29 мая, среда. Каникулы начались! И мы мчим покупать девчонкам подарки.

Перед отворотом на Карла Маркса москвич Пал Евгеньича притормозил, мы с Вовкой выбрались из машины, поблагодарили и энергично пошлёпали по влажному от утреннего дождя тротуару в сторону «Спорттоваров». Надо было успеть до двух, а то закроется на обед — и всё, кукуй целый час, пока снова не откроется.

Утром в будний день народу на улицах было немного. В «Спорттоварах» несколько мелких пацанов толклись у прилавка, разглядывали эспандеры, ракетки и тому подобную мелочь, разложенную в витрине, пока дядька с чёрной бородой выбирал шахматы. В соседнем открытом отделе стояли велосипеды. Самый дорогой — спортивник «Турист» с несколькими скоростями, потом складная красная «Кама», мальчишеский «Орлёнок», ровно такого же размера, но с девчачьей рамой «Ласточка», «Лёвушка» на толстых колёсах, для дошколят. Более мелких трёхколёсных велосипедиков не имелось — должно быть, они выставлялись уже в детском мире, как игрушки.

Более того, крайними в этом ряду, с другой стороны от «Туриста», стояли мотоцикл и мопед! Но сегодня, как говорится, не об этом.

Мы остановились напротив великов.

«Каму» я лично, если честно, недолюбливала, хотя среди подростков она считалась очень крутым велосипедом — складная, растущая, причём руль и сиденье можно регулировать даже без ключей. Но мама (а вслед за ней и я) на «Каму» смотрела пренебрежительно — колёса небольшого (по сравнению, например, с «Уралом») диаметра, рама тяжёлая, при этом велосипед сам короткий, склонный к «козлению». Я бы, если честно, при наличии выбора лучше бы купила аналог «Урала» с женской рамой, забыла как он называется. Но сейчас никаких других вариантов не было. «Ласточка» — максимум до четырнадцати лет, Тане она впритык, считай. Ладно бы Ирка за ней «донашивала», а то два одинаковых велика в семье — ни к селу, ни к городу. А спортивник для девочки сильно здоровый. Да и если бы по росту подходил — дорогой он, почти двести рублей, тогда Ирке на велик денег не хватит.

— Пол второго, — предупредил Вова.

— Ну, что? «Ласточку»?

— И «Каму», — кивнул он.

А какой у нас ещё выбор? Так, кажется, сегодня я что-то подобное уже слышала…

Мы заплатили в кассу сто сорок пять рублей (девяносто восемь за «Каму» плюс сорок семь за «Ласточку», если быть точными), получили паспорта на приобретённую технику и вышли на улицу.

А СЮРПРИЗ?!

— Блин, Наташке ты тоже обещал сюрприз! — вспомнила я. — А денег осталось шестьдесят пять рублей. И без пятнадцати два уже.

— Успею! Жди!

Вовка сунул мне в руки рули обоих велосипедов и рванул за угол — к «Детскому миру». Я переживала, что он не успеет — в больших магазинах минут за пятнадцать перед закрытием специальная строгая мадам в синем халате вставала на выходе, заложив двери на засовчик: всё, перед обедом только выпускают, иначе сотрудники не смогут вовремя выйти на обед, а этого по трудовому кодексу никак допустить нельзя.

Но, судя по тому, что сразу он не вернулся, Вовка успел-таки. Я прям представила себе, как он влетает в старинный тамбур «Детского мира» за секунду до, прямо у «контрольной» тётушки под рукой.

Через пятнадцать минут Вовка появился из-за угла, рюкзак у него заметно топорщился.

— Поехали!

— Чё купил-то хоть?

— Приедем — покажу.

Решил, значит, и мне сюрприз тоже сделать. Ну всё, теперь из него клещами не вытащишь.

— Деньги-то хоть остались?

— Деньги, любимая — дело наживное.

Я с сомнением посмотрела на рюкзак, пытаясь вообразить: что же такое он мог купить за шестьдесят рублей, что поместилось внутри? Нет, я когда шила, учла, конечно, все Вовины пожелания (тут побольше, тут пошире, и чтобы вот такое ещё влезло…), но всё-таки? Хотя, с постулатом про «денежки — дело наживное» я, безусловно, согласна.

Вова, однако, расценил мой взгляд по-своему и засмеялся:

— Да остались, не переживай!

— Да я и не переживаю. Чё, как поедем?

— Погоди, подкачаем маленько.

Колёса у велосипедов были чуть спущены, но для этих целей у нас в боковом кармане рюкзака был с собой насос.

Всё же, граждане, как хорошо, что машин мало! Иначе я б точно от узяса умерла. Ну, не могу я по дорогам общего пользования… Хорошо, что вьетнамцы приезжают вечером! Машин совсем мало будет.

Ехали мы до дома целый час — в основном из-за меня. Ножки у меня коротенькие, пузико жёлтенькое… Ой, это немножко не про то анекдот. Короче, без меня бы Вова точно добрался быстрее — раза в полтора, как минимум. А, скорее, в два.

Доехали — а там укатанная наша земляная дорога подсохла, и Наташка с Иркой опять с великом бегают. Увидели нас, помчались навстречу.

— Ух, ты!.. Это что?.. Это кто вам дал?.. Вы купили?.. А можно прокатиться?

— Погодите, сперва сюрпризы! — сурово остановил их Вова.

Мы зашли в калитку и поставили велики у ворот. На лавочке напротив дома чинно сидела Таня, не успевшая ещё переодеться из парадной школьной формы (у пятых классов торжественная линейка сегодня была), и беседовала с бабушкой. Обе держали в руках по веточке и время от времени помахивали ими над раскладушками, на которых дрыхли три боевых карапуза.

— Пошли, — мотнул головой Вова, и мы гуськом зашли за ним в комнату — и даже бабушка, которой тоже было любопытно.

Вовка откинул клапан рюкзака и расстегнул молнию. Мы вытянули шеи — и тут я подумала, что вся эта сцена до ужаса напоминает активность в курятнике, когда главный петя нашёл какого-нибудь червячка и зовёт всех остальных — и куры сбиваются вокруг, посмотреть: чего это там такое интересное и, может быть, вкусное?

— Так, во-первых — малышне…

Из рюкзака показалась слегка помятая коробка, а из неё — юла, но не простая, а с полукруглым стеклянным куполом, под которым была нарисована пересечённая местность, протекающая через центр речка, и даже установлены два перпендикулярных речке заборчика. Сбоку на тонкой проволочке торчал всадник на белой лошадке. Мы раскрутили юлу, и всадник помчался вперёд, перескакивая через речки и заборы.

— Хорошая! — высказала веское слово бабушка.

— Теперь для всех…

Для всех оказались надувные мячи — обычные, типа пляжных, которые прикольно кидать друг другу. Пять штук — чтоб не дрались, должно быть.

— И для старших. Малышне не давать — подавятся!

Вова выложил на стол четыре квадратных пластмассовых коробочки с «Игрой пятнадцать», две — «Четыре по четыре»[1], цилиндрик с проворачивающимися рядами, в котором полагалось расставлять шарики по цветам (иногда его ещё называли «светофор», хотя цветов было сильно больше, чем три), игру на ловкость «Мишень»[2], большой квадратный плоский лабиринт с шариком и на закуску — шикарный многоэтажный лабиринт-кубик.

— Ни фига себе! — дружно выдохнули девчонки. По меркам советского ребёнка, груда этого богатства была сравнима с пещерой Али-бабы.

— И вот ещё, — Вовка пошарил на дне рюкзака и начал доставать…

— Шарики! — запищали Ирка с Наташкой.

Тут надо сделать лирическое отступление. Я, кажется, жаловалась уже, что с резинками для волос была проблема? Нет? Так вот, она была. Резинки были только какие-то аптечные, чёрные — грубые и постоянно зажёвывающие волосы. Я шила себе из белой резинки для трусов, иногда обшивала чехольчиками из ткани для пущей красоты. Были какие-то невидимки, даже с приделанными к ним ягодками, цветочками и прочей красотой. Но невидимки очень плохо держатся у меня на волосах.

Потом появились пластмассовые бананы. Мода была — умереть не встать! Гонялись за этими бананами, особо продвинутые модницы их «улучшали» — лаком для ногтей раскрашивали.

Но бананы я не любила по той же причине, что и невидимки.

И вот, если вы помните, народу потихоньку разрешили кустарщину. И нынешней весной появилось такое вот чудо! Шарики для волос. Проще говоря, это были два куска всё той же резинки для трусов (только волшебным образом разноцветной), вделанных в два шарика по краям. Самые первые по виду вообще напоминали погремушки, но я уже была рада — и хвостики они держали неплохо, и какая-никакая красота. Потом пошли кирпично-красные, и были они у всех. А таких, как Вова привёз, я в этом варианте событий ещё не видела — из яркой, переливающейся перламутром пластмассы и с резинкой круглой, типа шляпной. Шарики шли двух размеров, большие и маленькие. Вова наделил всех (кроме бабушки, понятное дело): две пары таких и две таких. Мне достались маленькие ярко-красные, похожие на вишни, и большие небесно-голубые. Всё, буду хвосты менять, форсить.

— Ну, девки, у вас сегодня праздник! — хлопнула в ладоши бабушка.

— И это ещё не всё, — Вова принял торжественный вид. — За добросовестный труд в юннатском хозяйстве «Шаман-камень» Таня и Ира премируются велосипедами «Кама» и «Ласточка».

Наташка с Иркой разинули рты, а Таня посмотрела на бабушку, а потом на нас:

— Что — насовсем?

— Конечно! — Вова прямо вошёл в роль председателя: — Разрешите поздравить и пожать вам руку, товарищ Таня.

Не хватало только горнов и барабанов. Зато Ирка с Наташкой азартно хлопали.

— Ну, всё, пошли испытывать! — не выдержала я. И мы побежали к калитке. Бабушка тоже заторопилась за нами.

Я хлопнула ласточку[3] по сиденью:

— Держи, Ирка! Это теперь твой.

— Чур, далеко не уезжать! — сразу запереживала баба Рая. — Только по даче! На дорогу не ездить!

Ну, правильно, раньше одна мелкая пешком бежала, а теперь обе на колёсах — надо сразу границы установить. Тут же пошла обычная настройка: как сиденье, да как руль? Тане даже ничего менять не пришлось, она ж на три года нас старше — как раз они с Вовкой примерно одного роста.

В общем, натурные испытания прошли отлично.

Девки сразу поехали вниз по улице. Трещали опять, как три сороки, громче всех, как всегда, Ирка. За ней маленькой вообще можно было не приглядывать, всегда слышно было, где кричит.

Мы стояли у ворот и смотрели им вслед.

— Чё там у нас по денежкам? — спросила я.

— Да рублей двадцать пять осталось.

— Н-нормально, — впечатлилась я.

— Шарики эти ваши дороговато встали. Зато девчонкам понравилось.

— Да и мне понравилось! Спасибо, — я приобняла его за руку и привалилась к плечу. — Пошли уж чай пить? Я сегодня нагулялась просто до опупения…

Бессмысленное занятие — деньги в нашем случае жалеть. Вон, сколько радости! А завтра приедет наш молочник, сразу рублей двадцать пять-тридцать мне отвалит. Живы будем, не помрём.

Юла тоже вызвала ажитацию в рядах. Проснувшись аристократически глубоко пополудни и откушав молока с печеньем «Сливочное», три карапуза были удостоены просмотра. Боже ж мой, зрелище почище конных бегов! Лёнька с Димкой кричали: «Асядка!!!» — что долженствовало обозначать «лошадка», а Федька, будучи изрядно младше, тыкал пальцем и оповещал нас, что «дядя чок-чок-чок». Не могу подобрать лучше букв, но Федька недавно научился щёлкать языком, показывая на лошадь. Натурально такой звук, как копытами по твёрдому.

Бабушка полчаса крутила им юлу, и все трое хохотали, хлопали в ладоши, приплясывали вокруг своего детского столика и всячески демонстрировали восторг от процесса. Одним словом — полный аншлаг.

ДЕНЕЖНО-ТОВАРНОЕ…

Вечером на дойку пришла тётя Валя, услыхала новости велосипеды и шарики — и сразу прилетела ко мне:

— Оля!

— Здрассьте.

— Ага… Это что за премия, скажи мне? Правда премия? Доплачивать не надо?

— Да вы что, тёть Валь! У нас оставалось немного денег, и мы решили вот. Девчонки — молодцы, стараются, — я закрыла тетрадку, в которой старательно царапала новости по курицам, и посмотрела на тётушку: — А что?

Она вздохнула и плюхнулась на стул по другую сторону стола:

— Дорогой какой подарок вышел, неудобно…

— Так, погодите! Это — не подарок. Это их честно заработанное поощрение.

Тётя Валя помялась:

— А, может, лучше бы деньгами?

— Насколько я знаю, по закону это никак невозможно. Самая минимальная планка для трудоустройства — с четырнадцати лет. И то, официально мы должны на комиссию выходить. А у нас с вами и не трудоустройство вовсе, а юннатское хозяйство, продукцию которого мы можем сами использовать и излишки реализовывать для развития, собственно, хозяйства и прилегающей инфраструктуры. Я, если честно, не очень представляю, что будет, если нас придут проверять. Закон говорит… странное. Так что все мы, — я описала пальцем круг, обозначая нашу юннатскую общность, — официально, получаем часть продукта за своё трудовое участие. То есть у вас выходит не два-три литра молока в день, а, скажем, семь. Ну, или восемь — как по сезону. А дальше вы должны сами решить: выпить, творог сделать, кашу сварить… Так что вы тоже особо не афишируйте, что какие-то деньги получаете. Для всех — молоком. Ну, или мясом там, другими какими-то продуктами. М-гм?

— М-м! Вон как…

— Да. Видите ли, когда мы начали строиться, исполком подписал все разрешительные документы, мы тут на слуху, на особом счету… Но если вдруг найдётся кто-то, кто решит до нас докопаться — а рано или поздно завидущие-загребущие обязательно найдутся…

— Ой, это точно!

Мы понимающе покивали друг другу.

— Так вот, хотелось бы обойтись без нарушений. Пока Таня и Ира идут как юннаты — фиг кто к нам придерётся. Как только пойдут какие-то выплаты — всё, считайте, наш приговор подписан. Поэтому с девочками мы рассчитываемся продуктами. Мы же вас не обижаем?

— Да нет, ты что?! — возмущённо вскинулась тётя Валя.

— Ну, слава Богу. Я, кстати, посмотрела, что надои заметно подросли.

— Ну, а как ты хотела — лето же!

— Во-от. Думаю я. Просидели долго, надо было уж недели две на трёхразовую дойку перейти.

— Это как будем?

— М-м-м… как в сентябре делали: в семь, в два дня и в девять вечера. Вам вечер удобно будет?

— А чего — здесь же живём! Нормально.

— Кстати, пока каникулы, вы могли бы и Таню поучить доить. Только не на молодых, выбрать взрослых мамок, у кого характер поспокойней. Мало ли — вдруг подменить когда? Я же по утрам дою. Лишнее умение — оно, знаете ли, никогда не лишнее, глядишь, пригодится в жизни.

— Так-то но-о, полезно. Поучу.

— Ну вот. Только давайте скажем так: это Таня помогает как бы вам. У вас в огороде дела, стройка, где-то надо до дома успеть сбегать, норму отшить — так?

— Ну-у-у… да.

— А мы с вами обеденную дойку как будто бы делим напополам. А вам некогда. А Таня может в обед помогать. И мы ей за это будем доплачивать, тридцать рублей прибавки.

— Ага?

— Да. Именно на лето, пока у нас график будет такой вот уплотнённый. Только получать будете вы. Вы не против?

— Чё ж я буду против? — засмеялась тётя Валя. — Конечно за!

— Главное, про деньги никаких разговоров при детях не разводи́те, разболтают всё. И накроется наша контора медным тазом.

— Да уж поняла я…

Тётя Валя ушла, а я снова вернулась к своим гроссбухам. Сосредоточиться надо было, чтобы записать то что нужно туда куда нужно.

Да, у меня, как положено предпринимателю себе на уме, было две книги учёта. Белая и чёрная. Ну, не совсем прям чтоб чёрная, скорее, серая такая. В серую я записывала всё как есть, руководствуясь логикой и здравым смыслом, а в белую — только то, что не противоречило текущему законодательству. И если вдруг что-то менялось, я прям делала вклейку новых законов, постановлений и прочей бюрократической фантазии, и дальше вела записи в строгом соответствии с ними.

Про опасения насчёт проверяющих органов я не соврала. Да и насчёт остального тоже.

Раньше шестнадцати лет — запрещено. С шестнадцати (или, как было написано в законе: «в исключительных случаях, по согласованию с фабричным, заводским, местным комитетом профессионального союза» — с пятнадцати лет) — через медкомиссию, только лёгкий труд и не больше шести часов в день (в свободное от очной учёбы время).

Устроиться на работу после четырнадцати теоретически было возможно (хотя в законе об этом я ничего вообще не нашла). Для этого нужно было сильно хотеть. Пройти охулиард специальных разрешительных этапов: медкомиссию, кучу бумаг (включая согласие от родителей) и в итоге — комиссию по делам несовершеннолетних исполкома местного Совета, доказать, что условия труда соответствуют, и ты не будешь убиваться вусмерть. И регламент по времени: не больше двух часов в день, исключительно лёгкий труд, никакого поднятия тяжестей. А тяжесть — это тоже понятие возрастное. После шестнадцати — всё, что больше десяти килограмм, до шестнадцати — непонятно сколько, но явно меньше, поскольку закон напирал на суперлёгкий труд.

А вот до четырнадцати — извините. Можно выступать в цирке, концертировать или сниматься в кино. Сочинять вот, как я. Или рисовать; несовершеннолетних иллюстраторов знаю аж несколько — из широко известных. Всё с разрешения родителей. Прочее — нельзя вообще никак.

Более того, до пятнадцати лет ребёнок признавался полностью недееспособным. То есть, даже если вдруг ему разрешили поработать, у родителей имелись все законные основания детскую зряплату изъять. Мдэ. Реши, например, моя матушка самостоятельно распоряжаться моими гонорарами, ей бы никто слова не сказал. Хорошо, что она такие мысли не практикует.

Таким образом, разрешительные документы на деятельность у нас есть, но если кто-нибудь затеет подать на нас в суд, все эти дозволения могут быть одним махом признаны ничтожными. Но в уныние я впадать не торопилась. Пока живём! Глядишь, худо-бедно и до пятнадцати дотянем.

Дверь снова открылась, и в комнату зашёл страшно довольный Вовка с длинным тряпичным свёртком, положил его передо мой на стол. Судя по звуку — тяжёленькое. И твёрденькое.

— Чёита? — подозрительно спросила я, не торопясь трогать.

Мало ли — может у него там змея дохлая одеревеневшая или ещё что?

Вовка вздохнул и развернул «упаковку».

— Ух, ты! Кто принёс?

— Наиль. Я спрашивал, и вот — он на работе договорился с мужиками, взял размеры.

— По нынешнему росту замерял?

— Естесссно.

— Доводить будешь?

— Буду, конечно. Но красота же? Даже так.

— Красота, согласна.

Вова снова прикрыл тряпочкой своё сокровище и исчез в направлении мастерской.

Интересно, детскую валлонку можно будет потом использовать как дагу? Если, допустим, эфес переделать?

Посмотрим, пока это всего лишь заготовка под клинок…

Я почему-то думала, что поезд вовремя не придёт, и мы будем зазря сидеть полчаса-час. И он опоздал, но всего на пять минут, что не могло не радовать. Нужный вагон волшебным образом оказался прямо напротив нас. Хотя, почему волшебным? Вон сколько шишек собралось, уж наверняка для них высчитали, чтоб начальство вдоль путей не металось.

Дверь вагона открылась изнутри, и в его серых внутренностях стало видно прижавшихся в угол своей вагонной стайки шестерых поросят-вьетнамцев. А ещё там было двое вьетнамцев, которые люди. Парень в серой, похожей на военную, форме и девушка в белом халате поверх тоже как будто бы формы, только женского варианта, со строгой юбкой. У обоих были усталые, очень ответственные и немного торжественные лица.

— Сыдылавштфуйтэ, тавалишчи! — старательно сказала девушка сразу всей нашей толпе.

Толпа хаотически откликнулась приветствиями. Пал Евгеньич защёлкал фотоаппаратом.

— Давайте людей выпустим, — громко сказал Вова, — и мы займёмся выгрузкой.

Пол вагона оказался заметно выше платформы, зато почти на одном уровне с дном тележки. Пацаны откинули задний тележный борт и перекинули специально сколоченные для этого дела мостки.

Хрюши имели уставший вид, боялись, всеми силами втискивались в угол и не хотели выходить. А потом Вовка с Робом заскочили внутрь вагона, поросюхи увидали такую огромную страшную зверюгу, и сами от неё побежали в тележку, Рашидка принял, быстренько закрыл дверцу клетки и, вроде бы, установилось относительное спокойствие. Я ещё так подумала, что если бы не Роб, Вова бы всех свинот по одной в телегу вытолкал. Они ж, вьетнамцы, сильно мельче обычных, да и маленькие ещё.

С курами, сидящими в транспортировочных клетках, никаких сложностей не возникло. К живности полагалось два пакета с остатками комбикорма, который им выдали в дорогу.

Измученная стойкая ветеринарша вручила мне (опять под вспышки фотокамеры) папку с документами и торжественно что-то сказала. Переводчик переводил, но все стали орать и хлопать, и я мало что поняла. Я ответила: «Спасибо большое!» — изобразила пионерский салют и пожала девушке руку. И тут она, наконец, улыбнулась первый раз. Ну, слава Богу, не до смерти умоталась девка.

Павел Евгеньич сделал несколько рабочих фоток и пару парадных (благодаря его усердию у нас прямо летописный альбом образовался), после чего захотел ещё раз подробно под магнитофон запись про наши приобретения, чем они хороши и прочее. Кто отдуваться остался? Конечно, я. А пацаны сказали, что они и так в десять раз медленнее машины, поедут вперёд.

Павел Евгеньич, судя по всему, готовился написать солидный опус, задавал всякие умные вопросы и хотел подробностев. Но всё равно мы отбились за пятнадцать минут и догнали тележку в районе Политеха. Машин совсем почти не было, но мы решили, что безопаснее будет, если мы пацанов немного попасём. Проедем с километр — поджидаем их. Потом ещё. Так, короткими перебежками, до дома и добрались. Тележке от вокзала до участка понадобилось шестьдесят пять минут! Ну, ничего, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, как говорится.

ДИВНЫЕ ЗВЕРЮГИ, ДОЖДЬ И НЕРВЫ

Встречали нас торжественно: девчонки втроём, Рашидка, бабушка и Федька. Федька увидел пушистых куриц и чуть не задохнулся от восторга:

— Дай! Дай ме!

Он так трогательно тянул ручки… Но бабушка строго сказала:

— Нет! Нельзя! Не вздумайте маленьким давать, силу рук не чувствуют, придушат.

И это, к сожалению, правда.

— И карантин у них, — скрепя сердце, отказала я. Лучше их пока не трогать, не пугать. Вот оклемаются, отсидятся — тогда можно будет и погладить.

Заселение произошло спокойно, в штатном порядке, пока в отдельно стоящий карантинный сарайчик. Куриц из клеток вообще не стали пока выпускать, перевели из транспортных в две наших, размерами попросторнее. Посмотрю, утром, глядишь, в вольерчик их переведу.

В свинских паспортах (на двух языках, между прочим) было написано, что рождены путешественники первого марта. На глаз, я бы сказала, килограмм по пятнадцать-восемнадцать. Как будто худоваты. С другой стороны — стресс, дорога, карантин ещё как этот проходил, непонятно. Да откормим!

Мы с Вовкой прошлись с вечерним обходом по нашему хозяйству. Темнеющая почти завершённая крыша нового дома вызывала у меня чувство глубокого удовлетворения. Сомневаюсь я, что работнички мои смогут на сруб перекинуться — вон как небо-то обложило, как ватным одеялом…

Проверили мы все стайки и пошли чаи гонять. А там, помимо всех вышеперечисленных, уже и Наиль с Дашей да Валя с Рашидом за столом сидят — лето же пришло, можно снова сплошным повалом на полу в спальниках да одеялах раскладываться, особенно когда каждый час дорог. Дом же они начали строить, своими силами. Теперь каждый раз после работы — сразу на дачу, чтоб успеть за вечер пару-тройку брёвен положить. Сруб потихоньку рос.

— Ну, что, товарищи, — торжественно сказала я, — есть вариант, что в ближайшие дни нас посетит международная вьетнамская делегация.

— Как?! — испугалась бабушка. — Какая делегация?!

— Которая нам свинок и курей привезла.

Дамы заклопотали, чисто курицы: да когда?.. да надо встретить!.. да красоту наводить…

А я подумала: вам надо, вы и наводите, а у нас и так прилично. Угостить вот надо бы. Эх, если б точно дату знать… И я была озадачена этим вопросом, пока Вова не сказал мне:

— В субботу приедут.

— Почему именно в субботу?

— Завтра: утро отдыхают, с обеда обязательно официальное мероприятие и экскурсия по городу, послезавтра — по-любому на Байкал повезут, в субботу — к нам.

Я покумекала и согласилась, что звучит логично. Значит, к субботе приготовимся особо.

6 июня 1985, четверг.

Строители примчались с утреца с выпученными глазами, давай скорее колотить, в отчаянной попытке обогнать погоду. В десять утра набрякшие тучи разродились первым мелким и реденьким, но противненьким дождичком, и больше всего я опасалась, как бы кто с мокрой крыши не сверзился. Но, Бог миловал, всё обошлось. Однако, гениальный план разделить бригаду, не состоялся. Солнце так и не показалось. Дождь время от времени переставал накрапывать, а потом снова начинал. Ворочать по скользоте даже пятнадцатый брус ни у кого вдохновения не вызывало, и Петрович решительно распределил работников по-другому: двоих — окна вставлять, а остальных — черновые полы делать, благо, дом большой.

А я пошла вносить в новый журнал записи о прибывших зверюгах. Стратегический запас гроссбухов внезапно начал иссякать — надо бы ещё прикупить. Для каждой новой породы у меня своя книжица, иначе такая путаница получается, только пот утирай. К моему глубочайшему удивлению, братья-вьетнамцы (те, которые люди) отправили нам трёх девок (тех, которые свиньи) и трёх же парней. Чем они, интересно, руководствовались?

Перевод в сопроводительной документации был прикольный, как будто автоматическим переводчиком сделанный, я читала-читала его, пока у меня глаза не сузились по азиатскому типу. Так, думаю, возьмём за аксиому, что все эти свиноты не родственны друг другу. Ну, предположим такое чудо. Тогда, возможно, отправителями был сделан расчёт именно на генетическое разнообразие? Вот приедет делегация (если приедет), надо будет у них точно спросить.

Е-Е-ЕДУТ!!!

8 июня, суббота.

Честно говоря, погодка стояла промозглая, всё тот же мелкий противный дождик, то начинающийся, то прекращающийся. Утром, когда я шла к козам, термометр показывал девять градусов. Учитывая, что вчера было шесть — уже прогресс, но всё равно не айс. Всё это сильно напоминало старый анекдот про негра, который учится в СССР, и две зимы. Типа белая зима — это вообще пипец, а зелёная зима — ещё ничего, терпеть можно.

И вообще, скажите спасибо, что плюс девять, а не минус. Нет, с учётом нашей резко-континентальности, к обеду можно было ожидать плюс пятнадцать или даже плюс двадцать, такие вот у нас перепады. Но морось эта дурацкая…

Я вообще сомневалась, что кто-то приедет, но тётки сильно надеялись. Во-первых, всем хотелось поглазеть на иностранцев. Во-вторых, этим же потом можно будет хвастаться, рассказывать, как вместе сидели за одним столом и прочее. С самого утра что-то жарилось, парилось и строгалось — примерно как на новый год.

Мы (дети) чтоб не мешаться под ногами, забрали малышню и набились всем табором в одну из комнат. Время от времени снова всплывали гадания: явятся гости или нет? Я больше склонялась к тому, что нет, но держала своё мнение при себе, чтоб никого заранее не разочаровывать. Ирка с Наташкой, самые нетерпеливые, постоянно выбегали на крыльцо, а если дождь переставал — и на дорогу, и вглядывались в улицу в ожидании чуда. И вот в один прекрасный миг с улицы донёсся визг:

— Едут! Е-е-едут!!! — натурально как дочка Марка Захарова в «Формуле любви»[6].

Я представила, что сейчас выскочу к воротам с пирогом на полотенце и начну наподобие героини Татьяны Пельтцер судорожно бормотать: «Сильвупле, гости дорогие, сильвупле…» — и фыркнула:

— Да погодите, может, это вовсе и не к нам едут! — но лавину было уже не остановить.

А ехали реально к нам. Как в прошлый раз, когда коз встречали — несколько машин и автобус. Народу — человек двадцать, к чему столько техники, я не пойму? Вьетнамцы (которые люди) выглядели немножко растерянно, но стойко держались. Толпа детей выстроилась у калитки и дружно сказала:

— Син тяо![7]

Даром, что ли, в прошлом будущем муж моей двоюродной сестры (не скажу какой) вьетнамцем был? Правда, это практически предел моих познаний во вьетнамском, но гостям, по-моему, было всё равно приятно, они тоже заулыбались и закивали:

— Син тяо! Син тяо!

Суровый молодой человек, которого мы уже видели в вагоне, оказался переводчиком (и заодно, я так поняла, представителем вьетнамского партийного комитета). Мы провели гостям обзорную экскурсию по хозяйству, особо уделили внимание их хрюнделям и курочкам, вовсю обживающим новые вольеры. Пал Евгеньич бегал вокруг, фотографировал. А вот меня сильнее интересовали вопросы свинского родства. Девушка-ветеринар слушала мои вопросы очень внимательно, со складочкой между бровями, а потом так же внимательно — переводчика. Потом они убедили меня, что все эти свинки «от разных мама и папа, из совсем другой семья, так сделает, чтоб детки-поросёнок был здоровый».

Ну и слава Богу! А на погрешности в склонениях и временах мне пофиг, парень молодец, за одну скорость перевода надо ему пятёрку поставить.

— А теперь мы приглашаем вас к нам в наш дачный дом, — снова выступил в роли председателя колхоза Вова, — наши родственники очень готовились, просим, по нашему обычаю.

Вьетнамцы переглянулись и кивнули. Не знаю, слишком ли они были утомлены за эти дни сибирским гостеприимством, но какой у них был выбор, скажите пожалуйста? Естественно, всю прочую комиссию мы пригласили тоже — не у ворот же им стоять?

ЗАСТОЛЬЕ

Большая комната набилась битком. Хорошо, в прошлом году товарищи партийцы нам столы и лавки подогнали, мы их и пользуем при случае.

Народ расселся, и смутно знакомый мне дяденька постучал ножичком по графину (да-да, графинчики и бутылочки-рюмочки были тоже, в скромном объёме, но всё же):

— Товарищи!..

Прозвучала небольшая речь, в которой было и про дружбу народов, и про мудрость коммунистических вождей, и про нас, юных ленинцев — и, конечно же, отдельное спасибо вьетнамским товарищам, которые откликнулись на призыв… Вдохновенная речь, короче, а самое главное — недлинная. Дети пили зелёный «Тархун» (чтобы прям сразу в глаза кидалось, что это лимонад, и советские дети не глушат винище под одобрительными взглядами взрослых).

Вторым тостом вьетнамские товарищи благодарили за приём и говорили, что им очень у нас понравилось, такое хозяйство, они даже не ожидали, и вообще, будут рады дальнейшему сотрудничеству. Все выпили, переводчик сел и спросил меня тихонько:

— Скажите, люди, которые нас встречали — это все ваши родственники? Или соседи?

— Родственники, и это ещё не все! — я начала хвастаться своей большой роднёй и рассказывать, кто у нас ещё есть.

— У вас очень большая семья, — уважительно покачали головами вьетнамцы, — и дружная.

— Спасибо!

— Горячее! — весело закричала за нашими спинами Даша, и перед нами появилась тарелка с горой котлет, выложенных поверх пюрешки, а рядом — с жареными свинскими рёбрышками. — Всё ребята вырастили, своими руками! Рёбрышки хрюкали. Котлетки трёхсложные, из свининки, кролика и курочки.

Даша — тоже мастер пиара.

Мы с Вовкой переглянулись, и он встал (с бокалом «Тархуна», естественно) — как раз под горячее, третий тост, самое то. Речь мы на всякий случай несколько раз прорепетировали, чтоб при иностранцах лишнего не ляпнуть. Про большую благодарность от пионеров города Иркутска — всей коммунистической партии Вьетнама и товарищам в частности. За дружбу между нашими народами. И что у нас тоже есть ответный подарок, но он пока немножко побудет сюрпризом, до чая, а то горячее остынет.

Ну, а когда собрали грязные тарелки и начали разливать чай, я попросила всеобщего внимания:

— А теперь разрешите нам. Мы начнём с младших членов нашего юннатского хозяйства…

Наташка с Иркой приготовили рисунки. Первые варианты (которые были на скорую руку) Вовка сразу раскритиковал, и девки вчера целый день пыхтели, творя шедевры.

Таня меня поразила, сочинив торжественный стих. Она же его и зачитала и приложила каллиграфически выписанный текст (все, конечно, каждый раз хлопали).

Рашидка (обычно его не особо видно и слышно) внезапно вышел из тени и преподнёс гостям целую коллекцию разноцветных рыбок с пёстрыми хвостами — всё из тех же трубочек от капельниц. Ветеринарше очень понравилось.

И, наконец, книги. Да, я ничего умнее не придумала. Ну, не картинку же мне рисовать, в самом деле?

— Я хотела бы подарить несколько книг. Прежде всего, вот эти, — я взяла в руки «Председательницу», мой последний непристроенный экземпляр, и журнальный вариант «Грозам вопреки». — Все советские люди прекрасно знают, какую тяжелейшую войну пришлось вести вьетнамскому народу против американских захватчиков. Советский Союз всегда поддерживал Вьетнам, и простые граждане всегда сопереживали гражданам Вьетнама, потому что Советский Союз тоже пережил ужасную войну с фашистским гитлеровским режимом…

Мне приходилось делать паузы, чтобы переводчик успевал; в этом месте оба вьетнамца синхронно закивали, и многие наши тоже.

— Эта книгу я написала о Великой Отечественной Войне, о подвиге трудового народа, о моей бабушке и о четверых её старших детях, двое из которых сидят сейчас здесь за столом. Это она — председательница, — я показала на бабу Раю и вытерла нежданно выступившие слёзы. — Извините.

Вьетнамцы с поклоном приняли томик и о чём-то оживлённо заговорили между собой.

— Простите, мы не поняли, — сказал парень, — вы — автор эта книга?

— Да. Я автор. И ещё одну, тоже о войне. К сожалению, пока она издана только в мягком переплёте… — я передала два журнала. — Эти люди тоже живут в городе Иркутске, и судьба их удивительная. Я думаю, что тема борьбы с иноземными захватчиками, тема труда, любви к родине и самоотдачи, а также тема человеческих взаимоотношений и семьи будет близка вьетнамскому читателю. Я очень надеюсь, что вам удастся сделать художественный перевод… или хотя бы ознакомиться с книгами лично.

Дядька, который говорил первый тост, встал и захлопал, а за ним и остальные.

— Ещё, — я слегка подняла руку, — ещё, товарищи, я очень хотела бы подарить нашим гостям книгу о пионере Павлике Морозове, которую мы написали вместе с моим другом, Владимиром. К сожалению, она должна выйти в издательстве «Детская литература» только в декабре, но если нам оставят адрес, то мы обязательно эту книжку перешлём во Вьетнам. Зато! — я подняла палец: — Есть вот такая книжка, я тоже хочу вам её подарить. Здесь, как видите, четыре автора: наш дядя Саша (Александр Нугманович), моя мама (её сегодня здесь нет, потому что она уехала на сессию, она получает высшее образование), мой папа (его, к сожалению, тоже нет за этим столом) и я. Это книжка про спортивные игры, для учителей и старших товарищей, которые занимаются с детьми, — снова все хлопали. — И напоследок, вот такие раскраски лично для вас. Это тоже я нарисовала, — я скромно расшаркалась, — может быть, у вас есть дети или племянники, и им приятно будет получить подарок из Советского Союза.

Товарищ переводчик принял подарки в восточной манере, сказал восточное «большое спасибо» примерно на две минуты и пожал мне руку гораздо уважительнее, чем раньше.

…

— А теперь давайте чай пить! — хлопнула в ладоши я. — Вы не представляете, какой у нас тётя Нина вкусный рыбный пирог стряпает!

Потом, совершенно внезапно, тётя Валя подошла к гостям с вопросом: а поют ли что-нибудь у них во время застолий? Вьетнамцы переглянулись и, кажется, установили телепатическую связь, после чего девушка слегка кивнула и спела что-то совсем непонятное, но очень мелодичное.

— У нас поют и русские песни, — сказал переводчик, и товарищи гости по-вьетнамски, но вполне узнаваемо выдали первый куплет «Катюши». Выступление вызвало оживление в рядах, и «Катюшу» запели уже на русском. Потом наши тётушки исполнили несколько излюбленных застольных хитов, в частности «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую я привёл к тебе в дом, у тебя не спросив…»[8]

Песня эта, вообще-то, от лица мужского, но тётушки мои, особенно тётя Валя и тётя Нина, невестки со стажем, пели с большим воодушевлением, потому что они и были теми самыми девчонками из песни…

В общем, день задался́. Дядька тот, с тостом, подходил, тоже жал руку, говорил как важно, чтобы наши земляки… и вклад Иркутской области… и про войну ещё, я уж устала так от этого опасения сболтнуть что-нибудь лишнее, что плохо соображала и старалась только молча кивать. Напоследок нам пообещали сообщить, по какому адресу будет вьетнамский культурный центр, и туда можно будет прийти и принести книжку, а уж они сами перешлют кому нужно. Ну и славно.

Гости уехали, я забрала вяло сопротивляющегося Федьку, залезла с ним на топчан к стеночке и вырубилась.

Помню, что потом меня пытались будить. За окном шуршал дождь — не морось, приличный такой. Я отбивалась и грозила будильщикам карами небесными. Вот бывает со мной такое. Если мозг устал — всё, не кантовать, при пожаре выносить первой. Так и не разбудили, короче. Зато в три часа ночи я сама проснулась, выползла с топчана — сна ни в одном глазу. Ну и что делать — нашарила на ощупь в шкафу свои тетрадки, пошла в кухню, села за разделочный стол, лампу настольную включила…

Вы как хотите, а книжки, даже фантастические, сами себя не напишут!

Постояв вволю, я забралась на велик и переключила мысли на насущное.

— Слушай, а что, по телику «Трёх мушкетёров» показывают? — спросила я у Вовкиной спины.

— Ага! Вчера вторая серия уже была.

— То-то мне никто работать не мешал!

С притоком родни вечерами фильмы начали собирать в бабушкиной комнате форменные аншлаги, и мы вынужденно вытащили телевизор в большую общую комнату. Каждый вечер собиралась толпа, рассаживались кто как мог, дети — в основном на вязанных крючком тряпочных круглых ковриках, прямо на полу, смотрели, естественно, громко, и я, зная это, уходила куда-нибудь в козью подсобку, тихонько поработать, но всё равно меня обычно кто-нибудь находил и чем-нибудь старался загрузить. А вчера, на удивление, всех — и взрослых, и детей — натурально, как корова языком слизнула.

Между прочим, надо сказать, что с некоторых пор в стратегии комплектования телепрограмм наметились определённые сдвиги. К примеру, каждый будний вечер, часов где-то с семи до девяти, показывали какое-нибудь кино. А после новостной программы «Время» (а в выходные и днём) — фильмы-концерты или музыкальные передачи (которые я бы назвала сборником клипов и саундтреков, если бы слова «клип» и «саундтрек» были в ходу), и в них стали изредка мелькать иностранные хиты (пардон, популярные мелодии).

Иногда я тайком думала, что (может быть) в этом есть и доля моего участия — всё-таки то письмо против сухого закона с комментариями было отправлено, даже по двум каналам, и пусть оно, скорее всего, не дошло до самого Андропова, кто-то же его читал — или читали? — глядишь, где-то идеи были восприняты, что-то в эгрегор партийной верхушки и просочилось.

Мы заехали в двор, густо пахнущий деревом, морилками, столярным клеем и Бог знает чем ещё. Со всех сторон из распахнутых дверей помещений доносились производственные звуки.

— Где у них контора-то? — спросил Вовка, оглядываясь.

Контора, вопреки обычным правилам, оказалась в дальнем углу, и из её дверей выглянула молодая женщина:

— Ребята, вы кого потеряли?

Мы подъехали к ней, и Вова достал из кармана листок:

— Здравствуйте! Подскажите, мебель по нашим размерам вы можете изготовить?

— Смотря какую. Покажи-ка.

Увидев наш чертёж, девушка нахмурилась и крикнула куда-то за спину:

— Семёныч! — и ещё раз, погромче: — Семёныч!!! — подождала… — Ай-й! — крутанулась на каблуках и выскочила в раскрытую позади дверь, где, должно быть, находился цех, и буквально через минуту вернулась с седоватым мужиком со следами стружки и древесной пыли на синем комбезе.

— Здрассьте, — хором сказали мы с Вовой.

Мужик покивал и хмуро сравнил нас с листком.

— Чего вас-то послали? Тут со взрослыми разговаривать надо. Дверцы, смотрю, туда, сюда…

— Мы от юннатской станции, — любезно пояснил Вова, — и взрослых у нас нет. С нами вы можете переговорить? Это межкомнатный шкаф, и дверцы у него, действительно, часть на одну сторону, часть — на другую.

Столярщики переглянулись.

— А платить-то кто будет? — озабоченно уточнила конторщица.

— Мы, конечно.

— Слуш-ка, видел пару раз телегу, пацан заготовителям яйца возит… — полувопросительно начал Семёныч.

— Если на телеге табличка была с надписью «Шаман-камень», то наш, — кивнул Вова. Раз в два-три дня он ездит.

— М-гм, — Семёныч покряхтел, — ну чё, по месту смотреть надо. Мало ли, намеряли криво…

— Да пожалуйста. Можно хоть сегодня. Нам помимо шкафа ещё в комнаты и в кухню несколько шкафчиков надо. Ну, и так, по мелочи: столы, лавки-табуретки, полочек каких-нибудь.

Столярщики снова переглянулись.

— Готового у нас много есть, — девушка словно просила у мастера подтверждения.

— Но-о, — кивнул тот.

— Если сегодня доставку сделаем, сразу с Виталей и съездишь, померяешь?

— Ну, нормально, — кивнул Семёныч, и девушка обрадованно предложила:

— Пойдёмте, посмотрите, подберём вам…

Что мне положительно нравилось в этом учреждении — вам хотели продать, и это вынуждало людей быть приветливыми с клиентами. Потому что в большинстве советских магазинов вас встречали с таким выражением лица, как будто вы как минимум набиваетесь на приём к министру. Я даже подозревала, что некоторые продавщицы, по заветам Терри Пратчетта, специально жуют перед работой лимон.

Мы зашли в помещение, которое совмещало рабочее место конторщицы и торговый зал. И, наверное, немножко склад.

Вся представленная мебель, насколько я могу судить, изготавливалась из сосны. Полагаю, потому что массово завозить что-то другое — слишком дорого. Да и зачем, если этой самой сосны, простите, хоть ж*пой ешь? Из лиственницы мебель делать — разве что под заказ, очень уж твёрдая она. А из кедра — шибко дорого встанет. Так что, сосна — выбор сибирского производителя. Готовое окрашивалось масляной краской (белой или голубой) или же лакировалось. Иногда дополнительно, перед лаком, покрывалось морилкой. Это я вам сейчас варианты отделки в порядке возрастания цены назвала. Часть продукции продавалась вовсе не окрашенная никак, видать, чтобы граждане могли проявить фантазию и индивидуальность.

Столы имелись в товарном количестве. И с тумбами (кухонные) и на ножках (обеденные, обычного размера, только не раздвижные). Меня немножко смущало, что всё представленное разнообразных цветов.

— Извините, — спросила я девушку, — а предметы в наличии по одному?

— Да нет, конечно! — засмеялась она. — На складе много. Выбирайте любые, всё есть.

Мы пошли вдоль рядов.

— Вов, тебе какой вариант нравится?

— Да мне, в принципе, всё равно. Что-нибудь среднее давай возьмём? Вот, на орех похоже. И не сильно тёмный, и не сильно светлый. М? И похоже на тот цвет, которым мужики топчаны нам покрыли.

— А что, давай.

Набрали мы всего:

четыре стола на ножках (один из них — мне в комнату, на машинке работать), десяток табуреток и пару длинных лавок, пять этажерок, по одной в каждую комнату (потом это слово вытеснится новым «стеллаж», но пока стеллажами шкафчики из вертикальных рядов открытых полочек никто не называл),

три шифоньера с полками и вешалками (в мальчишечью комнату, девчоночью и будущую бабушкину),

тумбу под телевизор (да, мы хотели купить отдельный телевизор, чтобы и к бабушке в комнату не набиваться, как селёдки в бочку, и включать, например, мультики, а не то, что взрослые хотят),

кровать для бабушки, чтоб уж всё шло в одном стиле, десяток прикроватных тумбочек (простецких, как в пионерлагере),

комод для постельного белья,

две больших обувных полки,

две широких вешалки для верхней одежды в прихожую…

Потом, пораскинув мозгами, мы решили не выпендриваться с кухонными гарнитурами, а купить три простых стола со встроенными тумбами и один навесной шкафчик, с проволочными подставками и дыркой в дне — для посуды. Больше навесных шкафов нам не требовалось — дети же в основном, малорослые. Да и трёх объёмистых нижних тумб более чем достаточно, а для длительного хранения у нас погреба есть.

— Хорошо, что мы сюда поехали, — сказал Вова по дороге домой. — Во-первых, недорого. А во-вторых, доставка по садоводствам работает. А в городе ещё неизвестно, согласились бы везти или нет.

— Или попросили бы как за доставку в другой населённый пункт, — додумала я.

Вышло за всё про всё семьсот восемьдесят пять рублей. Плюс пятнадцать за доставку (прям до комнаты). Итого восемьсот. Плюс двести предоплаты за будущий межкомнатный шкаф. Десять зарплат молодых специалистов или только что пришедших на завод новичков, которые ещё в статусе ученика ходят. С другой стороны — столько всего сразу! В общем, мы решили, что мы — однозначно молодцы. Осталось только машину вечером дождаться.

Пока мы ехали со столярной базы домой, меня как-то распёрло на комфорт, и я подумала, что неплохо было бы завести, например, ковры на полу. Даже зимой ногам тепло и вообще приятно. Да и на стене над кроватью я не отказалась бы повесить. Не люблю, когда ночью рука к холодному дереву прикасается. А если ковёр есть, значит нужно что? Пылесос. И холодильник надо бы свой, хотя бы молоко, масло положить, не каждый же раз, когда чаю попить хочешь, в погреб за молоком бежать?

Изложила я Вовке эти свои соображения, а он и говорит:

— Что мать, растащило тебя на красивую жизнь? Как это… тяга к роскоши, о.

Только я хотела возмутиться, как он добавил:

— А печку будем газовую брать.

— С баллоном?

— Да. Мало ли — свет отключат. И что? На костре бежать готовить? А если дождь заливает? Или мороз?

— Да не агитируй меня за советскую власть. Давай газовую.

Я, конечно, к электроплите гораздо больше привыкла, но против газовой принципиального возражения не имею.

МНЕНИЕ СПЕЦИАЛИСТА

Мастер приехал, и пока грузчики таскали мебель, осмотрел место предполагаемой постановки шкафа. И первым делом задал нам резонный вопрос:

— А как вы хотите поставить перегородку до потолка, если дом ещё не сел?

Мы с Вовкой уставились друг на друга. Реально, вот мы тормознули-то…

— А стены снутри обшивать чем будете-нет?

— Мы, по правде говоря, пока не думали, — честно ответила я, ощущая себя полной дурой.

— Давайте так, — Семёныч встряхнул нашими листками, — рамку, как вы нарисовали, никак сделать не получится. Можем поставить два шкафа, на манер как стенки делают, знаете? Пока без антресолей, до усадки дома. Чтоб оно вам удобно было: один лицом туда, другой сюда. У вас же тут…

— Три метра ширина, — подсказал Вова.

— Ну, вот. Можт, вы на следущий год захочите досочками стенки обшить? Уже меньше будет.

С таким доводом спорить было глупо.

— А тогда давайте так? — я взяла новый листок взамен вусметрь исчёрканного и смятого старого. — Поставьте нам пока просто два платяных шкафа, чтоб основной отдел и одна дверка под плечики, а сбоку полочки внутри.

Я нарисовала довольно популярную в будущем модель с небольшой глухой частью.

— А эта сторона что — открываться не будет? — удивился Семёныч.

— Нет, это нам не надо.

— Это, выходит, шесят сантиметров дверка и сорок — глухая стенка?

— Да. Это удобно, поверьте мне.

Мы ещё пообсуждали подробности и детали, кому и как оформить, раз уж под заказ делаем.

Семёныч нахмурился, глядя в чертёж.

— Высоту-то какую берём? Метр восемьсят?

— Да берите сразу два, — рубанул Вова, — иначе антресоль слишком громоздкая получится.

— Девочка-то как будет до вешалки доставать? — усомнился Семёныч.

— А вы ей палку для вешалок сразу пониже прикрепите, на высоте метр сорок — и нормально. Потом и переставить можно.

— Ну вот! — хлопнул по новому чертежу мастер. — Это уже дело, нормально встанет.

— Вообще отлично, — согласился Вова. — А через год-полтора мы посмотрим, как дом сел, и дозакажем у вас недостающие части.

А пустое пространство мы пока шторами завесим. Нам же ещё и ходить друг к другу удобнее будет.

Конечно, поглазеть на приобретения набежали не только юннаты, но и прочая родня. Новую мебель сразу расставили, навесные шкафчики-вешалки развесили. Сделалась красота и благорастворение возду́хов.

— Надо вам бюст Горького из дома привезти, — сказала мама.

Был у нас такой, гипсовый.

И тут меня как громом поразило! Едрид твою налево!

Должно быть, я так изменилась в лице, что мама испугалась:

— Ты что?

— Да-а, ногу судорогой стянуло, — соврала я и для верности потёрла икру.

Но Вовка видел, в судорогу не поверил, и при первом же случае спросил:

— Что случилось?

— Пойдём-ка, — я утянула его в комнату и шёпотом сказала: — Лошары мы с тобой!

— Да почему?!

— Детская пионерская организация — а портреты вождей где?!

Паниковала я тоже шёпотом, чтоб никто не набежал.

— Фубля, напугала ты меня. Мы ж только дом достроили — купим!

Я промолчала, что у правильных ленинцев портретик должен бы уже лежать, заранее заготовленный, и спросила только:

— Когда?

— С Женей надо поговорить, поедем в город за плиткой и прочим — заодно и купим.

БУРЖУЙСКИЕ ПОКУПКИ

Но с понедельника зарядил дождь. И шёл он неутомимо, до самого двадцать девятого числа, потом день перерыва — и снова. Женя ехать боялся. Увязнет жигуль — и что? Ковырять его из грязи, как репку? Дядя Рашид наоборот боялся засесть на даче с казённым грузовиком. Получилось, что мы из-за этого дождя как будто в осаде. Как же меня просёлочные глиняные дороги раздражают!

Первого июля, словно отметив новый месяц, вышло солнце. Два дня мы ждали, пока всё просохнет, и третьего с раннего утра рванули в город, чтоб к открытию. Таня с бабушкой мне обещались, что со сдачей молока справятся, а дойка летом первая рано — мы же на трёхразовый график перешли. Вовка у свинот тоже рано управиться успел.

Короче, поехали.

Примчали в центр, к магазину, очередь заняли сразу в два дефицитных отдела: за холодильниками (мы с Вовой) и за телевизорами (Женя).

Долго мы накануне обсуждали, какой телевизор хотим. Я однозначно хотела цветной, чтоб изображение не расплывалось и не сильно маленький — толпа-то большая. И ещё чтоб максимально надёжный (насколько это вообще возможно было с советскими телевизорами). У нас, конечно, имелся свой внештатный ремонтник в лице инженера Жени, но вечно чинить телик — тоже удовольствие ниже среднего.

Стояли мы часа два. Люди в очереди охотно обсуждали, что дефицита стало меньше, в очередь за телевизорами с импортными кинескопами уже не записывают на несколько месяцев вперёд, так можно купить, но всё равно надёжнее заранее прийти, постоять — а вдруг мало привезут? Придёшь к обеду — а они кончились. Поэтому и привычные номерки на руках были, с метками, в какую очередь. Например, наш за холодильниками был Х-3.

Мда.

В десять ровно в тамбуре магазина завозилось, громыхнул засов на двери, и обширная дама (сама размером с дверь) начала запускать очередь. Мы с Вовкой добежали до отдела. Конечно же, он вмещал разные приборы. Электроскороварки, например, электрические сковороды, мощные вафельницы и, между прочим, плиты. Плит было аж три— ассортимент: «Электра» электрическая, «Электра» газовая и самое главное — «Электра» комбинированная! Две газовых конфорки, две электрических.

— Ух ты! — восхитилась я. — Её возьмём? И бабушка не будет бояться готовить. А ещё вон то диво дивное.

— Что? — не понял Вова, оборачиваясь в ту сторону, куда я смотрела.

— Электросамовар! В прошлый раз мама с бабушкой пытались через «Посылторг» заказывать, выбирали-выбирали модель, а вместо высокого пришёл круглый, как грецкий орех — типа, других в наличии нет. Всё бы хорошо, да тэн у него торчал выше, чем на половину, меньше двух с половиной литров нагревать не получалось никак. А этот глянь какой прикольный, вверх вытянутый. Купим?

— Давай сперва холодильник выпишем.

Холодильников выставили аж три вида: «Бирюса» побольше, «Бирюса» поменьше и «Юрюзань». Про этот последний ещё поговорка в позднем СССР сформировалась: «Трясётся, как холодильник „Юрюзань“», поэтому ему мы сразу сказали решительное «нет», а из двух «Бирюс» выбрали большую. Ростом она была чуть пониже Вовы и чуть повыше меня. Однокамерная, конечно. Но ничего более крупного в поле зрения не наблюдалось.

— И ещё сразу, пожалуйста, выпишите нам «Электру» комбинированную и самовар.

— Всё? — строго спросила продавщица.

Мы кивнули, забрали бумажку с перечисленным и побежали в кассу.

Буржуйский самовар, между прочим, стоил аж сорок рублей, имел модное фамилие «Ракета» и контурами смахивал на молодого Шварценеггера.

А первой сложностью стало то, что магазин «1000 мелочей» доставку за город не выполнял. Ни за какие деньги. В моей голове повис белый шум. И как?

— Тогда Юбилейный, двадцать два, — решительно сказал Вова. — Когда привезут?

— Сегодня после обеда, — кислым голосом ответила тётка из отдела доставки. — Два места ваших…

Короче, оплатили мы, самовар прихватили под мышку и пошли Женю искать. А он у машины уже стоит! А телевизор (я надеюсь, что это телевизор в коробке) — на верхнем багажнике.

— Ну как? — мне хотелось подробностей.

— Как вы хотели — самый большой. Говорят, неплохой, обращаются за ремонтом редко. Кинескоп японский, вроде. Антенну брать не стал, тут маломощные они. Я вам сам сделаю. Сдачу держите, — Женя ссыпал Вове в руки мелочь и положил сверху бумажки.

— А нам пришлось доставку в Юбилейный заказать, — пожаловалась я и без особого энтузиазма спросила: — Караулить будем?

— Я вообще думаю, знаете что? — рубанул рукой Вовка. — Попробовать надо напрямую с шоферами договориться, а? Что они, от лишней двадцатки откажутся?

— Думаю, тут и десятки хватит, — прищурился Женя. — Ждите-ка, я схожу…

Ждать надо было обязательно. Телевизор с кинескопом — здоровая, конечно, дура, но почему-то я думаю, что найдутся желающие сбежать и с такой ношей. Тыща рублей почти, ни фига се! Но посреди оживлённой улицы, да в присутствии двоих караульщиков, пусть даже детей — до такой наглости у нас в Иркутске не доходило.

Женя вернулся минут через десять:

— Договорился за десятку, сегодня ближе к вечеру привезут. Едем домой?

— Не-е-ет! — вытаращила глаза я. — В комплекс пойдём, пылесос смотреть и всякое остальное.

— Так, идите-ка вы, — сказал Вова, — а я покараулю.

— Может, вы? — Женя явно не хотел надолго бросать машину с телевизором.

— А договариваться по доставке кто будет?

— Если не сможете сами утрясти — прибежишь за мной, давай так.

Ладно, пошли мы в Торговый комплекс. Первым по порядку был отдел со стиральными машинками. Стояли «Сибири», «Малютки» (это вообще самая примитивная, даже без центрифуги, просто небольшой бак с мотором-крутилкой и крышкой, плюс подставка, чтоб прямо на ванну ставить, воду заливать-выливать). Имелись отдельные центрифуги, видать, для таких вот простецких машинок. И «Вятки», какой-то обновлённой модели, на двадцать рублей дороже, чем раньше. Надеюсь, они там ничего чрезмерно не переулучшили, кхм.

А переживали мы зря. В «Комплексе» доставка в ближайший пригород была, по рублю за каждый километр. Мы страшно обрадовались, заплатили, получили квитанцию и пошли дальше, в отдел ковров. Но по дороге увидели пылесосы. И прилагающуюся к ним очередь из шести человек.

Пылесос «Тайфун» напоминал робота Р2Д2[12] в начальной эмбриональной стадии, и длинный резиновый шланг только добавлял сходства, смахивая на пуповину.

Покажу тут, как это в двадцатых годах двадцать первого века было модно, «фото распаковки».

Но пока Пылесос успешно лежал в своей коробочке, и его тащил Вова. Мы дошли до ковров, увидели там очередную, простите за тавтологию, очередь, и Вова оставил меня стоять, а сам пошёл пылесос в машину отнести — иначе как он с коврами справится?

А ковров надо было много.

Для начала — в бабушкину комнату. Мы же коварно намеревались бабушку с нами сманить. Ну, сами подумайте: лето закончится, родня по домам разъедется — бабушка что, одна будет в том доме сидеть? Мы-то точно сейчас обустроимся и никуда скакать не будем. Нам и удобнее в новом, и слышно, если в откормочнике свинобанда драться начинает, и вообще. Резонно и бабушку на постоянное место дислокации с нами оставить. А тот дом не то что бы совсем законсервировать, но поддерживать в нём слегка положительную температуру, градусов пять, чтоб трубы не перемёрзли. А раз мы бабушку переводим — надо бы купить ей симпатичный коврик. На пол у неё уже был, а вот на стенку неплохо бы. Думаю, ей понравится.

Надо четыре дорожки (в «коллективные» спальни и нам с Вовкой), по три метра. И мне над кроватью ковёр. О, вон тот, с оленями! Не знаю, из какого материала ковёр был сделан, но блестел натурально как шёлковый. И ещё сильнее меня радовало, что лица у оленей были вполне адекватные — не люблю, когда вытканные звери по-идиотски таращатся. И тут я увидела ещё один ковёр! И начала страшно болеть, чтоб его никто не купил!!! Вдруг последний? Он тоже был из серии про животных, тоже то ли шёлковый, то ли плюшевый, но прогуливались на нём совершенно шикарные, переливающиеся павлины. Бабушке!

Прибежал Вовка, и я одними глазами показала ему на этот ковёр. Он кивнул, мол: нормально.

— Дорожки-то есть?

— Да вон — цветастые, я думаю, нормально будет?

Муж счёл, что вполне себе нормально, и мы терпеливо стояли ещё минут пятнадцать. Да, СССР быстро приучал вас к терпению и даже, пожалуй, определённому смирению.

Сегодня ковровый оверлок работал. Мы выписали два шёлковых ковра, которые оказались «покрывало ворсовое „Природа“», четыре куска дорожек и оверлок для них, сходили в кассу оплатили, отнесли дорожки в подсобку, где суровый дядька сверился с квитанцией и обшил нам их — и, наконец, пошли в машину. Время уже к обеду, судя по сигналам из желудка.

ЗА СПИНОЙ У ЛЕНИНА

Последнее, что осталось купить — портреты вождей.

— А за портретами на Ленина заедем, — сказал Женя. Там «Политкнига», выбор должен быть большой. И по дороге.

В быту длинный дом, выстроенный в загадочном для меня стиле (почему-то дугой, но не настолько кривой, чтобы бросаться в глаза с дороги), называли «за спиной у Ленина» (да, прямо напротив него реально стоял большой памятник Ленину) или ещё «линия партии». То и другое звучало достаточно язвительно. Но это я в первой жизни узнала куда позже, когда уже ни вождя, ни линии партии у страны не было. У нас с мамой это был просто «кривой книжный магазин».

На самом деле, магазина было три: книжный (одним из отделов в котором и была нужная мне политкнига), «Художник», где работала Даша (сегодня она была выходная, так что туда заходить я не планировала) и, наконец, «Берёзка». Помнится, как-то в нежном возрасте я зашла в ту «Берёзку» и ничего не поняла — странные какие-то ценники, незнакомые значки… Потом меня нашла мама и сказала, что нам там делать нечего. Тогда из её путаных объяснений я вынесла единственное: не все так равны, как я до этого думала. Некоторые сильно равнее. Это мне в мои пять лет показалось до некоторой степени оскорбительным, но не сказать, чтоб я особо расстроилась — уж больно странный там был представлен ассортимент, я лично сочла, что отдавал он некоторым безумием, как большинство сувенирных отделов. Да он и в самом деле был рассчитан, скорее всего, на туристов.

Итак, я пришла в отдел политкниги, где продавались и плакаты тоже. Первым делом нужно было решить самый насущный вопрос: портреты вождей. Юрий Владимирович (который Андропов) был представлен в ассортименте. В ещё большем, или вернее сказать, широчайшем ассортименте был представлен Владимир Ильич — от крошечного, на тумбочку, портретика, до огромного, двухметровой высоты, подошедшего бы в какой-нибудь городской зал заседаний.

Помимо этого имелась отдельная линейка вождей (всех сравнительно долго правивших). Я подумала, что Брежнев — это уже перебор, и уж тем более я не собиралась вывешивать на стену Хруща. Взять Андропова, Ленина и Сталина? Возникнут вопросы, почему только их…

А если… Я решительно направилась к прилавку с плакатами. Посмотрим что-нибудь более живое. Так-так… Создавалось общее впечатление, что в изображениях вождей воцарилась мода на сепию со знаковыми всплесками красного. Нервировало, что значительная часть рисунков (или подписей) выглядела раздражающе слащавой. Я перебрала изрядную стопу и, наконец, нашла то, что мне понравилось и относительно вписывалось в парадигму нашего движения.

Во-первых, Ленина со знаменитой вытянутой вперёд рукой, только тут он был нарисован не в профиль, а в фас, и руку тянул прямо к зрителю, словно желая поздороваться. И цитата: «Производительность труда, это, в последнем счёте, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя. — В. И. Ленин». И «Мы победим!»

Во-вторых, Сталина, показывающего пальцем на что-то за кадром с подписью: «Вперёд, к новым победам социалистического строительства!»

До кучи — здоровенную демонстрацию с красными флагами, со множеством социалистических лозунгов, над которыми очень крупно стояли в профиль четыре портрета: Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин. Великое непобедимое знамя которых должно было да здравствовать. Отлично, например. Я вообще-то этих двух немцев несколько недолюбливаю за их высокомерное и чванливое отношение к русским, но это уж мои личные тараканы, а для антуража нам положено.

И портрет Андропова, серьёзный такой, в рамочке, больше почему-то похожий на хирурга, чем на вождя.

Потом я вдруг подумала, что неплохо было бы навешать повсюду воодушевляющего, спросила продавщицу, и меня отправили в другой угол. Этот прилавок порадовал многоцветием и таким обилием стилей и манер, что я утвердилась в мысли о возвращении в индустрию плаката образцов прошлых (причём самых разных!) лет. Такой своеобразный советский ренессанс. Чего тут только не было, и я успела навыбирать штук десять разных прикольных плакатов, когда пришёл Вовка, и сказал, что совесть, вообще-то, надо иметь! Мужики там скоро в голодные обмороки попадают, а она тут картинками любуется!

Ладно, при случае ещё зайду. А пока — вот, любуйтесь.

Что несомненно стало понятно при внимательном рассмотрении этой коллекции — в СССР были популярны открытые лица, бодрое состояние духа и призывные жесты. Во всяком случае, в области плаката.

НЕ УСПЕЕШЬ ОГОРЧИТЬСЯ — СНОВА РАДОВАТЬСЯ НАДО

Женя сказал, что для подключения стиралки нужен разводной ключ, за которым нужно заехать домой. И пока он ходил, я сосчитала столбиком все сегодняшние чеки. И, подбив бабки, обнаружила, что потратили мы на мебель, электротовары и полиграфию три тысячи триста тридцать три рубля. Шикарная цифра, не считая того, что теперь в заначке осталось всего тринадцать семьсот, а этого для закупа кормов было немножечко таки маловато — о чём незамедлительно сообщила Вове.

И тут пришёл Женя, сел на водительское место и весело обернулся на нас:

— Чего грустим, юные литераторы? Нате-ка вот, держите! — и протянул два квитка на получение очередного небольшого гонорара от журнала «Костёр», на сто пятьдесят три рубля тринадцать копеек каждый.

— Ну, вот! — сказал мне Вова. — А ты киснешь. Не ссы, прорвёмся!

Женя в ответ на такую риторику только покрутил головой:

— На почту заезжать будем?

— А нам без мамы дадут?

— Вот и проверим.

Правда, не знаю, правильно ли это было или нет, но все последние разы переводы в районе ста-ста пятидесяти рублей нам отдавали, не спрашивая маминого паспорта. Вписывали данные свидетельств и всё. Не знаю, как эти святые люди потом отчитывались за деньги, но было так. Да и привыкли, наверное, за эти два года. Коллектив почты ни разу за это время не менялся.

Мы заехали на почту, я вытащила из портфельчика наши с Вовкой метрики[13], и пока Вова стоял в очереди, заполнила извещения. Вовка подал их почтальонше, сделав морду кирпичом:

— Здрассьте!

— А-а, писатели. Родители-то где?

— В машине сидят, — не вдаваясь в подробности, обобщил Вова, — мы там телевизор купили, боятся без присмотра оставить.

— Ну, ясно. Но в другой раз пусть зайдут.

— Обязательно! — честно сказали мы, получили денежки и поехали на дачу, страшно довольные.

Подъезжаем к нашей улице — а там грейдер вовсю дорогу ровняет! А следом самосвал рассыпает всякое полезное для устранения квашни. Наконец-то товарищи землепользователи денежки собрали!

Прокрались мы в объезд, по противопожарной полосе, и зашли в заднюю калитку, чтоб рабочих зря не нервировать. Все, конечно, переживали, успеют ли дорожники до приезда доставки. Но оплата у рабочих была сдельная, а не почасовая, и поэтому нашу первую улицу к вечеру доделали настолько, что ездить по ней можно было уже вполне спокойно. Довезли нам и машинку, и плиту, холодильник.

Плита пока стояла наполовину для красоты, поскольку баллона-то газового у нас не было. Но это Женя сказал, с работы будет ехать, там как раз рядом с аэропортом контора, он и купит, проверенный и заправленный, и всё нам подключит.

А телик оказался вот такой. Огромный и со страшной табличкой на задней крышке, типа «не влезай, убьёт!»

Женя сгородил ему гигантскую антенну из растащенной на манер рогатки проволоки, и «Рубин» вполне годно начал показывать. Юные трудящиеся ликуют и смотрят мультики по расписанию, не досаждая старшему поколению!

Плакаты мы пришпилили везде, где только можно, вплоть до спален, и у нас стало ярко, энергично, и как будто забурлило всё желанием деятельности. Воздействует, всё же, на подсознание!

И это было здо́рово, потому что разнообразных работ у нас было просто невпроворот.

В тот же вечер, кстати, дядя Рашид привёз двух Таниных подружек, знакомых мне по прошлой жизни. Хорошие девчонки. Таращили глаза на наше хозяйство, обнимали свои рюкзачки.

Я забрала у них заявления от мам и отправила с Таней обживаться-знакомиться, а как начало смеркаться, Вовка организовал костёр. Потому что открытый живой огонь — это классно и даже романтично.

ОПЯТЬ…

А теперь я расскажу вам, что Вова-таки оказался прав со своим прогнозом относительно матушки. Она не успокоилась. Самое что мне лично непонятное было в этой ситуации — почему, изначально так настойчиво стремясь детей куда-то пристроить — то к бабушке, то в интернат — когда Вовка реально основательно пристроился и вообще её не беспокоил, не требуя ни денег, ни хлопот, никаких вообще усилий на своё содержание, она начала так выходить из себя?

Потому что не по её вышло? Надо было именно чтоб в интернат?

Вдруг вернулся и замучил её материнский инстинкт?

Просто из вредности?

Из-за крутящихся вокруг нас денег, со всеми этими хозяйствами и книжками?.. Фу, блин, эта последняя версия была самая противная, и мне так думать категорически не хотелось. Уж лучше пусть будет просто из вредности, не так отталкивающе звучит.

Как раз прошло восемь месяцев с её последней выходки и-и-и… к нам явилась проверка. Это были монументальные дамы в форме с профессионально внушительными выражениями лиц.

С одной стороны, это меня дико разозлило, а с другой — было смешно, потому что… Нет, давайте с начала.

Итак, мы достроили второй дом, обставили его мебелью, разложили кой-какие ковры и даже привезли буржуйскую бытовую технику. Электроплиты и «Вятку-автомат», прежде чем использовать, оказывается, надо было зарегистрировать как приборы повышенного энергопотребления, а газовые конфорки — отдельно в службе газа, и мама пригласила для этой цели специалистов из «Иркутскэнерго» и «Иркутскгоргаза». Пригласили и Пал Евгеньича, у которого шёл про нас сериал в газете, и поэтому он по-братски просил нас, если что-то нерядовое, по возможности звонить. Мама позвонила, и он с удовольствием приехал. Тем более — новенькие как бы у нас, юннатское дело ширится, тоже материал.

Энергетики, как всегда, обещались быть где-то с девяти до двенадцати, и Пал Евгеньич воспользовался моментом поглазеть на нашу кагбэ юнармейскую тренировку. А тут вдруг прямо посередине процесса являются страшные тётки — и не абы зачем, а чтобы Вовку с Наташей изъять. Увидели они представителя прессы и некоторым образом стушевались. Планировалось, видимо, налететь и схватить, а тут — пожалте.

Мама, которая сперва услышала машины и подумала, что энергетики приехали, вышла на крыльцо, увидела погоны и говорит:

— А в чём, собственно, дело, товарищи? Дети находятся у нас на законном основании, у меня и нотариальная доверенность есть от родителя, — порылась в папке с документами и бумажки показывает.

Следом за ней зашёл Женя, потом Рашидка, бабушка…

Тётка в капитанских погонах помялась и говорит:

— Поступило заявление от матери о незаконном удержании детей. Условия, не соответствующие гигиеническим требованиям, неблагоустроенный дом…

Не успели наши возмутиться, как распахнулась калитка и ввалились два бодрых мужика в рабочих комбинезонах, прям как в гоголевских пьесах, как будто нужного момента ждали:

— Здравствуйте, граждане! Кому тут требуется машинку-автомат и варочную плиту зарегистрировать?

— Здравствуйте! — обрадовалась мама. — У нас ещё одна электроплита, в другом доме, а здесь плита комбинированная и машина стиральная, в ванной, проходите в дом, пожалуйста…

Все пошли в дом, а там красота, плакаты социалистические, бабушкиными пирогами пахнет, и вообще лепота и всякое благоустройство. Пока специалисты по электроприборам как-то внезапно заняли собой всё пространство (удивляюсь, как они это умеют), принялись громко всё регистрировать и бабушку привлекать расписываться, как из нас двоих самую совершеннолетнюю, Таня вдруг с инициативой выступила:

— Девочки, пойдёмте на улицу, на качелях покачаемся, — и девчонки махом из дома вымелись, никто и слова сказать не успел.

Инспекторши переглянулись между собой, и тут Вова подошёл к ним и говорит:

— Я хочу кое-что сообщить вам, но при всех не могу, потому что это травмирует… некоторых присутствующих. Пройдёмте в мою комнату.

— А у тебя и своя комната есть? — удивилась капитанша.

— Конечно, — сказал Вова. И увёл их.

Тут мама с электриками из ванной вышли и в другой дом заторопились, а я, чисто чтоб перестраховаться, доверенность прибрала и в тетрадку свою с надоями сунула, а то утащат эти инспекторши, с них станется, а нам потом — ищи-свищи или новую заказывай.

Вышла на крыльцо — а девок нет. Зато ещё один милиционер стоит.

Я возьми да спроси у него:

— А где девчонки?

— Да вон туда зашли, в сарайчик. Сказали, козам есть пора.

Ну, поздравляю, — подумала я. В сарайчик зашли! А ничего, что у козлятника выход на противопожарную?

Подтверждая мои слова, брякнула калитка, козы весело зазвенели колокольчиками, удаляясь. Теперь Наташка если решит, что её забрать хотят, таким зайцем побежит — фиг вы её догоните.

Я вернулась в дом. Женя, Пал Евгеньич и Рашидка сидели за столом, ждали, до чего Вовка с тётками договорится. И тут, ни раньше, ни позже, явились газовщики. Женя сразу пошёл плиту показывать, Пал Евгеньич — их фотографировать, А бабушка снова с ручкой наизготовку к столу села — подпись-то опять ей ставить.

И пока эта канитель вся происходила, Вовкина дверь открылась и вышли обе инспекторши, одна красная как свёкла, вторая с мрачно поджатыми губами. На крыльце они столкнулись с мамой, проводившей электриков и прибежавшей обратно к нам:

— Э-э-э… — начала мрачная.

— Гульчачак Нугмановна, — подсказал вышедший следом Женя.

— Да. Гульчачак Нугмановна, в связи с некоторыми обстоятельствами… комиссия будет заниматься этим делом дополнительно. На данный момент условия пребывания детей признаны удовлетворительными. Вы будьте готовы к тому, что могут быть дополнительные проверки.

— Да пожалуйста, приезжайте, сколько хотите! — слегка покраснела мама. Женя успокаивающе приобнял её за плечи.

Мне тоже было как-то фиолетово. Что мы, комиссий, что ли, не видели? Пусть приезжают, Вовка у нас теперь вообще как жених — отдельная комната, шкафы-ковры, все удобства. А уж если они затеют обеспеченность продуктами смотреть, от нашего ассортимента просто офигеют!

Мама с Женей пошли провожать инспекторш до калитки, а я попросила журналиста:

— Пал Евгеньич, пожалуйста, не делитесь с Алевтиной Александровной подробностями нашей жизни, — он несколько смешался, и я пояснила: — Тут внутрисемейный конфликт, и я не хотела бы вдаваться в детали… Однако, Алевтина Александровна хочет пройти путём гражданина Бульбы. Который Тарас.

— В смысле э-э-э…

— «Я тебя породил, я тебя и убью», — равнодушно процитировал Вова, прислонясь к дверному косяку.

— Мда, — согласилась я. — А нам такое не надо в принципе. Не считая того, что это ставит под угрозу весь проект нашего хозяйства.

Пал Евгеньич пожевал губами. «Шаман-камень» был для него нескончаемым источником публикаций. А каждая публикация — денежка.

— Я понял, — сказал он сурово.

Вот и славно.

— А огорчаться не будем. Пойдёмте-ка лучше чай пить.

Кроме дурацких происков некоторых женщин у нас и других забот полно.

Вот, к примеру, количество коз (и, главное, козликов) достигло своего предельного уровня. Дальше надо было или срочно пристраивать одиночные стайки для мужского козлиного населения — или уж кастрировать молодых, чтоб можно было их в общее стадо пустить, не боясь беспорядочных половых связей. Резать племенных козликов на мясо мне казалось чудовищной растратой ресурса, и я готова была впасть в отчаяние, но тут, видать, у дорогого нашего Пал Евгеньича вышел очередной сельскохозяйственный материал (и мы могли его даже не увидеть, потому что у «Восточно-Сибирской правды» часть номеров выходила с разными средними страницами — для села и для города) — и нашлись люди, которые заинтересовались нашими альпийцами.

Сопровождал делегацию, само собой, Павел Евгеньич, который опять фотографировал и записывал. Приехали они на видавшем виды уазике, к которому был прицеплен столь же видавший виды прицепчик-скотовоз. Аж две пары семейников с Хомутово — это хорошая такая деревня под Иркутском, большая, километрах в двадцати от города. Нынче это Хомутово триста лет от основания празднует, что, как не устаёт подсказывать Вова, случилось почти на сто лет раньше, чем США появились как государство.

Свободных площадей вокруг Хомутово было — ну просто завались, и желающим селянам нарезали солидные наделы под «семейные фермы». Что там они у себя только не выращивали! И, видать, пришли к мысли, что выгоднее самим продлить, тысызыть, производственный цикл, чем тупо зерно-овощи сдавать. Коровы в хозяйствах имелись. Однако, местная районная администрация предложила инициативным гражданам обратить внимание на коз. Каким-то образом до них (не до коз, а до администрации) дошёл слух, что это дюже полезно, особенно ослабленным детям, и вот хорошо бы… Семейникам выделили беспроцентную ссуду на закуп и обустройство и обещали принимать молоко не по сорок две, а по пятьдесят копеек за литр. Начали они с простецких «дворянок», а тут — «Восточка» с хвалебной статьёй…

Мы сели в беседке, в теньке. Жара стояла неимоверная.

— Читали про вас, — степенно сказал один из глав семей, — интересно. Показатели у вас больно хорошие… — повисла многозначительная пауза.

— Если мы не врём с три короба? — усмехнулась я.

Гости неловко завозились.

— Своди да покажи, — предложил Вова. — Вообще хозяйство гляньте. К кролям не ходите только.

— Никого они к своим кроликам не пускают! — с лёгкой обидой воскликнул Пал Евгеньич.

— Не пускаем, — согласилась я. — Мы и своих к ним никого не пускаем. Кролики у нас в вечном карантине. Сильно они ко всяким болезням восприимчивые. Чуть что — то сопли, то морды опухнут, то ещё какая фигня. Бац — и передохли все. Я к ним одна только и хожу.

— А мы думали, с учительницей вашей поговорим, — полувопросительно начала одна из женщин.

— Нет у нас учительницы, — развёл руками Вова. — У Ольги вон спрашивайте, она учить любит.

— Ты давай, меня не подкусывай, — подтолкнула его в бок я. — А показать можем. Сейчас как раз девки с выпаса придут — у нас обед, и сразу после обеда дневная дойка. Вот и посмотрите.

— Три раза доите? — оживились женщины.

— Как выпас начинается, практически, так на три и переводим. Где-то с октября — снова два.

За забором, на противопожарной полосе, послышались голоса́ и меканье.

— Идут! — Вовка поднялся. — Пообедаете с нами?

Гости переглянулись:

— Да как-то неудобно, вы ж на нас не рассчитывали.

— Неудобно на потолке спать. Одеяло всё время падает.

— А готовят у нас всё время как на Маланьину свадьбу, — согласилась я. — Никогда не знаешь, кто вдруг приедет, особенно летом.

Самый конец июля оказался богат на новости.

Для начала про романтичное. Про «тополя». Сосед по улице (участок напротив) по секрету рассказал Жене, что прямо, можно сказать, в Иркутске на боевое дежурство поставлены новые ракеты на самоходном автомобильном шасси. Не знаю, писали ли об этом в центральных советских газетах, но у соседа брат служил в ракетной военной части, поэтому инфа была сотка. А поскольку такой радостью все делились охотно, то у нас и так все всё знали, без газет. Потому что ставились «тополя» под Иркутском кучно; тут у нас стратегического много: и плотина (огромнейший источник энергии, так-то), и авиазавод (выпускающий преимущественно военные самолёты, благодаря чему их обкатку мы видим чрезвычайно часто), и шелеховский алюминиевый завод (а Шелехов — он рядом с Иркутском, почти как микрорайон). Чуть подальше (но по масштабам ядерной бомбардировки — ваще рядом) — Ангарскнефтеоргсинтез, да ещё до кучи небольшой и скромный комбинатик по обогащению урана (про уран я знала по будущей памяти и скромно об этом знании помалкивала в тряпочку).

А когда у вас столько всего вкусного — хочешь-не хочешь, а прикрывать надо. Поэтому под Иркутском была организована целая ракетная часть, для служащих которой начал активно строиться новый специальный микрорайон — Зелёный. А в ракетной части — новые тополя, защищающие своим зонтиком всё наше богатство и нас заодно.

Двадцать шестого июля у берегов Антарктиды ледокол «Владивосток» освободил находившееся четыре месяца в ледяном заточении научное судно дизель-электроход «Михаил Сомов»! Мы все следили по новостям за этими событиями и переживали и за «Михаила Сомова», и за «Владивосток».

Двадцать седьмого начался международный фестиваль молодёжи и студентов. По телику показывали радостных негров, индусов и прочих разноцветных товарищей из разных стран. А я думала — ну вот, ещё одна волна негритят в Москве народится.

А вот двадцать восьмого мы с Вовкой ездили провожать бабушку с дедом и Наташкой в гости к Олегу Петровичу. А на обратном пути зашли в квартиру — мама просила заехать, герани бабушкины полить, а то Женя забыл. И в почтовом ящике обнаружили очередной квиток. На этот раз — от Восточно-Сибирского издательства, за двухтомник «Грозам вопреки». Сумма была такая большая, что мы только переглянулись и в подъезде ничего обсуждать не стали.

Так и получилось, что на следующий день мы с Вовкой собрались, сели на велик и поехали на Мухиной, к моему отцу. У меня, правда, были отдельные сомнения: дома ли он? Всё-таки лето, спортивные лагеря, дачи… И опасения оказались оправданы, дома папы не было. И никого не было. Баба Зина и баба Женя с первого этажа, сидящие на лавочке, сообщили нам, что «Шамановы всей семьёй на дачу уехали». Я попросила передать при случае, что папа мне срочно-пресрочно нужен.

Мы вышли со двора, и Вовка скептически спросил:

— Ну чё, куда?

— В горсовет съездим? Помнишь, дядька с вьетнамцами приезжал, здоровый такой. Председатель же он, кажется?

— Или домой?

Я, честно говоря, тоже сомневалась. Сколько раз такое было: если день не задался, запнулся вот так, лучше уж дальнейшие планы отложить, иначе всё наперекосяк разъедется. Но я утешала себя тем, что с са́мого-то утра всё нормально было: и с козами, и со свинюшками, да и вообще с прочей живностью. Потом нормально позавтракали. С папой вот…

— Да давай всё-таки съездим. Кто-то же там есть. Может, запишемся на приём…

Поехали мы, короче. Точнее, Вова повёз, а я-то так, грузом, на багажнике.

Нашли этот горсовет. А нам, оказывается, в горисполком надо, а это совсем другая контора и в другом месте! Лад-но, поехали.

Притащились мы в горисполком… а нас вахтёр не пустил! Неприёмный, говорит, день и вообще, председателя всё равно нет.

— Ну, блин, сегодня вообще не день Бэкхема! — чуть не плюнула я прямо там, перед вахтёрской будкой.

— А я тебе говорил, — проворчал Вовка, — домой надо было ехать.

И тут высоченная (реально, метра четыре в высоту) входная дверь отворилась, и вошёл тот дядька.

— Ой, а мы к вам! — обрадовалась я. Дядька смотрел на нас, не узнавая. — Мы с юннатской станции — вы помните? Вы к нам с вьетнамскими гостями приезжали.

— А-а! Как же, помню! Что у вас случилось?

— Мы хотим… — начала я. Но тут Вовка положил руку мне на плечо, и я поняла, что начала не с того.

— Дело в том, — сказал Вова, — что наша станция располагает некоторым количеством денежных средств. Мы хотим на эти деньги заасфальтировать дорогу, но не знаем, хватит ли нам, и к кому обратиться за расчётом и непосредственно по поводу выполнения работ.

— Так, — сказал председатель, — пойдёмте-ка ко мне, чего мы у входа стоим.

В кабинете у товарища председателя было монументально — вся мебель большая и тяжёлая, в тёмных тонах. Бюст Ленина, портрет Андропова — всё как положено. Виктор Степанович (так на табличке на двери было написано) сел за стол и приглашающе махнул нам на кресла напротив:

— Ну, товарищи юннаты, рассказывайте.

Вова изложил наши пожелания относительно «Ньютона» и даже примерную схемку на листочке нарисовал. Председатель слушал внимательно, кивал. Спросил, между прочим: откуда же такие деньги?

— Так гонорар пришёл за книгу, — удивилась я. — Мы посовещались и решили потратить его на общественно-полезные цели. Реализуя на практике принцип: «от каждого по способностям — каждому по потребностям». Мы способны писать книги, и нам очень потребна хорошая дорога. А заодно и нашим соседям.

Председатель посмотрел на нас очень внимательно, о чём-то сам себе покивал.

— Ну, что ж… давайте поступим так: мы направим к вам инженера, оценить объём затрат. Он составит смету, и там уже будем решать… — не успела я обрадоваться, как Виктор Степанович добавил: — Однако, согласие ваших родителей на распоряжение такой большой суммой нужно будет обязательно.

Мы с Вовкой переглянулись.

— Любого из родителей? — уточнила я. — А то мама с папой в разводе.

— Значит, того, с которым вы проживаете.

Упс.

— Что ж, спасибо, — Вова поднялся первым. — Когда нам ждать специалиста?

— Сейчас мы выясним. Посидите минутку.

И мы ещё посидели. Послушали, как председатель звонит сперва одному, потом другому, объясняет суть да дело…

— …Да. «Ньютон»… Ну, по Мельничной… Да рядом, километра три.

— Четыре, — подсказал Вова.

— Четыре, мне подсказывают! Всё равно рядом, ну… Завтра давай, гляньте там, что у них, ага?.. Послезавтра? Ну, давай. Отзвонишься…

Председатель положил трубку и посмотрел на нас:

— В среду в течение дня ждите, подъедут.

— Скажите, а через лес к дачам напрямую не планируется дорога? — вдруг спросил Вова. — Через Юбилейный?

Виктор Степаныч удивлённо поднял брови:

— Уже ходят слухи? Есть, есть в планах, на следующий год.

— А вы можете запланировать нормальные тротуары по обеим сторонам? — попросила я. — Ну, или хоть с одной. Невозможно же. Там столько народу пешком через лес идёт — а если машины?

Председатель сказал «хм-м» и что-то написал на листочке:

— Действительно, пешком… Поставим, так сказать, на рассмотрение.

Мы поняли, что приём окончен и встали:

— Всего доброго.

— До свидания.

Пятого августа (в понедельник) мы поехали в горисполком большим составом: мы с Вовкой, мама, Женя. Товарищ председатель встретил нас радушно, для начала уточнил у мамы: действительно ли она одобряет моё (как источника финансирования) решение? Не знаю, кто уж матушку настрополил, но отвечала она как по писаному, в духе коммунистической доктрины, мол — для общественного блага и всё такое.

Судя по лицу, наше социалистически нацеленное единодушие Виктора Степаныча вдохновило, и он перешёл к основному и внезапно нас порадовал:

— Прежде всего хочу сообщить вам, что идя навстречу общественной инициативе граждан, облисполком принял решение частично обеспечить затраты на производство работ дотационным порядком.

Не знаю уж, что они там дотировали, смета всё равно получилась огромной, пестрела всякими пунктами и осталась для меня малочитаемой филькиной грамотой. Главное, что общая сумма составила тринадцать тысяч двести восемьдесят три рубля. Эту новость все пережили по-разному. Мы с Вовкой переглянулись, мол — нормально. Мама, подписывая согласие на расходование денежных средств, держалась стоически. Женя молчал с каменным лицом, как Штирлиц.

— Также, решением облисполкома, за активную гражданскую позицию семья Тимшиных, а также участок, выделенный на Ольгу Шаманову с бабушкой, и юннатская станция «ДСЮНиОСХ „Шаман-камень“» освобождаются от уплаты регулярного взноса за землю сроком на десять лет, поздравляю, товарищи! — о чём нам немедленно вручили бумаги (в количестве трёх штук) и пожали руки.

Мама так обрадовалась, что чуть не ушла.

— А дорога-то? — спросила я. — И деньги кому?

Оказалось, что деньги нужно перевести через сберкассу на счёт специального треста по реквизитам, указанным в смете, и подъехать по адресу головного управления (тоже указанному в смете), там нам сообщат о сроках.

Мы выгреблись на улицу и сели в жигуль.

— Ну, хоть что-то! — мама с довольным видом затолкала свою «индульгенцию» в сумочку.

— Я так понимаю, — обернулся к заднему сиденью Женя, — главная скидка у нас пойдёт за дополнительную землю? Сколько вы, Ольга, платите?

— Ну — пятьсот, — развела руками я, — да за наш с бабушкой двенадцать.

— Итого пять двести сорок за десять лет, — подытожил Вова. — Да за ваш ещё триста шестьдесят.

Я тоже складывала бумажки к документам:

— Учитывая, что ни на какую компенсацию мы не рассчитывали, согласись — нормально.

— Ольга, — Женя завёл машину и смотрел на нас уже в зеркало заднего вида, — а тебя не смущает, что нам и тут возврат устроили, и в садоводстве?..

— Вообще не вижу никаких противоречий. В садоводстве нам действительно идёт возврат как бы авансом вложенных взносов. А здесь — нет. Как он сказал? Поощрение за активную гражданскую позицию. Ни о каком возврате разговора не было. Так что вам не запутать меня казуистическими выкладками. Где у нас, кстати, ближайший Сбербанк?

— Сберкасса, — поправила меня мама, — на Ленина.

Фу, блин, точно! «Сберкасса»!

— Поехали сразу, а?

И мы поехали.

В сберкассе, как положено, стояла очередь. В три разных окна, выполняющих одни и те же функции. Нас было много, и поэтому мы встали во все три — где быстрее. Хотя, вообще, такая система прям сильно меня раздражает. Что — тяжело одну общую очередь поставить вдоль ленточки, чтобы люди подходили к освободившемуся оператору (или как они тут называются…)?

Достояли. Оплатили. Поехали через весь город в дорожный трест.

Кроме того, на дне рождения обсуждали новый асфальт. Всё садоводство укатать за эти дни хозрасчётники, конечно, не успели, но въезд и нашу первую улицу сделали, и даже пешеходную дорожку с одной стороны. Учитывая, что в бабушкин день рождения пошёл дождь, прелести цивилизации заценили все.

Больше того вам скажу, наличие лишних денежек решает многие проблемы. Я, как буржуин, в прошедший четверг заслала Вовку с переговорами, и товарищи асфальтоукладчики за небольшую дополнительную мзду заасфальтировали нам въезды на все родственные участки (плюс отдельно на наш юннатский, естественно), уложив под ними соответствующие трубы для нормального водостока. Да, заказала я для всех, чтоб уж никто нам не завидовал, ни к чему в родне такие чувства. Но на наших трёх участках (мамин с Женей, наш с бабушкой и шаманский) сделали ещё и небольшие площадки под стоянку, из расчёта на две-три машины, на вырост.

Лейтенант, почти вышедший из помещения, резко развернулся на каблуках.

— Чё, прям Дэвис? — удивился сержант Батоев, старательно записывая.

— Ага. Папа у меня негр был, разве не видно? Учиться приезжал в медицинский из Камбоджи. Я получилась мулатка.

— Надо же! — от души удивился сержант.

— А я — Валуа Анри Генрихович, — Вовка насмешливо смотрел на лейтенанта. — Мой папа был француз, поэтому я белый.

Лейтенант подошёл к нам почти бегом:

— Вы чего тут комедию устроили?

Я честно похлопала глазами:

— У вас нет возможности подтвердить или опровергнуть эти данные.

Ну, реально, у нас с собой никаких документов.

— «И моё слово, как лица королевской крови, — Вова улыбнулся фирменной герцогской улыбкой, — не может быть ложным»[24].

Лейтенант дёрнулся через стойку:

— Батоев, бл***, чё ты пишешь?

— Так чё, не Дэвис, что-ли? — сержант Батоев, кажется, даже обиделся.

— Дэвис-Дэвис, — успокоила его я. — Это товарищ лейтенант нервничает, опасается, что не тех поймал.

На этом сердито покрасневший лейтенант лично увёл нас в глубь участка по длинному коридору, где обнаружилась большая комната с длинными скамейками по периметру. Кусок стены, выходящей в коридор, был забран решёткой с решётчатой же дверью.

Дверь закрывалась оригинально — на засов в виде буквы Г, перекидывающийся поворотом. При этом петля в короткой стороне засова должна была совпасть с петлёй стационарной, приваренной к основной раме — для запирания на навесной замок. По всей вероятности, постоянно открывать и закрывать этот замок сотрудники считали излишеством, посему он был навечно замкнут на короткой стороне засова и, соответственно, вместе с ним туда-сюда перекидывался. Ну, как бы закрыто, чё…

В комнате сидела кучка шпаны, уставившаяся на нас с ленивым интересом.

Лейтенант распахнул железную дверь и несколько издевательски поклонился:

— Прошу, ваше величество.

— Это когда Анри станет Генрихом. Пока что «ваша светлость», — высокомерно кивнул Вова и вошёл в камеру (или как назвать это помещение?) с видом герцога, инспектирующего Бастилию.

— Свободу А́нджеле Дэвис! — заявила я и вошла следом. — Но пасаран![25]

Лейтенант хмыкнул, закрыл скрежещущую дверь и перекинул засов. И демонстративно ушёл.

Вовка оглянулся, выбрал с его точки зрения приличное место, аккуратно пристроил в углу саксофон, сел, хлопнул по лавке:

— Садись, дорогая.

Я приткнулась рядом:

— Ну чё, типа игра в плохого полицейского?

— М-м. Посмотрим, явится ли хороший. И после чего.

Шаги лейтенанта затихли в недрах участка, и операция по принуждению нас к смирению… отцвела, не успевши расцвесть[26], как говорится.

Шпанцов было четверо — лет по пятнадцать, с пробивающимися уже усиками. Они неторопливо поднялись и побрели в нашу сторону фирменной шаркающей походкой, обступили кружком. Вчетвером-то против одного чё не покуражиться?

Тот, что держался предводителем этого анархического отряда, остановился против Вовы, блатно сгорбившись и сунув руки в брюки — этакий гопарский шик:

— Сʹышь, пацан, есть…

Что «есть», мы послушать не успели. Вовка метнулся вперёд развернувшейся пружиной. Через пару секунд он уже вытирал окровавленную руку о футболку четвёртого, совершенно остолбеневшего, пацана, который на своё счастье оказался последним в этой кодле:

— Первую помощь оказывать умеешь? — тот помотал головой. — А придётся.

Предводителю анархистов прилетело основанием ладони в нос — отсюда и кровища. Второму локтем под дых. Третьему отсушило ногу.

И когда лейтенант с перекошенным лицом примчался и замер у решётки, Вова сидел на своём месте всё с тем же видом скучающего герцога. Я — смирненько у него под боком. Следом за летёхой притопал сержант Батоев:

— Ёх!.. Вы чего это?

Вова внимательно посмотрел на пацана с кровавой отметиной на футболке, и тот, заикаясь, сказал, что дружбаны, мол, подрались между собой. Скажешь тут, если тебя в противном случае грозятся встретить и все пальцы на руках поломать. И глаза такие…

Если сами пацаны и хотели что-нибудь возразить, то пока не могли.

— Пойду ваты из аптечки принесу, ага? — сказал сержант Батоев и исчез.

— Так, — процедил лейтенант, — ты, Анджела Дэвис, пошли со мной.

Вова проводил нас внимательным взглядом и потянул к себе футляр с саксофоном.

А я действительно придумала. И более того, придумала схемку структурного размещения хэштегов. Глядишь, по ходу ещё что-нибудь знаковое припомнится, можно будет тоже включить. Например: «доступно каждому» или «справляются даже дети!» С подначкой такое. И каждую фразочку в отдельной полоске, можно разных цветов. Допустим, с овальными краями. Дизайнер я — просто огнище!

Кстати, слово «хештег» для доинтернетной эры — тоже неведома зверюшка.

Две недели я сочиняла пользительную брошюру (фу, блин, каждый раз, когда пишу это слово, в голове кто-то строго так говорит: «Жюри, брошюра, парашют», — хоть к психиатру иди…), рисовала картинки, составляла таблички и чётко расписывала календарь работ. Финальные подразделы дописывала уже по итогам копки самой поздней картошки. На своеобразный праздник урожая мы, конечно же, снова пригласили Пал Евгеньича, с замерами и завесами. Результат не подкачал, и вся родня, которая пришла поглазеть на финал эксперимента, осталась в полном восторге. Наш журналист нащёлкал целую гору фоток, и тоже умчался в полном восторге. Я обещала ему, что все сведения будут переданы в издательство в виде книжечки, и, надо полагать, пособие по получению рекордных урожаев можно будет приобрести в магазине «Семена» и книжных города. И, между прочим, я ещё Ставропольским обещала всё это заслать!

Чем дальше тем больше я уверялась в том, насколько важно издание этой брошюры. Это мы имели возможность сёрфить по интернету и перебирать горы информации — и то в своём уже взрослом возрасте. А девяностые как вспомню! Городские люди бросились огороды сажать, никто толком ничего не знает, хватали любые книжечки, которые попадались на лотках и развалах — а они в большей части рассчитаны на европейскую часть России! Сколько народ косяков напорол…

К примеру, хотя бы, бессмысленная и беспощадная мода на борьбу с сорняками чего стоит! Когда земля перекапывалась и перетряхивалась через всякие крупные ячейки или (кто продвинутый) через старые панцирные сетки от железных кроватей. Детей часами заставляли на них скакать, пока взрослые новые порции земли подкидывали, отсеянные корни кто сжигал, кто в лес тачками вывозил. Даром, что в земле семян от тех сорняков на двадцать лет вперёд насеяно…

Надо будет ещё брошюрку по общим подходам к землепользованию забубенить, чтоб люди зря на дурацких работах не убивались.

Через пару дней Пал Евгеньич подкинул нам фотки (на которых, кроме картошки, мы были в компании морковки, свёклы и прочих огородных культур), ещё неделю я сочиняла обложку, а потом попёрлась в «Восточку».

Хотя, что я вам вру? Ни фига я не попёрлась. Вова меня повёз. Ездить с ним на велике — одно удовольствие. Он и раньше (в нашем взрослом прошлом) был лось, и сейчас. Если б я не верещала от страха, наверное, до шестидесяти километров в час развивал бы. И, главно, ржёт!

Обезбашенный на всю голову, короче.

Ввалились мы в редакцию такие:

— Здрассьте! А мы к вам по линии партии!

— Очень интересно, — сказал товарищ редактор, хотя по виду никак нельзя было утверждать, что прям очень. Да и ладно.

— Значит, так, — я решительно расстегнула портфельчик и шлёпнула на стол папку с условным названием «Картошка». — Партия сказала: надо. Есть возражения?

— А о чём, собственно…

— О том, что надо накормить людей. Отечество в опасности!

Вовка толкнул меня в бок. Редактор заметил движение и сложил брови домиком.

— Нет, я могу через горисполком зайти… — я потянула папку со стола.

— Показывайте, что там у вас.

— У нас уникальная экспериментальная технология, — веско сказал Вова, — до последнего момента она была засекречена.

Редактор откинулся в кресле с таким видом, как будто в нём боролись две основных эмоции: крайнее сомнение и «а вдруг?» — и ещё, на заднем плане, страшное желание выпереть нас с треском.

— Я ваши чувства очень понимаю, — неожиданно для себя сказала я, брови редактора подскочили ещё выше, а глаза раскрылись, — но на данном этапе крайне важно, чтобы новейшая технология пошла в народ раньше, чем её успеют перехватить какие-нибудь бюргеры. А с полиграфией у них дела обстоят сильно бодрее, чем у нас, сами знаете: набор электронный, допечатная подготовка на такой объём три-пять дней, а не месяцев. Так что, товарищи…

Редактор сурово поджал губы:

— Толстая брошюра получилась?

— Напротив, около одного авторского листа текста и несколько иллюстраций. Но рисунки архиважно оставить довольно крупными, чтобы ясно были видны все схемы и читались подписи. И обложку мы составили. Весьма существенно, чтобы выглядела она именно так, с упомянутыми подробностями.

— Давайте посмотрим.

— Есть ещё набор фотографий сбора урожая непосредственно этого года, — добавил Вова, пока редактор просматривал материалы.

— Только все мы вам не дадим, — сказала я, вызвав косой скептический взгляд, — несколько выберите, остальное нам самим надо.

Короче, смех и грех. Сдали мы брошюрку (предупредили, что это ещё не конец, дальше будут ещё, всякие тематические), на улицу вышли, я говорю:

— Поехали, до «Мелодии» прокатимся? Кассеты посмотрим.

МОДЕРН ТОКИНГ

А в музыкальном магазине нам внезапно предложили «Модерн токинг». Были кассеты и даже пластинки, внезапно щедро выпущенные фирмой «Мелодия» в количестве достаточном для всех желающих, а не так, чтоб у прилавков очередная битва за урожай. На изнаночной стороне пластиночного конверта сидели Томас Андерс и Дитер Болен — молодые, улыбающиеся и со слегка подкрашенными блеском губами и даже как будто ресницами. Не знаю, наверное, для съёмки так полагалось или уж для сцены, потому что, вроде бы, мужики были оба правильно ориентированные. Этот их сценический макияж, надо сказать, ввёл некоторых советских зрителей в заблуждение. Знаю, к примеру, случай, когда один товарищ фотку Томаса Андерса в армии в тумбочке держал, в качестве симпатичной певицы, мдэ.

Пластинка стоила три пятьдесят, кассета «сони» — двадцать пять. Жабы-то у нас какие! Но для меня вопрос выбора не стоял — нам нужна была и пластинка, и кассета.

Ну и что, что проигрыватель в свинюшник переехал! Там же Рашидка в подсобке частенько кантуется, будет слушать. Да и поросятам пойдёт, оно ж такое бодренькое.

А вот домой пошла бы кассета — девчонки приедут, рады будут модному музону и вообще. Однако же, на обратной стороне оказались какие-то невнятные итальянцы. Продаван уже привычный к нашим индивидуальным заказам, спросил:

— Записать вам на другой стороне что-то конкретное?

— «Зи зи топ»? — предложил Вова.

— Да ну, нафиг! — решительно возмутилась я. — «Зи-зи топы» твои жёсткие, крындец. надо что-нибудь по манере похожее. И вообще, — меня вдруг посетила революционная мысль, — нафига нам весь альбом?

— И что ты предлагаешь?

— А что тут предлагать? Сам подумай: в каждом альбоме пара синглов — приличные, остальные — балласт. Ну, так ведь? — обратилась я за подтверждением к продавцу.

— Как сказать…

— Да прямо скажите: весь альбом без передыху будут слушать разве что супер-поклонники. А остальным что интересно?

Кассетщик на секунду задумался.

— «Ю ма хо, ю ма со» и вторая, «Ю кан вин, иф ю вонт»[31]. А прочие…

— А прочие — наполнитель, чтобы хиты в коробке не брякали. Может, сборную солянку? Всяких исполнителей только самое супер-пуперское, а?

— Хм… Могу предложить…

Дальше мы слушали и соглашались. Или отказывались. В основном этим Вова занимался, я так, потихоньку сбоку реплики подкидывала. Составили сборник на целую кассету.

— Странно мне, — высказалась я на улице, — обычный вроде бы советский продавец, а столько времени на нас тратит.

— Любимая, — усмехнулся Вовка, — а ты не заметила, что копии кассет, составленных по нашим заявкам, у него на самых видных местах сто я т?

— Ну, нет, конечно! Я же Зоркий Сокол, внимательность — моё второе имя[32].

— Так вот, они-таки стоят.

— Пользуются, значит, популярностью?

— Естессно! Дядя имеет свой процент. Зарабатывает. Ещё бы ему с нами не разговаривать!

ПРО ИЗМЕНЕНИЯ

Мне казалось, что после нашего непосредственного знакомства с конторой глубокого бурения[33], ритм и течение нашей жизни как-то изменятся, но нет. Товарищ майор (я не знаю, на самом деле, какое там у него было звание, но мы с Вовой привыкли называть его между собой именно так, и он ни разу не возразил) приезжал с непонятной периодичностью, никогда не предупреждая, но всегда точно зная, что мы дома. Ну, это-то как раз неудивительно.

В остальном мы продолжали жить как жили: книжки, смешная учёба, музыкалка, сельское хозяйство. Мы не стали местными Джеймсами Бондами, и наша родня совсем не подозревала, что новый «корреспондент» вовсе и не корреспондент даже. Кроме того, Сергей Сергеич периодически приносил номера́ внутреннего издания какого-то НИИ (подозреваю, что напечатанные в единичном экземпляре специально для нас). Бабушка эти листки ни в какое сравнение с «Восточкой» не ставила. Ну, в самом деле: или газета областного уровня — или какая-то фитюлька институтская. Журналиста, однако же, встречала вежливо, даже поила чаем с пирогами. Тот не отказывался. Не знаю уж, наверное, из шпионских соображений.

Тащ майор приезжал, задавал вопросы, из которых следовало, что и сейчас они нас слушают, и старый архив тоже перечитывают. Некоторых словов не понимают. А хотят понимать. Закономерно.

Идёт ли это куда-то или ложится в архивах Иркутского отделения мёртвым грузом, я понятия не имела — не скажут ведь всё равно, даже если спросить. Да и не хотела я, честно говоря, спрашивать. Подзадолбала меня эта конспирация, хотелось уже просто жить и чего-нибудь новенького. Вот, например, из общественно-полезного — брошюры про морковку и свёклу. Урожай тоже ничего себе был, и фоток нам Пал Евгеньич понаделал. Пишем!

А ещё пришла открытка про прибавление в Ставропольском семействе Вороновых. Не обмануло УЗИ (которое все упрямо называли телевизором) — пацан! Я за Олега Петровича, если честно, радовалась, Вовка — ещё больше. Собирали тут, как положено, всякие подарочки младенцу — крошечные умилительные ползунки и рубашечки (хозрасчётный цех местной фабрики очень симпатичные начал выпускать). Рашидка в порядке эксперимента сшил из оставшихся шкурок меховой конверт для зимних гуляний (это такая младенческая штука типа спального мешка с капюшоном, для максимальной пользы свежего воздуха).

Такие вот радостные хлопоты.

ПРО ПОДАРКИ

В ноябре у моего папы день рождения. Седьмого — я говорила, кажется? Тоже удобно, всегда выходной.

И в этот раз я решила закрыть последний, тысызыть, гештальт. Возможно, вы будете смеяться или скажете, что вам эта тема уже надоела. Но. Человек к хорошему привыкает быстро, особенно к удобствам быта. И мне хотелось, чтобы моим родным жилось легче и веселее, в полном соответствии со словами товарища Сталина. А у папы Санька маленький, а скоро второй пацан родится. Два шкета в доме! И поэтому к тридцатидвухлетию — та-дам! — я купила ему автоматическую стиральную машинку. Конечно же «Вятку», потому как ни о какой конкуренции и разнообразии ассортимента речи даже близко не шло. СССР выпускал ровно один вид автоматов — спасибо, что он вообще был!

Папа подгон всё равно оценил и радовался, как он это умеет — громко и с юмором.

На день рождения я в этот раз выбралась — с Вовой, конечно же, иначе как. Наелись праздничной вкуснятины, посидели в тёплой компании — тут тоже очень много пели, дядя Коля всегда приходил с гитарой, такие хоры составлялись, закачаешься.

Я довольная ехала домой, как слон.

ПРО ВЫБОР

К слову, ситуация со скудостью выбора проявлялась в подавляющем большинстве областей народного, тысызыть, потребления. Возможно, не во всех регионах это чувствовалось одинаково остро, но в Иркутске — стопроцентно.

Скажем, конфеты. Приходишь в магазин. Есть конфеты — ура! Два вида конфет? Офиге-е-еть!

Или бегут:

— В промтоварный обои завезли!

Это значит, завезли какие-то одни обои. И люди мчатся наперегонки, успевают хватать, что есть. А вот если вдруг: «Привезли четыре вида обоев!!!» — это просто ни хрена себе! При этом всё разнообразие может заключаться в том, что в одном и том же рисунке менялся цвет фона: букетики на жёлтом, розовом, сиреневом или голубом поле. Поражающий воображение ассортимент, мдэ…

Или, к примеру, ближе к нам — курица. Куры были потрошёные (особый шик) и непотрошёные. Непотрошёные для меня в виде продукта представлялись хтоническим ужасом. Это зачем такое людям предлагать? Хорошо хоть, в Иркутске отошли от традиции продавать кур неощипанными, мама дорогая… При этом, несмотря на присутствие в окрестностях города нескольких птицефабрик, кур мы видели только Ангарских: леггорновских петушков астенического сложения (этих ещё можно было жарить) и видавших виды жилистых несушек (эти только для бульона). Видимо, детища остальных птицефабрик распределялись по другим населённым пунктам.

В этот последний пункт Вова вознамерился решительно вклиниться — и не просто сырой птицей, а копчёной курочкой. Коптиленку за лето он расширил, заявив, что десяток-другой тушек между делом обработать — дело нехитрое, а ценник сразу почти в два раза выше. Плюс, по спартанским советским меркам восьмидесятых, это невиданный деликатес. Предлагал такую курицу Вова поначалу только знакомым, а потом как по сарафанному радио разошлось… Теперь на копчёную курицу у нас бывают даже записи и коллективные заявки.

Всем своим клиентам Вова обещал, что в ноябре, когда начнётся забой свинины, будут также всякие копчёные грудинки, рёбрышки и прочие свинские запчасти. Без талонов! Уже одной этой волшебной фразы было достаточно, чтобы образовалась очередь, вчера буквально хвастался мне новым списком.

В октябре мы благополучно пережили вторую волну кроличьего забоя (там ничего примечательного не было, даже и писать особо не о чем). Шкурки продали по государственной цене в три пятьдесят, мясо разошлось по наработанным уже точкам.

ИЗ БЫТОВОГО или ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ!

В свете возросшего спроса на копчёную птицу встал ребром вопрос подручной техники. А ведь она была! Почти в том виде, что нам был нужен.

А конкретно вон та техника, которая даром стоит и год уже никак не используется. «Сибирь».

«Сибирь» была бабушкина. Это уже было здорово, потому что мама, несмотря даже на наличие в активе двух автоматических стиральных машин, сразу бы в обморок упала от наших технических идей. А бабушка, я говорила, как-то попала с нами в один активный поток и идею переделать старую машинку восприняла даже с любопытством.

— И чё — прямо вот так работать будет?

— Я у одного мужика в Ставрополе видел, — уверенно ответил Вова (тут главное — уверенность), — работает отлично! Экономия времени в несколько раз! Вжжик — и остались мелкие, подобрать.

— М-гм. Ну, чё — давайте спробуем, да?

И мы начали пробовать. Хотя, чего там пробовать, если принцип известен? Делать мы начали её.

Перощипалку.

В прошлом будущем они продавались уже готовые — агрегатики для домашнего использования, пригодные для всяких видов домашней птицы. Были они немного разные, скажем, для перепёлок — совсем маленькие и нежные, для индюшек — наоборот. Но пока у нас вся птица была примерно одного порядка, так что волновало меня другое: чем мужики будут заменять те мягкие крепежи для дюбелей, которыми полагалось утыкать корпус центрифуги изнутри?

Но они-таки вышли из положения, наколхозив по корпусу нарезанных из плотной резины полосок толщиной примерно с палец. Натурные испытания потребовали некоторых доработок, но в конце концов мы получили вполне удовлетворительного качества результат. Баба Рая живо участвовала во всех этих эволюциях и в оконцовке выдала своё излюбленное: «Вот надо ж! Завтра бы умерла — не знала бы, что так можно!»

А перощипка (так короче звучит) сильно была нужна. Птичий двор наш начал выходить на полноценную загрузку, а прошлой зимой мы даже с тем количеством отбракованных цесарок упрели — что говорить, когда тушек станет на порядок больше.

Куры наши массово дозрели до хозяйственной спелости ещё в сентябре, и тогда же я заложила первый полный инкубатор цыплят мясного направления. Первые из них, самые скорострельные, набрали товарный вес как раз к новому году, их Вовка и коптил. Вкуснятина неимоверная!

Что подарить, когда, казалось бы, всё нужное есть? Всегда меня это гнетёт, не умею я в такие вот подарки. Но к этому новому году я вспомнила наш давнишний с бабушкой разговор и накупила ей несколько подушек мал мала меньше, набор наволочек с кружевным шитьём и белую кружевную накидку для всего этого счастья. До самого нового года не дождалась — сразу же вручила, двадцать пятого, в день покупки. Да и куда бы, спрашивается, я эту кучу прятала?

Бабушка водрузила подушечную горку на кровати (получилось как в заставке для «Спокойной ночи, малыши!», где жираф спит), украсила ажурной накидашкой и осталась страшно довольна.

Аккурат к новому году нам с Вовой тоже пришёл подарок — свеженькие, пахнущие типографской краской экземпляры «Павлика Морозова». Двадцать штук, как из ружья!

Распределили их так: один оставили нам с Вовой, по одному — моим папе и маме, Вовиному отцу и бабушке с дедушкой, а также всем тётям и дядям (пятеро моих, двое Вовиных), чтоб не забывали, кто у нас тут писатель, хе-хе.

Один демонстративно подарили нашей школьной библиотеке с авторскими подписями, чтоб у Анны Дмитриевны, которая расслабилась без общения со мной, когнитивный диссонанс случился.

Ну и не забыли про вьетнамский культурный центр (обещали же). Отложили им от щедрот три штуки. Подумав, прибавили туда же три штуки «Железного сердца» — для чего-то же они лежат?

Пал Евгеньич сказал, что начало работы этого самого центра запланировано на их вьетнамский новый год, а это уже совсем скоро (у вьетнамцев же дата начала года плавающая, где-то конец января — начало февраля), можно будет лично прийти и вручить. Ну и здорово, я попросила его про нас не забыть, при случае попросить пригласительный — будет же у них какое-то торжественное открытие или что-нибудь в этом роде?

За ноябрь и декабрь мы здорово расторговались свининой. Учитывая тяжеловатый опыт первого забоя и все связанные с ним сложности, в этом году мы пригласили специального кольщика. Но не того, который «наколи мне купола»[34], а который спец по забою. Потому что (при всех Вовкиных навыках) туша для него, понятное дело, слишком тяжела даже при наличии специальных крюков и лебёдок.

Умелец нашёлся из числа тех же летних шабашников, что вышло очень удобно.

Новым кольщиком мы были страшно довольны. Мужик попался немногословный, очень умеренно пьющий, рассудительный. С учётом того, что в январе в «большом» свинарнике состоялось четырнадцать родов, мы сейчас имели почти полторы сотни поросят. В следующем ноябре-декабре будет столько забоев, что, наверное, придётся приглашать двоих-троих временных помощников. Так вот, хотелось бы, чтобы ими рулил проверенный человек.

Вова предусмотрительно распродал сырыми полутушами не всё, с десяток разобрал на «запчасти» и закоптил по-всякому. Это, конечно, потребовало значительных дополнительных усилий, но сразу повысило ценник в два-три раза.

В условиях глобального дефицита к концу декабря список на копчёности к новогоднему столу вырос, наверное, длиной с меня. И в этот момент я поняла, что не только козы у нас молодцы, но и, безусловно, свинюшки. А ещё вспомнила в подтверждение занимательную историю.

Дело было в девяностых годах двадцатого века (в прошлой жизни, естессно). Была я юна и прекрасна, собиралась замуж в первый раз и зашла в иркутский ювелирный, посмотреть цену на кольца. А там стояли они. Муж и жена, буряты, огромные, честное слово, как две горы. Правда, я сама мелкая, и мне они показались двумя монументальными гигантами. И они тоже выбирали кольца — обновить решили на какую-то годовщину — самые толстые, гранёные, писк ювелирной моды по тогдашним временам. За какую-то совершенно заоблачную цену… И вот, он примеряет кольцо на палец толщиной с два моих. Оба смотрят, оценивающе выпячивая губы. Она говорит:

— Исцарапается, потускнеет.

— Ну, я к свиньям когда чистить буду ходить, снимать буду.

В те далёкие (и голодные) времена эта сцена привлекла меня прежде всего с эстетической точки зрения, но спустя годы до меня дошёл главный смысл: держа свинтусов, можно себе многое позволить!

Кроме того, Вовин проект с курями оказался весьма неплох, хотя бы потому, что куры возобновляются гораздо быстрее и легче, чем свиньи, а кроме того, для их забоя не нужен никакой помощник. Да и перощипка у нас теперь есть! Так что к новому году мы кур сырыми вообще не продавали, только копчёными — разлетелось всё на ура.

КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС В ДЕЙСТВИИ

Выход «Павлика Морозова» в Иркутском союзе писателей не остался незамеченным. Вот, почему-то «Железное сердце» они пропустили, а «Павлика» — нет. По политическим мотивам? Не знаю.

Пригласили нас с Вовой на своеобразный разбор полётов — это, значицца, когда старшие товарищи зачитывают куски ваших произведений и (возможно) их хвалят, но куда более вероятно, что ругают. За всяческие детали, которые могут казаться им недостатками (не исключено, что в силу скудости их воображения[35]).

Сперва мы идти не хотели. Но потом я говорю:

— И чего мы попу морщим? Я как соавтор почти в два раза больше получила. Денежки — они никогда не лишние. Прецедент со мной был? Был. Значит, имеем шанс дожать господ литераторов, чтоб тебя приняли тоже. Тем более, ты во втором «Железном сердце» соавтором идёшь, первый номер уже получен — считай, у тебя уже две публикации есть, обе в центральных изданиях…

— Ладно, ладно! — замахал руками Вова. — Не начинай! Надо, значит сходим.

Сильно он не любит, когда я на него с аргументацией наседаю.

Однако, приехали мы почти что зря. Из шести человек, оглашённых в списке на разбор, явился один. Почему закатались остальные, я даже гадать не стала. Возможно, им западло было нас хвалить, а ругать опасались — всё же редакторы солидного центрального издательства публикацию пропустили, да и «Пионерки» тоже. Но тот дядька, который год назад возмущался количеством мной написанного и пытался намекать на некую буржуазность, пришёл. Подозреваю, что ему всё так же нечего было сказать миру, и этот крючок его здорово цеплял. Особенно на фоне новой книжки каких-то непонятных детей.

Но прямо признаться в этом невозможно же, правильно? Поэтому дяденька старательно искал изъяны, и не особо найдя их в тексте, перекинулся на нашу писательскую этику. Особенно почему-то на мою. Нет, понятно почему. Это ж я, фактически, сказала, что если написать ничего не можешь — причиняй пользу Родине по-другому. А дяденька обиделся.

Претензии были многоречивы, но невнятны. Слушали мы его, слушали. И я не выдержала первая:

— Неудобные мы писатели, да? Ни банкет за наш счёт не замутить, ни посидеть душевно.

— Особенно ты, — сразу поддержал меня Вова. — С тобой пить вообще неудобно. Вот, вроде, и рост подходящий, а голова не квадратная[36].

— То ли дело, «Иркутская стенка» в шестидесятых была — во писатели! — согласилась я, пока старший товарищ хлопал глазами. — Каждый день раздолье! Гудёж! То ресторан, то на дому, то на Байкал рванут. Высоколитературные беседы![37] А эта пишет чего-то каждый день, пишет… Дурочка, не иначе. Вот и дружка подбила — теперь и он пишет. Ненормальные! И самое главное, вы даже пожаловаться на нас никому из товарищей по цеху не сможете. И вообще никому не сможете. Потому что все решат, что у вас была белочка. Такие дела.

— Что? — спросил он растерянно.

Типичная реакция. Мозг отказывается верить, что он это слышал. Я уже как-то раз поминала про китайскую микроволновку, да? Китайцы-таки мудрые. «Это нормально».

— Мы с вами, — чётко и раздельно произнесла я, — обсуждали семантику лирических образов в нашем произведении и проработанность их глубины. Вы нас хвалили. Огромное вам спасибо. Вот здесь подпишитесь, пожалуйста… Ага, и расшифровку подписи… И вот тут…

Вот это был чистой воды блеф. Подготовленное (мной, конечно же) ходатайство о принятии Вовы в Союз писателей, со всякими правильными аргументами. В двух экземплярах. И одно из них мы сразу сдали в секретариат с присвоением номера и внесением в журнал входящей документации. Секретарша страшно удивилась.

— Просто уважаемый… — я заглянула в подпись, — Андрей Семёнович полностью согласен с мнением товарища Радия Погодина о том, что повесть заслуживает хорошей оценки.

— Да вы что? — удивилась секретарша?

— До-о! — уверенно закивала я. — Мне по секрету сотрудники из редакции журнала «Костёр» передали. А я не имею основания им не доверять.

— Ну, это само собой разумеется! — активно согласилась секретарша.

Интересно, Погодин вообще, в принципе, слышал о нашей повести? Я про него ляпнула, потому что недавно видела его рассказ в «Костре» и из любопытства проверила — а он в списке редакторов числится. Надеюсь, если до него эта история и дойдёт, то в сильно видоизменённом варианте.

Ладно, ходатайство оставлено, прокатит — хорошо. Нет — попробуем попозже. Мы ж упрямые.

КУЛЬТУРНЫЙ ОБМЕН

В самом конце января мы получили приглашение во вьетнамский культурный центр, на открытие — да нас с Вовой и одного сопровождающего взрослого. Моя матушка, которая полгода страшно переживала, что явление импортных гостей случилось без неё, сказала, что если её и сейчас бортанут, то это вообще не по-честному будет. Так что собирались мы втроём, бабушка страшно переживала, наглаживала наряды, хотя мы с Вовкой относились к этому выходу гораздо проще (особенно он) — ну иностранцы и иностранцы, что тут суетиться. Но нет. Мы ж лицо общества, если можно так сказать.

Поэтому я смирилась, и даже Вова на всю суету вокруг своей персоны реагировал стоически, позволяя себе разве что в моём присутствии молча закатывать глаза — пока никто не видит, естественно.

Выезд к вьетнамским товарищам состоялся вполне удачно. Ничем кроме таблички не примечательный снаружи дом, внутри оказался наполнен всяческими по-восточному колоритными предметами — расписными вазами, пальмами в кадках, праздничными ярко-красными фонарями счастья и двумя масштабными полотнами с видами Вьетнама, между которыми висел большой портрет Хо Ши Мина и красиво стояло красное вьетнамское знамя с большой золотой звездой по центру.

Очень милая девушка в ярком национальном костюме вежливо приняла наши приглашения — иначе, сами себе представьте, сколько народу набилось бы в этот культурный центр, вздумай кто объявить свободный вход — проверила их и передала нас другой девушке, проводившей нашу маленькую делегацию в парадный зал мимо красивой фотогалереи с видами всякого национального и коммунистического.

Как положено, была торжественная речь, вьетнамский гимн, ответная торжественная речь нашего партийного работника — а потом началось веселье, национальные песни, танцы, выход ряженого дракона (для которого требуется несколько человек) и прочее жизнерадостное.

Маме всё страшно понравилось. А уж когда нас усадили за банкетный стол и начали угощать всякой экзотикой… Для неизбалованного советского человека это была прямо-таки минута славы и триумфа.

Я с удовольствием вспомнила восточную кухню. Вот, кстати, если бы граждане вьетнамцы догадались у нас своё кафе или ресторанчик открыть — пожизненно туда километровые очереди стояли бы!

Мы с Вовкой торжественно вручили свои книжки (закрыли очередной гештальт), в отдарок получили красивый альбом с видами Вьетнама (на первом развороте которого, как положено, было про вьетнамскую компартию, её вождей и правильную линию), маленький красный фонарик (не электрический, а традиционный), пожелания счастья, каллиграфически выведенные чёрными чернилами на красной бумаге, и три островерхие вьетнамские шапочки.

В общем, восточный новый год удался, а матушка на некоторое время стала звездой местечкового масштаба, которую при каждом удобном случае расспрашивали и про диковинную еду, и про национальные вьетнамские костюмы, и про тряпочного дракона, и про кучу других интересных и малодосягаемых для простого гражданина мелочей.

ПЕРВАЯ КРУГЛАЯ ДАТА

Этой зимой нам исполнилось по десять. Даже на меня незнакомые люди начали смотреть с бо́льшим вниманием, что уж говорить про Вову, который полтора метра уже перерос, а при его манере держаться смотрелся вполне взросло. Особенно это заметно было во всех таких случаях, когда надо было договориться со специфическими подрядчиками или поставщиками. Русским матерным Вова владел если не в совершенстве, то на очень высоком уровне, почти как Пётр Алексеевич (который царь, император и основатель знаменитого города на Неве). Не знаю, стоит ли этим хвастаться, но так уж есть.

ПТИЦЕВОДЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ

Ещё из хозяйственного. Птичник вышел на полную рабочую загрузку, которая на данный момент ограничивалась, фактически, мощностью нашего инкубатора (если вы помните, сто двадцать яйце-мест) — и тридцатью днями на вывод. С учётом естественного отбора в месяц получалось около ста товарных тушек. Корма пришлось ещё подкупать. Зерно у всех семейников давно было распределено и распродано, но через Петра Васильевича (который, если вы забыли, всё ещё был директором Мегетской Хлебной базы) мы понемножку подкупали комбикорм — насколько позволяли всякие допуски на продажу населению. Где-то побольше овощами подкармливали — отварной картошкой, морковкой. Впритык, но протянули. Зато с учётом нашей самопальной коптильни эти затраты составили не половину от выручки, а процентов двадцать пять.

Цесарки и экзотические чёрные вьетнамские куры расходились в основном между нами да по ближайшим знакомым.

Все невошедшие в инкубатор и неиспользованные в хозяйстве яйца сдавались в заготконтору, но я всерьёз подумывала над расширением производственной базы. Купить бы ещё парочку таких инкубаторов. Да хоть один! Зимой ещё ничего, а летом ой как актуально будет. Кроме кур ещё цесарки же, а эти оручие падлы совсем почти не насиживают, а сроки и условия инкубации у них с курами заметно отличаются — в одну закладку не сунешь. Как бы меня этот лишний инкубатор спас!

С кормами мы теперь учёные, закупимся в августе побольше — лучше пусть лишнее останется. Больше вывод — и нам лучше, и стране поможем. Только где инкубатор взять?

Написать письмо в Омский НИИ цесарководства, откуда родом наш первый агрегат? Потому как те инкубаторы, которые всякими кривыми путями можно было купить, рассчитаны были сразу на тысячи яиц — для колхозов-совхозов же. Самый маленький на тысячу сто, что ли, яйцемест. Куда я потом с такой оравой?! Да и накопить тысячу свежих яиц, чтоб процент вывода был хороший, тоже проблематично. Всё-таки у нас малое хозяйство, и мы везде позиционируем себя как опытную станцию, нацеленную на подбор оптимальных способов ведения подсобного хозяйства одной большой семьёй (или на крайний случай, группой из двух-трёх семей). Не думаю, что рядовая семья захочет приобретать аппарат размером со среднюю ванную комнату — это ж куда его ставить, не говоря уже о бешеной для простого советского человека стоимости.

Ломая голову так и эдак, я решила, что могу как минимум исключить из птичьего многосложного уравнения вьетнамских шёлковых кур — наседки они отличные, вот пусть и насиживают. Кстати, под этим лозунгом и продвигать их в массы будет легче. «Сидят как влитые!» — звучит? Если за год нарастить поголовье, можно будет и на очередную майскую сельскохозяйственную ярмарку с ними выехать. Или ещё проще — через Пал Евгеньича заметку в газету напечатать. Отличный рабочий вариант! И дёргаться никуда не придётся!

ПРОЧЕЕ

Хозяйство наше здорово разрослось, козье стадо тоже прибавилось, и я всерьёз подумывала о том, чтобы сманить тётю Валю к нам полностью. Не совсем было понятно, как при этом обойти действующую статью о тунеядстве — я-то никак и никем её на работу оформить не могу, поэтому дело чуть подвисло, но нагрузки у тёти Вали и так прибавилось изрядно, соответственно подросла и зарплата.

Рашидка успешно учился на мастера по пальто и шубам. В марте мы ожидали очередную волну кроличьего забоя, и я надеялась, что Рашидка на этих шкурках попрактикуется как следует. Хотелось чего-нибудь красивого, вроде кроличьих шубок-разлетаек.

С художественными книгами у меня образовалось некоторое затишье, всю зиму я делала заметки по огородным культурам, и в конце февраля отнесла в «Восточно-Сибирское издательство» ещё четыре брошюры: про морковку, свёклу, помидоры и огурцы. Товарищ редактор порадовал меня, что предыдущие семьдесят пять тысяч картофельных экземпляров разошлись очень хорошо, и они даже планируют допечатать тысяч тридцать. Так что новые поставил в план сразу по сто тысяч, и хотя ставка за эти книжечки была всего двести пятьдесят за авторский лист, объём тиража и общее количество брошюрок снова обещало нам кругленькую сумму.

Очень меня этот процесс с научно-популярно-огородной литературой радовал — пусть народ агрокультурность повышает. А как применить деньги для общего блага, мы придумаем.

Дней через десять к нам на хозяйство подъехали два интересных дяденьки. Посмотрели инкубатор, несколько раз включили-выключили, проверили разные датчики, почитали инструкцию и бодро сообщили Вове, мол:

— Пфе, да тут всё примитивно! — и умчались.

— Военные, что ли? — спросила я.

— Как догадалась?

— Ну уж не знаю, то ли по выправке, то ли потому, что у ворот их встретил защитного цвета уазик с военными номерами.

Вова даже удивился моей несказанной прозорливости. Нет, в принципе, то, что я заметила бобик, странно — я ж Зоркий Сокол[42]. Но манеру держаться я обычно считываю.

— С ИВАТУ, что ли? — уточнила я.

— Ага. Говорят, как раз удачно. После последнего пленума всем пришла разнарядка организовать на подсобных площадях что-нибудь такое, для поддержки инициатив народонаселения. Они уж головы себе сломали…

Эк у нас в военном ведомстве удивительно всё!

— Так ты давай, подскажи мужикам: можно на разные размеры делать. Или регулируемые — побольше-поменьше. И на разное количество. Кому-то на тридцать штук достаточно будет, кому-то — на двести. Только их испытывать надо будет, чтоб температура выдерживалась, влажность и прочее. Брудеры ещё под это дело паровозом. Кормушки бункерные, тут вообще ума не надо, а в хозяйствах — оптимизация. Поилки…

Я подумала, что есть нечто глубоко ироничное в том, чтобы высшее военное авиационно-инженерное училище производило инкубаторы для нелетающей домашней птицы.

Ладно, осталось подождать, как оно на деле получится, а то я возмечтала тут о пончиках небесных.

— Для организации нормального этнокультурного центра, — немедленно воспользовалась паузой я, пока никто не успел раскрыть рот, чтобы начать мне выговаривать за неподобающее поведение, — требуются отдельные земельные площади, специальные профильные помещения, ставки сотрудников, в конце концов!

— Но ведь у вас уже есть хозяйство… — удивлённо начала какая-то мадам.

— Подождите! — решительно возмутилась я. Тут только скажи: «Да», — сразу сядут и ножки свесят. Всем скопом! — Вы как себе наше малокомплектное животноводство представляете? Деревянные вёдра и корыта, что ли? Вы хоть раз держали в руках орудие труда тяжелее авторучки?

— Ну, на картошку-то в колхоз мы тоже ездим! — несколько оскорбилась дама.

Да, было такое глупое общенародное развлечение: пару-тройку дней в году отработать на колхозном поле, хоть ты инженер, хоть студент, хоть токарь…

— Значит, вы способны понять, что современное экспериментальное хозяйство имеет очень мало общего с крестьянским укладом даже девятнадцатого века. У нас малое, но высокотехнологичное сельскохозяйственное производство![46] Вот, кстати, у нас и поля нет! — развела руками я. — Что показывать будем?

— Кому показывать? — удивился председатель собрания.

— Как — кому? — показательно подняла брови уже я. — Школьникам-дошкольникам, например… — в голове у меня внезапно завертелись колёсики, рисуя всякие возможные перспективы, переключая меня в скоростной проектный режим. — Вот, смотрите. Мы имеем, скажем, натурный макет сибирского крестьянского подворья условно конца девятнадцатого века. Полную усадьбу: дом, двор и всякие эти пристройки. Это можно сделать очень здорово, всяких самоваров-утюгов насобирать, мелкие предметы быта — и чтобы всем можно было пользоваться, вы понимаете? И сотрудники чтоб не в синих музейных халатах, а в народной одежде, по сезону. Летом — летняя. Зимой — тулупчики, душегреи всякие[47]. На подворье — контактный зоопарк, чтобы можно было козочку покормить, курочек посмотреть. А то у нас у половины городских детей фантастические представления о домашних животных. На лошадке в тележке прокатиться. Или вот ещё!..

Собрание смотрело на меня, вытаращив глаза. Они, видимо, как обычно собирались организовать что-то вроде мёртвой пионерской комнаты. Полочки с «образцами народности» и лозунги по стенам. А тут я! Но я как-то и не думала тормозить.

— Если вы нам найдёте прялку… О! Я даже знаю, у кого можно выпросить настоящую рабочую прялку!..[48] То мы сможем показывать полный цикл шерстяного производства. Закажем со Ставрополя пару пуховых коз с ВНИИОК — вот как раз они доятся так себе, посадим их в контактный зоопарк, можно их вычёсывать, шерсть прясть и вязать хоть, к примеру, варежки. Или ещё лучше — станок сделаем и будем показывать процесс производства тканей. И можем даже уроки мастерства проводить, что-нибудь простое, вроде половичков.

— А что такое ВНИИОК? — осторожно спросил кто-то.

— Научно-исследовательский институт козоводства и овцеводства. Всесоюзный. Пуховые козы там шикарные, премиальные. Можно ещё показывать технологический цикл производства хлеба, начиная от зерна и до, скажем, выпечки каких-нибудь кренделей. Меленку взять ручную, чтоб дети могли покрутить, почувствовать, как это — зерно мелется. Действующий макет водяной мельницы поставить — это же интересно! Можно делать с детьми зимние пряники, украшать глазурями. Можно ржаных жаворонков печь на весенний прилёт птиц и петь заклички. Это самое простое! В Сибири за счёт дешёвых китайских товаров крестьянское подворье отличалось чуть меньшим тяготением к натуральному хозяйству, но тем не менее, спектр ремесленных умений, которыми владел среднестатистический сельский житель, огромнейший! Хотите — пояса плести, хотите — береста, корзинки из лозы, народные куклы, глиняные плошки, муфельную печь только надо…

Я немного выдохлась. В кабинете стояла гробовая тишина. Активисты и общественники неуверенно переглядывались между собой.

— Ну вот! — бодро сказал председатель и взмахнул рукой, как гибрид Ленина с Гагариным. — Свежий взгляд! А мне ещё не советовали молодое поколение приглашать. Пожалуйста! — люди зашевелились, забормотали, мол так-то оно так, но как-то это… Дядька позвенел шариковой ручкой по графину: — Тише, тише, товарищи! У кого будут какие-то дополнительные предложения — прошу, в течение недели в письменном виде Евгении Семёновне. На сегодня совещание окончено…

А меня, как Штирлица, попросили остаться.

Кабинет пустел, за столом сидел председатель, справа от длинного приставного стола, вплотную к председательскому — мадам с поджатыми губами, слева пригласили присесть меня.

А я смотрела на удаляющихся людей и думала: есть расхожий стереотип, что детей никогда не слушают. Иллюзия это. Не слушают того, кто плохо говорит, хоть ему сколько лет. Только с детьми терпение у слушателей иссякает вообще быстро — дети кряхтят, выговаривают слова невнятно, мнутся, тянутся и вообще выдают целый спектр отвращающих действий. А вот если ребёнок вдруг начинает говорить чётко, последовательно и уверенно, его слушают — да ещё как.

Дверь за выходящими захлопнулась.

— А вы, Евгения Семёновна, жаловались, что инициатив никаких нет, кроме музейных комнат да коллективов песни и пляски, — весело начал дядька. — Пожалуйста, столько инициативы, хоть ведром черпай!

— Зато, Вячеслав Егорыч, — сделала уксусное лицо озвученная дама, — те предложения не потребуют никаких ставок и прочих дополнительных вложений.

И не вызовут ни у кого никакого интереса, — подумала я, а вслух спросила:

— А вы бы хотели, чтобы весь озвученный спектр предложений реализовался за счёт энтузиазма четырёх школьников?

Губы у тётки поджались ещё больше, совершенно в ниточку:

— А разве желание помочь Родине не является достаточной мотивацией?

— Как здорово, что вы об этом вспомнили! — громко обрадовалась я. — Жду вас завтра вечером у себя, когда там у вас работа заканчивается. И послезавтра. А на субботу день вообще не занимайте: сперва будем лоскутные одеяла шить, а потом сарай в старинном стиле строить. Вместе поможем Родине!

Тётя начала возмущённо открывать и закрывать рот — молча.

— А если вы мне сейчас скажете, что всё это делать не умеете, то не переживайте, я вас научу, — заверила её я. — В конце концов, вы же коммунистка и не должны бояться трудностей.

Вячеслав Егорыч гулко захохотал:

— Что, Евгения Семёновна, каково?

— Вы погодите смеяться, — попросила я. — Дело серьёзное.

— Конечно, серьёзное, — всё ещё улыбаясь, кивнул председатель.

— Если уж мы впрягаемся в глобальный процесс, я могу обещать, что концепт проекта в первом чтении будет готов к пятнице, — дяденька удивлённо приподнял брови. — Теперь мне хотелось бы знать: какими ресурсами мы в ближайшей перспективе можем располагать, и кто будет нашим, так скажем, связным в структуре городского и, наверное, районного исполкома? Ведь, насколько я понимаю, наша юннатская станция территориально принадлежит не городу, а прилежащему Иркутскому району? Или у вас финансы пойдут по линии Управления культуры? Так вот, хотелось бы, чтобы человек был не зашоренный, мобильный и способный осознать рабочие процессы, не пытаясь втянуть коллектив станции в мартышкин труд, который никому кроме этого куратора не будет интересен.

Евгения Семёновна гневно раздула ноздри и повернулась к председателю, изо всех сил меня не замечая:

— Я даже не знаю, Вячеслав Егорович. От горшка два вершка, а туда же. Какие-то претензии…

Я слегка разозлилась:

— Если вам нужны были отписки и показуха, зачем вы вообще нас пригласили? Мы занимаемся только реальными делами.

Вячеслав Егорыч смотрел поочерёдно то на меня, то на эту даму, и выражение лица у него было странное. И тут, волшебным образом, открылась дверь и какая-то девушка сказала:

— Евгения Семёновна, там из дворца пионеров приехали, и комсомольцы ждут, день защиты детей согласовать надо…

— Иду! — демонстративно поднялась мадам. — И вы, Вячеслав Егорыч, заканчивали бы здесь…

— Я вас понял, Евгения Семёновна. Сейчас отпущу девочку.

От торжествующего цоканья каблуков меня спасла только ковровая дорожка. Дверь тоже закрылась, как полагается двери в начальственный кабинет — неторопливо и приглушённо.

Я откинулась на спинку стула:

— С ней работать не будем.

Вячеслав Егорыч хмыкнул:

— Значит, понравилась идея?

Я пожала плечами:

— Идея хорошая, требует подхода с погружением, и я ни за какие деньги не стану участвовать в её опошлении.

— Даже так?

— Именно.

Он соединил руки в замок, пошевелил большими пальцами:

— А что там насчёт земли?

— В непосредственной близости от нашего хозяйства находится пустой участок, относящийся к иркутскому лесничеству. Гектар сорок, думаю, будет достаточно.

— Сколько? — поразился дядя.

— А что, вы настолько далеки от народа, что не знаете про правило?

Теперь он тоже откинулся в кресле:

— Какое правило?

— Проси в два раза больше, чем нужно. Тогда, возможно, получишь необходимое.

— Хм! — кажется, я его забавляла и озадачивала.

Ладно, потрачу время на пояснения.

— Ну, смотрите. Во-первых, сам традиционный двор уже большой. Потом нужно отдельно, как самостоятельные объекты, поставить мельницу и кузню, а также все тематические павильоны, про которые мы говорили — глина там и прочее. Допустим, в виде куска улицы из изб. Площадка для мероприятий типа Масленицы. Потом, нам нужно показать старинный способ хозяйствования — это значит кусок поля-огорода. И, конечно же, покос.

Покос я хотела застолбить под наши собственные нужды, если честно — чтоб не бояться каждый раз, что внезапно явится лесничий и начнёт предъявлять претензии.

— И к четвергу будет готов план?

— К пятнице. Черновой.

— М-хм… — Вячеслав Егорыч выпятил губу. — Что ж, давайте попробуем встретиться в пятницу.

И на кой хрен мне, спрашивается, сдалась эта дурацкая деревня?

Этот вопрос мне многие задавали, когда отдел культуры всё-таки разродился согласованиями, утверждениями и взаимодействиями с другими отделами и ведомствами, замешанными в вопросе «Сибирского подворья», как окончательно начали называть проект.

Когда наша дорогая партия не просто разрешила, а дала прямое указание на развитие всяческих инициатив по самоокупаемости (в те, первые ещё разы, задолго до двадцать седьмого пленума), обрадовались не все. Напротив, нашлось множество несогласных. Но открыто критиковать решения Центрального Комитета — такая себе идея. Народ у нас по большей части осторожный, наученный тому, что партия всегда умнее и вообще, против коллектива идти — всё равно что ссать, простите, против ветра. Тем более против такого глобального коллектива как коммунистическая партия всего Советского Союза.

Однако по-тихому случалось, что бухтели. На кухнях. В курилках. Или там, распивая у пивнушек по кружечке.

Завидовали «выскочкам», естественно.

Не у всех «самоокупающихся», понятное дело, получалось гладко. Многие сунулись в рынок, поняли, что надо пахать, чтоб длинный рубль заработать — и отступились. А зачем париться? На заводе у работяг и так зарплата хорошая, план выполняй — и будет тебе счастье и тринадцатая зарплата в придачу.

Кто-то наломал дров и даже потерял сбережения — без опыта-то. Такие истории периодически пересказывали — кто-то с сочувствием, кто-то — со злорадством.

А кто-то оказался ловок, сообразителен, трудолюбив и банально удачлив — а потому успешен. Вот им завидовали.

Зато в другом у нас всё было прекрасно. Этим летом в Шаманке снова образовался свой мини-лагерь трудовой (и попутно спортивной) направленности. Наташка примчалась к нам на лето. Ирка и Танька пригласили своих подружек, да ещё к ним двоюродные братья из Омска приехали — две штуки, девяти и десяти лет. Матушка их, тётя Тоня, сперва сильно сомневалась, что кто-то с её архаровцами справится, но Вова их в оборот взял живо. Пацаны прониклись с одной стороны полувоенными Шаманскими правилами, с другой — полуказачьей вольницей, и тётя Тоня прекрасно провела отпуск, отдохнув от мамских обязанностей до состояния полнейшего релакса.

Мама благополучно сдавала сессию (закрывала уж четвёртый курс) и должна была со дня на день вернуться. Женя хозяйствовал без неё, а двухлетний Федька в комплекте с почти трёхлетними близнецами периодически доставался нам с бабушкой или Даше, прямо как переходящее знамя передовиков.

Между делом нас страшно порадовали ИВАТУшные спецы, притаранив аж три инкубатора. Встречали мы их с помпой, всем колхозом, только что оркестра не хватало. С борта головастика[54] упакованные в обрешётку агрегаты выгружали солдатики ИВАТУшного автобата.

— Что, давайте по месту распакуем? — предложил ответственный за это дело капитан, и мы все направились в особо утеплённое отделение птичьего сарая, за которым после нескольких вариаций закрепилось самодельное название «цыплятник».

— Я так понимаю, это будут три основные модели? — спросил Вова.

— Да. Смотрите, тот средний — практически копия вашего. Ничего не стали менять. Вас же тот устраивает?

— Устраивает, — подтвердила я, — не капризничает, характеристики нужные выдаёт.

— Ну, вот. Этот такой же, на сто двадцать мест. Большой — на двести сорок.

— Получается, в два раз больше? — баба Рая заинтересованно разглядывала аппарат.

— Да. А маленький — наоборот, на сорок. Был разговор сделать вариант для совсем малых хозяйств.

Заглядывающие в двери родственники (интересно же, а места внутри не так много), сразу начали высказываться, что, мол — да, вот так, кто немножко кур держит, тридцать — очень удобно, а то на сотню пока насобираешь, а зря пустым гонять… — ну, вы поняли. Обсуждать — это у нас народ любит.

— Я так понимаю, — начала я, — нашей задачей будет сейчас самый большой и маленький обкатать? Выявить, так скажем, «детские болезни» новой техники?

— Да их все протестировать надо, — похоже, капитан чувствовал себя немного неловко с техникой, целью которой было непосредственное взаимодействие с таким нестандартным компонентом, как живые птичьи эмбрионы. — Мы их, конечно, тестово обкатали, температуру, влажность — всё замеряли. Но как оно с яйцами будет…

— Проверим, — успокаивающе уверил его Вова. — Будем держать вас в курсе. Ольга вон всё записывает. Сегодня посмотрим, сколько у нас на инкубацию подходящих яиц. Маленький, как минимум, завтра-послезавтра уже запустим. И какой-то из больших на неделе. А, может, даже и два.

— Я через недельку тогда заеду, посмотрю, как идут дела, а то нас тоже сверху долбят…

Ах, у них же своя разнарядка, по взаимодействию с населением.

— А вы отчитайтесь, что первые опытные образцы переданы на натурные испытания, — предложила я. — А пока можно заготовки для корпусов делать, например.

— А вы как думаете, делаем, — бодро усмехнулся капитан, — полсклада уже загромоздили.

— Ничего, вот мы их проверим, быстро ваш склад опустеет, — высказал железобетонную уверенность Вова. — На заготконторах и строительных рынках объявления повесить — народ сам к вам поедет.

— А если плохо будут разбирать, мы знаем один надёжный способ, — прибавила я. — Заметку в газете напечатать. У нас вон переизбыток коз был — так теперь очередь стоит!

Эта информация, кажется, прибавила капитану оптимизма, и тут бабушка выступила со своим коронным:

— А пойдёмте чай пить? Я прирожков с картошкой напекла.

Солдатики (все солдатики всегда голодные) с надеждой посмотрели на капитана. Тот махнул рукой:

— А, пойдёмте.

— Шофера-то своего зовите, — заторопилась бабушка. — Я сейчас чайник разогрею…

Не успели родственники разбежаться по своим плантациям, вернулся Вовка. Глаза горят! Даже обедать не стал, сходу забежал в нашу комнату, дверь за собой запер:

— Олька, у нас прямо сейчас есть три тысячи?

— Три тысячи? — я вспомнила годичной давности новость о снижении цен на отдельные марки машин и невольно поморщилась: — «Запорожец», что ли, хочешь купить?

Вовка плюхнулся напротив меня за стол и нетерпеливо застучал кулаком:

— Да почему «Запорожец»?! «Ниву!» Прикинь, их, говорят, брать никто не хочет. Три двери, запчасти найти сложно. Начальники «Волги» хотят, село — «УАЗы»…

Да, «УАЗы» же с хранения по осени начали распродавать! Такой ажиотаж был! Мы тогда никуда не полезли, потому что — ну куда нам пока «УАЗ»? Кто водить будет? У Жени жигуль с прицепом теперь, в лес он не сильно жаждет ездить, а до дачи и так хорошо. Да и деньгами впустую раскидываться не хотелось, а уазики, даже с учётом некоторого износа, дешевле пяти тысяч не продавались. Правда, можно было на три года рассрочку взять. А «Нивы» стоили девять тысяч, это даже после понижения! Очень уж прилично.

— Эх, знали бы, что так выйдет, лучше б по весне уазик схватили! — посетовала я. — Почему три тысячи-то просят? Первый взнос? В рассрочку, что ли, дают?

Вовка склонился над столом и громким заговорщицким шёпотом прошипел:

— Всего три!..

— Ты чё, гонишь, что ли?

— Говорю тебе! Ну, ладно — три четыреста шестьдесят восемь, один хрен. Для организаций и предприятий цены в два-три раза ниже!

— Чё, серьёзно?!

Верилось с трудом.

— Да-а-а! Госпредприятие, труд на благо народа и всё такое. Две штуки осталось, не знают, куда их пристроить!

— Погоди, так мы-то не госпредприятие… Или они попутали там? А выяснится потом? Отберут?

— Да не кипиши. Гос — не гос… Мы у них там проходим как-то как полугос, что ли. Машина тебе нужна? Берём?

— Бляха муха, берём, конечно! Куда бежать, кому платить?

— Есть деньги?

— Да есть, есть! В крайнем случае, часть кормов попозже подкупим.

— Давай бумагу чистую, напишем заявку.

— Да давай лучше напечатаем, бабушка свою закорючку поставит.

Бабушка наша со вчерашнего дня числилась директором и могла подписывать всякие документы. Надо будет на всякий случай её факсимиле[57] сделать, чтоб с собой таскать.

Я выгребла из заначки денежки, и Вова полетел. Не было его долго, до самого вечера, я успела на удобрения известись. Нет, я понимаю, что по кабинетам ходить и всё это согласовывать долго, но если обещали уже???

Около восьми вечера Ирка с Наташкой закричали с улицы в два голоса:

— Вова едет! На машине!

Вся Шаманская детвора хлынула на дорогу наперегонки.

Как — «на машине»?! Уже на машине?

Я вылетела за ворота пулей. Вова может и за руль сесть, с него станется! Остановят его гайцы, чё мы им рассказывать будем? Что этот мальчик — водитель с шестидесятилетним стажем?

Однако, Вова оказался куда рассудительнее, чем я себе вообразила.

18 июня 1986, среда.

По-моему, я со своим списком так всех зателепала, что некоторые родственники при виде меня уже прятаться начали. Вот и папе, который как всегда вернулся с сессии на пару дней раньше мамы и сразу заскочил меня навестить, первым делом предъявила свой пожёванный перечень (да, новый листок я тоже быстро успела изнахратить).

— Днём мне вахтёр нафиг не нужен, тут и так постоянно кругом толпа. А вот ночью… — мне прямо хотелось воздевать руки и возводить очи горе. — Ты представляешь, на следующей неделе уже стройматериалы на большую усадьбу завозят, а у меня охраны нет! Это я что — сама на пару с Вовкой ночами караулить буду?!

— Ну, если только ночами… считай, что охрана у тебя уже есть, — веско заметил папа и потянул у меня листочек: — Кого там ещё надо?

— Погоди, мне про охрану поподробнее!

— Да что подробнее — я и Толя, через ночь.

— Па-ап! Да там же оклад совсем небольшой! Я, правда, хотела сразу все ставки на ночные смены перекинуть. Допустим, я сейчас шестерых оформлю, а получать будете вы двое — это пока лето. А потом тренировки начнутся, в таком режиме тяжело будет. Нет, мне надо, чтоб реально смотрели, а не спали.

— Ну, если ты ещё и шестерых оформишь! — в голове у папы явно заработал калькулятор. — Когда, говоришь, надо выйти?

Я прикинула, что до понедельника особого смысла ходить вокруг почти пустого куска земли нет, и твёрдо сказала:

— С понедельника! Но документы желательно прямо завтра с утра. Оформлять поеду.

— Всё, договорились! Завтра у тебя будут все паспорта.

— Кто нигде не работает, трудовую надо.

— Ясно море. Кто там ещё нужен? Давай…

Я отдала папе свой измурзанный листок:

— Больше всего мне нужен делопроизводитель. Мне тётушка обещала поспрашивать, но получится или нет… Так что вакансия пока открыта. И водитель! Пусть уж нас возит.

— А эти вот — завхоз, методист, администратор?..

— Ой, даже не знаю я… Методист нужен фактически номинально. Нахрен мне методист? Я самапрекрасно всё напишу и проконтролирую. Я бы лучше из этих денег со строителями быстрее рассчиталась. Завхоза очень надёжного надо брать, тут свой человек нужен. А вот пару массовиков-затейников оформить, чтобы их зарплата на стройку шла… У тебя хороших знакомых нет? Пенсионера можно, трудовую положить.

— Поищем.

— Вот администратор мне реально нужен, не прямо срочно, но с сентября. У нас с Вовкой начнутся разъезды, школы-хренолы… Надо, чтоб тут кто-то ответственный сидел целый день. Ну, и художника-оформителя надо. Всякие вывески, стенды и прочее можно прямо сейчас начинать готовить.

— Значит, поузнаю. Всё, я полетел! Дежурить-то со скольки?

— Пока лето — с восьми. Да даже с девяти пока можно. Дни-то длинные, мужики допоздна работают. Как стройка сворачивается — заступаете.

Короче, с этим списком даже забыла папе ниву показать. Когда вспомнила, он уже запрыгнул за руль своей копейки и умчался.

А я пошла, размышляя, выгодное ли это будет для папы… м-м-м… предприятие? Или как сказать? Начинание?

Да не суть! Основной смысл в том, что сторож считался неквалифицированным сотрудником, значит, зарплата будет реально небольшая. Но материально ответственным — поэтому, должна быть заметно побольше, чем у уборщицы. А вот конкретно сколько?

Загадка, блин.

19 июня, четверг.

Вставала я снова рано — первая утренняя дойка-то моя. Да и вся наша мелкая братия со мной вместе вставала. В последнее время мне неплохо помогала Таня. Мы даже второй доильный станок в сарайке поставили. Получалось сильно быстрее.

Шаманские юные помощники в это время успевали пронестись раскидать корм, поменять если надо воду в поилках. Потом треня (ну, тренировка вместо зарядки), потом завтрак.

Тренировка включала в себя пробежку, набор всем по школе известных общеразвивающих упражнений и вдобавок обязательное махание мечами — снова актуальная тема была, поскольку по телику шёл импортный сериал про Робина Гуда, и все дети поголовно в него играли. Тут Вова был прям в своей стихии. Понятное дело, что кроме рыцарей не менее популярно звучала тема лучников, но стрельбу из луков (которые все, конечно же, наделали) мы перенесли на вечер — утром для стояния и прицеливания по нашему климату прохладновато, а вот с саблями скакать — самое то.

«Робин Гуд» настолько захватил умы и сердца, что Вова даже несколько ностальгически сожалел, что не прихватил у деда старую морду для ловли рыбы. Это такая цилиндрическая штука из металлической сетки, в которую рыба заплывает хорошо, а выплывает из неё плохо. Отверстия для головы и рук проделываются по месту — и готова первоклассная кольчуга! Стрелы в ней цепляются и повисают — сразу видно: не пробил! В этой кольчуге в прошлой своей жизни Вовка был самым крутым Гаем Гисборном на всю округу.

Зато теперь у него был почти что настоящий почти что меч (поскольку дети в видах холодного оружия разбираются плохо, валлонка вполне за него сходила), и того же Гая Гисборна можно было изображать с ещё большей убедительностью.

Минут двадцать две очень серьёзных и взволнованных дамы обсуждали, что кто-то где-то на милого мальчика дурно влияет. Кто-то, безусловно, корыстный.

Потом дверь отворилась, Алевтина Александровна вышла спиной, желая хозяйке кабинета всего доброго, прикрыла дверь, как будто встряхнулась… Мне из-за фикуса была видна в основном чёрная плиссированная юбка в горошек. Юбка крутанулась, всколыхнув в памяти сердитые слова бабы Лёли: «Ей лишь бы подолами мести!» Каблучки процокали к лестнице… и вернулись.

Алевтина Александровна медленно, словно крадучись, зашла за фикус и остановилась напротив меня:

— Ты же Оля, да?

— Здравствуйте, для начала.

— Здравствуй, — она села на диван так, словно между нами сидит ещё один человек, и завела беседу, как она это умеет, в проникновенной манере:

— Оля, я хотела с тобой поговорить…

— Не больно-то вы торопились.

— Ну, давай не будем скатываться на грубости.

— Весьма с вами солидарна! Какое слово вы сочли грубым: «больно», «торопиться» или «вы»? Я постараюсь исключить его из процесса общения с вами.

— Оля, тебе сложно понять материнские чувства, но я тебя уверяю, когда ты вырастешь, со временем…

— Я пойму, что можно пихнуть детей в интернат, потому что вопросы устройства личной жизни превалируют над материнским инстинктом?

Она смотрела на меня, поджав губы:

— Он до сих пор сердится на меня? Из-за этого?

— Спросите его лично.

— Я пыталась. Но Володя… Он совсем не хочет разговаривать. Не могла бы ты…

— Нет. Я не могла бы. Я больше не хочу говорить в вашу пользу и вообще как-либо изображать между вами буфер, — я встала. — Мне чисто гипотетически интересно. Если вдруг Володя бросит заниматься юннатским хозяйством и писать книжки, его возвращение в родные пенаты будет для вас столь же животрепещущим?

Она гордо выпрямилась и сложила руки в замок на коленях:

— Скажи пожалуйста, на что ты намекаешь?

— Я ни на что вообще не намекаю, я просто интересуюсь вслух. До свидания.

В кабинете инспекторши я задержалась недолго: объяснила, что мама болеет, но переживает, что надо отвезти документ. Как только выздоровеет, сразу явится на беседу. Получила в ответ сухой кивок и пометку в журнале входящей документации.

Приоткрыла дверь кабинета на выход — а матушка Вовина у лестницы переминается, явно же меня поджидает. Я развернулась к инспекторше:

— Простите, вы могли бы проводить меня на выход? Там такая странная женщина стоит, она меня по дороге сюда остановила, угрожала поймать и побить, и теперь она там караулит, я боюсь.

Инспекторша нахмурилась, выбралась из-за своего стола и выглянула в коридор. Лицо её слегка вытянулось:

— Алевтина Александровна, подойдите сюда, пожалуйста!

Я пискнула:

— Спасибо, всего доброго! — оббежала раздосадованную Вовину мать по широкой дуге и понеслась вниз по лестнице.

Да, я приврала. Но когда ты находишься в заведомо проигрышной ситуации, наплетёшь, что в голову взбредёт…

Наконец объявили последнее китайское предупреждение, из вагонов выпроводили всех провожающих, и мы остались в купе одни. Помахали в окно. Поехали.

Пришла проводница (представилась Ириной), заново сверила наши документы с билетами, сами билеты, как положено, забрала к себе в планшетку, выдала бельё.

Вовка сразу полез с простынями на верхнюю полку.

— Спать, я так понимаю, наверху будем? — уныло спросила я.

— Ага. Да не кисни, давай, стели вон тоже. Сразу ляжем.

Действительно, смысл ночью сидеть? За окном проплывали ночные огоньки.

Я постелила себе постель и забралась на полку, которая ближе к голове поезда. Окно мы сразу открыли — по Ставропольской погоде теплынь стояла, нам же лучше, чтобы купе активно проветривалось. А я по жизни гораздо сильнее мерзлявая и не люблю, когда на меня во сне ветер дует, пусть даже и не особо холодный. Так что основной воздушный удар должен был достаться Вове.

Козлёнок, носивший гордое имя Базилевс, переименованный нами в Ваську, потоптался и тоже устроился на нижней полочке, свернувшись калачиком почти по-собачьи.

Я была рада уже тому, что он призывно не вопил на весь вагон. Хорошо, что Мария Степановна его загодя забрала домой, Васька за неделю смирился, что коз вокруг мало, а людей — много, отвык от молока из бутылки (а приехал он на бутылочном вскармливании), приучился пить воду из ведёрка, хотя сотрудники ВНИИОК считали, что ещё пару недель стоит его подпаивать питательной молочной смесью. К моему счастью, эту смесь можно было везти с собой в сухом виде, разводить кипячёной водой и спокойно выпаивать из миски. Помимо этого козлёнку полагался жутко полезный рыбий жир и витаминные добавки. Но это всё потом.

Перед выходом мы все трое были накормлены и напоены, так что прямо сейчас бросаться на поиски воды с плошками никакой нужды не было.

Вовка начал дышать размеренно и сонно.

Васька время от времени перекладывал то ноги, то мордочку, пристраиваясь так и сяк.

Я таращилась в окно. Сон не шёл. Меня терзали смутные предчувствия.

Если вы слишком молоды, чтобы помнить, что это, то объясню.

Пятнадцать плашечек с числами нужно было хаотически сложить в родной поддончик, а потом расставить в правильном порядке, не вынимая, а просто двигая туда-сюда.

** «4 по 4» — игра на расстановку цветных кружочков чётырёх цветов в четыре угловых бокса разными способами (с усложнением в виде палочки, которая могла перекрыть один из проходов).

«Мишень» — маленький прозрачный бокс с картонной вставкой на дне, на которой была нарисована, собственно, мишень и прорезаны в ряд несколько дырочек, в которые полагалось закатывать металлические шарики общим числом пять штук и разного размера; самая крутизна была, когда шарики удавалось выстроить строго по убыванию величины от центра к периферии.

Ну а про лабиринты и объяснять нечего.

Всё, надоели мне эти кавычки! Буду писать так.

Это значит «конечно».

А то ругают тут меня за просторечия…

Кстати, мама перед отъездом успела сходить на почту и «отоварить» очередной квиток от журнала «Костёр», так что проблема лютого безденежья отступила. Триста рублёв в кармане!

Шикарный фильм Марка Захарова по сценарию Григория Горина, 1984 года.

По-вьетнамски «здравствуйте».

Слова Н. Доризо, музыка Н. Богословского.

Это когда недосушенная трава начинает перепревать с выделением тепла.

Между прочим, когда в школе (в прошлом будущем) мы начали изучать иностранный язык, одна учительница с подковыркой спросила, для чего мы это делаем. И все как один четвероклассники, не сговариваясь, ответили, что это на тот случай, если шпионов придётся задерживать или пленных на войне допрашивать. Тётя, помнится, горестно качала головой и вопрошала, мол, никому не приходит в голову, что можно будет поехать в страну, где говорят на таком языке и типа там разговаривать? Но мы недоумевали в ответ. Идея зарубежных поездок реально никому в голову не приходила. А идея поймать шпиона — легко.

Имеется в виду фильм «Убить дракона» Марка Захарова по мотивам пьесы Евгения Шварца «Дракон», 1988 г, упомянутая фраза — цитата из него.

Из «Звёздных войн» Джорджа Лукаса.

Свидетельства о рождениях.

Намёк на фразу папы дяди Фёдора из мультика Владимира Попова «Трое из Простоквашино», 1978 года, по мотивам книги Эдуарда Успенского; папа там ещё говорит: «Надо заметку в газету напечатать…»

Фильм так и называется: «Витус». Снят в 2006 году Фреди М. Мурером, и на самом деле швейцарский.

Имеется в виду персонаж из серии романов Айзека Азимова «Основание» (в полном цикле семь книг).

Фразочка вроде простая и даже быдляцкая, но для нас она несёт дополнительную линейку смыслов благодаря убойной песне «Роза» группы «Заточка». Осторожно, ненормативная лексика!

Отсылка к пародийному переводу фильма-трилогии «Властелин конец» Питера Джексона Гоблином-Пучковым.

В 1985 году до выхода первой серии фильма остаётся шестнадцать лет, а до выхода смешного перевода — семнадцать.

Имеется в виду — Владимир Вольфович Жириновский и его любимое словечко.

Имеется в виду не тот аркан, который утягивающаяся петля, а сверхмощное, сверхсложное, зачастую многоуровневое заклинание.

Это два высших авиационно-инженерных училища, расположенные в прямой видимости друг от друга. Одно военное, другое гражданское.

Девиз тамплиеров: «Делай, что до́лжно, и будь, что будет!»

Ну, не в буквальном же смысле, хотя…

Одна из любимых его цитат, фильм «Чёрный рыцарь», кажется, естественно, ещё не снятый. И одна из любимых игровых ролей.

Они не пройдут! (исп.) Фраза из школьного рассказа про революционеров-интернационалистов.

Из старой советской песни; других слов не помню, автора тоже, интернета в СССР нет, извините…

Да, коряво, и слова повторяются. Но я сочиняла без черновика и на ходу!

Патриа о муэрте! — Родина или смерть! Лозунг кубинской революции.

Фраза из к/ф «Бриллиантовая рука», там ещё «Володька усы сбрил».

Специфические соединения троллейбусных проводов, и не забивайте себе голову подробностями.

Это «You’re My Heart, You’re My Soul» и «You Can Win If You Want»

Да, это сарказм.

Это такая шутка юмора про КГБ.

Из хита для сидельцев «Кольщик», знаменитого в отдельных кругах исполнителя по фамилии Круг.

Вот такая я добрая бываю, ага…

Это из старой шутки про гномов, что им нужны жёны ростом метр двадцать и обязательно с квадратной головой, чтоб удобно было кружку пива ставить.

Из реальных восторженных воспоминаний одной из писательских жён.

Ну, это когда в стайках вечерами и утрами по графику лампочку включают, намекая, что день как будто ещё длиннее, и надо бы повысить яйцекладку.

Народ так «любя» называл Горбачёва.

Документальные свидетельства о реальной подготовке этой и последующих реформ сохранились.

с некоторым подозрением на примесь марийской…

Тот, который из анекдота:

«На третий день Зоркий Сокол обнаружил, что в сарае, где его заперли, не хватает задней стены, и благополучно сбежал…»

Популярная песня композитора Александры Пахмутовой на стихи Сергея Гребенникова и Николая Добронравова, написанная в 1962 году.

Не такая популярная, как предыдущая, но тоже известная песня. Композитор Вано Мурадели, стихи Евгения Долматовского.

Вообще, по ходу дела, в ЦК в то время много песен слушали.

В кино про Кин-дза-дзу, которое не все любят и понимают, и который неизвестно — будет ли снят теперь, была вполне чёткая цветовая дифференциация штанов. Не помню, присутствовала ли в фильме именно эта фраза или уж мы её сами придумали. Да и неважно. Всё равно, малиновые штаны: два раза «ку» а уж жёлтые…

Это я уж для пущей важности. Средне-такое технологичное. Но тем не менее!

Вы не представляете, как меня вымораживают сарафаны, натянутые зимой поверх пуховиков…

У сестры бабы Лиды, про которую я «Грозам вопреки» писала.

//В. И. Ленин.

Это потомки казацких поселенцев, которые первоначально брали в жёны местных женщин из монголоидных народов. Они почти все русые, голубоглазые, но вот разрез глаз такой характерный, с тяжеловатым верхним веком.

В мусульманстве авторитетный учёный в религиозных вопросах, который даёт правовые и религиозные консультации и руководствует вероучительной работой.

Деточкин, если вдруг кто-то не знает — это персонаж одного поучительного фильма Эльдара Рязанова («Берегись автомобиля» называется). Эдакий советский Робин Гуд, который воровал машины у коррупционеров, продавал их, а денежки перечислял детским домам.

Но иногда ошибался и принимал за коррупционеров вовсе не коррупционеров. Зато исключительно из благородных побуждений!

Песня на слова Е. Долматовского о том, как пионеры помогли пограничникам поймать шпиона, найдя на дороге пуговку с иностранными буквами. 1939 года, между прочим.

Это УАЗик с кузовом.

Если вы вдруг не в курсе, людей могли (и могут) принимать вот так: на время декретного отпуска сотрудницы.

Но как только та из отпуска выходит, место надо освободить.

«Кадры решают всё!» Может, на самом деле и не он вовсе это сказал, но приписывают ему.

Это навроде печати, точно копирующее подпись руководителя. Удобно в нашем случае.

Ликёро-водочный завод Иркутска, который и в прошлой истории в это время уже выпускал элитную экспортную продукцию, а в нашем случае — и подавно.

Стандарт экспортной бутылки белой водки, кстати, был 0,75 л, а цветных («Зубровка», «Охотничья», «Перцовка») — 0,5 л.

Что характерно, детям могли спокойно продать спиртное. Иногда просили записку от родителей, но иногда и так.

Что это такое, никто не знал, но все думали, что так кричат каратисты.

Песня Трофима, где-то из девяностых.