Оля. 2 сентября 1986. Иркутск.

Суета встречи, хлопоты вокруг нас, накрытый стол — всё проскочило мимо меня белым шумом. Родственники и знакомые сходу были ошарашены моим:

— Что тут происходит? Что за экскурсии? Зачем вы вообще кого-то пускаете?

С ответ заговорили сразу все! В этих возмущённых репликах было и «явились-то они когда!», и «так они ж с бумагами», и «вообще нахальные!» — и только одна ветеринарша, которая задержалась сверх обычного ради козлика, молчала, сердито поджав губы.

— Так, погодите. Надежда Андреевна, расскажите: как вы видите ситуацию?

Она кивнула, сплела под грудью руки:

— Оля, я когда услышала, сперва страшно удивилась — вы же сколько раз говорили, что экспериментальное хозяйство — это не проходной двор.

— Ну, конечно!

— Вот. Мне когда Арина начала рассказывать, я вообще ничего не поняла. Думаю: почему уехали, меня не предупредили, никаких поручений никому не оставили? А это… Я так поняла, там какая-то мамаша из родительского комитета решила развить бурную деятельность.

Вот, не к ночи будь помянуты, — пронеслось у меня в голове.

— А чё ей от ворот поворот не показали? — мрачно спросил Вова.

— Так она же с бумагами пришла, — ветеринарша выразительно подняла брови. Какое-то там решение.

— Что за решение?

— Хотела бы я знать! Это ж без меня было! Вчера явились, аж три класса сразу привели. А тут никого почти нет! Раису Хасановну на торжественную линейку пригласили, все на работе, Рашид на учёбу ушёл.

— А на хозяйстве вообще кто-то был?

— Арина одна. Какими-то бумажками перед ней помахали, она и растерялась. Ревела мне потом: «Я им говорю, что ничего не знаю, какие-такие экскурсии… А они мне: видишь, мол, решение? Открывай, мы сами всё расскажем!» И потащили её по всему комплексу!

— И к кроликам?

— И к кроликам, и к цыплятам, и к новорождённым поросятам — ко всем!

Вовка так отчётливо скрипнул зубами, что вся женская часть нашей могучей кучки передёрнулась.

— Я сегодня Арине велела дезинфекцию помещения провести, — продолжала возмущённая Надежда Андреевна. — Пока разговаривали — снова явился целый класс!

— И какие у них… бумажки эти? Кто их послал?

— У этих вообще никаких документов с собой не было. Им сказали, что можно к нам ходить, животных кормить и гладить. Я говорю: вы что, с ума сошли? Вашим детям свиньи пальцы откусят — вы готовы на себя такую ответственность взять? А на части отделений у меня вообще карантин! Обзорную им провела, как обычно мы для гостей делаем. И то… Туда лезут, сюда… Что им наобещали, я не знаю… Через огород шли, давай из грядок что-то щипать. Пришлось прикрикнуть. Еле выпроводила их.

— Возмущались ещё, поди? — кисло спросила я.

— А как же! Им не так сказали, а вот так… Оля, ты мне напечатай-ка справки, я свои печати поставлю, что вход в такие, такие помещения запрещён.

— Давайте сразу.

— А кушать? — тревожно спросила бабушка.

— Успеем кушать. Надежду Андреевну домой отпустим, поздно уж…

На следующий день, прямо с утра, мы отправились по всем инстанциям по очереди. Мы — это я и дядя Валя, который меня повёз. Вова остался на хозяйстве, прикрывать, если опять кто заявится, а то вдруг опять начнут бумажками козырять.

Сперва в школу, откуда это поветрие, так сказать, распространяется.

ШКОЛА

Не успела я зайти в вестибюль — классная наша бежит.

— О, Олечка! Ты за заданиями?

Тьфу, блин, ещё и задания!

— И за заданиями тоже, Марина Ивановна. Но самый для меня сейчас неотложный вопрос — выяснить, кто и с чьего разрешения решил водить в наше опытное хозяйство толпы школьников?

— А разве с вами не согласовали? — удивилась класснуха. — На весь сентябрь график составлен, практически на всю школу.

— Вот это ни х-х-х…

Я с трудом удержалась от матерного комментария, вывернув в «не хило».

— Я думала, это твоя инициатива, — Марина Ивановна искренне вытаращила свои красивые голубые глаза.

— И вы знаете, кто инициатор?

— Конечно! Родительница наша, Ромы Шевченко мама.

— Так. Пойдёмте к директору, а?

— Ну, пойдём.

У Алевтины Ивановны в кабинете сцена «вступления в тему» повторилась с микроскопическими вариациями, а меня начало потихоньку подбрасывать.

— Послушайте, это же та мамаша, которая в прошлом году комитеты тут собирала?

Марина Ивановна закивала, что «да-да-да».

— Во-первых, я прошу вас оградить нас от её внимания, иначе мы будем вынуждены перевестись в другую школу.

— Оля, подожди, не нервничай, — начала директриса, — я не понимаю, что в этом плохого? Учащиеся знакомятся с сельским трудом.

Мне страшно хотелось орать. Или головой в столешницу стучаться.

— Алевтина Ивановна, представьте себе, что вам в течение месяца нужно провести пятьдесят полноценных экскурсий по вашей школе. Вы готовы?

Директриса пошевелила бровями:

— С этой стороны конечно… Но, нам сказали, у вас есть там… сотрудники?

— Да какие сотрудники?! Доярка и свинарь?! Какие экскурсии они могут провести???

— А как же… — Марина Ивановна заёрзала. — Нам сказали, у вас должны быть организаторы, ещё там кто-то…

— Та-а-ак! Я, кажется, понимаю, откуда ноги растут! А эта бумага согласовательная — она у кого? У этой активистки?

— Почему же, у секретаря… — директриса подняла трубку: — Света, приказы по экскурсиям и решение к ним найдите, пожалуйста.

— Алевтина Ивановна, я пойду? — биологичка поднялась. — У меня урок через три минуты.

— Идите, конечно.

— Оля, за заданиями заглянешь?

— Да, обязательно.

Секретарша занесла бумаги.

— Управление культуры, так я и думала! А кто у нас такой умный…

Вместо привычной подписи «Прилукин В. Е.» значилась «Заточная Е. С.» Кто такая? А, «временно исполняющая обязанности», м-хм…

— Оля, объясни мне, в чём дело?

Я потёрла лоб.

— У меня две версии. Или это какая-то внутрикультурская управленческая интрига…

— Или?

— Или эта Заточная Е. С. тупая, как дерево, — я покачала головой. — Или то и другое вместе. Смотрите, у нас была договорённость, что ближе к началу октября первый блок «Сибирского подворья» начнёт работать. «Сибирского подворья»! Там и условия другие, и животные специально отобранные будут содержаться, с крепким иммунитетом. И ставки сотрудников под эти цели есть — а к моменту открытия должны появиться и сами сотрудники. Но тут вот, — я постучала пальцем по бумаге, — кто-то, чьи действия отдают вредительством, написал, что поскольку «Шаман-камень» является учредителем «Сибирского подворья» и имеет действующее хозяйство, все эти культурные мероприятия за счёт юннатской станции и должны реализоваться. Дурость крайняя.

— А почему отдаёт вредительством? — осторожно спросила директриса.

— Потому же, почему в реанимационный блок нельзя входить всем подряд. Можно непоправимо навредить просто тем, что мимо прошли.

— Надо же… Так что нам — экскурсии отменить?

— Нет, вы не говорите: отменить. По техническим причинам перенести. Для своей родной школы выделим первые места после открытия центра. И ещё. Алевтина Ивановна, я прошу вас вот это разрешение никому ни при каких обстоятельствах не отдавать. Думаю, оно ещё будет фигурировать в служебном разбирательстве. А может быть, и в судебном.

Оставив озадаченную директрису, я поднялась на третий этаж, забрала у класснухи список заданий и в глубокой задумчивости пошагала на выход. Ехать на дачу? Или рискнуть-таки и выяснить, кто мне подложил свинью гигантского масштаба?

Я села в ниву и механически кинула на заднее сиденье папку со школьной ерундой.

— Ну, что? — просил дядя Валя. — Куда?

— Свидетель нужен, — поняла вдруг я.

— Какой свидетель? — удивился он.

— Независимый!

— И где мы его возьмём? — как собеседник дядя Валя был просто огонь и в минуты терзаний успешно справлялся за реплики внутреннего голоса.

— В «Восточно-Сибирской правде»! Поехали!

КУЛЬТУРНЫЕ РАЗБОРКИ

К идее поднасрать Управлению культуры Пал Евгеньич отнёсся несколько скептически.

— Ну вот, и вы закатались, — покачала головой я. — А ещё говорят, что советская пресса честная и несгибаемая. П-ф! И кого мы боимся? Какой-то выскочки, готовой ради удовлетворения чувства собственного величия не только загубить усилия нескольких лет целого детского трудового коллектива, но и дискредитировать саму идею русских культурных центров, подменив его на поход в свинарник.

Он смотрел на меня… странно. Я-то, если честно, тупо хотела его на слабо взять, а Пал Евгеньич, похоже, зацепился куда как глубже.

— Поехали.

— Только нам понадобится ваш чудный магнитофон.

— Не магнитофон. Лучше, Оленька! Меня тут недавно, к юбилею, так сказать, премировали… Вот! — Пал Евгеньич извлёк из ящика стола небольшую квадратную сумочку с прорезями для кнопок и клавиш. — Диктофон! Внимания особого не привлекает, сумка да сумка. Микрофон аккуратный, могу в руке держать или даже в нагрудный карман сунуть.

— Шпионская штука! — восхитилась я.

— Почти. Ну что, идём?

В Управлении культуры меня, в принципе, знали и с порога не выперли, мы с Пал Евгеньичем даже дошли до заветного кабинета, который оказался закрыт. Первая же проходящая мадам на мой вопрос по поводу того, где же наш Вячеслав Егорович, даже удивилась:

— Так он же в отпуске! Пятнадцатого выйдет. Евгения Семёновна за него.

Мы с журналистом переглянулись.

— А, простите, вот эта «Заточная Е. С.»?.. — начал он.

— Да, это она и есть. В двадцать шестом кабинете.

— Спасибо, — синхронно сказали мы и направили стопы свои по коридору.

— Пал Евгеньич, знаете что? — за пару метров от нужной двери я остановилась.

— Что, Оля?

— Я, кажется, с этой мадам уже имела дело. Она нас на моменте утверждения бортануть хотела, так что её выкрутасам я не удивляюсь. И меня уже подбрасывает.

— Что же делать?

— Вы, если что, меня хоть под столом пните, что ли…

Пал Евгеньич крякнул и решительно постучал в дверь.

Не буду вам пересказывать весь наш разговор с этой стервой, иначе начну плеваться. Да, она сделала это специально — аргументируя великолепным лозунгом: «Ну, вы же пионеры и не должны бояться трудностей!» — неподражаемым издевательским тоном.

Да, мне с трудом удалось удержаться в границах приличий — благодаря тычкам Пал Евгеньича и Вовкиной школе ведения споров. А ей не удалось! Под конец нашего «интервью» она орала и шипела не хуже арестованной гражданки Агузаровой.

И — да, Пал Евгеньич всё записал. Вплоть до того момента, когда эта гадина с воплями распахнула дверь кабинета и потребовала от нас выметаться.

Потом мы поехали к нам в «Шаманку» и уселись за мозговой штурм — я, Вова, Пал Евгеньич и бабушка. Для начала мы переслушали запись разговора (я лично, уже не психуя, а делая себе пометки). А потом мы четверо составили открытое письмо в редакцию, используя весь свой предыдущий жизненный опыт. И в этом письме было и про злоупотребление полномочиями, и про преступную халатность (а возможно и намеренное вредительство), и про дискредитацию решений пленумов ЦК и про всякое ещё интересное.

Чтобы отвлечься и переключиться, бабушка предложила пообедать, после чего черновик был ещё на раз внимательно вычитан. Пал Евгеньич, который профессионально молотил по клавишам печатной машинки раза в три быстрее меня, сел за мой «Юнис» и набело настучал сразу два экземпляра — себе и нам.

— Ну, что ж, товарищи, — журналист упаковывал свои листы в планшетку, — я искренне надеюсь, что эта неприятная ситуация так и останется отдельным грязным эпизодом и не разовьётся в дальнейшее…

— Баба Рая! — в комнату влетела Арина с вытаращенными глазами. — Ребята! Белая номер четырнадцать сдохла![1]

— Пи**ец, — сказал Вовка. — Вот и началось…

ИСТЕРИЧЕСКОЕ

Случалось ли вам находиться на пике надвигающегося крандеца? Очень неприятно. Особенно, когда понимаешь, что ничего сделать уже не сможешь. Пал Евгеньич посмотрел на нашу суету и сказал, что поедет договариваться в редакцию, чтоб материал быстрее в номер поставили. Просил кого-нибудь по возможности ближе к вечеру позвонить по ситуации — ну, может быть, всё-таки на этом процесс остановится?

Дядя Валя срочным порядком помчался за ветеринаршей. Надеюсь, он её быстро найдёт.

Вовка ходил по участку и сердито матерился под нос, я тоже маялась тревожным ожиданием и не могла себя ни к чему толком применить.

Часа через полтора дядя Валя привёз Надежду Андреевну. Она тут же направилась в крольчатник, суровая, как Терминатор.

Я подумала, что толку там от меня всё равно нет, взяла текст нашего открытого письма и начала переделывать его под заявление в суд, потому что, чувствую, добром это дело не кончится, а судебное, сами понимаете, по стилистике — это немного другое. Углубилась в текст — и вдруг слышу: орут!

Баба Рая рывком распахнула дверь моей комнаты:

— Ольга! Беги, Вовка бабу какую-то бьёт!

Я вылетела на крыльцо, чтоб увидеть бегущих с разных сторон людей и Вову, который именно в этот момент засветил орущей тётке белым кроликом по мордасам. Тут добежал дядя Валя, сгрёб Вову вместе с этим кроликом в охапку, с другой стороны — Рашидка с тёть Валей, оттеснили встрёпанную посетительницу к воротам. Гвалт стоял такой, что слов не разобрать. Кроме некоторых, не очень печатных, кхм.

Тётку выперли на дорогу, Рашидка захлопнул калитку и задвинул щеколду, возмущённая тётя ещё пыталась что-то орать, но Вова таких ей словесных кренделей навешал, что та развернулась и побежала вниз по улице, совершенно малиновая.

А я стояла и думала: хорошо, что будний день, никого из соседей нет.

— Баб, ставь чайник. Успокоиться надо. Всем.

Баба Рая скрылась в доме, а я пошла к орущей куче наших. Белый кролик сиротливым сугробиком лежал на скамейке.

— Пойду я, — сказал Рашидка, — не помню, в откормочнике дверь закрыл или нет.

— Ты закрой и возвращайся, — попросила я. — Нам ещё договориться надо, чтоб когда милиция приедет, всем одинаковое говорить.

В этом месте родственники как будто поёжились.

— Идите чай пить! — крикнула с крыльца бабушка.

— Пойдёмте, правда. Чё на улице-то стоять?

Вовка шёл последний, и глаза у него снова отливали жёлтыми каёмками.

— Что за баба-то была? — спросила я.

Он оскалился, сдерживая рык:

— Дура эта с родительского комитета. Пришла выяснять, почему запретили экскурсии.

— А у директора она не могла узнать?

— Ты у меня спрашиваешь? — сердито взъерошился Вовка.

— Да ладно, на меня-то не рычи. Я ж за тебя.

— Нет, какая-то тварь явилась!.. — снова возопил Вова, и дальше непечатное про то, что из-за идиотства этой бабы столько говна на нас вывалилось!

Эти чувства я вполне могу понять, да. Мразина с инициативой! Как же я терпеть не могу дур-активисток, сил нет…

И она же ещё явилась претензии предъявлять!

Путём осторожных расспросов я выяснила, как всё случилось. Итак, приехала Надежда Андреевна. И пока она была в крольчатнике, ещё четыре кролика сдохли, прямо у неё на глазах, и добрая половина выглядели удручающе вялыми. Ревущая Арина позвала Вовку — какая уж теперь изоляция, раз падёж пошёл. Вова как раз достал кролика из клетки (зачем, я потом расскажу) — а тут Рашид. Там, говорит, у ворот возмущённая баба, требует объяснить: почему это экскурсии не разрешаете, когда она лично все документы привозила? Вовка как был с кроликом в руках, так и побежал. Дальше слово за слово — ну и финал мы видели.

— Итак, товарищи, — я побарабанила пальцами по столу, — если мы все не хотим, чтобы накрылась медным тазом наша контора, твёрдо держимся следующей версии: каждый из нас занимался своим делом, и тут прибегает эта бабель, ломится в ворота, начинает орать.

— А я её пустил и что? — начал Рашид.

— Нет, ты её не пустил. И никто не пустил, — я оглядела всех, сидящих за столом. — Она орала за воротами, и ты её не пустил именно потому, что женщина вела себя неадекватно.

— Это чё это — «неадык…» ну… это?

— Неадекватно — значит, как ненормальная. Орала как психованная.

— Ага, — все покивали.

— Вова, согласен? — Вовка, который всё ещё страшно злился и поэтому старался молчать, просто кивнул. — Всё! Мы её видели и слышали, но пальцем не тронули. На территорию к нам она не заходила. Тёть Валя, вы эту версию как новость сейчас Аринке с Надеждой Андреевной расскажете. Дядя Валя[2], а вы — мужикам на стройке, в виде хохмы. Вдруг они что-то слышали, менты по-любому пойдут левых свидетелей искать.

— А мы что, слушали, как она нас обкладывает, и молчали, что ль? — деловито спросила тётя Валя.

— Почему? Мы были предельно вежливы, как в том анекдоте про электриков, знаете?

— Не-ет.

Я усмехнулась:

— В детском саду работали электрики. И вдруг воспитатели жалуются, что дети повторяют маты. Вызвали электриков на профком: пишите, дескать, объяснительную, а те пишут: «Мы вообще не матерились. Работаем мы в коридоре, Сидоров на стремянке проводку паял, а я стремянку держал. И тут мне за шиворот стало капать расплавленное олово. А я так вежливо и говорю: „Товарищ Сидоров! Неужели ты не видишь, что твоему товарищу капает за шиворот расплавленное олово?“» Так что все мы с вами были исключительно вежливы, на том и будем стоять. А про кролика никому ни слова. Заболевание карантинное, мало ли…

Ольга. 3 сентября 1986 продолжается.

Через два часа стало ясно, что на нас надвинулась гигантская задница. Дядя Валя доехал с поручением до нашей Юбилейнской квартиры. Я думала, Вова сам поедет, но он такой злой был, что отправлять его куда-нибудь — пипец, чревато. Дядя Валя созвонился с Пал Евгеньичем, сообщил, что потери поголовья приблизились к сорока процентам, и конца не видно. Вторым поручением было позвонить по телефону, записанному Надеждой Андреевной — вызвать специальную бригаду, которая должна будет вывезти дохленьких кролей на скотомогильник. Оказалось, что ни забить тех, которые ещё на вид более-менее, ни забрать шкурки с умерших нельзя — по ветеринарным правилам не положено, и это, понятное дело, никому из нас не прибавляло радости.

Ольга. 4 сентября, вечер.

В крольчатнике три вновь выделенных зоны из четырёх стояли пустыми. И даже финальная цифра «сорок семь» оказалась слишком для дальнейших планов оптимистичной. Половина из этих выживших были самцы, для дальнейшего воспроизводства бессмысленные. Выбрали мы из них шестерых папаш, остальные через месяц перелиняют — и в расход. С другой стороны, хоть Рашиду шкурки для обучения будут.

Маточное сократилось с девяноста голов до семнадцати. Зашибись, вообще. Про остальных я даже думать пока не могла; спасибо, коз на себя взяли Арина с тёть Валей, в птичнике бабушка справлялась, а поросюхи изначально были мужским участком.

Между тем, состояние «Сибирского подворья» тоже требовало к себе внимания.

За лето я нашла несколько знакомых по старой памяти «народников» — и часть из них (через подставных лиц, хе-хе) сговорила работать в новом культурном центре. Кто-то готовился выйти на частичную занятость, а кто-то — и на полную. Прежде всего меня интересовали прикладники — люди, которые умеют рукодельничать и могут о своём ремесле рассказать. Ну и концепцию мастер-классов в народ надо двигать — тема, по сути, новая.

Без оборудования специальной мастерской пока что, сразу с разбегу, получалось пригласить трёх мастеров.

Кукольницу (кукол народных огромное разнообразие, от самых простых до довольно сложных).

Вязальщицу-вышивальщицу, которая сразу умела прясть! Шерстяные толстые нитки, правда, но всё равно! Прялку мы выпросили-выкупили у бабы Лиды (про которую книга «Грозам вопреки»), отдали нам её незадорого, но мы обещались прикрепить к ней памятную табличку, от кого получена. Прялочка у них была довольно позднего усовершенствованного типа, с колесом, вывезенная вскоре после войны с западной Белоруссии. Вы представляете, насколько сразу весь процесс зрелищней становился?

Пуховых коз мы решили с Кавказа не тащить, поблизости в хозяйствах и так подходящие есть — или можно просто непряденного пуха купить. А ещё, между прочим, можно с собак начесать, она тоже полезная.

Мастерицу я научила плести простые шерстяные пояса (для детского мастер-класса достаточно небольшого кусочка в виде закладки), научу со временем и сложные, и даже с выплетенными буквами и узорами. Редкая штука, мало кто нынче помнит.

Третьим мастером стал берестянщик. Под бересту мы в перспективе собирались отвести отдельный кабинет — полдома, скажем, а пока дяденька был до посинения рад, что его куда-то взяли на полную ставку.

— Понимаете, не хотят ни школы, ни дома творчества, — жаловался дядька бабе Рае. — Отдельного кабинета выделить нет возможности, загруз в домах творчества очень большой, только если с кем-то, да на два, на три кружка, а под материалы нужно довольно много места. Да и мусорно, говорят.

У нас же было заложено два больших дома. Один я полностью хотела отдать под гончарку — муфельную печь в отдельном помещении держать надо, чего-то она там выделяет. Гончарный круг — сама по себе большая штука. Да и материалы тоже складывать всякие у них отдельные кладовки и сарайки. А вот во втором доме посадить берестянщика и, к примеру, мастера по соломке, а? Красивейшие вещи могли бы получаться. Мы ж ещё и на лавку народных промыслов нацелены.

Кроме того, я нашла совершенно шикарную поющую тётеньку-народницу и гармониста-аккомпаниатора в придачу. Музыкантша оказалась весьма творческой натурой. Начала она работать с середины августа, выдала несколько вполне годных сценариев. Я бабушке говорю:

— Предложи-ка ей на методиста, пусть возьмёт полставки. И подбей, чтоб себе в пару искала такую же, чтоб петь-плясать, и с фантазией. Они тебе и сами сочинять будут, и исполнять. Красота. А я подскажу, если что, оформить помогу.

Тётя Валя за лето нашила нам «рабочей формы», только не старинных русских костюмов, а полугородских, в которых ходили жители Иркутских предместий и городских окраин. Для женщин это были пышные юбки с широкими оборками и нарядные блузки — то, что в Иркутске называлось «парочка». Для мужчин решили обойтись косоворотками, брюки и современные пойдут. Рашид получил поручение, раз уж он почти что шляпник, наделать картузов и шапок по старинным фоткам. Сапоги мужикам решено было заказать через военторг, а вот с женскими ботиночками оказалось сложнее, хорошо, что из-под длинных юбок их плохо видать, потом к зиме в валенки перескочим, но на весну уж надо какую-нибудь мастерскую искать. Зато с яркими платками никаких проблем! Хоть на народный хор бери.

Недавно найденная художница активно трудилась над стендами и вывесками. Мебель для экспозиции и мероприятий мы заказали в столярном цеху «под старину», вышло довольно прилично.

Первый блок культурно-этнографического центра постепенно приобретал законченные черты.

И что самое для меня приятное, проведя с этим новым коллективом пару бесед, я внезапно поняла, что этот центр будет потихоньку двигаться вперёд и без того, чтобы я тряслась над ним, как курица над цыплятами.

Отдельно висел у меня вопрос охраны, оформленной, как вы помните, на папу с дядь Толей и ещё четверых подставных «студентов». Если бы не катастрофа с крольчатником, я бы уже к ним подошла, договор был в сентябре заново переговорить.

Не успела я об этом подумать, вечером папа зашёл с четырьмя молодыми бойцами:

— Вот, доча, знакомься: это наши охранники. Ребята ответственные, серьёзные.

Серьёзные ребята таращились на меня с любопытством.

— Это все, на кого мы заявления писали?

— Одного надо будет переоформить, документы он принёс.

— Ну, отлично, завтра сделаем. Вы там напишите, вместо кого он.

— Напишем. Мы сегодня вместе посидим, подежурим, я всё покажу, территорию, как-чего. Пару дней постажируются со мной — с Толей, чтоб могли сами выходить.

— Замечательно вообще. Ну что, давайте знакомиться? На меня, чур, не обижаться, у меня память на имена не очень, могу раза два-три переспрашивать.

К ВОПРОСУ О…

Павел Евгеньевич. 5 сентября, пятница.

То, что главред отправит в Управление культуры именно его, Пал Евгеньич вполне ожидал — его материал, ему и продолжение писать. О том, что вчера Вячеслав Егорыч бегал по редакции в панаме, он тоже был наслышан и подсознательно ожидал чего-то подобного, однако сегодня его ожидал вполне солидного вида управленец — деловой костюм, галстук, суровый взгляд. Так что ехидные замечания о необходимости выйти на работу на полторы недели раньше времени Пал Евгеньич оставил при себе. Напротив, сухо поджав губы, сидела та заместительница, которая так громко кричала в прошлый раз — теперь за всё интервью она не издала ни звука.

В этот раз журналист в открытую выложил диктофон, тщательно записал все пояснения, которые начальник отдела по народной культуре ему выдал, и лишь в конце высказал пожелание:

— Вячеслав Егорович, история остаётся неоконченной. Пока всё, что вы сказали — лишь слова. Мы — редакция «Восточно-Сибирской правды» и наши читатели — будем ждать практического решения проблемы в ближайшие дни. И я, конечно же, ожидаю, что вы пригласите меня, чтобы осветить ситуацию в прессе.

Дверь за журналистом закрылась, и Вячеслав Егорыч свирепо уставился на свою подчинённую:

— Что?! Докуражилась? Моча в голову стукнула? — Евгения Семёновна пошла красными пятнами. — Слушай сюда. Или мы сейчас же идём к нашему юристу и составляем бумагу, по которой ты будешь выплачивать половину зарплаты в счёт компенсации ущерба…

— Как?!

— Вот так! Ты думаешь, что этого к нам прислали? Газетчики хотят расследование. И, будь уверена, они такого нарасследуют! Вылетишь с треском, с волчьим билетом! А если документы передадут в суд, компенсацию могут до семидесяти процентов взыскивать, ты в курсе? Вот! Ахает она… Раньше головой думать надо было, а не тем местом, которым сидишь…

Евгения Семёновна покусала губу:

— А если мы «Подворье» проверим? Вряд ли у них там всё идеально.

— Ты думаешь — нет? Комплекс к торжественному открытию готовится, начнём со скандала — вот здорово будет! Хотя… — Вячеслав Егорыч похлопал тяжёлой ладонью по столу, — проверить, конечно, надо. Но тихо.

КАКОГО ЦВЕТА?

Нет, если честно, больше мне хотелось спросить: «Какого хрена?»

Ольга.

На следующей неделе нас посетил кто только мог.

Снова ветконтроль (с масштабной проверкой). Понятное дело, нарушения всегда можно найти, если захотеть.

Помню, однажды, на излёте лихих девяностых, кто-то умный придумал, что зарплата проверяльщиков напрямую будет зависеть от количества выписанных штрафов. Пришла к нам в детский сад проверка, и няня одна рыдала, что инспектор всё облазил — реально, всё! — у неё идеальный порядок. Даже плафоны снимал! Так заставил открутить привинченные к стене шкафы (по технике безопасности положено крепить, чтобы дети на себя не опрокинули) — а на реечке задней панели пыль! И выписал-таки, тварина, на этом основании штраф! Надеюсь, икается ему.

Эти проверяющие злобствовали не так сильно, хотя нос сунули просто везде. Поразились, что у нас даже дезинфицирующие коврики лежат, на которые все всегда забивают, и инструкции чёткие во всех помещениях. Это, ребята, вы в двадцать первом веке не жили, вот где строгость.

Опять приходили из Исполкома и детской комнаты милиции.

Школьная комиссия была (подозреваю, что они хотели себя обезопасить на предмет проверки уже школы всякими вышестоящими, потому что о своём внезапном посещении нас, прямо как в армии, предупредили за три дня).

С необъявленным визитом приехал Сергей Сергеич. Бабушка посадила его чай пить, а я говорю:

— Как эти проверяльщики меня задолбали, сил нет. Так и хочется сбежать в глушь…

— В Саратов[3]? — ехидно подсказал Вова.

— В тайгу! Забиться в какую-нибудь зимуху и сидеть там безвылазно, пока про нас не забудут, нафиг!

— Ну, ты придумала… — сказала сзади бабушка, сидевшая так тихо, что о её присутствии я, если честно, забыла.

— Да правда! Надеюсь, это хоть не белая полоса?

— Что за полоса? — сразу спросил Сергей Сергеич.

— Да как в анекдоте. Встречаются два друга. Один другому и говорит: всё, мол, плохо. Денег нет, жена ушла, с работы выгнали, заболел. Тот говорит, типа, не унывай, в жизни всегда так: полоса белая — полоса чёрная. Через некоторое время встречаются, и первый говорит: я понял! То была белая полоса.

— А то ещё бывает как у зебры, — Вовка усмехался: — Полоса белая — полоса чёрная — белая — чёрная — белая — чёрная, а потом — жопа.

И тут зашла очередная комиссия. Из Управления культуры! Пять человек аж.

— Раиса Хасановна, здравствуйте! Мы к вам. А почему вы здесь, а не на рабочем месте?

Вова так выразительно на нас посмотрел, мол: я же говорил!

— Так у меня ж там ремонт, — мгновенно нашлась бабушка. — А здесь к нам, видите, журналист приехал. Где ж я должна с ним общаться — на улице?

— А из какого издания журналист? — специальным независимым голосом поинтересовалась одна из тёть.

Тащмайор разразился длинной и запутанной фразой, в котором точно мелькали НИИ, множество регалий и закрытое издание.

И даже предъявил корочку!

Бабушка подбодрилась:

— Пройдёмте, вы ж, наверное, хотите посмотреть…

— Да-да, степень готовности к открытию!

— Один с сошкой, семеро с ложкой, — проворчала я вслед утягивающемуся в дверь хвосту. — Лишь бы шариться, оправдывать своё существование бумажками.

— Нарушения пойдут искать, как пить дать, — Вовка тоже налил себе чаю и подсел к нашему столу. — Нахрен мы с ними связались, скажи мне?

— Хотелось красивого. Нормальный этнографический центр. Интересный!

— В ***** мне не упёрлась эта интересность! — неинтеллигентно высказался Вовка. — На деньги нас уже выставили, теперь будут шарашиться с кислыми мордами, лишь бы не платить.

— И что ты предлагаешь? «Бросить да развестися»?[4]

— А хоть бы. Ты, Сергеич, нас, если что, не теряй. Уйдём в тайгу, как старообрядцы. Оружия по северам много, куплю с рук ружьишко, охотиться буду. Ольга огородик заведёт. Достала меня эта суета.

Вова сейчас пургу нёс, конечно. Ну, какая тайга? Мы зачем сюда попали, в тайге сидеть? Но Сергеич как-то так спокойно чай отхлебнул и говорит:

— Я понял. А вот, пока вы в тайгу не ушли, скажите-ка… — и пошли заново расспросы да уточнения.

А со следующей недели всякие проверки прекратились — как отрезало. Приехали несколько курьеров, привезли нам бумаги, кто листочками, а кто пачками, что всё-то у нас хорошо.

— Сергеич сработал, что ли? — спросила я вслух, складывая в шкаф с документами очередную пачку.

— Да пофиг мне, хоть бы и он, — решительно высказался Вова. — Главное, чтобы нас не телепали.

— А кроликов, по ходу, придётся самим закупать.

— Да-а… Обидно.

— Но Пал Евгеньичу я на них нажалуюсь, пусть он их в газете пропесочит.

— Согласен.

Однако жаловаться не пришлось.

ПОЧТИ АМЕРИКАНЦЫ

Ольга. 15 сентября 1986, понедельник.

Пал Евгеньич приехал ближе к обеду. Мы тогда ещё не знали, что комиссий больше не предвидится, и несколько напряглись — нет, ну а вдруг он что-то знает?

— Кого ждём? — мрачно спросил Вова.

— Мне сказали, сегодня должны вам частичную компенсацию привезти.

— За кроликов? — удивилась я.

— Не «за кроликов», а прямо кроликов.

— Могли бы и предупредить, между прочим, — проворчал Вова. — Пойду, Рашида позову, клетки хоть расставим, а то они там сдвинуты.

Через полчаса к воротам «Шаманки» подкатил грузовик, и двое мужиков в брезентовых робах начали выгружать…

— Это где ж они калифорнийцев взяли? — сильно удивился Вова. — И чёт лапы у них смотри, аж до колена тёмные. Должны ж только «тапочки» быть?

— А почему вы их называете калифорнийцами? — Пал Евгеньич, пользуясь моментом, успевал щёлкать фотоаппаратом. — Мне сказали: русские горностаевые. Говорят, с Новосибирска везли партию на Ангарскую ферму, и для вас выкупили часть.

Ага. Похожая порода, но другая.

— А что, неплохо, — вслух подумала я. — Шерсть у них приятная, шелковистая, аж переливается.

— А то, что уши тёмные?

— Так уши на изделия не идут. Шкурка тоже поменьше будет — порода сама мельче. Зато, я слышала, иммунитет у них довольно сильный.

— Вот и проверим, — резюмировал Вова и пошёл заселять ушастых. Спасибо, приехали они со всеми документами и сопроводиловками, сразу привитые и обработанные.

Пришлось под новых кроликов заводить новый журнал. Всего нам сегодня привезли тридцать горностайчиков — двадцать пять маток и пятерых самцов. Ну, хоть что-то…

— Я вот, знаешь что, не пойму, — я старательно расчерчивала гроссбух. — Они нам что — так и планируют по тридцать штук в месяц возвращать? Или вот эта партия — вся щедрость, на которую мы можем рассчитывать?

— Да хрен их знает, — пожал плечами Вова. — Евгеньича не спрашивала?

— Нет.

— И я не догадался. В следующий раз в культуру поедешь — выясни. По-хорошему, в таком случае нужно будет новых куда-то отдельно селить, пока карантин, то-сё…

Ой, бляха муха, не одно так другое.

Горностаек поселили в отдельном пустом помещении и предприняли настолько драконовские меры по дезинфекции и всяческому обеззараживанию, что если уж они не помогут, то я даже и не знаю…

Разговор в Управлении культуры получился интересный. Оказывается, в качестве жеста доброй воли они нам могут компенсировать именно натуральные потери. В головах. Не кормом, не деньгами, никакими другими животными — именно кроликами, чётко поштучно, примерно в такой вот пропорции, тридцать штук в месяц.

Домой я ехала несколько обескураженная и утешала себя тем, что лучше уж так, чем никак. Но, кажется, придётся под карантинную зону один из сараев переделывать.

Ольга. Октябрь 1986.

И напрасно я переживала, что культурный центр будет стоять полупустым. Школы получили отмашку сверху — и в «Сибирское подворье» выстроилась очередь аж на несколько месяцев вперёд. С этим проектом я чувствовала себя настоящим серым кардиналом, стараясь даже не вмешиваться а подталкивать в правильном направлении. Глобальный план у них был, и даже с картинками. Коллектив подобрался неплохой. Надеюсь, откровенно запороть идею у них не получится.

Открытие прошло ярко и весело, Пал Евгеньич опять снимал (подозреваю, у него появится ещё один постоянный источник творческих идей).

Я не ждала от этого проекта каких-то особенных прибылей. Да и вообще прибылей! Максимум — свободные площади, которые по договорённости шли под покосы для «Шаманки». Должен же инвестор получать хоть какой-то бонус?

Под это дело дед Петя предложил нам в том же колхозе, где мы Дусю купили, сторговать по знакомству одноконную косилку, простаивающую по причине смены средств производства на более высокотехнологичные. Лошадей из хозяйства распродали, косят тракторами, а косилок осталось даже несколько, можно получше выбрать. Есть и побольше, под двух лошадей.

Порассуждав так и сяк, мы коллективно приняли решение, что косилку лучше бы всё же поменьше — не шибко у нас там удобные площадя для больших агрегатов. С другой стороны, на «Подворье» мы тоже собирались лошадку покупать, для всяких праздников и гуляний.

Так что дед Петя был озадачен поручением сговориться на хорошую одноконную косилку, но всё же приглядеть нам ещё одну лошадку, да до кучи поспрашивать про сани или таратаечку — постариннее. Ну, а вдруг попадутся?

В середине октября нам привезли ещё тридцать кролей. На этот раз в сопроводительных документах было прописано, что порода называется «советский мардер». Глядя на этих кроликов я никак не могла отделаться от навязчиво всплывающего образа немецкой ПТхи времён второй мировой — «Мардер-2». Советский мардер — это же трофейный мардер, на котором красную звезду нарисовали! Вот что значит, в своё время в танчики переиграть…

— Я навёл справки, — просветил меня Пал Евгеньич, — считается, что у этой породы мех очень высокого качества, его даже можно перепутать с куньим.

— Нет, это, конечно, всё здорово, — слегка ошалело ответила я, разглядывая клетки. — Я, правда, сказала бы, что по цвету похоже на соболя, но ворс покороче… А они что, так и будут нам каждый месяц новую породу присылать? Это юмор такой или как?

— Об этом я ничего не могу сказать, — искренне почти расстроился Пал Евгеньич.

— Да и ладно. Лишь бы не дохли. Знаете, я по следам наших драматических событий статью написала в журнал «Приусадебное хозяйство», надеюсь, напечатают.

А ещё я подумала, что по весне надо будет ещё один тёплый крольчатник заложить, не сильно большой по площади, но сразу двухэтажный — и место экономится, и изоляция лучше. Наша Надежда Андреевна очень большие надежды на новую вакцину возлагает, а мне страсть как хочется, чтоб Рашид красивые шапки шил. Вот, не из-за денег. Хочу, понимаете ли, чтобы девчонки в красивых шапках ходили! Я тут ему несколько моделей из будущего нарисовала, у парня глаза разгорелись. Скоро забой, пусть всего двадцать шкурок — на эксперименты пока хватит.

ПЛАНЫ

В остальном жизнь наша снова утряслась и успокоилась. В «Шаманку» на постоянной основе приняли ещё двоих работников. Вова теперь в основном «готовой продукцией» занимался — коптил, солил. Бабушке забот с культурным центром хватало, так что от хождения в сарайки мы её полностью освободили. А я вернулась к книжкам. Ну и ведение общей документации по «Шаманке», привесы, приросты, всякие эксперименты — это всё тоже на мне, куда уж тут.

Помимо всего прочего, вокруг нашего юннатского центра образовался некоторым образом клуб по переписке из таких же активистов и энтузиастов, и эта деятельность также отнимала довольно много времени.

— Вот бы собрать этих экспериментаторов, чтобы посидели за одним столом, друг на друга поглазели, пообщались, — сказала я одним прекрасным вечером, раскладывая по столу пачечки писем.

— Серьёзное дело, — рассудительно ответил Вова. — Летом не соберёшь — у всех огороды. Зимой? У нас иной раз такой дубак, что эти твои аграрии офигеют. Да и у многих небольшие хозяйства, найдут ли, кому скотинку оставить?

— Самим если поехать? Так-то у нас «Шаманка» уже на стабильный режим вышла, всё расписано. На недельку можем и уехать. Тут, смотри, каких только адресов нет. И Ленинградская область, и Алтай, и Приморье…

— В Приморье я бы съездил. Хорошо там. До моря прокатиться. Крабы, ежи морские…

— И икра красная наволочками, — усмехнулась я.

— Ой, икры там пожизненно как в Белоруссии картошки.

— Да-а, икорку красную я очень уважаю. С хорошим батоном, со сливочным маслицем… Но сперва в гости к энтузиастам!

— Уговорила.

Вот так мы строили планы и рассуждали, что если всё будет здорово, то где-нибудь в середине июля — в августе можем взять бабушку (у неё как раз будет отпуск, год отработает) и дружно рвануть с официальным визитом. Сильно заранее не сговаривались — наобещаешь людям, а потом обязательно какой-нибудь форс-мажор! И хорошо, что никого не обнадёжили, потому что что мы там себе предполагали — дело одно, а что начальство внезапно решило — совсем другое. И это «другое», понятное дело, било наше «одно» как козырный туз шестёрку.

НА ВСТРЕЧУ В ВЕРХАХ…

Ольга. Суббота, 4 июля 1987, Иркутск, утро раннее.

Буквально вчера тащмайор сообщил, что поступило распоряжение организовать встречу какой-то таинственной шишки с самого верха (как бы не товарища Андропова) с Вовой. Почему-то именно с ним одним, и тут уж, как говорится, кто мы такие, чтобы спорить с самым верхним начальством.

Естественно, никаких проводов и гражданских аэропортов не предполагалось. Для всех было разыграно специальное действо с якобы Вовкиным участием в какой-то супер-пуперской военно-исторической олимпиаде, финальный этап которой должен происходить в Москве. И туда Вовка летел якобы в довесок к группе курсантов — поэтому с военного аэродрома и без проводов. Тащмайор пообещал мне, что он ответственно проводит Вову заместо меня, потому что у него на военный аэродром допуск есть.

Я не очень-то и расстроилась. Провожать я не умею: сперва реву, потом до полуобморочного состояния переживаю, глядя на страшно уменьшающийся в небе самолётик. Так что пусть там сами. К тому же у меня (как всегда неожиданно) день оказался забит под завязку.

Для начала — внеплановый урок музыкалки. Наша музыкальная школа внезапно, несмотря на июль и каникулы, разразилась каким-то суперважным шефским концертом, под который срочным порядком вызвали кого только можно. Хошь-не хошь, а переться надо, а то и перед школой неудобно будет, и перед дядь Колей. К обеду мне нужно было успеть на гитару, потом ещё пронестись до типографии, отдать подкорректированные тексты брошюрок про всякое овощное-огородное. Новые методы в жизнь и всё такое, надо же и о согражданах заботиться.

НИ ФИГА СЕБЕ «КОНЦЕРТ»!

Оля. 4 июля, 14.00. Иркутск.

Повёз меня дядя Валя. Я рассудила, что смысла нет ему целый час в машине просто так сидеть, вход музыкалки караулить, и отправила его вместе с пачкой своих талмудов в издательство, наказав передать всё как есть секретарю — как раз пока он обернётся, мой урок и закончится.

Музыкантша моя, нахмурив свои выщипанные бровки, смотрела, как я выколупываю из портфеля ноты. Да уж, ученицей я оказалась так себе — ну, не то что бы совсем на троечку, но еле-еле на четвёрку. Вечно мне времени не хватало: то свекла заколосилась, то куры понеслись… То вот брошюрки три дня переделывала, мдэ. Вообще не пойму, для чего меня на этот концерт вызвали — позориться? Разве что другие дети будут на моём фоне выглядеть блестяще.

В дверь заглянула бабуля, исполнявшая роль вахтёрши и гардеробщицы в одном лице:

— Марина Леонидовна, вас к директору приглашают, срочно…

Гитаристка с досадой поджала губы:

— Оля, давай, готовься пока. Я быстренько.

Вот тут меня кольнуло. Гитаристка поспешила по коридору, и с каждым торопливым цоком её каблуков внутри меня крепло осознание, что на нас — на меня, конкретно — надвинулась она. Огромная задница.

Со стороны входной двери раздались громкие уверенные голоса, что-то испуганно отвечала вахтёрша.

Сюда идут, ну, ещё бы! А у меня, как назло, кроме портфеля с нотами нет ни хрена. Хотя…

Дверь распахнулась, в кабинет быстро вошёл мужик невыразительной внешности в халате санитара. Так я и поверила, ага.

— Ну-у, а где тут у нас девочка с нервным срывом?.. — профессионально-бодрым голосом спросила тётка, переступившая порог следом за ним. А вот эта — точно психиатриня. Купленная? Или за идею?

— Действительно, где же она? — очень спокойно поинтересовалась я, продолжая держать расстёгнутый портфель на коленях.

— Налицо галлюцинации! — обрадованно заявила тётка и раскрыла чемоданчик, из которого явился подготовленный шприц.

Кто-то третий захлопнул дверь кабинета и подпёр её снаружи. Врачиха сделалась отстранённой, словно уже не видела во мне ребёнка — просто объект. Неприятно расчеловечиваться, я вам скажу.

В коридоре нарастал шум.

— Да пропустите меня! Это мой кабинет! — возмущённо возопила гитаристка (которую, я подозреваю, никакой начальник никуда не вызывал — или вызывал, но, скажем, по какому-нибудь «срочному звонку»).

— Товарищи, что происходит?! — о, это уже дядя Коля…

— Спокойно, граждане! — так-так, за дверями как минимум ещё один мужик. — У девочки нервный срыв. Поступил сигнал…

Ну что, помирать — так с музыкой? Тётка подошла ко мне, потянула левый рукав… и тут я воткнула ей в ногу ножик. Маленький такой, острый, всегда таскаю с собой — карандаши точить. Всё равно меня мордовать собрались, правильно? Хоть выступлю ярко напоследок.

Тётка заорала от души. «Санитар» нырнул из-за моей спины, поймал падающий шприц и воткнул мне в руку, прямо через рукав, не особо заботясь о всяких там стерильностях. В коридоре кричали в несколько голосов, дверь тряслась, но не открывалась.

Тётка вопила, «санитар» продолжал держать меня, словно клешнями, но башка выключаться не очень торопилась. Медленнее действует внутримышечно?

Я подумала, что от дядькиных пальцев у меня на плечах синячищи останутся. А ещё я ждала, когда зайдёт третий. Рожу хотела запомнить.

Дверь наконец-то распахнулась, и в кабинет ввалился орущий комок людей. Коридорный «санитар» развернулся полубоком, и я позволила себе выдохнуть. Ну, всё, суки. Запомнила. Как говорится, время придёт, «вы мне ещё за Севастополь ответите»[5]…

Голоса стали ме-е-едленными. Руки мелькали, размазываясь веерами, словно статуэтки богини Кали. Это было так тошнотворно-головокружительно, что я закрыла глаза. И отрубилась.

ОТЛЁТ

Вовка.

Та же суббота, 4 июля, 15.00.

Перед отлётом в на аэродром приехал какой-то мужик, передал нашему тарщмайору два запечатанных конверта: один для лётчика, а второй — для старшего сопровождающего, переодетого под препода четырёх якобы курсантов.

Шпионские игры в полный рост.

Самолёт набрал высоту, разворачиваясь над городом. Я хотел отстегнуть страховочные ремни, но мужик слева отрицательно покачал ладонью: рано. Что ж, подождём. Старший посмотрел на часы, полез в конверт. Если он и удивился, то виду не подал (да и с чего бы ему удивляться при такой службе?), передал один из вкладышей сидящему позади нас «курсанту».

Я покосился в иллюминатор на уплывающую вниз землю. Понятно, что аэродром военный, не столь привычный, но, кажись, куда-то мы не туда летим…

Самолёт нырнул вниз. Из-за моей спины выдвинулась рука, деловито прихватила голову. Парень слева навалился на руки. В шею вошла игла шприц-тюбика. Пользуйтесь, твари, что вес у меня бараний…

С*ка, падлы же вы, а. Да и сделать уже… Руки стали ватные. Картинка качалась. Отвратительно.

Хотели бы тупо авиакатастрофу устроить, таких хитромудростей не навинчивали бы…

Навстречу метнулась гладь воды. Байкал? Борт пошёл, едва не чиркая пузом по волнам. Ну вот, считайте, нас уже и потеряли…

Краем угасающего сознания я думал, что расслабился здесь за последние годы. Разнежился. Пионер — всем ребятам пример, большие дяденьки присматривают за нами, и все мы вместе строим почти что коммунизм. А о такой неприятной вещи как предатели Родины отчего-то и думать забыл. Рассла-а-абился. Прекращать это дело, срочно. Росомаха[6] — наш тотемный зверь…

ДВУМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

— Вы же понимаете, что наша благодарность может быть весьма и весьма существенной… господин генерал? Сигару?

Обращение «господин» звучало приятно, одномоментно возвышая генерала над серым морем «товарищей». Он отставил бокал с коньяком на столик, принял сигару. Дым пах дорого, не то что совковые сигареты…

— Я хочу дом. Большой дом. Где-нибудь в Майами. Новое имя, документы. И деньги. Миллион. Долларов.

Собеседник понимающе покивал, но брови его несколько удивлённо дрогнули.

— Вы же понимаете, что информация должна обладать соответствующей ценностью? В частности, нас интересует ракетная часть…

Генерал неловко пристроил сигару на краю массивной пепельницы и набычился:

— Ракеты, пароли — всё это мелочь по сравнению с тем, что я могу рассказать…

* * *

Сотрудник американской разведки, агент Джон Смит (ненастоящее имя, ненастоящая фамилия) озадаченно глядел вслед отъезжающему автомобилю. Такая информация потребует тщательной проверки.

Неужели им удалось? Перенос сознания…

Слышал краем уха, что разработки велись и Штатами, и Советами. Но по последним данным, никто не преуспел. Или всё-таки?..

Дверь слегка скрипнула, и вошёл помощник.

— Сэр?

— Уилл, вы слышали о том, что ряд правительственных лабораторий работает над проблемой переноса человеческого сознания?

— Вы имеете в виду — в другого человека? Или в иное… существо?

— И это тоже. И перемещения… во времени. А также телепортация и прочее, — вечер за окном стремительно синел. — Я хочу, чтобы вы ознакомились с папкой, что лежит на столе. Сейчас. Вам придётся собрать максимально полную информацию об указанных там людях.

Скрипнул стул. Едва слышно перелистнулись страницы. Некоторое время было очень тихо.

— Но, сэр…

— Да?

— Дети?

— Если переданные данные верны, эти дети являются уникальными объектами для исследования, не считая того, что они могут оказаться также носителями чрезвычайно важной информации. Нам нужно определиться, кто из них наиболее… ценен.

Три недели спустя

— Итак, Уилл, что мы имеем?

— Девочка попала в поле зрения местных спецслужб ранее, но я бы сделал ставку на мальчика.

— Почему?

— Он проявляет себя ярче. Демонстрирует владение навыками, которых у ребёнка его возраста не может быть. В частности, умение управлять общественным автотранспортом. Согласно показаниям его матери, поведение объекта кардинально изменилось летом восемьдесят четвёртого, буквально в течение недели. В те же дни он установил контакты с девочкой. Вполне возможно, они действуют согласно заданной программе. Однако, если девочка осталась чрезвычайно интегрирована в семью, то мальчик в считанные дни сумел добиться практически полной независимости, из чего я делаю вывод, что, возможно, перенос взрослого сознания в тело девочки произошёл не вполне удачно, и она осталась крайне эмоционально привязана к родителям… э-э-э… тела-донора.

— Или замещение сознания произошло не до конца, — выпятил губу шеф.

— Именно так. Кроме того, я отметил, что весьма часто девочка фиксирует данные, но диктует ей именно мальчик. То есть, она выполняет роль, скорее, секретаря. А с точки зрения носительства информации…

— Вы правы! Как носитель информации он будет гораздо более ценен.

Сергей Сергеич. Суббота, 4 июля, 17.00, Иркутск.

Майор Степанишин поправлял перед зеркалом галстук. Выходной, вечер, обещал жену в кино сводить, а то, говорит, совсем никакой жизни с этой твоей службой.

Зазвонил телефон.

— Люд, возьми!

— Я не могу, я Мурзику когти подстригаю!

— А отвлечься нельзя?

— Нет, он забьётся под кровать, фиг его потом выколупаешь!

Сергей Сергеич вздохнул и снял трубку. Господи, лишь бы не срочное, Людка тогда точно обидится…

— Степанишин слушает.

— Серый, ты меня не слышал, я тебе ничего не говорил, — голос капитана Дуброва из канцелярии звучал глухо.

— Ну?

— Только что подписаны два приказа. О выделении дополнительной группы охраны на Ольгу Шаманову, адрес — психдиспансер в Юбилейном…

— Та-а-ак…

— А второй — на твоё задержание.

— Понял.

Он очень аккуратно положил трубку. Достал из тумбочки личный «тревожный» портфель, надел ненавистную гражданскую шляпу:

— Людочка! У нас хлеб закончился, я до булочной. Если кто будет спрашивать — я быстро.

Вовка. Неизвестно где, неизвестно когда.

Не вполне пробуждение, на самом деле. Ощущение было, как будто тебя поймал кошмар. Бывает такое, когда трудно выскочить из сна. Я попытался перебить это состояние движением. Кто-то толкнул меня в плечо:

— Не рыпайся, пацан.

Я с диким трудом приоткрыл глаза. На меня смотрело три ствола. Аргумент. Да и вообще, идея драться на борту — такое себе. А самолёт уже другой, кресла не такого цвета. Да и мужики другие…

Меня быстро обыскали, вытащили нож, ещё нож, деньги, авторучку (новомодную, с прозрачным пластиковым корпусом и металлическим носиком), зубную щётку. Это Ольга в последний момент всколыхнулась со своей вечной гигиеной, сунула, когда уж в машину садились. В Москве-то ведь — ни зубных щёток, ни магазинов… Мысли поехали куда-то не туда.

Обшаривающий мужик посмотрел на второго. Тот качнул стволом. Щётка и ручка отправились обратно во внутренний карман ветровки.

К лицу прижали пластмассовую маску. Наркоз?.. Сил задерживать дыхание не было…

Олька. Подозреваю, где я, и мне это не нравится.

Кажется, я приходила в себя. Не могу утверждать с достоверностью, но помню бродящие вокруг меня тени и вот этот отвратительный характерный запах плохо замытых нечистот в смеси с хлоркой. Так бывает, когда в помещении обитают дети, не вполне осознающие правила личной гигиены, а ухаживают за ними люди, слишком уставшие, чтобы поддерживать всё в идеальном состоянии.

Кажется, было светло. А потом чуть менее светло. Но никогда не было до конца темно. Ночники не выключали? Наверное.

Какая-то маленькая часть меня досадовала, что сон наведённый. Что я не могу оторваться от этого якоря — маленького тела — и пойти по тропинкам множественной вселенной, которые иногда проступали сквозь это беспамятство. Из гулкой пустоты всплывали тени сожалений о том, что физика этого мира не поддерживает магию. Ах, если бы…

Если б взять хотя бы тот, в котором я была кельдой целого баронства и целительницей. Вторая жизнь, отражения которой несколько лет приходили в снах. Вычистить из крови дрянь…

Пустые сетования. Здесь так не работает. А жаль.

Вовка. Снова неизвестно где и когда.

Кажется, была глухая будка буханки, потом воздух, пахнущий морем и маленькое судёнышко, быстрое, как патрульный катер. От прыжков по волнам меня замутило, и я с удовольствием познакомил их красивую палубу с моим ранним завтраком.

Мужик, похожий на японца, начал злобно орать и подскакивать. Но второй, на японца вовсе не похожий, велел ему что-то, по интонациям типа «не лезь не в своё дело»… или нет: «заткнись и отвали», так вернее будет. И достал шприц — на этот раз пластиковый одноразовый, гляди-ка. Значицца, с большой долей вероятности, мы уже не в Союзе. Ничего более подходящего, кроме Петровского загиба, в голове не всплывало…

Последнее, что успел проверить: ручки в кармане уже не было, только зубная щётка.

Нам не товарищи. Суббота, 4 июля[7], 16:43. Калифорния, США. Время местное.

— Сэр, докладываю: объект на территории Соединённых Штатов. Полёт в штатном режиме. Состояние объекта удовлетворительное, медицинский сон. Отклонений от плана нет.

— Продолжайте действовать согласно полученным инструкциям.

Вовка. Задолбала эта неопределённость.

Мозг нехотя проснулся и отметил, что, судя по ощущениям, я снова в самолёте. Рядом были ещё люди, время от времени потягивающиеся и пытающиеся размять ноги. Долго, видать, летим.

Я лежал на чём-то, напоминающем носилки скорой помощи, с палками-бортами и тряпичным ложем. Хотелось пить, но идея привлечь внимание представилась мне чрезвычайно глупой. Чтоб опять в отключку отправили? Нет, такой хоккей нам не нужен. Я продолжал лежать расслабленно, мерно дышать и прислушиваться к шорохам. Не меньше троих сопровождающих.

Уши неприятно заложило. Снижаемся.

Олька. Место неприятное. Время… в наличии.

Самое отвратительное — тошнота. Подозреваю, что поначалу меня и рвало, пока было чем. Реакция моего организма на эту дикую химозу вполне предсказуема. Потом ребёнка, как положено, обтёрли, но отвратительный запах прилип к волосам, прямо фу… Надо как-то абстрагироваться, иначе ну это же невозможно. Ещё и хлоркой воняет…

Я слегка приоткрыла глаза и упёрлась взглядом в изножье кровати из гнутой металлической трубки. Через проход справа стояла такая же кровать. За ней ещё, рядами.

Я слегка повернула голову в другую сторону и увидела ещё кровати, на которых лежали или сидели девочки, дверь и санитарку во всём белом на табуретке. Видимо, ей полагалось непрерывно бдеть, но тётка что-то писала в газете. Кроссворд, поди, решает.

Экспозицию довершали неотъемлемые изумрудно-зелёные «успокаивающие» панели масляной краской с креативными крупными цветочками. Кто-то старательный рисовал. Вон, даже пчёлки…

Девочки, поголовно наряженные в пижамки с мячиками, выглядели отсутствующими. Некоторые сидящие были поверх пижам замотаны в такие, знаете, смирительные рубашки с длинными рукавами, завязанными на спине. Некоторые нет. Это, наверное, только для буйных?

Я хотела почесать нос и поняла, что руки ограничены в движениях тряпочными петлями, накинутыми на запястья. Да и ноги тоже. По ходу дела, все лежачие так…

Пришлось почесать нос о плечо, да и хрен бы с ним. Я припомнила передачу с Марией Бутиной, которая просидела несколько лет в лютой пиндосовской тюрьме, и чтоб не свихнуться, придумывала себе интерьеры и занятия внутри головы. Но углубиться в эту тему не вышло. Санитарка каким-то образом почувствовала мои эволюции сквозь газету и подошла:

— Ну, чего возишься?

Мда, я бы тоже, наверное, смотрела с неприязнью, если бы моей сотруднице ножик в ногу воткнули…

— Просто почесала нос, — абсолютно ровным голосом ответила я и начала смотреть на блестящую дужку кровати.

Тётка постояла рядом, ничего не дождалась, вернулась к своей табуретке и крикнула в коридор:

— Маша-а! Новенькая проснулась!

Как вы понимаете, в такой нервозной обстановке никакие умопостроения вроде дворцовых интерьеров меня не увлекли. Я прислушивалась ко звукам больницы, пытаясь угадать: поставят мне новое отрубающее или что ещё выдумают? Издалека, на краю слышимости, доносился истерический женский смех. Затих. Не хотела бы я работать в таких условиях, фу.

Стремительная Маша пришла минут через десять. Тоже в белом халате и белой косынке. Цветную форму пока не придумали, во всяком случае, в СССР.

Маша споро отвязала меня от кровати, помогла подняться и с сомнением оглядела сверху донизу:

— Чё, рубашку одевать будем?

Спрашивала она явно не меня.

— Лене Викторовне-то ножиком ногу распластала! — ворчливо высказалась санитарка.

Маше явно не хотелось возиться.

— Ножика-то нет… Будем рубашку одевать? — теперь она внезапно решила спросить меня.

— Как хотите, — пожала я плечами. Вышло довольно вяло, и Маша махнула рукой:

— А! Пошли так.

Ну, так дак так.

Мы прошли по коридору до большой лестницы, поднялись на пару этажей. Здесь явно сидело начальство. Двери побогаче, таблички с блестящими буквами и пальма в большой деревянной кадке. Маша стукнулась в одну из дверей и сразу заглянула внутрь:

— Фёдор Палыч, проснулась девочка-то.

— А-а, давай-давай, заводи! — глуховато послышалось из кабинета, и меня, собственно, завели.

Обычный кабинет — не слишком большой, не особо тесный, пара шкафов с вечными докторскими папками и книжками, письменный стол, бумаги, бумаги, кушетка в зелёной детской клеёнке и посетительский стул.

Ну, и средней обширности дядька-доктор по другую сторону стола. Со стулом, мдэ. Тьфу, что-то меня этот ваш галоперидол сбивает с писательского ритма. Или чем там они меня колют… Но фразы получаются просто дубовые, кошмар. И логика последовательностей скачет в разные стороны.

Знакомый дядька, между прочим.

— В коридоре подождите, Маша.

Маша посадила меня на стул, как деревянного Буратино, и вышла, тщательно прикрыв за собой дверь.

Доктор сложил перед собой руки — знаете, так, не в замок, а стопочкой ладони друг на друга:

— Ну, что ж, давай знакомиться.

Мне почему-то стало смешно. Не иначе, побочка от лекарств.

— А я уже имела честь однажды с вами познакомиться.

— Надо же! — поднял он толстые брови. — Расскажи, пожалуйста, поподробнее.

Ты глянь, добрый доктор Айболит с человеком говорит…

— А у вас есть допуск для ознакомления с секретной информацией?

— Самый высокий! — убедительно соврал дядька.

— Ну, что ж. В тот год мой сын получил травму головы, которая вылилась в повторяющиеся эпилептические припадки. Летом мне пришлось лечь с ним на вторичное обследование в детскую неврологию. Я же не знала, что детский больничный не продлевает время отпуска. И когда принесла выписку из стационара в детский сад, где тогда работала, то страшно расстроилась. В понедельник на работу, а я как выжатая мочалка. Пришла домой, а моя матушка — в той версии реальности она тоже работала в садике — мне и говорит: сходи, мол, к неврологу, пожалуйся. Попросись в пограничное. У них, дескать, одна воспитательница каждый год так ложится, продлевает себе отпуск на полтора месяца влёгкую.

Я развернулась прямее к столу и также как доктор сложила руки стопкой, слегка навалившись на столешницу.

— Ну, я и пошла. Пожаловалась на усталость, на постоянные головные боли. Стресс, крайнее переутомление, сами понимаете. Направление получила без проблем и сразу явилась сюда. Пограничное нашла. А там — вы, представляете?! Я уж не знаю, за какие заслуги вас туда тогда перевели, может, летом работать некому было. Ну, короче, давай вы меня спрашивать: как на работе, да как дома обстановка? На работе в садике и так понятно что, особенно летом, в группах по сорок человек. А дома… Муж первый — любитель радио, дурак увлечённый (это сейчас не диагноз, а просто я на него зла до сих пор). Это радио в кухне мослает — выключать нельзя, он же его лично своими руками идеально перемотал, и теперь беспрерывно слушает с очень высоким качеством. Телевизор мультики орёт — двое детей малолетних в доме. Пока мамы нет, включили, сами про эти мультики давно забыли, уже в каких-нибудь индейцев играют, тоже орут. Бабушка в свисток свистит…

— А почему бабушка свистит? — удивился доктор.

— Вот вы сейчас вточь как в тот раз спросили! Да потому что она из дальней комнатки услышала, что дверь хлопнула, и позвать меня хочет, а весь этот гвалт переорать не может. Вот я ей и выдала свисток, такой, знаете, как у тренеров… Вы мне тогда сказали, что в таком случае мне обязательно надо в вашем отделении отдохнуть. И что там в основном учителя, воспитатели и врачи, на дневном стационаре. Некоторые приходят и просто полдня спят. В две тысячи четвёртом это было.

Доктор вздрогнул.

— Информация является государственной тайной, — подняла палец я. — А ваша Елена Викторовна, судя по всему, вступила в сговор с врагами народа. Не могу с точностью утверждать, осознанно она на иностранную разведку работает, или её втёмную используют, но думаю, что не далее чем через две недели это прояснится. И вас, скорее всего, используют, так что вы уж смотрите, аккуратно там, чтоб ни в чём не замараться. Вы же в курсе, что мой Вова поехал в Москву на встречу с, — я потыкала пальцем в потолок. — Вот вернутся они, будет всей вашей службе шороху. А вы меня на привязи держите! Престаньте хоть этой вашей дрянью колоть, не знаю уж, что у вас, сибазон или галоперидол. Тошнит меня. Какие-нибудь плановые обследования назначьте, что ли. Энцефалограмму, полный гематологический анализ. Процедуры можно. Электросон, к примеру. Мне он в тот раз понравился.

Судя по взгляду, доктор старательно напоминал себе, что находится в дурке, и перед ним — пациентка. Но сопоставить мой рассказ со мной не мог. И внятных обоснований найти не мог.

Я ждала.

Он медленно подтянул к себе лист назначений, что-то в нём исправил, позвал:

— Маша, зайдите!

Маша нарисовалась на пороге, сама бодрость.

— Всё, веду?

— М-хм… Погодите… Вот, уколы отменить. Переведите девочку во второе отделение.

— Что, прям щас?

— М-м… да. Сразу же. Насчёт программы лечения я ещё… подумаю. Идите.

— Пошли! — скомандовала мне Маша.

На сей раз она отвела меня не на два этажа ниже, а на один. Очередная тётка в белом халате ворчала: мол, что за нужда в воскресенье переводить[8], кастелянша выходная, придётся ей самой и ещё что-то.

Вообще, меня радовало, что среди персонала, похоже, преобладали возрастные тётки. А то после дурацкого кина[9] с Умой Турман мысль о возможных педофилах заставляла меня брезгливо передёргиваться.

Я ждала, пока мне оформят постель, привалившись к стене и размышляя: что там сейчас с моими. Мама в шоке, по-любому. А уж бабушка… Не дай Бог вы, уроды, до сердечного приступа её доведёте, я тогда… Я не знала, что я тогда сделаю. Но Вовка уж что-нибудь придумает. Вот приедет с Москвы и всем покажет.

Вовка. Какая-то дорога. Калифорния.

Не прошло и пятнадцати минут, показалась заправка, а сразу за ней — парковка и нечто похожее на магазин. Я решительно свернул туда.

Магазин оказался полон всякого разного. За кассой сидела толстая рыжая женщина, обмахивающаяся журналом, очень похожим на мой. Сразу видно, тётка за спорт и здоровый образ жизни.

Так, если я тут со своим английским открою рот, это всё равно что красное знамя развернуть и медведя на цепочке за собой тащить. С балалайкой. Рискнуть под глухонемого закосить? На жестах тоже спалиться можно, но не так откровенно, как на попытке говорить.

Посетителей не было, и тётка уставилась на меня с вялым интересом. Я подошёл и помаячил перед ртом и ушами, потом помычал, мол — не говорю, не слышу. Тётка с сомнением скривила рот и сложила брови домиком, но тут я достал деньги. Нет, мэм, я не хочу выпросить, я хочу купить.

В этом месте она сразу воодушевилась и начала произносить слова медленно и внятно, как в курсе английского для детского сада. Почему-то люди думают, что если говорить громко и чётко, то их поймёт и глухой, и иностранец…

Так мы и перемещались вдоль прилавка. Она тыкала пальцем и спрашивала чуть не по слогам, я мычал и семафорил.

В итоге мне удалось получить бейсболку, две больших бутылки кока-колы (близнецов той, которой я мыл окна машины), кольцо колбасы, на вид напоминающей краковскую, хлеб в упаковке, нарезанный для тостов, и пачку мятной жевачки[10]. К зубным щёткам я сегодня чувствовал некоторое предубеждение.

Потом я сел в машину, начал кусать колбасу прям так — ножа-то нет, а возвращаться к этой тётке за ножом мне показалось слишком подозрительным. Дату посмотрел в чеке — четвёртое июля. Ага, суббота. Точно, день же начинается с наших восточных границ! По чеку 18.14 уже. Поэтому едим бодро и смотрим в карты.

Я отстранённо подумал, что двигаюсь и действую натурально как робот. Последствия лекарств? Людей убил, трупы таскал, машину мыл — ничего внутри не вздрогнуло. А щас жру вот. И хоть бы хны. Но скоро это прекратится, причём резко, как отрубит.

За столь оптимистичными мыслями я нашёл подробную карту западного побережья. И даже подходящую мне жирную трассу, которая называлась «West Side Freeway». При этом отдельные её куски были пронумерованы в порядке, вообще не вписывающемся в привычную мне логику. Тут тебе были и «80», и «5», и «99», и внезапно «580» и ещё куча циферок и даже иногда буковок. Я их все на всякий случай запомнил, но разобраться, где я нахожусь в этой каше…

Тревожный таймер приближающегося отката тикал в голове, и я пока плюнул на разбирательства. Сейчас важнее увеличить отрыв.

Нам не товарищи. День тот же: суббота, 4 июля, 18.30 по времени Калифорнии.

— Сэр, группа не вышла на связь. Все попытки связаться ничего не дали.

— Машина?!

— Сигнал отслеживаем. Похоже, они заметно отклонились от маршрута.

— Ясно. С любой информацией сразу ко мне! Идите.

Хлопнула дверь.

— Но как же… — глаза профессора за толстенными линзами казались огромными, словно прилипшими к очкам, — как же объект?..

Лицо полковника сделалось жёстким и отстранённым:

— Господин профессор, я прошу вас пока пройти в вашу лабораторию, до выяснения всех обстоятельств. Как только будут получены положительные известия, я вас вызову.

— Но…

— Идите, профессор.

Вовка. В поисках нужной трассы.

Через некоторое время стало ясно, что я таки приближаюсь к большому городу. Вот и указатель мелькнул. Ну, натурально, Сакраменто! Периодически попадались знаки ограничения скорости. В милях, конечно же. Это было бы неудобно для пересчёта, если бы разметка спидометра у машины не была тоже в милях.

Двигаясь по принципу «свернуть на более крупную трассу» я, наконец, увидел один из запомненных мной номеров! Скоростное многополосное шоссе шло прямо через город. Странно. Да и пофиг. Я вырулил на West Side Freeway и помчал на северо-запад.

Периодически по бокам дороги появлялись съезды, рядом со многими — магазинчики или забегаловки, иногда нечто вроде городков или посёлочков. В местечке под названием Dunnigan (Данниган, надо полагать?) я понял, что пора остановиться. Руки начали натурально дрожать, пробирал озноб.

Я съехал на парковку, на которой виднелось несколько больших фур, свалил в рюкзак весь запасной арсенал, карты, оставшуюся бутылку газировки и полпачки хлеба.

В придорожной кафешке народу было немного. К моей досаде, линии самообслуживания тут не было, и пришлось снова разыгрывать пантомиму с тыканьем пальцами в блюда. Только на сей раз со зрителями. Оплата сразу, как в «Мак-Дональдсе».

Жратва оказалась более-менее, а кофе — говно. Ну, хоть горячий. Руки, вроде, перестали трястись, но за руль я не торопился. Да я вообще не хотел возвращаться в ту машину. Такой червячок сомнения, ага.

Рискнуть?

Я подошёл к столику, за которым сидело трое мужиков, немедленно на меня уставившихся. Выложил дорожную карту и потыкал пальцем в кружок повыше города Сиэтл, почти на границе с Канадой, а потом, со всей доступной мне изобретательностью спросил (жестами!), не подкинет ли кто меня дотуда, присовокупив для убедительности на обратной стороне счёта: «my home, my mom»[11].

Мужики переглянулись и двое сразу замотали головами, начали тыкать в карту, мол — не, не смогут, едут на юг. Третий почесал в затылке и махнул рукой: так и быть. Вроде как он до Ванкувера фуру гонит, подкинет. Подозреваю, мужик больше бы обрадовался говорящему попутчику, за разговором время в дороге скоротать, но тут уж, извините.

Олька. Психушка. Детское отделение № 2. Воскресенье, 5 июля. В Иркутске 11:10.

Время я увидела над столом сестринского поста. Про воскресенье узнала из ворчания нянечки. Да я прям шпион! А если кроме шуток, здорово я в отрубе провалялась, что скажешь.

Я даже не знаю, хорошо это, что меня перевели в более «благополучное» отделение, или плохо. Там хоть все лежали или по кроватям сидели. А тут… Вокруг бродили странные дети. Кажется, тоже только девочки, хотя не поручусь. Некоторые бритые почти под ноль, худые, не разберёшь. Кое-кто останавливался возле нового объекта — меня — рассматривал с недалёким интересом, запихав от наплыва сосредоточенности пальцы в рот. Из дальнего угла подошла девочка, ахнула:

— Ай-яй-яй! Как же ты замарала тапочки! Придётся тебе их стирать! Придёт мама, заругает. Нельзя по грязи ходить!

Штырит девочку, крандец. А вот это, если грязь видишь, где её нет — тоже галюцинации? Шизофрения или как? Никогда особо психиатрией не увлекалась…

— Тонька! — прикрикнула дежурная санитарка, и девчонка (видимо, она и была Тонька) тут же бросила меня и вернулась в свой уголок, уселась на кровать. Хватило её ненадолго. Минут пять — и она снова кому-то выговаривала за грязные тапочки. Но меня это уже волновало мало. Я раздумывала о превратностях судьбы, и моя постхимическая меланхолия становилась всё более чёрной.

Кто такие были эти мужики, которые помогали психиатрине меня сюда упаковать? Нет, понятно, что какие-то спецслужбисты. Какие? Почему вдруг? Внутренние игрища? Или шпионские? На чужую разведку работают? На наших из какой-то внутренней противостоящей группировки? На диссидентов типа продажного Солжа? На чёрных предпринимателей? Тупо на бандитов?

Я поёжилась. Не хотелось бы мне, чтоб меня тут где-нибудь по-тихой придушили. Скорей бы уж Вовка вернулся со своих высокопоставленных бесед…

Нам не товарищи. Суббота, 4 июля, около 20.00 по времени Калифорнии.

— Господин полковник, сэр, получены новости по авто.

— Докладывайте.

— Машина брошена на стоянке у Даннигана, на Вестсайдском шоссе. В салоне обнаружены следы стрельбы и замытой крови. Поиск группы и объекта продолжается.

Он выпроводил секретаря и пустым взглядом уставился в стол.

Кто?

Кто-то знал, что особо ценный объект будет транспортироваться фургоном, замаскированным под скорую, и каким-то образом (вопреки строжайшим инструкциям!) вынудил её остановиться. Не так уж много людей было в курсе операции. Кто из них сливает? И кому?

Советам? Тогда почему коммунисты вообще дали пацану покинуть пределы страны?

«Друзьям»? Моссад вряд ли рискнёт переть против хозяина. А вот МИ-6… те могут. По-дружески.

Или похищение организовал кто-то из группы?

Кто?

И кому можно продать пацана из будущего?

Да кому угодно, на самом деле. Кому угодно, у кого достаточно денег за это заплатить, хотя бы мексиканским картелям…

Олька, 5 июля, 13.00. К сожалению, всё та же психушка.

Всё утро я бродила туда-сюда по унылому коридору второго отделения и размышляла на тему: как тут всё тоскливо. Видимо, это из тех соображений, чтобы детишек ничто случайно не возбудило. Они и так вон…

Неожиданно весёлые голоса перебили ход моих мыслей. У дверей сестринской стояла санитарка и разговаривала с кем-то внутри. Суть беседы состояла в том, что в больнице появились сразу три новых санитара. Симпатичные мужики, только неразговорчивые. Двое внизу дежурят, а один почему-то на этом этаже, да не внутри отделения, а за дверями, чего там смотреть-то…

Я покрутилась вокруг, но ничего более содержательного не услышала. Да, в принципе, чего там слышать. Усиленно караулят, значицца. Переживают, как бы я лыжи не смазала. Я же прям ух какая шпионка.

Потом прошёл обед (три вида пресной баланды), и теперь я сильно рассчитывала, что Вова вернётся из Москвы раньше, чем я двину кони на местных харчах. Переживать приходилось лёжа, потому как — тихий час, а кто против — тому таблеточку. Я была против таблеточек, поэтому лежала тихо.

Скрипнула дверь, и в палату заглянула вчерашняя Маша:

— О! Не спит!

— Ты чего ещё? — сердито проворчала санитарка.

— Так вон, новенькую сказали к главврачу отвести.

— Чего это? — удивилась санитарка. — Сончас же?

— Срочное! — важно сказала Маша и подошла к моей койке: — Пошли!

Спорить в таком случае бесполезно. К тому же, если уж срочное, быть может, хоть кто-то наконец-то даст мне ответы на мои вопросы. Хотя бы на некоторые.

В кабинете главврача (не того зав. отделением, к которому я с утра ходила, а совсем главного) было солидно. Заседательные полированные столы, хрустальные графины, тяжёлые стулья с бордовой обивкой. И главврач наличествовал, прямо в выходной день — поразительно! Должно быть, тот, кто заставил его прийти на работу в воскресенье, привёл весьма весомые аргументы.

За столом меня поджидал гость — дядька с невыразительным лицом. А у двери караулили два санитара. Судя по выправке, тех самых «новеньких».

— Куда её? — неуверенно спросила Маша.

Главный врач, мужчина крупный и уверенный, величественно взмахнул рукой:

— Идите, идите, мы разберёмся, — и мне: — Присаживайся вот сюда, на стульчик.

— Благодарствуйте, — сказала я и присела напротив «гостя», без особого, впрочем, энтузиазма. Мужик был мне абсолютно незнаком. И не был ли он, вообще-то, первопричиной моих злоключений?

— Здравствуйте, — бесцветно сказал тот.

— Здоровей видали, — в тон ему ответила я.

— Милочка, не стоит так разговаривать со взрослыми, — начал главврач.

— Вы бы сходили, отделения проверили, — любезно предложил ему «гость», — мы сами побеседуем.

— Но как же…

— Идите-идите, — бесцветный покивал, полностью уверенный в том, что возражать ему главврач не посмеет.

Мы остались в кабинете одни, и дядя перестал прикидываться:

— Итак, Ольга Александровна, как давно вы вступили в переговоры с агентами иностранной разведки?

Простите меня, но это было так неожиданно, что у меня совершенно не к месту и не вовремя вырвалось:

— Дядя, ты дурак?

Дядя посмотрел на меня холодно:

— Кто, помимо майора Степанишина, известен вам из посредников между вашим мужем и центральным разведывательным управлением Соединённых Штатов?

Челюсть у меня отвалилась. Что вообще?

— В ваших интересах давать правдивые показания, Ольга Александровна. Как давно ваш муж принял решение перебежать в Соединённые Штаты?

Вот, скажу я вам, очень напрасно я в детстве злорадствовала и смеялась над казачьим атаманом из «Неуловимых мстителей». Который, если помните: «Куда Гриню дели?!»

Глупая я была, маленькая. Ну и атаман был нашим идеологическим врагом. Сильно потом я оценила вот этот (вполне, между прочим, хорошо актёром сыгранный) ужас от потери близкого человека. И прямо сейчас я чувствовала себя именно так.

Куда вы его дели???

В висках застучало. Онемевшие губы смогли выдавить только:

— Что?..

Мужик на мои эмоции среагировал ровно никак.

— Ваш куратор, майор Степанишин, пользуясь возможностями служебного положения, подменил инструкции для сопровождающей группы и экипажа. В результате ваш муж улетел не в Москву, а на восток. Мы проследили его путь до Невельска, но и дальше восстановим, будьте уверены. И ваша дальнейшая судьба в значительной мере будет зависеть от того, будете вы нам помогать — или мешать.

Я медленно встала. Очень хотелось швырнуть ему в башку хрустальный графин со стола, но руки отчего-то сделались ватными. Ещё хотелось ответить ему что-нибудь хлёсткое. Но слова не шли. Слов вообще не осталось. В глазах расплывался растущий серп, собранный из множества переливающихся граней.

Бешено заболела голова.

Опять меня накрыла моя блуждающая мигрень.

Такого сильного приступа у меня в прошлой жизни не было.

Эта мысль была последней картинкой, которую я смогла представить.

Та же суббота, 4 июля, 22.10 по времени Калифорнии.

— Господин полковник…

— Да?!

— Найдена группа сопровождения, — помощник положил на стол лист с распечатанным отчётом. — Вот фотографии.

С минуту стояла тишина.

— Всё четверо?..

— Именно так, сэр.

— И этот…

— Подробная экспертиза будет завтра, но по предварительной оценке ему порвали сонную артерию, ударив чем-то вроде толстой отвёртки.

Значит, всё-таки чужая группа.

— На той стоянке?..

— … где нашли машину, по шоссе от места ликвидации группы и до Даннигана, а так же по всей пятой линии идут поисковые работы. Магазины, заправки, кафе. К сожалению, значительная часть сотрудников, работавших в тот день, успели уйти домой. В том числе непосредственно в Даннигане. Четверых ещё ищут.

Пальцы непроизвольно проскребли по столешнице.

— Хорошо. Идите.

Вовка. Где-то на Вестсайдском шоссе.

Отключился я часов на шесть. Проснулся как от толчка. Машина не двигалась. Малькнула паническая мысль: не проверка ли? Выглянул, слегка отвернув край занавески — и чуть от облегчения не высказался на радостном матерном. Всего-навсего большая стоянка! Тут же одёрнул себя: тихо, Вова, ты ж «немой». Молчи в тряпочку и не отсвечивай.

По лежанке похлопали снизу. Я отодвинул шторку, выглянул. Дядька предлагал пожрать, используя громкие слова и выразительные международные жесты. А что, пожрать — идея здравая. Да и туалет, наверное, в местной забегаловке найдётся.

Кроме сияющей фонарями кафешки, на стоянке (или как оно тут называется?) был ещё круглосуточный магазин, но я прикинул, что закупаться долгоиграющими продуктами не стоит — я же, типа, почти до дома доехал, подозрительно будет. Просто поел. Кофе здесь было ещё хуже, чем в прошлой забегаловке — даже на запах, воняло горелым. Поэтому я решительно присвоил ему средний род и взял местного лимонада. Трясти меня окончательно перестало — и тут дошло, что жара стоит, просто атас, а я в ветровке. И не снимешь же — пистолет куда? Одна радость, едем на север. Хотя, в это время года там тоже должно быть жарко.

Что характерно, большая часть фур со стоянки разъезжаться не собиралась. Видать, постоянное место для ночёвки. Опять же, если едут они без сменщика…

Мой водитель тоже устроился спать, а я — всё, выспался, привет. Лежал, таращился в потолок кабины, прикидывал варианты. Интересно, кроме Вашингтона и Оттавы есть в больших городах США и Канады советские посольства или представительства? Вообще ничего об этом не помню. И как вы предложите выяснить этот вопрос, не привлекая внимание широкой общественности? Это вам не девяностые, когда русские переезжали в «град на холме» целыми районами… Да даже и знал бы я адрес посольства, соваться туда откровенно очково. Где гарантия, что как раз там не сидят продажные твари, которые устроили переброску «ценного языка» (в лице меня)? Вляпаешься так — и следов не останется. Рассчитывать, что кто-то второй раз совершит столь же удачные проколы… наивно, так скажем.

Поэтому только домой, сам. Там Олька одна, с ума, наверное, сходит. Да и некоторые мрачные подозрения не отпускают. Светлых голов-то у нас много, да с инициативой…

Должно быть, я задремал, потому что зарычавший двигатель заставил меня тревожно распахнуть глаза. Эдак недолго и невроз заработать. За окном розовело раннее летнее утро.

Завтракали мы уже в Портленде. Не в само́м, конечно. Не доезжая до, на одной из стоянок, периодически попадающихся вдоль дороги. Я хотел было набрать воды в бутыль, освободившуюся от колы, зашёл в туалет при кафешке, пропускал-пропускал, вроде цвет нормальный, а хлоркой воняет невозможно, глотнул — такая параша. Вылил нахер.

В магазинчике на стоянке купил полторашку питьевой и внезапно завис у огромной витрины со складными ножами. Я-то думал, куплю хоть плохонький, из тех, что обычно предлагаются в таких проходных местах вперемешку со всякой дешманной мелочёвкой — хоть колбасу кусать не придётся. А тут — целая витрина, да таких красавцев! И с краю… Мультитул «Лезерман»! Едрид-мадрид, чтоб такой в СССР купить, это ж какой блат надо иметь… Интересно, их вообще разрешено завозить?

На ноже было выбито: «LEATHERMAN TOOL» и сбоку: «PORTLAND OR». «OR» — это, видимо «Орегон». Их тут делают, что ли? Тридцать семь баксов. Беру!

И до кучи «Buck 110», довольно прочный, с хорошим фиксатором. Если домой доеду, Ольке подарю, ей такие нравились.

Кстати, к вопросу о «доеду». Вот явлюсь я весь такой красивый. И как буду о своей одиссее отчитываться? Это я к тому, что сбоку от ножевой витрины на узенькой стойке красовались ещё более дико смотрящиеся в этом месте фотоаппараты. Модели предлагались разные, вплоть до профессиональных.

Ну, профессиональный брать — надо профессионалом и быть, иначе фуфло получится.

«Полароид» — кассеты под него дорогие, да и тяжёлые, если купить их в достаточном количестве. А если вдруг намокнет это хозяйство? Прощайте, снимки.

А вот «Кодак» — это же супер! Лёгкий, не требующий никаких настроек, простой, как валенок! Сам фотографирует цветом, а плёнку и у нас проявить можно будет. И на случай дождя отснятые катушки вполне можно в перезерватив завернуть. С этой мыслью я купил фотоаппарат, двенадцать плёнок к нему и двенадцать же самых больших презервативов. Чёрных, чтобы повысить защищённость плёнки от случайного засвета.

Кассирша посмотрела на меня с интересом.

Плёнку я сразу зарядил, сфотал эту стоянку, машины и троих дальнобойщиков, которые радостно позировали на фоне своих фур и показывали большие пальцы вверх.

Я РАЗМЫШЛЯЮ О МУЗЫКЕ

Олька. Не знаю, какой день. Возможно, всё ещё воскресенье, но в окнах темно.

Можно было драматически написать «в зарешёченных окнах», но тут, в психушке, все окна помещений для больных зарешёчены. Потому что — мало ли, а вдруг полезут или, ещё хуже того — выпрыгнут?

Радовало отсутствие тошнотворных запахов. И кровать, помимо моей, была всего одна, и та пустая. В мою привязанную руку была воткнута игла, от неё шла трубка к капельнице. Что-то капало. Ме-е-едленно. Спасибо, хоть тут не торопятся и соблюдают регламент. А то знаю я любителей «побыстрее влить», а что потом с сосудами у пациента творится, никого не колышет.

Я тупо таращилась на капли, прокручивая в голове недавний разговор.

Подставили моего мужика. Так подставили, что приличных слов в голове не хватало.

Я не могла придумать, что теперь делать. Ничего. Разве что умереть окончательно. Я была уверена, что могу, но что-то меня останавливало. Вовка. Я чувствовала, что он ещё здесь.

Откуда-то из глубин сознания всплыла старая песня Андреа Бочелли — «Con te partiro»[13]. Не знаю, написана она уже здесь или нет, никогда не задавалась этим вопросом. Помню, как в первый раз узнала перевод и плакала.

Потому что она была про нас.

Quando sono, solo Sogno all’orizzonte, E mancan le parole. Sì, lo so che non c’è luce In una stanza quando manca il sole, Se non ci sei tu con me, con me… Su le finestre, Mostra a tutti il mio cuore, Che hai acceso. Chiudi dentro me La luce che Hai incontrato per strada. Time to say goodbye… Paesi che non ho mai Veduto e vissuto con te — Adesso sì, li vivrò Con te partirò Su navi per mari, Che io lo so. No, no, non esistono più… It’s time to say goodbye…[14]

Слова снова сливались в неразборчивый поток. Одни образы, одни картинки. Что будет, если я так и останусь — тварью бессловесной? Ни сказать, ни понять? Слов не осталось совсем, только музыка — прекрасная, как дыхание океана. Я закрыла глаза и слушала её внутри себя.

И когда кто-то зашёл, считал мой пульс и брякал капельницей, я не подала никаких признаков присутствия. Меня тут нет.

Вовка. Штаты Орегон-Вашингтон, США. Воскресенье, 5 июля.

Надо сказать, покупка ножей и фотоаппарата меня здорово воодушевила, а рюкзак ещё потяжелел. Решив, что буду фотографировать всё подряд (как говорил кот Матроскин, «для отчётности»), я снова забрался на верхнюю полку, достал атлас дорог, долго разглядывал подробную карту штата Вашингтон — того, что на нужном мне куске границы Канады. Выяснил, что Ванкувер — не просто приграничный канадский город, а прям приграничнее некуда, буквально прилеплен с севера по линии границы. А с юга практически напротив него сидит пиндосский Беллингхем. Или надо говорить «Беллингем»? «Беллинхем»? Хрен знает, короче. Но город есть и, судя по кружку, не сильно маленький. Значит, туда я как бы и еду. Гоу хоум, типа того.

Около двух часов снова останавливались поесть — почти уже в Сиэтле. Ещё раз убедился, что кофе в Америке повсеместно варить не умеют. Уж во всяком случае, в таких вот придорожных харчевнях. Жуткая бурда.

Дядька-шофёр встретил знакомых. Мужики о чём-то трепались, хохотали, потом вдруг вспомнили про молча уничтожающего яичницу с беконом меня, начали говорить что-то ободряющее, хлопать по плечам. Надеюсь, это они про то, что я к вечеру буду «дома». Я вежливо улыбнулся, поскорее добил порцию и свалил на стоянку.

Здесь тоже был магазин, я зашёл, поглазел на прилавки. Есть смысл тащить с собой продукты? Если только совсем не портящиеся. Колбасы сырокопчёной взять? Я прикинул, как она будет благоухать на всю кабину, и отказался от этой идеи. Возникнут вопросы: чего это я перед самым домом долгоиграющей жратвой запасаюсь? Надо чего-нибудь более нейтрального. О! За спиной у продавщицы вся стенка была обвешана упаковками с орешками и всякими сухофруктами. Взял несколько пачек разных. Калорийно и не очень тяжело.

В Сиэтле, да и во многих других городах, которые проезжали, скоростная трасса пёрла прямо через центр. Интересно, кто такое придумал? Почему не в объезд? В каждой избушке свои погремушки. Сиэтл — приличный по размеру город. Насколько я понимаю, не миллионник, но центр высотный, такой типичный американский деловой район. Очень много рекламы, от обилия которой я в Союзе уже успел отвыкнуть. Машин тоже заметно больше чем у нас, тут мы отстаём. Улицы были полны «американской классики» — всё квадратное, большое, с прожорливыми моторами. Древность, для меня-то, но любопытно всё же вживую поглазеть. А Олька бы на моём месте вся извозмущалась, не любит она огромные капоты и гигантские движки, нерационально это всё, говорит.

Как народ живёт, на таких скоростях рассмотреть удавалось не очень, но общее впечатление, что засилья бомжей пока не наблюдается — так, кое-когда мелькают палатки по окраинам. Толп митингующих тоже не видел (насколько это вообще вероятно, пролетая через город, разглядеть?).

Не успел я об этом подумать, как на открывшемся между рядами высотных домов проспекте показалось шествие с плакатами. Чего хотели, понятное дело, не разглядеть. В основном молодёжь, все строго белые. На тумбе чего-то орал парень с мегафоном. Многоэтажка скрыла демонстрацию. Шофер даже не обратил на митингующих внимания. Ну, дескать, орут и орут.

Кинулось в глаза: многие опоры и арки дорожных конструкций сплошь измалёваны граффити. Есть приличные, прям картины, но большинство — фуфло понтовое или просто матерные надписи. В настенных лозунгах преобладал американский «фак». Совсем они тут без фантазии.

Местность, судя по растительности, подступающей к дороге, становилась всё более привычно-северной. Вообще, за эти сутки пейзажей я насмотрелся всяких. И плоских, и холмистых, и горы с реками проскакивали. Но голова про виды думать хотела не очень. Судя по тем картам, которые мне удалось просмотреть, путь до Ванкувера окажется самым простым куском дороги. Дальше всё было неипически обширно и совсем малопонятно.

Вон, снова на горизонте какая-то гора нарисовалась. Что неприятно, прилично заснеженная. И что ещё более неприятно, едем мы ровно в её сторону.

Спустя примерно час водитель громко и выразительно сообщил мне, что вот эти маленькие домишки, показавшиеся по краям дороги — и есть Беллингхем. И не пора ли мне выходить? Или дальше?

Я помаячил, мол, чуть подальше и по возможности изобразил радостный вид. Домой же, как бы, приехал.

Вообще, как я понял из схемы нашего движения за последние сутки, останавливаться прямо на хайвее было нельзя, особенно в черте города. Но Беллингхем на мой вкус был почти деревней. Водитель углядел место рядом с какими-то деревьями, включил аварийку, притормозил, я пожал ему руку и выскочил на покрашенный жёлтым бордюр. Что-то это значит? Вряд ли представится случай выяснить.

Я дождался, пока дальнобой отъедет. Огляделся.

БЕЛЛИНГХЕМ

Вовка. Воскресенье, 5 июля, 15:08.До Канады тридцать километров.

Городок производил впечатление респектабельного. Такая зажиточная, ухоженная малоэтажная Америка. Красивые газончики и клумбы перед домами. Я проскочил через газон до ближайшей дорожки и потопал в сторону Канады, на север. Найти бы спокойное место, провести ревизию арсеналу да лишние железяки выкинуть. Судя по карте, в городке большой парк, переходящий в едва ли не лес. Присесть где-нибудь под кустом, разложиться. В ту сторону я и двинулся.

Через пару кварталов моё внимание привлёк магазин, на фасаде которого красовался толстый вырезной рыбак (огромная удочка со светящейся леской и огромная вырезная рыба в комплекте). Заглянем-ка.

Магазин мои ожидания оправдал. Охота, рыбалка, туризм и всё прилагающееся. Я походил вдоль полок. Нижние полушария организма чуют, что так или иначе придётся в лесу ночевать. А если дождь? Присмотрел куртку непромокаемую. На два размера больше — я ж оптимист, надеюсь не только до Союза добраться, но и в перспективе ещё эту куртку поносить. Манжеты рукавов на утягивающихся шнурках — уже хорошо, подворачивать не придётся. В целом будет пока что смотреться мешковато, да и хрен с ним. Зато прямо поверх моей ветровки надеть можно, и пистолет заметен не будет. И цвет спокойный, как у тёмной брезентухи.

Остановился у топоров. В лесу без топора хреново. И тут увидел его! Мой топор, мать моя женщина!

Надо объяснить, наверное. Возвращаюсь раз домой — год где-то двухтысячный — прохожу под аркой между домами, навстречу из темноты кидается нарик с топором:

— Деньги! Деньги давай!

Я ему:

— Ты чё? Охерел, что ли?

— Деньги давай! Не видишь, у меня топор?!

Одно короткое движение:

— Теперь у меня топор. И чё?

Бежал он быстро. А у меня появился классный канадский топор, который служил мне долгие годы. И вот я его снова вижу! В чём прелесть: топор не особо тяжёлый и ручка умеренной длины. Под подростковую руку подойдёт (если иметь в виду мою подростковую руку, ха). И даже в специальном чехле, чтоб острый край сумку не резал, всё как у белых людей!

Выбрал маленький котелок на манер солдатского (продолговатый и с крышкой), маленький поллитровый термос, кремень с прикреплённым к нему кресалом (вещь!), компас, ещё один складной ножик (простенький типа скаутского, зато с ложкой и вилкой), подробную карту провинции Британская Колумбия (Канада) с лучшими местами для рыбалки и рюкзак на пятьдесят литров, серенький такой, с кучей наружных и внутренних карманов. Продавец обрадовался, начал предлагать дополнительно целую кучу потребного для путешествия: всякие треноги для костров, удочки, крючки, путеводители, пищалки против медведей…

Подумал. На всякий случай пару крючков и моток лески взял, карман не оттянет, а ещё — и за это я особо дядьке-продавцу благодарен — мягкую тряпичную шляпу, типа как для пчеловодов, с сеткой. Если придётся в лесу ночевать, хоть какая-то от мошки защита. А её, мошки этой, должно быть до фига — тайга-то на нашу похожа. Без палатки сожрут нахрен.

От остального отказался. Теперь бы ещё продуктовый какой-нибудь найти.

ПИПЕЦ

Олька. Больница, Иркутск. Семь утра.

Как же я это ненавижу. Уже. Вот эти мерзкие запахи, время от времени раздающиеся вопли и общую ауру неправильности. Пижамы эти дурацкие. Всё выводит меня из себя, и надо срочно взять себя в руки, пока я на полном серьёзе не начала истерить.

Разбудили меня рано, кровь сдавать, писать в баночки, энцефалограмма… И везде тебя как плюшевого болвана таскают. И абсолютная тупизна. Что тут делать? Ничегонеделание меня убивает просто напрочь.

Если они (кто бы они ни были) хотели вывести меня из равновесия, то, без сомнения, угадали.

ПОХОД ПО БЕЛЛИНГХЕМУ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Вовка. День тот же. Беллингхем.

В городе пахло морем. Судя по карте, залив Уильяма Беллингхема совсем рядом, но он лежал слева от хайвея, и любоваться красотами мне сейчас не с руки. Я уходил направо, и у меня складывалось полнейшее ощущение, что центр города остался в стороне, а я иду по самым его окраинам. И тут деревья шарахнулись в стороны и открылась огромная парковка, изрядно забитая машинами, а за ней похожее на приземистый ангар здание с надписью «Walmart». Из дверей периодически выкатывались граждане с тележками, изрядно гружёными продуктами. Тэкс, по ходу дела, я нашёл местный гипермаркет.

У входа на картонке сидел бомж. Белый, что характерно. Запашина… внушала. Гляди-ка, а я уж думал, в этом респектабельном городишке таких не водится. Бомж посмотрел на меня, хотел что-то сказать — и передумал. Вот и ладно, нефиг тут.

Рюкзак погрузил в камеру хранения при входе — вдруг ещё проверить захотят, не спёр ли я чего, а у меня там вон какое интересное.

Внутри было… обычно для супермаркета. По прошлой жизни, естественно. Ряды стеллажей и витрин, батарея касс при входе. Хотя, вот эти канистры (в буквальном смысле слова) с молоком и растительным маслом вызывают стойкие ассоциации с магазинами автомасел или бытовой химии. Да и все меры не наши — фунты, галлоны… И звёздно-полосатые флаги, свисающие с потолка. Ну, куда ж без них! Забыли бы, чего доброго, в какой стране находятся.

Ладно.

Я прошёлся между рядами многоярусных полок. Цены, между прочим, на развесное указаны за фунт, надо это учитывать, чтобы, так сказать, не выйти за рамки бюджета. Что взять, чтобы было подъёмно нести, сытно, калорийно, витаминно, и с голоду коньки не откинуть?

Орехи и сухофрукты — подходящая тема. Тут были не готовые упаковки а целая стена прозрачных контейнеров с откидными крышечками и прикреплёнными совочками. Нагребать в пакетики. Нагрёб всякого, аппаратов для самостоятельного взвешивания не обнаружил — на кассе, наверное.

Колбаса. Сырокопчёная спокойно и неделю в тепле терпит. Пять палок разных взял. С краю увидел огромный ассортимент пакетов с надписью «beef jerky». Кусочки мяса, вроде бы сушёные или сильно вяленые. Прихватил тоже несколько — лёгкие и храниться такое хорошо должно.

Мёда бы ещё… Я направился к полкам с подходящим мне содержимым. Взял банку поболтал. Странное какое-то. А! Oil! Масло растительное. Сунул банку на место, после долгих блужданий нашёл-таки мёд. На вид грамм триста, пойдёт.

И сахар. Сахар почему-то оказался совсем не в том отделе, что я предполагал, да и назывался как-то странно. Взял пачку. Надеюсь, это не кристаллическая лимонная кислота. Соли тоже пришлось купить пачку, за неимением мелких упаковок.

Хлеб в магазине оказался только белый. Целая стена белого хлеба. Выбрал какой-то батон. Сухарей бы каких… Сухари на удивление нашлись. В отделе чипсов и прочих сухих фиговин к пиву. Взял два внушительных пакета. Да, всё тут стремится к какому-то гигантизму. Вот, скажем…

Хотел купить молока. Ну, литр. А оно всё в таких бадьях, как будто на роту сразу. Четырёхлитровые, не иначе. Серьёзно, такие твёрдые канистры, толстый пластик. Многоразовые они, что ли? Постоял у этих канистр, подумал. Решил уж, что нафиг, не попру — а там с краю самые скромные ёмкости притулились, литра на два, на вид — чисто ополаскиватель для белья. Первую схватил — хорошо, догадался этикетку с цифрами разглядеть. 2 % жирность! А что вы воду с белой гуашью не пьёте? Взял с другого ряда. О, оказывается, я рано возмущаться начал — это вообще обезжиренное, 1 %! Методом научного тыка нашёл в конце концов единственную бутыль с процентом четыре. Её и взял, за сегодня-завтра выпью.

Потом искал чай, чтоб чёрный и без всяких вот этих добавок. Не люблю ароматизаторы. Нашёл только в пакетиках. Как одна наша знакомая называла, «пыль индийских дорог». Ну, хотя бы так. И кофе. Поблуждав по магазину, я несколько обескураженно понял, что пакетиков три в одном, на которые я рассчитывал, не наблюдается. Варить молотый я точно не собирался. Взять растворимый? Тогда надо искать сухие сливки, потому что кофе без сливок я не люблю, такой вот извращенец. Или хрен с ним? Потоптавшись ещё немного и приняв стратегическое решение, что и хрен, я покатил к выходу.

У самых касс увидел виноград. Хрюкт для хранения малопригодный, но если прям щас сожрать… Виноград я люблю. Особенно зелёный, без косточек.

На кассе мои прикидки что-то не очень сошлись с финальной суммой. Не в мою пользу, что характерно. Спорить и привлекать внимание не стал, достал из камеры хранения рюкзак и отошёл в сторонку с чеком. Читаю-то я более-менее, вот и почитал внимательно. А там, оказывается, после всех расчётов на часть продуктов ещё и дополнительный налог. Десять процентов сверх указанной цены, ни хрена себе, красавцы!

Я высказал себе под нос всё, что думаю об этих жадных пиндосах. Потом заметил, что бомж у дверей с любопытством на меня таращится, отъехал с телегой в сторону. Перегрузил покупки в новый рюкзак (вошло не всё). Кое-что столкал в старый рюкзак. И всё равно канистра молока осталась. Вот же, в рот мне ноги!

И тут меня прям пот холодный прошиб. Я замер, облокотившись о тележку, в которой всё ещё лежали мои рюкзаки. А сзади разговаривали по-русски!

— Нет, ты глянь! Опять эти жлобяры с Канады понаехали! Полстоянки занято, порядочным людям где парковаться приходится?! — со сдавленной истеричностью ворчала женщина. Мужской голос равнодушно успокаивал:

— Да не кипятись, Софа… Ты же знаешь, у них продукты сильно дороже. Ну, приехали люди закупиться…

— Соображать надо, где жить устраиваешься! В нормальной стране, а не в этой ихней парш… — дальше голоса зазвучали искажённо — наверное, люди вошли в тамбур магазина, не разобрать.

Я подавил в себе порыв бросится за ними и попросить о помощи. Хрен тебе с маслом будет, а не помощь. Раз уж эта дамочка с таким остервенением топит за «град на холме», что ненавидит даже канадцев… Нет уж, свят-свят, как говорится. А вот то, что половина машин на стоянке были с канадскими номерами — на это я, действительно, внимания не обратил. Потому что пестрота вокруг в этом отношении. В США и так в каждом штате номера своего формата — разноцветные, со специальными подписями и иногда даже картинками. Немудрено среди них ещё один не заметить.

Я оглянулся. И правда, номеров с меткой «Британская Колумбия» полно.

А что, если… Стоит ли рискнуть? Народ здесь довольно беспечный, через раз забывает машины закрывать. Забраться в какой-нибудь минивен, спрятаться на заднем сиденье, да и переехать на канадскую сторону? На крайний случай можно и пушкой пригрозить, если заметят.

Я обдумал эту идею и счёл её дурацкой. Попадётся такая вот макака, как эта Софочка, начнёт орать и совершать психические телодвижения. И кончится всё как в трагических боевиках, где грабителей банков расстреливают прямо на мексиканской границе. Фубля.

Нет, нафиг. Лучше медленнее и незаметнее.

Вовка, день тот же.

Я нацепил маленький рюкзак на грудь, большой — за спину, канистру в руки и пошёл, изображая максимально беспечный вид, но стараясь углубиться в парк. Во-первых, глаз меньше. Во-вторых, что-то нагрузился я, лишнее бы скинуть.

Не успел выбрести на приличную дорожку, как мимо, позванивая, пронеслись четверо велосипедистов. Да едрид вашу налево, еле отскочить успел! Нет, я бы и по газону пошёл, если бы был уверен, что никто за это ко мне приставать не будет. Впрочем, камер пока что повсеместно не натыкали — уровень цивилизации не тянет. Так что… Я убедился, что никто на меня не пырится и свернул по траве в ту сторону, где, согласно карте, должен был находиться хороший такой пятак леса.

Вовка. Поздний вечер воскресенья, Беллингхем.

Администраторша явно пыталась орать и ползти. Я подумал, что если она вдруг задолбит своими ножищами в дверь, то привлечёт внимание куда раньше, чем мне бы хотелось. Взял беретту, сел напротив на корточки и сдёрнул с её лица тряпку. Тётка увидела ствол и замерла.

— Не рыпайся, с*ка, жива останешься. Слип! Андестенд?[18]

Она мелко покивала, продолжая гипнотизировать отверстие ствола. Я обратно обвязал ей башку куском простыни, прошёл в комнату, сел на кровать, покачался. Потом встал, включил телевизор чуть погромче (но не настолько, чтобы вызвать недовольство соседей), открыл окно (рамы оказались дурацкие, сдвижные вверх), снова от души плюхнулся на кровать. Встал уже очень и очень аккуратно, выглянул в окно. Тишина. По эту сторону дома — густые сумерки и ни одной живой души. Как удачно-то! И земля прямо под подоконником начинается.

Я выставил рюкзак, узел с лишним оружием и запчастями, молоко (можете ржать) и вылез сам, заботливо прикрыв за собой шторы. В номере весело пищал телевизор. Тётка лежала неподвижно.

Ну, двинули.

На улице было темно — в той части парка, через которую я сейчас шёл, так точно. С направлением я определился ещё в мотеле, ещё раз рассмотрев карту. До границы отсюда около тридцати километров, и я надеялся, что часам к двум ночи буду уже в Канаде. Перспектива топать вдохновляла не очень, а что поделать.

Минут через десять попалась парковая урна, в которую я сунул узел с железяками. Всё легче!

Не успел как следует удалиться от мусорки, впереди снова послышались голоса. Да не просто, а целой толпы! Мать вашу! Я подошёл чуть ближе. Спортсмены, чтоб вам пусто было! Тропинка, по которой я шёл, выходила прямо на большую спортивную площадку, и на ней прямо сейчас шло какое-то соревнование. Дружеское, полагаю, но народу толклось — дохрениллион!

Воскресная сходка двух ёкодзун, блин…

Так, стоп! А что это у нас вон там под деревьями?..

В стороне от орущей толпы было составлено штук пятьдесят велосипедов! Даже не пристёгнуто этими их смешными замочками на жгутиках — просто так составлено, свалено, я бы сказал.

Ну, вы красавцы!

Я выбрал лучший шоссейник, позволяющий развить максимальную скорость — и стартанул. Простите, ребята. По законам военного времени.

Агенты и Молли. Воскресенье, Калифорния, Данниган, 22.36.

Молли Миллер шла к своей квартире, вполне довольная сегодняшним днём. Вчера сразу после работы она наконец-то поехала к сестре в Вудленд, повидала племянников, даже попала на детский любительский спектакль. Потом они жарили колбаски на гриле, пили кофе с пирожными и играли в дартс. Отличный выходной! Однако у подъезда её остановили.

— Миссис Миллер?

— Да, в чём дело? — она слегка отстранилась от двух мужчин с незапоминающимися лицами.

Каждый предъявил ей удостоверение, представился и принёс извинения за поздний визит. Разговаривал в основном первый, что повыше:

— Мы вынуждены задать вам пару вопросов. Посмотрите на фото. Возможно, вы видели, как вчера днём этого мальчика переносили на медицинских носилках или иным способом…

Молли повернула фото, чтобы мигающая на соседнем доме реклама не мешала смотреть:

— А-а! Этот. А почему вы говорите, что его переносили? Пацан прекрасно зашёл своими ногами.

Агенты подобрались:

— Вы уверены, что видели именно этого мальчика? Можете припомнить, как он был одет?

— М-н-н… Я могу, в принципе… — она взмахнула пальцами. — Как обычный пацан. Ну-у… брюки. Тёмные какие-то. Кроссы «Адидас», синие такие, с полосками. Куртка тёмно-синяя. Чёрная бейсболка.

— А рубашка или футболка?

— Не видела. Знаете, я ещё удивилась: такая жара, а он полностью застёгнут был. Вот, целиком, под самое горло. Мне даже показалось, что руки у него дрожат. Как будто заболел, понимаете? И кофе он попросил не со льдом, как все, а горячий.

— Попросил?

— Ну-у, написал на бумажке: горячий. Я его почему запомнила-то — не каждый день к нам в динер глухонемые захотят. Но он так здорово всё туда-сюда показывал — и всё понятно.

— Он сам сделал заказ?

— Да-а! Картошку, ростбиф и кофе! Расплатился, всё как положено!

— Не показалось ли вам, что мальчик испуган? Или ведёт себя напряжённо? Скованно?

— Оу, да наоборот! Я сперва вообще подумала, что это парень, просто невысокий. Он зашёл… да как обычно, как все заходят. Ну, как вы б зашли, к примеру. Чего бояться-то? Динер как динер…

— И не проявлял необычного любопытства, удивления? Ничего странного в поведении?

— Да нет… — она пожала плечами. — Он… Ему даже, как будто бы, скучно было, что ли. Дождался своей очереди, показал мне, что он хочет…

— А как вы поняли, что он немой?

— Так он же показал, — Молли изобразила руками, как недавний посетитель объяснялся в кафе и для выразительности помычала: — М-м-м… М-м-м… — Молли прикусила губу: — А знаете, что было странное? Я сперва не очень обратила внимания, а сейчас вы сказали… Писал он странно. Как… Не как мальчишка.

— В чём это выражалось?

— Ну, понимаете, мои старики — ну, родители — они пишут так же… буква за букву, как вязанное, понимаете? А молодёжь сейчас так не пишет, кого угодно попросите написать — будет как в газете, все буквы по отдельности. Особенно я на букву «ф» обратила внимание. Мы как пишем? Крючок и чёрточка — всё. А мой папа выводит, как их раньше учили, эти петельки. Вот этот пацан также писал, как старик, очень необычно. Я ещё подумала: может, он из какой элитной школы? Я слышала, они так заморачиваются. А в чём дело?

— Миссис Миллер, припомните, пожалуйста: были ли с мальчиком ещё какие-то люди? Или кто-то к нему подходил?

— У-у-у… сперва-то он один сидел. А потом разговаривал. Ну, не так, а на бумажке писал.

— С кем разговаривал?

— Так он к водителям подошёл, я разве не сказала? Мужики сидели там, трое или четверо, я уж не помню. Он им карту показывал и что-то писал на бумажке, на маленькой такой. На чеке, кажется.

— А потом? — напористо спросил второй, молчавший до сих пор.

— Уехал с кем-то, по-моему, — пролепетала Молли. — Это я уж не видела…

— А где эта бумажка? Чек, на котором он писал?

— Я не знаю… В мусорке, должно быть…

— Как часто выбрасывается мусор?!

— Э-э-э… Мусоровоз заезжает в среду и в субботу.

— Поехали!

Молли в растерянности даже не сразу поняла, что «поехали!» относилось не к ней, и сделала несколько шагов вслед за агентами.

— А что было-то?.. — растерянно спросила она вслед уезжающей машине.

Вовка. Ночь. В лесу неподалёку от канадской границы.

Именно эту песню я напевал, запихивая велосипед в самую гущу ёлок, плотно растущих вблизи присмотренного мной места.

Во всяком случае, в моих планах всё должно было состояться примерно так, как в тексте. За исключением замены винтовки на беретту. Впрочем, по порядку.

«Охотники за привидениями». Понедельник, 6 июля, 16.30. Портлендский офис.

— Пол!

Он распахнул глаза, уставившись в серый плиточный потолок.

Когда стало достоверно известно, что объект их поиска отправился на север, Пол развернулся с южного направления и проскочил вдоль побережья — пацана могли подобрать туристы, а они предпочитают тамошние живописные виды. Встал Пол сегодня в пять, два часа назад вернулся из своего скоростного заезда, присел выпить кофе, поставил кружку на журнальный столик и, кажется, заснул. Ему не помешал даже голос Линды, постоянно с кем-то разговаривающей за тонкой стенкой.

— По-ол! — в голосе Линды радость от добытой информации мешалась с недоумением.

Он встал, поморщился на отвратительно холодный кофе и заглянул в соседнюю комнату:

— Есть сведения?

— Я разослала ориентировку по всем мотелям Вашингтона[22].

— От имени обеспокоенных родственников?

— Да. Есть зацепка. Я уже скинула Фреду на пейджер, чтобы срочно разворачивался в Беллингхем.

— Пацан там?

— Был. Все приметы совпадают, нужна сверка с фото. Я думала, управляющая мотеля сожрёт меня прямо через телефон. Пришлось сказать, что я представитель органов опеки, а не родственница.

Пол усмехнулся:

— Что, мальчик сломал телевизор?

Линда сердито поджала губы:

— Мальчик явился вчера вечером, прикинулся немым. Представился Уиллом Вольфом — у консьержки в кармане осталась его записка. Потом заманил консьержку в номер, вырубил её, связал, порвав простыню, ограбил кассу мотеля, очнувшуюся консьержку заставил молчать, угрожая стволом, спёр из номера полотенце и ушёл, оставив открытым окно. Женщину зверски искусали москиты. Мы точно ловим мальчика, Пол?

В кабинете повисла озадаченная тишина.

Пол и Линда некоторое время смотрели друг на друга.

— Она что, очень мелкая? Эта консьержка?

— Я не знаю, — Линда пожала плечами, — по телефону не понять. Пусть Фред сам посмотрит. Горничная уже убрала номер, но, может быть, где-то остались отпечатки.

— Сводку преступлений по Беллингхему?..

— Уже. В ночь с понедельника на вторник украден один велосипед.

— И всё?

— Это маленький респектабельный городок, там мало что происходит.

— Полагаю, поиски ничего не дали?

— Нет.

— А где украли?

— В парке. Я посмотрела адрес — это как раз к северу от мотеля. По времени — пропажа была обнаружена через три часа после того, как консьержка получила по голове.

— Он движется в Канаду.

— Да он давно уже там! Поразительно целеустремлённый мальчик.

Зазвонил телефон.

— Возьми, наверняка Фред.

Пока Пол излагал Фреду суть дела, Линда сходила к кофейному автомату и принесла Полу свежую чашку кофе. Потом наклонилась к трубке:

— Фред, пробегись по магазинам и кафешкам. Хоть кто-то в городе должен был его видеть?

Пол прихлёбывал кофе, радуясь тому, что в голове прояснялось. Линда смотрела в окно, на серое безликое офисное здание через улицу.

— Слушай, я не пойму: зачем он прикидывается немым? Хочет… замаскироваться? Так на него наоборот будут обращать внимание.

— Согласен, — он с сожалением отставил пустую чашку. — Непонятно.

Фред. Двумя часами позже.

Он убедил управляющую мотеля, что если с помощью отпечатков пальцев удастся достоверно подтвердить личность мальчика, то возможно хозяева и смогут получить от его родителей возмещение убытков.

Теперь у него были снятые с оконной рамы отпечатки пальцев и образец почерка в придачу — всё за пять долларов.

Ещё за десятку с ним согласилась переговорить пострадавшая консьержка — огромная бабища весом не менее трёхсот фунтов.[23] Каким образом её умудрился вырубить одиннадцатилетний пацан, пусть даже и рослый, для Фреда оставалось загадкой. Это ж надо, чтоб как удар чётко был поставлен! С розыском пропавшего ребёнка не вязалось никак. Да ещё ствол этот. Может, пацан пистолет-зажигалку купил, а туповатая баба испугалась?

В том же мотеле он снял номер на две кровати, и когда к вечеру приехал Пол, поделился с ним своими сомнениями. Фишка с немотой обоим казалась значимой, но ни Пол, ни Фред чёткого логического объяснения ей не находили.

— Может, он впрямь из какой-нибудь лаборатории? С отрезанным языком?

— Да брось, тётка пересмотрела сериалов.

— Почему тогда не говорит?

— Может, у него нездешний выговор? Не хочет спалиться? К тому же, нам зачем-то сказали, что пацан учил русский язык. Как он его учил, если немой?

— По книгам? Читал?

В дверь постучали. На пороге стояла консьержка, сплошь покрытая красными пятнами москитных укусов.

— Здрассьте. Я тут кое-что ещё вспомнила, — она выразительно посмотрела на обоих.

— Пять долларов за информацию, — сразу нашёлся Фред.

— Десятка.

— О-кей! Но только если информация окажется действительно важной.

— Этот парень, — консьержка наклонилась поближе и состроила заговорщицкую мину, — он вовсе не был немой. Он когда мне стволом грозил, сказал: «Спи! Поняла?» И ещё несколько слов, я не разобрала.

— По-русски? — живо поинтересовался Пол.

— Я не говорю по-русски! — чопорно поджала губы консьержка. — Но выговор у него ужасный, хуже, чем у нигеров из гарлема. Нет, страшнее. Аж мороз по коже.

Десятка перекочевала из кармана в карман.

В ДОБРОЙ КОМПАНИИ

Вовка. Вторник, 7 июля. Поезд на Калгари — поезд на Эдмонтон.

Сутки я ехал с ковбоями, почти не выходил из купе, поглядывал в окно на красивые канадские виды, сильно похожие на наши сибирские, ночевал на третьей полке, слегка замаскированный сумками. Выгрузились в Калгари — мать моя женщина… Если вы когда-нибудь были в городе, в котором проводится большой фестиваль, и с каждой минутой участников прибывает всё больше — вот, это было оно. Шесть утра. Толпы людей. Бесконечные группы ковбоев на лошадях. Фургоны, как у переселенцев! Ряды палаток, продающих всякое нужное, не очень нужное и совсем ненужное, но прикольное.

Попросил Меттью (пустил в ход всё — знакомые слова, карту, жесты…) помочь купить мне билет до Эдмонтона. С учётом, что «но пасспорт». Он сходил в кассы, принёс билет на какой-то регулярно ходящий поезд (или на дополнительный, я что-то не очень понял, какая у них тут система).

К чести ковбоев, ребята за меня переживали (настолько, что я начал опасаться, не сдадут ли меня в какую-нибудь ювенальную полицию — но обошлось), дождались моего рейса. Прощался я с ними душевно, обнимался с лошадьми, жал руки человекам, кто-то даже фотографировал. С кем-то напоследок обменялся: бейсболку на шляпу — я даже толком не понял, с кем, хаос вокруг творился страшный. Мэттью проводил меня не только до вагона, но прям до места. Поезд оказался без спальных мест, но не электричка в нашем понимании. Сидячие платцкарты с номерами. Мне, спасибо, купили у окна, одиночное. Я смотрел на ребят, оставшихся на отъезжающем перроне, и махал на прощанье. Хорошие люди в каждой стране есть.

Как только поезд отошёл от станции, я сходил до туалета, снова надел кобуру и ветровку. Помни, боец, что ты на территории врага.

Посмотрел на себя в отражении вагонного стекла. Шляпа определённо меняла весь вид. Надо будет в Эдмонтоне зайти в магазин, купить джинсы да рубаху в клетку. Буду ковбойский мальчик.

И носки новые. Пары три.

Несмотря на все мои страхи, в поезде никто ко мне не подходил. Я надвинул шляпу на глаза, типа сплю, и счастливо избег и рекламных предложений, и желающих поговорить, если таковые были. Между делом подумал, что немым представляться совсем невыгодно, это здорово сужает возможности. К тому же, доброго дядьку с дальнобойной фуры, скорее всего, уже нашли и допросили — не дураки они там в своих разведках сидят. Значит, будут искать мальчика, косящего под глухонемого. Так что на этот раз заготовлю-ка я новую легенду. Только что-нибудь для Канады экзотическое. Латиносом представишься — враз набегут переводчики. А вот каким-нибудь болгарином… Какие там болгарские имена есть? Ничего кроме Филиппа (который Киркоров) в голову не приходило. О! Он же Бедросович! Значит, буду Бедрос. Если вдруг спросят.

НЕ СПИТСЯ

Олька. Вторник, 7 июля, 23 с чем-то.

Подозреваю, что время движется к полночи. Во всяком случае, за окнами потемнело — всё же мы не в очень высоких широтах, да и заросло тут вокруг больницы всё. Почему-то никто из заботливых опекунов этого места не подумал, что чёрные тени от веток запросто могут напугать людей с расстроенной психикой. Вот меня, например. Благодаря этому Алексею Михайловичу, который таскается в больничку как на работу, мне скоро натурально надо будет диагноз ставить. Уж паранойю точно. Я теперь подозреваю всех поголовно.

Что вот он сегодня приходил? Измором взять меня хочет, гад. Тактику поменял, теперь он типа «хороший полицейский». «Подумайте, вспомните: не показалось ли вам в поведении вашего куратора что-нибудь странным или необычным…» Тьфу. Типа, теперь Вова жертва, а тащмайор — главный злодей.

Хрен его знает, может и злодей, в самом деле. Если верить Тишайшему, отправил Вовку невесть куда и сразу пустился в бега…

Из ниоткуда прозвучал голос Броневого: «Верить в наше время нельзя никому, порой — даже самому себе…»[24] Кому верить-то? На что надеяться? О, Господи…

ЭДМОНТОН

Вовка. 7 июля, утро. Посредине Канады.

Эдмонтон оказался приличным крупным городом. Прямо на вокзальной площади напротив друг друга висело два огромных билборда.

Первый рекламировал новый комбинированный набор от Макдональдс: картофель фри, большой напиток и фирменный сэндвич на выбор, «всего за $2,59!!!» Зайти, что ли, в очередной раз убедиться во вредности фаст-фуда?

Второй щит приглашал всех желающих в «West Edmonton Mall». Что я смог со своим английским понять из завлекательного предложения — это огромный торговый центр где-то на окраине. В честь пятилетия гигантские скидки! Рестораны, кинотеатры, игровые площадки. На фотках был даже бассейн и зоопарк. Бесплатный автобус прямо от городской площади. Хм.

Особо шопиться я, понятное дело, не собирался. Но. Огромный центр — это значит что? Огромное количество машин, которые люди оставляют как минимум на час-два, а если приехали как следует походить, особенно дамочки… Да и рубашку я хотел.

Под билбордом висел стенд поменьше и поделовитее, с расписанием. Полагать надо, первый автобус отходит так, чтобы привезти людей к открытию. Я посмотрел на часы. Ну, практически ещё час есть, успею в Макдональдс забежать. И тут подошёл автобус.

Ах ты ж, блин! Часовой пояс другой?

Я обернулся и поискал глазами часы — нашёл на одном из ближайших офисных зданий. Ну, точно, уже половина десятого! Значит, не судьба мне фирменным макдональдсовским сэндвичем травануться. Поеду, глядишь, в этом Вест-Эдмонтон-Молл чего-нибудь перекушу.

Народу в автобус село не сказать чтобы много, половина мест свободными остались. Я думал, торговый центр пустой будет. Но! Я недооценил обеспеченность населения автотранспортом. И жажду к развлечениям. Народ таки был. В час пик тут, наверное, вообще не протолкнёшься.

Практически у входа посетителей встречала лобовая рекламная акция. Снова что-то про Стампид-парад, типа «будь готов к фестивалю на все сто!» и шикарные скидки в придачу. И огорожен натуральный загон со всяким ковбойским. Там я купил джинсы (настоящие «Леви Страусс», все модники в Иркутске обзавидуются — если я доеду, конечно), ковбойку (довольно тёмную, в сине-бордовую клетку, но достаточно приметную, чтобы отвлекать внимание собственно от моей физиомордии) и совершенно офигенные ботинки. Это мне, если честно, в последний момент в голову пришло, когда я на кассу шёл. Почему-то я вдруг подумал, что мои кроссовки могут тоже стать приметой. Нет, адидасов на ногах у прохожих попадалось довольно много, но все встреченные были серые, голубые или красные, а мои — тёмно-синие. А тут ботинки. Какие-то «Viberg». И, вроде, простая форма, рабочая даже, а какая кожа! Стенд рядом: «что-то там с 1931 года!!!» Покрутил я их так и эдак, примерил — отличные, качество нисколько не хуже, чем «Wolverine», которые у меня в прошлой жизни были. Беру. Прям сразу в них и пойду!

В соседнем отдельчике разжился носками и, простите за подробности, трусами. Не стираться же, в самом деле. А привлекать людей запахом — такое себе… По хорошему, и футболку выкинуть пора, сколько раз меня в ней потом прошибло.

С этой мыслью я пошёл вдоль витрин. Завис, между прочим, у магазинчика для вечеринок. Ну, знаете — кружки с пауками на дне, модные в Америке подушки-пердушки, деньрожденные колпачки, парички, ведьминские ногти… Постоял у очков с накладными усами на леске. Не купить ли, чтоб старше казаться? Решил, что нет. Издалека ничего ещё, но если остановят — всё же, пиндец.

Сосредоточимся на футболках. Я прошёл почти через весь зал, пока не увидел надпись, которую вольно перевёл как «Великая дорога». Внутри все стены были завешаны футболками с принтами машин и мотоциклов. Выбрал тёмно-синюю с «Олдсмобилем Катлас Суприм» 1977 года выпуска и тёмно-серую бейсболку с вышивкой какого-то абстрактного летящего по хайвею автомобиля — самую спокойную из возможных. Бейсболка нужна была, потому что буквально завтра ковбойская шляпа начнёт выглядеть странно. А моя старая досталась прежнему владельцу шляпы.

Всё, теперь чего-нибудь перекусить. Дорогие рестораны меня не привлекали, вафли, которые выпекались тут же у вас на глазах и поливались кленовым сиропом — тоже. Ну, не люблю я сладкую выпечку. Хот-дог, что ли, срубать? Жратва так себе, но ноги не протяну. Три хот-дога. И кофе. Ещё одна попытка. Надеюсь, он тут чуть лучше, чем пойло из американских динеров.

Я нашёл туалет (что характерно, мужские туалеты во всех странах практически всегда пустые, в отличие от женских), по-быстрому переоделся. Теперь я был вылитый ковбойский паренёк: джинсы, коричневые ботинки, клетчатая рубаха и шляпа. Немножко выбивалась футболка с машиной, но её под ковбойкой почти не видно. И кобуру не видно. И не так жарко. И нагрудный карман для денег есть. Супер.

Грязные вещи, включая ветровку и брюки, сложил в бумажный пакет, который мне с джинсами выдали. Таскаться с тюками барахла — извините. Кроссовки вот пока выкидывать не стал, втиснул в рюкзак — там как раз после вынимания здоровенного пакета сухарей место освободилось. И дело даже не в том, что жаль было их бросить. Опасался я, не начнут ли новые ботинки ноги натирать. А если пешком придётся, как потом ковылять?

Во всяком случае, всё нужное по-прежнему входило в один рюкзак.

В одиннадцать я вышел на парковку, бумажный пакет слегка смял и сунул в первый же мусорный бак. Сел на лавку напротив парковки и принялся неторопливо дожёвывать последний хот-дог, припивая остатками капуччино из картонного стаканчика. Неплохой такой кофе, кстати.

Оставалось наблюдать и надеяться на беспечность местных жителей. Насколько я помню, Канада в те годы считалась чуть ли не самым благополучным в плане правонарушений государством. Типа, одно-два нападения на людей в год на всю страну. Практически не воруют. Машины тоже не угоняют. Значит — что? Нет сигналок. Их и в принципе в мире пока мало. А ещё люди часто не запирают машины — потому что никто не угоняет же. И по машинам не шарят. Значит, ключи таскать с собой смысла нет. Вон, мужик на моих глазах ключ за откидной козырёк сунул. Не будь его «Додж» таким уставшим, я бы прям сейчас на нём уехал.

Кроме того, меня удерживало ещё одно соображение. Мужики не очень любят по магазинам разгуливать. А мне хотелось бы сделать рывок часов в пять, прежде чем полиция начнёт судорожно искать машину. Поэтому…

Тут всякие мои рассуждения остановились. На парковку, с характерным взрыкиванием влетела… мечта. Легенда, созданная гонщиком и конструктором Кэрроллом Шелби — «Шелби АС Кобра». Синий спортивный кабриолет с двумя полосами по капоту. Красивый, как первые русские номера журнала «Плейбой». И даже если этой красотке уже двадцать лет, это говорит только об одном: она уже совершеннолетняя!

Автомобиль тормознул с характерным взвизгиванием практически напротив меня — я аж хотдог жевать забыл. Из-за распахнувшейся дверцы показалась нога на длинном-длинном (или полагается говорить «высоком-высоком»?) каблуке. Красном. Вторая нога ждала несколько секунд где-то внутри машины, и я уж было начал думать, что у неё какие-то отдельные планы. Но нет! Ноги решили-таки пойти вместе, и их хозяйка с ними.

Чего-то такого я примерно и ожидал: всё очень короткое, облипошное и яркое, причёска как у Томаса Андерса из «Модерн Токинг», маленькая сумочка, маленькая пушистая собачка, огромные чёрные очки в красной оправе и губы уточкой на пол-лица. Со второго сиденья вылезла такого же калибра подруга, только без собачки, с более лохматой шевелюрой, заботливо перетянутой резинкой-ободком, типа для бега, и с прозрачной пластиковой сумочкой, внутри которой я, как человек, много лет занимавшийся плаванием, угадал приблуды для бассейна. В довершение эта фифа процокала к багажнику и достала оттуда две больших полосатых сумки, похожих на пляжные, и переноску для собачки.

Так-так. Девочки пришли чисто культурно отдохнуть. Бассейн, массаж, потом, скорее всего, спа-салон и укладка, чтобы при полном параде в кафешке посидеть, показать себя, красивых. Ещё бы туфли пошли выбирать! От души им желаю примерять подольше, потому что я уже знаю, на чём я отсюда уеду.

А что? Мне, может, и случая больше такого не представится!

Вовка. 7 июля, всё ещё Эдмонтон.

Девочки продефилировали ко входу в торговый центр с такими лицами, что все встречные должны были увериться в том, что мимо них идут лица рангом ничуть не ниже королевы Виктории. А я прошёл мимо машины к мусорке, салфетку и стаканчик выкинуть. Так и думал! Ключи в зажигании торчат.

Я вернулся в здание торгового центра, убедился, что девицы скрылись-таки в отделении бассейна, и бодрым шагом направился на выход. И тут меня посетила мысль — не знаю, насколько счастливая, это уж по ходу дела будет ясно. Я зарулил в магазин с приколами и ткнул пальцем в стойку с париками. Купил типа как у Джулии Робертс был в фильме «Красотка», только чёрный. Зашёл в туалет, надел. Тэкс, ещё очки чёрные добавим… Отлично ваще!

Ещё раз порадовался, что мужские туалеты популярностью не пользуются, и на вышедшую оттуда «девушку» в ковбойском наряде никто не обратил внимания.

Уверенно прошёл по парковке, уложил рюкзак на пассажирское сиденье. Поехали!

Мотор откликнулся мощным уверенным рыком. Ах ты ж, блин, аж мурашки по коже!

Я погладил приборную панель:

— Покатаемся, детка.

Вырулил с парковки и рванул на север. Пять секунд до сотки! Красавица!

Датчики показывали ещё полбака топлива, но эта девочка такая жручая, предположу, двадцатку по трассе ест, так что где-то через сотню километров надо будет присматривать заправку.

Вовка, день тот же.

Многополосная дорога, на которую я выскочил, была обозначена как «Хайвей Альберта». Не знаю, на какую букву ударение.

Правил канадских я не знаю, так что буду уповать на стратегию «делай как все» и держаться скорости потока. Хотя, встреченный значок с ограничением скорости сложно было не понять. 100 километров в час (слава Богу, тут всё в нормальной метрической системе!), нормально. А на спидометре у меня семьдесят пять.

Спидометр у «Кобры», как положено порядочной американской машине, был в милях.

Это вызвало у меня некоторую заминку в пересчётах. Сколько там в миле километров? Один и шесть десятых, вроде? Это что ж получается, сто двадцать гоним?

Машин вокруг летело множество, все держались плотным потоком, и попавшиеся пару раз местные блюстители дорожного порядка относились к происходящему абсолютно индифферентно. Шелби «Кобра» могла и до двухсот спокойно разогнаться, но это я решил оставить на тот случай, если придётся «помирать — так с музыкой», и просто ехал, наслаждаясь машиной. Да, жестковата. Зато один звук мотора чего стоит! Очень сексуально. А как она повороты проходит, просто песня! Как к дорожному полотну прилипшая! И рычаг переключения передач сделан так, что напоминает звук затвора. Не знаю, как на это реагировали дамочки, мне нравилось.

Надеюсь, что хозяйка с подружкой счастливо проводят время в каком-нибудь спа, потому что ехать по этому хайвею было одно удовольствие. Трасса хорошая. Канадская полиция особо не лютует. Машина — огнище! Единственное, в паричке жарковато, но тут спасало полнейшее отсутствие крыши. Обдувает!

Через час я заехал на первую заправку. Бензин в Канаде был подороже, чем в США, да и хрен бы с ним. Пока ждал в очереди, залез в бардачок, а там барсетка! Красненькая такая, лаковая, вся в сердечках. А внутри документы на машину и водительские права, так я и думал! И дамочка на фотке, с чёрными волосами. Да, не сильно похожа, но кого это волнует? Спасибо, что белая, а не нергитоска. Прочитал имя. Джессика Доу. Пойдёт.

Ещё там валялся косметический каталог и пришпиленные к нему крошечные упаковочки с крошечными, как игрушечными, помадами. Образцы?[25] И длинный полупрозрачный шарфик неоново-розовой расцветки «Барби нервно курит».

Тупо сказал парню-заправщику писклявым голосом: «Фулл», — и сунул этот косметический каталог из бардачка и ручку, чтоб написал мне цену присовокупив, мол, «айм болгариен, ай донт андестенд». Заправщик деньги принял, но смотрел на меня с этаким прищуром… Заправляка-подозревака, блин.

Проезжающий мимо чувак со второй колонки тоже глянул косо. Чувствую, одного парика для маскировки недостаточно. Хм…

Я достал шарфик и как мог художественно намотал вокруг шеи. А! Маскироваться, так по полной. Вытащил эти игрушечные помадки, выбрал самую безумную. Тщательно нарисовал рот, глядя на себя в зеркало заднего вида. Ну вот! Теперь я умеренно страшненькая девочка! Попробуйте только не поверить.

Через два часа я остановился ещё раз, на окраине города Хай-Прейри, снова залил полный бак и купил горячих бутербродов плюс кофе в большом стакане. С голодухи не помрём!

Тут меня в трансгендерстве не подозревали, просто смотрели жалостно.

С этого места номер шоссе менялся на 49, но по сути не изменилось ровным счётом ничего — движение осталось почти таким же интенсивным. А вот чем дальше, тем поток становился реже.

Через полтора часа проскочил занимательную развилку у Доусон-Крик, одна линия от которой уходила на север, а вторая на запад, но обе, что характерно, на моей карте были обозначены как «Хайвей 97». Непосредственно на месте, однако, обнаружился указатель, недвусмысленно намекающий, что двигаясь на север, вы попадёте на Аляскинское шоссе.

Спасибо, конечно, но я это уже и без указателей понял — иначе горы не миновать было никак, только если по заливам, паромными переправами, а там мне мелькать совсем не хотелось.

Трасса Аляска оказалась далеко не такой навороченной, как я ожидал. Двухполосная. Не в каждую сторону, а всего. Теперь машин стало в разы меньше, и чем дальше, тем интенсивнее редел поток. Остались в основном цистерны и отдельные дальнобойные фуры. Дорога сделалась живописнее — то есть извилистее и сложнее. Будь я один, я бы спокойно девяносто шёл, эта машина позволяет, но поскольку участников движения всё ещё было довольно много, частенько приходилось пристраиваться за осторожно крадущимися под гору и в поворотах дальнобоями и дожидаться, чтобы встречная полоса освободилась и представился удобный случай их обогнать.

Пока тащился, успевал по сторонам смотреть. Природа пошла практически как наша сибирская, глазу привычная. Да и ландшафтные красоты — крутые сопки, скальники, почти уже горы — сильно напоминали окрестности Красноярска, по Байкалу тоже такое есть. Почему-то это вселяло осторожную надежду на благополучный исход.

В местечке Форт-Сент-Джон я ещё раз заправился, прикинул, что до Форта Нельсон должно хватить. Купил какой-то бургер. Сделал это, если честно, на полном автомате. Меня не отпускали смутные сомнения: уж больно всё гладко идёт, не возникло бы какого-нибудь западла. Вот, допустим, я еду-еду — и доеду. Как будет выглядеть пограничный переход на шоссе в горах? Можно ли будет его хоть как-то обойти? А если нет? Что делать, штурмом брать? Это вам не южноканадская граница, где километрами по обе стороны может быть рядом понастроено или тупо лес, ходи — не хочу.

Через три часа прям посреди пустой трассы внезапно начал кончаться бензин. А я километров шесть назад заправку проскочил, рассчитывал же, что до Нельсона хватит, чтобы перед основной трассой уж под завязку залиться. И тут такой пердимонокль! Я уж начал думать, что всё, придётся машину бросить. Но на моё счастье появился городишко (или посёлок, хрен знает) со странным именем Масква (Muskwa, если хотите по-аглицки). Заправился. Пока рассчитывался в магазинчике, увидел, как в том же заправочном магазинчике мужик выбирает канистру и заливает топливом. А я чего туплю? Тоже купил. Три! Самых здоровых, которые влезли в мой багажник. Мне их даже любезно помогли уложить — девочкам же надо помогать, правильно?

Возможно, они удивились, что та же хрупкая девочка купила пару огромных бургеров с большой бутылкой колы на ужин, но это уже не моя печаль.

Пока доехал до следующего пункта по трассе — Форта Нельсон — прикидывал так и эдак.

Машинка у меня ест, как дамочка после жёсткой диеты. Под капот я ей не заглядывал, какой двигатель стоит, не смотрел. Но потребляет, кажись, всё-таки поменьше двадцатки. Семнадцать, может, где-то так. Полагаю, что хоть какие-то заправки вдоль трассы должны стоять — как-то же народ больше двух тысяч километров в один конец преодолевает? Сомневаюсь, что все прут на себе штабеля запасных канистр.

А если нет? Если, допустим, хозяин заправки внезапно решил уехать в отпуск? А я со своим расходом до следующей дотяну ли? Опять голосовать? На Аляскинском хайвее народу не так много, буду привлекать внимание, как палец на лбу… А пешком идти категорически не хочется. По моим прикидкам, от нынешнего моего местоположения до Анкориджа две тыщи километров с сотенным хвостом, опупеешь топать.

Накрутил себя до того, что в Форте Нельсон снова заехал на заправку и купил ещё две двадцатилитровых канистры. Парень, который наполнял их, увидев, как я пристраиваю одну в ноги пассажирского места, а вторую — прямо на кожаное сиденье, посмотрел на меня с превеликим подозрением. Я почёл за лучшее поскорее оттуда свалить, тем более что с момента угона семь часов бздынькнуло, даже если девчули зависали в спа до упора, пропажа обнаружится весьма скоро, лучше лишний раз лицом не светить.

Я, конечно, подозреваю, что в государственный розыск «Кобра» попадёт не сразу, а через дня два-три, когда местные копы удостоверятся, что это не шпана увела машинку покататься. Надеюсь, что тогда мне будет уже пофиг.

НАХОДКИ

«Охотники за привидениями». Вторник, 7 июля, 20.23. Ванкувер (Канада).

— Линда, привет! Получили твой маяк.

— Пол! Наконец-то!

— Извини, были очень заняты в порту.

— Слушайте внимательно. Сортировщики с местного мусороперерабатывающего завода обнаружили в мешках, привезённых из Беллингхема, целую кучу стволов. В докладной три девяносто вторых беретты россыпью и детали от разных револьверов. Покусанная консьержка в полиции из целой кучи стволов уверенно указала именно на беретту.

— Версия с пистолетом-зажигалкой, похоже, едет по швам.

— Я попросила знакомых пробить номера. Жду. Как у вас?

— Всё глухо. Никто не видел, не слышал. В порту он не появлялся, на вокзалах тоже. Ни в магазинах, ни в билетных кассах… По автостопу что?

— Пока тишина.

ЧЕРЕЗ ГОРЫ

Вова. Поздний вечер бесконечного вторника.

Полагаю, летом здесь темнеет поздно и сумерки длинные — достаточно северно. С другой стороны, горы… Однако, пока можно было ехать спокойно, держа километров девяносто в час. Радует, что дорога сделалась совсем пустой. К вечеру исчезли практически все эти бензовозы и прочие — возы, что бы они там не возили. Что касается дальнобойных фур, подозреваю, что водители подгадывают расписание таким образом, чтобы на ночь вставать где-нибудь у того же Форта Нельсон.

Я решил ехать, насколько возможно дольше, и первые два часа держался бодрячком — на адреналине и напряжении сегодняшнего дня. А потом полное безлюдие сделало своё дело, и меня начало отпускать. Началось с того, что взгляд выхватил несколько коз, перемещающихся по скалам прямо над дорогой. Диких, надо полагать, поскольку никаких поселений вокруг мной замечено не было. Я оглянулся и увидел, словно новым взглядом, как красиво вокруг. И почувствовал, что устал.

Вдоль озера Манчо-Лейк крался почти на цыпочках. Дорога мало того что начала вилять ещё активнее, чем раньше, так ещё и край полотна, идущий вдоль самой воды, здорово этой самой водой подмыло. Видно, что периодически тут подсыпают и чинят, но всё равно очково.

Потом ещё минут сорок ехал, что называется, из последних сил, присматривая какую-нибудь площадку, чтоб уж остановиться на ночь — в самом деле, не посредине трассы же вставать — как вдруг, к моему удивлению, показалась довольно обширная площадка под вывеской «Liard River Hot Springs» — река, горячий и что-то там ещё. Машин на площадке было прилично — и фур, и бензовозов, и домиков на колёсах, и несколько легковух.

А ещё здесь была заправка! Правда, она уже не работала, но табличка расписания давала надежду, что завтра всё благополучно откроется. Зато работала гостиница.

Я за этот день настолько обнаглел — а, с другой стороны, настолько устал — что достал из бардачка безумный клатч Джессики Доу и решительно пошёл в сторону длинного, снабжённого вывеской двухэтажного дома из оцилиндрованного бруса.

Рядом со входом, на стенке, выкрашенной практичной коричневой краской, висел плакат, ностальгически напомнивший мне пионерлагерь. В том духе, мол: обратите внимание на уток и лосей. И особенно на медведей — посмотрите, как выглядят настоящие, а не нарисованные медведи… Рядом с медведем имелась обширная инструкция, мдэ.

Дежурил в гостинице совсем молодой парень. Он профессионально улыбнулся навстречу моей боевой раскраске и предложил много всего, из чего я не понял решительно ничего.

— Ай донт андестенд, — пропищал я и хлопнул на стойку ресепшена водительское удостоверение. — Айм болгариен. Намбер. Уан дэй.[26]

— О-кей! — согласился тот, быстренько записал Джессику Доу в амбарную книгу и выдал мне ключ — не пластиковый, а самый что ни на есть обыкновенный ключ, маленький, как от межкомнатной двери. На ключе висела такая высокотехнологичная штука как пластиковая бирка с номером. Парень обратно подвинул мне водительское, принял деньги (сорок баксов, между прочим) и ткнул пальцем в сторону лестницы: плиз, мол, будьте как дома.

Номер ничем не удивил — обычный маленький номер с умеренно широкой кроватью, туалето-ванной и нишей под одежду. Москитные сетки на окнах порадовали — можно будет с открытым окном спать! Будильник. На тумбочке лежал умеренно толстый буклет — аж на шесть листиков, о-го-го. Внутри было больше фотографий, чем текста, но мне даже к лучшему.

В этом месте, оказывается, реально били горячие ключи. Но не в виде родника, а на дне местного… я бы, наверное, назвал это болотцем или до крайности мелким озером — на фотках людям было по пояс. Были ли они жутко лечебные или так, для красоты — я не особо понял. Температура плюс сорок пять — пятьдесят два. В градусах по Цельсию, за что отдельное спасибо! Были бы эти термы на территории США, тут бы всё в фаренгейтах значилось, а я их в привычные пересчитывать не мастак.

В окне серели нескончаемы летние сумерки. Интересно, ночь вообще будет? Вроде бы, я изрядно на север забрался, где-то почти на широте Питера.

Посидев на кровати, я внезапно подумал — всё равно я уже тут! Схожу, гляну хоть, что за горячие источники. На Байкале я несколько раз был, интересно сравнить. На последней странице буклетика был план со стрелочками и метками расстояний, из которого следовало, что водоёмов с выходом горячей воды здесь два. Я прихватил полотенце и пошёл.

Первое озерцо обнаружилось совсем близко. От воды поднимался парок, хорошо заметный в косых закатных лучах. И несмотря на поздний час, народу там было прям как на картинке, человек двадцать. Это меня изрядно разочаровало, потому как идея трансвеститства пока что вовсе не была популярна на североамериканском континенте, и такая девица как я могла привести публику в нешуточную ажитацию.

Но я же уже настроился. Пойдём ко второму! Правда, из схемы выходило, что топать чуть ли не километр. Да и ладно, целый день сидел.

Удивительно, но в свете прицепленных у мостков фонарей было видно, что в некотором отдалении от центра высоких температур, но всё же в горячей воде, мелькают то ли мальки, то ли просто мелкие рыбки. Особый вид, способный выживать при повышенной температуре?

Второе озерцо порадовало полнейшим безлюдьем, я снял парик, разделся и с удовольствием отмокал минут пятнадцать. Больше в горячей воде всё равно сидеть не советуют, насколько я помню. Но приятно.

Пока гулял назад, проветрился. Ближе к первому «бассейну» напялил паричок. Вспомнил про бургеры в бумажном пакете и колу, которые так и остались на сиденье. Забрал и с удовольствием съел там же, любуясь на розовато-серое небо. По ходу, правильно я предположил: ночи не будет.

Вернулся в номер, поставил будильник на шесть утра и отрубился.

«Охотники за привидениями». Тот же вторник, 23.40. Совещание по телефону.

— Мальчики! Есть информация по стволам.

— Так?

— Официально они числятся за частным охранным агентством. А неофициально… попросили не копать. Охрана какого-то правительственного исследовательского центра. Степень секретности…

— Понятно.

— И ещё. В этом так называемом «охранном предприятии» три дня назад безвозвратно убыло одномоментно четыре агента.

— А беретт в мусоре нашли только три…

Вовка. Среда, 8 июля, шоссе «Аляска».

На завтрак (я так понимаю, в подобных мотелях всегда включён завтрак, обилие которого зависит от щедрости владельца) предложили вафли (которые можно было взять готовые или запечь самостоятельно на специальной вафельнице), вечный кленовый сироп, кофе, булки с дыркой посередине (типа колечка, только тесто как у обыкновенного батона) и мягкий белый сыр, больше похожий на сырный крем. Мне, прямо как сэру Генри в исполнении Михалкова, хотелось спросить: «А что, мяса не будет?»[27] Мда. Хорошо, что у меня с собой колбаса.

Смущать народ видом своей еды я не стал (и вообще, вдруг «со своим» нельзя?), но в дорогу нарезал, насыпал во вчерашний бумажный пакет от бургеров, чтоб как проголодаюсь, можно было не останавливаясь закидываться. Быстро перекусил булками с сыром и кофе. И в термос кофе налил — зря, что ли, я его купил? Залил полный бак и двинул дальше, надеясь проскочить раньше дальнобойщиков, чтобы не тащиться позади, пока они на своих дурищах крадутся от поворота к повороту.

Вышло вполне удачно, трасса впереди радовала пустотой. Спустя примерно час я ненадолго остановился на заправке крошечного местечка Файерсайд — я решил, что буду пользоваться каждой удобной возможностью пополнить бак, пусть даже всего на пятнадцать-двадцать литров. Мало ли что случится, а это — лишняя почти сотня километров.

Отъехав от заправки вдруг подумал, что всё подряд фотографирую, а машину, на которой когти рву? Да ещё и «Кобра»! Я остановился на очередном взгорке — в обе стороны просматривались большие куски пустой дороги — стащил с сиденья канистру с бензином, пристроил на неё фотоаппарат, нажал кнопку автоспуска и пулей вернулся на сиденье.

Щёлк!

Вот я молодец-то, в парике сфотался и с накрашенными губами!

Теперь морду вытереть, парик снять, а вместо него — шляпу ковбойскую. И ещё раз щёлкнуться. Ну вот! Другое дело! Буду на проявку сдавать, потребую, чтобы мне хотя бы одну фотку за рулём «Кобры» сделали.

Канистру водрузил на место, шляпу, подумав, сунул в багажник, чтоб никому случайно на глаза не попалась. Бейсболку тоже. Мало ли, может у них в ориентировках то или другое значится? Лучше перебдеть.

Погнали дальше!

Дорога бодро отматывалась назад: подъёмы, спуски, живописные склоны и речки, которые время от времени перескакивали через мосты из трубчатых металлоконструкций.

И я довольно лихо мчал, держа около девяноста в час, четырежды останавливаясь на небольших заправках (одна из них в Уотсон-Лейк, помеченном на карте как крупный город — полторы тысячи человек!), пока на подъезде к посёлку Теслин за очередным поворотом едва не налетел на чёрного медведя, что-то изучающего на дороге. Вырулил, конечно, обложив мишку трёхэтажным от души. Но подумал: пора, однако, сделать паузу, всё-таки уже четыре часа в пути.

Перед Теслином дорога пересекала довольно широкую реку. Что характерно, мост целиком и полностью оказался выполнен из металла, даже дорожное полотно, напоминающее ажурную сетку. А в Теслине всё было в лосях. На вывеске гостиницы, на колонках заправки, и даже напротив моста — там стояло чучело лося (или муляж, я особо не разглядывал).

Зато в мотеле был ресторан!

Кухня заявлялась как французская и канадская. Между тем, центральным фирменным блюдом оказался всё тот же повсеместно предлагающийся гамбургер. Да половина посетителей этого зальчика сидели с гамбургерами, причём в комплекте с картошкой-фри! Мда, это прям из разряда «лучшая итальянская шаурма»…

Суп сколько раз пробовал в заграницах, ничего кроме супа-мисо не понравилось, не стал и сейчас судьбу испытывать. Разварная овсянка что-то тоже меня не привлекла. Заказал омлет с ветчиной и сыром. Неожиданно в составе порции тоже оказалась картошка-фри и несколько кусков хлеба. Кофе. И кофе с собой. Чуть меньше восьми баксов на круг.

Поел не торопясь, но и засиживаться не стал. Заправился. Нарисовал лицо. Да-да, опять за обедом сожрал всю помаду, и как только женщины справляются с такой проблемой…

Из Теслина я попылил с чувством довольной сытости. Причём, попылил в буквальном смысле, поскольку асфальт тут внезапно закончился, а грунтовка, пусть даже и укатанная — такое себе, особенно на «Кобре», которая сразу же начала возмущённо трястись.

Вскоре проехал площадку, уставленную резными крашеными столбами. Вроде, какой-то индейский культурный центр. Останавливаться, сами понимаете, не с руки.

Пятьдесят километров трасса шла вдоль озера, вытянутого, как сосиска, периодически виляя вслед за контурами берега. Пошёл асфальт, что не могло не радовать. Ещё раз встретил медведя, что-то индифферентно ковыряющего в кустах.

На трассе стало побольше машин. То есть, если утром я два часа ехал и никого не видел (кроме людей в крохотных придорожных посёлках, понятное дело), то сейчас каждые минут десять-пятнадцать навстречу что-нибудь да попадалось. Местами было видно, что идёт реконструкция дороги, где-то ладят, где-то спрямляют, и там, где новое, маркировка была уже в километрах, а там, где полотно шло старое, внезапно снова вылазили мили на овальных табличках ретро-вида.

Через два часа добрался до Уайтхорса. Судя по поэтичности, название индейское. Переселенцы — те всё больше по фамилиям или названия со Старого Света передирали, а тут что-то про белую лошадь.

По сравнению со всеми другими поселениями Юкона, Уайтхорс выглядел прямо настоящим городом, пусть и небольшим. Столица штата (или не штата — как правильно называется Юкон, я понятия не имею), больше двадцати тысяч населения. И именно по этой причине останавливаться я здесь не собирался. Народу много — значит, есть настоящие органы правопорядка. Вполне вероятно, местная полиция уже получила ориентировки на «Кобру», а даже если и нет — светиться и примелькиваться идея не фонтан. Так что заправлюсь — и вперёд.

У заправки, вполне подтверждая моё соображение о том, что Уайтхорс — почти настоящий город, тусовалось двое бомжей. Один, вроде, хотел двинуться в мою сторону, но я скроил максимально презрительную рожу, на которую был способен, и этот тип передумал. Правильно. Психованных баб никто не любит, даже бомжи.

До границы по моим прикидкам осталось около шестисот пятидесяти километров. Надеюсь, к ночи я уже проскочу пограничный контроль. Так или иначе.

ГДЕ???

«Охотники за привидениями», 8 июля, 14.30.

— Пол, есть зацепка.

— Где?

— Мальчика, очень похожего по описанию, видели на ковбойской распродаже в Эдмонтоне. В местном торговом центре. Продавец запомнил его, потому что он купил всё новое, включая обувь. Поменял «Адидасы» на кожаные ботинки «Viberg». Причём разглядывал их… не как дети.

— Кроссовки на классические ботинки?

— Да там даже не столько классика, сколько под вид рабочей обуви. Кожа классная. И, похоже, мальчишке именно это понравилось. Продавец отметил совершенно нехарактерное для ребёнка поведение.

— Расплачивался опять как немой?

— Нет, но говорил очень мало и с чудовищным акцентом.

— Без сопровождающих?

— Никого рядом продавец не заметил. Рассчитывался он сам.

ПЛАНЫ ПОЕХАЛИ

Вова. Шоссе «Аляска». Тот же день.

Не знаю, в чём состояла логика местного хайвеестроительства, но неожиданно выяснилось, что не вся трасса «Аляска» заасфальтирована. Внезапно, да? Да и хайвеем её мог назвать разве что некто, исключительно самоуверенный. На вид дорожное полотно издалека особо и не отличалось — очень хорошо укатанная тёмная песчано-гравийная подушка сильно смахивала на асфальт, но «Кобра», и без того довольно жёсткая, выскочив на этот участок, начала с такой силой трястись, что у меня аж зубы заклацали. Пришлось скинуть скорость до шестидесяти, иначе мозги превратятся во взбитую кашу. Хуже того, скоро я догнал пару бензовозов, которые ползли ещё медленнее и поднимали за собой такое облако пыли, что впору было респиратор одевать. Вот зачем ковбоям шейные платки! Я натянул на нос розовый шарфик. Спасал он плохо, но хоть чуть-чуть…

Пылевая завеса кончилась, как отрезанная, галечное поскрипывание сменилось на привычный шум асфальта, и я с превеликим облегчением втопил педаль газа, обходя бензовозы и торопясь нагнать упущенное время.

Радовался я недолго. Второй кусок гравийки возник довольно скоро. За ним ещё. И ещё. На очередном неасфальтированном куске собралось аж четыре дальнобоя, гружёных каким-то железом, и пыль они поднимали такую, словно начинается буря. Да в рот мне ноги! Как же меня это достало, растуды твою через коромысло! Уже песок на зубах скрипит.

Через четыре часа такой вот затрахандии на дороге показались лёгкие, явно временные постройки и многочисленные знаки, свидетельствующие о том, что впереди идёт ремонт дороги. Ну зашибись вообще!!!

На дороге уже скопился паровоз из чётырёх машин. Фигня, так-то, но учитывая мизерную плотность движения…

Из-за этой миниколонны на левой свободной полосе показалась приземистая машинёшка, со всех сторон обвешанная всякими знаками и табличками. За ней крадущимся паровозиком — пять легковушек и бензовоз. Машинка сопроводила эту колонну, развернулась, объехала нас и пристроилась впереди. На жопе у неё висела большая табличка: «Двигайтесь за мной». Ну, о-кей.

Наша сторона на цыпочках прокралась мимо асфальтоукладчика и суетящихся рабочих — и наконец-то пошёл нормальный асфальт!!! Я обошёл фуры и помчал, стараясь наверстать упущенное. Сотку эта машина может здесь держать, пусть это и требует от меня повышенной сосредоточенности. Хочу проскочить границу именно сегодня. Телефоны и рации никто не отменял. Боюсь, что завтра Шелби «Кобру» будут высматривать все посты, придётся её бросить.

У озера Клуэйн я позволил себе кратковременный отдых: остановился на туристической площадке, дошёл до воды, умылся — ну, невозможно же, пыль эта мелкодисперсная везде. Вернулся, немного отошёл в сторону, лёг прямо на траву. Минут пять полежу. С*ка, весь позвоночник в штаны стрясся, пока по грунтовке пилил. Потом спрятался за ёлками, чтобы не смущать добропорядочных туристов видом кобуры, выхлопал одежду. Всё полегче стало. Перекусил из запасов. Никуда заходить не буду, нафиг. Максимум — заправки. Мандраж накатывает, боюсь спалиться. И рассуждать снова начинаю безэмоционально, как робот. Плохой признак.

Ещё раз внимательно рассмотрел карту. Получается, между канадским и американским пропускными пунктами почти тридцать километров, ни фига себе. До ближнего, если на глаз прикинуть, километров четыреста-четыреста пятьдесят. А времени… по моим часам скоро семь. Не знаю, сменился ли уже часовой пояс, да и неважно. Ночевать в Канаде я не собираюсь.

Машинка устала не меньше меня, синий глянец скрылся за густым слоем серо-коричневой пыли, первоначальный цвет остался виден разве что на ручках да на бензобаке. А внутри что делается, вы не представляете. Все щели и складки забиты, как после пыльной бури. На водительском сиденье остался чёткий (и чистый) силуэт моего седалища. Мда, к кабриолетам хайвей «Аляска» относится крайне недружественно.

Я слегка отошёл за деревья, пока никто не видит, сорвал хороший пучок травы, обмёл более-менее приборную панель.

А что делать? У этой дамочки в машине ни одной тряпки, кроме бешено розового шарфика. А шарфик пока нужен.

Я решительно тронулся вперёд, выжимая максимум возможного из сочетания машины и меня, но… через полчаса впереди снова показался затор. Да что такое!

На этот раз это были, вы не поверите, бизоны. Стадо голов в тридцать выперлось на шоссе — и чего им по траве не ходилось? Огромные морды индифферентно взирали на отчаянно пищащие коробочки, выстроившиеся в два конца. Некоторые водители опускали стёкла и фотографировали. Я тоже сфотографировал, радуясь, что нахожусь в стороне от толпы мохнатых туш, а не на переднем крае. Мало ли что у них там в бошках…

Минут двадцать мы стояли и сигналили, пока стадо не соизволило убраться с дороги. Чисто священные коровы!

Ещё час спокойной езды, и — та-дам! — снова начались куски гравийки. Не езда, а ёрзанье, как пел незабвенный Владимир Семёнович[28]. Альтернативой являлся перемежающий гравий асфальт, закатанный настолько плохо, что камешки торчали из него сплошными шишками. Черновой? Я решил, что этому асфальту поеду хотя бы на восьмидесяти. Из последних сил, натурально, челюсти уж от тряски ныть начали. Одна радость, машин становилось всё меньше и меньше. Дальнобойщики разъезжались на стоянки, а с легковушками, идущими примерно с моей же скоростью, шансов пересечься оставалось всё меньше.

СОВПАДЕНИЕ?..

«Охотники за привидениями», селекторное совещание. Тот же день, 21.00.

— Пол! Совпадение: в то же утро со стоянки торгового центра, где видели мальчика, был угнан автомобиль, Шелби «Кобра». Местные копы сутки думали, что подростки взяли покататься, и только сегодня передали в розыск.

Пол присвистнул.

— Отследила?

— Да. Несколько раз был замечен на заправках. Движется в сторону шоссе «Аляска», за рулём худенькая черноволосая девушка в сине-бордовой клетчатой рубашке.

— Так, погоди, а наш объект какую рубашку купил?

— Такую же.

— Так, может, он купил для неё?

— В машине едет один человек.

Пол помолчал.

— А если он прячется в багажнике?

Фред, сосредоточенно рассматривающий карту, подал голос:

— А если это и есть наш пацан, только переодетый?

— Уйти через Анкоридж? Непонятный гигантский крюк. Отчего бы сразу не воспользоваться паромом в Ванкувере?

— Не мог? Опасался, что там его будут искать? Да мало ли.

— Не кажется ли вам, парни, — высказалась трубка, — что он вообще слишком грамотно и слишком уверенно действует для одиннадцатилетнего мальчишки?

— У меня крепнет подозрение, — нахмурился Пол, — что это не мальчишка вовсе. Предлагаю поступить следующим образом…

ПОЧТИ ГРАНИЦА

Вовка, день тот же, шоссе «Аляска», 21.30 по времени Калифорнии.

К половине десятого я дотащился до Бивер-Крик. На русский слух все эти «крики» отдают тоской и одиночеством. Крик в ледяной пустыне, блин.

Ладно, отвлёкся.

Бивер-Крик (если верить карте) был последним крошечным посёлком перед канадским пограничным пунктом. Крошечный мотель, крошечный ресторан, крошечная заправка с надписью «Gas». Пока заливал бак, на заправку въехал такой же пыльный как я форд «Бронко». Вот на что бы я с удовольствием поменялся, если бы хотел ехать путешествовать! Проходимый, достаточно мощный, очень простой рамный автомобиль. Тяжёлый, что для меня немаловажно. Неприхотливый. С большим объёмом салона. И вся пыль снаружи!!!

Если бы я не предполагал, что придётся через границу гнать нахрапом. Канадские погранцы (судя, в частности, по поведению их дорожного контроля) «Бронко» вряд ли бросятся догонять. А вот амерские могут, запросто. И в этом плане Шелби «Кобра», способная разогнаться до двухсот двадцати и проходящая повороты, практически не снижая скорости, давала любому другому автомобилю сто очков вперёд. Такой ещё подумаешь — догонять ли или не париться?

Заправился я быстрее, но отъехать не торопился, делал вид, что ищу что-то в бардачке. Пусть этот форд вперёд проедет. Посмотрим, что там на границе, хоть минимальная фора будет, чтобы что-то предпринять.

На самом деле, я не знал, как всё произойдёт, как мне придётся себя вести, и от накатывающего адреналина меня слегка подбрасывало.

Вова. Где-то рядом с верхней точкой трассы «Аляска». Граница всё ближе.

Я катил за фордом на расстоянии метров двухсот.

Через несколько минут показался деревянный дом у дороги, украшенный канадскими флагами. Напротив него, в довольно ярком свете фонарей, на полосе, ведущей в сторону Канады, стоял автомобиль, и суровая плотная тётка в форме о чём-то говорила с водителем. Шлагбаумы имелись — задранные в серые сумерки северного неба, как две чёрных спицы по сторонам дороги.

«Бронко» пёр впереди, не снижая скорости. И так и просвистел мимо, не притормозив хотя бы для того, чтобы сказать: «Добрый день!» Тётка-пограничница даже бровью не повела.

Хрен знает, может это его двоюродная тётушка?

Я прибавил газу и пролетел мимо означенной мадам, также не вызвав в её лице никаких эмоций. Вау! Половина квеста выполнена!

От переизбытка чувств я продолжал разгоняться, обогнал форда и здорово от него оторвался. Летел и хохотал, и выкрикивал что-то типа: «У-а-а-а-а-а-ас-с-с-с*-ка-а-а-а-а!» И километров двадцать гнал. Потом съехал на обочину, выскочил из машины и снова хохотал, сгибаясь и упираясь руками в колени. Попил колы из запасной бутылки. Отдышался немного.

— Так. Ладно. Это была Канада. Остался второй.

Второй пропускной пункт должен был находиться отсюда километрах в десяти, где-то так.

Я снова сел за руль и потащился потихоньку, как престарелая черепаха. Минут через десять, как я и предполагал, в зеркале заднего вида замаячил «Бронко». Я снова прижался на обочину и остановился — мало ли, вдруг он вежливый такой, постесняется меня обогнать. А чтобы этот форд за мной тащился, мне такого не надо. Мне надо, чтоб наоборот.

Однако дядька на форде остановился рядом со мной, опустил окно и давай интересоваться: юокей я или ноу?

— О-кей, окей! — пискляво уверил я и начал пить колу, помахивая рукой, мол, езжай.

Мужик явно сомневался и подозревал, что я не в порядке, но поехал. Я подождал, пока он удалится за ближайший поворот и тронулся следом.

Через пару километров на дороге показались сооружения. Не то что бы масштабные — огороженный штакетником деревянный домик на пригорке (не как наша избушка, а такой, обшитый досками и покрашенный масляной краской), и два прилагающихся к нему шлагбаума. Причём, тот, что со стороны США (на въезд в Канаду), стоял открытый. А тот, что на въезд теперь уже в США — извините… По ходу, принцип у них такой — что с той, что с другой стороны проверять только въезжающих. Ещё и дорога в этом месте делала хорошую такую петлю — видать, специально, чтоб не разгонялись.

Хреновое дело…

С другой стороны, можете выписать мне штраф за езду по встречке…

«Бронко» притормозил у шлагбаума, и из боковой двери домика, почёсывая шею, показался американский пограничник. Я тоже начал притормаживать, вроде как намереваясь пристроиться в очередь на проверку. Уже подъезжая, прибавил ходу, вильнул на встречную полосу, выписал зигзюг вокруг хитровыдуманных амеровских шлагбаумов и втопил педаль в пол.

На автомате отфиксировал вытянувшееся лицо пограничника, который, нога за ногу, не успел ещё до форда-то добрести — и помчал по трассе.

Нас не догонят!

Адреналина я хапнул, просто выше крыши! Летел, хохотал, песни орал дурацкие. «Небо уронит ночь на ладони! Нас не догонят! Нас не догонят!»

Еле как успокоился, но сердце в горле долбило всё равно. Проскочил!

Проскочил, с*ка!!!

Теперь шестьсот с хвостом километров до Анкориджа, и можно будет на месте думать: купить какую-нибудь задохлую моторку — или катер угнать с капитаном на борту, чтоб доставил меня до Берингова пролива. Сам я от Анкориджа через океан… не знаю даже. Если совсем прижмёт.

Местность вокруг дороги была совершенно пустынна на многие десятки километров. Потом мелькнул городок — я даже останавливаться не стал, наоборот, прибавил газу. Кто его знает, не позвонил ли этот погранец куда? Мог, конечно, и не позвонить — это ж его косяк, правильно? А кто у нас добровольно на взыскания нарывается? Нигде дураков нет, а на человека долга и чести он как-то не сильно был похож. Но кто знает, кто знает. Рисковать не хочу.

ГОСПОДИН ПРОФЕССОР

«Охотники за привидениями», Пол. День тот же, 23.45. Калифорния.

— Господин профессор, я вынужден задать вам несколько вопросов. К сожалению, дело не терпит до утра.

— Слушаю вас.

— Сколько на самом деле лет объекту, за которым мы не можем угнаться третьи сутки? Только не говорите мне, что это мальчишка одиннадцати лет. У нас есть информация, что это он убрал четырёх подготовленных агентов.

Мужчина в дорогом костюме с некоторым смущением покрутил в руках «Паркер».

— Я не предполагал, что это так важно для… поисков.

— Кто он?

— Я не имею права раскрывать…

— Он гораздо старше, чем кажется?

Профессор поколебался.

— Да.

— И он имеет определённую боевую подготовку.

— Мы не были уверены… Военные говорили о чужой группе захвата…

— И тем не менее — подозревали, но ничего нам не сказали! Вы понимаете, что отправили нас ловить собачку, а она оказалась оборотнем?!

Профессор насупился. Пол встал:

— Если мы имеем дело с подготовленным агентом, то мой человек может не справиться. Он там один.

— Вы нашли его?!

— Объект движется по шоссе «Аляска» на синей Шелби «Кобра». За рулём белая девушка, стрижка — чёрное каре. Предполагаем, что объект прячется в багажнике.

Профессор вытаращил на Пола глаза, нашаривая трубку телефона.

— Шоссе «Аляска»?..

— Двигаются они, вероятнее всего, в сторону Анкориджа, но и съезды на боковые трассы не стоит исключать. Я бы на вашем месте немедленно задействовал любые имеющиеся связи, чтобы перекрыть все эти линии. И я не был бы так уверен, что объект один. Без поддержки сделать такой путь за столь короткий промежуток времени, действовать с такой уверенностью, даже с наглостью! Я бы предположил, что он опирается на широкую агентурную сеть.

ХАЙВЕЙ «АЛЯСКА» СО СТОРОНЫ США

Вовка. Где-то в горах.

Небо светило долгими июльскими сумерками, а я всё гнал и гнал — расстояние надо порвать, максимально. Дороги стали лучше и даже повороты, как будто, сильнее спрямлены. Просвистел ещё городок. Тор, кажется.

А через час, прямо на здоровенном мосту через очередную реку, у меня внезапно кончился бензин. Вот, что значит на «Кобре» под двести гнать! Я вытащил канистры с сиденья и одну из багажника, залился. Снова помчал, пока меня никто на этом мосту не срисовал. Канистры прямо там бросил.

В следующий раз «Кобра» закапризничала, когда я ехал через посёлок Гленнален. Останавливаться не хотел категорически. Дотянул до леса «на честном слове и на одном крыле», залил две оставшиеся канистры. Нахер, не потащу с собой. Поставил на обочину. Всё, поехали дальше, пока дорога пустая. Так и так светло. Вспомнил, что надо бы сфотографировать для отчёта. Сфотал.

Если верить дорожной разметке, до Анкориджа осталось сто восемьдесят миль. По-русски — где-то двести девяносто километров. До конца так и так не хватит. Гнать или не гнать?

Благоразумно решив не гнать, чтобы расходовать топливо максимально экономно, через полчаса я поймал себя на том, с каким трудом прохожу повороты. Спидометр показывал сто пятнадцать. Миль!!! Красавец, ничего не скажешь. Нервы. Стресс. Адреналин.

Попытка воззвать к рассудку кончилась ничем, через некоторое время я снова нёсся как сумасшедший, и к половине третьего ночи «Кобра» сказала: «Всё».

Я немного посидел. Погладил приборную панель:

— Прости, детка, что так вышло. Спасибо тебе.

Подумал — не поесть ли? Но кусок в горло не лез категорически. Допил кофе из термоса. Сунул в бардачок парик. Сфотографировал напоследок машинку. Такая измученная она была, грязная… Как я, наверное.

— Прощай, милая. Найди себе хорошего парня.

Отдаёт шизофренией, посреди ночи на абсолютно пустом хайвее разговаривать с машиной. Ладно. Вроде, начинает отпускать — до меня дошло, что на дворе ночь в горах, да ещё и в горах Аляски, довольно свежо, а на дне рюкзака у меня лежит какая-никакая куртка — не за этим ли я её покупал? И родные кроссовки из багажника вытащить надо — пешком в них всяко удобнее будет. По ходу увидел втиснутую в самый угол ковбойскую шляпу — забрал тоже.

Прикинул, что можно было устроить господам спецагентам подарочек — заминировать машину. Патроны есть, инструменты тоже. Но… Во-первых, возиться с полчаса надо. Во-вторых, велика вероятность, что пострадает случайный любопытный. А вдруг ребёнок? Нафиг. И, в конце концов, жалко мне было «Кобру», ни в чём она не виновата, не по-честному было бы её вот так подставить.

Я отошёл подальше от обочины, на случай, если вдруг поздний проезжающий заинтересуется моим посередь трассы стоянием, извлёк на свет слегка слежавшуюся и пропахшую колбасой куртку. Переобулся. Водительское оставил себе, затолкал в ботинок, под стельку. Местная полиция остановит — сразу барахло растрясать не полезет. А нашим в качестве подтверждения «где был, что делал» сгодится. Шляпа и ботинки вполне втиснулись в рюкзак. Закинул ношу на спину и пошёл в сторону Анкориджа. Чё тут, километров сорок. За день дойду.

КАК ОН ЗАДОЛБАЛ…

Олька. Сами знаете, где я. Времени здесь вообще нет.

Задолбал меня этот Алексей Михайлович. Теперь он заступает на свою вахту с десяти утра (чтоб после завтрака) и до семи — аккурат до самого ужина, с небольшим перерывом на обед и сончас. Ведёт задушевные беседы, от которых мне хочется колотиться головой в стену.

Иногда мы сидим в моём крошечном боксе, он достаёт очередную папку с кучей бумаг, перебирает и задаёт идиотские вопросы про то, что было год, два, три назад. Иногда я воплю, что я уже не помню никаких подробностей!!! И тогда (через минут пять) приходит Фёдор Палыч и укоризненно ведёт с Алексеем Михайловичем увещевательные беседы. По ходу дела, завотделением раздал младшему персоналу бдить, чтоб я не орала.

Порой я всё-таки прихожу в такую ажитацию, что мне ставят капельницу с чем-то успокоительным. Не таким убойным успокоительным, чтоб я прям отрубилась. Лучше бы отрубалась, честное слово! А так я становлюсь упёртая, как танк, и из вредности начинаю петь революционные песни. Я вообще много пою. В частности, импортное, из будущего — я говорила, одно время был у меня прикол учить тексты на разных языках, типа для улучшения работы мозга. Учитывая детский голос и то, что пою я лёжа и под веществами, эффект своеобразный. Алексей Михалыч терпит, на «Рамштайне» только иногда глазом дёргает.

Только что вот ушёл, ирод окаянный. Всю плешь мне проел. И зачем я жаловалась, что здесь скучно?! Лучше б никто не приходил…

ОГОНЬКИ

Вовка. Хайвей «Аляска». Четверг, 9 июля, времени по моим «калифорнийским» часам чуть больше трёх утра. На самом деле не знаю, сколько здесь, и даже узнавать не хочу. Доберусь до своих — тогда и переводить буду.

Топал бодро. Из любопытного: миновал железку, пересекающую хайвей и, что характерно, не регулирующуюся никак. Вам надо — вы о целостности своих тушек и пекитесь, такой принцип.

Немного раздражало, что после железки лес внезапно, как специально, кончился — пошли луговины с редкими кустами. Надо будет — и не спрячешься. Однако, идти по трассе пришлось недолго. Километра через два с половиной я заметил, что впереди из-за очередного поворота мелькают какие-то отсветы — типа, знаете, полицейских мигалок. Воя нет, тишина и подмаргивание вот это. Если бы на сотке летел — натурально на них бы выскочил.

Так-та-а-ак. Или погранец оказался ответственнее, чем мне показалось (как вариант — у них там свой обязательный протокол на задержание самовольщиков). Или господа-нетоварищи меня таки вычислили. Может, я, конечно, нагоняю, и всё это какая-нибудь штатная акция «Профилактика на дорогах», но проверять на себе — нафиг-нафиг…

Я сошёл с дороги на обочину, максимально сместился в кусты, радуясь, что тут они растут хотя бы относительной полоской. Таким образом, из укрытия, постарался высмотреть, что там впереди на дороге. А там было интересное. Три машины: две полиции и скорая (неприятно напомнившая мне фургон, в котором меня из аэропорта везли), некоторое количество тусующихся вокруг людей. Сфотал их и развернулся от дороги.

Удачно, между прочим, что от этого отворота лес снова широким клином уходит от дороги вправо. Вот туда я и направился, удаляясь от этой подозрительной компании.

ПОЧТИ ЧТО ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА

Вовка. То же утро, где-то в лесу неподалёку от Анкориджа.

Лес, как почти вдоль всей трассы, был еловый, но какой-то не очень густой. То ли чистят здесь, то ли что уж, я не знаю. Минут десять я углублялся в этот ельник, отдельные наглые жирные белки пытались бежать за мной, возмущаясь моим бесцеремонным вторжением на их территорию. Пришлось кинуть в них шишками. А на соседней поляне на меня уставилась парочка меланхолично жующих траву зайцев. Типа: «Идёшь? Ну и иди себе…» Даже не дёрнулись, честное слово! В трёх метрах прошёл. Обалдеть. Если бы не та засада на дороге, не знаю, удержался бы — нет? Пистолет есть. Сварил бы себе похлёбку с зайчатиной…

Между тем, можно было уже и размышлять, как и куда двигаться дальше. Если уж на трассе меня караулят (надежда надеялась, что нет, но чуйка подсказывала, что таки меня), значит, как пить дать, будут пасти и в местном порту. Кажется, план нанять (ну, угнать) катер медленно, но верно накрывается медным тазом. На дорогах вообще теперь лучше не показываться. И что делать? Можно попытаться уйти на север до реки Танака, потом по ней до того места, где она впадает в Юкон. По Юкону можно даже рискнуть сплавиться, если где-то раздобыть надувную лодку. Но километраж, который в таком случае придётся намотать, измерялся сотнями километров в самом ближайшем приближении. Да ещё и лодку на себе тащить, которую перед этим где-то надо взять. И всё пешком?..

Рассуждая таким образом, я заметил какие-то яркие пятнышки, мелькающие в просветах деревьев. Как масляной краской крашеное, пёстрое. Детская площадка, что ли?

Осторожно подошёл поближе. Н-да. Небольшие и очень яркие предметы, в которых я издалека предположил качели и горки, оказались… могилами. В первый раз вижу настолько жизнерадостное кладбище. Каждый холмик был прикрыт деревянным длинненьким домиком, многие — с зубчатым коньком на двускатной крыше, от чего могилки напоминали то ли резных петушков, то ли угловатых динозавриков. А за этим кладбищем виднелась церковь.

Церкви здесь вообще не редкость — все как одна крошечные, на десяток человек — по трассе их мелькало множество, и католические, и протестантские различных толков. Но эта была православная, кресты родные, наши. Рядом с новым зданием стояло ещё одно, почерневшее от времени.

И вот у старого-то здания…

Я перепрыгнул беленький заборчик и оказался на территории храма. Можно было бы, конечно, обойти ограду и зайти с главного входа, но всё равно прыгать бы пришлось — четырёх утра нет, закрыто всё.

А около старого здания церкви стоял «Рокон» — полноприводный внедорожный мотоцикл, единственный в своём роде мотоцикл-вездеход, мечта первопроходца. И даже прицепная тележка к нему рядом валялась. В эту бы телегу набить канистр с бензином, я б, глядишь, до Танаки бы и допилил, а, может, и до самого Юкона.

Я обошёл мотоцикл, терзаемый сомнениями — насколько сильно я испорчу себе карму, сперев мотоцикл у батюшки? А какие у меня варианты? Совесть уже согласилась закрыть глаза, когда я понял, что не один. Медленно обернулся.

Вовка. Приход святого Николы, индейская деревня Эклутна.

Они сидели напротив и с любопытством меня разглядывали. Три здоровенных собачары, размером, пожалуй, с кавказа. Я непроизвольно дёрнулся в сторону кобуры, на что вся троица глухо рыкнула. Замер. Так, теперь медленно-медленно, по миллиметру… дотянуться до пистолета… Но даже это едва заметное движение вызывало недовольное глухое ворчание.

Раздался успокаивающий немолодой голос, и из-за угла появился довольно возрастной седоватый батюшка.

— Фу, бля**, — совершенно искренне выдохнул я, — так и обосраться можно…

— Как ты говорил? — поражённо спросил священник. Чёрная ряса, крест — точно, священник, двух мнений быть не может.

— Я говорю, испугался сильно, — культурно перевёл я.

Он непонимающе оглянулся:

— А… как ты приехал? Ты русский? Где твой… группа?

Я вздохнул и перетряс в голове мысли:

— Батюшка, я хочу исповедаться.

Ни один нормальный священник никогда и никому не расскажет то, что услышал на исповеди. Кроме того, мне действительно страшно захотелось с кем-то поговорить.

А он смотрел на меня и очевидно воспринимал ситуацию как нечто сюрреалистичное.

— Исповедь?

— Да.

Он кивнул:

— О-кей! М-м… одна минута. Я открывал церковь.

Внутри храм был необычно маленький. Священник прошёл к небольшой скошенной тумбочке, надел на шею длинную тканевую полосу (не помню, как она называется) и сделал приглашающий жест.

— Я должен спросил. Ты есть крещёный?

Я подумал:

— Вообще — да. Но не знаю, считается ли это в этом мире.

— Я… плохо понимал… ты.

— Давайте, батюшка, я вам расскажу по порядку…

Разговаривали мы долго и подробно. Некоторые вещи дались трудно — язык у него был сильно… упрощённый, так скажем. Да и не мудрено — русской была прабабка, из тех ещё, старых поселенцев, язык сохранялся в семье, насколько это возможно. Так или иначе, в конце он накрыл этой узкой тканью мою голову и сказал положенные слова. Исповедь состоялась.

Батюшка снова повесил свой шарфик на гвоздик и приглашающе махнул рукой:

— Сейчас ты ходил мой дом. Кушал, о-кей?

Против идеи покушать я ничего против не имел. Мы посидели с отцом Алексеем ещё, неформально, так скажем. Там я и узнал про бабушку, и что церковка стоит тут со времён первых русских поселенцев, а вокруг — маленький индейский посёлок Эклутна, который с тех же времён поддерживает православие. Он с совершенно детским любопытством расспрашивал меня про будущее. Я рассказывал. Что-то было страшное, и отец Алексей искренне ужасался. Что-то — смешное, и смеялся он также искренне. Хороший дед, душевный. В очередной раз поставив на газовую плиточку чайник, он присел напротив и озабоченно нахмурился:

— Владимир, ты первый русский из Россия, который я видел за весь свой жизнь. И твой история… удивительный. Я не сердился, что ты хотел забрал… май байк. Но я должен говорил: нельзя ходил на Юкон. Опасно. Дикий место. Там… твой смерть.

— Я должен.

А что я ещё скажу?

Он тяжко вздохнул, глядя на сложенные на столе руки:

— Господь судил, чтобы ты оказался там, в свой место, Россия. Значит, так надо.

Он решительно встал и дёрнул бородой:

— Есть человек… Рядом. Надо ходил.

— А увидят меня? — резонно спросил я.

Батюшка нахмурился:

— О-кей!

В соседней комнате стоял телефон, священник вышел и с кем-то коротко переговорил. Буквально через пять минут (должно быть, реально рядом) к крыльцу подкатил слегка потрёпанный джип «Вранглер», из которого вылез не сильно молодой индеец типичного здесь вида — джинсы, ковбойка на футболку, длинные чёрные волосы, собранные в хвост, бейсболка. На слегка усушенного Стивена Сигала похож, только потемнее. Был представлен мне как Герман Кашеваров. Вот это внезапно!

В маленькой кухне священника происходили трёхсторонние переговоры.

— У Герман есть самолёт. Маленький, может садился на воду. Куда, ты говорил, надо полетел?

Я, не очень рассчитывая на точность взаимных переводов, достал карту и потыкал карандашом в островки посередине Берингова пролива. Между островками была обозначена граница, значит, с восточного до наших вод будет ближе всего. Напрямую от берега до берега — вообще четыре километра. А если и промахнёшься, так или иначе упрёшься в материк. С какой-то точки зрения этот вариант был даже предпочтительнее, лишь бы погода не подкачала.

Но индеец Герман меня разочаровал.

— Он говорил: нельзя, — перевёл батюшка.

— Не дотянет?

— Нет. Летел может. Остров нельзя. Там… закрытый место, арестовал самолёт. Можно рядом с Уэйлс. Маленько в сторона.

Если не считать того крошечного островка, который на американской карте был отмечен как Little Diomede, Уэйлс был ближайшей к России точкой.

— Пойдёт! — обрадовался я.

— Только он не хотел, чтобы заправляться там. Надо, чтобы брал канистра. Я дал деньги на заправка.

— Ну, уж нет, батя! Ты и так молодец. Деньги у меня есть. Сколько надо?

— Не надо, Владимир. Там сто тридцать — сто сорок долларс.

— В оба конца?

— Как?

— Ну, туда и обратно хватит?

— Да-да, хватит. Я платил.

Нормально! Похоже, бензин тут сильно дешевле, чем на горной трассе. Или самолётик экономичный? Однако на этот раз совесть возмутилась и наотрез отказалась оббирать пожилого батюшку.

Я выложил на стол пару сотенных:

— Тогда вот. Это пожертвование, на храм.

Священник посмотрел на меня внимательно и кивнул.

— Пусть так. Хорошо. Наша община молился за тебя.

— А это за работу, Герману, — я выложил на стол ещё сотенную. Хотелось, чтобы довезли с душой, а не как куль картошки.

Индеец Герман был невозмутим, но, кажется, остался доволен сделкой.

Потом мы ждали, пока Герман утрясёт вопросы с топливом. Я тем временем дощёлкал вставленную в «Кодак» плёнку — отца Алексея на фоне храма сфотографировал, и кладбище, и даже собак — упаковал цилиндрик в фирменной кодаковской оболочке в очередной презерватив (батюшка наблюдал за манипуляциями с живым любопытством). Вставил плёнку новую. Много ещё осталось, восемь коробочек. И даже душ по-быстрому успел принять, а то пылища прям по коже катается. Заодно, извините за подробности, сменил трусы-носки. С остальным, к сожалению, пришлось обойтись очередным выхлопыванием.

Через час я сидел в маленькой четырёхместной «Сессне», слегка покачивающейся на поверхности озера. Гидросамолёт — вещь! Очень распространены, оказывается, в этих местах. Много озёр и рек, дешёвое топливо.

Два пустующих пассажирских кресла были сплошь обставлены пятигаллонными[29] канистрами. Отец Алексей провожал нас, стоя на деревянных мостках.

— Прощай, Владимир!

— Прощайте, батюшка! Спасибо.

— С Богом! — отец Алексей перекрестил самолёт, приговаривая по-английски — похоже, молитва — и мы полетели.

Я ЖЕ ГОВОРИЛ!

«Охотники за привидениями», Фред. Шоссе «Аляска».

Пол подъехал позже, когда всё уже произошло. Проезжающий мимо пикап тормознул около полицейских машин и сообщил, что в двух километрах за поворотом стоит брошенная Шелби «Кобра», грязная, словно только что из пыльной бури. Кого-то посетила светлая мысль вызвать кинолога с собакой и пойти по следу. Фред ждал, устроившись на водительском сиденье. Усталость, тяжёлая, как гиря, наваливалась неумолимо. Но приближение Пола он почувствовал и даже умудрился изобразить бодрость, правда, не вылезая из машины.

Пацана нет, это Пол видел и так. Почуял засаду и ушёл.

— Отпечатки с руля снял?

— Естественно. Идентичны отпечаткам с рамы гостиницы.

— Значит, всё-таки, девушка?..

Фред открыл бардачок и показал другу чёрный парик:

— … оказалась парнем в парике. Я же говорил.

НАД АЛЯСКОЙ

Вовка. Самолёт.

Герман руководствовался какими-то своими соображениями и летел не вполне по прямой, насколько я могу судить. Возможно, обходил города или военные базы, а может, просто горные пики. Земля простиралась внизу совершенно дикого вида. Лес-лес-скальники-горы-ледники-петляющие реки… Если бы я тут шёл, мама дорогая… Нет, дошёл бы. Опыт выживания в тайге у меня есть, крючки с леской, опять же — по Сибири в таких же речках отменные хариусы водятся. Котелок, кремень-кресало, соль есть. Не сдох бы. Только вот когда б дошёл и в каком виде, мда.

Потаращился в окно я недолго. Нервы, бессонная ночь, усталость… Отрубился напрочь. Проснулся, когда пилот похлопал меня по руке.

— Что, уже?

Он кивнул и выдал короткую фразу. По интонации было понятно, что подлетаем. Самолёт снизился и чиркнул по поверхности залива, замедляясь и останавливаясь. Я думал, что придётся как минимум по колено в воду плюхаться, но Герман подвёл самолёт практически к самому берегу, к галечному мелководью. Я скинул кроссовки, закатал брюки и обошёлся вообще безо всякого намокания. Помог индейцу Кашеварову заправить самолёт, дождался, пока он развернётся и взлетит, обулся, подпоясался курткой — ветер на берегу дул довольно свежий — и пошагал в обход выдающейся в море округлой, практически лысой сопки, за которой должен был обнаружиться Уэйлс, гордо именуемый на агентских картах городом.

СЛОВО НЕТ

«Охотники за привидениями», Этлукна.

Больше всего Пола раздражало, что в этой гонке они всё время оказывались на полшага позади. Собака привела облаву в местную индейскую деревушку, открытую, к счастью, для посещения туристов — прямиком к маленькому белому зданию церкви. Но ограда была закрыта, храм на замке и дом священника тоже. К тому же из ограды внимательно смотрели на них три огромных псины.

Без толку прослонявшись около часа, они увидели наконец идущего пешком пожилого человека в чёрном длинном одеянии. На груди у него висел большой поблёскивающий крест.

Священник выслушал их внимательно, на аргумент об укрывательстве подозреваемого в убийстве даже разрешил осмотреть все постройки, но разговаривать об объекте отказался.

— Я уважаю и соблюдаю законы человеческие, но закон Божий выше. Мальчик был у меня на исповеди. Больше я ничего не скажу вам. Уходите.

БЕРИНГОВ ПРОЛИВ

Вовка. Четверг, 9 июля, по «калифорнийским» часам 13:18. Уэйлс.

Не знаю, сколько народу живёт в хибарах, разбросанных по берегу. Я бы поставил на сотню, максимум — две. Город, пф-ф!

Вдоль берега виднелись лодки — всякие: и моторки, и обычные, весельные, и пара совершенно диковинного вида. Последние, быть может, чтоб туристов привлекать? Рядом с некоторыми лодками наличествовали и их хозяева, поглядывающие на меня с ненавязчивым любопытством. С их точки зрения, я пришёл со стороны небольшого местного аэропортика, как раз вскоре после того, как там приземлился небольшой почтовый самолёт — значит, на нём я и прилетел. Этакий странный турист — вдруг прогулку закажет?

В принципе, любая из местных моторок вполне годилась для моего плана-минимум. Однако, увидев кое-что ещё, я сразу состроил и план-максимум. Неподалёку от берега стояли два заякоренных катера — довльно дорогих и понтовых на вид. А на берегу напротив разбивался целый временный лагерь, с раскладными палатками-домиками и барбекю.

Я прошёл вдоль пляжа, вернулся. Компаний, как я понял было две — вроде как вместе, но до некоторой степени конкурирующих друг с другом. Видно же по поведению. И у обеих — внимание! — было по надувной лодке с мотором, которые они использовали, чтобы гонять до катеров и обратно. Не сильно больших таких лодки, метра по четыре в длину. Вот прямо сейчас одна из них разгружалась и затаскивалась на берег. На борту я увидел знакомую по будущему надпись «Zodiak» и едва не присвистнул. Дорогущие игрушки! В двухтысячных, по крайне мере, считались лучшими из лучших. Рубок, правда, конкретно у этих моделей даже минимальных нет, зато, учитывая выпендрёжнось мажоров, есть надежда, что моторы довольно мощные. Плюс приличные выносные топливные баки, все дела.

Ладно, яйца мять некогда.

Я подошёл к первой компании, а конкретно — к парню, который вытаскивал на берег лодку:

— Хеллоу! Айм турист, айм фром Словения, — я раскрыл карту и потыкал в приграничный островок, потом в виднеющийся на горизонте скалистый бугор, на котором сидела инуитская деревня, и, скорее с помощью пантомимы и международных жестов, чем на словах, объяснил, что мне надо до Little Diomede и сразу назад. Плиз, вери надо. Сто баксов. Даже денежку показал. Парень посмотрел на девчонок, сидящих в шезлонгах, и поморщился. Ноу.

Ясно. Другие планы на свободные три часа. Жаль.

Второй мужик, в обширной майке чикагского бейсбольного клуба и красной бейсболке, смотрел на меня с ожиданием, и как только я начал излагать ему просьбу, сразу сказал:

— Пятьсот, — для верности подняв растопыренную пятерню.

Ну, жлобяра! Но пятьсот баксов у меня было.

Для вида посомневался. Согласился со скорбью:

— О-кей, пятьсот.

Мужик потребовал показать. Я предъявил, с тем, что заплачу, когда вернёмся сюда. Толстый усмехнулся кому-то за моей спиной и с видом победителя столкнул лодку на воду. Ещё раз посмотрел на мою карту, потёр подбородок, пошёл куда-то. А! Решил топлива долить, молодец какой! Вытащил из лодки и натянул на себя внушительных размеров спасательный жилет. Уставился на меня. Что-то спросил.

— Ай донт андестенд, — честно признался я.

Он раздражённо подёргал себя за жилет, потом ткнул в меня пальцем.

Я развёл руками и потянул себя за болтающиеся полы куртки.

Мужик настаивал. Кажись, по закону, что ли, выходить в море без спас-жилета не положено?

Ну, извините. Чего нет — того нет.

Мужик принялся орать кому-то из своей группы (подозреваю, просить этот самый жилет). В ответ ему выкрикивали нечто насмешливое. Кажись, предлагали поделиться барышами.

Вот ведь дилемма: он и пятьсот баксов по-лёгкому срубить уже настроился, и без жилетки в море нельзя. Сидящие неподалёку на перевёрнутой старой лодке двое рыбаков, сильно похожие на инуитов, переглядывались и посмеивались, явно полагая жилетки излишеством при такой погоде.

Перевозчик зыркнул на меня совсем уж злобно и выдал тираду, из которой я понял только «сто долларов». За жилет? Дополнительно? Да пожалста!

— О-кей, — щедро пообещал я, и жилет был предоставлен.

Смешки, однако, не прекратились. Толстяка подначивали. Я совсем не понял подколов, но заподозрил, что кто-то кинул идею, что с таким весом случится перерасход горючего, и мы с полпути будем грести. Жирный (не поручусь, но кажется, его зовут Боб) психанул, вылез на берег и кинул в лодку канистру. Проорал что-то на берег. По интонациям типа: «Ну что, теперь мне хватит?» или «Вы довольны?»

Не знаю, кто как, а я так очень доволен был. Судя по тому, как надувнушку качнуло, канистра полная. Пять галлонов! Живём!

Боб уселся поближе к мотору, я — к середине, иначе, боюсь, нос у лодочки задрался бы прямо в небо — и мы двинулись в путь, напутствуемые ехидными бобовыми товарищами. Я посмотрел на часы, на которых всё ещё стояло калифорнийское время. Три часа.

Мчали довольно бодро, мотор у них прям зверюга. Скорость по волнам так сразу навскидку не определишь, но вообще, у меня было внутреннее ощущение, что лодка может двигаться быстрее. Однако этому было одно большое препятствие: большой Боб. Нет, весомый Боб. Или массивный? Боб, короче.

Тем не мене, довольно скоро стало возможным разглядеть островок получше, а к половине пятого мы подошли к нему совсем близко.

Теперь (по плану) следовало обогнуть остров и устремиться назад. Но планам свойственно меняться. Я вытащил беретту и направил её Бобу в голову, предполагая, что заставлю его пристать к берегу, да там и высажу, но Боб, увидев такое дело, совершил неожиданно резвый для его комплекции прыжок за борт и поплыл в сторону берега, отчаянно колотя по воде руками-ногами, захлёбываясь, но вопя.

Мотор сделал «бру-у-у-у», теряя обороты, и лодка с задумчивым «бык-бык-бык» медленно поплыла по кругу.

Вова, Берингов пролив.

Я сунул беретту в кобуру, дивясь столь стремительной бобовой реакции. Как вы понимаете, скорость передвижения у этого Боба была так себе, и будь я настроен действительно его укокошить, тут бы всё и закончилось. Но я даже порадовался за Бобову законопослушность. Не одел бы он спасжилет — фиг бы выплыл. А так до земли дошлёпает, тут метров сто всего. Берега у островка крутые, но не отвесные. Растительности почти нет, блудить негде. Да и островок сам — от силы пара километров в поперечнике. Захочет жить — выживет.

Я пересел к мотору. Устройство порадовало максимальной клиентоориентированностью. Включение кнопкой, регулировка оборотов — ручкой по типу мотоциклетной. Можно было рвануть и за двадцать минут (максимум!) дотарахтеть до погранзаставы на острове Ратманова — это напротив островка Крузенштерна[30], примерно четыре километра.

Но.

Боялся я, откровенно говоря.

Кто-то же из пограничников участвовал в переправке меня через нашу же дальневосточную границу? А если кто-то с самого верха? И вот я, такой красивый, сам являюсь. Вопрос на засыпку: куда меня незамедлительно передадут?

Ситуация…

А если попробовать?

Помнится, Олькин дядька, Николай Иваныч (не с материной стороны, а с отцовской) рассказывал, как он на Чукотке в погранвойсках служил. Говорил, что в семидесятых уж начали оборудование ставить, которое позволяло заметить и выловить катера и моторные лодки. Поправка: металлические моторные лодки. Может, маленькая резинка на радарах (или что там у них?) не так светиться будет?

Я посидел ещё немного. Толстый Боб между тем доплыл до берега и начал карабкаться по склону на четвереньках, осыпая под собой кучки сухой земли и камешков. По воде доносился его сдавленный вой. Лишенец.

Вспомнив об отчётности, я достал фотоаппарат, сфотал островок и себя на его фоне, сунул фотоаппарат в чехол, чехол в рюкзак и решился. Попытаюсь прорваться на материк. Заловят — буду смотреть по обстоятельствам. В конце концов, японские рыболовецкие артели на корабликах — и те иногда просачиваются, а я на своей незаметненькой надувнушке тихонько проскребусь по краешку…

Приняв решение, я прибавил газу и развернул на юг, уходя из зоны непосредственного внимания погранзаставы.

Вова. Чукотка, заброшенный посёлок Пинакуль.

Андрей выставлял на стол тушёнку, галеты, сгущёнку. Консервы тут же начал вскрывать охотничьим ножом:

— Чего тебя, говоришь, в море-то понесло?

— Да дурак я. Батя с рейса подарки привёз: куртку новую, кепку, рюкзак. В этом купил… В Сиднее. Он в Австралию ходит. Ну, я похвастаться хотел… У меня брат двоюродный, Пашка, в Находке живёт. Батя в рейс, а я лодку из гаража достал. Думаю, явлюсь в Находку такой весь из себя — сам. Пашка обалдеет! А там ветер поднялся, пошла волна. Ну и… унесло в море.

— Деятель! — сурово осудил меня Фёдор.

— Да я ж просто хотел Пашке показать…

— Показал? — усмехнулся Андрей и подвинул мне банку тушёнки с воткнутой алюминиевой ложкой: — Лопай давай, да галеты бери. Чё делать с тобой теперь? В милицию сдавать?

Я вытаращил глаза, не отрываясь от банки:

— Дядь Андрей, не заявляйте в милицию! Они ж матери позвонят, а у неё сердце больное.

— Сердце больное? — сердито нахмурился Фёдор. — Ты не думал, как она две недели тебя ищет?

Я активно молотил ложкой:

— Так она не ищет. Я когда уезжал, записку оставил, что к Пашке на электричке поехал, рюкзак… это… Она поэтому и вещей не хватится, знает, что я к родне поехал. А в гараж она без бати не ходит, не увидит, что лодки нет… — я жалостно похлопал глазами: — Помогите мне билет до Владика купить? Пожалуйста… А я в залог лодку оставлю. Она знаете сколько стоит! Да ещё мотор, импортный, японский. А батя с рейса придёт, я уж его потихоньку попрошу, чтоб он лодку забрал, а вам деньги вернул. Чтоб мама не волновалась.

— Ну, ты жук! — помотал головой Андрей. — Батя тебе всё равно за такие фокусы ремня всыпет.

— Да и пусть, — покаянно вздохнул я, отставляя пустую жестянку. — Главное, чтоб у мамы сердце не прихватило. Поможете?

— Будем посмотреть, — сурово ответил Фёдор. — Как за две недели ноги-то не протянул?

— Сперва у меня колбаса была, сырокопчёная, немецкая. Целая палка, я хотел Пашку угостить — вон, весь рюкзак провонял. Её помаленьку ел. А потом рыбу ловил. У меня леска есть и крючки. И соль была. Вчера промокла, не уследил.

Андрей поставил передо мной железную эмалированную кружку крепкого чая, щедро бухнул в неё сгущёнки и подвинул галеты:

— Тебя как звать, говоришь?

— Вовка.

— Лопай, Вовка. Завтра решим, как лучше поступить.

Обещание было не особо обнадёживающим, но ни злости, ни угрозы я в голосах мужиков не чувствовал. Ну что, будем посмотреть.

Утром я проснулся от того, что Андрей тряс меня за плечо:

— Вставай, Вовка! Чаю попьём перед дорогой.

— Что, пора уже? — с этим почти полярным днём не поймёшь у них, когда день, когда ночь.

— Но, дождь кончился, с Лаврентия баржа за нами вышла.

За столом сидел Фёдор, обстоятельно прихлёбывал из пол-литровой кружки. Налил и мне, подвинул галеты, сгущёнку. Чай был почти горячий, запасливо слитый вчера в большой термос со стеклянной колбой и сероватым пластиковым корпусом, обмотанным в местах боевых повреждений синей изолентой.

Андрей вышел на улицу, слышно было, как он там возится с машиной, зарычал заработавший двигатель. Он заглянул в балок, снял с гвоздя свою планшетку.

— Что Степанида? — чинно спросил Фёдор.

— С полпинка завелась, красавица!

— Степанида? — не понял я, и Андрей мне гордо объяснил:

— Вездеход наш, ГАЗ семьдесят первый. Самая красотка на всю Чукотку. Если бы не волна вчера, да не отлив ночью, можно было бы и рискнуть до Лаврентия вплавь двинуть, она это может. А так уж дождёмся, вон, баржа, считай, пришла. Пей чай да шагай, лодку-то спустить надо…

Я по-быстрому опростал кружку, выскочил на улицу, начал возиться с «Зодиаком». Подошёл Фёдор, постоял, потом начал мне помогать.

— Вовка! — крикнул из-за вездехода Андрей. — Подь сюда!

Я выглянул, и он махнул в сторону залива рукой:

— Кита видел?

— Так-то я вчера двоих видел, — честно соврал я. — А он что делает, не пойму?

Кит совершал непонятные телодвижения чуть не в пяти метрах от берега, из воды показывались то хвост, то плавники.

— Об дно чешется. Рачки мешают ему на шкуре, зудят. Вот и чистится.

— А что, во Владивостоке китов нет? — как бы невзначай спросил Фёдор.

Как конкретно обстояли дела с китами во Владике, я понятия не имел. Но ответил уверенно:

— Редко заходят. Тепло им там. Да и порт большой, шумно, не любят они.

Фёдор согласно покивал.

Тут до меня дошло, что я совсем запутался в днях. На Камчатке же сутки начинаются, а на Аляске заканчиваются, значит, дата куда-то перескочить должна, не только время.

— А какое сегодня число?

— Так, одиннадцато июля, — ответил Фёдор.

— Это что, суббота?

— Верно.

— Ё-моё, вот я прокатился…

— Ну, всё, мужики! Грузимся! — скомандовал Андрей.

Я обвязал рюкзак курткой, чтобы его иностранность не сильно в глаза бросалась, Лодку загрузили на платформу под тент.

— Ты полезай-ка туда тоже, — сказал вдруг Фёдор, — да сильно не высовывайся.

Тэкс, по ходу дела, меня сейчас внезапно залегендируют.

Вездеход двинулся к берегу, а я с любопытством замечал то, на что вчера от усталости вообще не обратил внимания. Там и сям на берегу валялись огромные кости — вероятно, китовьи. А ещё ржавые железные бочки от соляры и бензина. Этого добра здесь было просто до фига.

ЛАВРЕНТИЯ

Суббота, 11 июля. Посёлок Лаврентия, Чукотка.

Посёлок Лаврентия оказался большим, особенно по чукотским меркам. Народу тут вообще живёт немного, а в Лаврентия целых шесть улиц, да дома по несколько этажей!

Андрей тормознул у трёхэтажной хрущёвки, выскочил, хлопнул по тенту:

— Вовка, вылазь! Рюкзак бери.

— Ага.

Подъезд был совершенно обыкновенный, только тамбур хорошо такой утеплённый, и двери сделаны, чтоб открывались внутрь. Подозреваю, чтоб снегом зимой не заносило.

Из боковой квратиры на первом этаже выглянула бабулька:

— Андрюша, здравствуй!

— Здрасьте, баб Вер.

— Вчера кита добыли, я тебе кусок взяла. Заберёшь?

— Давайте!

Бабуля бодро ушуршала внутрь квартиры и вскоре снова появилась с тазиком, в котором лежал здоровенный кусок мяса:

— Держи! А это кто с тобой?

— Да на метеостанцию мальчонка в гости приезжал, попросили в Анадырь отправить.

— А-а, понятно.

Мы поднялись на этаж выше, Андрей открыл дверь и пригласил:

— Заходи, гостем будешь!

Да, кроме как загостевать у Андрюхи, других вариантов не вырисовывалось. Сами подумайте: куда меня было девать? Идти со мной в милицию мужики передумали. Ближайший вариант отправить меня домой — самолёт до Анадыря, который, вроде бы, по расписанию летает каждый день. Мы даже сразу заскочили в местный аэропорт — небольшой, синий домик, где… кассирша немедленно нас порадовала, что погода в Анадыре и вчера не располагала, да и сегодня рейса не будет. Завтра, сказали, приходите к восьми, узнавайте. Может, прилетит. Но билет продали сразу. Потому как, если прилетит, можно будет прямо с этим билетом и улететь, тут всё у них довольно по-простому устроено. Главное — успеть прибежать и место занять, потому что, если несколько дней непогода, то желающих сильно больше чем мест образуется.

Однако, здесь у нас опять получилось преимущество! Окна Андреевой квартирки выходили как раз на центральную улицу, на которую и садился самолёт. Да, прямо на центральную улицу посёлка, никаких тебе заборов и прочих излишеств. Такой вот незамысловатый подход к организации взлётно-посадочной полосы. Что характерно, улица была даже не бетоном залитая — просто хорошо укатанная грунтовка. Сесть на неё могли, понятное дело, преимущественно Аны, а значит, долететь из Лаврентия можно было максимум до Анадыря, где был уже аэропорт поприличнее, Ил-62 оттуда летали даже до Москвы, не то что до якобы нужного мне Владивостока.

Получив в авиакассе от ворот поворот, приволоклись мы на квартиру.

Дома у Андрея всё носило отпечаток ухоженности и одновременно давнишней безлюдности.

— Ленка моя на лето поварихой в экспедицию устроилась, — объяснил он прохладную пустоту и кинул на диван в зале подушку с одеялом: — Располагайся. Я до базы, вечером буду. Жрать захочешь — консервы на кухне в столе. Да не кисни, сходи погуляй, — постарался подбодрить меня Андрей. — В музей загляни или в дом культуры. Библиотека у нас есть.

А ещё школа. И магазины, да. В одном из них Андрей по дороге купил хлеба, банку сливового повидла и пачку макарон.

Нет, библиотека — это, возможно, было бы даже интересно, но… По улицам я ходить-светиться не очень жаждал. Народу мало, все на виду. Бабулька вон мгновенно среагировала. Пристанет ещё, начнёт расспрашивать: как, что? Буду врать — рано или поздно вылезет, Андрюхе репутацию подмочит. Неудобно перед человеком получится. Так что лучше в переговоры со скучающими пенсионерками не вступать.

А в магазины соваться без денег толку нет.

Можно было в порядке культурного обзора съездить за двадцать три километра до соседнего Лорино, куда вела единственная грунтовая дорога и ходил рейсовый автобус. То есть, все местные называли его автобусом, а на деле это был суровый «Урал» с кунгом.

Застрять в Лорино или где-либо ещё мне совсем не улыбалось, так что я от любых идей разъездов по окрестностям отказался. Андрею сказал, что напутешествовался до отвала, хочу просто помыться и отоспаться. К этой идее он отнёсся с пониманием и укатил.

А я и впрямь спокойно помылся, постирал на ребристой стиральной доске своё пропылённое, а потом промокшее и плохо просохшее барахло (кроме куртки, которая благодаря непромокаемости выглядела более-менее), слегка подсушил с помощью утюга, стоявшего тут же посреди зала на столе (на сложенном покрывале, которое, судя по подпалинам, для глажки и предназначалось), развесил на верёвочках, натянутых над ванной, досыхать.

Сам, пользуясь отсутствием хозяев, замотался в полотенце и пошёл на кухню, поставил чайник. Солнце приятно припекало в окно, открыл форточку. И услышал, что внизу у подъезда разговаривают бабульки. Обсуждают, что тепло пришло!

— Хорошо как, хоть косточки на солнышке погреть…

— Как думаешь, неделю хоть простоит?

— Да хоть бы дня три, и то радость!

Ни фига, у них лето стремительное…

Попил чаю с повидловыми будербродами, счёл труселя достаточно просохшими, натянул и завалился спать. Однако сон внезапно не шёл. С армии ещё умел в любое время и в любом месте засыпать — а тут на тебе! Перенервничал, что ли? Лежал-лежал ворочался. Ни фига. Встал, походил… Чем заняться, блин? Заглянул в спальню, над кроватью на полке увидел книги. Почитать хоть, что ли? Уж, наверное, хозяин не обидится.

Книжки оказались довольно лирическими и все с синими штампиками. Упомянутая Ленка, наверное, в библиотеку ходит. Ни одного знакомого автора. Взял какую-то наугад, лёг, углубился в текст…

Разбудили меня мальчишеские крики. Мелкие пацаны бегали во дворе, играли в войнушку. Пошёл на кухню попить — из форточки уже прилично так прохладой тянет. Что, лето — всё, что ли? Закрыл нафиг, вдруг выстудится квартира.

Решил вскипятить чайник, и тут пришёл Андрей, развил бурную деятельность: макарон наварил, китятины нажарил. Мясо показалось мне жестковатым и с небольшим непонятным привкусом, но есть можно, вполне.

— И сколько такой кусок стоит? — из любопытства спросил я, кивая на таз с остатками сырого мяса, снова отправляющийся в небольшой холодильник.

— Да нисколько. Тут же квота, как китобойный завод закрыли, только коренным ловить можно. И только для еды, не на продажу. Так, кому надо — все идут, берут.

— М-м! — удивился я. — А был прямо завод?

— Плавучий. Для песцовых звероферм корма заготавливали.

— Понятно.

— Слушай, Вовка, — перевёл разговор Андрей, — я завтра запасной ключ тебе оставлю, ты карауль. Если вдруг самолёт прилетит — беги, ключ только в почтовый ящик кинь. В Анадыре до Владивостока сразу билет купи. На вот, — он выложил на стол триста рублей.

— Много что-то, — удивился я.

— А застрянешь там? Вдруг непогода? Хоть пожрать себе купишь.

Тоже верно.

— Вы мне адрес напишите, — попросил я. — Мы к вам как поедем, телеграмму отправим.

— Напишу. Ты до дома как доберёшься, тоже хоть отбей, мол: доехал. Путешественник!

— А если не прилетит?

— Вариантов мало, погода-то встала хорошая. Если только что сломается… Но… тут уж, если две недели не прилетит, теплоходом тебя до Анадыря отправим, он как раз числа двадцать восьмого прийти должен.

Вот это лучезарная перспектива!

Я спрятал бумажку с адресом в карман куртки и полночи таращился в серое окно, отчаянно надеясь, что две недели мне ждать не придётся.

РАЗНООБРАЗИЕ

Олька. Суббота, 11 июля, 19.22. Психушка.

Вот напрасно я надеялась, что суббота — выходной. Алексей Михайлыч снова удостоил меня своего посещения. Снова расспрашивал, что-то карябал в своих талмудах.

— Слушайте, как меня всё это задолбало, — честно сказала я. — В санаторий мне надо, на воды целебные. Или на курорт. На самом деле, на курорт даже лучше.

— Это почему, позвольте спросить?

Я с тяжким вздохом переместилась из положения сидя в положение лёжа и уставилась в серый больничный потолок:

— Это шучу я так. Помните, я вам рассказывала про «Властелин колец»?

— Про фильм?

— Да. Который со смешным переводом, — на удивление, за эту неделю, я даже как-то привыкла к постоянно присутствующему кэгэбэшнику и могла разговаривать с ним почти нормально. — Вот, я даже толком выразить вам не могу весь комплекс чувств и мыслей по поводу этой всей ситуации и меня в ней, но почему-то вот эта реплика кажется мне чрезвычайно подходящей.

— Интересно.

Не знаю, было ли ему правда интересно, но гражданин Тишайший принялся усердно что-то записывать. Ну, что за ересь!

Открылась дверь. Вошёл капитан с характерно незапоминающимся лицом. Кивнул Алексею Михалычу как знакомому.

— Добрый вечер. Имею срочный приказ сопроводить Ольгу Шаманову в санаторно-курортный комплекс «Дарасунский».

— Опа! — несдержанно высказалась я. — Предположу, что двигаться будем на восток.

Алексей Михалыч без выражения взял бумагу, прочитал внимательно, стрельнул на меня глазами, отдал сопроводиловку пришедшему:

— Имею прямой приказ о круглосуточной охране объекта.

Новый дядька думал недолго.

— Хорошо, поедете с нами.

— Ну что, крыса наносит ответный удар, — пробормотала я, спуская ноги с кровати.

Мы вышли из палаты. Не думали же вы, что я сейчас начну яростно сопротивляться, укладывая бойцов штабелями? В коридоре было прямо тесно от народа. Трое «новеньких санитаров», да трое вполне себе в форме мужиков, которые только что с капитаном пришли. Здоровенные, как шкафы, местные медбратья (две штуки), санитарки и медсёстры, сползшиеся из разных отделений в силу неистребимого человеческого любопытства, дежурный врач, который уже подписывал какие-то бумаги…

С лестницы доносились ещё голоса, кто-то ненормально громко для вечернего времени говорил:

— Вот сюда, сюда! В эту дверь!

Обычно запертые глухие двери отделения распахнулись снова, и в них стремительно влетел Сергей Сергеич — в деловом костюме такого вида, словно он в нём в лесу ночевал, а потом в угольном вагоне ехал. За ним валило человек двадцать мужиков в форме и без.

Алексей Михалыч подобрался.

— Здорово, Лёха, — сказал тащмайор и протянул ему бумагу.

Тишайший читал, и по его лицу ничего нельзя было разобрать. Потом помаячил капитану, и они перечитали бумагу уже вместе.

Алексей Михалыч вернул документ Сергей Сергеичу и сказал:

— Командуй, тащмайор.

Ну вот, а я-то думала, щас будет экшен, всеобщий махач и перестрелка, а оно вот так буднично всё…

— В полном соответствии с приказом, девочка переводится на реабилитацию в санаторно-курортный комплекс «Дарасунский», — объявил Сергей Сергейич. — Прошу медперсонал разойтись.

Вовка. Воскресенье, 12 июля. Посёлок Лаврентия, Чукотка.

Утром Андрюха разбудил меня перед уходом, ещё раз напомнил про ключ, велел съесть яичницу (на столе в кухне стоит) и неусыпно бдить: мало ли, самолёт может и раньше расписания прилететь. Вот эта новость меня вообще обескуражила. Сильно тут у них, видать, от погоды всё зависит.

Я на всякий случай уложил все свои манатки, завязал рюкзак в куртку, чтоб он своей американскостью в глаза не бросался, и решил для верности выйти на улицу. С улицы я самолёт всяко лучше замечу, успею забежать на второй этаж, поклажу схватить — и в первых рядах… Вышел. Вернулся. Развязал рюкзак обратно — без куртки плюс десять — чёт как-то прохладно. Пошёл опять. Топтался как дурак у подъезда два часа. Потом заметил, что мои терзания палит из окна вчерашняя бабуля, сместился нафиг с её обзора. Глянул на часы. Полдесятого, блин! Стоять — нет?

Смотрю, бабулька выползает из подъезда. Штирлиц чукотский! Я решительно развернулся и потопал в сторону домика аэропорта. Хоть что-то они там должны знать?

В кассе улыбчивая женщина сказала, что рейс пока задерживается, какая-то там неполадка. Предложила узнать в двенадцать, должно проясниться. Ну, хоть что-то. Потащился назад, у вывески «Промтовары» забуксовал. Триста рублей есть. А билет, куда бы я там ни летел, не должен столько стоить, мы вон до Ставрополя девяносто шесть за взрослого платили. И вообще, поглазеть хоть можно?

В магазине было много всякого, вплоть до велосипедов. В том числе и рюкзаки! Маленький детский «колобок» и девяностолитровый «Ермак» — практически лучший рюкзак из возможных, на алюминиевой внешней раме.

Ну, «Колобок» понятно почему лежит. Не очень удобный он, а из-за лейбла Международного московского фестиваля молодёжи и студентов ещё и стоит дороже!

А вот «Ермак»? Тактических рюкзаков в СССР ищи свищи, только если на заказ шьют, так что за станковыми «Ермаками» гонялись. Некуда тут с ним ходить? Или, что более вероятно, именно эту разновидность, с маленькими колёсиками, как потом будут делать на бабулечных сумках, сочли блажью?

По улицам Лаврентия на таких колёсиках не особо и наездишься, пара бетонных тротуаров у домов — и всё. Меня же «Ермак» устраивал более чем. Фиг с ними, с колёсиками. Объём у него большой, больше моего нынешнего, сам рюкзак невыдающийся зелёно-брезентовый, относительно прямоугольный, нормальный в носке (всяко лучше просто рюкзака-куля), да и на станке, а прилагающаяся к раме подвижная рамка-опора даже удобная, можно не искать куда привалить, на любую ровную поверхность поставил — стоит.

Стоил экземпляр двадцать пять рублей, и я немедленно его купил.

И хэбэшную кепку песочной окраски. В прежнем варианте истории, когда вывод советских войск из Афганистана растянулся чуть не на десятилетие, такие кепки долго называли афганками. Тут это была просто «кепка солдатская летняя». В довесок приобрёл большую эмалированную кружку, чтоб импортным котелком нигде не светить.

Вернулся на квартиру к Андрею, вытряс из американского рюкзака всё барахло, уложил в «Ермак» по-новому.

Сперва, чтоб на дно и немного на спину — большой тактический рюкзак. Следом — ботинки (внутрь затолкал пули в тряпичных узелках, револьвер. Над береттой долго думал, но решил не прятать. Если, как я предполагаю, придётся добираться товарняками, неизвестно, кого по дороге встречу. Бандитов и маргиналов мало, но они есть. А ещё возможны стаи бродячих собак, да мало ли что. Отложил кобуру, пистолет и запасной магазин в сторону.

Сбоку в основной отдел поставил топорик. Хотелось бы поближе его держать, но больно уж ненашенского он вида, сильно внимание привлекать будет.

Следом затолкал ковбойскую шляпу. Шляпа эта как чемодан без ручки. Подарок! Потом шляпу-сетку, так она мне и не пригодилась. Потом бейсболку, тут таких нет. Запасные фотоплёнки. Отснятые упакованные фотоплёнки. Упаковки презиков для ещё не отснятых фотоплёнок.

Все карты аккуратно спрятал во внешний плоский карман рюкзака(уж агентские-то точно надо тарщмайору сдать, вдруг он там что интересное углядит).

Баксы сложил во внутренний карман маленького рюкзачка, который я самым первым покупал. Сам рюкзак свернул и утолкал в длинный наружный карман на боку, попробуй с разбегу ещё выдерни.

С другой стороны боковых карманов было два, небольших. В нижний отправились все три ножа. Во второй, повыше — фотоаппарат, чтоб долго не искать, не рыться, если нужно будет срочно что-то сфотать.

Крючки, леску, кремень с кресалом, компас и блок жевачки — в наружный выпуклый карман на пузе рюкзака.

Теперь осталось разобраться с аварийным запасом продуктов.

Первой неприятностью стал хлеб. Вчера он промок, а сегодня зацвёл буйным цветом. Мгновенное побуждение бросить упаковку в мусорный бак я подавил. А ну как обратит Андрюха внимание на английские буковки? Поэтому плесневелые куски я поломал и спустил в унитаз, а упаковку завернул в газету да для верности ещё и в консервную банку воткнул.

Герметически упакованные пачки вяленого мяса и сухарей никаких признаков порчи не подавали (в рюкзак), сырокопчёнка, которой три палки осталось — тоже, что ей сделается.

Сахар вот отсырел, да и чай тоже, не говоря уже про соль. С солью мучиться не стал, стоит копейки — вытряхнул в мусорку, у Андрюхи отсыпал немного сухой, свернув кулёк из тетрадного листа. Сахар наоборот пересыпал в свободную кастрюльку и сунул в стол-тумбу на кухне. Высохнет там. Глядишь, и не сообразят, что я насыпал, друг на друга подусмают. А вот чайные пакетики подсушил на подогретой сковородке. Надеюсь, не испортятся.

В котелок вложил спёртое в гостинице полотенце, составил все остатки орехово-сухофруктовых упаковочек и банку мёда посередине. Туда же и чайные пакетики россыпью столкал. С намокшей картонной коробкой от чая поступил также как с американским пакетом от хлеба. Котелок закрыл крышкой, сунул в рюкзак.

Две пластиковые двухлитрухи от колы наполнил водой. Мало ли. В термос налил горячего чая. Не прилетит самолёт — так выпью.

Если прежний рюкзак был набит под завязку, то этот вышел как будто полупустой, и хоть он был сильно крупнее, но смотрелся почему-то меньше.

Уложив по-новому барахло, я решил чаю попить. Налил электрический чайник, включил. И тут… показалось мне, что в равномерные звуки посёлка вплетается какой-то гул. Самолёт?! Я кинулся на улицу, чуть не урылся в коридоре, запнувшись о ботинки. Мать честная! Самолёт!!! Вот вам и «спрашивайте после двенадцати»! И не я один ждал — от полосы (то есть, центральной улицы) бежали, что-то вопя, ребятишки. В окнах мелькали лица, вглядывающиеся в небо. Сейчас желающих привалит!

Я сломя голову помчался в квартиру. Схватил рюкзак, куртку, выбежал на площадку. Тьфу! Термос же! Заскочил за термосом, закрыл дверь на ключ, помчался вниз по лестнице.

На первом этаже с рыком развернулся. Чайник включен! Хорош я буду, если в благодарность за помощь хозяину пожар устрою! Ключ попал в замок не с первого раза. Спокойно, спокойно…

Выключил чайник. На всякий случай проверил прочие электроприборы, газ, форточку закрыл. Так. Выдохнул. Всё взял? Всё. Теперь руки в ноги.

Закрыл дверь, ключ бросил в почтовый ящик, вылетел на улицу и помчался к месту посадки.

Ан-24 снижался, наполняя воздух рокотом. Довольно приличный самолёт для того, чтобы просто вот так садиться на ничем не огороженную улицу, на которой только что ходили люди, играли дети…

У здания аэропорта уже дежурил бензовоз-заправщик. На пятачке посадки собралась приличная толпа. Бляха муха, не улечу сегодня, что ли? Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что значительная часть — провожающие. Вот, развлечений тут мало! Люди пришли провожать целыми делегациями, по пять, по восемь человек. С другой стороны, чего бы и не прийти, если родственник улетает, а до аэропорта даже ехать не надо?

Дальше всё было сумбурно. Из самолёта выгрузились пассажиры. Наверное, кто-то производил какое-то техобслуживание, я не знаю, потому что попал в самую середину волнующейся толпы. Кто-то возмущался. Тюки, сумки. Тонко и заливисто плакал младенец.

— Женщину пропустите с ребёнком! — рявкнули сразу три голоса, и передо мной внезапно образовался узкий колышущийся коридор, а в спину ткнули кулачком и нервный женский голос сказал:

— Мальчик, иди!

Спорить я не стал, и протолкался меж людьми до трапа, больше похожего на половинку стремянки. За мной протискивалась женщина с пищащим кульком на руках. Люди в салоне торопливо занимали места. Не те, которые в билетах — любые, лишь бы сесть, прямо как в простом рейсовом автобусе.

— Проходите, проходите, не загораживайте проход! — нервничала проводница, быстро заглядывая в мелькающие перед ней билеты.

Я прошёл вперёд насколько можно, закинул рюкзак на багажную полку и сел к окну. Не знаю, все ли желающие по итогу влезли, но с нашего борта собралась большая толпа довольных провожающих, которые радостно махали руками в иллюминаторы.

— Граждане пассажиры, попрошу предъявить билеты для контроля! — стюардесса прошла вдоль рядов, более внимательно заглядывая в квитки билетов.

Люди с площадки, заменяющей тут рулёжку и все остальные части аэродрома, как-то быстро рассосались (наверное, кто-то скомандовал очистить взлётную полосу). Самолёт вырулил и развернулся в сторону города, загудел с намерением, набирая скорость. За окнами замелькали дома — очень близко, очень странно. Никогда я ещё так не летал, хотя за долгую жизнь на всяких самолётах попутешествовал, от авиалайнеров до кукурузников, даже сам пилотом пару раз летал в авиаклубе с инструктором, но чтобы вот так прямо посреди жилой застройки взлетать… Было в этом что-то сюрреалистическое.

Самолёт оторвался от улицы и начал набирать высоту.

Прощай, Лаврентия!

Стюардесса объявила рейс, фамилии, пятьсот тридцать пять километров полёта и чуть больше полутора часов в пути. Самолёт слегка развернулся — в иллюминаторе проплыла панорама залива, мне даже показалось, что я вижу серенькие сарайки Пинакуля — и устремился на запад.

КВАРТИРКА

Олька, воскресенье, 8:30. Где-то.

Где мы находились, я представляла не очень отчётливо. Вчера, само собой, ни в какой санаторий мы не поехали. То есть, я не поехала, а они…

Так, с начала.

Для начала мне вернули мою одежду, и я с удовольствием избавилась от идиотской казённой пижамы. Мы вышли из психбольницы и погрузились в машины, причём я — в ту, которая должна была везти меня на курорт (ха). Выехали за город и помчались в сторону Шелехова. Посередине дороги в лесочке тормознули, я перескочила из уазика в глухой автобус, и группа товарища Тишайшего вместе с новой группой понеслись-таки в этот неизвестный мне санаторий «Дарасунский» — подозреваю, устраивать засаду на тех, кто приедет меня забирать. У них с собой были носилки, простынка и пара одеял, чтоб изобразить из этого натюрморт «тело в беспамятности».

А мы с помятым Сергей Сергеичем развернулись и устремились в обратную сторону. Меня в планы никто не посвящал, но рискну предположить, что приехали мы в Иркутск.

Здание незнакомое. Коридоры, переходы. Потом мы спустились в подвал и долго шли, поворачивая и периодически поднимаясь-спускаясь по полэтажа. Старой постройки какой-то комплекс, что ли? Во всяком случае, в нескольких иркутских больницах, где с детьми лежать доводилось, под землёй понастроены такие вот лабиринты на случай всяких войн и катаклизмов.

По итогу я не могу вам сказать даже, на каком мы этаже находимся. По ощущениям, вроде, не подвал, но может, это принудительная вентиляция тут хорошая. А окон нет.

Зато есть нормальная кровать, а не продавленная панцирная сетка. С нормальным чистым бельём, пусть даже на нём расплывшиеся чёрные штампы — плевать, зато нет этого отвратного запаха хлорки поверх неопрятности, въевшегося во всё. Шкаф, стол, три стула. Без излишеств. Зато душ и туалет, и меленькая кухня. Холодильник есть. Плитка. Столик с табуретками. И даже вполне приличная посуда в шкафчике.

Сергей Сергеич вошёл следом за мной.

— Ольга, мы можем вызвать повара или доставлять вам питание из столовой, но я думаю, что это повысит шансы вас демаскировать. Вы могли бы готовить сами?

Я села на кровать (матрас нормальный!), кивнула ему на стул:

— Садитесь. А есть смысл?

— Не понял?

— Какой мне смысл задерживаться в этом мире, скажите? Я вовсе не хочу застрять здесь без него.

Он нахмурился:

— А как же Родина?

— Я считаю, что мы сделали для Родины достаточно, чтоб она не держала на нас зла. Всё и так уже лучше, чем было. У вас может получиться. Всё, что меня пока держит — это смутное ощущение, что Вова ещё жив. Но я ведь могу принимать желаемое за действительное. А мне никто ничего не говорит.

Сергей Сергеич сжал губы, раздумывая (и возможно, терзаясь сомнениями, но этих кэгэбэшников хрен разберёшь).

— Хорошо. Я расскажу вам то, что известно лично мне. Но без имён. Простите, не имею права.

— Давайте.

— Некий генерал…

— Назовём его «Н». Как, помните, у классиков: «В уездном городе Н…»

— Да, пусть так. Генерал Н вступил в переговоры с иностранной разведкой.

— США?

— В пользу этой версии больше всего доказательств.

— И он предложил им Вовку… в обмен на что?

— Конкретно мы выясним, когда он будет давать показания. Но выезд за рубеж был включён в список пожеланий.

— М-гм. Вилла, пенсия, бочка варенья и корзина печенья. И?

— Инструкции для сопровождающей группы и экипажа были подменены, причём подменные были направлены мне, а превоначальные — якобы копии — пошли по линии ведомства.

— То-то у меня неделю пытались компромат на вас наколупать. Дальше?

— Дальше самолёт благополучно вылетел. И спустя двадцать минут перестал выходить на связь и исчез с радаров. Вместо Москвы борт направился в Читинскую область. Там была совершена пересадка через единственного посредника, который сейчас в бегах.

— Михалыч говорил, отследили до Невельска.

— Да. Оттуда, предположительно, скоростным контрабандным катером Владимира вывезли в Японию. Последние сведения не подтверждены из других источников, но я склонен им доверять. Владимира переместили на территорию Соединённых Штатов санитарным самолётом ВМС США. Такой борт действительно был, он проследовал до Сакраменто, это в Калифорнии.

— Ближний свет…

Я покачалась на кровати.

Тащмайор явно сомневался, говорить ли мне ещё что-то.

— Ну, скажите уж, Сергей Сергеич!

Он позволил себе коротко усмехнуться.

— Наш источник сообщает о единовременном безвозвратном убытии четырёх агентов из отделения, замаскированного под частную охранную фирму. Недалеко от аэропорта Сакраменто, примерно через час после прибытия санитарного борта.

— А из черепа коммандос мы сделаем скворечник, — пробормотала я.

— Что?

— Мем такой, популярный в две тысячи двадцатых. Выросший из анекдота: «Помню, меня учили, как муравейник пустить на корм. Если набрать прилично так муравьёв и подсушить у костра, то получается что-то типа мясной протеиновой муки длительного хранения. Слегка перетереть, добавить воды, и можно жарить, как котлеты», — «На кого это ты учился? На коммандос?» — «Бери выше! Нас готовили в пионеры! Так что из черепа коммандоса мы бы сделали скворечник». Мда. Полагаю, наших нетоварищей ждёт множество открытий чудных. Ладно! — я хлопнула в ладоши, вскочила с кровати и с новыми эмоциями прошлась по номеру. — Что ж, тогда тащите ваши продукты. Супнаборов приличных, овощи, сметану и прочее, я вам список напишу.

— Ольга Александровна! Суббота, ночь почти!

— Хорошо! Давайте пока организуем чай, молоко и печенюх каких-нибудь. Я теперь не усну, что ж мне — голодать всю ночь? Хоть хлеба с маслом раздобудьте. А завтра с утра — список. Борщ будем варить. Муж явится — чем я его кормить буду?

— Вы что… Вы рассчитываете, что завтра он… может уже прибыть?

— Ну, может не завтра. А вдруг? Вовка — он очень целеустремлённый.

Ну вот, всё это было вчера, поздно вечером, а сегодня я собиралась варить борщ, для чего обстоятельно составляла список продуктов, между делом общаясь со слегка посвежевшим Сергей Сергеичем. Ночевал он в соседней квартирке нашего двухквартирного бокса. Кроме него там толклись ещё какие-то люди, двое из которых постоянно дежурили в общем коридорчике.

Новостей про Вовку пока не было, и это до некоторой степени внушало оптимизм. Отсутствие плохих новостей — уже хорошо.

Вовка. Воскресенье, 12 июля. В пути.

Я рассеянно смотрел вниз, на безрадостную землю, по которой там и сям были разбросаны бугры серо-коричневых островерхих сопок, словно кто-то большой, играясь, зачерпывал песчано-гравийную смесь да рассыпал рядки курганчиков из огромного кулака. Самолёт поднялся выше, и бесконечные пустые пространства сделались похожи на смятую коричневую кожу, кое-где светло-серую, то ли от серого камня, то ли от нестаявшего даже летом снега. Зелень тоже иногда просматривалась — полупрозрачной дымкой, едва намекая, что и тут тоже может быть растительность.

Виды навевали угрюмые мысли. Как тут народ живёт? Привыкают, наверное… Мужик рядом со мной надвинул на лицо вязаную шапочку и храпел на весь салон. Ну и ладно, зато с разговорами никто не лезет.

Потом пошло море, довольно долго. Потом — снова земля, мало чем отличающаяся от окрестностей Лаврентия. Разве что вокруг самого Анадыря место удивило обилием озёр и петляющими, словно кружева, реками.

Из самолёта я выходил практически последним, шагал замыкающим в длинной цепочке людей, направляющихся к зданию аэропорта. Коробочка была побольше чем в Лаврентия, но тоже без особых архитектурных изысков. Я заметил, что все приехавшие, прежде чем выйти, строятся в очередь к конторке, где их опрашивают суровые дядьки в военной форме и только потом выпускают на улицу, и… к выходу не пошёл, а сразу развернулся к кассам.

К окошку тоже стояла небольшая очередь, я пристроился в хвост, поглядывая на табло ближайших вылетов. Помимо кучи местных рейсов в списке было и несколько дальних. Владивосток. Не лететь же туда, в самом деле? Москва. Нет, Москва мне нафиг не нужна. Блин, рейсы-то все по северам да по неизвестным мне городам. Прилетишь туда — и как потом? Вот, к примеру, Певек. Где это, интересно? О! Хабаровск! Хоть как-то к Иркутску ближе. И там точно проходят поезда через весь Союз, не получится с электричками, так на товарняках добраться можно будет.

Очередь двигалась не то что бы бодро, но и не стояла. Мужик передо мной купил билет до Москвы за сто девяносто три рубля. Значит, мне точно моих капиталов хватит! Дядька отошёл, и я сместился к окошку. За стеклом сидела тётя — губы бантиком.

— Слушаю!

— Здрассьте! Мне билет до Хабаровска!

— Сейчас улететь хочешь? — тётка как-то подозрительно встрепенулась.

— Да.

— Давай скорее свидетельство о рождении! Пять минут осталось!

— А у меня нету…

— Как нету? А с каким документом ты летишь?!

— Так… — я судорожно соображал, — папа меня с метеостанции до Лаврентия довёз, билет купил и посадил, домой ехать. Билет дал, а свидетельство забыл… Что ж мне теперь — обратно в Лаврентия лететь? Папа на метеостанцию уехал уже.

Тётка с досадой цыкнула зубом и покачала головой:

— От мужики, от мужики, а! Доверили ему ребёнка! Билет-то хоть не выкинул?

— Не-а, вот он, билет! — я сунул в полукруглое прорезное окошечко мой единственный «документ».

— Воронов? — сощурилась кассирша.

— Да, Владимир.

В билетной кассе Лаврентия я обнаглел и назвал своё настоящее имя.

— Лет сколько?

— Одиннадцать.

Тётка снова цыкнула:

— Вот! Было бы свидетельство, полетел бы за полцены!

— Да ладно, главное не сидеть тут двое суток!

— И то верно, — пробормотала она, заполняя квиток. — Сто четыре рубля.

— Вот, пожалуйста.

В окошечко просунулись билет и сдача:

— Беги! Вон, Валера багаж на телегу грузит, беги с ним!

Тётка приподнялась, посунулась в прорезь окошечка и закричала:

— Валера!!! Пацана опоздавшего проводи!

— На Хабаровск? — хрипло заорал мужик с другой стороны зальчика.

— Да!!! — и мне: — Беги, беги, чего стоишь! И так они на пять часов задержались.

И я побежал. И даже доехал на телеге, почти как носильщик в мультике про крокодила Гену.

На рулёжке ждал Ту-154. Я забежал по трапу, показал билет и был направлен почти в самый хвост салона. Между прочим, тут ещё пять мест свободных оставалось. Пассажиры смотрели на проталкивающегося по проходу меня с порицанием. Они уже тут сели, инструкцию послушали и даже пристегнулись — чего не летим? Ах, вот чего: мальчик опаздывает!

Но мне было пофиг. Я был страшно доволен уже тому, что избежал внимания погранцов. И ещё что рамок металлоискателей пока нигде не понаставили — вот бы я верещал!

В последних рядах с одной стороны сидела хмурая бабуся, с другой три кресла стояли пустые. Туда я и разместился: сунул рюкзак на сиденье к окну, привалился к нему и настроился на долгий полёт. Через два часа нас даже немножко покормили — чаем-кофе и печенюхами. И тут (для меня — так совершенно внезапно) проводница велела всем пристегнуть ремни. Неужели Хабаровск? Да не может быть, рано. Надеюсь, мы не падаем…

Оказалось всё прозаичнее: Магадан! Часть народу даже вышло, ещё больше зашло. Самолёт набился под завязку. Рюкзак пришлось запихать на багажную полку и примерно полтора часа ещё сидеть в компании большого и шумного семейства. Бедная их мать. Дети всё время хотели пить, писать, кушать, читать, рисовать, ходить по проходу и прочее. Отца на горизонте не наблюдалось, но про него всё время спрашивали. Подозреваю, что мужик сейчас блаженствует, мда.

ХАБАРОВСК

В Хабаровске шёл дождь, но не сильный, и, ко всеобщей радости, нас посадили, а не стали куда-нибудь отправлять.

Часы в здании аэровокзала показывали без пяти пять. А на моих — без пяти семь! Подвёл и пристроился в очередь к кассам, намереваясь повторить Анадырский трюк с «забытым» свидетельством. И тут меня чуть не спалили! Въедливая мадам кассирша подозрительно пробуровила меня глазками и заявила, что тут нужен как минимум протокол. И позвонить родителям — отцу или матери, чтобы подтвердить… И что-то ещё… И вообще, стой вот тут, я сейчас дежурного по вокзалу милиционера вызову!

— Хорошо, — не стал спорить я. — Можно я в туалет схожу, пока дежурный идёт? Я быстренько.

— Беги бегом, будет он тебя ждать стоять! — проворчала тётка и принялась набирать номер на дисковом аппарате.

— А туалет где?

— Вон туда иди! — сердито ткнула она пальцем.

Я пошёл в указанную сторону, без палева покатив за собой рюкзак. Вот, между прочим, удобно, что он на колёсиках! Прошёл я половину пути, убедился, что спины очереди скрыли вредную тётку (которая, коза такая, так и не отдала мой единственный «документ»), и развернул к выходу. Двигался спокойно, уверенно. У крыльца увидел очередь из жёлтых «Волг» с шашечками. Огоньки у всех горели зелёным. Стукнулся к первому же:

— Дядь, до ж/д-вокзала сколько будет?

— Три рубля.

— Поехали.

Если какой-нибудь дежурный по вокзалу милиционер и искал мальчика в брезентовой кепке и защитной куртке, я его уже не видел.

В Хабаре мне как-то доводилось побывать — в прошлом будущем, В том числе и на вокзале. И в прямоугольной, совершенно геометрично-утилитарной коробке я с трудом узнал то нарядное здание, которое видел в будущем. Пройдёт лет тридцать, и эта спартанская постройка превратится почти во дворец. Мда, теперь, возможно, нет.

Напротив входа стоял дивный агрегат: автоматизированная справочная. Нажимаешь кнопочки откуда-куда — она тебе карточки листает. Детям, помнится, очень нравилось. В принципе, удобная штука, если хочешь спланировать на будущее.

Меня же интересовали поезда, отправляющиеся на запад в ближайшие часы. Нет, покупать билет через кассу я не собирался — чтоб меня тут снова в милицию начали сдавать! А вот опыт путешествия без билета (через проводника) у меня был. Вполне удачно в прежние четырнадцать ехал в гости аж в Донецкую область, до Горловки.

Отправили меня тогда одного, выдав денег на билеты. Мать с отчимом работали, провожать было некому. Явившись на вокзал я обнаружил, что билетов нет. Париться не стал, подошёл к проводнику: «Так и так, надо до Красноярска, деньги есть», — «Без проблем!» Пристроили меня, доехал спокойно. И сейчас я намеревался проделать то же самое.

Если не выгорит — тогда уж смотреть, какие на запад идут электрички, попытаться на перекладных перескакивать. Уж на электрички документы в жизни никто не спрашивал!

И если уж совсем припрёт — остаются товарняки, их-то по нашей необъятной туда-сюда ходит немерянное количество.

Ни до каких электронных табло, как вы понимаете, техника ещё не дошла. В зале вокзала стояла огромная разрисованная схема железных дорог и два здоровенных стенда к ней, разбитых на узкие длинные ячейки: «Расписание пригородных поездов» и «Расписание поездов дальнего следования». Внутрь ячеек вставлялись полоски с названиями рейсов, номерами, временем и прочим. Глаза, как положено, разбежались.

Поездов через Хабаровск проходило до фига. И в Благовещенск, и в Комсомольск-на-Амуре, и в Тихоокеанскую…

Так, спокойно! Нам нужны поезда на запад. Проходящие через Иркутск.

Блин! Фирменный Владивостокский скорый «Россия» в шесть утра ежедневно. Если буду толочься на вокзале — по-любому, подойдёт какой-нибудь милиционер и спросит билет.

Хотя, чего зря расстраиваться — «Россия» не одна ходит, вон поездов сколько! Пожалуйста, ещё один, тоже Москва — Владивосток, тоже ежедневный, но уже не фирменный. Тоже ушёл.

Хабаровск-Москва в час ночи. Может, на нём?

О! Харьков — Владивосток! Ни фига себе! Это ж сколько он суток едет… Прошёл два часа как.

Владивосток — Барнаул… Едрид-мадрид — и они все что — полные?

Над головой зашипело, раздался квакающий голос вокзального оповещения. Я прислушался:

— Повторяю!!! Поезд Владивосток-Новосибирск отправляется с пятого пути через три минуты! Просьба провожающим…

СКОРЫЙ ПАССАЖИРСКИЙ

В голове моей неслось множество непечатных слов. И я нёсся. Подземные переходы ещё! Так, куда?! Вот! Пятый путь! Поезд медленно-медленно тронулся вдоль платформы. Проводницы, выглядывающие из вагонов, прятали свои сигнальные флажки и закрывали двери.

— Бл**ь!

Мой вопль услышала девчонка в последнем вагоне и вытаращила глаза. Я мчался за поездом, боясь только одного — урыться на скользкой от дождя платформе. Проводница, видать, решила, что я отставший пассажир, и распахнула дверь:

— Давай-давай, пока перрон!

Я прыгнул, цепляясь за поручни и почувствовал, что она вцепилась в рюкзак, втаскивая меня в тамбур:

— Проходи скорей! — захлопнулась дверь. — Фу, я думала — всё, не успеешь! У тебя в какой вагон?

Я пыхтел, уперевшись руками в колени. Выпрямился:

— Тёть, я без билета. Потерял свидетельство о рождении, в милицию не хочу идти, мать и так убьёт. Довезите до Иркутска, а? Деньги у меня есть, заплачу, как за билет.

Она смотрела на меня, обалдело открыв рот.

— Ну, я могу спрыгнуть, — предложил радикальное решение я и развернулся к двери.

— Вот ещё! — она сердито развернула меня за плечо. — Придумал тоже! Пошли!

В вагоне проводницу уже ждала толпа страждущих.

— Девушка, ну когда туалеты уже откроете?! — завопила, завидев её, уставшая мадам в халате. Несколько человек теснились позади, как группа поддержки.

Проводница выразительно постучала пальцем по табличке на двери:

— Ждите, тридцать минут от города санитарная зона.

— Да сколько можно ждать-то?! Ребёнок писать хочет!

— Ну, потерпите немножко, хоть за черту города отъедем, открою вам!

Из-за плеч этой демнострации высунулась рука с подстаканником:

— Оксаночка, а почему кипяток такой слабый?

— Я же вам уже объясняла: воду долили, не нагрелся титан[37]. Двадцать минут подождите!

— Девушка! Дайте шахматы!

— Минутку, принесу! Какое место?

— Четырнадцатое!

— Идите, принесу! Хоть разорвись… Где с ребёнком?! Идите сюда, открою, только не какать!

— Хорошо, хорошо! — женщина в халате засуетилась, подтягивая за руку пацана лет пяти. — Только пописаем.

Оксана открыла туалет, впустила мамашу и встала над дверью как наседка:

— Остальные не стойте! Полчаса не имею права! Пока по городу едем — точно открывать не буду!

Народ тоскливо завздыхал, но уходить не стал — так, слегка прижался к стеночкам.

Да уж, до биотуалетов ещё лет двадцать, душ в вагоне существует разве что в виде мечты — все прелести длительных железнодорожных поездок налицо. Да ещё и плацкарт!

Выпустив тётку с дитём из туалета, проводница сердито закрыла дверь на ключ и кивнула мне:

— Пошли!

Я подхватил рюкзак, но идти оказалось два шага — до их служебного купе.

Внутри было тесно (особенно когда мы запёрлись вдвоём, да с рюкзаком) и, вопреки моим воспоминаниям, полок имелось не одна, а две, друг над другом, как в уполовиненном стандартном купе. На нижней, застеленной, спал парень. На верхней лежали какие-то полосатые тюки. Оксана выглянула в коридор, заперла дверь и похлопала парня по плечу:

— Лёш…

— М?.. — сонно откликнулся он.

— Лёш, у нас заяц.

— Чё? — он сел, потирая глаза, явно не вполне соображая, уставился на меня. — Откуда?

— Я думала, он опоздавший, ещё и залезть помогла. Что делать-то? Начальству сдать его?

— Да не надо меня сдавать! — проявил инициативу я. — Я ж билет купить хотел. Мать ждёт, я звонил, когда с Анадыря вылетал.

— А чё не купил? — сложил брови домиком Лёха.

— Так документы потерял, говорю же я. Я должен был вообще самолётом, а в аэропорту кассирша давай орать, билет у меня отобрала, хотела в милицию сдать.

— А ты? — Лёхе уже явно было интересно.

— А я сказал, что в туалет хочу, а сам в такси — и сюда. А тут объявляют, что поезд в нашу сторону отходит. Я и побежал. У меня есть на проезд. Сколько надо? Семьдесят? Или сто?

Лёха явно сомневался.

— Тебе сколько лет-то?

— Одиннадцать.

— Начальнику сообщить? — снова вытаращила глаза Оксана.

— Да не надо ничё сообщать, — махнул рукой Лёха. — Будут пацана без толку таскать. А так он уже едет, под нашим присмотром и доедет. Наверху ему вон постели. Тебе докуда?

— До Иркутска.

— Пийсят рублей давай, хватит. Тока по вагону не шарься. Поел, в туалет сходил — и наверх. Понял?

— Понял.

Суперски!

— А бельё-то куда? — Оксана потянула с полки куль.

— Да вот сюда к окну положим. Пару дней потерпим, не помрём.

ПЛАЦКАРТ ВЕСЁЛЫЙ

Вовка. По железке.

На самом деле дней вышло два с половиной. Я старался не вылезать из купе, потихоньку грыз купленный в Белингхеме на развес миндаль и читал Джека Лондона, любезно предоставленного мне Оксаной. Без палева вскрыл пакет сушёного мяса, чтоб сырокопчёной колбасой не вонять. Жёсткое оно, зараза. Зато можно точить весь день потихоньку. Угостил проводников, наврав с три короба, что на Чукотке местные так мясо сушат (хотя, может чукчи тоже сушат, я просто не в курсе). Они в ответ поили меня чаем с печеньем, расспрашивали про севера. Сочинял как мог, используя микроскопический опыт своего двухдневного там пребывания. Но самолёт, садящийся посреди поселковой улицы, их впечатлил. И киты, подплывающие к берегу, чтоб почесаться.

В вагоне было народу под завязку. Люди постоянно мелькали к титану, слышно было, что они беспрерывно ломятся в рабочий проводницкий закуток (где одно сидячее место, раковина и какие-то тумблеры), просят чай, печенюхи, шашки или водку (которую Лёша с Оксаной везли совершенно нелегально, пряча под своей спальной койкой). Водку продавали со страшным наказом пить аккуратно и не буянить, иначе милиция ссадит.

О том, что в поездах пить запрещено, никто даже и не подозревал. Да и не было оно запрещено — прямо в вагоне-ресторане выпивка продавалась, только стоила она ещё дороже, чем у проводников. Несмотря на все раскрытые окна духан стоял…

Люди в основном ехали в отпуск — многие с ребятишками. Весёлые! Играли в карты, в домино и в шахматы. Бегали, орали и плакали дети. Играли гитары (я насчитал три). Хохотали, пели, травили анекдоты. За стенкой храпел мужик. Храпел так, что перегородка вибрировала. А по ночам он пил чай, чёрный, как дёготь, и угрюмо смотрел в окно, стоя у титана.

В тамбуре постоянно кто-то курил, хоть топор вешай.

В общем, впечатлений полная панамка.

«Охотники за привидениями», Линда. Портленд, загородный дом, 12 июля, 19.00 по времени Калифорнии.

Выходные бывают редко. Но Линда была железобетонно уверенна, что часть времени обязательно надо проводить с семьёй. Мама, папа, чай с пирогом… Судя по звукам гитары, сегодня ещё и сестра была дома. Уже приехала!

Линда прошла в гостиную, поцеловала Нэнси в макушку и села на противоположный диванчик.

— Что это ты играешь? Что-то новенькое?

— Нравится? Я записала на слух. Жаль, что я не знаю слова. С нами на фестиваль ехал мальчишка, аж из Сербии! Такое странное имя — Горан. Он пел, красиво. Но слова перевести не смог.

Линда почувствовала, как профессиональная интуиция, которой полагалось бы отсыпаться в выходной, поднимает голову:

— Неужели прямо из Сербии?

— Удивительно, правда? Он путешествует по Канаде с семьёй. Представь, Меттью нашёл его в вагоне с лошадьми!

— Да ты что…

— Да! Сел на вокзале не в тот поезд и потерялся, представляешь? Не знал, как купить билет и забрался зайцем в товарный вагон, спрятался за денники.

— Как же вы общались?

— Он неплохо так для серба объяснялся по-английски. Рассказывал про свою ферму, про лошадь.

— И что вы?

— Довезли его в нашем купе до Калгари и помогли купить билет до Эдмонтона. Ну, как же не помочь своему брату-ковбою?

— Действительно, — слегка отстранённо кивнула Линда. — А фоток у тебя не осталось?

Должны остаться, зная пристрастие сестры к фотографиям и альбомам.

— Что, интересно на серба посмотреть? — Нэнси уже полезла в сумку.

— Ещё как.

— Смотри! Обыкновенный пацан, я бы в жизни не сказала, что серб.

— Я тоже, — пробормотала Линда.

На фотографии было битком набитое купе, и улыбающийся Володя Воронов (он же Уилл Вольф, он же сербский мальчик Горан, он же «Джессика Доу») показывал в объектив «викторию».

— А шляпа у него сразу была?

— Не-ет, ты что! Это я с ним поменялась, на память. Теперь у меня есть настоящая сербская бейсболка, смотри! — и Нэнси вынула из сумки проходящую по всем ориентировкам чёрную бейсболку. — По цвету можно подумать, что сербы — мрачноватые парни, но уверяю тебя, мальчишка оказался очень компанейский, пел, сухариками нас угощал, — Нэнси встряхнула бейсболку и натянула её, гордо приосанившись: — Ну как?

— Обалдеть! — честно сказала Линда. — Извини, мне нужно срочно позвонить.

Вова. Среда, 15 июля. Иркутск.

На третью ночь около четырёх часов утра поезд приехал в Иркутск. Я распрощался с проводниками и вышел на площадь у вокзала, где, как и в Хабаровске, в ряд стояли жёлтые «Волги» с зелёными огоньками в уголке лобовухи. Подошёл к крайнему:

— Здорово, дядь. За город поедем?

— Далеко?

— От троллейбусного депо километра четыре по тракту.

— Десятка.

Ценник был охренеть какой высокий, если по километражу — раза в три выше, чем положено, а то и в четыре. Но искать другие варианты, привлекать к себе внимание дежурных ментов или топать пешком по ночному городу не хотелось вообще.

— Поехали. Попутчиков не берём.

По пустынным улицам долетели быстро. Я попросил остановиться у следующего за «Ньютоном» садоводства, «Декарта», дождался, пока такси уедет, и зашёл через лес. Мало ли, вдруг ждут меня.

Лес серел рассветными сумерками. Я ушёл за земельное товарищество, на дальний край предполагаемого нашего этнографического парка, где мы с Олькой не хотели ничего корчевать, достал из рюкзака кобуру и оружие. Револьвер проверил и сразу заправил в носок под брюки, остальное вместе с остатками неприятельских денег уложил в припасённый плотный полиэтиленовый пакет от сушёного мяса, тщательно завернул, упаковал в американский котелок. Котелок, чувствуя себя Кощеем — в ещё один пакет, чтоб помедленней ржавел, вдруг долго не достану. Потом срезал топором кусок дёрна (вот, наконец, и пригодился топор!), топором же вырыл ямку, закопал свою нычку. Водой и полиэтиленовой бутыли слегка по срезам полил.

Подумал. Достал маленький, самый первый купленный рюкзак. Предполагать нужно худшее. Если тут контора глубокого бурения продалась напрочь, хрен они от меня получат, а не информацию. Сложил фотоплёнки с картами, фотоаппарат, презервативы (чтоб не объясняться, для чего это). Осмотрел ещё раз развалы барахла. Пожалуй, ножи и хороший компас тоже на всякий случай пока припрячу, а то возьмут под благовидным предлогом «на осмотр», да и заиграют. Зубную щётку вот в карман сунул.

Фактически, в куче остались продукты, шмотки и тактический рюкзак. Нормально. Это сложил в «Ермак».

Топорик решил в руках нести. Мало ли кто меня там караулит.

Олька, на КГБшной квартире, продолжение.

Я встала поставить чайник:

— Сергей Сергеич, вы же умные люди. Ну, придумайте какую-нибудь легенду. Что мы с Вовой, допустим, каким-то образом стали носителями некой страшной вражеской тайны. Засекли агента, когда он фотографировал плотину с целью подрыва. Спугнули его и подобрали папку с планом диверсий. Или ещё хлеще — пусть, вон, Вовка придумал новационную идею какого-нибудь оружия. На техническом кружке. Образцовый пионер, все дела. И именно поэтому Вовку хотели захватить, а меня… Ну, я не знаю… Поместить в больничку и там приморить, чтобы я никому из своих суть идеи не пересказала. Но героические действия ваших сотрудников смешали шпионам все планы. Проведёте внушительную беседу, возьмёте со всей родни подписку о неразглашении, ну? Люди косвенно тоже в опасности, пусть хоть предупреждены будут. А мы везде плакаты развесим, знаете, эти: «Не болтай!» и «Болтун — находка для шпиона», в таком духе. Народ у нас достаточно мифологически настроен в этом отношении, недавно опять кино про шпионов показывали — поверят. И будут бдеть, между прочим.

Сергей Сергеич от такого полёта мысли, по-моему, обалдел. А Вовка только посмеивался:

— Вот, что значит: писательница.

— А что? Ну, придумайте лучше! Критикуют они меня… Во всяком случае, я требую, чтобы с моими родителями и бабушкой немедленно была проведена разъяснительная беседа. Это ж сколько лет жизни им моё «сумасшествие» откусило?!

Потом Вова нам рассказывал дальше, всё подряд, вплоть до самого явления домой. Я радовалась, что ему не пришлось ехать в товарняках и вообще — вот он, рядом, со мной.

— Сергеич, надо как-то организовать, чтоб с Лаврентия лодку забрали. Да деньги мужикам вернуть, — Вова выгреб из кармана бумажки. — Пятьсот рублей хватит? Если что, я потом добавлю.

Потом принесли бумагу из лаборатории, в которой ожидаемо значилось, что на ручке щётки нашли следы крови, и группа не совпадает с Вовиной. Потом Сергеич ушёл решать вопросы, а Вовку, похоже, начало отпускать напряжение. Некоторое время он героически клевал носом, потом смирился с тем, что его рубит, и упал поспать, а я села записывать его мумиары[40]. Это ж целый шпионско-приключенческий роман получается!

Тащмайор заходил ещё, после обеда. Успокоил меня насчёт бабушки и родителей, но касаемо всех остальных вопрос пока решался, так что надо было ещё посидеть. Между делом спросил:

— А что там насчёт оружия?

Вовка пошарил в кармане и выложил на стол револьвер:

— Забирайте!

Сергей Сергеич подвинул ствол к себе и уточнил:

— Вообще-то я имел в виду слова о технических идеях.

— А-а! Насчёт оружия могу изложить только общие соображения, — честно сказал Вова. — Но, если нужно, могу изложить письменно, касательно тех видов вооружения, которые будут играть значительную роль в будущих войнах. Единственный вопрос: вы можете гарантировать, что эти записки не утекут на запад? И не выйдет ли хуже?

— Кстати, — воспользовалась я случаем, — мы уже говорили, но хотелось бы, пока внимание направлено на нас, ещё раз уточнить: вот эта американская идея про противостояние русской ядерной угрозе, и что якобы они изобрели специальные установки, которые будут сбивать наши ракеты чуть ли не лазерами из космоса, то, что у них в народе называется «Звёздные войны» — полная фигня. Фикция, чтобы взять СССР на испуг и заставить тратиться на вооружение. Нет ничего и не было. А те защитные комплексы, которые есть, все хуже наших.

Уходил Сергей Сергеич в глубокой задумчивости.

Ольга. КГБшная квартирка.

По общим прикидкам предполагалось, что сидеть в этом «бункере» мы будем до субботы. Чтобы мы не сходили с ума, притащили нам всяких книжек, музыкальные инструменты наши припёрли. Вова сказал:

— Ну вы, блин, даёте! Ладно, гитара. А саксофон-то орёт о-го-го! Это как маяк поставить на моё местонахождение.

Так что Вовка в основном книжки почитывал и на гитаре иногда поигрывал. А я записывала про его похождения — пока по свежим следам.

Тащмайор приходил неоднократно, так и эдак расписывал прелести проживания в закрытом городке. Вовка в основном слушал молча, предоставив мне свободу сердиться и реветь. Кстати, носовыми платками нас тоже снабдили. Ждали, может, что так всё и пойдёт?

В очередной приход Сергей Сергеич привёл с собой какого-то дядьку (без имени-отчества, представленного нам просто как «экспедитор»), который, по задумке руководства, должен был нашим переездом заниматься. Этот новый товарищ смотрел так, словно всё решено, и осталось только уточнить детали.

Эта позиция, по-моему, слегка разозлила Вовку, и он начал возбухать и сопротивляться:

— И что мы будем там делать, в этом вашем городке? Целыми днями — что? Беседовать на тему «А что вы ещё помните?» Это ж свихнуться можно!

— Вы ещё скажите, что мы там в школу будем ходить, — поддакнула я. — Тоже можно было бы вопрос сто лет назад решить! Ладно, ходим мы в музыкалку — мы ж раньше в ней не учились. А вот эта фикция со школой для чего? Нельзя нам аттестаты выправить? И нам проще, и вам мороки меньше нас караулить.

Экспедитор (буду его с большой буквы писать, что ли) невыразительно глянул на Сергеича:

— Думаю, вопрос со школой мы сможем решить. Что касается регулярных занятий, вам самим чем хотелось бы заниматься?

— Я хочу спокойно сидеть дома, заниматься привычными делами и смотреть, как братишка подрастает, — рассердилась я. — А не это вот всё!

— Оля, вы должны осознавать, что ваши родственники в сложившейся ситуации находятся под непосредственной угрозой. Я понимаю ваши переживания, но как вы будете чувствовать себя, если ваш младший братик окажется в заложниках? А ваша мать? Отец? Кто-то из сестрёнок? Да любой из ваших родственников?

На этом месте я начала реветь в три ручья. А рядом со мной и так уже валялась кучка мокрых платков.

— Он прав, Оль, — сказал вдруг Вовка. — Раз уж нас вскрыли — надо исчезнуть. Жили-были талантливые дети, да вот внезапно попали в аварию, такую, что хоронить пришлось в закрытых гробах…

— Но ты же понимаешь, что мы их никогда, никогда больше не увидим?!

— Понимаю, — жёстко ответил Вовка. — И ты пойми. Мы уже однажды всех их похоронили. Нам выпало несколько лишних лет счастья. Кому такое даётся просто так? Пусть они живут. Или ты бы предпочла, чтобы тебе родню в пакетах присылали, по частям, вынуждая к сотрудничеству?

Ольга.

После обеда меня вдруг живо заинтересовал вопрос достоверности:

— Кстати, а куда мы едем?

— По легенде, имеешь в виду? — уточнил Вова.

— Ну, да.

Мы уставились на Сергей Сергеича.

— Может, к Олегу Петровичу? Вызов можем организовать.

— Нет, не годится! — я решительно вскочила. — Ну, вы, мужики, даёте! Он потом всю жизнь будет себя винить, что не вовремя сына вызвал, и переживать дурацкие флэшбэки.

— Да, такой хоккей нам не нужен, — согласился Вова.

— Предлагаю знаете что? Осень же близко, всякие выставки сельхоздостижений. Давайте мы куда-нибудь поедем? И не просто так, а хвастаться.

— Опять с козами? — в ужасе спросил Вова.

— А что? Возьмём парочку отбракованных, типа продать…

— Олька, нет! Хватит. А если придётся срочно переезжать? Опять их волочь за собой? Чтобы нас по этим подозрительным перевозкам отследили? Категорически нет!

— А курочек?

— Никаких курочек не потащим! Надо будет — на месте купишь!

Я прищурилась на него:

— И Роба тоже не потащишь?

Вовка взъерошил волосы:

— Вот ты какая, а…

— Мясная, костяная, кожей обтянутая.[42]

— Да. Роба оставлять не хочу. Можно придумывать всякое про охранную собаку и дополнительную безопасность, но честно — не хочу бросать. Не думаю, что нас голодать заставят. Всё можно купить. А Роб — друг.

— Так-то ты прав, конечно… Но он же тоже здоровый. Как? Чтобы не увидели — как ты собираешься его прятать?

— Минутку, — сказал Сергеич и вышел.

Вернулся он через десять минут, когда мы как раз новую порцию чая заваривали.

— Значит, так. Большая часть выставок по итогам сезона запланирована на конец сентября. Это долго. Но! Шестого августа в Омске открывается новый машиностроительный цех малогабаритной техники, и вы туда приглашены как активисты сельхоздвижения среди подрастающего поколения. Вызов придёт завтра-послезавтра. Вопрос с собакой тоже решаем. Перевезти — не проблема. Снотворное, и в чемодан с дыхательными отверстиями. Спецдокументы выправим, полетит с сотрудником, особым грузом. Вопрос в другом. Как обосновать, что он с вами едет?

— Организовать, что он якобы сбежал? — прикинул Вова. — В ночь перед нашим выездом?

— Или утром, — предложила я. — Пойти с козами до нижнего края противопожарки, там ему укол поставить и в машину погрузить.

— Тоже тема.

Ольга. Конец июля.

Насколько я поняла, вариант нашего переселения получился комбинированный. По крайней мере, когда двадцать третьего (это была уже снова среда) мы наконец-то приехали на дачу, родня смотрела на нас заговорщицки, хотя никто ничего такого секретного вслух не говорил.

Вовка отдал Сергеичу упакованные плёнки, карты и вражеские деньги (но не просто так! Сказал: «Меняю на шуруповёрт, и чтоб с запасным аккумулятором!»), подарил мне ножик, похвастался остальными случайными обновками, угощал нас сухим американским мясом и сырокопчёной колбасой, которая пока ещё не отдавала пластиком, а вечером пригласил меня вроде как на прогулку и показал, где, если что, беретта прикопана.

И всё как будто бы потекло по-старому. И, наверное, оно бы вовсе не выглядело так душераздирающе, если бы я не знала, что скоро мы уедем насовсем. Эти дни стали для меня тяжёлыми. Гораздо тяжелее, чем я даже первоначально себе представляла. Я смотрела на радостное лицо бабушки и начинала плакать, пряталась к себе в комнату.

Бабушка переживала, списывала на нервное потрясение. А я сидела у себя, размазывала по лицу слёзы и продолжала методично составлять подробные инструкции для тех, кто останется. Очень не хотелось бы, чтобы тут без нас всё разъехалось и сползло до состояния заштатного свинарника.

Однако, вскоре произошло событие, от которого я резко перестала плакать, а начала страшно ругаться всякими ругательствами, которые можно было высказать публично, типа: «Жёваный крот!» — «Чтоб вам там повылазило!» — «С-с-с-сахар-сахар-сахар!» — «Щучьи потроха!» и «Ах вы, рылозады перцептивные, каланхоэ вам в монокуляр!»

Повод был более чем.

Некто в нашем дорогом горкоме партии внезапно решил, что такое образцовое учреждение, как ДСЮНиОСХ «Шаман-камень» не может управляться психически нестабильным ребёнком. Матушку вызвали на заседание и там на неё, простите за тавтологию, наседали, чтобы она отписала право на управление «Шаманкой» областной юннатской станции, а уж они нам помогут. Пришлют своего директора филиала (о, уже филиала!), организуют широкую работу со школами (опять???) и вообще, всё здорово оформят.

Более того, горком, при поддержке инициативной группы (в этом месте я сильно насторожилась) планирует на объединённых площадях «Сибирского подворья» и «Шаман-камня» организовать международный советско-вьетнамский трудовой лагерь для подростков. И всё бы ничего, и даже здорово, вот только директором этого лагеря должна была стать какая-то их левая мадам.

Вот только чужих командиров нам в нашем хозяйстве не хватало!

Матушка, хоть и растерялась, но подписывать что-либо сразу отказалась, а поскорее приехала к нам со всеми этими новостями. Разнервничалась страшно, валерианку пила и дрожала руками.

Мы с Вовой, недолго думая, помчались к нашим «кураторам».

— Сергей Сергеич, что происходит?! — вежливо спросила я, с трудом дождавшись, когда дверь кабинета за нами закроется. — Вы ж нам русским по белому обещали, что Шаманка за семьёй останется — и вдруг? Какого хрена?!

— Это инициатива не нашего ведомства, — Сергеич явно встревожился. — Посидите.

— Постарайтесь узнать, что за бабу нам пропихивают! — крикнул ему вслед Вова, Сергеич только махнул.

Он ушёл и вернулся через двадцать минут, я весь кабинет успела из угла в угол истоптать. Вид у нашего непроницаемого куратора был не очень обнадёживающий.

— Ну, что? — спросил Вова.

— Горком… просил КГБ не вмешиваться в это дело. Говорят, это внутреннее, — я поняла, что Сергеич прямо растерян. — И у нас нет никаких формальных оснований, чтобы… — он слегка обескураженно развёл руками.

— А фамилию-то? — поторопил Вовка. — Узнали?

— Какая-то исполнительница среднего звена, — Сергеич пожал плечами. — До сих пор в нашем деле не фигурировала. Говорят, экономист со стажем. Некто Зарипова, Нелли Фёдоровна.

Я возмущённо раскрыла рот, дабы возвестить, в каком гробу мы видали навязанных нам экономистов, но Вова успел вперёд меня. Что он сперва говорил, я процитировать не смогу: не запомнила в подробностях, да и неприличное оно. А в конце:

— Исполнение нашего договора откладывается. На тот срок, пока мы не решим эту проблему. Пошли!

«Пошли!» — это, понятно, мне.

Я, честно говоря, опасалась, что нас сейчас остановят и в какой-нибудь комнатушке снова запрут, но никто нам в выходе не препятствовал.

— Ты что, знаешь, что за тётка? — пропыхтела я, пока бежала за мужем по лестнице.

— Знаю. Материна подружка, работали они вместе.

Да блин!

— И куда мы? — спросила я, устраиваясь на багажнике мотовелика.

— Для начала, к деду.

О Вовкином дедушке и способе решения им отдельных проблем (когда какое-то начальство внезапно переставало воспринимать здравые аргументы) я была наслышана. Дед Петя надевал свой специальный костюм — не с орденскими планками, а прямо с орденами и медалями, тяжёлый и сияющий, как иконостас. Если Пётр Васильевич в таком виде шёл по деревенской улице, народ заранее ожидал новостей о том, что кто-то из руководства сильно сегодня вспотеет.

Ольга, 19 августа 1987, среда.

Я всё ждала, кого же горком пришлёт «уточнять ситуацию», но они не особо торопились (а чего им, у них же над душой не висит необходимость по-быстрому самоустраниться!), и вот, наконец, проверка явилась.

Я сидела в своей комнате и читала очередной номер «Восточки» — с повестью о похождении наших ветеранов. Вова мне принёс, сказал: «Посмотри-ка», — хотя, на самом деле, меня заинтересовала другая статья. Слышу — возня какая-то началась, голоса. Бабушка там, мама подошла, здравствуйте-здравствуйте…

И тут один из пришедших начал им такую дичь втирать. Про дискредитацию партии, про сумасшедшую меня, про то, что надо сделать как он говорит, и так будет лучше, а иначе наша семья чуть ли не поперёк линии строительства социализма идёт. И так с какими-то странными паузами.

Я встала и пошла смотреть, кто это у нас такой оригинальный.

В «Сибирском подворье» полным ходом шла подготовка к новому учебному году. Всякие осенние праздники вовсю адаптировались под культмассовые мероприятия, в которых, помимо песен-плясок, специальных осенних хороводов и рукодельных мастер-классов, довольно много места уделялось народным играм. Матушка моя, которую с прошлого года активно привлекали к организации народно-спортивных мероприятий (сперва на треть ставки, потом на половинку, а потом и на три четверти), с энтузиазмом влилась в процесс и снова готовила что-то бодро-развесёлое. Каждый раз, прибегая на репетиции, она забегала к нам, пила чай, сияя глазами рассказывала, что она ещё улётного придумала, и всё предлагала мне занимательные роли в их феерических празднествах. От ролей я отказывалась. Ну, а как? Соглашусь — а потом — бах! — и нет меня. Подставлю ведь их. Мама никак не могла понять — почему? Дулась и сердилась. А я обещала подумать и, возможно, поучаствовать на второстепенных ролях, а потом уходила реветь. Снова меня начало накрывать, прямо не-по детски.

Дед Али скупо и деловито поздоровался, передал Сергеичу какие-то бумаги и начал:

— Получил приглашение на ваши безвременные похороны. Задумано с размахом. Однако, ряд товарищей из руководства посчитал, что подобный ход не принесёт положительных результатов, даже если не учитывать горе в семье.

— Это они прямо правильно посчитали! — горячо выкрикнула я.

— Ты погоди, Оленька, не голоси. Более того, есть данные, что может быть совершена попытка покушения на кого-то из вас в одном из аэропортов пересадки.

Бабушка ахнула.

— Поэтому вылет состоится, но вместо вас полетят подготовленные сотрудники.

— И вместо меня? — удивилась я.

— А что ты удивляешься? В советской разведке и не такие сотрудники есть!

— Метр сорок два ростом?

— Чуть повыше, но, поверь мне, это будет несущественно.

— И когда состоится замена?

— Завтра утром. Вы трое пойдёте перед вылетом «в гости» к соседям, в ближайший домик напротив.

— Так там же нет никого! — всплеснула руками бабушка. — Они уж недели две не появлялись.

— Правильно, — согласился дед. — Две недели назад им было предложено сменить это жилищное товарищество на другое, по Байкальскому тракту, там проведена централизованная застройка домиков, в шаговой доступности залив.

— Я так понимаю, согласились они бегом, — прикинул Вова. Всю жизнь тот район у нас считался самым престижным. — Если им ещё и сказали, что участков мало, и надо решать быстро…

Да уж, такая постановка вопроса действует на нашего брата… магнетически.

— Верно, — согласился дед. — Так что я теперь назначен новым хозяином этой небольшой дачки, — он развёл руками и слегка поклонился. — Я вот подумал, что неплохо было бы на пенсии вернуться в город моего детства. Пусть даже в пригород. С сестрой рядышком пожить.

— Из Подмосковья-то! — снова ахнула бабушка.

— Зато природа тут какая! — невозмутимо парировал дед. — К тому же, у меня есть несколько друзей, которые тоже хотели бы пожить в Сибири, недалеко от Байкала. Так что новых соседей у вас вскоре прибавится. Сергей Сергеич вот поблизости поселится. Думаю, по месту службы его уже ждёт новый ордер.

Я запищала и захлопала в ладоши. Всё, теперь мы точно никуда не поедем!

— А как же документы? — Сергеич положил руку на папки.

— Запасные документы никогда не лишние, — рассудительно ответил дед. — К тому же, никогда не известно, когда может возникнуть необходимость плана «Б». Окончательное решение будет озвучено в ближайшее время.

Непонятно было, расстроился Сергеич или нет (я склоняюсь к тому, что да — такая перспектива в райском уголке пожить обломилась). Во всяком случае, лицо у него было по обычаю непроницаемое. Собрал документы и уехал для получения дальнейших распоряжений.

— Хоть бы намекнули раньше! — возмущалась бабушка. — Сколько нервов-то истрёпано, ты можешь себе представить?

— Прекрасно могу, — согласился дед. — Но и ты пойми, Рая, надо было вскрыть эту сеть по-максимуму. И вы, в конечном счёте, здесь остаётесь, а другие за вас будут жизнью рисковать, — он принял чашку с чаем, забелил молоком. — Ты не против, если я сегодня у вас переночую? Там в доме ребята устроились.

— Ой, конечно! — всполошилась бабушка и помчалась организовывать процесс.

— И что теперь? — спросил Вова, пока она хлопотала с устройством дорогого гостя. — Нами будет заниматься ГРУ? Или кто?

— Отдельная группа по линии межведомственного взаимодействия. Подробности вам знать не обязательно.

«Номер четырнадцать» — это ячейка, в которой сидит матка. Сидела. Эх…

Да, в родне у нас Валентин и Валентина, так вышло.

Да, это из Грибоедова.

Фраза из какого-то юмористического диалога. Кажется, Евдокимов читал.

Фраза Виктора Багрова из фильма «Брат-2» режиссёра Алексея Балабанова.

Совершенно бесстрашный, обезбашенный хищник, похлеще медоеда. Вы почитайте на досуге.

Не забываем: по времени Калифорния отстаёт от Иркутска на 16 часов. В этот же момент в Иркутске уже 5 июля, 8 часов 43 минуты. Из-за этого даты будут прыгать но сразу имейте в виду: все подглавки выстроены в хронологическом порядке.

О! Воскресенье!

Это лингвистический стёб…

Никто не говорит «жвачки», пора это признать.

«Мой дом, моя мама».

Линиями в США называют в том числе крупные многополосные трассы, проходящие через несколько штатов с севера на юг или с запада на восток.

«Я отправлюсь с тобой».

Фраза из советского хоррор-мультфильма 1979 года «Страшная история» о Хоме и Суслике, режиссёра Г. Бариновой.

Револьверы такие специальные, чтоб велосипедисты могли отстреливаться от нападавших на них бродячих собак.

Фильм «День сурка» Гарольда Рамиса, здесь ещё не снят.

«Спать! Поняла?» — полагаю, с диким русским акцентом.

Народная революционная песня.

Песня «Я так ждала тебя, Вова!»

Олька любит, когда я её пою.

Имеется в виду штат.

Около 136 килограммов.

Цитата из культового в те годы фильма «Семнадцать мгновений весны». Броневой там играет Мюллера.

Пробники, на самом деле.

«Номер. Один день», — если я всё правильно понимаю.

Советский «Шерлок Холмс», серия про собаку Баскервиллей.

Высоцкий. Песня «Колея».

Американский галлон = 3,79 литра.

Русские названия этих самых островов Диомида, Большого (советского) и Малого (американского).

Культовая песня Вячеслава Бутусова «Последнее письмо». Группа «Наутилус помпилиус».

Скамьи.

Не тот тент, под который самому залезть можно, а тот, что натягивается вровень с бортами, оставляя место только для сидящего у руля, именно чтобы вода в лодку не набиралась.

Балок — временный домик, где могут остановиться рыбаки или охотники. Очень простой.

Плавник — выкинутая морем на берег древесина.

Костюмы такие, типа лесной робы, для геологов и прочих лесников.

Это, если кто не в курсе, водонагреватель такой в поездах, типа огромного самовара. В старых вагонах — не электрический, а на дровах, торфе или угле.

Это старый мем из старого КВНа, про качков. Поищите по фразе, до сих пор смешно.

«Мальчики, раз вы живы — идите мыть руки!»

Это юмор.

Имеется в виду душераздирающе нудный роман «Что делать?»

Детская призказка, не моё изобретение.

Знаменитая в перестройку «целительница».

Пятничный намаз, молитва мусульман.