицах, что веселились на торжестве, во-вторых, Алёна была сегодня сногсшибательна и все больше и больше притягивала мой взгляд. Хотя я видел ее почти каждый божий день, но сегодня не мог налюбоваться. Ну, а в-третьих — я был искренне рад за Марию Антиповну, все-таки она заслужила своё семейное счастье.

— Сан Саныч! — ко мне тем временем подошел обеспокоенный жених. — Помоги Машу найти! Все обыскали, нигде нет…

Надо же, а я подумал, что он захочет сам справиться, без меня. Но отнекиваться не стану, не барин-белоручка.

— Ладно, — кивнул я и встал. — Нужно сначала определить, кто ее украл, и уже от этого плясать. Так, смотри, кого в зале не хватает…

Я огляделся, пытаясь сам понять, кто же увел невесту, не сама же она сбежала. Ха! Или сама? Ну нет! Не может быть… Я отогнал глупые мысли и продолжил осматриваться, стараясь больше не отвлекаться на прекрасный пол.

— Дяди Леши нет! — сообщил Гужевой, пробежав по столам внимательным взглядом.

— Это кто? Сколько ему лет? Любит Машу?

— Это ее родственник. Но он на костылях, и ему за семьдесят. Без ноги давно живёт. На фронте потерял.

— Отсутствие ноги — это в таком деле алиби, — заключил я. — А еще кого не хватает?

— Не знаю, — растерянно пожал плечами жених. — Все уже разбрелись Машу искать, пойди пойми.

— Ладно, не волнуйся. Будь здесь, руководи поисками, а я пойду по коридорам поищу.

— Спасибо, Сан Саныч, — благодарно выдохнул Гужевой.

Вот всегда так — и на работе, и вне ее Сан Саныч должен помогать подчиненным. Никогда столько с людьми не нянькался, как за последние несколько месяцев новой жизни.

На поиски я хотел было взять с собой Тулуша, он хорошо умеет выслеживать дичь, а значит, и невест тоже, но Салчак уже умотал куда-то. Видимо, взял след. Что ж… посмотрим, кто из нас первым найдет исчезнувшую.

Где можно спрятаться в школе, в которой все кабинеты закрыты, а в фойе сидит сторож в стеганой безрукавке и с газетой? Только в туалете (но там уже, наверняка, проверили) или… в подвале. Подвалы в Зарыбинской средней школе не всегда закрывались. Там постоянно что-то протекало, что-то ломалось. А еще там хранился всякий хлам, который частенько использовал трудовик на своих уроках.

Никто не подумает, будто невесту могли утащить в грязный подвал, да вот только Маша не из брезгливых, отчаянная. Вряд ли ее украли, на самом-то деле. Выйдя из шумного зала и словно бы опомнившись, я все больше склонялся к мысли, что она решила сама спрятаться. Разыграть своего жениха, а заодно и проверить силу чувств.

Пока народ бегал по коридорам и лестничным пролетам, я прямиком направился в подвал. Как-то раз я уже был там, пришел к Алене на работу, а она попросила унести вниз старые стенды. Поэтому дорогу прекрасно знал.

Спустился, свернул в закуток, потом опять прошел вниз. Очутился перед дверью, сбитой из фрагментов фанеры. Потянул ручку на себя и шагнул в затхлый подвал.

Мой поиск закончился быстро. Я улыбнулся — ну что за картина, на старом облезлом стуле сидела невеста. Она сбросила туфли и с наслаждением вытянула ноги.

— Привет! А ты чего прячешься?

— Саша? — удивилась кадровичка, а потом и сама разулыбалась. — Ты как меня нашел?

— Все тебя ищут, думают, что тебя украли…

— Хи-хи, — засмеялась невеста, но как-то грустно. — Кому я нужна? Кто меня украдет?

— Ну традиция же, — попробовал я перевести разговор из невеселого русла в обычное свадебное.

— А ты бы меня украл? — она подняла на меня взгляд, и что-то сверкнуло в её глазах. — Молчишь…

— Я… Я же не один пришёл… Ты зачем сбежала?

— Надоели, — она махнула рукой с досадой.

— Кто? Гости?

— Да туфли эти чехословацкие! Четверть зарплаты отдала, а они неудобные. Весь праздник испортили, — Мария даже всхлипнула. — Вот, сижу, отдыхаю от них…

Я нашел какой-то ящик и сел рядом:

— Иди босиком, пол не холодный.

— Можно я еще посижу?

— Ну, конечно. Пойду тогда гостям скажу, что тебя нашел, чтобы не беспокоились.

Она вскинула руку.

— Нет, нет, не говори… Пускай ищут. А давай им скажем, что это ты меня украл? Требуй у жениха выкуп. Пусть станцует — или что там он умеет? Споет, например… Давай?

И снова что-то такое во взгляде блестит.

— Ну, если ты так хочешь, — кивнул я. — От меня не убудет.

— Спасибо… Хороший ты, Саша, — вздохнула Мария и, неожиданно повернувшись ко мне, поцеловала.

Я мог бы отстраниться, но не сделал этого, и поцелуй затянулся до неприличия. Или затянулся бы, пока мы не выпутались из этого плена объятий, но тут на ступеньках послышались шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Тулуш.

Он увидел, что мы не просто так рядышком сидим, но и виду не подал, что удивлен или как-то осуждает поцелуи на чужой свадьбе. Вместо этого Салчак подмигнул мне и, обернувшись, крикнул в коридор:

— Невеста здесь! Мы с Саныча ее нашли!

— Ну, наконец! — послышался голос Вани, он втиснулся за Тулушем, когда я уже встал рядом с Салчаком. — Любимая, ты куда пропала?

— Тебе проверяла, — хихикнула Мария. — Следи за женой. Чтобы не украли.

Она вытянула в его сторону босые стройные ножки — забирай, мол, меня скорей. При этом хитро глянула на меня, но Ваня этого не заметил, а стал помогать надевать злополучные туфли молодой жене.

— Разрешите, товарищ начальник? — в дверь моего кабинета просунулась радостная физиономия Эдика.

Мухтар дремал на старом Кулебякинском диване (я ему как-то, едва заняв кабинет, разрешил там отдыхать, постелил плед, и теперь он считал диван своим) и теперь поднял голову. Хотел гавкнуть, но, увидев старого знакомого, чинно спустился с лежанки, потянулся, выгнув спину, зевнул и, виляя хвостом, направился встречать гостя.

— Привет, дорогой, заходи, — я тоже встал и протянул руку Эдику, а тот радостно ее затряс и стал рассказывать.

— Прикинь, Саныч, меня внизу этот мордатый дежурный не хотел пускать. Говорит, куда вы, гражданин. Ха! Он же знает меня, пузырь в форме. А все одно пускать не хотел. А я ему такой, пропустите, я иду к начальнику милиции, он мой друг. Тот сразу и примолк, посторонился. Накося, выкуси! Ну, что звал? На работу к тебе не пойду, не уговаривай. У меня сейчас дела в гору пошли. Я на этой неделе крупную партию джинсы толкнул в Угледарске.

И так радостно выкладывал всё это — даже останавливать не хотелось.

— Чай или кофе? — любезно предложил всё-таки я.

— Кофе, только сахару побольше.

— Не угадал, — хмыкнул я. — Есть только чай.

— Пойдет, — уселся на Мухтаровский диван Эдик, пока я наливал чай. — Так чего я тебе понадобился так срочно?

— Дело есть… — я посмотрел на дверь и, убедившись, что она плотно закрыта, продолжил: — Гурьев Сильвестр Андреевич — тебе это имя ничего не говорит?

— Неа, а кто это? — Эдик откинулся на спинку.

Закинул ногу на ногу, всем своим видом показывая, что в кабинете начальника милиции он свой человек.

— Вот, глянь… — я положил перед ним небольшую фотокарточку молодого лейтенанта.

Карточку я добыл в отделе кадров УВД Угледарска с помощью Кулебякина, так что была она стандартная — три на четыре, не больше.

— Ха! Этого шныря я знаю… — воскликнул Эдик. — Он же барыга по жизни. А тут в милицейской форме. Не видел его в мундире никогда. Хотя вообще-то знал, что он в УВД работает.

— Он сотрудник тыловой службы у нашего Петра Петровича. Но ты правильно определил. Подставляет его, мутит разные делишки. Нехороший человек.

— Среди барыг хороших не бывает, — многозначительно, со знанием эксперта проговорил Камынин.

— А ты не барыга? — прищурился я.

— Нет… Фарца — это культурный обмен денежных средств на дефицит импортного происхождения.

— О как завернул, ну ладно… Речь сейчас о Гурьеве. Я тебя и вызвал из-за него, чтобы ты узнал, чем дышит человек вне службы. Ведь тыловик и барыга — это зачастую синонимы. Ты в эти круги вхож и знаешь все лучше меня.

— Знаю, знаю, — удовлетворённо закивал Эдик. — Силя этот — тот еще ворюга. Он конфискат толкает. Формой милицейской приторговывает, не брезгует.

— Формой? — удивился я. — Кому она нужна за деньги? Нам ее бесплатно дают, а гражданским она на кой черт сдалась?

— А вот не скажи, Саныч… — хитро лыбился Эдик. — Есть за Угдедарском деревенька одна. Победное называется. Так вот там полдеревни в милицейской форме ходит. Носят как робу. Шинели теплые, шапки-ушанки цигейковые — легкие, удобные, им сносу нет. По хозяйству на подворье работать — самое то.

— О как… — почесал я затылок. — И где он эту форму берет?

— Ну ты же в милиции работаешь, а не я, — гордо оттопырил нижнюю губу Эдик.

— Ну ты давай, не умничай, — покачал я головой. — Вижу, что знаешь. Рассказывай.

— У меня знакомый в милиции раньше работал, пока не выгнали. Сейчас бегунком у меня трудится. Говорит, больше ему нравится нынешняя жизнь. У вас же как в кабале.

— Давай без философии, ближе к делу, — прервал я его размышлизмы о правоохранительной системе.

Разберёмся как-нибудь без сопливых, хорошо тут или нет.

— Ну так вот… — тянул Эдик. — Он говорил, что ему китель и шинель были положены по сроку носки. А Гурьев этот все завтраками кормил. А мой знакомый тогда напрямую обратился в вещевую службу, в главк. А там, можешь представить, ему говорят: мол, товарищ, память у вас короткая, вы же в прошлом месяце сполна обмундирование получили. И вот в ведомости подпись ваша в получении таких-то вещей, значится. Тот удивился, глядь в ведомость — а там действительно подпись. Только не его, а поддельная. А ведомость эта через Гурьева проходила, когда он на УВД форму получал.

— Ага, — крякнул я и с удовлетворением потёр руки. — Это уже интересно. Что дальше?

— Тряхнул он этого лейтенантика по полной. К стенке прижал, хотел и форму, и душу вытряхнуть, а тот лопочет: мол, договоримся. И сует ему пачку купюр.

— Сколько?

Эдик махнул рукой.

— Не знаю, он не рассказал, только отпустил он Гурьева, а сам потом из милиции вылетел. Говорит, что, возможно, Гурьев его и подставил, но доподлинно не известно.

— Хм… — я мерял кабинет шагами. — Подделка подписей в документации, хищения государственного имущества, торговля конфискатом. Да тут на несколько статей наберётся.

Фарцовщик деловито кивнул, будто и сам законы назубок знал. А может, и знал, кто его разберёт, что ему там по роду деятельности пригождается.

— Вот только, — добавил я, — не один же это он проворачивает. Ты, друг мой, узнай, с кем из барыг этот Силя работает. Выведем на чистую воду всю шайку-лейку. А?

Тот даже отлепился от дивана, выпрямился.

— Я только за! Что нужно делать?

— Сан Саныч, — вечером ко мне в кабинет заглянул Баночкин. — Там начальник трезвяка тебе дозвониться не может.

Я взял трубку, поднес к уху — гудков не было.

— Опять линия неисправна, — поморщился я. — Сообщи на телефонную станцию, пусть починят. А что он хотел?

— Спрашивал про своих постовых, мол, можно им отгул дать, за то, что в больничке с Грицуком столько суток прокуковали.

— Какой отгул? А Сафрона кто караулить будет? Не время сейчас отдыхать.

— Так его забрали, — развел руками Михаил.

— Кого забрали? — неприятная мысль кольнула в груди, но я пока гнал ее от себя и позволил себе задать такой глупый вопрос, будто хотел обмануть реальность.

— Как кого? Сафрона Грицука забрали из больницы, — Баночкин проговорил это уже с некоторой опаской, видя красноречивые перемены на моем лице.

— Погоди, Миха… — выдохнул я, силясь не заорать сразу, чтобы не пугать дежурного.

Если и случилось что-то, то он всяко ни при чем.

— Ты хочешь сказать, что пост охраны в хирургии мы сняли, а Грицука там больше нет?

— Ну да…

— И он теперь сидит у нас в КПЗ? — сам опасаясь своих мыслей, уточнил я.

— Нету у нас его.

— А где он? — вкрадчиво спросил я, сдерживая брань, будто матом боялся сглазить последнюю надежду.

— Не знаю… Но могу узнать.

— Твою мать, Михаил! — тут я уже не стал сдерживаться. — Опаснейший преступник, убийца — хрен знает где, а ты так спокойно мне говоришь, что начальник трезвяка не дозвонился⁈

— Так это самое, Саныч, — попятился дежурный. — Я думал, ты в курсе был… Там из прокуратуры приходили и забрали.

— Из какой, на хрен, прокуратуры⁈ Ты первый год работаешь⁈ — громыхал я так, что стекла в кабинете тряслись, а Мухтар прикрыл лапой ухо. — У них нет конвойных подразделений своих. У них нет изолятора и КПЗ. У них ни хрена нет, Миша! Это работники пера, юристы! Все передвижения заключенного — только через милицию и под присмотром милиции. А я никого в конвой не выделял. Ни прокуратуре, ни КГБ, ни обществу по защите прав нигерийцев. Где Грицук, Миша⁈

— Ох, Саныч… я разберусь, доложу, — Баночкин, несмотря на габариты, ловко упорхнул из кабинета, а я сорвал с телефона трубку, но, вспомнив, что аппарат не работает, грохнул ее в сердцах обратно на рычажки.

Подошел к сейфу, достал пистолет и запасной магазин, сунул в кобуру и быстрым шагом вышел из кабинета.

— Кто приходил? — спрашивал я молодого старшину в больнице, который с напарником, таким же безусым сержантом, должен был охранять Грицука в отдельной палате.

— Я не знаю, — лепетал тот. — Я не запомнил.

— Ты отдал опасного преступника черт знает кому?

— Нет, она сказала, что из прокуратуры.

— Она? Это была женщина?

Твою дивизию! Вот так новости…

— Ну да, — закивали милиционерики.

Плечи сжали, стоят, как зайцы загнанные.

— Я правильно понял, что вы отдали преступника какой-то женщине только потому, что она сказала, что пришла из прокуратуры? Так?

— Ну да… — пожимали они плечами.

Я выматерился, при этом завотделения сделал вид, что не заметил брани, явно очень меня понимал и тоже чувствовал себя виноватым, ведь побег Грицука случился на его территории.

— Не только сказала, что из прокуратуры, — оправдывался старшина. — Она еще удостоверение показала прокурорское.

— И что там было написано? — буравил я взглядом подчиненного.

— Мы не читали. Непривычно в корочки прокурорским заглядывать. Просто увидели документ и пропустили.

— Фамилия её как?

— Да ведь… Не знаем.

— Ох, бляха, войско! — вздохнул я. — А как она справилась с задержанным? Женщина-то одна была?

— Одна, — кивали в голос сотрудники. — Да он сразу ее слушаться стал. Будто узнал.

Я сжал зубы. Нет, ну как тут можно сдержаться?

— Я вас поздравляю, товарищи, вы только что способствовали побегу подозреваемого в серии особо тяжких преступлений. Если мы не найдём Грицука, вплоть до уголовки на себя навлечете.

Пугать мне их было уже не нужно — я выплёвывал слово за словом, ну а сам думал только о грядущей охоте.

— И что делать? — понурили головы служивые.

— Что за баба за ним приходила? Подробное описание, что говорила, как себя вела. Во что была одета. Вспоминайте все, любые мельчайшие подробности, это в ваших интересах.

В холл больницы заглянул прокурор, которого Кулебякин называл Витей. Остальные называли его Виктором Степановичем.

— Привет, Сан Саныч, — прокурор подошел ко мне. — Побег у нас?

— Да вот, — я кивнул на конвойных, чувствуя, как мною овладевает ледяное спокойствие. — Говорят, что твои подозреваемого забрали. Из прокуратуры якобы.

— Никто у меня Грицука не забирал, да и куда его забирать? У нас своего конвоя нет и камер тоже.

— Да знаю, — вздохнул я. — Нужно нам найти его, Витя, иначе обоим трындец.

— Есть свидетели? — нахмурился прокурор.

— Есть, — я снова кивнул на сотрудников. — Сейчас всё расскажут нам. Как на духу…

Опрос работников вытрезвителя, привлеченных к охране Грицука в больнице, в общем-то ничего и не дал. Те мычали, разводили руками и испуганно хлопали глазами. Я, было, подумал, что они в сговоре с преступником, но такой страх не подделаешь. Да и парни они простые, как пять копеек. В трезвяк на должности неофицерские брали без какого-то определённого образования — восемь классов и армия, этого вполне достаточно, чтобы принимать тепленьких клиентов и укладывать их спать.

Вызвал следственно-оперативную группу. Мои сотрудники и прокурорский следак сделали осмотр, но ничего не нашли. Ни улик, ни следов, которые бы хоть как-то раскрывали обстоятельства побега. Сержант и старшина даже толком не смогли описать преступницу, что притворилась прокурорским работником. Только сказали, что властная и красивая. И, вроде, темненькая. А может, и светлая — они не помнят, блин.

Запутанные пассатижи! Кто мог вот так переодеться в форменную одежду прокуратуры и нагло, среди бела дня, освободить подозреваемого? Кто бы это ни был, он явно работал не один. Сомневаюсь, что хрупкая девушка все организовала и провернула сама — всё-таки она знала, что тут будет полно охраны.

Но Грицук — обычный уголовник, не авторитет и не лидер банды. Психопат с маниакальным желанием убивать. Кому он такой нужен? И самое главное — для чего?

Все, конечно, рвутся на волю. Но здесь не то — не просто так он дёру дал, чую, что за этим стоит нечто большее, чем банальный побег уголовника. Вот только как его искать? Мои оперативники — как на подбор еще зеленые, без году неделя, так что придется встать из ещё не обжитого начальственного кресла и самому вникать в это дело. Что ж… я не против, все одно не привык в кабинете чаи гонять и штаны просиживать.

Вместе с оперативной группой приехал и Мухтар. Я распорядился его тоже захватить с собой.

— Ну что, друг? — погладил я пса. — Р-работа! Работа!

Именно это волшебное слово выманило его когда-то (кажется уже давно) из вольера, где он горевал неделя за неделей.

И вот теперь он радостно вильнул хвостом. Сильно вильнул, вместе с телом, так был рад снова окунуться в нюхательно-поисковые будни.

Засиделся пес. Я даже подумывал взять кинолога в отдел, чтобы вычесывал и выгуливал Мухтарчика. А на происшествия я и сам с ним смогу выезжать. Как начальник милиции я обязан лично появляться только на громкие, резонансные или особо тяжкие преступления. Но кто мне запретит выезжать на банальные кражи? Например, в рамках контроля личного состава и оказания, так сказать, методической помощи на месте.

Я провел Мухтара в палату, где лежал Грицук. Дал ему занюхать постель. Тот поводил носом по простыне со следами крови. Ощерился и зарычал. Видимо, вспомнил гада, каков он был на зубок.

— Ищи, ищи, — скомандовал я.

Пес уверенно потянул меня в коридор, а оттуда не в холл, как я ожидал, а куда-то в сторону. Пройдя закутками, мы очутились перед дверью черного хода. Она не заперта, да и паутина с нее сбита. Приглядевшись, я обнаружил, что навесной замок просто-напросто сорван вместе с петлями. Он даже валялся здесь же, рядом с гнутыми ржавыми шурупами — крепеж был вырван с «мясом». Руками так его не сломаешь, значит, у псевдопрокурорской дамочки была фомка или что-то подобное. Прут металлический, например, или гвоздодер. Но эти гаврики, что охраняли задержанного, сообщили, что в руках у женщины ничего такого не было — уж это бы они, надо думать, запомнили.

Тогда что? Значит, она подготовилась заранее и припрятала прут где-то в больничке. Нужно опросить всех медицинских работников, даже тех, кто сегодня не на смене.

Но почему преступница не вышла через основной выход, а повела Сафрона через черный, если у нее были форма и документы? Пряталась? Но ведь перед сотрудниками все одно уже засветилась, так какой же смысл? Вероятно, боялась, что те сообразят, позвонят начальству и поймут, что их облапошили. Опасалась погони, вот и вывела Грицука через другую дверь. В том, что они прошли именно здесь, я уже не сомневался.

И Мухтар воодушевился — на ступеньках нашел свежие следы крови. Так, хорошо, ясно — у покусанного, похоже, разошлись швы, и рана кровоточит. Я даже оглянулся ещё раз — вдруг Сафрон сдох от потери крови, и сейчас я найду его где-нибудь валяющимся под лестницей.

Но нет, никто, к сожалению, не валялся, а ниточка кровавого следа упрямо тянулась по ступенькам дальше, к выходу. А на улице она затерялась в траве. Исчезала, но не для Мухтара. Пёс чуял дух Грицука, ведь кровь для собаки — это сильный носитель запаха человека. Но, едва мы прошли шагов двадцать в сторону дороги, след окончательно исчез на обочине.

Все ясно, беглецов подобрала машина. Или сообщник, или таинственная незнакомка сама села за руль. Следов шин не видно, грунт-то здесь основательно заезжен. Наверняка, уже после их бегства не одна машина здесь проколесила.

— Ой, какой песик, а можно погладить? — к нам подошла пионерка.

Косички, банты, нос-курнос и россыпь задорных веснушек, а за спиной ранец. Обычная такая отличница, и, судя по пытливому взгляду, еще и, скорее всего, председатель совета отряда в своем классе.

— Служебных собак нельзя гладить, — улыбнулся я девчушке, — но тебе разрешу, если расскажешь, что ты видела. Кто-нибудь выходил из этой двери?

Я кивнул на черный ход больницы, что выходил во дворик, поросший кустами, где играла ребятня, в том числе и эта девочка. По чумазому лицу я понял, что играли они здесь давно и могли что-то видеть.

— А вы из милиции? — воскликнула она. — Я слышала, что у вас начальник новый. Говорят, он сам все преступления раскрывает и всех-всех преступников ловит.

— А кто тебе это сказал?

Надо же, какие сведения у ребёнка.

— Тетя моя, она инспектор по делам несовершеннолетних.

— И что еще твоя тетя рассказывала?

— Что он всегда с собакой ходит. Важный такой, и все преступники города его боятся. Ой! — девчонка прикрыла рукой рот, косясь то на Мухтара, то на меня. — Так это… это вы начальник милиции?

— Может, и я. Ты лучше расскажи про тех, кто выходил с черного хода примерно час назад. Видела? Ты же здесь давно…

— Ой! А это преступники были? Еще как видела, — кивала пионерка. — Двое вышли. Один здоровенный и злой. Хромал сильно, в больничной пижаме полосатой. В ней он на узника был похож, каких в фильмах показывают. А вторая — красивая женщина в форме. Синей такой, но без погон. Она мне лесника напомнила. Но разве бывают женщины-лесники?

— Что дальше было? — подторопил её я.

— Они сели в машину и уехали.

— Какая машина?

— Белая. Я точно не помню. Или желтая. Ой, нет, вроде, белая.

— Марка какая?

— Что?

— Ну, жигули или «Волга». А может, «Москвич»?

— Не-ет. Точно не «Волга», «волги» я знаю, а в остальных не разбираюсь. Нет, всё-таки не белая, а желтая была…

— Ясно, — вздохнул я, понимая, что госномер автомобиля спрашивать бесполезно. — А что еще ты заметила?

— Да ничего… — пожала острыми плечиками девчонка. — Вышли и уехали. Ну, мужчина только сердился сильно. Аж зубами скрипел.

— На кого сердился? — озадачился я.

— Не знаю, может, ему идти больно было, — школьница сообразила, что вышли-то они из больницы, даже бросила взгляд на окна, — а может, не поэтому. А женщина держала газету, вы это знаете уже? Вернее, сверток.

— А что в свертке? Не видела?

— Не-а, но он странно смотрелся… я еще подумала, зачем ей этот сверток в руке. Положила бы его в карман, что ли. Ведь у нее в пиджаке карман, наверное, есть.

— Интересно… Спасибо тебе, девочка, как тебя зовут? Давай я твои данные запишу на всякий случай.

— Я Катя, — улыбнулась пионерка. — Катя Зарянова.

— Хорошая ты пионерка, Катя.

Я объявил план «Перехват» в городе. Запросил приданные силы из области для поимки опасного преступника, поднял на уши оперативные комсомольские отряды, что в рутинные дни помогали в охране общественного порядка. При Кулебякине эта структура работала скорее номинально, чем фактически, но я немного расшевелил комсоргов и руководителей трудовых коллективов и организаций, на базе которых и собирались эти отряды. Теперь комсомольцы частенько выходили с красными повязками на патрулирование улиц. Не каждый день, но в пятницу, в субботу и в день получки на мясокомбинате — обязательно. Мелкие уличные правонарушения мигом пошли на спад, а пару раз комсомольцам даже удалось задержать по горячим следам подозреваемых в краже, а в другом случае — хулигана, что разбил витрину магазина.

Вот и сегодня молодые крепкие ребята (были и девчата среди них, но меньше) вышли на поиски Грицука. Звеньевым я раздал его фотокарточки. Снимок размножил Валентин, пересняв его и распечатав на фотобумаге.

Кроме всяких головняков с побегом, мне приходилось два раза в день отчитываться перед главком о проведении оперативно-поисковых мероприятий. Я отзванивался, сообщал, что Грицук пока не пойман, докладывал о проведенных мероприятиях, о планируемых дальнейших мерах, после выслушивал претензии кабинетных начальничков, что, дескать, плохо работаете. В ответ заверял их, что вскоре поймаем гада. Каждый раз одно и то же. От таких отчетов для поимки никакой пользы, только лишняя бюрократия. Но я уже привык, что в системе МВД ее больше, чем в бухгалтерии. А в новой должности я и сам должен был стать своего рода бюрократом, но пока не получалось. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Прошло два дня, но результатов пока не было. В обеденное время мы сидели с Эдиком в нашей любимой пельменной и болтали о делах. Он рассказывал, что дал задание бегункам выйти на Гурьева. Под видом покупки договориться у тыловика что-нибудь приобрести из ворованного или конфиската.

— Если выгорит, — с заговорщическим выражением Штирлица шептал Эдик, — я сообщу тебе о месте встречи, и возьмем его с поличным. Вот! Скажи же, классно я придумал, да?

— Угу, — кивал я и хмурился. — Хороший план…

— Ты чего, Саныч? Я стараюсь, стараюсь, а он — угу… Чего не так?

— Ты молодец, друг, вот только меня сейчас Сафрон беспокоит. Никаких следов в городе, видимо, слинял гад за его пределы. Эх… И знать бы еще, что за фифа со свертком газетным в руке ему помогала. И что такого было в этом свертке?

— Насчет девицы не знаю, а вот Сафрон этот, здесь в городе, — вдруг заявил Эдик.

Я даже вилку отложил.

— Откуда сведения? — насторожился я, но на самом деле мне улыбнуться захотелось от такой приятной новости.

— Я тут с барыгами местными общался вчера, — бубнил фарцовщик, разжевывая пельмень. — Так вот… Мужик, по описаниям похожий на Сафрона и хромой, покупал у одного мастера нож охотничий. Самодельный.

— Что за мастер? Где живет?

— Пока не узнал, сам понимаешь, что осторожничают, за изготовление и сбыт холодного оружия у нас ведь ответственность предусмотрена. Но я работаю над этим, ищу подходы.

— Молодец, Эдик, — похлопал я друга по плечу. — Поторопись там с подходами. И все-таки тебе в оперативники надо, а не тряпками торговать…

Я покачал головой и снова взялся за еду. Дела делами, а пельмени были знатные.

— Не-е… Там у вас много не заработаешь, да и стрелять я боюсь. Вот бы были у нас частные сыщики, как за границей. Я б пошел.

— Толку от них ноль, поверь мне. Только за женами и мужьями неверными следить.

— А зачем за ними следить? — опешил Эдик, а я понял, что сказал лишнюю информацию, и стал выкручиваться.

— Ну, у буржуев же всё не как у людей. Брачные контракты всякие, это как договор, только между супругами, и если кто изменил, то виновник остается при разводе ни с чем.

— Ха! Во чудные…

— Слушай… а твой китаец, который Жору-кинолога лечит, он еще чем-то таким обладает? Ну, экстрасенсорным, я имею в виду.

— Чем, чем? — пельмень застыл у Эдика во рту.

— Ну… Мысли там читает, гипноз или прочая ерунда.

— Телепатов не существует, — авторитетно заявил фарцовщик. — А китаец этот только иголочками орудует. Никакими гипнозами не владеет. А тебе зачем? Хочешь погадать, куда Сафрон сбежал? Хе-хе.

— Почти… — я задумчиво водил вилкой по пустой тарелке, пельмешки-то прикончил уже, наелся и выводил узоры в остатках сметаны. — Есть свидетели у меня, видели они эту мамзель, которая Грицука освободила у них из-под носа. Старшина и сержант из медицинского вытрезвителя. Но понимаешь, какая петрушка, они описать ее не могут толком. Пробовали словесный портрет составить, фигня какая-то выходит. То ли они врут, то ли реально ведьма какая-то была, заклинание забывчивости наложила. Я в магию и инопланетян не верю, конечно, но уже не знаю, что и подумать. Как этих гавриков заставить вспомнить лицо женщины, сообщницы? Чую, что если бы узнать ее внешность, это, ой, как продвинет расследование.

— Э-э. Тут китаец не поможет, — покачал головой Камынин.

— Жаль, — ковырнул я вилкой дно тарелки до противного скрипа.

— Бабка Аграфена поможет, — заявил вдруг Эдик.

— Кто? — отложил вилку и уставился на друга.

— Да это местная гадалка, целительница. На берегу живет, крайний дом у леса. Ты что, не слыхал про такую?

— Гадалка? — скептически пожевал я нижнюю губу. — Я же только что сказал, что в барабашек не верю.

— Да нет! Это другое! — стал защищать местную провидицу Камынин. — Аграфена Тимофеевна многим помогла. Порчу снять, это для нее раз плюнуть.

— Не порча это, а разговорить надо обалдуев служивых.

— Ну дык ты сам говорил, что их заколдовали…

— Да это так, к слову, — отмахнулся я, а про себя подумал, жаль, нет еще в СССР детекторов лжи, проверить бы их на полиграфе.

Но может и бабка сгодится. Скажу ребяткам, что она все видит, насквозь. Полиграф в моем ушедшем будущем времени тоже ведь на этом частично основан. Люди верят, что он безошибочно считывает вранье, и не пытаются обмануть машину. Хотя машина далеко не совершенна, а патологические психопаты, например, так вообще легко ее показаниями манипулируют. Потому что эмоции у них искажены, и восприятие действительности совсем другое.

— Ладно… Что за гадалка? — вздохнув, придвинулся я к Эдику ближе. — Рассказывай.

Я зашел в здание медицинского вытрезвителя и мигом построил его личный состав в коридоре. Всех, кроме фельдшера. Пожилая тетя-медработник числилась у нас гражданским служащим. И теперь заперлась у себя в каморке, чтобы не смущать коллег.

— Итак, орлы, — я прохаживался перед строем, заложив руки за спину. — Все вы знаете об инциденте, который случился на днях. Служебную проверку проводит главк. По факту побега возбуждено уголовное дело. Так не годится, товарищи, из-за неграмотности и профессиональной некомпетентности некоторых сотрудников на отдел может лечь несмываемое пятно, если не найдем беглеца. Сегодня я утвердил план дополнительных занятий в рамках служебной подготовки для рядового и младшего начальствующего состава. Будете усиленно изучать нормы УПК, УК и наши ведомственные приказы, регламентирующие служебную деятельность, связанную с охраной и конвоированием подозреваемых и обвиняемых.

Строй вздохнул, но не слишком грустно. Ожидали они от меня и более жесткого разноса. Но я понимал, что милиционеры здесь — зачастую бывшие рабочие и колхозники, которые приехали в город для трудоустройства в милицию по комсомольской путевке. И именно моя задача — сделать из них профессионалов. Даже те, кто отработал много лет, смотрелись еще совсем зелеными. В условиях тихого Зарыбинска эволюционировать приходилось долго. Это с моим приходом в городе вдруг стали случаться громкие преступления. Может, это совпадение, а может, петля судьбы специально пыталась меня осадить, как-то вернуть баланс после моего попаданства в прошлое. В любом случае, мне пока удавалось переиграть ее, а дальше будем работать в прежнем ключе. Ведь не зря же у меня второй шанс появился прожить жизнь заново.

— Ну а проштрафившихся ждут общественные работы по благоустройству прилегающей территории, — строго проговорил я, выискивая в строю виновников недавнего инцидента. — Лифанов и Корчиков, выйти из строя.

Сержант и старшина, понурив головы, шагнули вперёд.

— Вот они, красавцы, — цокнул я. — За мной, шагом марш.

Я направился к выходу, милиционеры пошли за мной.

— Александр Александрович, а что делать надо? — когда мы вышли на улицу, спросили парни, готовясь к трудовой повинности. — Может, мы переоденемся? У нас сменка в кабинете есть.

— Отставить переодевания, — подмигнул я. — Это работа не с лопатой и граблями, это секретное задание. Слушай мой приказ — никому об этой операции ни слова.

Парни опешили, но закивали.

— Не слышу?

— Так точно, товарищ капитан! — в голос отрапортовали милиционеры.

Я ввел Лифанова и Корчикова в курс дела. Так и сообщил — есть провидица, и она поможет им вспомнить ту женщину, которая освободила Грицука. Парни насторожились. Хмыкали, мол, мы ж комсомольцы и во всякую ворожбу не верим.

— Я тоже не верил, — загадочно проговорил я. — Пока бабуля не помогла раскрыть пару запутанных преступлений. Она видит насквозь буквально любого человека.

Я ткнул в эту парочку пальцем.

— Прямо уж насквозь? — почесал затылок Лифанов, а Корчиков тоже напрягся и поглядывал на старшину, будто ждал от него совета или знака.

Что-то темнят парни… Использую-ка гадалку как детектор лжи. Может их запугали? Или, чем чёрт не шутит, загипнотизировали? Гипноз и околомистические штуки сейчас цветут буйным цветом, пошатнув у некоторых советских граждан незыблемые атеистические воззрения, и тут порой главное — просто поверить. Вот и проверим. Эдик, конечно, заверял, что Аграфена вовсе не шарлатанка, а потомственная колдунья, но я буду полагаться на факторы доказанные. Например, о том, что мнимый эффект — это тоже эффект.

Я посадил парней в свою служебную «Волгу», что недавно досталась Кулебякину (он даже поездить толком не успел), и мы выдвинулись по нужному адресу.

Дом гадалки Аграфены Тимофеевны Жаровой — небольшая покосившаяся избушка на окраине города, утопающая в диких, но уже пожухлых по осени зарослях лопуха и крапивы. Весь забор увешан странными пестрыми тряпками, перевязанными красными вязальными нитками, а на калитке болтается ржавая подкова — вроде, на счастье, а может быть, и от сглаза.

Крыша чуть перекосилась, потемневший от времени шифер местами зарос мхом.

Окна занавешены выцветшими шторами с узором, похожим на магические пентаграммы (на деле это просто старые занавески с необычным орнаментом, но выглядят зловеще).

На крыльце, весь в паутине, висит букет засушенного зверобоя, а у порога — старая глиняная миска с молоком.

В общем, будто и вправду попали мы в дом ведьмы. Парни напряглись, стали перешептываться.

— Смелее, — подбодрил я их, подталкивая на крылечко с прогнившей ступенькой. — Под ноги только тут смотрите…

Я тоже ступил на крыльцо и постучал по дощатой двери.

— Хозяйка! Можно?

В ответ — гробовая тишина. Лишь где-то на чердаке зашуршала летучая мышь. А может, это ветер перебирал старые газеты.

Почему-то прочитанные газеты и журналы принято было складировать на чердаках и хранить годами, а то и десятилетиями. В Советском Союзе старые газеты не просто сваливали в стопки — их берегли, словно кладезь мудрости и незаменимый бытовой инструмент. Хрусткие, пахнущие типографской краской, они служили всему: укутывали хрупкие чашки, шуршали под сапогами в прихожей вместо ковриков. Их листали в ожидании чуда, разгадывая кроссворды или вырезая рецепты. Они становились подстилкой под горячее на кухонном столе или разделочной доской, и, конечно же, «тайной» страницей в туалете. Газета в СССР — это не просто бумага, это история, запечатленная в печатных строках и черно-белых фотографиях.

Нам так никто и не открывал. Я подергал дверь — заперто. Но дом был если и пуст, то не совсем — в дырку в углу дверного полотна вдруг выскочил на крыльцо огромный черный кот. Парни вздрогнули и отшатнулись. А кот с видом хозяина подошел к миске и стал лакать молоко.

— Черный, как демон, — покачал головой Лифанов.

— Не боись, Жека! — хорохорился Корчиков, подбадривая напарника. — Ты что, веришь в приметы с черным котом? Ха!

— Не знаю… — пробормотал старшина. — Но случай со мной не так давно был взаправду. Я никому не рассказывал. Клянусь, такое не придумаешь!

Тут Лифанов замолчал, а потом вдруг выдал:

— Это была чертова ночь, черный кот и мокрые штаны от страха!

Мы переглянулись.

— Ну, рассказывай, — усмехнулся я.

— Значит, иду я поздно в отдел. Темно, улицы пустые, фонари еле тлеют, как дохлые светляки. Дождь сеет, мокро, скользко. Только редкие машины шуршат по лужам. И тут он. Кот. Черный, как ворона в декабре. Выскочил прямо передо мной, глаза горят, хвост трубой. Я шаг — он назад. Я еще шаг — а он не уходит! Стоит поперек дороги, сверлит меня желтыми глазищами, будто знает что-то, чего мне лучше не знать. Я бы плюнул и пошел дальше, да как раз сзади — хрясь! Я вздрогнул, обернулся — у хозмага вывеска отвалилась, тень мелькнула, потом хлопнула дверь. Никого не видно. Будто ветер, а будто и… привидение.

— Ха! Привидений не бывает, — заявил Корчиков, косясь на черного кота, что лакал из миски, но в его голосе не слышно было уже уверенности.

— Ты дальше слушай, — тихо проговорил Лифанов. — Не успел я разглядеть, кто там, как вдруг с ревом несётся «Москвич»! Я едва успел отскочить! Колёса шлифанули в том месте, где я только что стоял. Мгновение — и стал бы блином на асфальте! Кот меня держал на месте, и я там чуть не погиб! Представляете?

— Жутко, — пробормотал Корчиков.

— А дальше — еще интереснее, — Лифанов понизил голос. — Смотрю — кот. Сидит. И улыбается. Не морда, а само дьявольское довольство. А я ему говорю: «Ты что, гнида, спас меня или приговорил?» А он махнул хвостом и исчез во дворах.

В этот момент дверь неожиданно отворилась.

— А, начальник, я знала, что ты придёшь, — на пороге выросла крепкая пожилая женщина. Не скрюченная, как Баба-Яга, а вполне себе прямая и бодрая, но изрядно возрастная.

Я изобразил изумление, мол, откуда вы знали, что приду?

— Заходите, — кивнула бабка и нырнула в избу, а мы — за ней…

Лицо у гадалки морщинистое, но с хитрецой, будто саму судьбу перекраивать научилась. Глаза цепкие — бусины, как у крыски, бегают туда-сюда, оценивают клиента, будто примеряют — сколько можно с него содрать. Брови тонкие, неестественно выгнутые, словно её саму каждый раз удивляет собственная наглость. Губы намазаны кровавой помадой, но держится она лучше советского режима. Волосы редкие, тронутые серебром, собраны в тугой пучок под павловопосадским платком, когда-то ярким, а теперь таким замусоленным, что его можно спутать с тряпкой.

Одеяние — хаос и колдовская сила одновременно: цветастый халат, подпоясанный чем-то, что в прошлом, возможно, было занавеской, а поверх этого многослойного безумия — ещё и шаль с бахромой, явно пережившая как минимум Октябрьскую революцию. На пальцах массивные кольца, стекляшки в них зелёные, но поданы так, будто это царские изумруды, спасённые от белогвардейцев.

Гадалка села за стол, а мы остались стоять.

Её руки, жилистые, тонкие, с цепкими пальцами, то и дело хлопали по столу, разбрасывали карты или тряслись над шаром, словно вот-вот сотворят нечто великое. А по факту — просто собирались объявить клиенту, что «с глаз долой — беда на пороге».

В доме пахло смесью табака, нафталина и чего-то неопределённо тревожного, как будто в комнате одновременно курили дедушки, прятали неведомое добро в бабушкины сундуки и варили зелье на основе советского шампуня.

В каждом движении хозяйки была уверенность человека, который точно знает: чем страшнее он наговорит, тем больше купюр оставит клиент на шатком деревянном столе, заваленном картами, свечами и крошками, возможно, недоеденной пироженки из «Кулинарии».

Я огляделся.

Тусклая лампочка под красной тряпкой (называется «атмосферный свет»). На стене — гирлянда из засушенных головок чеснока, зеркальце в трещинах и икона Николая Угодника с налепленным амулетом.

В углу — высокий резной шкаф, на котором лежат пыльные журналы «Работница» и банка варенья, подписанная: «на зиму 1978».

Стол накрыт тяжёлой бордовой скатертью с золотыми узорами. В центре — огромный хрустальный шар (на самом деле — обычный стеклянный, но свет от лампы падает так, что он кажется магическим).

Колода старых затёртых карт Таро (причём не всех, некоторые из них — из обычной колоды).

Странные пузырьки с жидкостями — вроде «Эликсир здоровья», но на деле, я уверен, это просто ромашковый чай.

Тяжёлый медный колокольчик, в который гадалка звонит перед «особенно важными предсказаниями».

По углам комнаты расставлены свечи — закопчёные и с потёками. Они то гаснут, то вспыхивают от сквозняка, но выглядит это и вправду жутковато. Наверняка это какой-то химический фокус, но на моих гавриков он произвёл неизгладимое впечатление.

Лифанов, делая вид, что не боится, с любопытством осматривал полку на стене. Я тоже подошёл ближе — там лежала старинная книга в кожаном переплёте. Рядом — маленький мешочек с белым «волшебным порошком».

На полке гордо стоял засушенный ворон, по легенде — символ потустороннего. Рядом — кусок «метеорита».

— Не трогай руками, — прохрипела бабка, зыркнув на старшину. — Иначе пальцы отсохнут…

Тот резко отдёрнул руки от ворона.

Да-а-а. Неплохо тут у Аграфены обставлено. Жутковато…

В этот момент в избу вернулся черный кот. Лифанов отошёл к стенке и старался на него не смотреть.

— У нас просьба, Аграфена Тимофеевна, — изображал я некоторое смущение, в ансамбль с обстановочкой. — Нам нужно…

— Знаю, — перебила меня женщина. — Все знаю…

Гадалка сузила глаза и склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то.

— Можешь ничего не рассказывать, — протянула она зловеще, словно потягивала на зубах это слово, раздумывая, выплюнуть или проглотить. — Я знала, что ты приведёшь юродивых.

Я ухмыльнулся (конечно, я уже успел ее проинструктировать и пообещать неплохое вознаграждение).

— Ну, конечно. Вы же у нас провидица, Аграфена Тимофеевна.

Бабка фыркнула.

— Делай вид, что не веришь, начальник, но сам-то знаешь — не первый раз у меня бываешь. И с толком, не так ли?

Я продолжал гнуть свою игру.

— Ладно, допустим. Но зачем же ребят моих оскорблять? Какие они вам юродивые?

Гадалка окинула Лифанова и Корчикова взглядом, от которого их пробил такой озноб, что невооруженным глазом было видно.

— А в таком смысле, начальник. Видели — да не помнят. Смотрели, да не увидели. А может, и не хотели видеть? — она неожиданно резко хлопнула по столу. — Или боятся?

Лифанов нервно кашлянул, ссутулился, а Корчиков переступил с ноги на ногу, словно у него в сапоге завёлся таракан.

— Чего замерли? — язвительно протянула бабка. — Глаза опустили… Вот оно как!

— Да ничего мы не боимся, бабушка! — нашёл в себе силы возмутиться Лифанов, но голос его предательски дрогнул.

— Да? — хмыкнула она. — Ну-ну…

Она повернулась к полке, на которой стояли бутыли со странными настоями, и сняла одну — с мутной, сомнительно плещущейся жидкостью.

— Пейте!

— Это ещё зачем? — подозрительно покосился на сосуд Корчиков.

— Для памяти, — спокойно ответила бабка, ставя перед ними глиняные кружки с травяным отваром, в котором плавали какие-то корешки. Вылила туда же жидкость из бутылки. — А то, гляжу, память у вас короткая… как у заблудших душ.

— Это настой? — выдавил из себя Лифанов.

— Травушка-муравушка, — отчеканила Аграфена.

— А из чего он?

— Лучше вам не знать.

Я кивнул ребятам, мол, так надо. Лифанов поджал губы, скосил глаза на Корчикова, но тот уже потянулся к кружке и, закрыв глаза, глотнул. Замер. Медленно, словно под пытками, разжевал что-то. Потом судорожно сглотнул.

— Бр-р-р! — передёрнуло его. — Пахнет, как ботинки старшины после марш-броска…

— Не знаю, что ты там нюхал, — равнодушно пожала плечами бабка. — Ну, а ты чего замер?

Лифанов, вздрогнув, тоже схватился за кружку и сделал глоток.

— Уф… Ну и дрянь…

— А теперь память вам верну, — махнула рукой бабка.

Она взяла в руки колоду потрёпанных карт, ловко перетасовала их и начала выкладывать одну за другой, бормоча что-то себе под нос. Свечи в углах комнаты слегка затрещали, и огоньки на них тревожно закачались, отбрасывая на стены длинные пляшущие тени.

Корчиков шепнул Лифанову:

— Она что, шаманит?

Лифанов чуточку побледнел и сделал вид, что не слышал.

— Так-так… — бормотала бабка, перебирая карты. — Женщина… Молодая… В больнице… В прокурорской форме…

Корчиков сглотнул:

— Как вы узнали?

— Совпадение, — прошептал его напарник, но бабка услышала.

— Совпадений не бывает, — отрезала гадалка и резко выложила перед собой ещё несколько карт. — Вижу… Вижу… Жгучая смуглянка…

Я напрягся, стараясь при этом не подавать виду, что момент настал решающий. Именно это я и сказал ей заранее. Свое предположение. Теперь оставалось смотреть, как далеко это мероприятие пойдёт.

— Волосы… Черные, как вороново крыло… Длинный хвост волос… Вьющийся… Шея… О-о-о, какая шея… А глаза голубые. Редкое сочетание.

Лифанов с Корчиковым уже не выглядели такими уверенными. Старшина начал поигрывать челюстью, будто случился у него нервный тик или зуб заболел, а Корчиков неосознанно потянулся к воротнику, словно боялся, что его начнёт душить невидимая рука — или будто ему уже не хватает воздуха.

— Статная девица. Красивая. Кожа, что бронза… — продолжала бабка, выжидающе глядя на них исподлобья.

— Ну её к чёрту, — выдавил Корчиков.

— Этот тёмно-синий ей очень шёл, — старуха с явным удовольствием растягивала слова, наслаждаясь тем, как её слушатели погружались в панический ужас. — Даже несмотря на петлицы… Говорите, соколики. Она или нет? Только правду говорите, иначе ослепнете.

— Как — ослепнем? — выдохнули враз милиционерики.

— Отвар вы выпили не простой, он лжи не терпит.

Будто в подтверждение ее слов, черный кот вдруг мяукнул, издав скрипучий звук несмазанной петли. Ну, удружил, пушистый!

— Да… — вдруг прошептал Лифанов. — Похоже. Я начал вспоминать.

Бабка хлопнула ладонью по столу.

— Ну⁈

— Да! Да! — Корчиков судорожно закивал. — Это она!

Я медленно перевёл на них взгляд.

— Так вы всё-таки её помните?

Лифанов и Корчиков замерли, понимая, что только что сдали себя с потрохами.

— Так… э-э-э… — замямлил Лифанов.

— Почему сразу не сказали? — голос мой стал ледяным.

Парни молчали, словно их прижали к стенке и приговаривали к расстрелу.

— Ну? — повторил я.

Корчиков шумно выдохнул.

— Она велела держать рот на замке!

— Кто? — с нажимом уточнил я.

— Велела девушка с удостоверением, — повторил Лифанов, глядя в пол. — Сказала, что дело государственной важности…

— И милиции не касается, — добавил Корчиков.

Я нахмурился.

— И никто не должен знать об этом… — тихо закончил Лифанов. — Так и сказала.

Молчание в комнате можно было резать ножом. Только свечи потрескивали, будто шепча что-то своё.

Аграфена тоже теперь помалкивала — она кивнула, молча собрала карты и сложила их в стопку.

— Ну что, начальник, — сказала она негромко, — ты теперь знаешь, что делать.

Я посмотрел на Корчикова и Лифанова, потом на бабку, на её стеклянный шар, в котором дрожал огонёк свечи.

Да, теперь я знал, что делать. И я знал, кто похитил Грицука.

— Ждите за дверью, — приказал я подчиненным. — Позже с вами разберусь.

Те с облегчением шмыгнули наружу, почтительно обрулив кота, что разлегся у порога.

— Спасибо вам, Аграфена Тимофеевна, — улыбнулся я и выложил на «магический» столик немагическую купюру в десять рублей.

Я на свежий воздух не слишком спешил и уселся на скрипучий стул. Мне интересно было побеседовать с шарлатанкой — может, впредь и ещё будет случай использовать ее так называемые «магические способности» в своих, правоохранительных целях. Хозяйка кивнула, мол, говори.

— Очень вы помогли следствию, хорошо играете. Аж мурашки по коже…

— Я не играла, — хмыкнула бабка, — они бы действительно ослепли.

— Ну да, ну да… — продолжал я скептически улыбаться и кивнул на полку, где стояли артефакты, — только белый магический порошок — это манка. Кусок метеорита — это обугленный камень из сгоревшей бани. Ворон — не вестник потустороннего, а просто чучело. А вон та старинная книга в кожаном переплёте — на деле учебник по ботанике дореволюционных годов.

Аграфена Тимофеевна смотрела на меня пристально, как смотрит матёрый следователь на задержанного, который явно гонит пругу.

— Все-то ты заметишь, начальник. Но это всё шелуха, оболочка. Зрить в душу надобно, в изнанку мира. Я помогла, а остальное неважно. Ты теперь знаешь, что делать, — повторила женщина, медленно убирая карты в потрёпанный холщовый мешочек.

Я фыркнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я знаю только одно, уважаемая гражданка Жарова: вы хороший психолог. На страхе играете, людей, мягко выражаясь, вокруг пальца обводите. Простите, но в магию я не верю. Нет, я не осуждаю, иногда людям нужно говорить то, что они хотят услышать. Или что им нужно.

В углу потрескивали свечи, в полумраке они отбрасывали на стены тени, похожие на корявые когти. За окном вдруг завыла собака.

— Не веришь, говоришь? — спокойно спросила бабка, склонив голову набок.

— В кого? В гадалок? Да ну, Аграфена Тимофеевна, ну давайте уж мы с вами не будем… Вот скажите мне, если вы такая провидица, почему до сих пор в избушке на курьих ножках живете, а не в особняке на берегу Чёрного моря?

Она улыбнулась так, что я почувствовал холодок.

— Потому что я не за этим здесь.

— А за чем?

Бабка хмыкнула, приподнялась, подошла ко мне вплотную и внезапно ткнула в грудь своим узловатым пальцем.

— Ты, начальник, не от мира сего.

Я непроизвольно напрягся.

— В каком смысле? Это вы к чему?

— А к тому, — она выдержала театральную паузу, — что ты тут чужой. Совсем чужой. Но хочешь своим быть. И стал уже почти.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Нет, бред, конечно. Никто не мог знать, что я нездешний. Что я жил в другом времени, в другой эпохе. Что однажды я просто открыл глаза — и оказался в 1978 году. Никто об этом не знал. Никто.

Но Аграфена Тимофеевна продолжала:

— Ты пришелец, Александр Александрович. Не таким, как все, родился. И не таким, как все, помрёшь.

Я усмехнулся, стараясь не выдать волнения.

— Да уж, спасибо за утешение.

— Исправь ошибки, начальник, — неожиданно мягко сказала она.

— Какие ошибки? — хмыкнул я. — Я вам кто, Герой Советского Союза? Мне и так забот хватает.

— Ошибки прошлого, настоящего и будущего.

Комок застрял у меня в горле. Я посмотрел в её выцветшие, цепкие глаза, и меня вдруг накрыло странное чувство. Как будто я стоял на краю пропасти и смотрел вниз.

— Ты думаешь, что всё просто? — продолжала она. — Думаешь, всё это случайность?

Я молчал, а потом пожал плечами:

— Не понимаю, о чем вы…

— А ты подумай…

Голос её стал низким, тягучим, будто она говорила не словами, а шёпотом судьбы.

— Ты тут исправляешь чужие ошибки. А кто твои ошибки исправит?

Я отмахнулся:

— Давайте без философии.

— Не хочешь слушать? Ну-ну, не слушай… — она отвернулась, махнула рукой, но тут же снова повернулась ко мне. — Только знай: мне видно, что в иной жизни ты вовсе не мильтоном был.

Я ощутил, как ледяной комок сжался, затвердел в груди.

— А кем же?

— А то сам не знаешь?

— Все мы кем-то были, — отшутился я. — Индусы верят, что жучком можно переродиться. Или камешком. Ха!..

— Ну да, — эхом повторила она.

Я сделал вид, что мне забавен этот диалог.

— Ну, спасибо, бабушка. Интересную вы версию придумали, только я простой советский человек и родился в Угледарске, а не на Альфе Центавра.

— Не я придумала, а ты просто забывать стал.

Я встал, хлопнул себя по коленям, словно собираясь уходить.

— Не люблю я всю эту чепуху, — проговорил я. — Давайте уже прощаться. Еще раз спасибо.

Аграфена посмотрела на меня, хмурясь:

— А совет я тебе всё ж на дорожку дам. Живи. Да смотри, не оступись. Грехов у тебя — на две жизни хватит.

Я усмехнулся в ответ.

— Ну, уж это вы загнули, бабушка.

— Кхе, загнула… — она махнула рукой и наконец улыбнулась. — Иди уж, начальник. И помни: время не любит, когда с ним играют.

Я кивнул, развернулся и направился к выходу. Парни, ожидавшие во дворе, поспешили за мной, явно желая оказаться подальше от этой чёртовой избы.

Когда мы вышли за ограду, Корчиков шумно выдохнул.

— Ну и гадина эта бабка…

— Не говори, — поддакнул Лифанов. — Я бы её в психушку закрыл.

Я молчал.

Ветер подул в лицо, запахло дождём.

И почему-то мне стало приятно на душе. Как будто всё сказанное ею — не просто пустой трёп для антуража и поддержания легенды. Как будто она действительно что-то знала. Хоть кто-то знал мою тайну… Как будто… Но нет.

Бред.

Просто бабка — тонкий психолог. Самоучка, самородок. Она чувствует людей и играет на их тайнах. Так ведь?

Мы сели в «Волгу».

— В отдел? — спросил Лифанов.

Я посадил его за руль, а самому хотелось поразмышлять о случившемся.

— Да, — махнул я рукой в сторону центра города. Машина послушно тронулась.

Я посмотрел в зеркало. Дом Аграфены стоял вдалеке, окутанный туманом и накатившими сумерками. Вот черт, сколько же времени мы там пробыли?

Гадалки. Ведьмы? Не верю… Но я же переместился во времени? Ведь это правда — а значит, что-то существует, что помогло мне. Или это другое?

Странное чувство в груди не отпускало. Словно поселилось маленькое, холодное зерно сомнения. И я знал, что оно ещё прорастёт.

Только я здесь не за тем, чтобы сомневаться. Теперь я точно был уверен, что моя цель здесь — изменить судьбу. Причем не только свою…

Вечером того же дня я, возвращаясь с работы, подходил к дому Серовых. Задержался сегодня, и уже стемнело. Воздух мокрый, густой, тяжёлый, как простёганная вата. Осень уже брала город в цепкие лапы — лужи блестели в свете фонарей, асфальт пах ржавым железом и мокрыми листьями.

Я шагал по улице, размышляя о своём: дело с беглым зэком было нечистое, а показания парней после трюка с гадалкой только усугубили тревогу. И тут у самой обочины со скрипом остановился призрачно-белый «Запорожец», как будто вырос из темноты.

— Александр Александрович, добрый вечер! Присядьте, пожалуйста, поговорить надо, — из-за опущенного стекла раздался голос.

Знакомый, пронзительный и одновременно спокойный. Я присмотрелся, и у меня брови поползли вверх. Вот так встреча! Хотя в свете последних событий она была очень ожидаема.

В темноте салона сверкали стекла очков. Все тот же вид ботаника, каким он был, когда я не знал, кто скрывается под личиной учителя биологии. Чёлка зализана так, что в ее отражении можно бриться, рубашка застёгнута под самое горло, до удушья. Тот самый Виталий Владимирович. Когда-то биолог, а по факту — КГБ-шник, мастер перевоплощений, человек-загадка. Но видеть его здесь снова, в скромном «Запорожце»? Это значит, мои опасения подтвердились.

Открыв пассажирскую дверь справа, я сел в тесный автомобиль и почувствовал, как от машины пахнет новым винилом и тонким душком официоза. Все-таки «зАпор» КГБ-шника чем-то отличался от своих «колхозных» собратьев. Пусть незаметно обычному глазу, но здесь даже дух другой. И неприлично чисто, как в правительственной «Чайке».

— Ба! Какая встреча! — я сделал крайне удивленный вид. Будто совсем не ожидал контакта с конторскими.

Виталий Владимирович повернулся и посмотрел на меня в упор — его зрачки за линзами казались неестественно увеличенными.

— Веру Соколову ищем, — сказал он негромко. — Пропала.

Я не дрогнул, не поднял брови, не подал вида, но внутри что-то сжалось, как натянутая пружина. Вера. Я вспомнил ее поцелуй. Одноклассница, коллега, тень из прошлого. Оперативник с холодным умом и крепкими нервами. Это она вывела из больницы Грицука. Сделала это смело, дерзко, профессионально. Как настоящий агент. Но зачем? Это ее внешние данные я описал гадалке Аграфене — и сам видел, что они совпали с тем, что могли бы, но не захотели показать ребята из вытрезвителя. Я до последнего момента надеялся, что это какой-то хитрый план конторы. Новая тайная операция.

Ведь Вера не могла быть ПРЕДАТЕЛЕМ!

Но нет… Сейчас все говорит не в ее пользу. Свои её, выходит, тоже потеряли. Что за день разочарований? Эх, Вера, Вера… Что за игру ты затеяла? Мы же вместе охотились за Сафроном, взяли Святошу. Ты лично казнила нацистского ублюдка, а вот сейчас спасла от правосудия его подручного… Зачем? Почему?

— Соколова что-то натворила? — спросил я, пристально глядя на Виталия.

Он почти незаметно напрягся, а потом слегка отмахнулся.

— Это наши внутренние дела, — туманно произнёс он, словно хотел бы сказать больше, но не мог.

— Разве ваши сотрудники вот так просто исчезают? — попробовал я вывести разговор в более откровенное русло.

— Всякое бывает. Взяла отгулы и не выходит на связь. Отгулы кончились, а Вера на работе не появлялась. Есть информация, что уехала в Зарыбинск, — Виталий поправил очки. — Нужно найти. Желательно — раньше, чем найдут другие.

— Кто эти другие? — я изучал его лицо.

Вечно напряжённое, но без единого пробела в маске. Они в КГБ всегда знали больше, чем говорили.

— Вы правильно заметили, Александр Александрович, что просто так наши сотрудники не теряются. Если оперативник не вышел на связь, значит, можно предположить, что он в опасности. Прошу вас помочь с розыском Соколовой. Конфиденциально, без объявления в розыск и без ориентировок. Личным, так сказать, сыском, как вы умеете.

— Угу… Вы не хотите предавать огласке сей факт… Почему?

— Приказ руководства, — отмахнулся Виталий Владимирович. — Ну так как, поможете?

— Непременно, — заверил я. — Я уважаю Веру, и мы с ней учились в одной школе, давно ее знаю. Впрочем, мне ли вам рассказывать?

— Она не выходила с вами на контакт? — вдруг спросил КГБ-шник.

Я не стал говорить, что Вера засветилась в больнице. Это лишь моя тайна, в которой я должен разобраться лично. Только выпрямился, будто скидывая с плеч невидимый груз. Окно автомобиля было приоткрыто, и в салон тянуло сыростью осеннего вечера, но мне казалось, что воздух вдруг стал гуще, тяжелее. Где-то вдалеке собака коротко залаяла, да так резко, словно тоже почувствовала что-то неладное.

— Не выходила, — спокойно ответил я. — Но если появится хоть малейшая зацепка или информация о ее местонахождении, я непременно сообщу. Оставьте свой телефон.

Виталий Владимирович долго смотрел на меня. Очень долго. Затем медленно кивнул.

— Буду надеяться. У нас к ней… много вопросов. Очень много.

Это прозвучало не как угроза, но как приговор, и почему-то задело меня лично. Обидно за Веру, даже если она предатель, почему-то мозг отказывался ее ненавидеть. Уж не влюбился ли я? Но я же люблю Алёну… Черт, а можно ли любить двоих одновременно? Лучше на этот вопрос пока себе не отвечать. Сейчас другие, более важные задачи, а с любовью как-нибудь разберемся — чуть позже.

— До свидания, Александр Александрович, — в первый раз улыбнулся собеседник, но улыбка вышла казенная и просчитанная. — И да… поздравляю вас с назначением на должность руководителя отдела.

— Спасибо, до свидания.

Я вышел из машины, наблюдая, как капли дождя быстро собираются на белом капоте. Внутри трепыхался незримый холодок, не страх, нет — тревога, стиснутая в кулак. Я должен найти Веру первым. Раньше, чем её коллеги.

«Запорожец» зашуршал по лужам, нырнул в мокрую ночь. Я стоял на тротуаре, размышляя. Вера. Грицук. КГБ. Эта троица приведет либо к ответам, либо к катастрофе, я это чувствовал. Но моя задача — не допускать никаких катастроф, я ведь начальник милиции.

Я глубоко вдохнул, будто заново пробуя воздух на вкус, и шагнул в темноту.

Три недели спустя. Октябрь 1978 года. Зарыбинск.

Я только поставил чашку с недопитым чаем на стол, когда в моем кабинете зазвонил телефон — настойчиво, требовательно, будто знал, что мне некогда.

Я поднял трубку.

— Сан Саныч, это самое! — послышался встревоженный голос Баночкина. — Ты у себя?

— Ну, если отвечаю, то можно предположить, что у себя.

— А, щас забегу! Не по телефону.

— Давай, — я положил трубку и покосился на часы.

Если Баночкин решил дойти до моего кабинета, значит, что-то серьёзное. Обычно он и не ходит на второй этаж без крайней необходимости, а тут — сам бежит.

Мухтар, лениво развалившийся на диване, теперь приподнял голову, насторожил уши. Чуял: работа намечается. Но я его радости не разделял, предчувствие было нехорошее.

В дверь постучали, а потом она распахнулась.

— Разрешите? — спросил Баночкин, но сам уже шагал ко мне.

Мухтар завилял хвостом, я кивнул.

— Садись. Чего такой хмурый? Вид у тебя, Миха, будто десять лет без выходных пашешь.

— Да вес сбрасываю, — махнул рукой он, с трудом втискиваясь в кресло. — В журнале прочитал, что гречку и курицу надо жрать. Уже не могу. Скоро кукарекать начну и гречкой икать. Сала бы… и шашлыка…

Он мечтательно прикрыл глаза, даже забыл, зачем пришёл.

— Хорошего милиционера должно быть много, — хмыкнул я. — Чтобы широкой грудью Родину мог закрыть. Ну, выкладывай, что там приключилось? Опять кто-то из горсовета в трезвяк попал? Просят не светить? На работу не сообщать?

— Хуже, — выдохнул Баночкин. — Труп у нас, Сан Саныч. Да не простой.

Я поднял бровь.

— Где?

— У стадиона. Прямо на улице. Недалеко от твоей общаги и школы.

— Совсем оборзели! — прошипел я. — В таком месте людей убивать… Ну чего застыл? Дальше рассказывай — кто, зачем и почему?

Баночкин заговорил, а я уже натягивал китель, водружал на голову фуражку и пристёгивал поводок Мухтару. Пёс, почуяв, что мы едем на дело, заметно оживился.

На месте уже работала следственная группа. Федя Криворожский, следователь прокуратуры, методично заполнял протокол осмотра. Я невольно подумал, что куда приятнее было бы видеть на его месте Веру.

Труп и вправду лежал прямо на тротуаре. Место оцепили, благо рядом находился штаб дружинников, и удалось быстро привлечь общественность к охране места преступления.

Мои оперативники уже крутились вокруг, внимательно следя за каждым движением криминалиста Загоруйко. Тот, на правах старшего, контролировал каждого, не давая подойти к телу раньше времени.

Глеб Егорушкин, наш бугай, который мог бы голыми руками вырвать столб, всё пытался приблизиться к трупу, чтобы сложить в голове картину преступления.

Тулуш, степной волк в милицейском кителе, уже каким-то образом просочился через криминалиста и пристроился у тела, внимательно рассматривая землю вокруг.

Я приблизился с Мухтаром, и дружинники сразу расступились.

— Спокойно, — сказал я псу, погладив его по загривку.

Мухтар втянул воздух, повёл носом влево-вправо, присел на задние лапы, словно обдумывая что-то.

Я пересёк газон и подошёл к телу. Мужчина распластался в луже собственной крови. Но то, как он лежал, сразу вызвало у меня подозрения.

— Напоказ, — пробормотал я.

Не уличная драка, не бытовуха. Это показательное убийство.

— Сан Саныч, глянь сюда, — негромко сказал Ваня Гужевой, показывая на залитую кровью грудь убитого.

Я присел, разглядывая лицо потерпевшего.

Чижиков Трудомир Платонович. Начальник ДОСААФ. Тот, что воровал талоны на бензин, мутил махинации с запчастями — и под чьё руководство я пристроил Ершова. Теперь лежит — мертвее памятника Ленину на главной площади.

— Что там у него? — кивнул я на грудь.

— Ждём, пока Валентин отработает тротуар. Судмеда ещё не подпускали.

Судебно-медицинский эксперт был новый. Длинный, как берёзовый шест, но сутулый, будто всю жизнь просидел за конспектами. Вчерашний студент, а ныне врач Бюро СМЭ Зарыбинска. Я его видел впервые. Стоял в сторонке, топтался, будто не знал, куда себя девать.

— Валентин, — окликнул я криминалиста, который копошился на тротуаре, выискивая то ли микрочастицы, то ли следы обуви. — Студента можно сюда?

Я кивнул на судмеда.

— Да, да… — Валентин даже не обернулся. — Я уже отработал тротуар, ничего нет, только вот пуговицу нашёл оторванную. У потерпевшего-то они все на месте. Может, левая, но изыму. Вдруг Чижиков сопротивлялся и сорвал её с нападавшего?

Вопрос так и повис в воздухе — никто не стал бы сейчас спешить с версиями.

— Добро, — кивнул я и повернулся к медику. — Эй, медицина! Иди сюда, пора работать.

Парень двинулся к нам, на ходу чуть сутулясь, отчего, правда, ниже не стал. Всё-таки длинный — под два метра, но худой, что корабельная мачта.

— Александр Александрович! — радостно улыбнулся он, протягивая руку. — Я Вениамин, новый судмедэксперт, рад с вами лично познакомиться! Я читал в газете про Мухтара и про…

— Короче, Веня, — я пожал руку. — Давай к делу. Расстегни рубашку клиенту, посмотрим, что там у него такое кровит.

— Да-да, конечно! — закивал он, торопливо склоняясь над трупом и уже тянул руки…

— Перчатки, Веня, — напомнил я.

— Ах да! — хлопнул тот себя по лбу, вытащил из потёртого чемоданчика скукоженные резиновые перчатки, жёлтые, как осенняя листва.

Натянул их с натужным скрипом, наклонился и принялся за дело.

Расстегнул одежду на груди Чижикова. Я присвистнул, затем нахмурился и сдвинул фуражку на затылок. Было чему удивиться, потому что когда отодвинули пропитанную кровью рубашку, стало заметно, что на груди трупа был вырезан рисунок. Человечек.

— Товарищи, мне одному кажется, что у этого человечка женские формы?

— Ну да… Похоже… — закивали Гужевой и Веня.

— Валентин, запечатли эту картину, — позвал я криминалиста. — Гляди, у нашего потерпевшего художественная самодеятельность на груди.

Валя взял фотокамеру на изготовку, подошёл ближе и вдруг едва заметно отшатнулся. Копи себе опыт, копи, но всё равно такое видишь нечасто. Вернее, никогда. Я тоже впервые сталкивался с таким.

— Что скажешь? — подбодрил я Загоруйко деловым тоном. — Извращуга? Надругательство? Или маньяк-хохмач?

Валентин внимательно разглядывал рисунок. Палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек. Только человечек с сиськами.

Схематичный и примитивный, как план эвакуации у нас в отделе.

— Нарисовано, как на детском рисунке. Это… женщина, — пробормотал он.

— Мы это и без тебя поняли. Что в руке у неё?

— Хм… Похоже… Похоже на весло? Нет?

— О! И правда весло! — воскликнул Веня. — Это знак!

— Какой ещё знак?

— Случай был: мальчик выжил в кораблекрушении, а отец погиб. Пацан вырос и начал убивать тех, кто тогда спасся, вырезая на груди жертв весло!

Я скептически хмыкнул.

— И где же это было?

— В книге. Точнее, в роман-газете читал! Детектив зарубежный.

— А-а… Ну понятно… Только у нас не просто весло, а баба с веслом. Что это значит? Думайте товарищи, думайте…

Внезапно Веня хлопнул себя по лбу.

— Так у нас на городском пляже статуя есть! Женщина с веслом!

Я взглянул на него.

— Вот это уже интересно.

— Сан Саныч… — подал голос Тулуш.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Мухтар что-то чует.

Пёс всё так же стоял у края тротуара, вот только шерсть на загривке у него была слегка приподнята. Я частенько давал Тулушу поводить Мухтара по следу. Когда самому не получалось выезжать на банальные кражи, когда дел по горло, нашел провожатого своему любимому псу. Они как-то сразу спелись, словно давно знали друг друга. И вот теперь, пока я разглядывал загадочный знак на груди убитого, не заметил, как Тулуш, взяв инициативу на себя, провел пса по периметру, обследовал территорию. И он что-то учуял.

— След? — спросил я.

Тулуш кивнул вдаль:

— Туда.

Я посмотрел в сторону городского пляжа, как раз в том направлении тянул Мухтар. Но я не давал ему занюхивать след, он сам что-то учуял. Значит, унюхал нечто знакомое. Что это может быть?

— Ну что, товарищи, — сказал я, поправляя фуражку и перехватывая поводок Мухтара, — пора проверить, что нам хочет сказать эта ваша баба с веслом…

Пляж, покрытый опавшими тополиными листьями, уныло перекатывал их по сырому осеннему песку. Волны лениво лизали берег, будто не решаясь забрать с собой то, что осталось от лета.

Мы направились прямиком к ростовой статуе — старой, ещё пятидесятых годов, но закрашенной в ослепительный белый цвет слой за слоем, словно кто-то пытался спрятать её возраст.

Женщина с веслом смотрела на нас с лёгким изумлением — не ожидала, что целая делегация, да ещё во главе с собакой, вывалится из УАЗа прямо перед ней.

Мухтар первым подошёл к статуе, натянув поводок до предела. Деловито обнюхал основание, даже рефлекторно занёс лапу, но, вспомнив, что он на работе, а не на прогулке, сдержался.

— Похожа на ту, что у Чижикова на груди? — задумчиво пробормотал я, обходя монумент кругом и соображая, что же Грицук хотел этим сказать.

— Саныча! — вдруг выкрикнул Тулуш.

Я обернулся. Он уже вскарабкался на постамент, словно снежный барс на скалу, и что-то внимательно разглядывал в небольшом зазоре между рукой статуи и веслом.

— Тут что-то есть! Бумажка!

С этими словами он извлёк из щели смятый, свернутый листок.

— Записка, — констатировал Загоруйко, перехватывая её у Тулуша.

— Что там? — я приблизился.

Криминалист пробежался глазами по тексту, замер и покачал головой.

— Сан Саныч… я это вслух не могу прочитать. Сам посмотри.

Я взял бумажку. Угловатые, словно выдолбленные на камне, печатные буквы выведены химическим карандашом:

«НАЧАЛЬНИК, ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».

— Угроза, — тихо выдохнул Загоруйко. — Это написал убийца. Но зачем? И кто он?

— Известно, кто, — хмыкнул я, вглядываясь в буквы, пытаясь выудить из них хоть какие-то зацепки. — Грицук.

— Но зачем угрожать тебе? — недоумённо спросил Валентин. — Сбежал из больницы, логичнее было бы залечь на дно или покинуть город.

— Грицук — злобная и мстительная тварь, — сказал я, сжимая в пальцах записку. — Однажды он уже приходил по мою душу, но не получилось. Я нашёл его дядюшку, нацистского выродка, его пристрелили при сопротивлении. Я гонял Грицука с его дружками от Зарыбинска, гнал их до Мохова, пока не загнал в угол. Лишь Сафрон сбежал. Но я все время был у него на хвосте, а при задержании — Мухтар его покусал. Думаю, этот гад сильно огорчился присутствием в своей жизни оперативника Морозова, который потом ещё и стал начальником. Это его зацепило. Вот и мотив, по-моему, вполне правдоподобный.

Я на секунду замолчал, оглядел собравшихся и добавил:

— Но в этом есть и хорошая новость, товарищи: пока преступник не убьёт меня, он никуда не денется из Зарыбинска.

Коллеги моего восторга не разделили, поежились.

— Мне бы твоё спокойствие, Сан Саныч… — пробормотал Загоруйко.

— А это точно дело рук Грицука? — спросил Гужевой, морща лоб.

Я уже собирался привести доводы, рассказать, что почерк убийцы узнаваемый — один удар ножа, чистая работа. Но тут Мухтар, который до этого только нюхал записку, вдруг ощетинился, оскалил зубы.

— Видишь? — я кивнул на пса. — Он узнал запах своего врага. Молодец, Муха, хороший пёс… хор-роший…

— Да, — задумчиво зажевал губу Валентин. — Похоже, это и вправду он… Жаль, что пальчиков я нигде не нашёл в подтверждение. Но вот, что странно: зачем было убивать начальника ДОСААФ? Какое он-то имеет отношение к мести?

— Прямое, — неожиданно заявил Гужевой, проявив смекалку и догадливость.

Все обернулись.

— Сан Саныч открыл клуб служебного собаководства на базе ДОСААФ, это его детище. Грицук посчитал, что, прибив Чижикова, причинит урон репутации начальника милиции и навредит его начинаниям в этом деле. Вот и вырезал у потерпевшего на груди знак, а здесь, в довесок, оставил еще записку с угрозой.

— Всё правильно, — кивнул я. — Вот только он не знал, что Чижиков — так себе человек и начальничек проворовавшийся. Не буду горевать. Да и сам ДОСААФ только выиграет, если на его место поставить кого-то потолковее. Например, нашего бывшего коллегу, Жору-кинолога. Буду, по крайней мере, ходатайствовать на его счет на всех уровнях.

— Только вот Грицук не особо умён, — не сдавался Валентин. — Он прямолинеен, не способен продумывать хитроумные планы. Кровожадный хищник, чистой воды убийца, но не стратег. А тут такой ход конем.

Я кивнул.

— Ты прав. Ему кто-то помогает.

Я предполагал, кто именно, но вслух пока не сказал.

Тем более, что узнал этот листочек, на котором угроза начертана. Бумага с еле заметным голубоватым оттенком, тонкая, в едва заметную клетку-паутинку.

Не тетрадный лист.

Точно такой же у меня хранится в кабинете — с номером телефона Веры.

Она когда-то вырвала его из своей записной книжки.

В тот же день я принял меры безопасности. Грицук — тварь мстительная, и я был уверен, что рано или поздно он попытается добраться до меня. Вопрос лишь в том, ударит ли напрямую или решит бить по самым болезненным местам — по тем, кто мне дорог.

Я поговорил с Аленой. Спокойно, без лишних слов объяснил ситуацию. Сказал, что на время им с Серым лучше уехать.

— Куда? — сразу нахмурилась она. — Дача есть родительская, но если так — туда Грицук может нагрянуть в первую очередь.

— Я нашёл вам место, — ответил я.

Снять квартиру в Зарыбинске? Да кто тут сдаёт жильё, чай, не курорт. Но у меня был вариант получше.

После смерти Пистона осталась двушка. Никто там так и не жил. Вещи вывезли, двери опечатали, но квартиру пока не передали новым жильцам.

Пистона я отправил на тот свет. Когда я был у него в квартире, ещё не зная, что за обликом алкашика и маргинала скрывается безжалостный убийца, меня удивило одно — слишком уж там чисто для человека, который пил, не просыхая. Даже телефон был, причём с абонентской точкой. Это уже о многом говорило.

Вот и направился я в жилищную комиссию исполкома города, узнать, можно ли временно использовать квартиру в оперативных целях.

Конечно, для начала решил зайти к Эрику Робертовичу.

Обрисовал ситуацию общими словами — нужна квартирка, а для чего — не могу сказать.

— Забирайте себе и делайте с ней что хотите, — махнул рукой Покровский.

Я прищурился.

— В каком смысле, «себе»? Как служебное жильё для ГОВД оформить?

— Нет, в своё индивидуальное пользование.

Эрик Робертович улыбнулся своей фирменной, хитрой улыбкой, от которой не сразу поймёшь, что у него на уме.

— Вы, товарищ Морозов, слишком скромный. Начальник милиции, а живёте в общаге, будто курсант. Квартира свободна, числится в жилфонде города. Я распоряжусь, чтобы вам выписали ордер. Заседание жилищной комиссии как раз сегодня по графику.

Он тут же набрал нужный номер, коротко приказал что-то секретарю. Через несколько минут в кабинет вошла женщина с ключами.

— Поздравляю с новосельем, — торжественно объявил Покровский, протягивая мне связку. — Пользуйтесь. Только прошу в ближайшее же время прописаться там. Пока квартира пустует, мало ли…

Я даже немного опешил.

— Спасибо, конечно… Даже не знаю, как вас отблагодарить.

Покровский махнул рукой.

— Вы уже отблагодарили, Сан Саныч, тем, что заняли место Кулебякина. Городу нужен энергичный руководитель ГОВД. И Вовка, сын мой, нарадоваться не может на ваш кинологический клуб. С Эльбой ходит, готовится стать кинологом.

Я усмехнулся.

— А вы, я так понимаю, хотели для него другого пути?

— Конечно. Хотел, чтобы врачом стал. Хирургом. Но кинолог даже лучше. Если будет брать пример с вас.

— Приятно слышать, — сказал я, убирая ключи в карман.

— За ордером завтра зайдите, или когда удобно. А заселяться можете хоть сегодня.

Я ещё раз поблагодарил Покровского, мысленно отметив, что, когда пойду расписываться, надо бы занести ему хорошую бутылочку коньяка.

В тот же вечер Алена и Серый уже были на новом месте.

Серый слегка приболел, но температура его не беспокоила, а вот перспектива не ходить в школу приводила в восторг.

— Ален, возьми больничный, — сказал я, глядя, как она раскладывает вещи.

— С чего вдруг? — подняла она бровь. — Я ничего не боюсь. Пусть попробует сунуться этот урод.

Смелая она у меня.

— Ты всё равно работать не сможешь, — спокойно ответил я.

Она ещё попыталась поспорить, но в итоге согласилась.

Она вообще в последнее время изменилась. Всю жизнь привыкла быть опорой, тянуть на себе дом, работу, брата, а тут вдруг рядом оказался мужчина, на которого можно положиться. И она позволила себе немного расслабиться.

Поселив их в новой квартире, сам я вернулся в общагу. Решил жить там, как приманка. Грицук знал туда дорогу. Уже приходил, и под горячую руку тогда попалась Василина.

Но теперь я был готов. У меня всегда с собой был пистолет. Нет, не табельный. Его я специально не получал.

Сафрон мог прознать, если бы я регулярно брал ПМ. У Веры есть доступ ко всей милицейской кухне, и узнать, когда начальник ГОВД расписывается в журнале получения оружия, ей ничего не стоит.

Потому официально я был без ствола. А на деле у меня был трофейный «Вальтер» П-38. Немецкая машинка времён войны. Я забрал его тогда у главреда, думая, что он жертва, а не Святоша. Этим «Вальтером» недобиток якобы отогнал Сафрона в редакции, и я поверил в его алиби с постановкой, достойной лучших театральных подмостков.

Этот пистолет был, по его заявлению, неисправен, но на деле — хитрый гад просто вынул шептало. Но я нашёл и шептало, и патроны, и запасной магазин при обыске в кабинете редакции. А сейчас всё это я забрал из камеры хранения вещдоков, велев составить акт об уничтожении. Загоруйко собрал мне оружие, ему частенько приходилось заниматься подобным, разбирать до винтиков разные криминальные стволы, которые приходили на баллистическую экспертизу.

Теперь у меня был незарегистрированный, но вполне надёжный ствол. И мне с ним было гораздо спокойнее.

В общаге я устроил капкан. Не в буквальном смысле, конечно, но если этот гад придёт, сюрприз его точно не обрадует.

После смерти Василины Нурик ушёл в отпуск. Психологически ему было непросто, всё-таки его женщина погибла буквально у него под носом, а он ничего не смог сделать. Получив путёвку от мясокомбината, уехал в Кисловодск — лечить нервы.

Я хотел было попросить Виталину Сергеевну повлиять на профком и выбить ему Сочи или Крым, но Нурик сам настоял на Кисловодске. Сказал, что там у него армейский дружок живёт.

— Давно не виделись, — пояснил он. — Восемь лет уже. А тут случай такой. Всё равно отпуск пропадает.

Ну и ладно. Пусть отдыхает.

А я тем временем привёл в порядок комнату. То есть подготовил её для незваных гостей.

Натянул под ногами леску — толстую, но почти невидимую. Если кто-то сунется в комнату без приглашения, гарантированно споткнётся. За леской бросил пёстрое покрывало — вроде как, вместо коврика. Но на самом деле под ним спрятан кусок фанеры с мелкими ржавыми гвоздями. Остриями вверх.

Если вор падает, то руки, локти, колени — всё это окажется пробитым. Не смертельно, конечно. Но больно. Грязно. Шумно. А раны от ржавых гвоздей — дело неприятное. И заживают неделями, если не месяцами.

Сменил «личинку» замка. Купил новый цилиндровый механизм в хозмаге.

Мало ли — Нурик раньше вернётся, или у кого-то из постояльцев есть старый ключ. Мне такие вероятности не нужны. Теперь же ключи были только у меня. И запасной на вахту я сдавать не стал.

Единственное неудобство — каждый раз, приходя домой, я снимал струну и разбирал ловушку. А уходя — ставил всё на место.

На окно заказал решётку сварщикам в ЖЭКе. Хотел рассчитаться бутылкой, как и полагается в подобных случаях, но когда рабочие узнали, кто заказчик, сказали:

— Да мы вам её бесплатно поставим, товарищ начальник. Лишь бы в городе порядок был.

Вот и хорошо. Теперь через окно не вломиться, только через дверь.

Милости просим, Сафрон.

Раздался стук.

— Разрешите, товарищ капитан?

Дверь кабинета распахнулась с грохотом, и в помещение ворвался Эдик Камынин. Уверенный в себе щеголь, гладко выбритый, с лёгким запахом французского одеколона и неизменной нагловатой ухмылкой, которую не стереть даже плохими новостями.

— Ты чего невесёлый, Саныч? — спросил он с привычной беззаботностью, плюхаясь на диван рядом с Мухтаром.

Развалился вольготно, вытянул ноги, тут же потрепал пса за ухом, как старого друга. Мухтар заулыбался.

— Дела, брат, дела, — я кивнул на стопку материалов на столе. Приказы, рапорты, служебные записки, бесконечная макулатура, которую надо проштудировать и подписать.

На самом деле бумажную работу я делал быстро. Приловчился читать по диагонали, сразу выхватывая из казенного канцелярита самую суть. Но настроения не было.

Потому что Сафрон так и не пойман. Потому что от Веры — ни весточки.

Я чувствовал — ещё немного, и придётся подавать её в розыск. Интересно, как родители — не бьют тревогу, что дочь пропала? Или уже привыкли к ее бесконечным командировкам?

Неприятная мысль.

— Сафрона, что ли, так и не взял? — спросил Эдик, ненароком надавив на мозоль.

Я нахмурился.

— Работаем, — отрезал я. — Ты чего пришёл?

Глянул на часы — полдвенадцатого. До обеда ещё далеко.

Эдик заговорщически ухмыльнулся.

— Клюнул.

— Кто?

— Гурьев Сильвестр. Тыловик продажный.

Я приподнял бровь.

— Хорошая новость. Рассказывай.

— Мой бегунок нашёл к нему подход. Ну, как нашёл… Я не стал говорить, что мы эту гниду хотим прижать. Просто отправил его к барыге, мол, у него шапки цигейковые есть, а мне их для геологов надо толкнуть. Вот завтра встреча. Он привезёт двадцать шапок. Договорились встретиться на нейтральной территории, в тихом месте.

Эдик сиял и надувался от гордости, как тульский самовар. Наконец, замучился ждать и проговорил:

— Ну что? Молодец я?

Я кивнул, но без особого энтузиазма.

— Ещё какой молодец.

— А ты будто не рад?

— Рад, конечно. Только сейчас голова забита другим.

Я вытащил из стола фотографию и выложил перед Эдиком.

— Ты у своих поспрашивай, где может скрываться Грицук. Он же не иголка. Притоны мы прошерстили. Мало их в городе, может, хоть через твои каналы узнаем что-то.

Фарцовщик взглянул на фото, поморщился.

— Ну и рожа!

Он сграбастал карточку, запихнул в карман пиджака.

— Я, конечно, поспрашиваю. Но сам понимаешь, мой профиль — несколько иной. Купил-продал. Я с такими, как он, не контачу. Разве что с мошенниками да прохвостами, но не с ворами, гоп-стопами и прочими уголовниками. Так что не обещаю, что что-то выгорит.

Он, тем не менее, хлопнул себя по карману, в котором лежало фото.

— А что насчёт завтра?

— Давай думать, как взять Гурьева, чтобы не выкрутился.

— Давай… — протянул Эдик, в глазах загорелся азарт.

Я прикрыл веки, обдумывая.

Давить Гурьева надо крепко, но осторожно. А Грицука… Грицука надо искать. Пока он сам нас не нашёл.

Формально я не мог организовывать оперативное мероприятие по захвату сотрудника милиции на неподведомственной мне территории. Тем более, что Гурьев нигде не проходил — ни по заявлениям и сообщениям, ни по материалам, зарегистрированным в дежурной части. Формально — чистый лист.

Если бы я пошёл по закону, то должен был накатать доклад в главк, прокуратуру, инспекцию по личному составу в Угледарске. Но кому я тогда помогу? Он же сынок замначальника Главка. Ему эти стукачества — что об слона дробь. Как пить дать выкрутится, так ещё и лучше ему — предупрежден будет.

Поэтому я решил действовать своими силами. Как говорится, кто не рискует, тот не варит сгущёнку.

Я быстренько придумал себе повод смотаться в управление, якобы нужно подписать кое-какие бумаги. Для верности накатал рапорт на капитальный ремонт здания ГОВД.

Писал его, конечно, не от души, но с такой скоростью и уверенностью, что мог бы и сам поверить в его важность.

Мол, скоро морозы, а ГОВД наш — что шалаш. Надо менять старые чугунные батареи. Протекают редко, но забиты ржавчиной по самую завальцовку и почти не пропускают горячую воду.

Конечно, по-хорошему, это здание вообще снести бы, да новое построить. Но это — в планах. А пока пусть тыловики ищут деньги, раз уж я решил обеспечить себе алиби.

С утра засветился в канцелярии главка, в тыловом подразделении, даже заскочил к кинологам. Взял у них кое-какую методическую литературу под грифом «Для служебного пользования», чтобы уж наверняка.

И тогда, натерев свою легенду до блеска, я вышел из здания и сел в служебную «Волгу».

Проехал пару километров, крутанулся пару раз по городу, чтобы примелькаться, и остановился возле городской библиотеки.

Старая, жёлтая, как колобок, она торчала на краю заснеженного сквера, будто её поставили тут ещё в царские времена и забыли снести.

Именно здесь должна была состояться встреча Камынина и продажного тыловика из Угледарского УВД.

Даже странно, подумал я, ловить будущего полковника Федеральной службы исполнения наказаний вот так — на шапках. Мелко плавает Гурьев. Но это пока он молодой, потом раскрутится. Не зря его Хозяином называли. Только я в этот раз не дам ему раскрутиться.

Я опустил козырек на лобовом стекле и прищурился.

Вот к скверу подъехала «двойка» — жигулёнок-универсал, цвет грязно-серый, как позапрошлогодняя солома. Багажник у неё вместительный, как раз для перевозки ворованного. Следом подкатил жигуль, «шестёрка» Камынина. Смотрелась намного презентабельнее — вычищенная до блеска, как любимый трофей фарцовщика.

А вот «двойку» было даже жалко — ржавые бока, облезлая краска, явно маскировка, чтобы не привлекать внимание компетентных органов.

Но я знал Гурьева. Этот тип любил роскошь, только сейчас ей не побравируешь, вот и ездит пока на тарантайке, терпит, ждёт своего часа.

Машины остановились почти вплотную друг к другу. Из «шестёрки» вышел Эдик — уверенный, с привычной прохиндейской улыбкой, будто у заправского каталы. Из «двойки» — Гурьев. Узнал его даже издалека: походка вразвалочку, будто на флоте служил и привык сопротивляться качке. Голова вскинута, взгляд надменный — смотрит сверху вниз на всех, будто уже не лейтенант, а целый генерал.

Ну всё, гад, попался. Пора.

Я уже взялся за дверную ручку, чтобы выйти, не спеша двинуться к ним…

Как вдруг из «двойки» следом вылез ещё один человек. Я остолбенел.

Твою дивизию!

Моя челюсть медленно поползла вниз. Я не поверил своим глазам. Это был мой отец. Настоящий отец, из моей прошлой жизни.

Несомненно, это был он.

Отец.

Невысокий, но жилистый, крепкий, как корень старого дуба, чернявый, с ясными, открытыми людям глазами. Вельветовый костюм сидел на нём идеально, ни складочки, ни пятнышка. Густая, непокорная шевелюра блестела на солнце — такую укладывать не надо, сама держится, как у кинозвезды, любая женщина позавидует.

Меня будто молния прошибла, сердце замерло. А затем забилось быстрее. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Это невозможно.

Сон, бред. Мой отец… жив?

Он погиб… В прошлом году. 25 октября 1977-го. Грузовик. ДТП. Закрытый гроб. Мы не простились. Я тогда был пацаном, всего чуть больше десяти лет отроду, только слышал, как мать рыдала в подушку, а взрослые шептались, качая головами. А теперь… он стоит передо мной. Не призрак. Не видение. Самый настоящий. Живой!

Я что-то изменил? Реальность подправил? Мое попадание не только изменило настоящее, но и как-то повлияло на прошлое? Или изменения здесь вообще ни при чём, а я попал в немного другую ветку реальности? Голова кругом, не знаю. Но не это сейчас важно, главное, что моя семья еще жива…

Я помнил тот роковой день, когда мать, бледная, как мел, с запавшими глазами, сказала мне: «Папы больше нет». Я помнил, как её голос срывался, как дрожали руки, когда она гладила меня по голове. Я тогда спрашивал подробности. «Как? Что случилось? Где?» Мать в ответ молчала. Опускала лицо в ладони и тихо всхлипывала. Со временем я перестал расспрашивать, но чувство, что в этой истории что-то не так, осталось.

Теперь он стоит рядом с Гурьевым. Меня словно обдало холодом. Планы изменились мгновенно: Гурьева я брать не буду, пусть пока гуляет. Сейчас главное — отец. Главное — узнать, что происходит, и убедиться, что он останется жив. Он должен жить, потому что его смерть тогда просто-напосто перевернула нашу жизнь.

После похорон мать сломалась. Она никогда не жаловалась, но я видел, как по ночам она сидела в темноте на кухне, обхватив голову руками. Потом начались проблемы с сердцем: кардиомиопатия, как говорят — болезнь вдов. Болезнь тех, кто теряет самое дорогое и не знает, как дальше жить, не может оправиться от удара. Врачи говорили: надо лечиться. Она в ответ только качала головой: «Саша, мой муж, меня уже там заждался».

А потом пришли девяностые. Жёсткие, хищные, беспощадные. Лекарства стали дорогими. В бесплатных больницах её гоняли по кабинетам, никто не хотел ставить инвалидность — тогда хоть что-то бы досталось бесплатно. Она не могла работать, сидела дома. Я — мог. Я устроился охранником в ЧОП, где платили «живыми» деньгами. Брал смены одну за другой. Копил на операцию.

Но… просто не успел. Очередная ночная смена. Утром я вернулся, а в квартире уже топтался участковый. Обычная процедура. «Во сколько обнаружили тело? Кто последний её видел?» Соседки в платках у подъезда ахали, шептались. Она умерла ночью, одна. Пыталась дотянуться до телефона, вызвать скорую. Не успела — сердце подвело.

Участковый забрал тело на вскрытие, а я пошёл пить. Засел в какой-то вонючей забегаловке. Передо мной стояла бутылка водки, она пустела, но я не пьянел. Только смотрел в одну точку, чувствуя внутри ледяную пустоту.

Именно тогда это и произошло. Я увидел, как за соседним столиком двое бугаёв увлекают молодую девчонку. Она пришла с подружкой, но подружка была не против отжечь с полубандитами, а вот она сама — пыталась уйти. Её не пускали. «Мама же меня потеряет…» — жалобно сопротивлялась девчонка с дырой на колготках.

Мама. Слово полоснуло меня по сердцу. Я только что потерял свою.

«Ты большая уже, какая мама?» — засмеялся один из ухарей, со шрамами на лице. Он рывком притянул её к себе. Я встал.

— Отпусти её.

Он взглянул на меня и ухмыльнулся.

— А то — что?..

Его дружок встал следом. Борец. Сломанные уши, широченные плечи. Они явно не воспринимали меня всерьёз. Они хотели поиздеваться, повеселиться, а потом выкинуть пьяного на улицу.

Но я не дал им такого шанса. Я ударил первым. Ногой в пах. Борец взвыл и согнулся пополам. Второй рванул на меня, доставая нож. Выбросил клинок быстрым, холодным движением.

Я не испугался. На рефлексе схватил бутылку, разбил о стол. В руке сверкнула «розочка». Я шагнул вперёд. Ударил. Стекло полоснуло противника по лицу. Возле моего уха скользнуло острие ножа. Я ударил еще, метя в горло, но попал в глаз. Противник дико заорал и схватился за лицо. Я отшвырнул его ногой, он свалился на пол.

Минус два. Я стоял посреди зала, с окровавленным стеклом в руке, а вокруг повисла зловещая тишина. А потом меня забрали менты. Я не убегал, мне было начхать на свою судьбу. Лишь сердце радовалось — я уловил на себе благодарный взгляд заплаканных глаз спасенной девчонки. Она выскользнула из бара, оставив потрепанную сумочку из кожзама на столе.

Прокурор настаивал на статье особо тяжкой: «покушение на убийство». Я отдал все накопленные деньги ушлому адвокату, и он вытянул всё на «причинение тяжкого вреда здоровью в состоянии аффекта». Сказал, что пришлось дать на лапу судье и прокурору. Не знаю, правда ли он давал или всё присвоил себе. Меня устроил результат его работы, все-таки бандиты действительно понесли увечья, и на более легкую статью я никак не мог рассчитывать.

Так я впервые попал на зону. И всё это — потому что когда-то погиб мой отец.

Но теперь… Теперь я сделаю всё, чтобы этого не допустить. Я выясню, что с ним могло произойти. И если кто-то убил его тогда и собирается это сделать сейчас — этот кто-то ответит.

И лишь один вопрос терзал меня в эту минуту. Отец стоял с Гурьевым, он приехал с ним… Почему? Что могло связывать его с этим продажным милиционером?

В голове крутились десятки версий. Первая, самая неприятная — отец и сам был связан с криминалом. Нет, я не хотел в это верить. Он был честным, порядочным человеком. Но, может, что-то случилось? Может, его втянули, угрожали? Или я чего-то не знал? В конце концов, семидесятые — время такое: дефицит, махинации, теневой рынок. Гурьев мог иметь дела с кем угодно — от подпольных фарцовщиков до проворовавшейся номенклатуры.

Но зачем ему мой отец? Я вспомнил, что он вообще-то работал на автобазе. Вроде бы, обычный водитель, потом повысили до завгара. Но завгар — это уже не шофёр. Это доступ к грузам, бензину, запчастям. Завгар может кое-что «прихватить», а может и наоборот — помешать кому-то украсть. А если отец не был «своим» в этой схеме? Если он, наоборот, знал слишком много?

Секунды мелькали быстро, мысли — ещё быстрее. Представил картину. Завод, автобаза, махинации с топливом. Водители, механики, снабженцы — кто-то возит левые канистры, кто-то распродаёт по-тихому списанные запчасти, а кто-то ведёт бухгалтерию, где всё это красиво оформляется. И вдруг мой отец — честный, правильный, неподкупный — что-то замечает. Может, ловит кого-то за руку. Может, делает замечание. А может, вообще грозит донести куда следует.

И тут появляется Гурьев. Молодой, но уже пронюхавший, где деньги крутятся. Ему не нужен честный завгар. Ему нужны покладистые люди, которые знают, когда закрыть глаза, когда помолчать. И если кто-то здесь вдруг слишком принципиальный — он становится проблемой. Может, именно так и произошло? Они не смогли его запугать, не смогли подкупить. А значит, его надо было убрать.

Вторая версия врезалась в мозг, холодная, липкая, как змея, обвивающая горло. А что если он не жертва, а часть системы? Что если он был не просто завгаром? Нет, не хочу в это верить. Но почему тогда мать так боялась говорить о его смерти? Почему каждый раз прятала глаза, избегала разговоров?

Если это была не просто авария на дороге, если его убили… То, возможно, убрали как свидетеля. Как человека, который знал слишком много. Но тогда он сейчас должен был прятаться. Если же он стоит здесь, рядом с Гурьевым, открыто… значит, он всё это время был в деле. Эта мысль неприятно резанула по сердцу. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Если это правда — выходит, я жил ложью, я пустил свою жизнь под откос, веря в прекрасные идеалы, которых даже не существовало. Но если это неправда — значит, здесь что-то ещё. И мне предстоит выяснить, что именно.

Между тем Эдик оглядывался на меня с явным недоумением, его взгляд словно кричал: «Давай, Саныч! Надо брать нечистого на руку дельца!» А я стоял, как истукан, будто меня парализовало. Потом резко мотнул головой, дал знак Камынину: «Не сегодня. Не сейчас».

Фарцовщик едва заметно пожал плечами, но послушно кивнул. Он понял: если я отменяю операцию, значит, на то есть причины. По легенде, я заехал в городскую библиотеку — якобы вернуть книги, которые задолжал ещё с тех времён, когда работал следователем в Угледарске, откуда меня перевели в Зарыбинск. И будто бы случайно стал свидетелем странного обмена между подозрительным типом (роль которого играл Эдик) и сотрудником милиции. По своей природе, как законник, я должен был докопаться до сути происходящего, Эдик бы дернул прочь, а я бы задержал Гурьева и сделал сообщение в дежурную часть, что тыловик, вероятно, барыжит форменным обмундированием. Конечно, папаша бы его отмазал, но дальнейшую карьеру Гурьеву эта история бы подпортила. А там я бы нашёл способ прижать его всерьёз, без шанса на выкрутасы. Торопиться мне было некуда — вся жизнь впереди.

Но теперь всё изменилось.

Появление отца переворачивало всё с ног на голову. Я не мог рисковать, не мог поставить его под удар, потому что не знал, что именно его связывает с Гурьевым. Почему он с ним приехал? Как оказался рядом с этим прохвостом?

Тем временем Эдик оживлённо переговаривался с Гурьевым. Жестикулировал, махал руками, даже возмущался, разыгрывая спектакль. Делал вид, что торгуется, а в конце демонстративно фыркнул. Сел в машину и хлопнул дверцей своей «шестёрки». Всем своим видом показывал: не сошлись в цене.

Гурьев же мрачно чесал затылок и явно недоумевал — чего это барыга вдруг передумал? Шапки-то — ходовой товар, мех натуральный, овчина. В северных районах такие с руками оторвут. Он даже не подозревал, что его сегодня оставили на плаву лишь потому, что рядом оказался мой отец.

Но гадкая мысль сверлила меня, грызла, словно червь в яблоке: что, чёрт возьми, связывает моего отца с этим преступником?

Эдик проехал мимо меня, кивком показал: отъеду в сторону, подожду. Но мне было не до него. Сейчас главная задача — выйти на контакт с отцом.

В той жизни мы жили в другой области, не в Угледарской. А теперь он — здесь. Именно здесь, куда судьба меня забросила, дав второй шанс. Всё ли это случайно? Или есть закономерность?

В голове всплыли слова гадалки: «Ты тут исправляешь чужие ошибки. А кто твои ошибки исправит?»

От этой мысли по коже побежали мурашки. А может, старая ведьма права? И не шарлатанка она вовсе, а настоящая провидица?

Я поспешил вернуться в машину, завёл двигатель. Отец и Гурьев уже запрыгнули в свою «двойку» и тронулись. Я двинул следом, держа дистанцию.

Поток машин в Угледарске жидкий, если его вообще можно назвать потоком. Это не столица, и пробок здесь в принципе никогда не было. И я прекрасно видел грязно-серую «двойку», не выпускал ее из виду.

Сегодня я не ловлю Гурьева. Сегодня я иду по следу призрака из своего прошлого.

Я следил за Гурьевским жигулём, не отпуская его ни на секунду. Он уверенно петлял по улицам Угледарска, то замедляясь перед переходами, то ловко ныряя в узкие проулки. Где-то на краю сознания билась тревога — ощущение, что, если я хоть на секунду потеряю его из виду, отец исчезнет навсегда. Как исчез тогда, в той жизни, оставив нас с матерью одних в этом безжалостном мире. Но теперь я здесь. Не дам просто стереть его фигуру, словно решённую задачу с доски.

Они остановились у неприметного серого здания. Я встал чуть поодаль. Я знал этот пивбар — «Якорь». Типичное советское заведение, где рабочий люд промывает горло после смены, где пахнет кислым пивом, пережаренными жирными пирожками и прокуренными махорочными пальцами.

Отец и Гурьев вошли внутрь, снова держась вместе. Я следом. В нос ударил запах табака, мужских проблем под хмелем и мазута на робах посетителей. Столы деревянные, исцарапанные, с засохшими кругами от кружек. Пол отсверкивает чешуйками вяленой рыбы, кое-где под ногами хрустит шелуха от семечек. На подоконнике вещает пыльный радиоприемник, а на потолке замерли лопасти громадных вентиляторов.

Зал полон мужиков. Оживленно переговариваясь и сдувая с кружек пену, они цедили «Жигулёвское», закусывая его бутербродами, нарезанными чуть ли не топором.

Отец стоял у кассы, не торопясь делать заказ, беседовал о том о сём с пухлой продавщицей в фартуке и смешном чепчике, а Гурьев уже с кем-то шептался в дальнем углу зала. Я прищурился. Значит, всё-таки у них тут деловая встреча? Похоже на то. Но сейчас мне было важно другое.

Я встал рядом, будто случайно, облокотился на прилавок, вытеснив из очереди какого-то интеллигента. Держался к Гурьеву спиной — тот мог, конечно меня увидеть, но с такого ракурса явно не узнает. Это был риск, но другого шанса выйти на контакт с отцом могло не быть.

— Хорошее здесь пиво? — сказал я, не глядя на него, как бы в воздух. — Не разбавляют?

Он скосил на меня глаза — внимательные, прищуренные, оценивающие.

— Первый раз здесь? — голос ровный, спокойный.

— Ага, командировочный я. Подумал, надо бы атмосферу города прочувствовать, так сказать. А что самое главное в любом советском городе? Ну, кроме статуи Ленина, конечно? Пивная!

Он усмехнулся, чуть приподняв уголки губ.

— Что ж, правильное место выбрали.

— Выпьем? — предложил я. — Я тут никого не знаю, а один вкушать не привычен. Саша.

Я представился, протянув ему руку. Он смерил меня взглядом, будто взвешивал.

— Давай, — пожал мне руку в ответ. — Хм… И меня Сашей зовут.

— Тезка, — одобрительно закивал я.

Мы взяли по кружке пива, уселись за столик у окна.

Я жадно всматривался в него — в его мимику, жесты, привычки. Узнавал каждую деталь. Взгляд открытый, ясный, каким я его и запомнил в прошлой жизни. Он ещё полон сил, ещё строит планы, не догадывается, что, возможно, ему грозит смертельная опасность.

Я глотнул пива, стараясь скрыть дрожь в пальцах и не слишком впиваться в своего компаньона взглядом. Что там, я еле сдерживал себя, чтобы не кинуться и не обнять его.

— Ты сам, значит, местный? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Не совсем, — он задумчиво повертел кружку. — Недавно перебрался. Дела, понимаешь?

— Какие дела, если не секрет?

Он усмехнулся.

— Да так, пытаюсь кое-какие вопросы решить. Но знаешь, что интересно? Вроде бы, всё по плану идёт, а иногда кажется, что кто-то сверху берёт и ломает весь расклад.

Меня аж передёрнуло.

— Бывает, — пробормотал я.

В горле перехватило. Что дальше говорить — я не имел понятия. Он тем временем сделал глоток, поставил кружку на стол.

— Знаешь, что ещё интересно? — он вдруг внимательно посмотрел на меня. — Ты мне кого-то напоминаешь.

Я сжал зубы.

— Да не-ет. Может, просто лицо знакомое?

— Может, — он задумчиво кивнул.

Мы захрустели сушками, обильно посыпанными крупной солью. Такой крупной, что на зубах скрипела.

Я пытался найти подходящую тему, что-то, что удержит его здесь, в моей компании. Что-то, что поможет мне понять, кто и почему хочет его смерти.

— Хороший у тебя костюм, — бросил я наугад.

Тем более, что костюм и правда удивительно хорошо сидел. Я раньше не видел его, то есть… Он ухмыльнулся, погладил лацкан пиджака.

— Да, обновка. Сегодня первый раз надел.

И тут меня будто прошибло током. Я помнил этот костюм. Кофейного цвета, вельветовый, именно в нём его похоронили.

Мать говорила: «Он так его любил, новый в шкафу хранил, а потом надел в тот день первый раз и…».

На нём живом я действительно этот костюм не видел. И теперь захлебнулся воздухом, чуть не пролив пиво.

25 октября.

Ровно год назад, в этой же жизни, в этот самый день он погиб.

Реальность изменилась, но роковой день не исчез среди других вероятностей, просто сдвинулся всего лишь на год вперёд. Ведь отец впервые надел этот чертов костюм в день своей смерти. Сердце заколотилось.

Сегодня его должны убить?

Я мельком взглянул на Гурьева. Тот уже заканчивал разговор, но что-то было не так. В дверях мелькнули двое крепких парней — не пьяницы, не случайные гости.

Я не знал, кто их послал, но быстро понял, зачем они здесь. Время пошло.

Я должен спасти отца.

В пивбаре гул стоял, как в улье, замешанный на аромате «Жигулевского» и солоноватом душке воблы. Я делал вид, что беззаботно потягиваю пивко, а сам был настороже, словно притаившийся хищник в засаде. Лицо внешне расслабленно, но каждый мускул — что сжатая пружина. Поддерживая непринуждённую болтовню с отцом о погоде, об орбитальной станции «Салют-6» и прочих недавних событиях в стране, я как бы между делом оглядывался по сторонам и кое-что подмечал.

За прилавком хмурая тетка лениво протирала кружку, поглядывая на спорящих мужиков у дальнего столика. Несмотря на образовавшуюся очередь, продавец особо не спешила, давно поняла секрет своей работы.

Отец немного захмелел и стал вдруг рассказывать о себе. Ничего конкретного, так, общие фразы. Но я сидел рядом, впитывая каждое его слово, не давая себе расслабиться, не позволяя бурлящему внутри теплу взять верх. Хотелось приобнять его, сказать, что он не один, но вместо этого я лишь молча слушал отцовский голос — низкий, чуть сипловатый, знакомый до боли, будто и не было этих проклятых лет порознь.

Двое вошедших скосили взгляд в нашу сторону, переглянулись и неспешно направились к столику Гурьева. Тот даже не повернул головы, будто и не знал их, но я заметил, как он едва заметно кивнул, приглашая присаживаться. Обычная встреча, ничего подозрительного, если бы только не то, как напрягся отец. Пальцы, что до этого бездумно водили по ребристому боку кружки, застыли, челюсти сжались. Он узнал этих типов.

Гурьев что-то негромко сказал, те молча слушали, иногда переглядываясь. Я поймал себя на том, что почти перестал дышать, будто опасаясь выдать себя одним только шумом вдоха. Затем Гурьев встал, бросил что-то на стол, махнул рукой и направился в нашу сторону. Сейчас он меня узнает. Сердце ухнуло вниз.

Я надвинул кепку на лоб, отвернулся, но всё равно чувствовал, как его взгляд скользнул по мне. Узнает? Нет, он слишком привык смотреть людям в глаза, а я держался боком, будто изучая в задумчивости облупленный угол прилавка.

Тут же я поднялся и сделал вид, что пошёл за добавкой, но на самом деле встал неподалёку, навострил уши, пытаясь вычленить голос Гурьева из общего гомона.

— Надо прокатиться в одно место, — негромко, но убедительно сказал он отцу. — Дело срочное.

— У меня времени в обрез, — отец поставил кружку на стол. — Я свою часть сделки выполнил.

Гурьев хмыкнул, хлопнул его по плечу — дружески, но цепко, будто обдав холодом.

— Ну ты чего, не отказывай. Сделаем всё быстро. Дело плёвое, сам поймёшь, без тебя никак.

Я видел, как отец прикусил губу, вздохнул, будто проклиная себя за согласие.

— Ладно. Только быстро.

Я двинулся следом, слившись с компанией подвыпивших мужиков, что лениво потянулись на улицу — кто покурить, кто по нужде, ища укромное место за углом в кустах. Сортира в пивнушке отродясь не было.

Я слышал, как Гурьев всё говорил, говорил, заливая в уши отцу медовое словцо. Всё гладко, всё просто, на месте разберёмся, тебе это и труда не составит. Я смотрел на отца и видел, как он сутулится, не хочет идти, как в глубине души не верит тому, как гладко стелет его знакомец, но всё же садится в «двойку» Гурьева.

И тут, словно по сигналу, откуда-то вынырнули те двое. Один — рябой, будто оспой пробитый, второй — с кавказским носом и цепким, прожигающим насквозь взглядом. Они по-хозяйски уселись на заднее сиденье. Я, стоя у стены, укрылся за разномастной толпой мужичков. Даже для маскировки стрельнул у кого-то папиросу. Лениво сунул ее в зубы, но в груди буквально заклокотало. Удивительно, как я не раскусил эту сигарету пополам в тот момент.

Отец оглянулся, губы его шевельнулись, он всплеснул руками. Что-то сказал — возмущённо, резко. Попытался открыть дверь, выйти, но двое на заднем сиденье дёрнули его за плечи. Один мгновенно сунул что-то в бок — не разобрать, нож или пистолет, но своего добились — отец застыл.

Гурьев всё так же ровно, гладко улыбался.

Шины взвизгнули. Машина резко тронулась с места.

Я зло выплюнул папиросу, развернулся, метнулся к своей «Волге». Уже не раздумывал. Всё, что осталось — инстинкт.

Запрыгнул за руль. Завёл мотор и, переключив скорость, втопил газ. Я шёл за ними.

Жигуль Гурьева, издавая натужный вой, рванул вперёд, на удивление резво набирая скорость, будто старое, ржавое корыто вдруг получило второе дыхание. «Волга» еле поспевала, хотя ей положено было бы взять верх. Я вжимал педаль в пол, а в голове ухал набатом один-единственный план: догнать, прижать, выбить из машины и уложить мордой в землю, а там — будь что будет.

Эти ублюдки начнут врать, это понятно. Будут строить из себя честных граждан, случайных людей, которые просто ехали по своим делам. А отец? Что скажет он? Признает, что его забрали силой, или побоится, и его слово утонет в потоке лживых показаний, где будут три голоса против одного? И один из троих — сотрудник милиции, к тому же сынок высокопоставленного полковника. Но плевать. Главное — не дать им уйти.

Преследователи меня заметили. Двести метров. Сто. «Волга» уже было начала сокращать дистанцию, все-таки движок у нее добрый. Но Гурьев знал город как свои пять пальцев. Он нырял в проулки, перескакивал бордюры, уходил в такие места, куда нормальный водитель даже нос не сунет. Машина с хрустом и треском размолола кусты шиповника, пролетела по газону.

Я рванул следом, но, вовремя заметив фонарный столб, вынужден был вильнуть и потерял драгоценные секунды. Чёрт!

Проскочил на красный, распугав пешеходов на зебре, в зеркале заднего вида мелькнули испуганные лица горожан, сжимающих авоськи с хлебом и молоком. Сердце у меня колотилось об рёбра, но времени сожалеть не было. Извините, граждане… действует милиция…

Впереди крутой поворот — Гурьев резко сворачивал, чуть не вынеся боком стеклянную витрину магазина. Я уже шёл за ним след в след. Но он снова вильнул в проулок — и оторвался.

Пока я его нагнал, дома Угледарска уже поредели. Вместо бетонных высоток вдоль дороги сиротливо грудились избушки. Мы вырвались за город.

Куда ты ведёшь меня, гад?

Я видел, как на переднем сиденье маячила фигура отца. Почему он болтается, как кукла с переломанной шеей? Почему не остановит водителя, не вцепится в руль? Ответ пришёл неприятным комом: его ударили. И, скорее всего, вырубили. Жив ли ещё?

Злость хлынула в кровь, обостряя чувства.

Бам!

На очередной колдобине я едва не оставил передний мост, машину дёрнуло, но я не сбавил ход. Мы мчались по грунтовке, и Гурьев ловко объезжал знакомые кочки, я же шёл напролом, не зная местности, и раз за разом попадал в ямы. Дёрнуло раз, другой, кузов скреб по кустикам, а я мысленно молился, чтобы не пробить колесо или картер. Если сейчас что-то сломается — всё. Конец.

— Потерпи, машинка, потерпи… — выдохнул я, торопливо и коротко поглаживая руль после очередного удара, будто Мухтара трепля по спине.

Вдали замаячили руины. Громадный остов заброшенного завода, похожий на высохший скелет исполинского зверя. Окна — пустые глазницы, изъеденные временем стены покрыты подтёками ржавчины, под проломленной крышей торчат рыжие балки, будто сломанные рёбра. Где-то в тени обвалившихся колонн можно разглядеть ржавые силуэты станков, изуродованные десятилетиями запустения.

Машина Гурьева нырнула на территорию. Теперь не уйдёшь, тварь! Я видел, что дорога ведёт только в одном направлении — в мёртвое сердце этого железного кладбища. Выезда другого нет.

Я ворвался следом, и в этот момент раздались выстрелы.

Бах! Бах!

Лобовое стекло с хрустом разлетелось, осыпав меня дождём осколков.

Я ударил ногой по тормозам, мгновенно выжав ход педали до отказа. Машину повело, понесло на щебёнке, колеса размётывали в стороны пыль и камни, а я едва не вылетел в лобовое, судорожно вцепившись в руль, словно в спасательный круг. Гулко ухнуло сердце, и «Волга» встала. В тот же миг я нырнул вниз, на пол. Распахнул дверь, перекатившись, вывалился из машины и укрылся за разломанной бетонной плитой, словно за могильным памятником.

Бах! Бах! Ещё два выстрела — пули со скрежетом прошили дверь. Вот суки! В мою машину стрелять⁈

Я выдернул «Вальтер», рывком снял с предохранителя, загнал патрон в патронник. Пару секунд отдышался, прислушиваясь, и осторожно высунулся из-за укрытия.

«Двойка» стояла чуть поодаль, возле полуразрушенного здания, ржавая, с искорёженным крылом, а рядом с ней трое: Гурьев, рябой и горбоносый. Троица, мать их.

А на земле…

На земле, распластавшись, лежал отец. Суки! Убили⁈ Нет, вижу — он шевельнулся, застонал, попытавшись поднять голову, но Гурьев пнул его прямо по голове. Отец снова упал и замер. Висок залит кровью. Твари!..

Всё-таки я не ошибся — его везли убивать. Но почему не прикончили прямо сейчас? Ответ пришёл мгновенно: чтобы выманить меня. Поняли, что их жертва мне важна, что я полезу за ним, что у меня не хватит выдержки просто сидеть и смотреть, как они добивают его.

— Эй, ты! Робин Гуд! — прокричал Гурьев, нагло сплюнув под ноги. Даже из-за бетонной глыбы я видел его ехидную ухмылку, издалека читал в глазах презрение. — Выйди, поговорим! Тебе нужен наш снабженец? Иди, забирай… Ну? Чего ждёшь? Да не ссы, мы тебя не тронем. Слово даю! Хе-хе!..

Его подельники в голос гоготнули. У рябого в руке тускло блеснул воронёный ствол пистолета.

— Тебе всё равно деваться некуда, — голос Гурьева стал тягучим, липким. — Ты не вылезешь из-за этой плиты незамеченным. Тебе не уйти.

Они не знали, кто я. Не поняли ещё, кто их преследует. Все-таки Гурьев не разглядел моего лица, а может, и вообще не запомнил после той встречи в кабинете Кулебякина, когда я «учил его манерам». Машина у меня тоже без маячков и раскраски. Моя «Волга» примелькалась в Зарыбинске, там ее прекрасно знали, но не здесь. Номера заменены, потому что предыдущие содержали несчастливую «тринадцатку», и я постарался избавиться от этой дряни. Но мало ли чёрных «Волг» в области?

Если сейчас открыть карты, сказать, кто я, эти ублюдки только озлобятся. Попытаются меня прикончить. А потом, не оставляя свидетелей, добьют отца.

Пока они думают, что я просто гражданский, зачем-то увязавшийся за ними, у меня есть шанс. Они хотят выяснить, кто я и зачем мне это всё, чтобы впредь не допускать подобных промахов. А значит, попытаются выйти на разговор. И ещё они понятия не имеют, что у меня ствол.

«Вальтер», о котором никто не знает — это моё преимущество, мой туз в рукаве.

— Ну так что⁈ — снова крикнул Гурьев. — Выходишь? Или тебя выковыривать? Считаю до трех! Не выйдешь, я прикончу твоего корешка, а потом выкурим тебя из-за плиты. Р-раз!.. Два-а!..

Я прищурился.

— Выхожу!

— Вот молодца! — не сдержал радости Гурьев. — Руки в гору — и медленно выходи.

Я натянул кепку поглубже на лоб, сунул «Вальтер» за ремень, за спину, и шагнул из-за укрытия.

— Руки подними, я сказал! — гаркнул Гурьев, вглядываясь мне в лицо.

Я медленно поднял открытые ладони. Шоу начинается. Пошел вперед — шаг, второй, не торопился, будто спокойной своей походкой хотел загипнотизировать противника. Бешено колотилось сердце, но лицо оставалось спокойным, будто я и впрямь шел просто поговорить.

Гурьев довольно прищурился.

— Ну вот и ладушки. А ты, я смотрю, смелый… или дурной?

Увидев, что у меня в руках нет ни ножа, ни палки, троица немного расслабилась, уже мысленно празднуя легкую победу.

Рябой и Горбоносый держались чуть позади главаря, расслабленные, уверенные, что сейчас поставят меня на колени. Выведают все, что нужно, а затем добьют, как подранка — и дело с концом.

Отец застонал, слабо пошевелился.

— Кепку-то сними! — скомандовал Гурьев. — Что ты там прячешь? Морда у тебя знакомая. Ты кто будешь, бедолага?

— Я? Я начальник милиции.

Его улыбка мгновенно сползла с лица. Рябой фыркнул, Горбоносый раскрыл рот.

Но моя рука уже метнулась за спину за оружием. Я рванул его резко, рука взвилась как змея, хватаясь за рукоять и выбрасывая пистолет вперёд.

Гурьев не ожидал. Грохнул выстрел — я ушёл вбок, падая на колено, нажимая на спуск.

Пуля выбила грязь из-под ног Рябого. Тот отшатнулся, но не успел поднять свой пистолет, потому что я выстрелил снова. Уже более точно.

Бах! И на груди Рябого появилось расползающееся чёрное пятно, он захрипел, осел на землю, хватаясь за рану.

Гурьев выхватил табельный из кобуры на поясе под курткой, но я уже перекатился, уходя за разбитый бетонный блок. Грохнули два выстрела, осыпая меня осколками щебня.

Горбоносый бросился в обход, я услышал его быстрые шаги. Он нырнул за кирпичную кладку, что примыкала сбоку, явно намереваясь зайти со спины.

Выбора не было. Я вскочил, сделал прыжок в сторону и снова выстрелил.

Гурьев крикнул, схватился за ногу, упал на одно колено, но тут же поднял пистолет и снова пальнул.

Меня словно раскаленным железом садануло по плечу. Боль вспыхнула мгновенно — пуля прошла по касательной, оставляя горящий след. Но останавливаться было нельзя. Гурьев спрятался за машиной и теперь метил в своего пленника.

Я бросился к отцу, схватил его за плечо, рывком подтаскивая к себе и в сторону. Ушел с линии огня. Но Гурьев атаковал, покинув укрытие, выскочил прямо на меня.

Я всё-таки успел раньше.

Мой выстрел пришёлся ему прямо в живот. Второй пробил горло, артерия брызнула кровью.

Он дёрнулся, зашатался, сделал пару шагов назад, не веря, что его взяли так просто, и рухнул в пыль, разметав руками гальку. Два раза булькнул, ловя ртом воздух, и замер уже навсегда.

Остался последний — Горбоносый. Я медленно поднялся, перевёл взгляд.

Тот стоял в десяти метрах, держа в руках нож. Он не успел добежать до меня и напасть. Притаился, замер, но я обернулся и увидел его.

Глаза чёрные, пронзительные, в них — только ярость и жажда крови…

Он знал, что у меня пистолет, но всё равно решил драться.

— Ну давай, сука! — с акцентом процедил он. — Брось пушку, дерись, как…

Договорить я ему не дал, оставим пафосные битвы для фильмов. Я вскинул «Вальтер», и громыхнул выстрел.

Он замер, медленно посмотрел на себя, на руки, на нож, потом перевел взгляд на меня, будто не веря в произошедшее.

И рухнул лицом в грязь.

Тишина легла на плечи свинцом. Рука нестерпимо болела. Адреналин схлынул и перестал действовать как обезболивающее.

Тишина… Только ветер гуляет между руинами. Только отец хрипло дышит, пытаясь прийти в себя. Только у меня кровь стекает по пальцам, капает на землю — кажется, от этих капель мне слышен тяжелый звон.

Но я победил…

Пыль оседала медленно, будто не хотела тревожить мёртвую зыбь заброшенного завода. Запах пороха смешивался с застарелой гарью и осенней сыростью. Я прислонился к бетонному обломку, дыбившемуся в небо, переводя дыхание. Куртка на левом плече была липкой от крови, но рана оказалась поверхностной — пуля только задела мягкие ткани, я это чувствовал. Главное — отец жив. Я жив.

А вот Гурьев и его подельники лежали неподвижно. Земля впитывала их кровь, а ветер тихо завывал в разбитых окнах цехов.

Нужно торопиться. Нет, я не собирался вызывать наряд, оформлять все по закону. Вряд ли я смогу доказать, что это были бандиты и что меня хотели убить. Папаша Гурьева сделает все возможное, чтобы обелить сынка (однажды, пообещал я себе, доберусь еще и до него). Нет, не услышат, скорее всего, мне грозит срок за превышение должностных. Но когда дело касается моей семьи, у меня свой закон, и снова в тюрьму я не собираюсь.

Я подошёл к «двойке» Гурьева, заглянул внутрь. Ключи торчали из замка зажигания. Как удобно.

Тогда взял за шкирку Рябого, оттащил его тело к задней части машины. Горбоносого — следом. Гурьев оказался самым тяжёлым, но оставшийся адреналин в крови помогал двигаться быстрее и преодолеть ноющую боль в плече. Пусть полежат пока в кучке.

Я нашел неподалёку колодец. Глубокий, бездонный, оставшийся от старого водозабора. В таких местах легко исчезают следы и трупы.

Двое ушли вниз быстро, исчезли в тёмной пасти без звука. Третьего, Гурьева, я сбросил последним.

— Прощай, Хозяин, — пробормотал я, глядя, как его тело проваливается в пустоту, беспомощно всплеснув руками. — Ты убил меня в прошлой жизни, уничтожил мою семью… Но я вернулся за тобой с того света. Счастливого пути в ад.

Я вернулся к машине и, шаря по земле, собрал все гильзы, свои и чужие. Гильзы и пистолеты Гурьева и Рябого отправились туда же, в колодец. Гравий под ногами оказался рыхлым. Несколько энергичных движений ботинками — и следы крови на земле исчезли. Только там, где я пробил горло Гурьеву, пришлось собрать в пригоршню влажную от крови землю и выкинуть всё в тот же колодец.

Жигуль я отогнал и спрятал в руинах. Потом вернусь за ним и уничтожу. Теперь я знаю, как заметать следы. Снова опустив руки к земле, я залепил грязью пулевые отверстия в двери «Волги». Надо будет срочно поменять дверь, и без лишнего шума. Наконец, я сел в машину. Отец лежал без сознания, но дышал ровно. Я похлопал его по щекам.

— Эй, очнись.

Он застонал, слабо приоткрыл глаза:

— Голова… чёрт…

— Ты жив. Это главное.

Он с трудом сфокусировал на мне взгляд, приподнялся на локтях.

— Что… что случилось?

— Тебя хотели убить.

Отец моргнул, помотал чуть головой, будто отгоняя наваждение.

— Чёрт… Да, они… они меня куда-то везли… Я почувствовал удар… дальше — пустота…

Я пристально смотрел на него.

— Ты больше никогда не свяжешься с такими, как они. Понял?

Отец нахмурился.

— Ты кто вообще такой?

— Тот, кто тебя спас. И тот, кто говорит: забудь этот день, забудь, что здесь произошло.

Он прикусил губу, глядя на меня.

— А Гурьев? Его люди?

Я отвернулся к дороге.

— Их больше нет.

Отец долго молчал.

— Ты их…

— Больше они тебя не побеспокоят. Но ты должен молчать. Никто никогда не должен знать, что ты был с ними. Что вообще выезжал за город.

Он смотрел на меня, его лицо побледнело.

— А тебя?

Я сжал руль.

— Ты никогда меня не видел.

— Кто ты?

Я нажал на газ.

— Просто друг. А теперь ты должен рассказать мне все. Как ты связался с этими ублюдками? Почему они хотели тебя убить — и кто за ними стоит…

Отец насупился. Пожевал губу, а потом проговорил:

— Тебе можно доверять?

— А ты как думаешь? — хмыкнул я. — У тебя замечательная жена и сын. Ты о них должен думать, а ты… не ходи больше по кривой дорожке. Договорились?

— Откуда ты знаешь про мою семью? — встрепенулся отец. — Да кто ты такой?

— Я? Я — начальник милиции…

— Что⁈ Я арестован?

— Нет… Я правильный начальник милиции. За людей. Рассказывай, Александр Сергеевич. Я должен знать все, чтобы, в случае чего, подобного не повторилось.

И отец приготовился рассказывать…

Моя «раненая» служебная «Волга» катила по пустынной проселочной дороге в сторону Угледарска. Сквозь выбитое лобовое стекло в грудь бил холодный ветер. В другой момент я бы замерз, но сейчас что-то словно грело меня изнутри.

Отец, сидя на пассажирском сиденье, медленно повернулся ко мне. Его лицо, еще недавно полное горечи и стыда, теперь казалось покрытым тонкой пленкой спокойствия, но за нею будто бы искрилось сожаление и боль. Он начал тихим голосом, почти шепотом:

— Я все расскажу… Как мне вас называть?

— Давай на «ты», — мягко проговорил я. — Меня зовут Сан Саныч, Морозов.

— Как⁈ — встрепенулся отец. — Морозов? Я Морозов! Моего сына зовут Александр, и отчество у него — Александрович!

— Да, — закивал я. — Получается, мы с ним тезки… Ну или, быть может, какие-то родственники. Дальние, просто об этом не знали. Такое бывает, наверное, да?

Отец посмотрел на меня и вздохнул:

— Я точно где-то тебя видел. Не пойму где… а кто у тебя родители?

Мы еще поговорили о возможном родстве, но скоро разговор всё же перешел на то, как Гурьев влез в жизнь Александра Сергеевича.

— Саша, знай, я никогда не был преступником по своей натуре, — рассказывал отец. — Я был человеком старой закалки — старался жить честно, работал честно, решать всё надеялся справедливо. Но жизнь однажды вынесла меня туда, куда я совсем не хотел.

Я слушал, сжимая руль, и сердце билось громко, словно предупреждая, что сейчас я услышу нечто болезненное.

— Я трудился в системе снабжения, сначала на маленьком складе, потом переехали в Угледарск, стал работать в большой организации, где распределялись разные товары, был и дефицит, он расходился по своим. Знаешь, как это сейчас бывает, заведующие складов могли наживаться на том, что исчезало с одного склада и появлялось на другом. А многие товары не доходили до магазинов вовсе, все распределялись на уровне баз горторга. Документы оформлялись по двойным накладным, часто товар могли продать по завышенной цене, минуя установленную государством сетку. И разница, конечно, уходила в карман нужных людей. Я… просто делал свою работу, но закрывал глаза на махинации, ибо против системы идти было невозможно.

Он помолчал немного, как будто заново решая — а невозможно ли?

— Мне просто нужно было кормить свою семью. Но потом появился Гурьев — молодой, хваткий тыловик из УВД. Он увидел во мне надёжного, аккуратного работника, способного вести документацию. Сначала попросили подписать пару бумаг, потом прикрыть нехватку товара в отчётах, потом предложили долю — мол, зачем жить на одну зарплату, когда все вокруг берут. К чему отказываться и становиться в позу последнего рыцаря? А потом — потом дороги назад уже не было. Я понял это слишком поздно. Долго терпел, пока не увидел, что за махинациями скрываются вымогательства и шантаж. Это уже было… совсем другое. Я хотел выйти из игры — поверь, хотел.

Он обращался ко мне, но почти не поворачивался, смотрел вперед и говорил, говорил. Вряд ли обратить на меня взгляд ему мешала именно рана. Но я его не перебивал, и он продолжал рассказ:

— Пообещал, что никому ничего не скажу, лишь бы отпустили. Я даже предлагал, мол, могу уехать, уволиться. Но Гурьев не верил людям — и мне не верил. Для него тот, кто знает слишком много, становится угрозой, потенциальным предателем, и я стал для него таким. И тогда он решил — убрать меня. Ты понимаешь, Саша, в этом лживом мире, если ты внутри, ты должен играть по его правилам, а если уйдешь — либо попадёшь в гроб, либо в тюрьму. Поначалу Гурьев не отпускал меня, даже когда я пытался мирно уйти. Он сделал так, чтобы я остался пленником той грязной схемы, и вскоре я понял: надо было рассказать всё, чтобы спасти себя, чтобы спасти нашу семью. Он не мог позволить себе, чтобы его прошлое всплыло. Сегодня Гурьев позвонил, сказал, что согласен меня отпустить, если мы провернем последнее дельце. Я очень ждал, что мне дадут возможность уйти, и согласился. Но на деле все оказалось… иначе. Получается, что сегодня он должен был меня убить.

Отец замолчал, глаза его блестели от слёз и стальных искр решимости, и я, глядя в его лицо, чувствовал, как тепло его души, будто последнее пламя, проникало в меня. Он тихо произнес:

— Я не знаю, кто ты и почему мне помог, но я обещаю, что никогда не свяжусь с криминалом.

— Я просто увидел тебя в пивной, мне показалось, что ты неплохой человек, нуждаешься в помощи, когда двое амбалов и какой-то наглый молодой хмырь чуть ли не силой затолкали тебя в машину и увезли. Как сотрудник милиции я обязан был принять неотложные меры. Вот и все.

Я постарался расслабить руки на руле и не смотреть на Морозова-старшего слишком часто. Ведь мне надо следить за дорогой.

— Спасибо… Пусть будет так. Вижу, что ты не можешь рассказать мне всей правды. Понимаю… я очень тебе благодарен. Но… Гурьева? И тех? Ты их… устранил? Нет, я их нисколько не жалею, а наоборот, просто хочу понять.

— Другого выхода не было, Сергеич, поверь… Или они нас, или я их. Но система несовершенна, и у меня могут быть большие неприятности, поэтому давай договоримся. Мы с тобой не будем афишировать произошедшее и вообще забудем, что сегодня произошло на заброшенном заводе. Нужно жить дальше. И кстати, тезка, если что, вот мой телефон, — я достал из-за солнцезащитного козырька и протянул ему самодельную визитку. — Звони, вдруг помощь понадобится.

— Хорошо, Сан Саныч, спасибо! Я обязательно позвоню. Я должен тебя отблагодарить.

— Нет, ради этого не стоит, — коротко мотнул головой я.

— Нет, нет… я так не могу!

— Ну как знаешь. Семье привет, — подмигнул я, останавливаясь на первой автобусной остановке на окраине города. — Ну все, приехали… Я в город не поеду, сам понимаешь, — кивнул я на разбитую лобовуху. — Есть деньги на маршрутный автобус?

— Найдем, — улыбнулся отец и пожал мне руку. Крепко и тепло.

— И в больничку сходи, проверь. Может быть сотрясение, и ссадину обработать нужно, крови-то немало. Скажешь, что упал.

— Ничего, до свадьбы заживет, — улыбнулся отец и вышел на автобусную остановку. — Я обязательно позвоню… товарищ, начальник милиции.

— Удачи! — махнул я и тронулся.

Я остановил машину возле знакомой избушки на окраине Зарыбинска — у жилища гадалки. Уже стемнело, и в воздухе витала какая-то жутковатая тишина, нарушаемая лишь шорохом, когда в темном уголке проскакивала крыса или ещё какая её дальняя родственница.

Я прошёл в калитку и постучал. Аграфена Тимофеевна откликнулась сразу, несмотря на поздний час. Открыла скрипучую дверь, и оттуда вместо человека выскочил огромный черный кот, который моментально помчался на крысиные шорохи и исчез в темноте.

— Заходи, начальник, — поприветствовала хозяйка.

— И вам здрасьте. Как вы узнали, что это я? — спросил я, улыбаясь, входя внутрь.

— Я ждала тебя, — многозначительно ответила Аграфена, кутаясь в цветастый, почти безразмерный платок, словно в плащ-палатку.

— А, ну да… Вы же провидица, — тихо поморщился я, но сарказма в голосе у меня уже не было.

В последнее время я почти поверил в силу гадалки. Мы вошли в дом.

— Садись, — сказала она, указывая на скрипучий стул, а сама плюхнулась в кресло перед низким круглым столом, за которым она уже раскладывала карты, — я как раз занята…

— Вообще-то, я не для гаданий пришел.

— Знаю, знаю… ты ранен. Исправлял ошибки прошлого, и тебя зацепило, — подметила она с лёгкой насмешкой.

Я взглянул на свою куртку, заляпанную кровью, и тихо спросил:

— Поможете залатать рану?

— А с чего ты взял, что я могу? — прищурилась Аграфена.

— Ну… вы же ведьма, и в хорошем смысле этого слова, — пожал я плечами.

— Я — не ведьма, а ведунья, — усмехнулась она, — знахарка, если хочешь знать, это совсем другое. Понял?

— Угу. Ну так что, поможете?

Та только всплеснула руками — впрочем, и то тихонько, будто знала наперед, что ей всё равно придётся ранами заняться.

— Что мне с тобой ещё делать? Ладно, скидай куртку и рубаху. Сейчас лечить тебя будем. Повезло тебе, что во время войны я работала медсестрой в полевом госпитале — зашивать умею. На передовой всякое приходилось делать, врачей на всех не хватало.

— А там точно зашивать надо? — спросил я, сглотнув и представляя себе это дело без наркоза.

— Боишься?

— По должности не положено бояться, — улыбнулся я, а про себя подумал, что уколы и зашивания я не очень жалую.

— Не бойся, начальник, ты ничего не почувствуешь. Есть у меня настойка добрая, сильная — на мухоморах. Будешь парить в небесах, хоть живым режь, не узнаешь.

— Ладно… только, пожалуйста, резать меня не надо — наоборот, дырки лишние зашить, — согласился я, сняв одежду до пояса и показав окровавленное, уже подсохшее плечо. — И желательно так, чтобы никто не догадался, что у меня под одеждой повязка, — добавил я.

— Ясен пень, — хмыкнула Аграфена по-свойски, — думаешь, я дура? Потому ты ко мне и пришёл, а не в больницу. Но тайны я хранить умею. Я никому не сказала, что ты ненашенский, пришлый…

— Да нашенский, я нашенский, Аграфена Тимофеевна, опять вы заладили, — подмигнул я.

— Ну-ну… — хитро улыбнулась она, — вот, выпей пока.

Она подала мне склянку с молочной, вонючей жидкостью, пахнущей так, будто в гнилом дупле сдохла жаба.

— Пей, пей! — подбодрила меня она, — до дна пей. Вот молодец, хороший ты человек, начальник. Это сразу видно… хотя грехов на тебе — хватит на две жизни.

— Все мы не без греха, — пожал я плечами.

Хотел было еще что-то сказать, но вдруг почувствовал, как будто меня подхватило и увело в небо, словно я полетел вверх. Странное ощущение. Никогда ничего подобного не испытывал.

Внезапно перед глазами пронеслось видение: я увидел себя в будущем, того себя, что запускал станки на зоне, руководил там цехом. Но вот сейчас я не был заключённым. А был… главным инженером на каком-то крупном предприятии. Подробностей я не видел, все как сквозь туман.

А еще в этом видении у меня была красавица жена и трое детей. А мои престарелые родители — живые, весёлые, с радостью встречавшие внуков, обнимали их у калитки дачи. Тепло и радость разливались по моему сердцу, как солнечный луч по заснеженной полянке, и я тихо проговорил: я всё сделал, я всё исправил.

— Эй! — кто-то потряс меня за плечо.

Проснувшись, я обнаружил, что рука перебинтована и совсем не болит — даже отёка не заметно. Аграфена склонилась над моей кроватью и сказала:

— Ну все, соколик, ты как новый целковый теперь.

— Сколько же я здесь пролежал? — спросил я, удивленно оглядываясь.

— Два дня… — тихо ответила она.

— Два дня? — удивился я. — Это как же! Меня все потеряли там! Как так!

— Не беспокойся… Я вызвала твоего друга, этого шебутного Эдика. Он всё уладил и на работе, и дома у тебя. Сказал, что ты в срочной командировке — чай, переживут пару дней, тем более сейчас выходные.

— Спасибо, Аграфена Тимофеевна, но почему вы меня не разбудили раньше?

— Ты долго путешествовал, — многозначительно сказала старуха, — не хотела прерывать твой путь. И потом, во сне мои мази и травки работают быстрее. Сам чувствуешь, что рана хорошо заживает, а рука и не болит совсем. Так?

— Где это я, по-вашему, путешествовал? — спросил я, недоверчиво прищурившись.

— Ты сам знаешь, — хитро хмыкнула она, — судьба такая штука, ею управлять надо, а не полагаться на нее. Куда повернёшь, туда и выйдет.

— Вы правы… Мы сами вершим свою судьбу… У меня просьба еще небольшая.

— Валяй.

— Пусть машина до завтра у вас постоит… там, под навесом, подальше от лишних глаз.

— Грязь-то высохла и отпала, — хитро прищурилась Аграфена. — Дырки от пуль я замазала гудроном. Пускай стоит, сколько надо…

— Еще раз спасибо. Но почему вы мне помогаете? Я не ваш клиент по… гаданиям.

— Не все измеряется клиентами да вознаграждениями, соколик… Ты помогаешь людям, я помогаю тебе.

Я распахнул дверь с табличкой «Начальник УВД» и шагнул в кабинет Кулебякина.

— Разрешите, товарищ подполковник? — сказал я, входя, и сразу услышал радостный возглас.

— Сан Саныч! Заходи, дорогой! Коньячок или кофе?

Я кивнул и, располагаясь в гостевом кресле, ответил:

— Кофе.

— Тогда с коньяком, — безапелляционно произнёс Пётр Петрович, отточенным движением аристократа доставая из шкафа бокалы.

Надо же, как вырос в манерах Петр Петрович. А раньше самогон в кабинете держал, пока я, помнится, его не пристыдил, и сказал, что марку нужно держать и высоких гостей коньячком выдержанным встречать. И вот сейчас он снова хотел со мной немного выпить прямо посреди рабочего дня. Что ж, я не стал возражать. После стольких событий нужно было отдохнуть в хорошей компании, расслабиться, а бывший шеф для меня — очень даже душевная компания. Ни за что бы раньше не подумал…

— Ну как дела у вас? — хитро прищурился я, наблюдая, как Петр Петрович откупоривает сверкающую благородным дубовым оттенком бутылку.

— Дела… как сажа бела, — ответил Кулебякин, отмахиваясь и протирая бокал, — всё отлично! Сан Саныч! Ух… Теперь все отлично…

— Вот как? А в прошлый недавний мой приезд вы говорили, что было не очень хорошо, проблемы какие-то висели.

— Ну так, — отмахнулся он, — было и было! Давай сначала по маленькой, ядрена сивуха! А потом расскажешь, зачем пожаловал.

— А почему вы подумали, что мне что-то нужно? — спросил я, прищурившись, — может, я просто в гости заскочил, шел мимо и…

Начальник УВД округлил глаза.

— От меня, Саша, можешь ничего не скрывать, — заговорщически произнёс подполковник, — я свой… я за тебя! Э-эх! — ударил себя в грудь, и значки на его кителе задрожали с перезвоном.

— Да нечего мне рассказывать, — тихо сказал я.

— Ну-ну, — хитро закрутил ус Кулебякин, — а вот на-ка посмотри, — он протянул мне бумажку, бланк объяснения с показаниями какого-то гражданина Иващука.

Я профессионально пробежал по строкам и за минуту прочёл весь текст. Там говорилось, что за машиной без вести пропавшего Гурьева, «ВАЗ»-2102, по городу гналась неизвестная черная «Волга», а в госномере которой были цифры 23–24; при этом свидетель запомнил только цифры.

— М-м… У вас что, тыловик пропал? — нахмурился я.

— И слава богу, в пекло ему дорога! Ядрёна сивуха! — воскликнул Кулебякин. — Не тыловик это был, Саша, а настоящий бандит. Только молчали все — боялись его. Представляешь, в управлении города — бандит в погонах? Как будто этот, перевёртыш какой. Оборотень! Никто не мог доказать, но многие знали. Вот и меня сюда взяли, чтобы я сидел тихо и не рыпался, не мешал Гурьеву мутить-крутить дела. А потом бы меня тихо выпнули на пенсию — и взяли следующего старого дурака на место начальника, например, Ефимыча из Красногорска. А теперь нету Сильвестра Андреевича — сгинул, падла…

Кулебякин хитро поглядел на меня, словно ожидал признаний или чего-то ещё.

— Прямо-таки сгинул? А вдруг он вернётся?

— Саша, — сказал он с насмешливой решимостью, — вот мне только не ври… я же тебя знаю: если ты за дело взялся, то никто уже ниоткуда не вернётся. Думаешь, я не признал свою бывшую?

— Кого? — недоумевал я.

— Машину любимую? «Волгу». Ты номера сменил, но я знал, на какие. Часто она мне снилась… Это ты за Гурьевым гнался, — добавил он, покачав головой.

— Ну допустим… но это ничего не доказывает. Я увидел, что по дороге, нарушая все правила дорожной безопасности мчится неизвестный автомобиль. Как сотрудник милиции, я стал преследовать злоумышленника, но не догнал. Как вам такая версия? — вкрадчиво улыбнулся я.

— Отличная версия, Сан Саныч! Но ты не понял меня. Я друг тебе! Не было никакой «Волги», и ты ни за кем не гнался. Вот! — воскликнул Кулебякин и с этими словами тут же порвал объяснение на мелкие клочки и бросил в мусорную корзину. — Всё привиделось гражданину Иващуку. Я лично проведу с ним беседу, скажу, что информация не подтвердилась, что такая Волга не существует в области, цифрами 23–24. А ты номера смени на всякий случай, ещё раз, то есть.

— Сменю, — заверил я. — Рад, что мы с вами так понимаем друг друга, Пётр Петрович. Без лишних слов.

— Ой, Саша! Ты для меня как сын, — похлопал меня по плечу Кулебякин, и я поморщился.

Все ж плечо затянулось, но ещё не зажило. А про себя отметил, что в последнее время у меня стало слишком много отцов — а это, в общем, хорошо, хороших отцов много не бывает.

— Гурьева искать будут. Все же рано расслабляться…

— Мои же оперативники и будут искать, — заверил Кулебякин. — Но ты не волнуйся, я инициировал ревизию из главка. Рапорт написал на имя нашего генерала, мол, куча нарушений обнаружил в финансово-хозяйственной деятельности собственного УВД, окажите практическую помощь, разберитесь. Ревизоры уже лопатят документацию. Знаешь там сколько на Гурьева нарушений указывает? Ого-го! С меня взятки гладки, я ведь в должности чуть больше месяца. Так что относительно пропажи сотрудника милиции версия у нас сейчас оперативная такая: тыловик проворовался, хапнул по крупному, а у нас там недостача как раз большая имеется, и дал деру в Болгарию или другую какую дружественную страну. А оттуда уже в гнилую часть Европы. Откуда нам его ни в жизнь не достать. Так-то вот…

— Хитро! — присвистнул я.

— Ну дык, — довольно цокнул Кулебякин. — У тебя учусь, ядрёна сивуха!

Мы рассмеялись, а потом продолжили разговор.

— Я вот что пришёл, — сказал я, перекатывая в бокале янтарную жидкость, — дайте мне ключи от дачи, Петр Петрович.

— Конечно, — сходу кивнул Кулебякин. — А зачем?

— Машину надо подлатать, нашу с вами любимую. Там урожай собран, и соседи появятся в следующем сезоне только. Место укромное, никто глаза не будет мозолить.

— Гурьев нашу машину угробил? — зло пропыхтел шеф.

— Ничего страшного, пара пулевых в двери. Ну и подвеску перебрать надо. Пока гнался за ним, разбил немного.

— Я не буду спрашивать, что ты сделал с Гурьевым, — сглотнув, проговорил с небольшой тревогой в голосе Кулебякин, — но уверен, что ты сделал всё чисто…

Все же Петр Петрович не такой кремень как я, но держался молодцом.

— Да, не беспокойтесь, комар носа не подточит, — сказал я, прокручивая в голове, как сегодня, всего несколько часов назад, перегнал «двойку» из заводских руин в лес и утопил её в болоте.

То место, трясину, обжитую разве что комарами, за километры обходят и зверь, и человек. Никто в жизни не найдёт машину Гурьева, кроме водяного или лешего.

— Отлично, — потёр руки шеф, затем потрогал раскрасневшийся нос и налил по третьему бокалу, по половинке.

Наш разговор больше напоминал беседу двух мафиозников, чем двух начальников милиции.

— Давай, Саша, за тебя, — выставил бокал вперёд Кулебякин, — сама судьба мне тебя послала. Ох, помню, дурак я был, не жаловал тебя по первости, да и псину твою, Мухтрачика. Прости, если что не так было…

— Ничего страшного. Кто старое помянет, тому звезды с погон. Было и было, — сказал я, — я тоже вас не особенно переваривал, честно говоря, поначалу, а теперь… а теперь вот вашим преемником стал. Такой золотой коллектив мне оставили. С таким работать — одно удовольствие. Так что вам тоже спасибо!

Дзинь! — мы чокнулись и выпили.

Зарыбинская городская пельменная пахла чесноком, уксусом и кипятком. На прилавке с полозьями из ленточек нержавейки звенели тарелки, повариха в белом колпаке и с раскрасневшимися щеками ловко орудовала половником, разливая бульон в миски. Народу в зале немного, обеденное время уже прошло, да и сегодня был не день авансов и зарплаты.

Эдик уже сидел за столиком у окна, звякал ложкой в стакане с чаем, закинув ногу на ногу. Увидев меня, поднял голову, радостно улыбнулся:

— О, наконец. Привет, Сан Саныч! Давай, заказывай, пока горячее есть.

Я сел напротив, повесил фуражку на вешалку и улыбнулся поварихе:

— Мне тоже пельмени. Со сметаной.

— И уксуса не забудь, — подмигнул ей Эдик.

Это не ресторан. Тут самообслуживание. Но так уж повелось с недавнего времени, что работницы пельменной самолично стали обслуживать начальника милиции. Говорили, что им совсем не трудно. Ну а мне, что скрывать, было приятно такое внимание. Я не стоял в общей очереди. Как постоянный клиент садился на свое место в углу у окна, а свободная повариха приносила тарелку с пельменями. Не знаю, почему они вдруг прониклись ко мне таким уважением, но краем уха я уже слышал, что матерый ворюга-рецидивист, Генка-форточник, которого мы поймали месяц назад, вроде, обворовал престарелых родителей заведующей этой пельменной, забрав ордена и медали фронтовика, ну а мы их благополучно изъяли у злоумышленника и вернули потерпевшим в целости и сохранности.

— Ну, рассказывай, какие дела у нас назрели? — нетерпеливо ерзал на стуле Эдик.

— Дела очень срочные и деликатные, — сказал я, наклоняясь ближе и переходя на шепот. — Нужно помочь с ремонтом «Волги». Передняя правая дверь у меня… её надо заменить. Я заплачу.

Эдик отложил ложку, вытаращил глаза:

— Да ты что? За свой счет машину хочешь ремонтировать? Она же казенная. Выпиши себе денег на ремонт по статье расходов соответствующей, и всё.

— Вот за что я тебя люблю, друг, умный ты сильно… — усмехнулся я, Эдик было приосанился, но я продолжил иронизировать: — Это как же я сам раньше не догадался? Спасибо!

— Ну ладно, — насупился фарцовщик. — Рассказывай уже. В чем подвох?

— Я же говорю, дело деликатное…

— Разбил, что ли, по пьянке? — только и смог предположить тот.

— Не угадал. Прострелили дверку. Но об этом никому не надо знать.

— Как — прострелили? Что случилось? А-а! Я понял! Это Гурьев! Да?.. Ты его все-таки прижучил? Знаешь, по Угледарску слухи ползут, что этот ушлый мильтон нахапал государственных денежек и свалил за бугор. Теперь ищи-свищи его.

— Ну да… Его папашу даже из органов поперли. Там уже комитет занимается. Перебежчики — их стезя.

— Ну а с «Волгой»-то как приключилось? — допытывался Эдик.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — усмехнулся я.

Эдик сдвинул брови, обиженно откинулся на спинку стула:

— Не хочешь говорить — не говори. Я ж тебе не коллега, а друг… просто друг.

Я хлопнул его по плечу:

— Ладно, не дуйся. Дверь действительно прострелил Гурьев. А теперь Гурьева нет… Но это секрет. Всё понял?

Глаза Эдика загорелись:

— Сан Саныч! Я ж тебе говорил, умею секреты хранить. Камень, а не рот. Язык за зубами.

— Вот и хорошо. Значит, нужно найти умельца, достать дверь. Чтобы никто не заметил, понятное дело. Официально заказывать с завода нельзя, по документации ведь она всё равно пройдет. Вот и получается, что надо снять со старой машины какой-нибудь. Лучше с той, которая уже давно не на ходу. Ну и покрасить в цвет моей машины.

Эдик почесал подбородок:

— Есть у меня один экземпляр на примете… в гаражах возле парка. Достану.

— Отлично. А красить кто будет? Тут человек надежный нужен. Ну или после выполненной работы тебе просто придётся его убить. Пистолет я тебе дам.

— Убить⁈ — вытаращился на меня фарцовщик. — Я?

— Тише, тише, — хохотнул я. — Шучу… Но где нам немого кузовщика найти, ума не приложу.

— Не надо никого искать, — гордо фыркнул Эдик. — Я покрашу. По-дружески.

— Ты? — теперь таращился уже я.

— А то! — ухмыльнулся он. — Думаешь, не умею? Я тебе так забацаю, никто и не поймет, что дверь меняли.

Я отложил вилку, полез в карман, достал ключи и протянул ему:

— Сделать можно на даче у Кулебякина. Помнишь, где мы его в подполе нашли? Адрес, выходит, знаешь. Машина там стоит, в гараже спрятана. Вот ключи от гаража.

Эдик повертел ключи в пальцах:

— А где там красить? В самом гараже?

— Ну да.

— Так это, там же пыль, грязь… Так не пойдёт. Надо целлофан купить, завесить, сделать покрасочную камеру.

Я кивнул:

— Рассказывай, как.

Эдик заговорил с энтузиазмом:

— Смотри. Берём рулон целлофановой плёнки, её в хозмаге продают, людям для парников. Натягиваем по углам, закрепляем рейками. На пол тоже кладём, чтобы пыли не поднималось. Дальше — свет: лампы поставим, чтоб тень не мешала. Потом берём специальную краску. Я её-то достану, у меня есть выход на склад горторга. Там кое-кто мне должен. Грунтовку сам намешаю. Шпаклёвку тоже возьму. Тебе надо только целлофан купить.

— Достану, — кивнул я. — Надо, чтобы всё выглядело идеально, как с завода.

— Не боись, Сан Саныч! Всё сделаю по высшему классу. Через три дня заберёшь «Волгу» как новую. Ну, почти как новую.

Мы шутливо чокнулись чайными стаканами. Дело было в надёжных руках, ведь Эдику я доверял, как себе.

Ночь того же дня. ГОВД Зарыбинска.

Внутри всё кипело, словно в адском котле, но мысли работали четко, как часы. Кто-то должен был видеть Сафрона, иначе никак — в этом городе даже ночью нельзя раствориться бесследно. Но кто? Я не мог ждать, пока свидетели объявятся сами. Или он прячется не в городе? Но где?

Как, чёрт возьми, злоумышленник смог проникнуть в здание ГОВД? Но, поразмыслив, я понял, что труда это ему не составило: почти все здания милиции сейчас — это буквально проходной двор, где пока не налажен настоящий пропускной режим, никаких постовых на КПП нет, и граждане заходят свободно. Дежурный, а тем более Баночкин, мог не заметить, как убийца просочился мимо. А возможно, он вошел и не через дверь.

Я спустился на первый этаж, осматривая окна с холодной расчётливостью и ясностью. Вот и оно, это место. В одном из окон рама оказалась выдавлена снаружи, словно кто-то просто выломил её, сломал шпингалет и проник через окно, как к себе домой.

Что ж, вот и разгадка.

— Валентин, я нашел место проникновения, — холодным, не своим голосом сообщил я криминалисту. — Нужно поискать следы.

Тот еще не закончил в моем кабинете, но, прервавшись, спустился теперь на первый этаж. Кабинет от нас уже никуда не денется, сейчас главное — окно отработать, пока кто-нибудь его не залапал и не закрыл.

Но следов рук на подоконнике обнаружить не удалось.

Зато там отобразились грязевые разводы. Налипли комочки почвы или что-то еще. Странного вида, будто принесенные издалека на подошвах ботинок. Следы обуви смазаны, рисунок не считывался, ну или тот, кто их оставил, специально смахнул за собой, зачищая следы, разве что частицы почвы остались. Их убийца не принял во внимание.

— Интересно… — Валентин подцепил шпателем кусочек вещества и поднял на свет. — Никогда не видел такую почву. Нужно отправить ее на почвоведческую экспертизу.

Я пригляделся к находке: землянистый оттенок, темно-коричневый, но с едва уловимым синим отблеском, словно сама природа пыталась оставить знак. Я растер грязь между пальцев — медленно, изучая каждую частичку. Это и правда было нечто необычное, так что я дополнительно выдал приказ Валентину собрать вещество и тщательно упаковать, обеспечив сохранность образца — хоть и знал, что он и без моих ценных указаний будет аккуратен. Таков уж Загоруйко, а тем более, когда дело касается своих.

Закончив с окном, мы снова перешли в кабинет. Фигура, лежащая на диване, примагничивала взгляд, будто чёрная дыра. В спине Гужевого все еще торчал нож.

— Проверь на пальцы, — кивнул я эксперту на орудие убийства, а тот поежился.

Видя его замешательство, я решил взять дело в свои руки.

— Ладно, сам достану.

Я надел резиновые перчатки и осторожно извлёк нож, словно хирург. Загоруйко уже стоял наготове с порошком и дактилоскопической кистью.

Я положил окровавленный нож на стол, расстелив газету в несколько слоев. Клинок весь мокрый от крови, но рукоять — сухая и гладкая, можно поискать пальчики.

Эксперт методично обработал рукоять, от усердия высунув даже язык. Знал, что сейчас от его действий зависит многое. Я, признаться, не особо надеялся, что мы обнаружим отпечатки, ведь на окне их не было — надо думать, и здесь убийца постарался не оставить следов.

Но Валентин меня обрадовал.

— Есть, — сказал он, внимательно изучая проявившиеся узоры. — Чёткие отпечатки. Сейчас сверим.

Он снял отпечатки на липкую пленку, вытащил дактилокарту Грицука и стал сравнивать прямо тут же.

— Ну? — нетерпеливо нависал я над экспертом, пытаясь разглядеть завитки, петли и дельты в рисунке.

За время своей работы в милиции я не только поднаторел в оперативных методах, но и освоил основы практической криминалистики. Даже хотел сесть на место Загоруйко сейчас, уж больно долго, как мне казалось, он сравнивает.

Вдруг рука Валентина замерла над объектом.

— Не совпадают, — произнёс он тихо.

Я нахмурился:

— То есть? Хочешь сказать, что это не Сафрон, Валя? Ты ничего не перепутал?

— Ошибки быть не может, — Загоруйко задумчиво провёл пальцами по дактилокарте, затем сдвинул очки чуть на лоб и сказал: — По моему экспертному опыту, эти отпечатки оставлены женщиной.

— Что? Какой еще, на фиг, женщиной, Валентин? Как ты вообще это понял?

— Формально определить это нельзя, нет такой методики, так что в справку не запишу. Но на практике я как эксперт выделил такие черты: у женщин папиллярные узоры аккуратнее как бы, сами папиллярные линии тоньше, да и фаланга уже, кожа более гладкая, в том смысле, что без грубых дефектов и шрамов. Их отпечатки почти изящны, — ответил он, словно читая несуществующий учебник по криминалистике, написанный им самим. — Это, то есть, в большинстве случаев — хотя неминуемы исключения.

Я выгнал всех из кабинета к чертовой матери, отправил работать. Оставил только Валентина и прокурорского следователя. Следак зарылся в протокол, описывал труп, строчил усердно и не замечал, что происходит вокруг. Ему главное что — обстановку зафиксировать. Знал, что касаемо следов Валя ему всё потом надиктует, и он готовое впишет в протокол.

Я тем временем нехотя подошёл к шкафу и достал аккуратно за края маленькую, красивую кружку из старого сервиза, которую никто никогда не трогал. Подал её Загоруйко.

— Обработай её, — приказал я, — попробуй найти следы рук, чтобы сравнить с теми, что на рукоятке ножа.

Он быстро, но аккуратно провёл несколько раз кисточкой по поверхности кружки, и мы наблюдали, как черный порошок налипает на следы, а те проявляются, словно по мановению волшебной палочки.

Откопировал следы на пленку, приклеил ее к отрезку отфиксированной заранее в растворе незасвеченной глянцевой фотобумаги белоснежного цвета. И снова принялся рассматривать и сравнивать следы, взяв в руку громоздкую черную криминалистическую лупу. Но на этот раз долго не вглядывался, следы четкие, и его опытный глаз мигом обнаружил что-то.

Он поднял голову с удивлением и пробормотал:

— Совпадают. Отпечатки на кружке и на рукояти ножа оставил один и тот же человек. Только кто это? То есть, Сан Саныч — откуда эта кружка? Она была в кабинете?

Холодок пробежал по моей спине, и в груди сжалось что-то невыразимо болезненное. Вспомнилось, как когда-то Вера, сидевшая у меня в кабинете, угощалась чаем из этой самой кружки — как она взяла её и неторопливо отхлебывала чай без сахара. Мы обсуждали, как поймать Святошу, все это я помнил прекрасно, будто вчера произошло… А потом Вера вымыла кружку и аккуратно поставила на полку, и с тех пор её никто не трогал. Никто!..

Всё указывало на то, что именно она оставила эти отпечатки.

Я боролся с желанием немедленно разгласить результаты только что проведенного дактилоскопического исследования во всеуслышание и тут же объявить Веру в розыск. Но что-то удержало меня. Я понимал, что не всё гладко в этой запутанной истории — нож был воткнут по самую рукоять, и такая сила удара не характерна даже для обычного мужчины, не говоря уже о женщине. Конечно, Вера стойкая и ловкая, но всё же… Может, она прошла спецподготовку? — мучительно размышлял я, взвешивая все за и против. Из всех людей, способных так вонзить нож, я знаю только одного — Грицука… Сомнения одолевали меня. Что дальше делать?

Но замешательство было секундным. В следующий момент я принял решение и ответил на вопрос Валентина:

— Кружка эта из моего кабинета, я заметил, что она сдвинута на полке. Вероятно, убийца, после того как прирезал Ваню, зачем-то взял ее в руки. Посмотрел и поставил на место. Но немного не на то место…

Звучало очень правдоподобно, по крайней мере, Загоруйко и следак сразу поверили. Валя изъял пальчики, упаковав их в бумажный самодельный конверт. Следаку тем временем уже привели понятых: заспанных и перепуганных мужичков-суточников из КПЗ, отбывавших там административку. Они расписались на конвертах, а я сообразил, что Валентин отправит копии следов в областную картотеку. И вот там уже пальчики Веры могут «стрельнуть». Но это нескоро, а пока у меня есть немного времени, чтобы распутать этот клубок.

Тем временем операция по поиску Грицука была в самом разгаре.

Подняв личный состав, я еще и запросил помощь из области, чтобы прислали наряды ППС, сотрудников кабинетных служб для массовой проверки домов, подъездов, дач, гаражей и чердаков, ведь Грицук, думая, что убил начальника милиции, достиг своей цели и теперь может намереваться покинуть город. Нельзя терять ни минуты. Он может уехать на попутках, а может через железнодорожный вокзал, который у нас находится только в области. Поэтому по моему приказу все въезды и выезды из города были перекрыты, а наряды и посты ГАИ усилены кабинетными милиционерами. Город был весь охвачен операцией, и все искали маньяка-убийцу. Угледарск тоже окопался, перекрыли вокзалы и магистральные улицы.

Я присел передохнуть в кресло. Ваню уже увезли в морг, и лишь зловещее пятно на диване напоминала о недавней трагедии.

Вскоре с ночного происшествия прибыл дежурный оперативник, наш новичок Глеб, громила с проницательным добрым взглядом.

Ему уже рассказали, что тут произошло. Ваню он знал недавно, но все равно очень расстроился.

— Как же проник убийца, Александр Александрович? — спросил он.

Я кратко объяснил ситуацию и даже рассказал об изъятом образце почвы.

— А можно на него взглянуть? — заявил вдруг Глеб. — Кое-что мог бы вам сказать.

Он весь подобрался — как будто до этого занимался скучной работой, а теперь ему, наконец, дали настоящую задачу.

— Зачем? Ты разве эксперт-почвовед? — с сомнением покачал я головой.

— В прошлом я горный инженер. Поверь, товарищ начальник, мне приходилось сталкиваться со многими породами.

— Точно, — осенило меня, и мы вместе спустились в темнушку криминалиста.

Там я заставил Валентина снова распаковать вещдоки. Он было запротивился, дескать, конверты заклеены намертво, повредим подписи понятых. И нельзя без следователя, ведь экспертизу не ему назначат, а в область, а там к упаковкам строго относятся.

— Подписи потом новые соберешь, — подбодрил я. — Понятые — вон они, под боком, в клетке сидят, ну или сам подделаешь. Давай, Валёк, вскрывай, не томи.

Тот брюзжал и нудил что-то еще, но со вздохом порвал-таки конверты.

— Это глина. И необычная глина, — сказал Глеб, осматривая сверток с образцом, — я знаю её.

— Вот как? — с надеждой воскликнул я. — Откуда она взялась на ботинках убийцы?

— Такая глина есть только в одном месте в нашей области, — задумчиво бормотал Глеб. — В заброшенном пионерском лагере, в «Чайке».

— «Чайка» не работает уже лет пятнадцать-двадцать как, — подтвердил Загоруйко.

Я местным стал недавно и ничего не мог припомнить ни про какую «Чайку». Выездов туда не было и по сводкам она не проходила.

— Откуда ты знаешь, что глина есть в том лагере? — спросил я здоровяка.

— Наша бригада занималась ее изучением. Так и в «Чайке» я бывал — пусть еще мальчиком, пионером, всё там излазил. Так вот, тогда, при благоустройстве территории для лагеря, давно ещё, использовались привозные материалы, и случайно редкая глина оказалась в составе строительного и отделочного материалов. Помнится, я и тогда удивлялся, какая она…. красивая.

Глеб-гора засмущался, ведь видно было, с каким восторгом он рассказывает про то своё открытие.

— Даже название ей придумали — «лунная», — добавил он. — Представьте «лунную глину» — редкий тип осадочных пород с необычным перламутровым отливом, который на первый взгляд кажется почти инопланетным. Сколько фантазий было! Она же ещё и светится, в общем… кхм, эта глина обладает лёгким голубоватым свечением, заметным даже при слабом освещении. В общем — редкий минерал, далеко не везде есть.

— И теперь это наша зацепка, — произнёс я.

— Убийца был недавно в «Чайке», — задумчиво проговорил Валентин.

— Не просто был, — злорадно усмехнулся я. — Он там прячется. Так! Никому ни слова о находке… Я боюсь спугнуть удачу. Возьмём ублюдка сами, своими силами. Из главка никого привлекать не будем. Пусть в городе рыщут.

— С-сами? Мне тоже с вами идти? — испуганно сглотнул Валентин.

— Нет. Ты останешься в отделе. Будешь за старшего: руководи нарядами и приданными силами. Боюсь, Баночкин один не справится. Пусть продолжают поисковые и шерстят округу.

— Руководить? — стекла очков Загоруйко радостно блеснули. — Я?

— Справишься? — нахмурился я.

— Не знаю. Я не пробовал, — честно ответил Валя. — Но я буду очень стараться!

— Вот и отлично. А ты… Со мной поедешь ты, — ткнул я пальцем в Егорушкина. — И найдите мне Тулуша. Где он?

— Он с Мухтаром, — ответил Глеб. — Я видел, забирал пса из вольера, видимо, тоже хотел на поисковые выдвигаться.

— Отставить поисковые, — щелкнул я пальцами, будто собирался провернуть фокус. — Кажется, мы теперь точно знаем, где спрятался хищник. Иди приведи Тулуша, и вооружитесь там.

— Так я вооружен, — похлопал себя по поясу Егорушкин, где в могучих телесах и одеждах терялась маленькая кобура с ПМ.

— Макарыч — это хорошо, но на охоту, на матерого хищника, нужно что-то посерьезнее. Автомат в оружейке возьми. Скажи Баночкину, что я приказал выдать без рапорта. Ну что встал? Вперед, Глебушка!

— Есть! — кивнул здоровяк и резво, несмотря на габариты, улетел выполнять указания.

Я же подошел к сейфу и достал запасной магазин для «Вальтера». Поеду на всякий случай с нелегальным стволом. Чуйка подсказывала, что он может сегодня пригодиться.

Луна вышла из-за тучки и заглянула в окно кабинета. Хороший знак. Пойдем без фар, луна нам очень пригодится. Вот только говорят, что она придает силу зверю. Брешут? Ну посмотрим…

Я сунул в кармашек кобуры запасной магазин и проверил «Вальтер».

Раз, два, три, четыре, пять… Начальник идет Сафрона искать…

В дежурной части на стене висела старая, потрепанная карта Зарыбинска. Я велел Баночкину снять её, отковырнув ржавые кнопки, и принести в мой кабинет. Мы собрали своего рода летучку перед операцией.

Мы с Тулушем и Глебом склонились над картой. Бумага шуршала под пальцами, а линии дорог напоминали тонкие жилы старого тела города. Тулуш на удивление хорошо разбирался в топографии. Он быстро прочитал карту, ткнул пальцем в узкую змейку просёлка и озадаченно проговорил:

— Тут нельзя на машине… Свет фар, шум мотора. Надо тихо. Уйдет зверь.

— Свет выключим, на ощупь пойдём, — предложил Глеб.

— Как лиса надо. Лиса так ходит, что мышь не слышит… Бесшумно, — покачал головой Тулуш. — Наш УАЗ — как лось напролом, когда гон. Нельзя. Лиса надо.

— Пешком, что ли? — возмутился Глеб. — Ты глянь, сколько там километров топать! Тебе хорошо, ты как сайгак легкий, сноровистый, я столько не пройду.

— Пешком тоже не вариант, время дорого, — поддержал я Егорушкина и задумчиво забарабанил пальцами по карте. — Таким макаром к рассвету только доберёмся, — Нужно потемну лагерь шерстить, пока он спит. Если посветлу пойдём, то это нам целый батальон нужен будет, чтобы окружить такую территорию и не упустить ублюдка. И то не факт, что выгорит, он там уже каждый закоулок знает, каждую тропку. А ночью — ночью своими силами справимся. Короче, товарищи, сделаем так: доедем на машине сколько возможно, чтобы не привлекать внимания, а за пару километров остановимся и пойдём пешком.

Мы погрузились в УАЗ. Я сел за руль, Тулуш устроился рядом, с картой на коленях, Глеб втиснулся сзади, не расставаясь с автоматом.

— Сан Саныч! — раздался голос с крыльца. Баночкин выскочил, размахивая руками. — Вы куда?

— На Кудыкину гору, — отмахнулся я, не желая вдаваться в детали.

Возле здания ГОВД кипела суета — прибыли подкрепления из Угледарска, взвод ППС.

— Там из главка звонят, вас спрашивают! — Баночкин не унимался, а при посторонних всегда называл меня на «вы». — Трубку возьмёте?

— Нет, — хлопнул я дверью машины. — Некогда.

— Ох! А я уже сказал, что вы здесь, в отделе. Что передать-то?

— Скажи — был, да сплыл. Еще передай — пусть работают. Если хотят помочь — пусть приезжают, выделим им деляну в городе для прочёсывания. Работы всем хватит.

Баночкин пожал плечами, мол, я так никогда не решусь сказать, и исчез, а я, больше не обращая на эту суету внимания, завёл двигатель. УАЗ содрогнулся и медленно двинулся с места.

Ночной город провожал нас редкими жёлтыми огнями. Мы выехали на просёлок. Машина спешила, жадно глотала ухабы, её подбрасывало, нас швыряло из стороны в сторону, но я гнал, выжимая из дороги максимум. Южная окраина осталась позади. Скрылись и колхозные постройки. Через пару километров показалась черная полоса деревьев, а ещё через минуту нас поглотил тёмный лес.

Дорога сузилась, деревья сомкнулись, словно стены. Луна выглядывала сквозь ветви, её свет бросал на капот бледные полосы. Я старался не сбавлять скорости. Разогнал машину до предела, насколько позволяли дорожные условия, стрелка спидометра перевалила за семьдесят.

И вдруг — из-за очередного поворота, прямо поперёк дороги, выскочило поваленное дерево.

Я вдавил тормоз в пол с силой, от которой что-то под полом лязгнуло. УАЗик клюнул носом, но остановиться сразу не смог. Его повело. Занос!

Я выкрутил руль в сторону, отпустил тормоз, дал короткий газ, выводя машину из заноса. Машина поддалась, но бревно слишком близко. Колёса пробороздили грунт, вздымая в воздух пыль и комья земли.

Громкий удар. Бампер врезался в дерево, глухо содрогнувшись. Всё стихло.

— Все живы? — бросил я, переводя дыхание.

— Нормально, — отозвался Глеб, потирая ушибленное плечо.

Тулуш просто кивнул. Он, как мартышка, буквально висел на поручне, в который вцепился двумя руками.

Я выдохнул сквозь зубы, распахивая дверь:

— Приехали, твою мать… Дальше пешком, похоже, придется. Не как лось.

Я оглядел огромный ствол дерева, что преграждал нам дорогу. УАЗик стоял, виновато уткнувшись в него носом.

— Смотрите, — Тулуш кивнул в сторону основания ствола. — Его спилили недавно. Опилки ещё свежие. И вот следы. Большие следы.

Я задумчиво потёр затылок.

— Вот как. Кто-то явно не хотел, чтобы здесь могли проехать. Значит, мы на верном пути. Так-с… нужно как-то убрать препятствие.

Глеб засучил рукава, поплевал на ладони и шагнул к дереву.

— И-и раз, эх! — подбодрил он себя.

Мы с Тулушем тоже ухватились за толстенный ствол, но он даже не шелохнулся, словно врос в землю в лежачем положении. Будто лежал здесь сотню лет.

— Отойдите, — проговорил Глеб, закатывая рукава ещё выше. — Я ухвачусь в этом месте, тут сподручнее тянуть, вы мне не перекрывайте хват. Лучше вот тут встаньте — подтолкнёте.

Мы посторонились, позволяя здоровяку выбрать удобную позицию. Глеб упёрся, жилы вздулись на его шее, зубы стиснулись, он глухо заревел, словно медведь-штангист. Дерево заскрипело, чуть сдвинулось, а потом поехало. Мы тоже с Тулушем поднажали. Еще немного — и…

Но тут Глеб запнулся о корень — их много здесь торчало из земли. Ствол был почти убран, когда Егорушкин потерял равновесие и рухнул. Упал и ствол, повалился всей громадой.

— Твою мать! — взревел Глеб.

Берёза придавила ему ногу.

Мы бросились на помощь, пытались приподнять громадину, но безрезультатно — неподатливая махина не сдвигалась.

— Ты как? — спросил я, осматривая его ногу, зажатую, словно капканом.

— Терпимо, — Глеб поморщился. — Но, похоже, сломана.

Я аккуратно прощупал ногу, а Глеб только ещё крепче стиснул зубы.

— Держишься? — уточнил я. — Сильно давит?

— Нет, просто заклинило ногу, а так всё в порядке. Идите пешком, — махнул он рукой. — Я тут подожду, позагораю. Пока вы вернетесь.

Я ещё раз оглядел его фигуру, глянул дальше во тьму леса и покачал головой.

— Так не пойдёт. Кровоток передавит, трындец. Нужно помощь вызвать.

Я попробовал завести УАЗик — бесполезно. Машина не подавала признаков жизни.

— Вот сука! — ударил я кулаком по рулю. — Что будем делать, товарищи?

Вопрос, скорее, самому себе, потому что я уже прикидывал план дальнейших действий.

— Я вернусь, позову помощь, — предложил Тулуш. — Я быстро бегаю.

— Хорошо, — кивнул я. — Мчись в город. Как выйдешь на дорогу, лови попутку, доедешь до ближайшего телефона — звони в дежурку. Я с Глебом тут останусь.

Тулуш скользнул, словно маленький лесной олень, и скрылся в чаще.

— Командир, — проговорил Глеб. — Там на карте была впереди сторожка.

Я развернул карту. Точно — избушка.

— Что там может быть? — пробормотал я.

— Скорее всего, домик лесника, — предположил Глеб. — По крайней мере, раньше был. Может, и сейчас не заброшен.

Я не знал точно, где живёт зарыбинский лесник. По службе с лесхозом сталкиваться как-то не приходилось. Но проверить стоило.

— Командир, иди к леснику, возьми у него лошадь и езжай дальше в тот лагерь. Что со мной сидеть? Если гад действительно там окопался, то времени терять нельзя — к утру поймёт, что мы его вычислили. Наверняка вот это вот дерево — его рук дело. Уйдёт, скроется. Нужно брать его, иди…

У Глеба не было ещё оперативного опыта, он не знал, когда лучше подождать, а когда этого делать категорически нельзя. Но тут он был прав.

Я снова посмотрел на него, чувствуя, как в кровь поступает новая порция охотничьего адреналина.

— А ты?

— А что я? — гоготнул Глеб, стараясь быть беспечным. — Однажды я в шурф провалился — так три дня помощи ждал, а потом сказали — рёбра были сломаны. Неужели пару-тройку часов не обожду?

— Ты ранен. Это опасно.

— Ранен… Ха! До свадьбы заживет. Да что со мной будет? — отмахнулся Глеб. — Комары насмерть не съедят, а волков тут нет. А если и есть — заблудшие. Я им сам горло перегрызу. Да я же не безоружный. Ты мне пистолет оставь, а себе калаш бери.

— Держись, брат, — я отдал ему «Вальтер» и велел им не светить попусту, закинул автомат за спину и лёгким бегом нырнул в чащу.

Надеюсь, Тулуш не задержится. Глеб раненый, оставлять его одного было неправильно. Но он прав — времени терять нельзя. Теперь я уже не сомневался, что разгадка кроется в этом заброшенном лагере, куда вели следы голубой глины. Дерево на дороге появилось неслучайно. Да ещё и в таком месте, где его не сразу заметишь — аккурат за поворотом, кусты вплотную подступали, почти перекрывая дорогу.

Я сверился с картой. До домика около километра. Кроны смыкались, не пропуская и без того скудный лунный свет. Приходилось идти почти на ощупь. Фонарик у меня с собой был, но я его не включал, чтобы не выдать себя.

Наконец, показался домик. Замшелый, сросшийся с землёй, будто древний камень. Света нет и с виду заброшен, но рядом — сарай, загон, стог свежего сена. Значит, кто-то здесь живёт.

Я припрятал автомат в кустах, чтобы не пугать хозяев, взошёл на скрипучий дощатый приступок, заменяющий крыльцо, и громко постучал.

— Эй, хозяева! Есть кто живой?

Тишина. Я забарабанил снова. Порхнул в небо встревоженный филин, с крыши посыпалась труха прямо мне за шиворот. Поёжился, отряхнулся и уже занёс руку, чтобы постучать ещё раз, как вдруг дверь резко распахнулась, и мне в лоб уставился ствол охотничьего ружья.

— Ты кто будешь? — прохрипел голос из черноты проёма, скрипучий, будто смешанный с землёй и пеплом.

— Спокойно, отец, милиция… — я поднял руки, но на всякий случай нащупал носками доски крыльца, незаметно устраиваясь поудобнее, чтобы в щель не попасть при решающем рывке.

Неизвестно, кто передо мной. Судя по голосу — старик, но, может, и урка с пропитой жизнью. Ведь леснику незачем устраивать ловушку на дороге. В слабом свете я видел только силуэт — это явно не Сафрон, габариты совсем не те.

— Милиция? — недоверчиво усмехнулся голос, а ствол ружья упёрся мне в грудь. — Милиция ночью по лесу не шастает, едрить-колотить да в сучковатый пень! Ты Ульянку увёл? Говори, упырь!

— Какую Ульянку? Давай я тебе удостоверение лучше покажу, — моя рука плавно потянулась к нагрудному карману, но старик вдруг рявкнул:

— А ну, не трожь! Руки вертай вверх! Не шевелись! Где Ульянка⁈ Да чтоб тебя комары до костей выгрызли!

— Тихо, тихо… Да ты что, отец? Не нужна мне твоя Ульянка. Я женат… почти женат.

— Пень трухлявый быстрее соображает, чем ты! Ульянка — это кобылица моя вороная. Увели её. А теперь ты тут народился, как фурункул на заднице. Кто таков, чаво нать?

— Удостоверение глянь!

— А на что мне твоё удостоверение? Я без очков не увижу! Ты мне проездной покажешь, а скажешь, что докУмент.

— Слушай, я начальник милиции Зарыбинска, капитан милиции Морозов Александр Александрович. Ты что, газет не читаешь? А ну-ка, посмотри на лицо мое получше. Узнаешь? Или в профиль повернуться?

— Газеты я только в сортире пользую, а для начальника ты слишком молодой. Брешешь, как леший в уши дуешь! Какой из тебя капитан? Зелёный больно и…

Но договорить он не успел. Меня эти пререкания задолбали — не время сейчас в «верю-не верю» играть.

Резкий шаг в сторону, чтобы уйти с линии выстрела, и удар сбоку по стволу ружья. Одновременно захват. Дёрнул, вывернул.

Бах!

Прогремел выстрел. Дробь или картечь ушуршала вверх, в сторону нависшего над домом дерева. Вовремя филин-то оттуда улетел.

Ружьё уже в моих руках, а старик, неугомонный, решил бить, выбрасывая морщинистый кулак мне в лицо. Я без труда отбил его руку, схватил за шкирку негостеприимного старикашку и втолкнул в дом.

— Свет зажги, — скомандовал я.

— У меня нет ничего, мошки тебе в бороду, нечего грабить… — вздохнул дед и поджёг фитиль керосинки.

— Не боись, отец, говорю же, я начальник милиции.

Тусклый, дрожащий свет заплясал на стенах.

Дом был пропитан духом старых пней, керосина и чего-то сухого, будто время здесь застыло десятки лет назад. Потолок низкий, закопчённый. По стенам висят пожелтевшие портреты, угол занимает массивный шкаф, ещё довоенной работы, облезший, но крепкий. Тяжёлый стол с потёртой скатертью, возле — пара дощатых стульев. На полках тускло сверкает жестяная посуда, старый будильник с треснутым стеклом застыл в вечном молчании. В углу лежит связка охотничьих капканов, ржавая пила, пара гнутых подков.

Икона под рушником, на ней копоть лет, а рядом — пустая рамка, где когда-то была фотография.

Старик плюхнулся на табурет, вытер ладонью потный лоб и с усталостью посмотрел на меня.

— Теперь верю, что мильцанер, вижу, морда у тебя человека чистого. Ну? Теперь скажи, чего тебе надо, начальник…

Я перевёл дух, опустил ружьё на пол и сел напротив него.

— Мне нужно попасть в заброшенный пионерский лагерь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Старик при этих словах вздрогнул. Губы его вытянулись в сухую нить, он нервно потянулся к жестяной кружке с остатками чая, отпил и покачал головой.

— Не ходи туда, начальник, — голос его стал глухим, словно шелест листвы перед грозой. — Там нечисто…

Опять двадцать пять. И почему сегодня все против моей вылазки в лагерь: и дерево на дороге, и этот старик…

— Что значит «нечисто»? — я скрестил руки на груди, а лицо выражало скепсис. — Ну забросили его лет двадцать назад. Почему?

Старик чуть помолчал, потом встал, подошёл к шкафу, порылся в верхнем ящике и вытащил пожелтевшую газетную вырезку. Положил передо мной.

Я наклонился. Заголовок гласил: «Таинственное исчезновение в лагере 'Чайка».

— Это было давно, — хрипло начал старик. — Я тогда ещё молодой был. Лагерь работал, детишки смеялись, пели у костра… Но потом стало твориться неладное. Сперва мелочи: вещи пропадали, кто-то слышал шаги ночью, хотя вожатые проверяли всех. А потом… потом начали пропадать дети.

Я напрягся. Ничего такого я не слышал. Конечно, компьютерных баз данных еще не было, и сводки старые я не мог посмотреть, их никто по двадцать лет не хранил, но и сразу вот так не верить деду — я не мог. Что-то подсказывало, что он не врёт, по крайней мере, надо его выслушать.

— Пропадать?

— Да. По одному. Сперва девочка исчезла. Тихая такая, светловолосая. Искали неделю — нет её. Потом мальчонка… Я тогда сам руководил поисками. А через месяц сразу трое пропали в одну ночь. Будто их земля поглотила. Ни следов, ни крови, ничего. Только пустые кровати, будто их и не было.

Он обвёл меня усталым взглядом и снова отпил из кружки.

— Искали долго, старались, — продолжил он. — Прочёсывали лес, проверяли реку. Никаких следов. А потом люди начали говорить… Что ночью возле лагеря видели тень. Высокую, худую, с длинными руками. И глаза светятся, как у зверя.

По спине побежали мурашки, но я лишь кивнул, побуждая его продолжать.

— Вожатые перепугались, дети спать перестали. Вожатого одного отправили в лес — он хотел разобраться. Ушёл. И всё. Не вернулся. Утром нашли его ботинок, а больше ничего, будто он испарился.

Я покачал головой. Мистика или нет, но в таких слухах всегда есть крупица правды. Но мне сейчас на это до лампочки. Это старые истории, а у меня здесь и сейчас — убийца Гужевого, возможно, в этом самом мистическом месте скрывается. Какая бы тварь там ни бродила, у меня калаш есть.

— И что потом? — спросил я.

— Лагерь на этом закрыли, — пробасил старик. — Родители в городах подняли шум. Кто-то из начальства велел свернуть всё к чёртовой матери. Вывезли детей, а место бросили. С тех пор туда не ходят.

— И ты тоже туда не ходишь? — я испытующе посмотрел на него.

— Нет, — он сплюнул в угол. — Никто туда не ходит. Даже зверьё стороной обходит. Оно… проклятое. Вижу, не веришь, да?

Я задумался. Столько лет назад… Пропавшие дети. Легенды. Совпадение ли то, что кто-то не хочет, чтобы мы добрались туда?

— Мне всё равно надо туда, — решительно сказал я. — Что бы там ни было.

Старик вздохнул, словно ему было жаль меня.

— Тогда ступай, начальник… Только знай, назад можешь не вернуться…

На это я не стал отвечать.

— Помоги добраться. Есть транспорт какой-нибудь у тебя? Да хоть мотоцикл или велосипед. Мне до рассвета успеть позарез надо.

Старик молчал, разглядывая меня с прищуром, будто взвешивал на невидимых весах. Я не торопил — знал, что тут давить бесполезно. Наконец, он глубоко вздохнул и потер ладонью лицо.

— Ты крепкий, начальник, спору нет… Но пешком туда не поспеешь до рассвета. Далековато, да и лес ночью недружелюбен.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Дай мне транспорт. Ульянку, говоришь, у тебя украли, а есть еще лошади? Я во дворе видел стог сена.

Старик снова покачал головой, нахмурился.

— Конь-то у меня есть. Яшка пегий. Да вот беда — норовистый он. Чужих не любит, куснуть может, а то и лягнуть так, что костей не соберёшь. Не доверяет никому, кроме меня.

— Это важно, отец… — твёрдо ответил я. — Не могу сказать больше, тайна следствия. Но ты должен помочь. От тебя сейчас зависят жизни.

Он хмыкнул, потёр седую щетину на подбородке.

— Много ты мне недоговариваешь, начальник… — пробормотал он. — Ладно. Придётся рискнуть.

Я с облегчением выдохнул, но тут же добавил:

— И ещё кое-что. Мой товарищ, Глеб, остался у дороги на повороте, его придавило деревом. Надо б его вытащить. Возьми пилу и освободи его. Там наша машина, она заглохла, помощь чуть позже будет.

Старик посмотрел на меня исподлобья.

— А мне-то что? Я людей спасать не нанимался…

— А ту девочку ты хотел спасти? Которая пропала? — в лоб спросил я, сжав челюсть, и голос вышел громче, будто призыв на суде.

Старик осекся, поджал губы.

Я понял, что задел за живое, и продолжил:

— Ее не спас, так сейчас помоги… Жизни людские — это, знаешь ли, самое ценное, что есть на свете.

Его брови изогнулись, он почесал макушку, крякнул.

— Ладно, будь по-твоему, начальник. Уговорил. Но ежели что случится — на мою голову не пеняй.

Я кивнул:

— Глеба вызволи — и там сидите, помощь ждите. А скажи, старина, кто тебе та девочка была?

— Дочка, — еле слышно пробормотал старик. — С тех пор я ее ищу.

— Ясно. Где ж твой Яшка?

— Во, в загоне, — старик махнул рукой. — Только аккуратнее с ним. Говорю тебе — характер у него.

Я вышел на порог. Старик за мной, с его лампой мы прошли за сарай. В загоне в свете керосинки я увидел здоровенного тёмного коня, со сверкающими белками глаз. Он при виде нас захрапел, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, дружок, — пробормотал я, осторожно приближаясь. — Давай с тобой договоримся…

Я осмотрелся. Лесник стоял рядом, прищурившись, и наблюдал за мной и Яшкой. Лошадь била копытом по черной земле, шевелила ушами, явно не доверяя мне.

— Ну-ну, дружище, — пробормотал я, медленно протягивая руку, — не бойся, я свой.

Яшка хрипло фыркнул, попытался дернуть головой в сторону, но я не отступил. Первое впечатление — важная штука. Ни грубости, ни резкости. Спокойно, уверенно. Я аккуратно похлопал его по шее, затем провел ладонью по гриве. Лошадь нехотя, но приняла прикосновение, хоть и все еще держала настороженность.

Старик молча наблюдал, ссутулившись, сжимая в пальцах самокрутку. Я вздохнул. Пора… Поставил ногу в стремя, подтянувшись, плавно сел в седло. Яшка напрягся, повел ушами, сделал пару нервных шагов в сторону. Но я крепко держал поводья, не давая ему сорваться вскачь.

— Ладно, парень, давай договоримся, — шепнул я, наклоняясь к его уху, — ты поможешь мне, а я помогу твоему хозяину — Ульянку найду, когда дела улажу. Ты же скучаешь по Ульянке, да?

Конь снова дернул головой, но напряжение немного спало, когда Яшка услыхал знакомое имя. Я слегка нажал пятками, и он пошел вперед, еще порываясь взбрыкнуть. Но через десяток шагов поддался.

Лесник хмыкнул, потряс головой.

— Эко ты его… — он посмотрел на меня с явным уважением. — Не всякому подчиняется стервец этот. Видать, дух у тебя сильный.

Он залез в карман и вытащил что-то бумажное, пожелтевшее.

— На, — протянул он мне потрескавшуюся фотографию. — Это моя дочь…

Я развернул старый снимок. Девочка в пионерской форме, улыбающаяся, с короткими косичками. Фото было старое, черно-белое и подвыгоревшее, с потрепанными краями.

— Она в лагере была… Давно… — Лесник на мгновение замолчал, глядя куда-то мимо. — Я её жду… А может, и зря… Но ты… если встретишь… приведи домой. Ладно?

Что-то внутри неприятно сжалось. Старик, возможно, уже не в своем уме — вправду ли можно кого-то ждать столько лет. Но фотографию я взял.

— Хорошо, отец. С делаю всё, что смогу.

Лесник посмотрел мне в глаза, кивая, но не говоря больше ни слова.

Я тронул поводья, и Яшка медленно двинулся в ночь.

Ночной лес окружил меня мглой. Луна лишь изредка пробивалась сквозь густые кроны, отбрасывая причудливые тени. Тишина здесь была другой — не умиротворяющей, а настораживающей. Где-то далеко ухнула сова, что-то зашуршало в кустах, но я знал — бояться надо не зверей сейчас.

Ехал вперед, держа направление, указанное лесником. Иногда останавливался и сверялся с картой, подсвечивая полудохлым фонариком. Старался запомнить как можно больше. Ведь скоро фонарик вообще нельзя будет включать, чтобы полностью слиться с ночной тенью.

Заброшенный пионерский лагерь… Он уже был недалеко.

Когда деревья начали расступаться, обнажая огромную поляну, показались первые строения. Темные силуэты корпусов, провалившиеся крыши, пустые оконные глазницы, из которых тянуло будто бы потусторонней чернотой — вот что передо мной предстало. Флагшток на центральной площади согнулся и так и стоял мертвой ржавой рукой, указывающей в пустоту.

Передо мной стояла выщербленная статуя — два пионера с поднятым знаменем. Камень потрескался, лицо одного мальчика совсем стерлось, словно у призрака, а второй, с мраморной холодной улыбкой, будто смотрел прямо на меня.

Яшка захрапел и встал как вкопанный. Что-то здесь не так. Я потрепал его по шее и спешился.

— Спокойно, дружище…

Я шагнул вперед, осмотрется. Под ногами захрустело битое стекло. Вдалеке зашевелилось что-то. Пригляделся — это рваный кусок брезента, накинутый ветром на ржавый рукоход, развевался будто пиратский флаг.

Окинул молчащий лагерь внимательным взглядом. Немые силуэты корпусов напоминали полуразрушенные склепы. На некоторых дверях еще держались таблички — «Отряд 'Орлята», «Столовая», «Спортивный зал». Но и эти буквы уже почти стерлись.

Вдруг порыв ветра заставил скрипнуть одну из дверей строения с надписью «Душевая». Я обернулся. Показалось… или действительно в темном углу мелькнул чей-то силуэт?

Крепче сжал автомат. В этой мертвой тишине даже собственные шаги звучали слишком громко.

Лагерь давно покинут. Но он не пуст, я это чувствовал. Нужно его обследовать.

Привязал Яшку в укромном месте. Нашел для него подходящее в густой чаще разросшегося на территории леса, где ветер не гулял так свободно. Примотал поводья к крепкому стволу осины, похлопал помощника по шее. Лошадь нервничала, фыркала, но не сопротивлялась.

— Жди, дружище. Надеюсь, долго не задержусь, — прошептал я.

Сжимая автомат, я шагнул в темноту, держась тени корпусов, сливаясь с ночью. Все дышало мертвым запустением. Почему лагерь не снесли? Зачем остался здесь этот призрак прошлого?

Двигался аккуратно, обходя обломки досок и битое стекло. Тишина казалась слишком вязкой, будто здесь давным-давно не ступала нога человека.

И тут я увидел свет. Встал и вглядывался в мерцающий желтый огонек. Опять показалось? Но нет, робкие отблески не исчезали.

Свет. Тусклый, неуверенный, но живой. Горел он в окне одного из маленьких приземистых строений. Я подобрался ближе и с трудом прочитал на стене покоробленную табличку: «Медсанчасть».

Я затаил дыхание. Сафрон? Попался, сука…

Подойдя ближе, крадучись занял позицию возле стены, глянул в окно. Стекло мутное, в копоти и пыли, разглядеть что-то невозможно. Но тень там двигалась. Я чувствовал присутствие, кто-то был внутри.

Пальцы сжали цевьё автомата. Приготовился. Рывок, короткий разбег — и я резко вынес дверь. Дерево треснуло, хлопок эхом разнесся по пустым корпусам лагеря. Ворвался внутрь, наставляя ствол на единственную фигуру, сидящую за столом.

— Стоять! — рявкнул так, что воздух колыхнулся.

За столом сидел мужик, и он вздрогнул, уронив кружку. Железная, с облупленной эмалью, она глухо ударилась об стол и покатилась по дощатому полу. Чай разлился, свечи дрогнули, но не погасли. В их свете я разглядел лицо незнакомца.

Не Сафрон.

Совсем не тот типаж. Этому мужику лет сорок пять, неуклюжий, ссутуленный, в потертой куртке. Полуинтеллигентного вида — худощавое лицо, очки с толстыми стеклами. Одет неброско — серая фланелевая рубашка, старые брюки с залоснившимися коленями, старая армейская телогрейка на плечах. Ничего угрожающего. И, судя по выражению лица, он сам жутко меня испугался.

— Ты кто? — резко спросил я, не убирая ствола.

Мужик моргнул, переводя взгляд с дула на меня, потом снова на автомат.

— Меня… Меня зовут Фёдор Алексеевич, — проговорил он с хрипотцой, осевшей от испуга. — Я сторож.

Я сузил глаза, сканируя его.

— Сторож? В заброшенном лагере?

Он кивнул, медленно, как будто сам пытался осознать нелепость ситуации.

— Так ведь это государственное имущество, — объяснил он, нервно поправляя очки. — Надо, чтобы не растащили. Лагерь хоть и не работает, но имущество осталось. Вот меня и оставили тут смотреть.

Я молчал. Врет? Нет. Голос дрожит, но не как у преступника, скорее, как у человека, внезапно оказавшегося под прицелом. Глаза бегают, но не с хитростью, а от испуга.

Я убрал автомат, но бдительности не терял.

— Морозов. Милиция, — представился, наблюдая за реакцией.

Фёдор Алексеевич моргнул, потом выдохнул, ссутулившись еще больше.

— Милиция… — пробормотал он. — Вот это вы меня напугали, товарищ милиционер.

Он покосился на свою кружку, теперь лежавшую у ножки стола, и, видимо, решив, что испуг и мой автомат — всё же не повод бросать чай, поднял её, трясущейся рукой поставил обратно на стол, долил из заварника и взглянул на меня.

— Так что вам здесь нужно? — спросил он уже чуть тверже, но с той же настороженностью.

Я хмыкнул. Да, вопрос хороший.

Я осмотрелся внимательнее. Помещение было небольшим, с низким потолком, стены пропахли сыростью, краска на них облупилась. Старый деревянный стол, пара стульев, крашенная лавка у стены. На полке — керосиновая лампа, рядом жестяная банка с непонятным содержимым. Над столом висели выцветшие газеты, прикрепленные кнопками, или вместо обоев, или для чего-то еще, а на стене — пожелтевший приказ или постановление, подписанное кем-то из райисполкома.

Меня все это насторожило. Лагерь не входил в зону ответственности Зарыбинска, относился к соседнему району, и я вообще до недавнего времени не знал о его существовании. Однако сторож выглядел так, будто давно здесь работает и знает каждый уголок.

— Да уж, — пробормотал я. — Давно вы тут?

Фёдор Алексеевич хмыкнул, подбоченился и огляделся, будто проверяя, не изменилось ли что-то за последние годы.

— Ой, да годков с двадцать пять, наверное. Как лагерь закрыли, так и поставили меня сюда. Мол, не растащат, если сторож будет. И то, дело нужное.

— А кто-то вообще сюда заходит? — спросил я, внимательно глядя на него. — Подозрительного никого не видел?

— Белки только шастают, — ухмыльнулся он. — Лисы иногда. Людей нет. Никого давненько не видал.

Я задумался. Будь здесь Сафрон, сторож бы его явно увидел.

— А ты что ж, один тут? — спросил я, покосившись на темный угол избушки, где что-то натужно заскрипело.

— Один, — вздохнул Фёдор. — Бессменно. Напросился на две ставки, чтоб платили побольше. Всё равно тут делать нечего, сидеть, да белок считать.

Он хмыкнул, затем кивнул на старый чайник, стоявший на железной печке.

— Чаю хочешь?

Я пожал плечами.

— Давай.

Сторож взял с полки кружку, насыпал в нее что-то из небольшой тряпичной сумки, что висела на гвозде. Заварил, плеснул кипятку, пододвинул мне.

— Я тебе свеженького, на травках. Сам собираю. Хороший, крепкий. Греет душу.

Я взял кружку, вдохнул запах и на мгновение напрягся. Где-то я уже это чувствовал. Запах… слабый, но знакомый. Я вдруг вспомнил домик гадалки, которая заваривала мне обезболивающий отвар. Похоже пахнет? Одна трава, другая — я в них не разбираюсь. Наверное, просто показалось.

Травяной сбор, тут же лес кругом — и ничего в этом такого. Я сделал глоток, тепло разлилось по телу.

— А вы чего здесь ищете?

— Не твое дело, — нахмурился я, раздумывая, что же делать дальше.

— Сидеть-то собираешься тут до утра? — спросил Фёдор, подливая себе чаю.

Я кивнул.

Останусь. Фонарик у меня сдох, батарейки на исходе. А в темноте тут и шею свернуть недолго, пока пытаешься вернуться. Завтра посветлу всё осмотрю. Хоть и хочется верить сторожу, что никого здесь нет, да и в помине не было, но не зря же следы глины привели именно сюда.

— Ищете кого? — Фёдор понимающе хмыкнул.

— Ты точно не видел посторонних на территории?

— Точнее не бывает. Я тут каждый закоулок знаю.

— Ладно, утром посмотрим вместе, на всякий случай.

— Верно. Здесь в темноте можно и в доску гнилую провалиться, и на гвоздь наступить. А завтра поглядим… Но уверяю, никого тут нет.

Я умышленно не сказал сторожу о цели своего визита. О Сафроне — ни слова. Решил проверить все сам утром. Ему же рассказал другое — что появилась информация, будто преступники, ограбившие сельпо, могут скрываться где-то здесь. И меня, как рядового сотрудника, отправили проверить.

— Машина сломалась, — добавил я, — пришлось идти пешком. Дорога не из легких.

Фёдор снова понимающе кивнул.

— Ну, с кем не бывает, — сказал он. — Значит, переночуете здесь. Найдем вам место. Корпусов у нас хватает.

Он поднялся, прихватил фонарь и махнул мне следовать за ним. Мы вышли в ночь, и лагерь теперь казался еще более мрачным, чем когда я пришел. Ветер гулял между корпусами, скрипели ставни.

— Вот тут и заночуешь, — сказал он, остановившись у одного из зданий.

Деревянная дверь оказалась заперта ржавым навесным замком. Фёдор пошарил в кармане, достал ключ, с усилием повернул, и замок нехотя поддался, скрипнув. Дверь с трудом распахнулась, выпуская застоявшийся запах старой древесины и пыли.

Внутри корпус выглядел так, будто время застыло. На стенах — пожелтевшие стенгазеты, пионерские лозунги, нарисованные детской рукой плакаты, на которых уже потускнела гуашь. На полу валялся выцветший пионерский галстук. В углу стоял серый от пыли шкаф, и облезлые буквы гласили: «Инвентарь».

— А ты говоришь, зачем здесь сторож, — хмыкнул Фёдор, хлопнув по косяку. — А вот за этим. Все здесь охраняю. Может, когда-нибудь ребятишки снова сюда вернутся, а тут все сохранилось. Все будет, как было.

Я скептически промолчал. Он проводил меня в дальнюю комнату. Там стояла скрипучая панцирная кровать с пожелтевшим ватным матрасом в полоску, на железной спинке висело клетчатое одеяло.

— Вот, устраивайтесь, — сказал он. — Матрас еще крепкий. Одеяло теплое. Спокойной ночи.

Я кивнул.

— Спокойной.

Фёдор вышел, прикрыв за собой дверь. Я дождался, пока его шаги стихнут, подождал еще минут десять. Спать я не собирался. Надо все же прогуляться по лагерю и осмотреться. Из головы не выходил Сафрон. Пускай сторож думает, что я сплю. Пора…

С трудом я сел на кровати, собираясь подняться. Хреновые пассатижи! Неужели я так вымотался, что…

Гаденькая мысль промелькнула в голове, но я не хотел верить. Попытался дотянуться до автомата, но пальцы не слушались, будто ватой набитые. Рука стала тяжёлой, мышцы будто налились свинцом. Голова кружилась.

— Что за черт… — выдохнул я.

Сердце заколотилось, сознание мутилось. Это сон? Или что-то другое?

Напрягся, пытаясь бороться, но слабость только нарастала. Последнее, что успел понять, прежде чем провалился в темноту — он меня опоил, сука!

Тьма накрыла меня, и я потерял сознание.

Я сижу в старом сарае на задворках пятиэтажки, вокруг — знакомые лица, мелкие одноклассники.

— Ну зажигай, зажигай! — подзуживает один из них, ухмыляясь.

Передо мной — длинный деревянный верстак, а на нем — темная змейка рассыпанного пороха. Мы нашли банку дымного на полке, потом, смеясь, высыпали ее содержимое.

Мне двенадцать лет. Вернее, моему реципиенту. Я смотрю на огоньки, отражающиеся в глазах пацанов, и чувствую, как внутри что-то сжимается.

— Может, не будем? — тихо спрашиваю я.

— Ты что, ссышь? Давай, зажигай! — настаивают ребята.

Я смотрю на них, пытаясь понять… Это ведь моя память? Нет. Не совсем. Это воспоминание другого человека, но почему-то я его вижу, отчетливо, ясно. И при этом не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Что-то меня держит. Что-то не дает мне очнуться.

Вдруг вспоминаю, как все было — ключи. Ключи от соседского сарая. Они висели на гвоздике в прихожей. Отец хранил там надувную лодку. А ещё там был порох… Я втихушку стырил ключики, чтобы показать пацанам порох в картонной угловатой коробочке с надписью «Медведь» ГОСТ 10365−63.

Храбрости у меня едва хватает — руки дрожат, спички скребут о коробок. Огонёк загорается, и змейка черного порошка вспыхивает ярким всполохом.

Слишком сильно!

Крик, запах горелых волос. У Витьки мигом обгорели брови и челка. Он схватился за лицо, заорал, а пламя уже охватило сухие дощечки верстака. Пожар разрастается.

— Бежим! — кто-то кричит, и пацаны кидаются вон из сарая.

Но я остаюсь. Мне попадет за этот сарай, я не должен убегать. Я хватаю со стены телогрейку, начинаю лупить по огню, пытаясь его сбить. Ничего не выходит. Доски захватывает жар, дым заполняет помещение. Я кашляю, жмурюсь от едкого жара, пятясь назад.

Воздух становится тяжелым, едким. Я задыхаюсь. Почти на ощупь заползаю под верстак, там дыма меньше. «Сейчас отдышусь, передохну… и продолжу…» — думаю я.

Но не успеваю.

Сознание мутнеет, перед глазами пляшут темные круги, в ушах гул. Я не замечаю, как оседаю на пол, погружаюсь в темноту…

Резкий толчок в плечо.

— Вставай! Ты сгоришь! — голос, настойчивый, испуганный.

Рука… жжёт! Жар охватывает кожу, словно огненная плеть. Я распахиваю глаза.

Передо мной, на коленях, девчонка — одноклассница Вера. Глаза перепуганные, лицо в саже, косички разметались.

— Вылазь, Морозов, вылазь! Эти придурки убежали, я видела, у Витьки всё лицо красное! Дым валил, я зашла… Вставай! Ну же!..

Её руки цепляются за мои плечи, тянут, вытаскивают. Я чувствую, как слабею, как мир рушится в огне…

И тут я просыпаюсь.

Резкий запах гари. В глазах пляшет пламя. Какой реалистичный сон, и откуда это воспоминание! Даже рука все так же горит огнем, нестерпимо болит, и этот дым… я чую его запах. Я чую жар огня.

Я с усилием поднялся на панцирной кровати. Ни хрена это теперь не сон! Вокруг полыхал пожар.

Твою мать! Корпус, в котором я уснул, горит!

Рука обожжена, и боль пронзает тело, а сквозь треск горящих досок я слышу голос Веры, уже не из прошлого, а взрослой, прямо в своей голове:

— Вставай, Морозов! Вставай!

Друзья! В ожидании проды можете почитать другой подобный мой цикл про мента-попаданца. «Курсант назад в СССР». Написано тринадцать томов, скоро возьмусь за написание 14-го тома, уже в ближайшее время. Вот ссылка на первый том: https://author.today/work/203823

Огонь жрал здание с жадностью дикого зверя. Жар накатывал волнами, глотая чистый воздух, превращая его в едкий удушающий дым. Я рванулся к двери, но, едва схватился за ручку, понял — заперто.

Твою мать! Приперли снаружи!

— Черт! — прохрипел я и закашлялся, задыхаясь от дыма.

Навалился на дверь плечом, раз, другой — ничего. Запор держал крепко. Время уходило, пламя скользило по стенам, проникнув снаружи, огонь уже лизал потолок. Я отступил, пригнувшись, глаза слезились. Времени мало, надо срочно выбираться. Меня еще шатало и мутило после пойла лжесторожа. Но мысли работали чётко — адреналин придавал сил и ясности.

Окно!

Я кинулся к нему, но оно было заколочено досками изнутри. Что это за комната? Словно клетку заранее приготовили. Сквозь щели только виднелось темное небо, свежий воздух оставался за стеной.

Я вскинул локоть, ударил — ничего. Второй раз — только глухой стук. Тепло нарастало, комната становилась адской ловушкой. Я развернулся, схватил ближайший стул и с силой врезал в доски. Раз, два — трещат, но держатся. Третий удар — дерево поддалось, одна из досок отлетела в сторону, сквозь щель, наконец, хлынул свежий воздух. Я вдохнул полной грудью, не обращая внимания на то, что легкие протестовали.

Еще удар — стекло взорвалось осколками, которые высыпались наружу. Я лихорадочно расчищал отверстие, пальцы цеплялись за щепки, но в этот момент что-то с треском рухнуло позади. Я кинул быстрый взгляд — это потолок трещит, балки вспыхнули, как сухая трава. Старое деревянное здание горело, будто топливо для костра.

Откуда-то навалилась усталость, видимо, чай еще действовал и не давал мне бороться в полную силу.

— Не время, Морозов! — рявкнул я сам себе.

Я забросил ногу на подоконник, попытался пролезть, но край куртки зацепился за гвоздь. Черт! Дернул раз — не выходит! Слышу, как трещит ткань. Ткань? Слишком уж громко трещит. Я снова обернулся — это была не куртка, это гудела крыша. Еще рывок — ткань, наконец, рвется, и я вываливаюсь наружу, кубарем катясь по жухлой траве.

За спиной раздается грохот. Я оглядываюсь. Крыша корпуса сползает и рушится внутрь, оседая в клубах дыма и искр. Еще секунда — и я бы остался там, погребенный под горящими обломками.

Сердце колотится. Грудь тяжело вздымается, я хватаю воздух ртом. Смотрю на огонь, который добивает остатки строения, и понимаю — автомат остался внутри, и я безоружен. Это большая потеря, но ничего. Главное — я выбрался. Живой. Живой, мать твою!

Я с трудом поднялся на ноги. Дым все еще жег горло, а руки дрожали от перенесенного напряжения. Автомат остался в огне — значит, мне нужно нечто, хоть что-то, чем можно отбиваться. Я осмотрелся и, не найдя ничего лучше, схватил кусок арматуры, торчащий из земли у разрушенной стены корпуса.

Сжав холодный металл в руке, я направился к домику медсанчасти. Огонь позади освещал дорогу, отбрасывая длинные пляшущие тени. Федор Алексеевич, я иду тебе спасибо за чаёк сказать. Продышавшись, я даже чуть ускорил шаг.

Я ворвался внутрь домика с арматурой наперевес, но там никого не было. Лжесторож исчез, как будто его и не существовало. Только свечи все еще горели, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я подошел к столу. Чайник еще теплый, а в брошенной кружке темнела лужица недопитого чая.

Что-то в этом лагере происходило. Что-то, о чем я еще не знал. Никто не знал…

Я принялся обыскивать помещение. В старом шкафу, среди стопок пыльных книг и пожелтевших бумаг, обнаружил пачку фотографий. Старые, потемневшие от времени снимки. Это портреты девять на двенадцать. На них — пионеры, подростки, улыбающиеся, жизнерадостные. Казалось, эти дети жили в другой, далекой эпохе, где не было страха и опасности.

Я перевернул одну из карточек. На обороте — черные символы, выведенные тушью. Рваные линии, загнутые концы, резкие пересечения. Какое-то зловещее переплетение знаков, напоминающее сатанинские символы или древние руны. Они выглядели чуждыми, как будто не отсюда. Что они значат? Зачем их тут писали?

Я посмотрел другие фотографии. На них тоже были эти странные знаки. И еще — даты. Самые ранние начинались с шестидесятых годов. Новый снимок — новая дата. А на одной из фотографий стояло сегодняшнее число.

Я замер. Сердце сжалось.

На снимке — девочка с косичками. Она улыбалась на фоне корпуса, в котором я чуть не сгорел. Что-то было жутко знакомым в этой улыбке, в разрезе глаз, в форме лица… Как будто я должен вот-вот узнать её. Почему ее внешность мне знакома?..

Я полез в карман, достал ту самую фотографию, что мне дал лесник. Посмотрел. Перевел взгляд обратно на найденное фото. Холод пробежал по спине. Это была одна и та же девочка — пропавшая дочь лесника.

Я сжал снимки, чувствуя, как гнев и страх перемешиваются во мне. Что, черт возьми, здесь происходит⁈

Охваченный бешеным предчувствием, я принялся переворачивать все вверх дном. Бумаги, коробки, полки — ничего не могло быть неважным. Наконец, под слоем пыли и старого тряпья я наткнулся на стопку пожелтевших газет. Подшивка, когда-то бережно собранная кем-то. Я разложил всё на столе и придвинул свечи, стал внимательно просматривать. Местная пресса шестидесятых годов. Экземпляры разбросаны, даты вперемешку. Если это подшивка, то нет хронологии, но что-то их связывает, и я пока не понимал, что именно.

Я присел, вглядываясь в старые заголовки, и почувствовал, как медленно, но неотвратимо тень неизвестного надвигается на меня. Я жадно хватал газеты, лихорадочно перелистывал пожелтевшие страницы, запах бумажной пыли щекотал ноздри. Заметки о пропавших детях мелькали перед глазами, одна за другой.

«Помогите найти ребенка!»

Фото. Лица детей. Улыбающиеся, живые, замершие во времени. Я сравнивал их с найденными фотографиями. Черт. Все сходилось.

Те же самые лица.

Меня охватила ледяная волна осознания. Пропавшие десятки лет назад дети. Они исчезали бесследно, словно растворялись в воздухе. А фотографии с их изображениями, исписанные странными знаками, хранились здесь, среди рухляди и пыли.

Сторож! Фёдор Алексеевич…

Сердце забилось с бешеной силой. Это он. Он их всех убил. Он. Лагерь «Чайка», дети, их загадочные исчезновения — всё сходилось, всё указывало на него.

Я рывком отбросил старую газету и, копаясь среди хлама, наткнулся на пожелтевший плотный лист. Это почетная грамота пионервожатому, датированная 1961 годом.

«Награждается Фёдор Алексеевич Громыкин за преданность делу воспитания пионеров и активное участие в жизни лагеря "Чайка».

Кровь застыла в жилах. Громыкин Фёдор Алексеевич, это был он. Я резко развернулся, перевернул еще одну груду старых бумаг и нашел фотографию. На ней — сам Фёдор. Молодой парень лет двадцати в пионерском галстуке, с юношескими усиками, стоит у флагштока в почётном карауле. Глаза горят энтузиазмом, улыбка добродушная.

На этом фото он был другим человеком. Казался правильным, искренним. Но теперь…

— Сука! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Я сжал снимок в пальцах, чувствуя, как внутри закипает ярость. Перед глазами стояли исчезнувшие дети, пропавшие десятилетия назад.

Я скрипнул зубами. Если он всё ещё здесь, я его найду. И на этот раз он не уйдет.

Я вышел из домика, воздух был пропитан влагой и гарью, полосы черного дыма стелились над лагерем. Холодок пробежал по спине. Лагерь был пуст, но ощущение чужого присутствия не покидало. Что-то не так. Шаг за шагом я двигался вперед, внимательно осматриваясь. Нужно обойти каждый корпус, обследовать каждый уголок. Тишина давила. Лагерь словно застыл в безмолвии, ожидая чего-то. И тут…

Сбоку мелькнула тень.

Резкий шорох. Я успел инстинктивно пригнуться, и в ту же секунду мимо уха прошла массивная доска с торчащим ржавым гвоздем. Острие рассекло воздух, вонзаясь в пустоту там, где секунду назад была моя голова.

Он ударил вновь. Боль обожгла плечо — все же зацепил, падла! Гвоздь скользнул по плечу, оставляя глубокую рваную полосу, распоров куртку. Я развернулся, но уже не успел защититься — удар пришелся в руку. Арматурина вылетела из ладони, со звоном ударившись о бетонный бордюр.

Передо мной стоял сторож.

Но это был уже не тот сутулый, безобидный мужчина в старом ватнике. Очки его исчезли, лицо исказилось в оскале, глаза сверкали злобой. В темноте его силуэт выглядел пугающе — чуть согбенный, с выставленными вперед руками и громадной доской. Капли моей крови стекали с острия гвоздя.

— Громыкин… — процедил я, сжимая окровавленное плечо. — Брось дровину! Для тебя все кончено.

Он не ответил. Лишь склонил голову, приседая, как зверь перед прыжком. Лицо вытянулось, ноздри раздувались, грудь ходила ходуном. Он был готов убивать. Он хотел убивать.

Я резко отскочил назад — доска с треском врезалась в землю. Ещё один взмах — я уклонился, но потерял равновесие и чуть не упал. Он двигался быстро, не оставляя времени на передышку.

Сторож рванулся вперед, держа доску как дубину, силясь размозжить мне голову, уничтожить меня этим ударом. Я едва успел увернуться, но почувствовал, что в этот раз орудие прошло совсем близко. Сердце билось где-то в горле. Черт! Безоружный, раненый — против безумного убийцы с огромной деревяшкой! Но Морозов никогда не сдается. Нет.

— Хочешь поиграть, сука⁈ — усмехнулся я, пытаясь выгадать хоть пару секунд на передышку, а сам скользил глазами по траве в поисках кирпича или камня.

— А ты выносливый, — прохрипел Федор. — Двойная доза отвара тебя не взяла…

— Зачем ты убил ребятишек, падла?

— Сдохни! — заревел сторож.

С этими словами противник снова кинулся на меня. Я сделал шаг в сторону, нырнул вниз, уходя от удара. Он попытался дотянуться до меня, но я перехватил его запястье. Рывком дернул, вкладывая всю силу. Он пошатнулся, потерял баланс, но все еще не отпускал свое импровизированное оружие.

Я лишь успел ударить локтем в грудь — он закашлялся, но всё равно не отступил. Ещё удар — на этот раз в подбородок. Удар несильный, тело-то еще не слушалось меня полностью. Громыкин пошатнулся, но устоял — и в следующую секунду снова бросился на меня. Я сделал вид, что хочу уйти влево, но в последний момент ринулся на противника, стремясь на опережение.

Рывок! И вот я сблизил дистанцию. Доска не успела обрушиться на мою голову, а я что есть силы ударил противника в нос. Добавил в удар инерцию, подался вперед весь. В этот раз получилось, что-то хрустнуло. Громыкин вскрикнул, а я выбил у него доску из рук и ударил снова. Уже в живот. Потом уцепился за его одежду. Подсечка — и враг распластался на земле. Я прыгнул сверху, прижал к земле, навалившись всем весом. Он рычал, брыкался, скользя в грязи, но я держал его крепко, обхватив руками.

— Всё, Громыкин, — выдохнул я, прижимая его голову к земле. — Конец!

Я тяжело дышал прямо ему в лицо, но не отпускал его ни на секунду. Громыкин был прижат к земле, его грязное лицо исказилось в ухмылке, в глазах плясал какой-то дикий огонь. Оставалось собраться с силами, перевернуть его и заломить руку, а после надеть браслеты.

— Это ты убил всех этих детей⁈ — процедил я, стиснув зубы, взяв короткую передышку и раздумывая, как сподручнее его перехватить, чтобы не врывался.

Сторож лишь усмехнулся, растянув губы в кривой ухмылке.

— А ты как думаешь?.. — его голос был сухим, как осенний лист. — Дети… это моя сила…

Меня передернуло. Передо мной был не просто человек. Что-то в нем было… нечеловеческое, одержимое.

— Зачем⁈ — я тряхнул его, но в горле у него только булькнул хохот.

Я уже отдышался и только собрался ударить его еще раз, чтобы вырубить и не видеть больше этой ухмылки, но Громыкин вдруг вывернулся и сбросил меня. Вскочил и, прежде чем я успел среагировать, ударил меня в раненое плечо, лягнув ногой. Боль вспыхнула раскаленным железом — рана мешала двигаться, рука почти онемела. Секунда — и он побежит, а я с такой рукой его не догоню.

Но рядом была его же доска с ржавым гвоздем.

Стоя на коленях, я схватил её обеими руками, рывком развернулся и изо всех сил ударил Громыкина по спине. Гвоздь вошел глубоко, раздался отвратительный хруст. Он замер. Его ноги подогнулись, и он тяжело рухнул лицом вниз.

— Хр-р-р… — захрипел он, изо рта пошла кровавая пена.

Я с трудом встал, подошел, прижал носком ботинка его плечо, убедился, что он уже не поднимется и перевернул тело. Его рот дергался в полуулыбке, глаза, еще полные жизни, смотрели на меня.

— Зачем тебе всё это было нужно? — спросил я, глядя на агонию в его взгляде.

Громыкин скривился, кашлянул кровью.

— Тебе… не понять… — выдавил он. — Я… я буду жить долго. Очень долго…

Пихнул его носком ботинка.

— Где Сафрон? — холодно спросил я. — Я знаю, что он был здесь. Где он сейчас?

Сторож дернулся, глаза превратились в щелочки.

— А ты… найди… — прохрипел он, и ухмылка исказила его окровавленный рот.

Я сжал зубы. Он умирал, истекая кровью, но даже сейчас не хотел говорить.

— Ты должен помочь мне его найти, — голос мой был ровным, почти спокойным.

Сторож сплюнул розовую пену сквозь зубы.

— Да пошел ты… сука… — выдохнул он слабеющим голосом.

Без слов поднял ногу и наступил ему на горло. Он захрипел, его руки беспомощно дергались в воздухе, а потом вцепились мне в брючину.

— Ты можешь либо умереть быстро, либо медленно и в мучениях, — проговорил я, усиливая нажим. — Выбирай. Где Грицук?

Громыкин задрожал, его лицо налилось кровью, ноги дернулись, но он ничего не мог сделать. Я убрал ногу, дал ему сделать судорожный вдох, наполненный болью и хрипом, и снова прижал его гортань каблуком.

— Ладно… ладно… — прохрипел он. — Он… я скажу… он в заброшенной… котельной…

Кивнул, отступил.

— Так-то лучше, — спокойно сказал я.

— А… — прошипел он, кашляя кровью. — Ты обещал… быстро…

Я посмотрел на него, на его искаженное мукой лицо. Оставлять в живых я его не собирался. Это опасно, мало ли на что способен безумец, даже раненный. Я наклонился и, не колеблясь, рывком свернул ему шею.

Тело дернулось и затихло. Я вытер ладони о брюки и развернулся. Время искать Грицука.

Кровавый рассвет уже трогал макушки сосен, разливаясь багрянцем по заброшенному лагерю. Небо пылало, окрашивая всё вокруг в тревожные алые оттенки. Воздух был прохладным, но все ещё пропитанным гарью и пеплом пожара. Я шагал по опустевшей территории, каждый звук казался громче в этой тишине. Обошел корпуса — время будто робко замерло, территория лагеря оказалось огромной. Вскоре впереди показалось кирпичное здание. Старая котельная.

Подошел ближе. На массивной двери висел ржавый замок, казавшийся прочным, но прожившим слишком много лет. Я вставил кусок арматуры, что прихватил с собой, и как рычагом сорвал петли. Металл глухо лязгнул, и замок отлетел в сторону, ударившись о раскрошенный бетон.

Открыл дверь и втиснулся в узкий проём, зашел внутрь.

Пахло сыростью, затхлостью и чем-то ещё — чем-то живым. Не так давно здесь кто-то был. Глаза быстро привыкли к темноте, и я смог разглядеть обстановку. В углу стоял лежак — ворох старых, грязных одеял и потрепанный матрас. Рядом — старая газовая плита с облупившейся эмалью, к ней прислонён ржавый баллон. На плите — кастрюля с остатками еды. Алюминиевые тарелки и кружки валялись неподалёку, на них темнели следы недавней трапезы. Здесь явно кто-то жил.

По телу ударила новая волна адреналина. Я напрягся, как охотничий пес, чуя зверя. Всё указывало на то, что это логово Грицука, я его нашел. Всё стало ясно — сторож приютил его, здесь он схоронился и ждал. И делал вылазки в город, пытался меня убить. А Громыкин был в курсе. Маньяк маньяка видит издалека. Эти двое, возможно, спелись, возможно, даже что-то задумали вместе. Чертовы нелюди.

Осмотрел жилище. Вещи валялись как попало — какие-то тряпки, пара ботинок, смятая рубашка. Я рылся в этом хламе, пока взгляд не наткнулся на женскую сумочку. Она выделялась среди грязи и беспорядка. Невольно сердце забилось чаще. Нет, может, просто ограбили кого-то?

Медленно поднял её, провел пальцем по боку. Советская мода — лаконичная, серый кожзам с металлической застёжкой, такие много кто носит. Я вдохнул и открыл её.

Внутри — расческа с парой зацепившихся за зубчики волос, помада, тюбик с кремом. Всё это ещё пахло чем-то знакомым. Я продолжил копаться в содержимом и наткнулся на что-то более весомое. Документы.

Достал их. Советский паспорт и книжица в ледериновой обложке — свидетельство о рождении. Я развернул его, пробежал глазами по тексту. И застыл, прочитав имя.

Мир вдруг сузился до этих строк. В висках застучало, кровь отхлынула от лица.

В графах «фамилия, имя, отчество» значилось убийственное:

«ГРИЦУК ВЕРА САФРОНОВНА».

Сердце ухнуло куда-то вниз, а во рту пересохло. Что? Нет! Как так может быть⁈

Вера… Вера, которая спасла меня из того пылающего сарая в детстве, пусть не в моем, но… Вера, которую я знал и которой так доверял, с которой поймал Святошу… Дочь Сафрона?

Я сжал документ, обложка заскрипела в пальцах. По спине прошла холодная испарина. В голове бешеным валом крутились вопросы. Что всё это значит? Где она? Как связана со всем этим адом?

Жива ли она?

Нужно было срочно найти Грицука. Любой ценой…

Я стоял, остолбенев, всё ещё держа в руках документ, несколько секунд. Не видел и не слышал ничего вокруг, когда почувствовал, как что-то твёрдое упёрлось мне в спину.

Ствол! — мелькнуло в голове.

Хриплый голос за спиной прозвучал, как раскат грома:

— Руки в гору! Дернешься — стреляю!

Я узнал этот голос. Узнал сразу, это был Сафрон.

— Ты живой, Начальник… — он придавил стволом сильнее, будто не верил. — Не сыграл в ящик, значит… А кого ж я тогда пришил у тебя в кабинете?

— Того, за кого придется ответить, — зло процедил я.

— Фуфло-то не гони, начальник, не в том ты раскладе… Но как же я так лоханулся? Сыро ушёл, труп не проверил. В натуре, фартовый ты, в рубашке родился… Ну да ладно, ща это дельце поправим.

Мысли в голове метались с бешеной скоростью. Лихорадочно прикидывал, как вывернуться, как обезоружить его. Любое неосторожное движение — и он нажмёт на спуск. Я не видел оружия, но знал, что, скорее всего — это его любимый обрез. Достать в Зарыбинске или его окрестностях старое ружьишко — вообще не проблема. И уж тем более несложно отпилить часть ствола и приклад, чтобы носить его скрытно. Заряженный картечью, на коротких дистанциях обрез становился грозным оружием.

— Где Вера? — спросил я, пытаясь выиграть хоть пару секунд, тем более что вопрос этот меня волновал до глубины души.

Сафрон зло хмыкнул:

— Осади, Начальник, вопросы здесь задаю я.

— Она спасла тебя, — мой голос прозвучал глухо. — Я знаю, кто она тебе…

Ответа не последовало. Я услышал только его тяжёлое дыхание, будто он размышлял о чём-то своем. Потом он вдруг спросил:

— Фёдор… Где он, Фёдор? Чё за кипиш? Этот чокнутый фраер, что под сторожа косил. Куда ты его дел, Начальник?

Вот он, мой шанс. Нельзя говорить, что Фёдор мёртв. Зачем-то он Сафрону сильно понадобился… Я кивнул в сторону, обозначая ложное направление.

— Вон там… за беседкой, в корпусе. Я его связал. Ублюдок чуть не отравил меня.

Сафрон нахмурился, поверил, наверное, поэтому убивать меня не спешил. Значит, Фёдор был ему точно нужен. Но зачем?

— В каком корпусе? — допытывался он. — Их тут много.

Я пожал плечами.

— Тебе номер сказать? Номера давно стёрлись, откуда мне знать. Но он там.

— Да и похрен мне на номера, — буркнул он. — А ну пошли. Покажешь…

Я почувствовал, как его тяжёлая рука легла мне на плечо, а ствол обреза вдавился в спину сильнее.

— Только без фокусов. Прикончу на месте.

Я глубоко вдохнул, собрался. Сафрон отошел на пару шагов. Когда я разворачивался, мельком успел увидеть его лицо — злое, сосредоточенное. Да, и в руках у него действительно был обрез. Он будто врос в его толстые узловатые пальцы. Я оценил обстановку и свои возможности на сопротивление: раненый и уставший. Отрава, огонь, побег и драка обессилили меня. Так себе вводные, выбить оружие у матерого убийцы — не вариант, слишком велик риск.

Но у меня уже зрел план.

— Шагай, живее!.. — тем временем подтолкнул меня к выходу Грицук.

Мы вышли на улицу и медленно двинулись в сторону дальнего корпуса. Я шёл уверенно, делая вид, что веду его в то самое укромное место, где якобы лежит связанный Фёдор.

Небо начинало светлеть, дым с пожарища ещё стлался над лагерем белесой зыбью. Догорающий корпус отбрасывал красноватое зарево на пожухлую траву и опавшие деревья.

Я свернул за него, обошёл сторожку. Проходя мимо того самого места, куда недавно в темноте оттащил тело убитого сторожа, я знал — момент близок.

Шагал медленно, чувствуя, как напряжение скручивает мышцы. Брезент лежал перед нами, растянутый на земле, как покрывало. Он пропитался тёмными багровыми пятнами, которые уже начали подсыхать. Кровь ни с чем не спутаешь, и уж конечно, ее сразу узнает Сафрон — кровавых дел мастер. Под распластанным на земле куском брезента угадывались очертания тела. Я знал, кто там, а Сафрон — нет.

Заметив брезент, он замедлился.

— Это что ещё за фуфло? — он повел стволом на брезент.

Я пожал плечами, не отводя взгляда.

— Понятия не имею, лагерь же старый. Сам посмотри.

Сафрон, не убирая обреза, чуть наклонился и резким движением сдёрнул брезент. Под ним обнажилось бледное лицо Фёдора. Глаза его остались открытыми, безжизненный взгляд был направлен в небо.

— Ах ты, су-у… — начал Сафрон, но договорить не успел.

Я резко развернулся и рванул на него. Он дёрнулся, но я уже был близко. Раздался выстрел. Я ожидал этого и заранее ушёл в сторону. Картечь просвистела мимо, только несколько свинцовых шариков вспороли рукав и кожу на обожжённом плече, но боли я не почувствовал. В горячке её просто не существовало.

Я схватил ствол, прежде чем он успел нанести удар. Теперь обрез бесполезен как огнестрел, но оставался оружием — тяжёлым, и, будто дубина, мог проломить череп. Сафрон держал его мёртвой хваткой, будто в нём ещё оставались патроны, но распиленный «ИЖ» — однозарядный. Он рванул обрез на себя, но я крутанул его против часовой, пытаясь выхватить и размозжить им голову. Он не отпускал.

Вдруг противник резко подался вперёд и ударил меня головой. Я успел чуть отклониться, но всё равно сильно отхватил в скулу. Глаза ослепила вспышка, мир на секунду закружился, будто меня окунули в ледяную воду.

Снова удар, я не видел чем, наверное, кулаком. Ах, чёрт. Нельзя терять сознание! Нельзя падать!

Я отпустил обрез, наклонился и тут же ухватился за то, что было в поле зрения — его ноги, дёрнул изо всех сил. Он пошатнулся и стал падать, но вцепился в мою куртку, повис на мне, как бульдог, и мы оба повалились на землю. Я больно ударился плечом, но только стиснул зубы и зарычал, превращая боль в злость. Мы катались по холодной земле, бились, вгрызались друг в друга. Каждый понимал, что для проигравшего это будет последняя схватка в жизни.

Сафрон попытался задушить меня, передавив мне горло сильными цепкими пальцами. Его хватка — как стальные тиски. Воздух исчезал. В глазах то темнело, то сверкало. Я чувствовал, как из меня утекает жизнь, так явственно, словно это можно было увидеть. Утекает вместе со струйками крови в раненном плече.

Еще несколько секунд — и враг одолеет меня. Надо что-то предпринять.

Срочно.

Я изловчился и вцепился зубами в его запястье, сжал изо всех сил. Почувствовал, как во рту появился солоноватый, терпкий вкус крови.

Он закричал, дёрнул руку. Горло мое свободно. Я тут же зашарил по земле, нащупал обрез и изо всех сил ударил им Сафрона по рёбрам. Он резко вдохнул, перекатился, но все еще цеплялся за меня.

Второй удар.

Хруст.

То ли рёбра его треснули, то ли деревяшка обреза. Но Грицук не сдавался. Отползал от меня, закрывался. Уже лежа на земле, он вскинул ногу и ударил меня кирзачом в грудь. Меня отбросило назад, воздух вышибло из лёгких. Обрез снова выпал из рук. Я попытался подняться, но тут же получил удар сапогом по голове.

Я успел защитить лицо руками, но удар всё равно пронзил череп, боль взорвалась в мозгу и пробежала по позвоночнику. Меня снова отбросило на землю. Я почувствовал, что сил совсем не осталось, сказывалась кровопотеря. Если я так буду махать руками и ногами, то скоро… И я перестал двигаться.

Притворился. Замер, чувствуя, как каждая секунда превращается в бесконечность.

Сафрон думал, что меня вырубил. Он, тяжело дыша, подошёл ко мне особо уже не торопясь, поднял с земли здоровый камень и, занося его над моей головой, процедил:

— Ну вот и всё, Начальник. Сдохни.

Я открыл глаза, собирая силы. Сафрон сжал зубы и довершал замах. В последнюю секунду я вскинул ногу и с силой врезал каблуком ему по коленной чашечке. Раздался хруст. Он вскрикнул, пошатнулся. Камень рухнул вниз, но уже не по моей голове, а на землю. Я откатился, а камень оставил на земле вмятину — в том самом месте, где миг назад была моя голова.

Я перевернулся, готовясь к следующему удару. Сафрон уже приходил в себя. Бой ещё не был окончен.

Я поднялся, тяжело дыша. Сафрон всё ещё держался за колено, скривившись от боли, но в глазах его читалась ярость. Он был ранен, но не сломлен. И судя по его виду, он даже не собирался сдаваться.

Теперь мы на равных — у меня плечо, у него колено. Но я подвижнее. И я рванулся вперёд, рассчитывая добить его, но в тот же миг он выхватил нож из голенища сапога. Клинок сверкнул в утреннем свете: длинный, широкий, явно не для тонкой работы — рубить, колоть, резать без раздумий.

Сафрон замахнулся, целясь мне в грудь, в сердце. Я, зная про его коронный удар, отпрянул назад. Грицук теперь нападал, он рванул следом, пытаясь загнать меня в угол между корпусом и пожарным щитом. И главное, на ногах стоит — колено его будто ожило. Или притворялся, сволочь?

Я уклонился от первого удара, но он был быстрым. Лезвие скользнуло по моей куртке, распороло ткань. Чуть глубже — и вошло бы в ребра. Я перехватил его руку, но он рванул её обратно, чуть не разрезав мне ладонь.

Сафрон усмехнулся:

— Сдохнешь быстро, Начальник. Не бойся. Раз — и всё.

— Ну, попробуй, — прохрипел я, отступая, оценивая момент и поглядывая на пожарный щит.

Как жаль, что на нем нет топора.

— Сдохни! — рыкнул Сафрон и бросился на меня с ножом.

Я чуть медлил, выждал момент, когда он приблизится, и выбросил ногу ему в колено — в то самое, которое уже было травмировано. Сафрон взвыл, потерял равновесие, и я тут же подскочил и вбил кулак ему в горло, одновременно перехватывая другой рукой нож. Он закашлялся, но нож и не выпустил.

Мы снова сцепились. Я держал его за запястье, не давая вогнать в меня клинок, но плечо слабело с каждой секундой. Его рука, наоборот, напирала с недюжинной силой, лезвие всё ближе к моей шее. Я собрал последние силы и резко крутанул его запястье в сторону, выворачивая нож. Сафрон захрипел от боли, но не отпустил оружия. Тогда я ударил его коленом в живот, затем локтем в висок. Его повело, а я снова ударил.

Сафрон рухнул на колени, но в последнем рывке полоснул ножом меня по боку.

Боль вспыхнула, но я уже не думал о ней. Сафрон осел, пытаясь отдышаться, а я ударил ногой — попал в грудь. Нож у него выпал, а я снова пнул, не давая передыху. Когда Сафрон под моими ударами совсем осел и, скрючившись, замер, я перевел дыхание и осмотрелся. Отбросил носком ботинка нож подальше в сторону и схватил доску, что лежала возле трупа Федора.

Сафрон попытался подняться, но я нанёс удар. Доска треснула от удара о его плечо, но не сломалась. Сафрон снова рухнул на землю. Я шагнул ближе, вскинул доску для финального удара.

— Ну, что, Грицук? — выдохнул я, стирая кровь со лба. — Всё… Ты проиграл…

— Я вернусь за тобой, Начальник, даже с того света, — зло хмыкнул Сафрон.

— Где Вера⁈ — повторил я вопрос, голос стал хриплым, тяжёлым, как свинец.

Но Сафрон лишь сплюнул кровь и сквозь разбитые губы зашипел проклятья мне в лицо. Его глаза всё ещё горели ненавистью, но я знал — он ничего не скажет. Даже если я начну резать его на ремни, он будет лишь скалиться в ответ, пока огонь жизни не погаснет окончательно в его глазах.

Но я и не собирался оставлять его в живых. Возмездие должно свершиться. За Ваню Гужевого, за Василину. За всех, кого он отправил в могилу.

Я перехватил доску поудобнее. Это была та самая — та, которой я ударил Фёдора, вонзив гвоздь в спину. А ржавый гвоздь не согнулся, все так же торчал на конце доски, напитавшись кровью. Она уже засохла, и гвоздь казался ещё темнее, словно стал зловещей чёрной меткой, предвестником смерти.

Сафрон лежал, тяжело дыша, но всё ещё ухмылялся, показывая окровавленные зубы.

— Ну что, Грицук… — устало выдохнул я и склонился над ним, чувствуя, как во мне закипает ярость. — Последний шанс тебе даю остаться в живых. Если ответишь, то убивать не буду, слово… офицера. Где Вера? Ну⁈..

— Да пошёл ты! — ухмыльнулся кровавым ртом урка.

— Ну тогда… Счастливого пути тебе в ад. Святоше передавай привет… — я плюнул ему в лицо.

Замах. Удар.

Доска просвистела в воздухе, и с мерзким всхлипом гвоздь пробил висок. Острие, хоть и ржавое, с лёгкостью вошло в кость, как нож в гнилую плоть.

Сафрон продолжал улыбаться. Даже не дрогнул. Казалось, он и не почувствовал удара.

Я едва не отшатнулся, вглядываюсь в его ухмылку. Живой? Не может быть!

Но нет… Его глаза стали пустыми, улыбка сползла, как треснувшая маска, вместе с остатками жизни. Последний вздох сорвался с его губ, и лишь тонкая струйка крови потекла из пробитого виска, впитываясь в холодную осеннюю землю.

Я дёрнул доску, гвоздь со скрипом вышел из височной кости. Замахнулся снова и замер.

Но нет… Это уже лишнее.

Ведь передо мной лежал труп. Пустая оболочка с застывшими глазами. Для любого человека такой удар смертелен. Но… человек ли это был?

И тогда я ударил ещё раз. Гвоздь прошил теменную кость, проламывая череп.

Да по хрену, кто он! Пусть даже демон — я раскрошу ему голову. Так, что ни одна тварь не оживёт.

Я ударил снова. А потом еще. Снова и снова…

Глухой стук доски о кость сменился влажным хлюпаньем. Лицо исчезло, превратившись в сплошное кровавое месиво. Такой Грицук мне больше по душе.

Мухтар повёл меня к котельной. Я еле поспевал, переставляя ноги, как свинцовые гири, кровь продолжала сочиться из ран, эти потери отдавались в теле пульсирующей слабостью. Голова кружилась, перед глазами плыло, и я с каждым шагом всё сильнее сомневался — не зря ли мы идём туда, прочь от помощи? Может, пёс ошибся? Может, учуял запах Сафрона, всё ещё витавший здесь, и по инерции ведёт меня по старому следу?

Но Мухтар то и дело возвращался ко мне, будто боялся снова потерять. Он скулил, просяще смотрел и упрямо тащил меня всё в том же направлении. Он что-то почуял на этом ключе. Запах того, кто ему был хорошо знаком. И вот мы оказались перед котельной.

Я замер. Прислушался… Все так же тихо, как в склепе. Неужели я что-то упустил? Что здесь, в этом гиблом месте, могло быть ещё?

Мы вошли внутрь. Я на всякий случай вооружился увесистым камнем, сжал его в ладони, чувствуя холодную шероховатую поверхность.

Я убил Сафрона, убил Фёдора, этих зверей без страха и совести. Но чувство опасности не исчезло. Оно было здесь, витало в воздухе, липло к коже, будто невидимая паутина.

И Мухтар зарычал. Его шерсть на загривке встала дыбом. Здесь был кто-то ещё.

Мне вдруг показалось, что я снова в тёмном подъезде, с арматурой в рукаве, и Серый скалится на меня с лестницы этажом выше.

Нет, нет, Морозов — уже не тот.

Я помотал головой. Слабость навалилась вдруг, неожиданно. Будто силы окончательно покинули меня. Потеря крови — рана брала своё. Я вцепился в стену, пытаясь прийти в себя, но Мухтар уже уверенно вёл меня в дальний угол, где валялся грязный половик, весь в саже.

Пёс стал яростно отгребать лапами ткань, откидывая её в сторону. Я с трудом наклонился, опасаясь, что если покачнусь и упаду, то останусь здесь навсегда, дернул тряпицу, потянул сильнее. Половик с глухим шорохом отвалился, и под ним открылся люк.

Ржавый, массивный, с железной окантовкой, он словно сросся с полом, став частью этого проклятого места. В центре висел кованый замок — огромный, покрытый глубокой рыжиной, словно переживший не одно десятилетие.

Какая странная замочная скважина… Я сразу узнал её. Ключ, который я нашёл у Фёдора, был именно такой формы.

— Молодец, Мухтар, хороший пёс… — голос был хриплым, как будто чужим. Я слабо улыбнулся и нашел силы потрепать пса по загривку.

Пёс же только мотнул головой в ответ и всё нетерпеливо скрёб лапами по люку, он явно кого-то почуял. Я не сразу попал в скважину, медленно вставил ключ в замок, провернул. Он нехотя поддался — хрипло скрежетнул, будто возмущаясь, но в конце концов щёлкнул, и дужка отделилась от корпуса, откинулась в сторону.

Отшвырнув замок, я взялся за крышку, собрав остатки сил, и с трудом поднял её. Железо было тяжёлым, люк скрипел и сопротивлялся, наконец, поддался, и крышка с гулким звоном бухнулась о пол, подняв облако пыли, сажи и чего-то ещё… Но из-под земли не потянуло холодом. Удивительно, но там было теплее, чем снаружи.

Передо мной зияла дыра — будто чёрная пасть подземелья. Я пошарил по помещению. Нашел бытовой ножик, отшвырнул камень и вооружился хотя бы хлипким клинком. Лучше, чем ничего.

В углу котельной заметил старые застывшие в плаче свечи. Одну зажёг. Огонёк дрожал, плясал у меня в пальцах, но давал хоть какой-то свет.

Я сделал первый шаг вниз, на лестницу, ведущую в черноту. Я спускался не слишком быстро, шаг за шагом, и ступеньки казались бесконечными. Куда же она ведёт? Или это я схожу с ума? Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, силы уходили с каждым мгновением, как песок сквозь пальцы. Может, у меня уже галлюцинации от потери крови? Или тут действительно огромное помещение под котельной?

Я поднял голову — Мухтар в проёме казался маленьким, словно детская игрушка. Чёрт, действительно просторно.

И вот, наконец, упёрся в дверь. Только подумал, что придётся её ломать, и мысленно выругался — где взять сил на этот рывок, но потянул за ржавую ручку — и дверь со скрипом отворилась сама. Внутри, как ни странно, горел свет.

Свеча.

Тень мелькнула в углу, что-то бросилось на меня. Я вскинул руку, готовый ударить, но вдруг услышал знакомый голос.

— Саша⁈ Это ты⁈

— Вера?

Я замер.

К ноге её тянулась цепь. Она стояла в центре этой странно обставленной комнаты. Кровать, шкаф, даже подобие уборной. Почти как обычное жилище, только под землёй. Только отсутствие окон и металлическая цепь выдавали суть — это была темница.

— Я знала, что ты меня найдёшь, — прошептала Вера.

Цепь не давала ей подойти ближе. Я шагнул к ней. Она бросилась мне на шею, обняла, губы горячо скользнули по моей щеке. Слёзы капали мне на грудь.

— Всё… Всё кончено, — сказал я. — Ты же сильная. Не плачь. Самое главное — я тебя нашёл.

— Где… Сафрон? — встрепенулась Вера.

— На том свете. Вернее, в преисподней.

— Туда ему и дорога.

Вера кивнула, но в глазах мелькнуло что-то странное. Недовольство? Разочарование?

— Вижу, ты не очень рада, — я посмотрел ей в глаза, но из объятий не выпускал.

Она вздохнула, губы дрогнули.

— Я сама… ты помнишь, я хотела его убить.

Меня немного качнуло, и я переставил ногу так, чтобы не терять опору. Мы должны договорить.

— Своего отца? — уточнил я.

— Ты знаешь… — она задержала взгляд. — Ты знаешь, что он мой отец?

— Я видел свидетельство о рождении. Старую книжицу. У тебя там другая фамилия и отчество. Хотя всю жизнь я знал тебя под именем Соколовой.

Вера закрыла глаза, провела рукой по лбу, будто хотела стереть воспоминания.

— Этот чёртов документ… Надо было давно его выбросить… Я хранила его, чтобы сжечь. Натура Сафрона… Да… Он мой отец, как ни ужасно. Но он меня не воспитывал. Мать забеременела от него, дали мне его фамилию, а потом сменили на фамилию отчима, когда я была ещё ребёнком. Свидетельство затерялось, свалилось за холодильник, а когда я нашла его уже взрослой, то даже не знала, кто он. Пока не начала копать…

Она замолчала.

— А как ты попала в КГБ, если твой отец по крови — урка? — спросил я.

Вера снова вздохнула.

— Помогли связи отчима… Он что-то сделал в архиве. Может, уничтожил документы… Я не вникала. Главное, что никто не знал, что моя настоящая фамилия — Грицук.

— То есть… Ты не спасала Сафрона из больницы? — я сузил глаза.

— Конечно, нет! Я вывела его на казнь. Забрала его, чтобы убить.

— А что за свёрток у тебя был в руке? — спросил я.

— Там был пистолет. Иначе бы Сафрон меня не послушался.

— Понятно… — я кивнул. — Поэтому ты вывела его через чёрный ход, а не через крыльцо больницы. Так и думал.

— Да, — она напряглась, я ее погладил по плечу. — Но папаша оказался хитёр. Притворился немощным, хромым, слабым. Я потеряла бдительность, и в один момент он завладел инициативой. И вот теперь я здесь… Он не убил меня, потому что знал, что я его дочь. Он держал меня взаперти. Но сколько бы тут просидела? Не знаю, на что рассчитывал… Что когда-нибудь я его пойму? Буду такой же, как он? Или прощу и передумаю убивать? Не знаю. Он животное, но что-то удержало его, чтобы лишить жизни родную дочь. Это меня и спасло… Он точно мёртв, Саша?

Я лишь кивнул, смотрел ей в глаза. В тихом гневе Вера была прекрасна.

— А ты не такая, как он? — спросил я.

Вера опустила взгляд.

— Саша… Я не знаю… Иногда мне кажется, что его гены во мне дают свои плоды. Знаешь, много раз представляла нас с тобой вместе. Квартирка с балконом и геранью на подоконниках, обои в сизый василёк, детишки и цветной телевизор. Но… Но меня тяготит кое-что. Как бы это сказать? Я чувствую потребность в… Не знаю, не знаю, как сказать… Я отмахивалась и не осознавала, но теперь поняла, откуда у меня эта тяга… Поэтому мы не можем быть вместе. Семья… это не для меня. И это мое отцовское проклятье. И если мне суждено убивать — пусть это будут убийцы, маньяки, подонки. Этот путь мне ближе, я могу себя не сдерживать, не нарушая закон. Прости, если… если разочаровался во мне.

Вера поникла. Я молчал.

— Но я хочу, чтобы ты знал, Саша… — её пальцы коснулись моей щеки, она сглотнула и сильнее прижалась. — Я… я тебя люблю.

Я закрыл глаза. На секунду. На одно дыхание. Меня пробрало до мурашек. Не смотря на все то, что Вера сейчас сказала, в этот момент она казалась самым близким и родным человеком. Я чувствовал, что она нужна мне, меня к ней неодолимо тянет, хоть долгое время я и пытался уверить себя в обратном… Но… она права… Вместе мы быть не можем…

Я обнимал Веру, и готов так был стоять долго, будто она давала мне милы, слабость улетучилась. Но, чем дольше я так стоял, тем тяжелее было оторваться от нее. Я попытался стряхнуть наваждение.

— Вера… Ты специально навела Сафрона на убийство начальника ДОСААФ?

— Чижиков Трудомир Платонович, — проговорила она имя жертвы. — Я помню, как ты о нем отзывался. Бесполезный и никчемный человечишка. Это небольшая потеря. Ты даже не знаешь, насколько Сафрон был одержим идеей тебе отомстить. Ему было мало просто убить тебя, он сначала хотел ликвидировать твоё окружение… Он даже ради этого остался в городе после смерти Святоши. Я очень боялась за тебя и подкинула ему мысль насчет этого Чижикова. Рассказала, что якобы клуб служебного собаководства в ДОСААФ — это твое детище, и директор — твой основной помощник в этом начинании. Я дала ему мысль…

— Умно, — подбодрил я Веру, она взглядом искала поддержки. — А записка? Ее мы нашли на статуе на пляже. Сафрон написал ту корявую угрозу. На листке из твоей записной книжки, я узнал его. Ты специально дала ему листок из своей записной книжки?

— Да… я знала, что ты поймешь, и будешь знать, что я жива. Будешь искать меня.

Смотрел на неё, пытаясь понять, что чувствую. Облегчение? Сомнение? Нет… Я верю. Теперь все встало на свои места.

И тогда она тихо повторила:

— Я знала, что ты меня найдёшь. И вот, нашел.

Сверху послышался лай. Это Мухтар звал кого-то на помощь.

— Эй, сюда! — я задрал голову и крикнул. — В проеме показалась юркая фигура Тулуша.

Ну, вот и все… Когда опасность миновала, наверное, мой мозг дал команду телу беречь, не расходовать больше остатки энергии, и силы окончательно меня покинули. Я осел на пол, теряя сознание.

— Саша! — вскрикнула Вера. — Скорее, помогите ему!

Советская больница — всё здесь пропитано запахом йода, хлорки и стерильных бинтов. Высокие потолки, облупленная краска на стенах, стройный ряд металлических коек с жёсткими матрасами. Но кровати пустые — один я здесь из пациентов во всей палате.

Перебинтованные руки, тугая повязка на груди. На тумбочке — яблоки, конфеты и прочая больнично-приносная снедь, ее сладковатый запах хоть немного перебивает медицинский дух. Возле кровати сидит Алёна. Она держит мою руку в своих ладонях, что-то говорит, воркует, едва заметно улыбаясь, словно боится потревожить моё сознание. Её пальцы мягко касаются моей кожи, а голос звучит будто далёкий колокольчик — тёплый, родной.

В дверь постучали.

— Войдите, — распорядилась Алена.

На пороге появился он — старый, сухопарый, в белой застиранной накидке посетитель. Это был лесник.

Он шагнул внутрь, остановился, вглядываясь в меня. Глаза у него покрасневшие, измождённые, но в них — благодарность.

— Ну, здравствуй, начальник… — голос хриплый, будто в горле пересохло. — Славное дело ты сделал.

Он подошёл ближе, вытащил из холщовой сумки что-то и осторожно, с почти священным трепетом, выставил на тумбочку передо мной. Банка янтарного мёда, куски вяленого мяса, перевязанный жгутом свёрток с чем-то ещё.

— Спасибо тебе… — продолжил он, с трудом сглатывая. — За то, что ты нашёл её. За то, что этот нелюдь, этот Федя Громыкин, — он замолк, сжал кулаки, на секунду закрыв глаза. — За то, что ты наказал его. Я ведь помню его… Он был вожатым у моей дочурки. Такой деятельный, ответственный комсомолец. Кто бы мог подумать, что окажется убивцем…

Алёна встала, отошла к окну, давая нам возможность поговорить.

— Она… Она ведь была у него… на фотокарточке, вместе с другими, — прошептал он, садясь на стул у моей кровати. — А я-то… я уж не верил, что увижу её хоть в каком-то виде.

Лесник провёл рукой по глазам, словно смахивая несуществующую пыль. Или слёзы.

— И ещё тебе спасибо… — он взглянул на меня, чуть улыбнувшись. — Ульянку ты вернул.

Я нахмурился.

— Лошадь?

— Лошадь… — кивнул он. — Этот чёрт её увёл. Сафрон, которого ты порешил. Она в лесу привязана была, возле лагеря.

А я-то всё голову ломал, как Грицук умудрялся быть везде и нигде? Вот оно что. В Зарыбинск — на лошади. В лагерь — на лошади. Там оставит, здесь появится. Поэтому и не могли взять. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от признания, не от благодарности — от осознания, что хоть что-то в этом мире удалось сделать правильно. За что-то заставить заплатить, чему-то не дать свершиться.

— Спасибо, начальник… — прошептал лесник, сжимая мою руку. — Отцовское тебе спасибо. Выздоравливай… Пойду я.

Он ушёл, оставив в палате ощущение чего-то важного, настоящего. Алёна молчала, но её взгляд выдавал муки жгучего любопытства.

— Кто это был? — наконец, спросила она, поправляя одеяло на моей груди. — И что случилось с его дочерью?

Я тяжело вздохнул.

— В лагере… В заброшенном пионерском лагере, в котором прятался Сафрон, был ещё один человек. Фёдор Алексеевич Громыкин. Когда-то он был пионервожатым, но не просто вожатым. Он похищал и убивал детей. Был одержим идеей вечной жизни… Старые дела, так и не раскрытыми были. А он все это время считал, что идет к своей темной цели.

Алёна сжала мои пальцы.

— Каким образом?..

Стиснул зубы. Эти мысли до сих пор вызывали неприятное чувство.

— Каждый год, в октябре, Громыкин возвращался в лагерь. Он верил, что может продлевать свою жизнь, забирая её у других. В свое время ему действительно удалось лишить жизни многих. Он изучал или придумал ритуалы, какие-то тёмные обряды. Согласно его извращённой логике, душа ребёнка, принесённая в жертву, давала ему дополнительные годы. Для него это было не убийство, а некий «священный акт» — словно он вырывал у смерти ещё один кусок времени.

Алёна передернула плечами:

— Это чудовищно…

Я кивнул.

— Он был настоящим монстром. Когда лагерь закрылся, он продолжил приезжать. Оставался здесь на несколько дней, проводил свои ритуалы. Именно там на него и наткнулся Сафрон. Два убийцы… они быстро нашли общий язык. Громыкин прикрывал Сафрона, а тот использовал лагерь, чтобы прятаться. Они, в общем, спелись. И, когда Сафрон уезжал в город, он оставлял ключ от подвала с Верой Фёдору. Тот приносил ей еду и воду.

Я замолчал, глядя в потолок.

Алёна молчала, обдумывая услышанное. Потом сказала тихо, почти шёпотом:

— И ты убил их обоих…

Я же улыбнулся.

— Просто сделал то, что должен был сделать. Я же начальник милиции…

Спустя месяц.

Вечернее награждение превратилось в событие грандиозное, больше чем областного масштаба. В Угледарск прибыл представитель из Москвы — генерал Черновольский, с целой свитой сопровождающих. Сегодня вечером высшие партийные и милицейские чины области собрались в ДК, чтобы публично отдать должное тем, кто поставил точку в деле лагеря «Чайка» и уничтожил убийц.

Я стоял на сцене рядом с Тулушем и Глебом Егорушкиным, пока генерал с суровым выражением зачитывал приказ о награждении. Голос у него хриплый, прокуренный, но, как и полагается, командный и слышен хорошо:

— За проявленное мужество и героизм при ликвидации особо опасных преступников… — он поднял взгляд на меня и моих коллег. — За верность долгу и профессионализм… Вручить Орден Красной Звезды капитану милиции Морозову.

Зал аплодировал стоя, хотя едва ли слышал их хлопки — всё было как в тумане. Генерал лично подошёл, вручил звездочку в красной коробушке и удостоверение к награде, крепко пожал руку.

— Хорошая работа, товарищ Морозов, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Таких, как вы, в наших рядах должно быть больше.

Остальным вручили грамоты, были объявлены премии. Снова аплодисменты, которые я принимал с удовлетворением. Не за награды потрудился, а сделал нечто большее… Как тогда, со своим настоящим отцом. Кстати, надо его в ближайшее время навестить. Надеюсь, теперь у них все нормально, после того, как освободил его от Гурьева.

Когда официальная часть закончилась, ко мне подошёл Кулебякин. Лоснящийся, довольный, он сжал мою ладонь в крепком рукопожатии. Обнял и похлопал по спине. Рядом сияла его супруга в платье для балов.

— Ну, Саныч! — ухмыльнулся Петр Петрович. — Ядрёна сивуха! Делаешь карьеру. Мне ни разу москвичи награду не вручали.

— Да я, честно говоря, сам не ожидал, — улыбнулся я.

— А вот я ожидал, — Кулебякин прищурился, ловя на себе одобрительный взгляд благоверной. — Ты знаешь, я тут надумал на пенсию податься. Сдался мне этот Угледарск, честное слово, а вот рыбку ловить, да на даче ковыряться — совсем другое дело. Так что ходатайствую перед главком, чтобы тебя на моё место поставили.

Я поднял брови:

— Да вы что, Петр Петрович…

— Что «да вы что»? — рассмеялся он и тихо добавил. — Ты избавил меня от этого выродка Гурьева, теперь можно и уйти на покой. Спокойно, с высоким окладом — пенсия будет хорошая. Так что готовься, товарищ Морозов, будешь начальником УВД в Угледарске. Должность высокая, звание ты уже капитанское перерос, не успев получить. Давай, Сан Саныч, принимай бразды. Там коллектив тоже нормальный, только больше в десять раз. Можешь и своих прихватить в УВД. Переведутся из Зарыбинска. Как говорится, свою команду возьмешь. Я так не сделал, потом вот сильно жалел.

Я покачал головой, но возражать не стал. Задумался. Карьера развивалась стремительно, нужно все еще раз взвесить. Если и переведусь, то непременно с Мухтаром, ну и Тулуша с Глебом прихвачу. Да и потом, другой город — это надо обсудить. Алёну забрать.

Тут подошёл Тулуш, сияющий, довольный.

— Саныча! — мягко хлопнул он меня по плечу. — Поздравляю, брат. А ещё у меня новость. Карошая новость!

Глаза узкие и хитрые, как у бурундука, что спёр орехи.

— Какая новость? — вскинул я бровь.

— Свадьба! — объявил он, расправляя плечи. — Жена первый брать буду. Женюсь!

— Да ты что? — удивился я. — На ком?

Хотя я, конечно, уже знал ответ.

— Зина! — выпалил он с улыбкой.

Я усмехнулся:

— А почему ты сказал, первую брать будешь? Сколько всего должно быть?

— Эх…. У нас три можно, а здесь — одна. Но мне хорошо. Зина одна — хорошо. Свидетель нужен. Ты хочу, чтобы стал.

Я взглянул на него, пожал руку:

— Конечно, друг. Буду.

Тулуш улыбнулся, отступил в сторону, а ко мне подошла Мария Антиповна. Радостная и грустная одновременно.

— Поздравляю, Саша, — сказала она и покосилась в сторону, на Алёну, но та была занята разговором с какими-то дамами из горкома. — И спасибо…

— За что? — удивился я, ощущая приятное тепло от «птички».

— Ну… Ты дал мне понять, что в жизни действительно важно. Всё познаётся в сравнении.

Я внимательно посмотрел на неё. Тоска по Ване у неё в глазах была, но не глубокая. Видимо, она его не успела крепко полюбить. Оно и к лучшему.

— Слышала, тебя начальником милиции в Угледарск отправляют? — вдруг спросила она.

Я вздохнул:

— Да, сам только что узнал. И своего согласия, кстати, ещё не давал.

Мария хитро прищурилась:

— Ну-ну… В главке уже бумажки готовят. Вопрос времени только.

Я лишь покачал головой, а она вдруг шагнула ближе и сказала тихо:

— Ты, Саша, меня не бросай. Как переведёшься — забери с собой. Буду в кадрах в управлении работать. Тебе своя команда нужна будет, так проще на новом месте и в новом коллективе руководить.

Я взглянул на неё, оценивая всю серьёзность намерений кадровички. В её глазах блеснуло что-то тёплое, но недосказанное. Я усмехнулся:

— Посмотрим, Мария Антиповна. Посмотрим… Но я не против, чтобы вы возглавили отдел кадров Угледарской милиции.

Чуть более тридцати лет спустя. Москва. Кремль. Кабинет министра внутренних дел Российской Федерации.

За огромным дубовым столом сидел Александр Морозов — человек, чьё имя давно стало легендой. Министр МВД в звании генерала армии, тот, кто начинал свой путь в Зарыбинске простым кинологом, кто прошёл службу с низов, кто ловил убийц и маньяков, рисковал жизнью, раскрывал самые запутанные преступления. Тот, кто поднял развитие отечественной кинологии в сфере правоохранения на невиданный уровень. В кинологических центрах России стажировались полицейские из-за рубежа, эти курсы считались самыми престижными в служебном собаководстве.

Александр Александрович Морозов протер очки, отложил их в сторону и взглянул на экран — шла видеоконференция с членами Совета Безопасности.

— Товарищи, ситуация ясна, — произнёс он низким, уверенным голосом. — МВД обеспечит полный контроль по линии правопорядка. Но нужны скоординированные действия — это критически важно.

На другом конце провода нахмурилась женщина. Элегантная, подтянутая и, несмотря на возраст, все еще чертовски привлекательная. Генерал-полковник Вера Андреевна Соколова, директор ФСБ.

— Наши службы работают, Александр Александрович, — её голос был таким же молодым и уверенным, как тридцать лет назад. — Но без оперативных данных и без каналов МВД нам сложно выстроить эффективную и рабочую схему. Нам нужны ваши люди на местах, и желательно — наиболее опытные оперативные сотрудники.

Морозов усмехнулся.

— Наши люди — это уже твои люди, Вера Андреевна. Всё, как всегда. Одно дело делаем, товарищ генерал-полковник.

На другом экране раздался громкий, хриплый смех. Министр МЧС, генерал-лейтенант Тулуш Балдуевич Салчак, откинулся в кресле, высвечивая пузиком, и махнул рукой:

— Ой, ну вы даёте, начальники. Вас послушать, так все прямо серьезно… Как будто это не мы трое когда-то прятались по лесам-долам и гонялись за убивцами! Эх, помню старые времена…

— Ну, вообще-то, у нас серьезное совещание, — хмыкнул Морозов, но тоже улыбнулся, и лицо его потеплело. — Кстати, Тулуш, как супруга? Вы завтра вместе ко мне?

— Один, скорее всего, приду, Саныч… Зина, как всегда, занята, в перессухе администрации Президента сейчас суета перед выборами, как весенний гон у маралов. Шайтан-пайрам… Журналистка-жена — это хуже, чем прокурор.

— Ладно, тогда один приходи. И тебя, Вера, жду… Как-никак день рождения у вашего старого друга, — Морозов ткнул себя пальцем, стараясь попасть так, чтобы было видно на экране, а затем обратился к Тулушу: — Сам, между прочим, такую супругу выбрал.

Салчак рассмеялся:

— Так и есть! Но, знаешь, я бы ничего не поменял.

Вера тем временем звонко хмыкнула:

— Наши с вами воспоминания — не повод расслабляться, товарищи. Нам нужно работать. Так… какой там еще вопрос на повестке?

Женщина стала рыться в распечатках. Тулуш ухмыльнулся, хитро сощурив глаза:

— Вера, ты такая злая, потому что у тебя мужика нет.

Соколова приподняла бровь, как строгая учительница, но голос её оставался теплым:

— В отличие от некоторых, Балдуевич, я посвящаю всё время службе. А не езжу бесконечно на рыбалку в Тыву и Хакасию. Сколько у тебя уже там баз отдыха?

Тулуш расплылся в широкой улыбке:

— Ну вот, говорю же — злая! Айда за меня замуж, Вера, будешь тоже в Саяны на щуку ходить. Я новый катер на воздушной подушке прикупил.

Вера покачала головой, усмехнулась:

— У тебя уже есть жена.

— А мне по религии можно три, — хитро парировал Тулуш.

Вера рассмеялась — коротко, но искренне, и, лукаво взглянув на экран, добавила:

— Если бы я и пошла третьей, то точно не к тебе, Салчак.

После чего она едва заметно подмигнула Морозову.

Тулуш всё это заметил зорким охотничьим взглядом и расхохотался:

— Вот же ведь женщина! Ничего не меняется, стареем, а она всё такая же! Кстати, Саныч, ты тоже обещал мне!

— Замуж? — хохотнул Морозов. — Ну уж нет, я Алёну люблю.

— Да куда, на рыбалку — в верховья Абакана. Там такие места, обалдеешь. Приезжай, всё организуем. Заново мир увидишь.

— Вот закончим дела и съездим.

— Ага, как же, — надул щеки Тулуш. — Сам же знаешь, что дела никогда не кончатся.

— Ну, на то мы и правительство, чтобы народу служить.

В этот момент на экране появилось ещё одно лицо — в совещании четвёртым участвовал идеально ухоженный мужчина с лёгкой бородкой, в безупречном костюме и с крашенными волосами. На лацкане — брошь с огромным бриллиантом в оправе из благородного белого золота.

Казалось, что этот человек из совсем другого мира, и он никак не может быть знаком с суровой троицей, словно родившейся сразу в форме и со звёздочками.

— Так, — сказал Морозов, пристально глядя на него. — Подключили к конференции звезду… Нашего всемирно известного модельера Камынина… ой, прошу прощения, все время забываю, что теперь у него другая фамилия. Забыл… похожа на слово «лажа». Кха-кха, еще раз прошу прощения.

— Сан Саныч, ну сколько раз тебе повторять. Камынин остался в прошлом, — вздохнул импозантный мужчина, откидываясь в кресле. — Теперь я Эдуард Леонидович де Ланже.

На секунду воцарилась пауза. Потом генерал лейтенант Салчак хрюкнул, зажимая рот, но не смог сдержаться и еще раз хрюкнул, уже громче. А генерал-полковник Соколова прикрыла глаза, с трудом сдерживая улыбку, даже помогла пальцами сдвинуть уголки губ вниз.

— Де Ланже… — протянул Морозов. — Это что у нас теперь? Наследник дворянского рода?

— Это фамилия моей новой жены, если уж на то пошло! — возмутился Эдик. — И звучит достойно! Ну сам пойми, мой бренд должен носить благозвучную фамилию, а не Камынинскую. И хватит уже меня этим подкалывать.

— Прости, друг, просто никак не привыкну… Был Петя Камынин, а тут вдруг Эдуард де Ланже.

Морозов, которого здесь так просто звали Сан Санычем, знал, что Эдик, чей паспорт он не только видел, но в начале их знакомства и отобрал, не обидится, что ему припоминают его фарцовое прошлое. Послышались опять хрюканья-фырканья.

— Так, господа министры, — Эдик повел по воздуху пальцами, усыпанными многочисленными, но лаконичными украшениями, — вы меня для хи-хи-ха-ха подключили? Или дела обсудим?

— Все-все, Эдик, молчу, — хмыкнул Морозов и обратился к присутствующим. — Эдуард у нас занимается разработкой новой формы для МВД. Вот хотел вашего совета спросить, товарищи. Может, и для ваших ведомств пошьет потом.

— Ну уж нет, — заерзал Тулуш. — Знаю я эти наряды от модельеров. Ни ногу поднять, ни пукнуть. У нас удобная форма, зеленка. Пусть такой и останется.

— Хозяин-барин, — кивнул Морозов, — но для милиции нужна новая форма. Переход в полицию я забрил, оставил старое название, но форму обновить бы все равно не мешало.

— Да показывай уже эскизы, я тебе в папку сейчас переслал, — нетерпеливо поджал губы кутюрье, — МЧСников тоже переодевать надо. Что это за дела, на лесников похожи. Несолидно — а ведь это какая сила важная. Спастели.

— Посмотрим, насколько достойно выглядит форма, которую ты нам подготовил.

Морозов нажал на пару кнопок, и на экране появились эскизы новой формы для МВД. Воцарилось молчание.

Первым не выдержал Тулуш.

— Эдик, а ты точно для милиции шьёшь? Или это для парада в Париже? Причем парада вовсе не военного.

— Красота — она универсальна! — возмутился модельер. — Вы хоть понимаете, какой стиль, какая подача! Лаконичная элегантность. Это же статус МВД, лицо нашей страны!

Морозов откинулся в кресле и, нахмурившись, ткнул пальцем в один из эскизов.

— А как в этом бегать, Эдик? Ты вообще смотрел, что ты нарисовал? Вся мотня утянута так, что задерживать преступников можно только на карачках!

Вера прикрыла лицо ладонью, скрывая усмешку. Тулуш уже откровенно ржал, разве что от камеры чуть отвернулся, чтобы не мешать Александру Александровичу распекать специалиста.

— Ну так! — не сдавался Эдик. — Это современный крой! И там всё, между прочим, тянется, там строчки скрытые и вставки. Мы ведь не дураки здесь

— А просто русские портки без вставок нельзя было нарисовать?

— А кто из нас модельер — ты или я⁈

— А кто из нас за преступниками бегал? — парировал Морозов. — Как в такой одежде вообще двигаться?

— Я вообще-то тоже бегал. Тебе помогал.

Морозов ответил не сразу — но быстро кивнул. Судя по тому, как изменился его взгляд, он вспомнил разные случаи, и, может быть, среди них была и погоня, и спасение пленного подполковника из подземелий, и ещё что-то поразительное для обычного человека. Но не для этих четверых.

— Помню, и за это спасибо, — ответил, наконец, он — подчиненные поразились бы, каким мягким бывает его голос, если бы могли его сейчас услышать. — Но говорю тебе, мне нужна форма удобная! А не чтоб каждый патрульный выглядел, как манекен в модном доме. И на каждом выезде бы нас с тобой по матушке вспоминал…

Эдик надулся и пробурчал:

— Ты слишком консервативен. Это мода будущего, Саня…

— Ага. Ну, если будущие преступники будут нами задерживаться исключительно на показах высокой моды, тогда да.

Тулуш чуть не сполз со стула от смеха.

— Ладно, Эдик, — сказал Морозов, убирая эскизы. — Переделывай. И сделай так, чтобы в этом можно было хотя бы ногу нормально поднять. Ну и руку тоже, само собой.

— Варвары вы все, плебеи… ладно… до завтра, вино я сам на себя возьму, я вашу бормотуху из магазина не пью, — проворчал Эдик, отключаясь от конференции. — Мне из подвалов Франции привозят.

— А раньше самогон хлебал и не морщился, — хохотнул Морозов. — С пельмешками.

— Ой, и не вспоминай, — отмахнулся Эдик и его окошко погасло. — Чао…

Морозов потёр ладони и перевёл взгляд на остальных.

— Ну что, товарищи, если вопросов на сегодня больше нет… продолжаем служить Родине?

Тулуш хлопнул по столу:

— Как в старые добрые, Саныч.

Вера кивнула:

— Работаем.

Перед тем, как отключить конференцию, Морозов усмехнулся:

— Ладно, хватит о делах. Повторю приглашение, чтобы никто не делал вид, что не слышал — завтра все ко мне на дачу, день рождения отмечать. Сам Петров будет.

Тулуш удивлённо вскинул брови:

— Тот самый? Петров? Андрей Григорьевич который?

Морозов кивнул:

— Тот самый. Так что собирайтесь, будет интересно. Товарищ Петров — живая легенда, а не просто председатель правительства.

— А почему его Курсантом называют? — поинтересовалась Вера. — Всегда хотела спросить.

— Он сам тебе завтра расскажет, — заверил я. — Это долгая история, но крайне занимательная.

— А кто еще придет? — спросила Вера.

— Кулебякин обещался, ну это если давление позволит. Стар уже Петр Петрович, но крепкое любит выпить. Еще Глеб с женой подъедут.

— С женой? Хорошая новость, — оживилась Вера. — Сто лет Марию Антиповну не видела, как они там с Глебом поживают?

— Все отлично, дети выросли, но теперь с внуками возятся. Завтра и поговоришь с ними.

— О внуках? — хмыкнула Вера и передернула плечами. — Не-е-ет. Дети — это не мое, Саша, ты же знаешь. Кстати, твой-то сын как? Поступил? Подумать только, сын министра МВД — и поступает на общих основаниях.

— Поступил, на бюджет, как и планировал. Не захотел в Лондоне учиться, я, говорит, папа, патриот и хочу кинологом быть, как ты в молодости. Сейчас уедет на казарменный режим в вышку, и Мухтар будет по нему скучать.

— Это какой у вас по счету Мухтар? — поинтересовалась Вера. — Сын его?

Кажется, о братьях наших меньших ей было сподручнее разговаривать, чем о детях и внуках — а может быть, всё дело было в признательности, которую она испытывала к тому самому Мухтару, едва ли не случайно однажды оказавшемуся в ведении Александра Александровича Морозова, молодого кинолога с поразительно богатым прошлым.

— Уже внук, но похож на нашего Муху, как две капли воды. Я как на него смотрю, так мурашки по коже. Будто вчера мы с тобой в подвале под той кочегаркой сидели раненые и помощи ждали, а Муха лает и подает сигнал, и тут в проеме появляется морда-лица нашего Тулуша.

— Мухтар хороший пес был, — закивал министр МЧС. — Хорошее потомство оставил.

— Ладно, товарищи, — махнул Морозов. — Всё, до завтра. Жду вас в пять у себя на даче, дорогу знаете.

— Погоди… Не всё обсудили, Саныч. Что тебе подарить? — спросил Тулуш.

— У меня все есть, — ответил Морозов. — Сами придите — вот и подарок.

— Не-е, я так не могу, — щурился Салчак. — С пустыми руками на порог — не по-нашему. Я тебе все равно подарю что-нибудь этакое.

— Вот только ни ружей, ни лодок, ни прочих походных бань мне не надо. С прошлых дней рождений еще нераспакованные лежат.

— А сабля пойдет? Старинная, монгольская.

— Ну-у… сам смотри, если на стену повесить можно ее, то пойдет.

— А я знаю, что тебе подарить, — по-детски восторженно улыбнулась Вера и прихлопнула в ладоши от только что осенившей её мысли.

— Что? — спросил Морозов.

— Не скажу, сюрприз…

— Ох Вера, сюрпризы, я конечно, люблю. Но не от директора ФСБ.

— Вот увидишь, тебе понравится, — хитро прищурилась она.

— Ладно, всем добра, я выключаю конференцию.

— Пока, — улыбнулась Вера.

— Байырлыг, — прохрипел Тулуш.

Экран погас.

Морозов перевел взгляд на фото в рамке на своём столе. На нем красавица жена Алена с гордой, полной достоинства и счастья улыбкой на лице, он сам и их сын перед поступлением в высшую школу милиции. Сама Алёна говорила, что это фото, хоть и сделанное по торжественному случаю — слишком личное, чтобы держать его вот так на столе, и Александр Александрович подозревал, что дело как раз вот в этой улыбке навечно влюблённой женщины.

Министр встал и подошел к окну. Ни он, ни она ни очём не жалели в своей жизни — новой жизни, созданной ими самими, и теперь он смотрел вдаль без тоски. На секунду задержал взгляд на Кремлёвских звёздах за бронированным стеклом. Улыбнулся, потирая седые виски.

Сколько воды утекло. Тридцать лет… А будто только вчера он стоял в Зарыбинске, смотрел на дорогу и не знал, куда она его выведет. А теперь он знал.

И впереди было ещё много работы…