Охота в Забайкалье существовала всегда. Во все времена человек и зверь в этих местах жили рядом. Только промысловой пушной живности обитает в крае больше 25 видов. Черно-бурая и красная лисицы живут по соседству с зайцем, барсуком, тарбаганом. В самых глухих местах встречается росомаха.

В зависимости от сезона, можно поохотиться на лося, косулю, кабаргу, изюбря, кабана. Хватает и птиц. Местные промысловики споро добывают даурскую куропатку, тетерева, глухаря, рябчика и водно-болотную дичь.

Живя в окружении такой природы, наверное, нельзя не быть охотником. Говорят, что охота – это не хобби, а состояние души. Прелесть её – не только в добыче и удовлетворении поискового инстинкта. Сливаться с природой, чувствовать и знать повадки зверя, – это искусство.

Засветло подойдя к солонцу, приютившемуся в распадке между сопками, охотник рассмотрел на песке свежие следы. В груди его шевельнулось волнующее чувство: возможна удача. Засидку он оборудовал еще несколько дней назад, за кустом багульника, под большой раскидистой сосной. Сделал углубление для ног, чтобы было удобно сидеть, прислонясь спиной к дереву.

Устроившись на привычном месте, укрепив на сошках испытанное оружие, охотник стал ждать. Ожидание могло продлиться час, два, три… Чем больше запас терпения, тем вероятнее удача.

Впрочем сегодня всё произошло быстро. Не успело Солнце заглянуть в распадок, как послышался топот копыт и в низине показались всадники в приметных широкополых шляпах-«стетсонах», высоких ботинках "Slater Shoe Company", с кожаными бандольерами через левое плечо.

Дозор британского экспедиционного корпуса, эскадрон "А" The Royal Canadian Dragoons, спешил на поиски неуловимых снайперов, так неприлично ощипавших штаб первой пехотной дивизии армии генерала Куроки и нанесших трёхлинейное оскорбление её командиру Мацумура Канэмото во время рекогносцировки местности.

Охотник вздохнул, перекрестился и крутанул ручку “адской машинки”. Два пуда динамита, заложенных по обе стороны распадка под огромные валуны, послушно грохнули, расшвыряв на четверть версты мелкую гальку, сшибающую всадников и калечащую лошадей.

Две ударные волны, встретившись посредине распадка, скрестились, наложились друг на друга, и разлетелись вдоль склонов, буквально выдувая из сёдел драгунов, не попавших под каменную «шрапнель».

– Ну, с Богом, – шепнул охотник, и прильнул к оптическому прицелу Августа Фидлера, прилаженному к пулемёту системы Мадсена…

За 10 месяцев до описываемых событий. Чита. Сентябрь. 1903.

Поезд, следующий из Москвы в Манчжурию, прибыл в Читу восхитительным осенним утром. После сырого и холодного лета, сентябрь был не по сезону теплым. По-весеннему пели дрозды, а на лесных еланях повторно цвели купавки. Не успевшие за холодное лето превратиться в лягушек головастики стали лягушатами в сентябре. Тогда же произошел вылет из гнезд самочек муравьев. Это была настоящая сказка бабьего лета. И все же уже на всем была печать осени. И, кажется, даже само небо излучало грусть обреченности.

Впрочем, прибывшие на железнодорожную станцию Читы к созерцанию и философствованию были не расположены. Они деловито, как мураши, высыпали из вагонов, затопили перрон и теперь озабоченно – хаотично перемещались сами и перемещали дорожный скарб, приветствуя, прощаясь, благодаря попутчиков за скрашенное в пути время и с разбегу погружаясь в атмосферу еще не проснувшегося города.

Трое путешественников, выйдя из вагона, явно диссонировали с окружающей средой, ибо никуда не торопились, с любопытством оглядывая привокзальную суету. Точнее любопытничал только один, в партикулярном платье, остальные двое – военные – его терпеливо ждали. Ещё раз пробежав взглядом по пёстрой шумной толпе, толпящейся у выхода с перрона и смотревшейся аляповатым пятном на фоне белоснежного здания вокзала, “гражданский” вполголоса продекламировал:

“Там собрался у ворот Энтот… как его… народ! В обчем, дело принимает Социяльный оборот!”

Его попутчик в форме генерала инфантерии хохотнул, нагнулся к уху собеседника и продолжил заговорщиким шёпотом,

“…А всему виной Федот, Энто он мутит народ, – Подбивает населенье Учинить переворот!..”

Третий участник разговора в форме морского офицера с орлами на плечах хлопнул генерала по плечу так, что тот от неожиданности поперхнулся и командирским голосом прогремел у него над ухом:

“Ну а ты у нас на кой, С вострой саблею такой? Мы ж за то тебя и держим, Чтоб берёг царев покой!..”

– Сандро, – прошипел генерал, оглядываясь на спешащих мимо сонных пассажиров, – не привлекай внимания…

– Ваше высокопревосходительство! – прервал реплику князя пехотный штабс-капитан, – Первый Кавказский сапёрный батальон 16-го гренадерского Мингрельского полка построен, готов к движению!

– Командуйте, Генрих Павлович! – кивнул великий князь Николай Михайлович, и, повернулся на каблуках к спутникам уже с серьёзным лицом скороговоркой добавил, – за “Федота-стрельца”, Сергей Александрович, премного благодарны, однако обещайте, кроме как в нашей с Сандро компании, никому сие творчество не демонстрировать, ибо крамола….

Сценарист пожал плечами и согласно кивнул. Он не собирался вообще никого знакомить с творчеством Леонида Филатова, на которого они случайно наткнулись во время поиска в базе данных сведений о Никола́е Миха́йловиче Фила́тове, полковнике ГАУ, фанате ручных пулемётов и бронетехники, одним из первых в Российской империи, указавшем на перспективность этого вооружения.

Две недели пути от Петербурга до Читы, в ходе которой великие князья Николай и Александр Михайловичи с жадностью поглощали информацию о будущем с ноутбука и планшета сценариста, останавливаясь только на время необходимой подзарядки батарей от портативной солнечной панели, пролетели мгновенно.

В неспешных, но от того не менее горячих дорожных дискуссиях, непрерывно дополнялся и обрастал деталями план вмешательства в сценарий “наших западных партнеров” по разграблению и разгрому России в предстоящих войнах и революциях ХХ столетия.

Катаклизм, закинувший сценариста и группу студентов из комфортной Голландии ХХI столетия в провинциальную Корею начала ХХ, оба князя называли теперь не иначе, как провидением, ибо их собственная судьба, приведшая одного в изгнании, второго – в расстрельную яму Петропавловской крепости, обоих категорически не устраивала. Попытка Сандро донести до Николая II всю пагубность его политики, была встречена насмешками, после чего стало понятно – спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

В результате в 1903 году, после тщательной подготовки, состоялся сентябрьский десант в Читу, где, в тесном взаимодействии с иркутским промышленником Второвым, прозванным за деловую хватку “русским Морганом”, заговорщикам предстояло организовать нахальную операцию “Золотой теленок”, благодаря которой они были твёрдо намерены переписать сценарий русско-японской войны и русской революции 1905 года, сверстанные в в Генштабе Японии и при дворе короля Британии…

* * *

Лето 1904. Великобритания. Лондон.

«Если два англичанина окажутся на необитаемом острове, что они прежде всего сделают? Учредят клуб!»

(Антуан и Жозеф Гонкур)

В лондонских клубах XIX века каждый вечер собиралось до 20000 человек – почти 3 % населения города. Помимо Общества грандиозных бифштексов, Общества защиты «Билля о правах» и «Клуба лояльных», славились спортивные, научные и политические клубы, а также Литературный клуб в известной кофейне «Голова турка» на Джеррард-стрит. Здесь бывали Берк, Рейнольдс, Голдсмит, Гаррик, Шеридан, Гиббон, Адам Смит и многие другие джентльмены, чьими именами гордится Англия. Для каждой профессии существовали свои клубы: в университетском мире – United University, Oxford and Cambridge, New University; в армии и на флоте – United Service, Junior United Service, Army and Navy, для дипломатов – St. James Club.

Самые престижные и старинные клубы находятся на лондонской улице Пэлл Мэлл (Pall Mall). Она получила своё название в XVII веке от проводившихся тут игр в paille-maille (шары, одна из предшественниц крикета). Это первая улица в Лондоне, где появились газовые фонари – Как правило, состоятельный англичанин состоит в нескольких клубах – где-то по склонности, а где-то по обязанности, либо по наследству.

И члены клуба, и гости должны строго следовать традициям и правилам заведения. Например, в клуб Boodle's на Сент-Джеймс-Стрит можно ходить только в темно-синем пиджаке. А для вступления в Travellers Club, основанный в 1819 году, нужно представить не только рекомендации, но и доказательство путешествия не менее, чем за 800 км от Лондона. При этом в комнате под названием «Кофейная» можно, по правилам, пить что угодно… кроме кофе.

В элитный клуб даже богатый человек не может вступить без рекомендаций. Например, престижный лондонский клуб Arts придерживается следующих правил: членом клуба можно стать только по представлению двух действительных членов клуба; гостем клуба может быть только супруг члена клуба или иное лицо, проживающее с членом клуба по одному адресу; лица моложе 30 лет допускаются в клуб только 1 день в году – 1 января. Все эти ограничения не мешают клубу с 1863 года быть одним из культурных центров Лондона. В него входят практически все меценаты и любители искусства из числа английской знати, а также известные писатели и художники Англии.

* * *

Английские клубы существую не для удовольствия, точнее, не только для удовольствия. Это идеальное место для обмена информацией в неофициальной обстановке, обсуждения новостей и в обществе приятных собеседников.

В одном из вышеописанных клубов состоялась встреча двух старых знакомых, один из которых был явно босс, а другой, несмотря на дорогой костюм и холёные руки – явно подчиненный, ибо сидел на самом краешке кресла, старательно ловя каждое слово собеседника.

Босс[1], несмотря на приглушённый свет и почти абсолютную тишину, чувствовал себя явно некомфортно. Утонув в кожаном кресле, он недовольно хмурился при каждом взгляде на дверь, качал головой и как заведенный, повторял одну и ту же операцию – макал край сигары в бокал с коньяком, раскуривал её, морщился, тушил, обрезал и затем начинал всё сначала.

– Я ни разу не спросил вас про прибыль, рентабельность и трофеи, – раздражённо, не глядя на собеседника, проскрипел владелец сигары, – я уполномочен получить ответ всего на один вопрос – кто решил переписать сценарий войны с Северными варварами? Кто отправил две армии микадо и британский корпус к чёрту на рога – в Сибирь?

– Но сэр! Я действовал строго по инструкции! Решение о рейде в направлении на Иркутск принималось Генштабом Японии. Как и было предписано Вами, я только организовал сопровождение наших желтолицых партнеров, чтобы ничего существенного не прилипло к их потным ладошкам. Воспринимайте наш корпус, как охрану “сокровищ Приама”, сосредоточенных у Байкала, которые надо аккуратно изъять и доставить в метрополию, и при этом они не должны попасть в руки макак, чья задача – таскать каштаны из огня, но не жрать их. Операция для нас абсолютно безопасна – русским просто нечем парировать рейд двух японских армий в Забайкалье – Куропаткин наглухо блокирован на Ляошуне.

– Вы болван, Джефри[2], – поморщился босс, – войну выигрывают коммуникации, стратегическую победу приносят не штыки и сабли, а снабжение и связь, которые вы растянули на тысячу миль. И кто вам сказал, что эти русские “сокровища Приама” вообще существуют? Я имею другую информацию – Ротшильды с помощью нашего друга Витте и его “золотого рубля” выдоили этого недоумка Никки почти досуха. Золотой запас России фактически перекочевал во Францию и находится под неусыпным контролем нашего брата Леона.[3]

Тот, кого босс назвал Джеффри, улыбнулся краешками губ и положил на стол чёрную кожаную папку с замысловатым вензелем из двух переплетённых треугольников, образующих шестиконечную звезду в багровом круге. Босс удивлённо вздёрнул брови, приподнялся в кресле, но быстро взял себя в руки и хмыкнув, кивнул на папку:

– Ну и что за информацию предоставил наш брат-Папюс?[4]

– Его человек во время работ как будто случайно разбил один из ящиков. Он был полностью забит кисетами с золотым песком, образцы которого агенту удалось изъять. Это золото с нерчинских приисков.

– И сколько такого добра хранится в Чите, Джефри?

– Больше миллиона полновесных фунтов, сэр… Это Эльдорадо!

Босс задумался и закрыл глаза…

– Всё равно я не могу принять решение в одиночку. Ждите, Джефри, и пока под любым предлогом задержите продвижение британского корпуса на территорию России… Однако… независимо от принятого решения, прямо сейчас необходимо отвлечь царское правительство от событий в Забайкалье. Удвойте… нет, даже утройте финансирование наших польских и финских товарищей, не жалейте денег для всех остальных ниспровергателей устоев. Нам нужна не просто революционная буза, нам требуется полнокровная народно-освободительная война на западных рубежах России, чтобы ни один царский чиновник, даже если бы захотел, не смог повернуть голову на Восток.

В это же время. Лето 1904 года. Забайкалье.

… Задержать движение британскому корпуса к “Сибирскому Эльдорадо” не удалось. У Золотой лихорадки своя логика, которая не подчиняется рациональным доводам и плохо стыкуется даже с армейской дисциплиной. Поэтому английский экспедиционный корпус шёл в авангарде армии вторжения, включив на полную мощь своё обоняние, натренированное на поиск драгметаллов в завоеванных колониях.

Генерал японской армии Куроки Тамэмото и прикомандированый к нему советником, а фактически – надзирателем, агент Великобритании сэр Ян Стэндиш Монтит Гамильтон – ярый японофил и русофоб, были полностью солидарны в оценке способов борьбы со скифской тактикой, с которой японская армия вторжения столкнулась в Забайкалье.

Сэр Гамильтон недавно поучаствовал в англо-бурской войне, был бит бурами у городка Клиппан, и не понаслышке знал наиболее действенные способы борьбы, поставившие защитников Трансвааля на колени, и горел желанием применить их для укрощения “этих северных варваров”.

Это были простые, много раз опробованные британцами, признанные эффективными и достойными джентльменов, “цивилизованные” способы ведения военных действий, всецело одобряемые “старейшей демократией”, а именно: тотальное уничтожение инфраструктуры противника, отравление питьевой воды, конфискация скота и продуктов питания у гражданского населения, стирание с лица земли всего живого в районе действия партизанских отрядов, захват заложников, включая женщин и детей, содержание их в концлагерях с возможностью прикрываться, как живым щитом.

После позорного крушения передового британского бронепоезда, армия вторжения пересмотрела порядок использования уязвимого для диверсий железнодорожного транспорта. Теперь эшелоны ползли под охраной дозоров, снующих слева и справа от железной дороги и проверяющей все подозрительные сопки и заросли. Скорость передвижения сразу упала до десяти миль в день. Основная масса войск продолжила наступление в сторону Читы. Фланговые батальоны концентрическими расходящимися ударами начали зачистку местности по британской методике.

Единственное, чего не знал генерал Куроки, что его войска действуют не только согласно англосаксонской системе, но и в полном соответствии с планом, написанным сценаристом еще во время путешествия с великими князьями по Транссибу и утвержденным после продолжительных и ожесточенных споров.

Сентябрь 1903. По дороге из Москвы в Читу:

– Что?! Что сможет сделать с батальоном всего десять снайперов? – первый раз услышав про этот план, горячился генерал от инфантерии, великий князь Николай Михайлович. Десять человек против тысячи. Это даже не смешно!

– Уважаемые полководцы, – возражал сценарист, – во время неизвестной вам Сталинградской битвы в 1943 году, отделение снайперов остановило наступление целого полка, действуя в обстановке гораздо более сложной, при противодействии артиллерии, пулеметов, минометов и автоматического стрелкового оружия. А тут за вами еще сохраняется элемент внезапности и выбор места сражения. Вашим стрелкам не надо уничтожать батальон! Наоборот! Тысяча молодых сильных мужчин – это чрезвычайно ценный ресурс для Забайкалья, которым мы ни в коем случае не должны разбрасываться. Стрелкам надо, пользуясь преимуществом в прицельной дальности винтовок с оптикой, нейтрализовать офицеров и фельдфебелей, а это не более 50 человек… Ну добавим сюда ещё пару десятков желающих погеройствовать.

В тыловых службах всё ещё печальнее – там собраны хромые, больные и прочие нестроевые… И этот “госпиталь” обеспечивает работу всей кровеносной системы армии – доставку провианта, снаряжения, боеприпасов. Вот этот тыл тоже требуется превратить тоже во фронт. Вспомнить опыт гусарского партизана Давыдова… А дальше – сложите вместе эти составляющие… При отсутствии управления, связи и снабжения, воинское подразделение превращается в толпу временно вооружённых военнопленных…

Теперь этот сценарий реализовывался. Генералу Куроки начали приходить обескураживающие донесения. С фронтальным продвижением было более или менее предсказуемо, за исключением пугающей убыли офицеров, которых русские снайперы, не вступая в бой, отстреливали с безопасного для себя расстояния, после чего бесследно растворялись в складках местности.

На флангах же творились вообще фантастические события. Окружающая степь и тайга оказалась настолько слабо заселена, что уничтожать войскам было некого и нечего, немногочисленные жители были заблаговременно эвакуированы, а оставшиеся строения и всё, хоть немного похожее на склады – заминированы. Для оккупантов был чрезвычайно высок риск закончить службу, просто открыв дверь или подняв с земли какой-нибудь предмет.

Но главное – в здешних медвежьих углах начали бесследно пропадать целые подразделения карателей! Отдельные, вырвавшиеся из засад счастливчики рассказывали одну и ту же жуткую повторяющуюся историю: прицельный снайперский огонь выкашивал командный состав, потом доставалось наиболее активным, желающим покомандовать или сбежать, затем невидимый враг предлагал сложить оружие и прилетало уже тем, кто замешкался или не пожелал расстаться с винтовкой. Следом появлялись казаки, уводящие разоруженных военнопленных какими-то козьими тропами в неизвестном направлении.

Посланные подкрепления находили следы, ведущие, как правило, к новым засадам, заботливо дополненным волчьими ямами, ловушками, самострелами и щедро нашпиговаными новинкой для солдат микадо – противопехотными минами…

В ходе отчаянных марш-бросков вдогонку противнику, преследователям удалось отбить не более двухсот собственных деморализованных солдат, оставленных в тайге конвоирами, почувствовавшими “на хвосте” погоню. Но ещё меньше, чем японцам, везло британским военнослужащим, которых никто в плен брать даже не собирался…

* * *

Бравые “лимонники”, правильно понимающие суть и смысл боевых действий, для своей карательной операции выбрали село Шерловая гора, где с 1723 года шла интенсивная добыча самоцветов – аквамарина, топаза, турмалина. Стремительно атаковав копи и захватив там группу ничего не подозревающих артельщиков вместе с семьями, храбрые британские солдаты приступили к усмирению русских варваров, отважно пытаясь совместить этот процесс с личным обогащением.

Действуя строго в рамках инструкций, полученных от командования, они перевернули вверх дном все здания и строения в поисках хоть чего-нибудь ценного, разгромили шахты, перевешав и перестреляв поголовно всех обитателей, включая собак и кошек.

За этим увлекательным процессом их и застал перекрёстный огонь со склонов двух рядом стоящих сопок, у подножия которых как раз резвились каратели. Потеряв в первые же минуты боя почти всех офицеров, привычные к боям в горах гайлендеры, тем не менее, вступили в перестрелку, хотя условиях, когда противник занимает господствующие высоты, это было не самой хорошей идеей, просто других вариантов вообще не было.

Через 15 минут безжалостного расстрела на помощь терпящим бедствие шотландцам прискакала сразу вся Первая кавалерийская бригада, и с этой минуты весы резко качнулись в сторону британцев.

Подавить снайперов, ведущих огонь с господствующих высот, не вышло, зато получилось наглухо блокировать одну из позиций, охватив сопку сплошным двойным кольцом. После этого можно было спокойно дожидаться, пока подтянутся пушки.

Вторую высоту, имеющую крайне неудобную конфигурацию, блокировать не удалось, да и сил на неё уже не хватало, поэтому капитан артиллерии сэр J.Kean Bart с сожалением приказал прекратить преследование снайперов, аллюром уходящих от неё на Запад.

Только к полуночи, когда окончательно стемнело, а пушки полностью расстреляли свой боекомплект, высота неожиданно замолчала и остаткам батальона гайлендеров и кавалеристам удалось ворваться на вершину, радостные крики которых внезапно прервал оглушительный грохот и даже в миле от сопки ощутимо вздрогнула земля…

* * *

Генерал-лейтенант от инфантерии, великий князь Николай Михайлович сверлил взглядом стоящих перед ним навытяжку офицеров. Там где война, там потери на неизбежны, и всё же…

– Почему не выполнили приказ? – глухо спросил князь, – три, максимум пять минут огневого контакта и отступление. Что произошло?

Стоящий перед ним гвардейский подполковник Евгений Яковлевич Максимов, доброволец, воевавший в армии Трансвааля с первого дня и дослужившийся у буров до чина фехтгенерала, морщился, как будто от зубной боли:

– Выясняем, Николай Михайлович, только чертовщина какая-то выходит… Почему вовремя не ушли, непонятно. Каждый был одвуконь… Что-то помешало. Что – пока неясно… Вторая группа слишком поздно заметила, что их блокировали…

Бой был страшный. А потом ахнуло… сопка будто в вулкан превратилась … Взрыв был такой силы, как если бы сдетонировал боекомплект броненосца. Но там просто нечему было так взрываться. Охотники потом побывали…. От позиции и группы не осталось даже следов… Англичане, кстати, тоже полегли… все…

– Господа офицеры! – Николай Михайлович обвёл тяжёлым взглядом собравшихся, – повторяю сотый раз запомните сами и передайте своим охотникам – никуда они уже не денутся. Нет у них обратного пути. А у нас нет задачи – умирать. У нас есть задача – не дать им уйти. Вот давайте её и решать, не отвлекаясь на азарт, эмоции и прочие личные переживания… Нас тут пока 600 человек. Всего 600! А их – почти 100 тысяч. И потеря десяти снайперов, это очень больно. Доведите это до своих подчинённых… Группу искать… Может быть удалось уйти хотя бы кому-нибудь. Установить наблюдение за штабом противника – может быть кто-то взят в плен?..

Генерал склонился над картой Забайкалья, где жирный красный червяк армий вторжения повторял железнодорожные изгибы Транссиба, а слева и справа от него на глубину до 30 вёрст всё пространство пестрело синими точками подготовленных его сапёрами огневых позиций, тайников и схронов со снаряжением, провизией, боеприпасами.

– По текущим задачам – для передовых групп ничего не меняется. Извольте не устраивать перестрелок, а спокойно, вдумчиво выбивайте командный состав, не входя в огневой контакт с противником. Перед нами не стоит задача – убить всех японцев. Наоборот – путь они все дойдут до Читы, но только без офицеров и фельфебелей.

Снабжение оккупантов – теперь забота фланговых групп… Авангард Куроки должен испытывать постоянный дефицит всего – от патронов до еды. Надо вынудить их отвлечь как можно больше сил для охраны коммуникаций, растянув армию на 300 вёрст от Забайкальска до Кайдалово.

Передайте всем группам – начинаем одновременно, как только японцы форсируют Онон….

Сентябрь 1903. По дороге из Москвы в Читу – продолжение:

– Боже мой, как же я устарел… Каким же ископаемым динозавром я себя чувствую, – бурчал генерал от инфантерии, великий князь Николай Михайлович, просматривая хронику Первой и Второй мировых войн, – вся моя учёба и весь последующий боевой опыт не стоят и выеденного яйца…

– Вы не одиноки, – сочувственно улыбнулся сценарист, – генералы всегда готовятся к прошедшей войне, а переучиваются только на полях новых сражений… Хотя в ХХ веке эта учёба была особенно кровавой и беспощадной. Англо-бурский конфликт – почти идеальный прообраз войны нового типа. Если бы в русской армии нашлась бы структура, которая бы систематизировала и анализировала новую, непривычную тактику, аммуницию, вооружение….

Одним словом, раз уж выдался такой случай, предлагаю пройти эту школу заочно. В целях сохранения жизни и повышения боеспособности вас лично и вашего личного состава, предлагаю обратить внимание на фантастическую устойчивость инфантерии, вооружённую автоматическим оружием и размещённую на грамотно оборудованных позициях – в соответствии с опытом двух мировых войн, – после чего перед великими князьями на стол легла толстая папка с заголовком, написанным непривычным для начала ХХ века шрифтом: “Инженерное устройство опорного пункта обороны. Доты и дзоты. 1914–1945”

* * *

Перед станцией “Оловянная” железная дорога, зажатая с одной стороны рекой Онон, а с другой – нависающими над ней сопками, долго и нудно бежит вдоль течения, чтобы потом, аккурат напротив распадка, сделать резкий поворот на девяносто градусов и перепрыгнуть через стремнину.

Разведчиков генерала Куроки, уже привыкших к разобранным или другим образом испорченным переправам, удивило, что железнодорожный мост на этот раз был цел. Инженеры, аккуратно исследовавшие конструкцию, не нашли никаких видимых повреждений, а также следов противника. Впервые по сапёрам на переправе не стреляли. Это успокаивало и внушало оптимизм.

Беглый осмотр ближайших сопок также не выявил ничего подозрительного. Создавалось впечатление, что русские просто не успели зацепиться за естественную преграду и организовать сопротивление.

Надо было пробовать. Нещадно коптя небо, через речку пополз второй британский бронепоезд, предшественник которого лежал вверх колёсами у хребта Адун-Челон. Защищенные бронёй стрелки зорко смотрели по сторонам, имея приказ подавить огнём любые попытки помешать переправе армии.

Артиллерия, заблаговременно размещённая на склонах сопки, нависающей над рекой, мостом и железной дорогой, тоже была готова в любой момент открыть огонь и перепахать смертоносной “шимозой” позиции снайперов, если таковые будут обнаружены.

Пока всё было спокойно. Бронепоезд, пыхтя и постанывая, дополз до полустанка и застыл, окутавшись паром. Станция оказалась пугающе безлюдна. Во дворах редких домов, стоящих за ней, даже не лаяли собаки. И только километрах в трех на западе виднелся столб дыма от движущегося сюда железнодорожного состава.

– Десанту покинуть бронепоезд и рассредоточиться, – скомандовал капитан Барт, не отрывая глаз от бинокля.

Выполнить приказ не удалось. Боковым зрением англичанин увидел, как с грохотом падает стена одной из крестьянских изб, открывая артиллерийскую позицию с уже наведенным на него хоботом морской пушки.

Сорокасемимилиметровые орудия Гочкиса, продемонстрировавшие свою немощь в морских сражениях, оказались незаменимы на суше при поражения бронированных целей. Имея невиданный для сухопутной артиллерии того времени темп стрельбы – пятнадцать выстрелов в минуту, четыре таких орудия, ведя огонь почти в упор – с расстояния в триста шагов, всего за три минуты наделали в бронепоезде две сотни дырок, после чего он перестал существовать, как боеспособная единица.

Ахнувшие со склонов сопки японские пушки с третьего залпа накрыли артиллерийские позиции противника, расчёты которых к тому времени уже покидали свои места, скрываясь в укрытиях и заваливая орудия заранее заготовленными мешками с песком.

А с запада, со стороны станции с игривым названием Ага, уже приближался русский бронепоезд, хищно водя хоботами трехдюймовок Обуховского завода образца 1902 года. Эта пушка имела почти такой же калибр, как и японская «Арисака» – 76,2 мм. Но была более дальнобойной и скорострельной, закидывая до двенадцати шестикиллограмовых гранат в минуту на расстояние почти девять вёрст.

Японская пушка была компактнее русской, но противооткатных устройств не имела вообще, а неудобный затвор и раздельное заряжение снижали скорострельность до пяти выстрелов в минуту с дальностью стрельбы не более шести километров.

Артиллерия генерала Куроки, развернутая на склонах холма была гораздо многочисленней русской. Прикрывающий переправу полк двухдивизионного состава имел в наличии аж тридцать шесть стволов. Но что это значило при такой разнице в тактико-технических данных? Подойдя на дистанцию, на которой японские орудия не могли до него дотянуться, русская стальная гусеница остановилась, а её коммендоры открыли беглый огонь по выявленным артпозициям противника.

Глядя, как почем зря пропадает приданный ему бронепоезд и гибнут развёрнутые на склонах сопки батареи, японский генерал приказал скопившимся у моста подразделениям форсировать движение через мост и атаковать станцию, заставив русских прекратить огонь или хотя бы отойти на почтительное расстояние.

Серо-зелёный поток вооружённых людей хлынул через пролёты моста, затопил его, скрестился с синим течением реки, перевалил на другой берег и будто наткнулся на невидимую преграду…

Долговременные огневые точки, сокращённо – доты, развёрнутые боком к противоположному берегу, бойницами – к переправе, замаскированные в подвалах станционных зданий и на склонах возвышенности, одновременно ощетинились пулемётными очередями, заливая фланкирующим огнём всё предмостовое пространство и сам мост, а точнее – абсолютно беззащитные на нём толпы военнослужащих.

Два… четыре… семь… не отрывая глаз от бинокля, пересчитал пулемёты противника японский генерал, как косой срезающие переправляющуюся пехоту. Беглый огонь японской артиллерии по вскрытым пулемётным позициям русских продемонстрировал, насколько беспомощен может быть “бог войны” перед бетоными сводами и перекрытиями в три наката с глубоко утопленными бойницами, развёрнутыми боком к к противоположному берегу, что лишало даже теоретической возможности прямого поражения снарядом.

Немногочисленные счастливчики, прорвавшиеся через огневой мешок и добравшиеся до станции, узнали, что бронепоезд тоже вооружён не только пушками, но и “крепостными” пулемётами системы “Максим”, консолидированный кинжальный огонь которых обессмысливает даже теоретическую возможность успешного развития лобовой атаки.

Тяжело вздохнув, генерал приказал батальонам оставить заваленный трупами мост и отходить по впадине между сопками, чтобы затем перегруппироваться и охватить защитников станции с флангов…

Трое суток инженерные части армии вторжения наводили переправы через Онон ниже и выше по течению этой проклятой станции. Трое суток авангард непрерывно хоронил инженеров, сапёров, офицеров и фельдфебелей, погибающих от пуль снайперов каждый раз, когда они неосторожно приближались к реке и каким-то образом выдавали свою принадлежность к войсковому начальству.

Трое суток гремели пушки русского бронепоезда, разрушая только что наведенные переправы, пока японские инженерные части не забрались на севере до старейшего на территории Забайкальского края буддийского монастыря – Цугольский дацан, а на юге – до 73-его разъезда, у которого через 70 лет будет построен посёлок Ясногорск.

Бой в условиях сильно пересечённой местности трое суток напоминал японскому военачальнику, каким образом античные 300 спартанцев могли сдерживать многотысячное персидское войско. В ХХ веке ничего не изменилось. На ограниченном пространстве совсем неважно сколько у тебя имеется солдат и пушек. Имеет значение только то, сколько из них сможет принять непосредственное участие в сражении.

Армия Куроки, зажатая с одной стороны водной преградой а с другой – нависающими над дорогой горами, не могла ввести в бой одновременно более одного полка, причём атакующие подразделения чувствовали себя дискомфортно сразу по трём причинам.

Первая – это почти полуторакратная дальность эффективного винтовочного огня противника за счет оптических прицелов, которые имелись у всех без исключения стрелков князя.

Вторая – заранее подготовленные, хорошо оборудованные и замаскированные блиндажи пулемётчиков на господствующих высотах, недоступные не только из-за правильной фортификации, но и за счет щедрого минирования всех возможных подходов.

Третья – господство на поле боя русской артиллерии, стреляющей дальше и чаще, при этом являющаяся крайне неудобной, постоянно маневрирующей, да к тому же бронированной, целью.

Эффект неожиданности, всегда являющийся привилегией того, кто точно знает, куда направляется противник и где его ждать, усугублял все три вышеуказанные факторы, умножая потери и снижая моральный дух атакующих батальонов.

Когда переправы были наведены, обстрелы прекратились и на западный берег реки Онон потекли ручейки армии вторжения, генерал Куроки отнюдь не радовался. Перед ним лежали списки потерь в личном составе. Если брать общие цифры, то эти потери были приемлемы. Но это только если не начинать их анализировать.

На пехотный батальон вместо тридцати офицеров теперь приходилось в среднем пять, на артиллерийский дивизион вместо одиннадцати – семь. Больше всех пострадали инженерные части, где в каждом батальоне оставалось не более трёх офицеров вместо положенных двадцати, а нижних боеспособных чинов – не более двухсот из полагающихся по штату пяти сотен.

А впереди, судя по карте, после небольшого степного участка, от посёлка Ага и вплоть до Читы тянулась изрезанная сопками и речушками лесистая местность, являясь раем для организации внезапных нападений и сущим адом для наступающих.

Обескураживающий эффект принесли карательные операции, в ходе которых погибшими, ранеными и пропавшими без вести было потеряно уже почти три полных батальона пехоты и два эскадрона кавалерии. Даже с учётом десятка уничтоженных снайперов противника и пары сотен выловленных местных жителей, результат являлся строго отрицательным.

Одним словом, победа была явно пиррова. Генерал покрутил листок в руках, прошёлся по помещению станционного смотрителя, превращенному во временный штаб, зацепился взглядом за сопку, с вершины которой вёлся убийственный огонь по его солдатам и вызвал адъютанта:

– Запросите штаб о срочной отправке пополнения. Остро требуются командиры взводов, рот, батальонов, сапёры и далее – всё по прилагаемому списку.

– Простите, сёкан, – поклонился адъютант, – связь с Харбином ещё вчера потеряна. Причины выясняются…

Лето 1904 года. Харбин.

Причиной потери связи с Харбином был великий князь Александр Михайлович, одновременно атаковавший японский гарнизон с двух направлений – с юга от реки Сунгари и со стороны Владивостока. Ввиду численного превосходства противника штурм города решено было провести ночью, опираясь на добровольных проводников – жителей Харбина, бежавших накануне от оккупационной армии микадо.

В заранее намеченный предрассветный час в местах дислокации японского гарнизона бухнули первые пристрелочные выстрелы. Корректировщики Первой Тихоокеанской бригады морской пехоты, как назвал свой отряд Александр Михайлович, заранее занявшие места на крышах и колокольнях, отсемафорили поправки. После чего 16 орудий двух бронепоездов и 22 пушки кораблей амурской флотилии начали непланово и бегло будить солдат японской армии.

Снайперы, прикрывавшие корректировщиков, не забывали о своём основном предназначении и усердно прореживали командный состав противника, прекрасно просматриваемый на фоне разгоравшихся пожаров. После часа непрерывного геноцида, на набережную реки Сунгари и на центральную станцию был выброшен десант. Корабли отправились захватывать мосты, а бронепоезда – блокировать возможный подход подкреплений.

Японские солдаты не были трусами. Офицеры были достаточно грамотны. Но что они могли сделать против тактики штурмовых групп Советской армии образца 1945 года с массированным использованием ручных гранат, пулемётов, снайперов и десантных пушек Барановского, оказывающих непосредственную поддержку атакующим и имеющих оперативную радиосвязь между подразделениями.

За полгода, минувшие с первого знакомства князя с мемуарами героев Отечественной войны 1941-45 годов – генералов Чуйкова и Галицкого, князь успел наизусть выучить их наставления, купленные потом и кровью в сражениях, которые дай Бог, удастся теперь предотвратить:

“Защитники Сталинграда создали штурмовую группу особого типа. Она возникла как орудие городского боя. Гибкая, максимально маневренная, грозная своими средствами, эта группа прошла испытания и активной обороны и наступления. Ее удар короток, действия быстры, дерзки… Успех штурма сталинградского «Дома железнодорожников» решили три группы, по 6–8 человек каждая. … Время и внезапность – два важнейших фактора успешного манёвра штурмовой группы. "Дом железнодорожника" был атакован в 10 часов утра. Для броска атакующие группы командира Елина располагали тремя минутами. Это было время, оставшееся с момента последнего выстрела пушки и последней очереди пулемётов по огневым точкам противника до момента возможного оживления этих ОТ. Бойцы ворвались в дом ещё до того, как противник оправился от губительного огневого воздействия. Через 30 минут пали все очаги сопротивления этого опорного пункта, был взят первый пленный, а гарнизон, состоявший из двух рот пехоты и роты тяжёлого оружия, полностью уничтожен. Таково значение фактора времени.… Ночью бойцы гвардии старшего лейтенанта Седельникова атаковали "Г-образный дом" без предварительного огневого воздействия. Одна за другой штурмующие группы врывались в этот дом через окна, на ходу бросая туда гранаты. Противник не мог сделать ни одного выстрела. За 20 минут атакующие прошли треть шестиэтажного здания, занимавшего два квартала. Таково значение фактора внезапности.”

Вооруженные “ноу-хау” командиров РККА Елина и Сидельникова, Маузерами К96 на 20 патронов и изготовленными в мастерских Владивостока гранатами системы Милса (которую ему ещё предстоит изобрести через 10 лет), осатаневшие от ежедневных тренировок "сопка ваша – сопка наша", морпехи князя воплощали на практике наставления из будущего, зачищая Харбин от застигнутого врасплох контингента противника.

К рассвету организованное сопротивление оккупационного гарнизона было подавлено. Сдав позиции в Харбине казакам Амурского войска, бригада перекрыла железную дорогу на Порт-Артур и Читу. Армия вторжения в Забайкалье с этой минуты оказалась отрезанной от связи, снабжения и пополнений.

Стратегическая диспозиция после освобождения Харбина представляла восхитительный слоёный пирог. На Ляодунском полуострове окопался Куропаткин, радующийся, что его перестали давить японские генералы. На севере русские войска полукругом охватывал генерал Нога во главе 90-тысячной армии. Его сил с лихвой хватало для блокирования полуострова, но явно недостаточно для уничтожения противника и взятия Порт-Артура.

Ещё севернее – от Мукдена до Харбина и от Харбина до Хингана “безобразничала” первая Тихоокеанская бригада князя Александра Михайловича, а западнее – в сторону Читы с яростью раненого бизона ломились армии Куроки и Оку, имея при себе в качестве чемодана без ручки британский экспедиционный корпус.

Их растянутые вдоль Транссиба коммуникации непрерывно долбили диверсионные группы Николая Михайловича, переключившиеся с карателей на интендантов. Снаряжение и боеприпасы, которые с удвоенной энергией расходовал авангард, жизнерадостно взрывались, сжигались, пускались под откос и уничтожались самыми затейными способами.

Всех этих новостей в России ещё не знали. В Петербурге было известно, что флот и армия Куропаткина безнадёжно блокированы у Порт-Артура, сдан Харбин и японские войска уже в Забайкалье.

– Что делает в Китае русская армия? Зачем Куропаткин стережёт чужое побережье, если враг уже гуляет по нашей территории? – возмущались практически все столичные газеты.

Военные неудачи, очевидная некомпетентность военачальников угнетающе действовала на умонастроение российского общества. Существовавшая в начале войны уверенность в непобедимости русского оружия была жестоким образом обманута. Разочарование и горечь усиливались тем, что поражение наносились “маленькой и отсталой” азиатской страной.

Шок переходил в ропот. Ропот – в беспорядки и акты неповиновения.

Отвечая на вопрос о своей профессиональной деятельности во время Всероссийской переписи 1986–1897 гг., тридцатилетний Николай II написал своим четким почерком – «Хозяин земли русской». В своем дневнике министров и генералов он без смущения называл: «мои слуги».

Но вот именно этого – хозяйской руки – с воцарением Николая II Россия не чувствовала. Если бы тогда была известна терминология ХХI века, то Николая II назвали бы “эффективным менеджером” со всем сарказмом, который только можно вложить в эти слова.

“Начался процесс быстрого распада центральной власти в империи, который чем дальше, тем больше усиливался. Все свидетельствовало об охватившей её растерянность – писал начальник столичного охранного отделения Герасимов, – указания отличались неопределенностью, сбивчивостью и противоречивостью. В атмосфере, существовавшей у нас в 1905 году, эти указания приводили почти к параличу… Власти нет. Нужно решиться пойти в ту или другую сторону – иначе все окончательно погибнет.”

Руководитель, это ведь не тот, кто руками водит. Хозяин – это не тот, кто “милостиво повелевать соизволит.” Хозяин – это тот кто имеет мужество принимать самые непопулярные решения, а не ждать, “когда оно само образуется” и не перекладывать бремя решений на плечи своих подданных. А если этого не происходит, то тогда рыба начинает гнить с головы, а государство – с правительства, хотя воняет больше всего почему-то от интеллигенции…

Люди, называющие себя русскими интеллигентами, слали приветственные открытки императору Японии. Дальновидные политики, для которых вовремя предать – значит предвидеть, искали контакты с японской разведкой.

В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В. Д. Бонч-Бруевич обратился в газету «Хэймин Симбун» с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из номеров газеты) и вскоре известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению.

После поездки Юзефа Пилсудского в Японию активизировалась его боевая организация. Крупнейшей акцией польских социалистов стала Кровавая среда. В этот день в девятнадцати городах Царства Польского был проведён одновременный террористический акт, направленный на представителей российской власти и просто русских. В Варшаве в этот день пострадало около ста человек гражданского населения, пятьдесят полицейских и было убито около двухсот российских военнослужащих.

Маршал Джан-Джакопо Тривульцио (1448–1518) на вопрос Людовика XII, какие приготовления нужны для завоевания Миланского герцогства. ответил крылатой фразой, ошибочно приписываемой Наполеону: “Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги”. Смею утверждать, что у революции требования точно такие же. В канонической истории революция 1905 года, которая пылала на территории всей империи, всего за год сошла на нет и рассосалась, как только цели спонсоров были достигнуты и внешнее финансирование остановлено.

Теперь же, после памятной встречи в лондонском клубе для джентльменов, деньги на дело революции в России пошли полноводной рекой. В занимавшееся пламя войны с самодержавием анонимные “кочегары” с берегов Темзы щедро подбрасывали уголька. катализируя не только саму революцию, но и трагические события, ей сопутствующие. Поэтому, с опережением, не в 1917 м, а уже в 1904 м в империи взрывообразно рос сепаратизм и окраинный национализм под одинаковым лозунгом:

Смерть русским!

Весь ХХ век во время революций так называемые окраинные народности, что в Российской империи, что в СССР, боролись за свою национальную идентичность чрезвычайно примитивно и однообразно – вырезая, выдавливая или каким-то образом ущемляя русское население.

Причем оправдание при этом находится самое что ни на есть революционное:

В своей книге “Социализм и война” революционный вождь пролетариата Ульянов-Ленин назвал Россию колониальной державой № 2 (После Британии), а русских (великороссов) – главными угнетателями планеты.

«Нигде в мире нет такого угнетения большинства населения страны, как в России: великороссы составляют только 43 % населения, т. е. менее половины, а все остальные бесправны, как инородцы. Из 170 миллионов населения России около 100 миллионов угнетены и бесправны».

«Теперь на двух великороссов в России приходится от двух до трех бесправных “инородцев”…»

«Возможность угнетать и грабить чужие народы укрепляет экономический застой, ибо вместо развития производительных сил источником доходов является нередко полуфеодальная эксплуатация “инородцев”» – писал, вещал и убеждал неистовый Ильич.

По вопросу угнетателей-великороссов, Владимир Ильич был чрезвычайно последователен. Гораздо последовательнее, чем по вопросу "Земли-крестьянам" и "Власти – Советам". Практически в каждой работе по национальному вопросу он рефреном повторяет «Великоросы в России нация угнетающая…» («О праве наций на самоопределение»).

Что же это было за угнетение? Каким образом русский крестьянин и рабочий грабили и угнетали инородцев?

В 1890-х годах государство тратило на Кавказ до 45 млн руб. в год, а получало только 18 млн: естественно, дефицит в 27 млн покрывала Великороссия.

В рапорте управляющего Бакинской казенной палатой А.А. Пушкарева (начало 80-х годов) говорится: «Несравненно богатейшие жители Закавказского края по сравнению с какой-нибудь Новгородской или Псковской губерниями, жители которых едят хлеб с мякиной, платят вчетверо меньше, в то время как голодный мужик северных губерний обязывается платить за богатых жителей Закавказья все не покрываемые местными доходами потребности по смете гражданского управления, не считая военной».

С 1868-го по 1881 год из Туркестана (Казахстан, Узбекистан, Туркмения, Киргизия, Таджикистан) в Государственное казначейство поступило около 54,7 млн рублей дохода, а израсходовано на него – 140,6 млн, то есть почти в три раза больше. Разницу, как говорилось в отчете ревизии 1882-1883 годов, Туркестанский край «изъял» за «счет податных сил русского народа». В 1879 году полковник А.Н. Куропаткин (будущий министр) сообщал в отчете Военному министерству: «Оседлое население Туркестанского края по своему экономическому положению стоит в значительно лучших условиях, чем земледельческое население России, но участвует в платеже всех прямых и в особенности косвенных сборов в гораздо слабейшей пропорции, чем русское население».

В 1868–1871 годах русские центральные земледельческие районы, приносившие 10,39 % дохода, расходовали только 4,6 % от общего бюджета, а в 1879–1881 годах показатели доходов и расходов были 11,1 и 5,42 % соответственно. Центральный промышленный район давал бюджету в 1868–1871 годах 6,2 % дохода, а расходов на него приходилось 3,3 %, в 1879–1881 годах эти показатели составляли 6,34 и 2,83 %.

Получалось, что в среднем на душу населения в губерниях Европейской России приходилось в 1,3 раза больше прямых податей, чем в Польше; в 1,6 больше, чем в Прибалтике; почти в два раза больше, чем в Средней Азии; в 2,6 раза больше, чем в Закавказье. Коренное население Сибири платило государству в 10 раз меньше, чем русские крестьяне в тех же регионах.

По некоторым подсчетам, население окраин ежегодно «обогащалось» в среднем на сумму от 12 до 22 рублей на одну душу мужского пола. В среднем налогообложение великорусских губерний в сравнении с национальными окраинами в конце XIX века было больше на 59 %. «Казна больше берет с населения [Центра], чем дает ему», – признавал в начале XX столетия крупный чиновник Министерства финансов П.Х. Шванебах. (Историк Б.Н. Миронов).

А в это время генерал Куроки вынужден был выслушивать практически открытую истерику собственных подчиненных. Закалённые в боях командиры полков и эскадронов, позабыв самурайские традиции, готовы были рыдать от бессилия и только прямой запрет на сеппуку удерживал их от бесполезного суицида.

– Не торопитесь убить себя, господа офицеры, – тихим, но твёрдым голосом говорил, как будто рубил катаной, генерал, – не создавайте дополнительные удобства русским варварам, которые и так круглосуточно охотятся за вашими головами.

– Но сёкан, нас не учили, как поступать в таких случаях! Мои солдаты готовы душить врага голыми руками! Они приучены идти в полный рост на пушки и пулемёты! Они не боятся ни огня, ни штыковой атаки! Но этого ничего тут нет! Нам некого и нечего атаковать! Нам не с кем сходится лицом к лицу! Мы воюем с призраками, которые появляются когда захотят, убивают кого захотят, и затем бесследно растворяются на этих бескрайних просторах. Здесь нет позиций врага, которые надо атаковать. А те, которые есть, оказываются пустыми, когда мы до них добираемся. Здесь нет самого врага, которому можно вцепиться в горло. Вот уже почти месяц мы видим вокруг степь и лес, слышим выстрелы и после этого хороним своих товарищей, не имея ни одного шанса отомстить за их смерть!

– И вы все, и я – солдаты императора, и не имеем права на малодушие, сталкиваясь с византийским коварством, присущим русским. У нас есть приказ и мы его должны выполнить. Мы прошли полторы тысячи километров победным маршем от Цзиньчжоу и Харбина и не имеем права поддаваться унынию, когда до цели нашего наступления – до российского золотого запаса – осталось последние две сотни. Банзай!

Не получив запрашиваемых подкреплений и заподозрив неладное из-за прекращения снабжения и связи, японские генералы перегруппировали свои силы. Для дальнейшего движения на Читу оставалась всего одна полнокровная единица – 4-я дивизия из армии генерала Ясуката Оку, которой, после конфуза у станции Оловянной, были переданы все пулемёты обеих армий. 1-ой дивизия этой армии поручалось восстановить связь с Харбином и взять под охрану железную дорогу на территории Манчжурии. Все остальные боеспособные подразделения – более половины армии вторжения были уже отвлечены на охрану коммуникаций, растянувшихся на 300 вёрст по территории России. Снять оттуда даже батальон не было никакой возможности из-за непрекращающихся днём и ночью диверсий.

Если бы японские генералы знали, что почти все взрывы на железной дороге производились диверсантами князя с помощью фугасов, заложенных под полотно и тщательно замаскированных ещё до вторжения Первым Кавказским сапёрным батальоном 16-го гренадерского Мингрельского полка, они бы как-то по-другому организовали работу целой дивизии, напрасно тратящей свои силы, рыская по окрестностям и устраивая засады на несуществующие караваны и обозы со взрывчаткой.

– Алексей Алексеевич, уже и не ждал Вас! Родной Вы мой! Какая удача – Ваше здесь появление! – великий князь Николай Михайлович так радовался прибытию начальника кавалерийской школы генерала Брусилова, что бравый кавалерист даже растрогался.

– Николай Михайлович! Да я же не один! Со мной вся моя школа и шесть сборных эскадронов добровольцев! Вы представляете! Почти полнокровная бригада офицерского состава!

– Откуда же такое богатство, Алексей Алексеевич? Кто решил?

– Николай Михайлович, голубчик, – кавалерист покривился и махнул рукой, – вы бы знали какой сейчас бардак в столице! Никто ничего не решает. Все сидят как мыши под веником. Так что сам пошёл в военное ведомство и выправил направление на Дальний Восток… стыдно сказать – за взятку.

– Ну это вы, то есть Ваша школа, а добровольцев где набрали?

– По дороге пристали! Из тех полков, которые никак не могут до фронта добраться. Вы не поверите, голубчик! По всему Транссибу разбросаны эшелоны с частями, которые уже три месяца в чистом поле бивуаками живут. Железная дорога стоит колом – забастовки, диверсии… Все разъезды забиты составами с воинским имуществом. Воровство и бандитизм. Снаряжение прямо из вагонов тащут. Охрану или подкупают, или убивают. Жуть! До Ачинска мы кое-как добрались, а дальше – всё… Ну я и решил, чем по полустанкам мыкаться, лучше своим ходом… А как двинулись в вашу сторону, вот тут к нам добровольцы и потянулись. Согласны рядовыми, – говорят, – лишь бы быстрее на фронт, а то нет мочи больше лицезреть этот тыловой бардак, да ещё в нём участвовать!

– Так вроде как дезертирство получается, Алексей Алексеевич!

– Нет, голубчик, дезертирство, это когда с фронта в тыл, а тут – всё совсем наоборот. Красноярск нам пришлось обходить – там анархия и открытый мятеж. А в Канске, слава те Господи, нас уже Второв встретил и всё организовал. Так что оттуда до вас ехали с ветерком. Кстати, вам от нашего иркутского “Минина” гостинец, – Брусилов лукаво подмигнул и потащил князя к разгружаемым ящикам.

– Алексей Алексеевич! Вот это всем гостинцам гостинец! И не только мне! А уж какой это сюрприз нашему знакомцу – генералу Куроки! Ах, Николай Александрович, человек ты наш родной! Сделал-таки! Получилось! – приговаривал князь, перебирая содержимое ящика…

Перед генералами в заводской смазке лежал ротный миномёт, отдалённо напоминающий знаменитый Granatenwerfer 36, описание которого они со Второвым взяли приступом у сценариста еще во время совместного визита в Иркутск и Читу, скопировав с компьютера всю имеющуюся там информацию, включая тактику применения.

– Ну и как он, Алексей Алексеевич? Не могу поверить, что не попробовали!

– А как же, Николай Михайлович! Что же я вам, кота в мешке привёз? Проверили конечно, а постреляв, задержались у Николая Александровича на три дня, чтобы личный состав ознакомился с этим новым инструментом и научился с ним управляться. Жуть эта машинка наводит преизряднейшую. Готов биться об заклад, что её появление на фронте полностью изменит полевую тактику. Кто изобретатель сего орудия? Хотел бы пожать его руку.

– Успеете, Алексей Алексеевич. Автор сей конструкции – капитан Гобято, командир батареи 4-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Воюет в Порт-Артуре… Хотя это… кхм… слегка усовершенствованное его изобретение… Но автор – точно он! Сколько у вас таких гостинцев?

– С собой – шесть и по две сотне выстрелов на каждый. Ствол на 47 мм. Под боеприпас подходит корпус от стандартного снаряда к пушке Гочкиса. Неугомонный Николай Александрович обещает к концу месяца выпускать по миномёту и тысячу выстрелов к ним ежедневно. Если, конечно, не считать вот это изделие, – и Брусилов протянул князю мину с красным ободком и надписью OC – oleoresin capsicum – экстракт красного испанского кайенского перца.

Брусилов и его отряд подошёл как нельзя кстати. Спецбатальон князя находился уже на крайней стадии истощения. Месяц бесконечных ночных марш-бросков по степям и сопкам Забайкалья, постоянные огневые стычки и обстрелы вымотали людей и морально и физически, притупили чувство опасности. Начались ошибки и потери. И хотя погибших было немного – сказывалась хорошая работа сапёров, построивших качественные укрытия, но ранены или контужены были практически все.

Перед продвижением вперёд основных сил японская артиллерия теперь вдумчиво обрабатывала любые подозрительные участки местности, а кавалерия прочёсывала частым гребнем все окрестности в полосе движения оккупационной армии. Батальон всё больше жался к бронепоезду, который, отползая на Запад, огнём своих трёхдюймовок отгонял противника на безопасное для бойцов расстояние.

Огрызаясь и безобразничая на коммуникациях врага, батальон специального назначения уходил за реку Ингоду, на берегах которой был готов дать генеральное сражение.

В это время снайперы и артиллеристы Александра Михайловича занимали блокгаузы на Большом Хингане как раз в том месте, где русским инженером Н. Н. Бочаровым был построен трехъярусный серпантин по склону хребта, называемый с тех пор “Петля Бочарова”.

Оригинальное и красивое сооружение князь сейчас рассматривал исключительно с военной точки зрения – как подходящее место для обороны, где неподвижные, но хорошо укрепленные блокгуазы идеально дополнялись подвижной огневой точкой – бронепоездом, который мог, не прекращая огня, маневрировать по обширной территории, а в случае опасности – укрыться в тоннель или в складках местности.

За 10 месяцев до описываемых событий. Сентябрь 1903 по дороге из Москвы в Читу.

Великий князь Александр Михайлович ещё раз пробежал по последним строчкам только что прочитанной книги и закрыл глаза. Нда… “Трудно быть Богом!”… пробормотал он про себя, переживая прочитанное и решительно взялся за следующий томик, распечатанный на великолепной бумаге прекрасным шрифтом, но совершенно жутким алфавитом – без “ятей” и “эров” – приспособиться к которому князь смог только через месяц полного погружения, в ходе которого прочёл столько книг, сколько не читал со времен учебы в кадетском корпусе.

Сама книжка князю не понравилась. Слишком уж скабрезно и натуралистично она описывала феодальное общество, частью которого считал себя сам князь, слишком много неприятных аналогий и совпадений можно было усмотреть в книге и в великосветской тусовке начала ХХ века.

Однако Стругацкие были просто необходима, чтобы понять логику мышления потомков, без которой предложения и планы Сценариста казались князю дикими и невместными.

“Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные.”, – прошептал князь и с горечью понимая, что серый – это как раз он и все те, кого он сам считал цветом и сливками высшего света. Пальцы скользнули по закладкам и наугад открыли страницу:

“Они были пассивны, жадны и невероятно, фантастически эгоистичны. Психологически почти все они были рабами – рабами веры, рабами себе подобных, рабами страстишек, рабами корыстолюбия. И если волею судеб кто-нибудь из них рождался или становился господином, он не знал, что делать со своей свободой. Он снова торопился стать рабом – рабом богатства, рабом противоестественных излишеств, рабом распущенных друзей, рабом своих рабов. Огромное большинство из них ни в чем не было виновато. Они были слишком пассивны и слишком невежественны. Рабство их зиждилось на пассивности и невежественности, а пассивность и невежество вновь и вновь порождали рабство…

Протоплазма, думал Румата. Просто жрущая и размножающаяся протоплазма.”

Князь скрипнул зубами и нащупал другую закладку

“– Ух ты! – сказал кузнец. – И серых, значит, тоже… Ну и Орден! Серых перебили – это, само собой, хорошо. Но вот насчёт нас, благородный дон, как вы полагаете? Приспособимся, а? Под Орденом-то, а?

– Отчего же? – сказал Румата. – Ордену тоже пить-есть надо. Приспособитесь.

Кузнец оживился.

– И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное – никого не трогай, и тебя не тронут, а?

Румата покачал головой.

– Ну нет, – сказал он. – Кто не трогает, тех больше всего и режут.”

Нда, – пробормотал Александр Михайлович кивнул в такт прочитанному – либо “се ля ви”, либо се ля вас… Следующая закладка:

“Никакое государство не может развиваться без науки – его уничтожают соседи. Без искусств и общей культуры государство теряет способность к самокритике, принимается поощрять ошибочные тенденции, начинает ежесекундно порождать лицемеров и подонков, развивает в гражданах потребительство и самонадеянность и в конце концов опять-таки становится жертвой более благоразумных соседей.”

Да уж, в благоразумии соседей князь не сомневался. Он, в силу своего положения был посвящён в недокументированные планы друзей по масонским забавам и теперь прекрасно понимал, на что направлены усилия “небратьев” из тайного ордена, которые высмеивали всё отечественное и предлагали пользоваться всем готовым, изобретенным на “благословенном Западе”.

Другая – непонятная и – с точки зрения князя – часть натуры человека ХХI века – это какое то маниакальное стремление уменьшить людские потери, которое удивительным образом сочетается с предлагаемыми им жёсткими и циничными методами ведения необъявленной войны против англосаксонской элиты, которые русские офицеры начала ХХ века посчитали бы недостойными и неприличными.

– Джентльмены чистоплюйством не страдают, убивая беззащитных и безоружных оптом и в розницу, не брезгуя ни концлагерями, ни “чёрным пиаром”, обвиняя при этом жертву в том, в чём они виновны сами, – буквально взорвался Сценарист при первой же попытке указать ему на это. – “Джентльмены” постоянно навязывают другим некие правила и ограничения, сами прекрасно игнорируя и то и другое.

Как признавался Уинстон Черчилль: Эта эта война ведется против духа Шиллера и Гёте, составляющих силу германского народа, которая должна быть сокрушена раз и навсегда…” Так вот в России джентльмены также остервенело воюют не против тиранов, которые по сравнению с ними – наивные юноши-романтики, а против духа Пушкина и Достоевского…

Великого князя вряд ли убедили слова пришельца из ХХI века, если бы не доклад вполне официальный доклад, где специалисты Chatham House (англ. The Royal Institute of International Affairs) – британского Королевского института международных отношений – серьезно и со знанием дела на семидесяти двух страницах доказывают: России нельзя быть великой державой, потому что все мировые беды… от русских, которые всегда поголовно были варварами… Вообще все, включая всех царей и все их династии. Вот тут Александра Михайловича цепануло и потащило…

А после того, как полученную информацию князь “полирнул” обширными исследованиями ХXI века про участие джентльменов в убийстве Павла Первого и Александра Второго, отказе предоставить убежище после революции 1917 года Никки и про зверства во время интервенции, он уже спокойно воспринимал предложения этого попаданца “мочить в сортире” не соблюдая никаких приличий и правил, причём мочить – совсем не значит убивать… можно сделать так, что им самим жить не захочется…”

(Историческая справка:

В мае – августе 1918 года, 23 000 солдат американских, английских и французских войск оккупировали Русский Север. Американские экспедиционные части высадились в Мурманске, в Печенге, а затем в Архангельске и на Дальнем Востоке.

Многочисленные документы, хранящиеся в архивах и музеях, тысячи свидетелей характеризуют американских и английских оккупантов как палачей, грабителей и разбойников, не хуже фашистов. Этого не скрывали и сами американцы.

Так, в книге «Иностранные интервенты в Советской России», выпущенной в 1935-м году, рассказывается о том, какими методами действовали освободители – перерезанные семьи, беременные женщины, которым отрезали груди, вынимали из животов младенцев, повешенные пятилетние дети…

Захватив крестьян И.Гоневчука, С.  Горшкова, П. Опарина и З. Мурашко, американцы живьем закопали их за связь с местными партизанами. А с женой партизана Е. Бойчука расправились следующим образом: искололи тело штыками и утопили в помойной яме. Крестьянина Бочкарева до неузнаваемости изуродовали штыками и ножами: «нос, губы, уши были отрезаны, челюсть выбита, лицо и глаза исколоты штыками, все тело изрезано».

Другое свидетельство, взятое из прессы: «В начале июля, проезжая по Светланской улице на извозчике, четверо пьяных американских солдат, куражась, оскорбляли прохожих. Проходящие мимо гласный (т. е. депутат. – Прим. авт.) городской думы Войцеховский, Санарский и другие лица, возмущенные их поведением, остановили извозчика. Пьяные солдаты подошли к Войцеховскому и по-русски закричали на него: «Чего свистишь, русская свинья? Разве не знаешь, что сегодня американский праздник?». Один из солдат наставил на Войцеховского револьвер, а другой стал наносить револьвером ему удары в лицо».

Не менее откровенен в своих воспоминаниях и полковник армии США Морроу, сетуя, что его бедняги-солдаты… “не могли уснуть, не убив кого-нибудь в этот день”.

Тяжело больного командира ледокола «Святогор» Н. А. Дрейера интервенты сначала распяли на столбе, а потом застрелили.

«Я видел, – вспоминает свидетель Николай Иванович Тюриков, – как американцы в районе Водлозера заморозили председателя волостного исполкома. Связав свою жертву, палачи придерживали ее за веревки, одновременно поливали холодной водой. Человек на глазах присутствующих покрывался ледяной коркой, а потом превратился в ледяную глыбу».

«Мы помним, что сделали эти изверги у нас в Онеге, – вспоминает свидетель А. Леонтьев. – людей раздели донага, привязали к винтовкам и прогнали сквозь строй. После этого стали отбивать у арестованных пальцы рук, выламывать ребра. Многим перебили голени, пробили черепа».

В концлагере на Кегострове заключенных содержали в ямах, огороженных колючей проволокой. На острове Мудьюге, получившем название острова смерти, а также в бараках полуострова Иоканьга, тысячи советских людей гнили в кандалах и наручниках, мерзли в карцерах, заживо съедались крысами. Эта каторжная тюрьма была создана по указанию американского посла Дэвида Френсиса.

Сама доставка заключенных на остров Мудьюг являлась невиданной мукой. Вот что рассказывает врач Г. Маршавин о «путешествии» в «лагерь смерти».

«2 октября 1918 года в четыре часа утра 119 заключенных выгнали во двор и под охраной более 300 англичан и американцев погнали на баржу, которая стояла у Приморской пристани. Баржа была залита водой, покрывшейся тонким слоем льда. Вот в эту-то полузатопленную баржу ударами прикладов и дубинок стали сбрасывать нашу группу заключенных… Баржа к самому острову подойти не могла. Она остановилась у отмели, около трех километров от острова. Под градом ударов, по грудь в холодной морской воде остатки нашей группы достигли земли – острова смерти. Нас завели в холодный барак и заставили раздеться догола. И только через 12 часов нам разрешили одеться в мокрое, обледеневшее платье. Многих к утру не осталось в живых».

24 октября 1919 года в селении Гостилицы в руки англичан попал экипаж подбитого самолета «М-20» – летчик Карл Техтель и бортмеханик Александр Бахвалов. Их били прутьями, палками, шомполами, резиновыми дубинками. В завершение палачи выкололи авиаторам глаза и отрезали уши.

«Цивилизованные» изуверы изощрялись в самых утонченных видах пыток. Они отрезали у живого красноармейца Спирова уши и нос. Содрали с руки красноармейца перчаткой кожу вместе с ногтями…

Зверские истязания, пытки и убийства американо-английские интервенты сочетали с грабежами и разбоем.

«Невозможно было выйти на улицу, – вспоминает свидетель Григорий Золотилов, – они убивали не только заподозренных в симпатиях к большевикам, но и тех, кто не хотел по их требованию снять с себя пальто или открыть свой сундук и гардероб…».

За время оккупации Архангельска через тюрьмы и концлагеря прошли 52 тысячи человек – 17 % населения губернии. Свыше 4000 человек было зверски убито и замучено по решению военно-полевых судов, и много тысяч утоплено, повешено и расстреляно без суда и следствия.

Источник: Буханов, М. С. "Цивилизованные" разбойники: о зверствах и грабежах американо-английских интервентов на Советском Севере и Северо-Западе, [1918–1920 гг.])

Я знаю, чем накормить народ. Но будет ли он это есть?

Для сибирских рабочих начала ХХ века хозяин предприятия воспринимался не столько, как сторона трудового соглашения, сколько как отец-кормилец, который “милостью Божьей” может обеспечить куском хлеба рабочего и его семью, спасти от голода и нищеты. Активно переселяя в эти края своих подданных, самодержец даже не подумал о том, как они будут снискать хлеб насущный в этих суровых местах, где создание одного рабочего места стоило на порядок больше, чем в европейской части России, а инвестиций и социально активных людей – организаторов производства было на порядок меньше.

Однако даже такую тепличную атмосферу абсолютно инфантильное и капризное государственное управление последнего императора умудрилось разрушить своими совершенно непонятными догмами и нелепыми запретами.

Указ о кухаркиных детях, то есть о запрете на учёбу для простолюдинов, ценз оседлости, то есть запрет на свободный выбор места жительства для евреев, масса нелепых сословных ограничений в эпоху промышленной революции смотрелись смешно и коряво.

В результате Россия получала технологическое отставание и дефицит квалифицированных кадров на фоне переизбытка неквалифицированной и неграмотной рабочей силы, воспроизводившейся в крестьянской среде. Закономерным результатом такой крайней социальной поляризации и дискриминации и стали три революции начала ХХ века.

Стремительная политизация сибиряков под влиянием бездарно начатой Русско-японской войны проявилась в выступлениях на страницах местной печати, обличавших бездарность военного командования и просчеты царской власти, распространении антивоенных прокламаций, усилении стачечного движения, росте крестьянских выступлений.

Под абсолютно логичные и понятные требования прекратить позорную войну, улучшить условия труда рабочих и крестьян, обуздать мздоимство и произвол начальства, каждая социально-активная личность вставляла своё лыко в революционную строку. Пришло благодатное время для ловли рыбки в мутной воде.

На правом фланге политических партий, возникших в губернии, стоял Союз мира и порядка, организованных купцом А. Г. Смирновым, призывающий к политическим реформам по типу английского парламентаризма. За кулисами этого движения оставалась скупка краденного казённого имущества у интендантов, продажа военному ведомству негодного снаряжения и порченного фуража, щедрые “откаты” царским чиновникам за выгодные подряды, организация системных краж и грабежей воинских эшелонов и “заказы” конкурентов.

На левом фланге шумели местные отделение комитета РСДРП и эсеров во главе с будущим председателем ЧК Урицким, призывавшие к подготовке революционного восстания, чтобы «смести с лица земли преступное сооружение, именуемое царским самодержавием».

За спинами “топящей за социализм” молодёжи хмуро маячили фигуры профессиональных революционеров, которые под шум о произволе “царских сатрапов и душегубов” занимались собственным произволом и душегубством – грабежами и рэкетом, называемых “эксами”, заказными убийствами, называемых революционным возмездием, а также разведывательной и диверсионной деятельностью по заказу британской и японской разведок, никак не называемой и тщательно скрываемой.

В меньшей степени в революционных событиях были задействованы крестьяне. Уездные начальники отмечали, что, несмотря на активную агитацию, влияние революционеров среди хлебопашцев незначительно. Вот одно из агентурных донесений: «Несколько дней назад трое агитаторов отправились из г. Красноярска в подгородное селение с целью революционной пропаганды. При первой же попытке привести в исполнение свое намерение агитаторы были избиты крестьянами; они были так напуганы, что не решились даже разбросать имевшиеся у них прокламации из боязни быть убитыми крестьянами и сами их уничтожили».

Но была в это время в революционном Красноярске еще одна сила, о которой крайне неохотно вспоминают и левые, и правые. Эта сила – второй железнодорожный батальон под командованием 25-летнего прапорщика Андрея Илларионовича Кузьмина, отказавшегося применять силу против рабочих, но не позволившим разгуляться и насилию профессиональных революционеров.

Солдаты Кузьмина одинаково энергично гоняли черносотенцев, пытавшихся устроить погромы “неверных” и били по рукам социалистов, пытавшихся разграбить арсенал, банк и другие привлекательные городские объекты. За первое его ненавидели правые. За второе – левые. Как писал сам Кузьмин «Мы не требовали ни социализма, ни республики. Поставить армию на внепартийный путь, на путь только вооружённой стражи казалось мне наилучшим решением вопроса».

Такая взвешенная аккуратная позиция для облеченного властью 25-летнего офицера – это неожиданно, солидно и благородно. Поэтому фамилия Кузьмина в записках сценариста была выделена и дважды подчёркнута, а рекомендации для “братьев Пожарских” настоятельно предлагали использовать его потенциал как можно активнее и шире.

Село Берёзовка – стратегически – важное точка на пути из Иркутска в Красноярск. Тут проходит Транссиб и работает плашкоут – перевоз через Енисей. Отсюда можно зайти в город сразу с двух сторон. Поэтому рабочий патруль, заступивший на дежурства, усиленный взводом революционного инженерного батальона круглосуточно был начеку, готовый если не отбить предполагаемый штурм правительственными силами, то хотя бы задержать их и предупредить рабочих об опасности.

– Борис! Ты должен это видеть! – заорал, ворвавшись в будку станционного смотрителя, молодой рабочий Михейка.

Подхватив ставшую уже привычной трехлинейку, командир красноярского революционного рабочего отряда, девятнадцатилетний Борис Шумяцкий выскочил на перрон и… онемел. На него по рельсам шёл… корабль… Скошенный вперёд бронированный нос венчала двухорудийная башня, над которой трепетал от набегающего воздуха военно-морской гюйс. Чёрный корпус с зелёными и коричневыми разводами, хищно чернея узкими бойницами казематов, как по волнам, плыл по клубам пара, вырывающимся снизу из под брони и окутывающим невидимую с перрона корму стального монстра.

Первым желанием Бориса было бросить винтовку и сигануть в кусты. Однако задеревеневшие ноги не слушались, да и было уже поздно. Девятнадцатилетний командир успел только зажмуриться и опереться на винтовку, чтобы не упасть…

Чуф-ф-ф-ф… вздрогнул и остановился сухопутный корабль. С лязгом откинулся люк, превратившийся в трап, по которому с грохотом скатились два матроса и встали на караул. Следом за ними на перрон не спеша спустился щеголеватый мичман, поправил фуражку, одёрнул мундир и, оглядев превратившегося в статую, командира рабочей дружины, чуть насмешливо произнёс:

– Эй, вахтенный! Передай на борт, – он махнул перчаткой в сторону баррикады, переграждавшей железную дорогу, за которыми, открыв рты, стояли рабочие и солдаты, – свои прибыли! Варяг! Нам бы с прапорщиком Кузьминым увидеться. Организуешь?

Разговор по душам Народном доме-театре продолжался уже пятый час. После того, как местные повстанцы поняли, что бронепоезд с десантом не имеет карательных задач, испуг перешёл в любопытство, а любопытство – в страстное желание пообщаться, тем более, что подвиг “Варяга” и “Корейца” был у всех на слуху, а вот про окружение и пленение армии вторжения здесь ходили только смутные слухи, больше напоминавшие официальную пропаганду, которой уже никто не верил.

Этот импровизированный митинг стал звёздным часом великого князя Николая Михайловича, который сначала активно сопротивлялся не то что разговаривать, а даже появляться перед собравшимися.

– Что я здесь делаю! – обводя людей, набившихся в зал, шипел брату великий князь, – что я могу им сказать, и главное – что они смогут понять из того, что я скажу? Про какую историю парламентаризма и принципы Вольтера им толковать, если они сызмальства знакомы только с двумя вариантами – рабская покорность или русский бунт, бессмысленный и беспощадный?…

Однако стоило зацепиться языком за любимую тему старшего брата – некомпетентность государственных чиновников, косность и неэффективность всего государственного управления – князь разговорился, а после того как его язвительные комментарии насчёт умственных способностей “особ, приближённых к императору” несколько раз сорвали апплодисменты, “Остапа понесло…”

– Держаться двумя руками за наследственные привилегии и сословную исключительность – это удел проходимцев и неудачников! – под гул одобрения гремел великий князь, – каждый думающий человек способен сам добиться признания и уважения, без подпорок и костылей, гарантирующих ему тёплое место под Солнцем.

– Так что, стало быть, снести? – ехидно бросили провокационную реплику из зала.

– Снести к чёртовой матери! – не смутился князь, – И чем скорее, тем лучше! Незаслуженные, доставшиеся даром привилегии развращают, впрочем, как и власть без ответственности. Абсолютная же власть развращает абсолютно, – отрезал под гром оваций Николай Михайлович.

– Так значит вы наш? Революционный? – блестя глазами воскликнула молоденькая девчушка в форме сестры милосердия.

– Ваш, да не ваш, барышня, – вздохнул великий князь, – революционный, но не большевистский… и даже не меньшевистский, – добавил он под разочарованный гул, – и знаете, какая между нами разница?

– Знаю, – разочарованно бросила барышня, – вы – дворянин, генерал и сын генерала…

– Ну и что, – пожал плечами Романов, – Ульянов-Ленин – тоже потомственный дворянин и сын генерала, только штатского. Илья Николаевич – его батюшка – действительный статский советник… Нет, разница не в этом… Мы отличаемся тем, что вы – большевики, эсеры, анархисты и прочие революционеры хотите, чтобы не было богатых, а я хочу чтобы не стало бедных…

На застывшем лице революционерки отразился турбо-режим, на который перешел её не обременённый логикой мозг, силящийся осознать сказанное князем, а Николай Михайлович продолжал:

– Кроме того, вы считаете, что для того, чтобы наступило светлое будущее, надо убить всех плохих, и тогда останутся одни хорошие. А я считаю, что убивать вообще никого не надо. Даже скажу больше – “ни одна, даже самая расчудесная идея не стоит ни одной слезинки ребёнка”… А “плохие”… надо просто создать такие условия, когда быть плохим будет просто невыгодно и неприлично…

– Что, может ещё и заводы буржуям надо оставить? – раздался из зала ещё один раздражённый голос.

– Хороший вопрос, – принял вызов князь, – давайте о нем поподробнее. Вот вы где работаете?

– В сапожной мастерской. Сапожники мы, стало быть.

– Ну и, стало быть, сапожная мастерская должна принадлежать сапожникам, так?

– Да! И это будет справедливо! – не понял подвоха вопрошающий.

– Хорошо! А теперь давайте спросим тех, кто сапоги носит. Вот вы, милейший, – наугад указал князь на ближайшего к нему лавочника, с бородой как у архиерея, – какие сапоги вам нужны? – и приготовился загибать пальцы…

– Ну хотелось бы, шоб подешевше, а то дюже дорого берут у них, – мотнул головой в сторону сапажника бородач, – пять рубликов за яловые, а ежели на выход – то положь все двадцать…

– И что б подмётки не отрывались! – закричали с галёрки, – а то надысь обул, почитай третий раз всего … отлетели…

– И чтоб не промокали… и что б на ноге держались, – радостно зашумели собравшиеся….

– Ну вот смотри, сапожная твоя душа, – обернулся князь к мастеру, – первые десять пожеланий, и все – про цену, качество и ни одного – про то, кто должен быть хозяином мастерской. А знаешь что это значит?

Зал притих. Делать общие выводы из частных примеров получается не у каждого.

– Это значит, что Главным человеком в твоей мастерской должен быть покупатель. Он – единственный и самый заинтересованный в том, чтобы сапоги были качественные и недорогие, а также в том, чтобы предприятие, которое делает хорошую и нужную ему продукцию, работало как можно дольше и успешнее. А ты, милок, в этом не можешь быть заинтересован. Твой интерес, чтобы работой не перегружали, да платили исправно… И это нормально! Но при чем тут права хозяина? Вот в Америке есть предприятия, где акции распределены между работниками – что-то не демонстрируют эти предприятия ничего выдающегося…

Говоря про Америку князь лукавил. У него на руках были результаты всего ХХ столетия в ходе которых так называемые “народные предприятия”, то есть те, собственность на которые принадлежала персоналу, за редким исключением, проваливались и банкротились. Впрочем, сценарист ознакомил князей не только с экономическим результатами многочисленных экспериментов. Большевики, придя к власти в 1917 м, моментально забыли революционные лозунги “землю-крестьянам”, “заводы-рабочим” и никогда про них больше не вспоминали.

Собравшиеся рабочие были озадачены. Стандартная революционная риторика была проста и понятна – “Бей буржуев!”, “Грабь награбленное!” “Долой самодержавие!” а потом оно как-то само наладится… А князь предлагал высшую математику, от которой пухла голова. Но против сапог то не попрёшь! Покупателям сапог, действительно наплевать, кому принадлежит цех, где их тачали. Главное, чтобы справные были да недорогие…

– Ваше высокопревосходительство! Вопрос имею! – раздался фальцет с галёрки, – вопрос у меня!..Да пропусти, лихоимец, когда ещё удастся с генералом об жизни поговорить… Через минуту рядом со сценой появился обладатель этого скрипучего голоса, а также озорных прищуренных глаз над орлиным носом и гренадёрскими усами, примерно одинакового роста и возраста с князем, одетого в шинель, помнившую ещё русско-турецкую войну и головной убор, в котором с трудом угадывался картуз, который обычно носят мастеровые…

– Вопрос имею, ваше высокопревосходительство, – протолкавшись к трибуне, продолжил оратор, – а что делать тем, кого нужда заела так, что для него сапоги – одна мечтательность и недоступность? – и, задрав ногу, продемонстрировал опорки, которые обувью мог назвать только большой оптимист.

– Князь внимательно посмотрел в прищуренные глаза незнакомца и тут его словно ударило молнией, стальным обручем сдавило грудь и он неожиданно с безысходной тоской ощутил, будто стоит не на трибуне, а на бруствере свежевырытой могилы и именно вот эти насмешливые глаза смотрят на него через прицел винтовки, а в голове чётко, красными буквами на чёрном фоне пропечатываются слова, написанные историком Стрельцовой в ХХI веке о его последних минутах 24 января 1919 года:

“… Великий князь Николай Михайлович последний раз погладил котенка, которого доверил одному солдату, стянул сапоги и бросил их солдатам: «Носите, ребята. Все-таки царские. Он был сражен одним залпом. Затем тело были сброшены в зияющий ров…».

В ушах князя грохнул ружейный залп, глаза заволокло багровой пеленой, лёгкие изо всех пытались и никак не могли вобрать в себя спасительный кислород, а висок билась, как птица в клетке, одна единственная мысль: “Неужели это всё? Неужели ничего нельзя изменить?”…

– Ваше высокопревосходительство… Ваше высокопревосходительство! – донеслось как будто из глубокого колодца, – что с вами? А ну разойдись, братцы, не видите, сопрел генерал… Надышали, накурили тут…

Николай Михайлович с усилием разлепил глаза и снова увидел этот насмешливые, с прищуром глаза, только сейчас они были широко раскрытые и вроде даже виноватые…

– Ты кто? – прохрипел князь и не узнал своего надтреснувшего голоса.

– Так Прохор я, спросить хотел вас, а тут вон как вышло… Дюже быстро вы упали, хорошо что я подхватить успел, а то бы расшиблись…

– Служил, Прохор? – князь опёрся на его руку и сел на край сцены…

Из зала на него участливо, опасливо, насмешливо смотрели сотни глаз. Ну да, – раздражённо подумал Николай Михайлович, зрелище – первый класс… нечасто перед местной публикой генералы, как курсистки, в обморок падают…

– А как же, конечно служил, – трандычал рядом Прохор, поддерживая генерала за локоть, – Владимирский 61й пехотный полк… турка со Скобелевым воевал, из его рук медаль георгиевскую принял, там меня и подранило. Вот с тех пор и началось – не могу тяжелую работу делать – задыхаюсь, с того и бедствую…

Князь перевел дух, потряс головой и осторожно вдохнул – стальной обруч, сдавливающий грудь, ослаб, но всё ещё ощутимо давил на ребра.

– А таким, как ты, Прохор, мы будем помогать! Всем миром, чтобы ветераны, потерявшие здоровье на царской службе, на паперти не христорадничали… И начнем, пожалуй, прямо сейчас…

Сказав это, князь лихо скинул сапоги и сунул в руки опешевшего Прохора:

– Носи солдат! Как-никак царские!

И в этот же момент Николай Михайлович почувствовал, как со скрежетом слетел обжимающий ребра обруч, растворилась стучащая в виски боль и начала гаснуть и растворяться в закромах сознания эта страшная, давящая душу и тело память из будущего о его расстреле…

– Боже мой, неужто у меня получилось изменить судьбу? Неужто получилось? – буквально взвыло сознание…. Счастье от того, что отступает, уходит тоскливое чувство фатальной предопределенности, искало какого-то выхода, эндорфины требовали “продолжения банкета”. Эх, где наша не пропадала!

Вслед за сапогами, на плечи стоявшего истуканом Прохора, легла генеральская шинель, а на макушку – генеральская фуражка…

– Ну что, солдат, одной проблемой меньше? – подмигнул князь служивому и обвел глазами притихший зал, – вопросы ещё есть?…

Как закончился митинг, Николай Михайлович помнил смутно. Его ещё что-то спрашивали, он что-то отвечал… Краем глаза видел Прохора, уже примерившего новую обувку, которого окружила восторженная толпа, где каждому хотелось потрогать сукно на ощупь и похлопать счастливчика по плечу. После окончания собрания его, как именинника поздравляя и цокая языком, поволокли на улицу, где поджидали, сгорая от любопытства, те, кому не хватило места в зале.

Чувствуя себя проскакавшим не менее 20 верст верхом, князь добрёл до кабинеты администратора, рухнул без сил на кожаный диван и закрыл глаза, прислушиваясь к своему внутренним ощущениям. Чувство неотступной тоски, чувство фатальной неизбежности исчезло, но умиротворение и спокойствие не приходили. Какие-то кошки всё ещё скреблись в тайниках души, и чтобы прогнать их, князь от души, с хрустом потянулся и с силой втянул в себя воздух… Как вдруг с улицы донёсся сухой и короткий, вроде удара хлыста выстрел, раздался топот десятков сапог, дурным голосом заголосила какая-то женщина…

– Да что ж у нас всё не слава Богу, – рыкнул князь, босиком выбежав в коридор и нос к носу столкнулся с собственным денщиком…

– Ваше высокопревосходительства, там это…, – клацая зубами, выдавил из себя солдат, – кажись вашего “крестника” убили…

– Это, наверно глупо, Сандро, но первое, что я вспомнил, когда увидел мёртвого Прохора, это слова сценариста о том, что у знатных родителей дети рождаются не только с серебряной ложечкой во рту, но и с мишенью на лбу… А еще подумал, что просто переписать будущее не получится… Ружьё всё равно выстрелит и пуля всё равно убьёт, весь вопрос только в том, кого…

– А я вспомнил его слова, что времени после Читы у нас не останется, но всё равно не ожидал, что охота будет объявлена столь скоро…

– Ну и кем же объявлена охота на моё высочество? – скривился Николай Михайлович.

– Считаешь только на твоё? – криво улыбнулся Сандро, – думаю, что мы с тобой в одной лодке.

– Тогда не маячь перед окном, присядь и давай попробуем спокойно вычислить охотника.

– На революционный эксцесс не похоже. Те в основном швыряются бомбами, а из огнестрельного предпочитают револьвер. Вспомни – за всё время, начиная с декабристов – ни одного случая применения такого громоздкого оружия, как винтовка. А тут стрелял явно снайпер, стрелял с трех сотен шагов, всего один выстрел, попал ювелирно … оружие не нашли, гильзы не нашли, пули тоже…, скорее всего разрывная, солдатик практически без головы остался… То есть стрелял не “вьюноша со взором горячим”, а опытный и профессиональный боец, которые обычно стоят вне политики…

– Тогда считаем претендентов на наши головы – обиженные японцы – это раз…

– Не менее обиженные англичане – два.

– Банкиры, которые вложились и в тех, и в других и сейчас терпят убытки – это три.

– Ну и конечно же наши любимые родственники, я даже их поставил бы на почетное первое место… Кто ещё?

– Ваше высокопревосходительство, прапорщик Кузьмин! – прервал великокняжеское совещание адьютант.

– Проси! – живо отликнулся Николай Михайлович и сам первый шагнул навстречу, – Андрей Илларионович ну что? Есть какие-нибудь новости?

Двадцатичетырехлетний прапорщик, который еще не привык к повышенному вниманию к собственной персоне, но считающий себя ответственным за порядок в городе и безопасность на его улицах, коротко козырнул и по-военному чётко отрапортовал:

– Дом, с чердака которого предположительно вёлся огонь, в настоящее время оцеплен жандармами и осматривается чинами из сыскного департамента. Сам дом ничем не приметный, на первом этаже прачечная, на втором – меблированные комнаты, на данный момент без постояльцев. Я попробовал просчитать возможные маршруты движения стрелка при отходе, осмотреть их и опросить местных жителей…

– Да присаживайтесь, Андрей Илларионович, в ногах правды нет, и умоляю Вас – без чинов, мы не на плацу и не на приёме.

Прапорщик кивнул, снял фуражку и послушно сел в кресло, не прекращая докладывать:

– Опросил лавочников, извозчиков, дворников, никто не встречал подозрительных и просто чужих, не заметил, чтобы кто-то убегал или хотя бы поспешно уходил от дома, из которого был произведён выстрел. Осталось только найти и опросить барышень – виолончелисток, которые как раз в это время заходили в прачечную, может они что видели…

– Позвольте, Андрей Илларионович, а почему вы решили, что они виолончелистки?

– Так они инструмент в футляре несли, извозчик и заприметил, ещё помочь хотел в багаж погрузить, так не дали – сами несли, видно инструмент ценный, дорогой…

Губернатор Енисейского края, Николай Алексеевич Айгустов был боевым генералом, первый офицерский чин получившим на Кавказе за проявленную храбрость в боях с горцами, когда ему исполнился двадцать один год. Воевал более пяти лет. Был несколько раз ранен, но снова становился в строй и снова проявлял чудеса мужества. Через год непрерывных боёв – он уже подпоручик, а через три года – штабс-капитан. В тридцать пять лет, в чине полковника, был уволен по болезни, но через год вновь призван на службу и пожалован генералом.

Красноярский период жизни был не самым лучшим в судьбе Николая Алексеевича. С началом русско-японской войны всё его внимание было обращено на снабжение армии и бесперебойную работу железнодорожного транспорта. А вот тут то и таилась самая большая проблема.

Генерал, привыкший сходится с врагом на лицом к лицу на линии фронта, где всё ясно – позади свои, впереди – чужие, оказавшись в тылу, растерялся. Казалось, что враги повсюду. Подрядчики, норовившие подсунуть армии некачественный товар, прекрасно находили общий язык с вороватыми интендантами. И те, и другие жили душа в душу с мелкими воришками и революционерами, списывая уже украденное, как попорченное, взорванное или разворованное “неизвестными лицами”.

Но главное, что добивало старого, израненного солдата, это полное равнодушие тех, кому по долгу службы положено было противодействовать и пресекать. Ревизоры и местоблюстители, прекрасно чувствующие себя в своих креслах, говорили красивые и правильные слова, достоверно изображали верноподданнейшие чувства, но при этом даже не пытались прекратить казнокрадство и мздоимоство, достигшее с началом войны космических масштабов.

Помня суворовские слова «Всякого интенданта через три года исполнения должности можно расстреливать без суда. Всегда есть за что», – Айгустов втайне хотел, чтобы хотя бы одного из них зацепило каким-нибудь революционным рикошетом и с ужасом признавался себе, что это уже не поможет – сносить надо всю систему, позволяющую плодить такое непотребство.

После появления в Красноярске революционно настроенных рабочих, а затем – не менее революционно настроенных солдат, Николай Алексеевич решил, что его наипервейшая задача – не допустить кровопролития, и придерживался этого решения железобетонно, игнорируя истеричные депеши из столицы проучить, наказать, покарать и прочее…

Теперь Енисейский губернатор, после долгой беседы с Михайловичами, сидел с каменным лицом перед собравшимися чиновниками и купцами и слушал, как генерал загоняет мышей под веник:

– Измену будем выжигать калёным железом! – гремел Николай Михайлович, – в военное время срывать снабжение действующей армии! Это как понимать, господа? Это каторга… хотя какая каторга? Расстрелять к чёртовой матери перед строем!

– Но позвольте, ваше высочество! – попытался возразить какой-то интендант, – какое может быть снабжение, если дорога блокирована мятежниками? Надо арестовать их и тогда всё наладится…

Лучше бы он этого не говорил.

– Что наладится? У кого наладится?! Воровство армейского имущества? Так оно было налажено с первых дней войны. У вас полгорода ходит в сапогах армейского образца. А если сейчас, пока мы тут разговариваем, послать роту пройтись по купеческим лавкам и расспросить с пристрастием – где, когда и у кого они приобретали они снаряжение, которое очень похоже на то, что должно находиться на военных складах?

Присутствующие интенданты опустили головы и откровенно напряглись. Грустная перспектива попасть под расследование незнакомых и неприкормленных ревизоров с военно-полевым судом на выходе их явно не радовала. Николай Михайлович обвел присутствующих тяжёлым “царским” взглядом.

– А теперь насчет мятежников… Причины мятежа выяснены?

– Холопы по кнуту истосковались…, – буркнул стоящий в проходе статный купчина с коротко постриженной бородой, орлиным носом, глубоко посаженными глазами над прямыми, как стрелы, бровями и непокорным ёжиком волос.

Князь задержал взгляд на говорящем, прищурился, будто вспоминая что-то…

– Надворный советник Афанасий Григорьевич Смирнов, не так ли? – то ли спросил, то ли утверждающе произнёс фамилию купца князь, и, не обращая внимание на его смущение и удивление остальных своей осведомлённостью, насмешливо спросил, – кнут значит? А знает ли уважаемый господин Смирнов, как изменились за последние полгода доходы и расходы этих мятежников? Что молчите? Неужто не интересовались? А кто-то вообще интересовался?

Князь обвёл насмешливым взглядом присутствующих и раскрыл заранее приготовленный блокнот.

– Никто не знает? Ну ничего, я помогу. Итак – основная масса рабочих как получала до войны, так и получает в среднем 20 рублей в месяц. Зато цены, которые устанавливаете вы, господа предприниматели… это же песня! Фунт мяса вырос в цене в полтора раза и стал стоить 30 копеек, Хлеб – аж в два раза – с 4 копеек до 8, огурец… простой соленый огурец – тот вообще подорожал в три раза… И так по всему списку… Ну и добили вы их, мятежников, арендой жилья, увеличив её в среднем с пяти до семи рублей. В итоге, господа, умеющие считать деньги, расходы ваших рабочих превысили их доходы. А что делаете вы, когда предприятие работает в убыток? Правильно – закрываете… Вот и они закрыли…

Ну а то, что вы не можете договориться со своими работниками о стоимости их труда, это, господа предприниматели, ни меня, ни почтенного губернатора, касаться не должно? Как штрафы драть да цены заламывать – тут вы сами с усами, а как работники с вами в цене не сошлись – войска вызывать? Бунт? Нет уж, господа хорошие, хватит! Этак вы и на ярмарку будете с собой жандармов брать – на случай, если с лавочником по цене не столкуетесь?

Николай Михайлович обвёл глазами присутствующих, сидевших с открытыми ртами и явно не ожидавшими урока социальной экономики от представителя царствующего дома, и насупился:

– А знаете, господа, как это выглядит со стороны? С моей стороны! Такое резкое повышение цен выглядит как преднамеренное ухудшение условий жизни населения целью возбуждения недовольства правительством и самим императором! Это прямая провокация неповиновений, волнений, забастовок и мятежей. Это вредительство с целью парализовать работу тыла и довести армию до поражения. Одним словом, это измена, господа! А посему, Николай Алексеевич, разрешите пригласить конвой!

…Красноярск, а вместе с ним и Транссиб понемногу возвращался к нормальной жизни. Стачечный комитет разрешил возобновить движение по железной дороге. Объявленное Енисейским губернатором военное положение предусматривало прекращение конфликта между работниками и работодателями путем замораживания цен на довоенном уровне, принудительного введения на всех предприятиях 8-часового рабочего дня, распространения на губернию фабричной инспекции, и формирование специального административного суда для прямого беспошлинного обращения с жалобами на фабрикантов и чиновников.

Для надзора за соблюдением указа, Айгустов вводил должность военного коменданта – и назначал на неё прапорщика Кузьмина Андрея Илларионовича с предоставлением ему чрезвычайных полномочий. Кроме этого, Николай и Александр Михайловичи увозили с собой увесистую папку рапортов и писем от всех сословий Красноярска со словами благодарности рабочим дружинам и солдатам Кузьмина, не допустившим готовящихся погромов и вооруженного противостояния.

Но больше, чем все вышеуказанные меры, мятежников утихомирил публичный военно-полевой суд, где на одной скамеечке сидели бывший командир железнодорожного батальона подполковник Алтуфьев, обокравший солдат на три тысячи рублей и целая вязанка интендантов, для которых такая сумма была привычным дневным доходом. Купеческое сообщество, присутствующее при этом, получило твёрдые гарантии, что они обязательно повторят судьбу подсудимых, если посчитают указ губернатора шутейным и их не касающимся.

Прапорщик Кузьмин со своим батальоном в это время был брошен на усиление местной полиции и занят “курощением” распоясавшихся бандитов, которые, пользуясь параличом власти, успели всласть пограбить и подушегубствовать. В частности, нагло и безнаказанно, прямо в центре города, какая-то банда ограбила и убила двух барышень-виолончелисток, тела которых с явными признаками насильственной смерти была обнаружены в одной из меблированных комнат, снятой ими накануне. Виолончели вместе с ними не оказалось, как впрочем и документов, а также ответов на вопросы – кто были эти музыкантши, откуда они прибыли, куда направлялись и что являлось целью их путешествия…

Вместе с князьями, под конвоем, отбывал на Запад один из купцов – Афанасий Григорьевич Смирнов, крупный предприниматель и директор семинарии, несостоявшийся организатор чёрносотенных погромов в Красноярске, после которых (в соответствии с известной в ХХI веке историей) он должен был погибнуть от пули неизвестного убийцы, как человек, который слишком много знал.

Теперь Афанасий Григорьевич давал интереснейшие показания, называя фамилии крупных чиновников, членов царской семьи, представителей разведки Британии, Японии и Франции, а также – куда же без них – банкиров, национальная или государственная принадлежность которых может быть определена очень условно.

Бронепоезды великих князей, тем временем, делали ещё один неожиданный поворот – теперь на юг, уходя в сторону бакинских нефтепромыслов.

Из “Книги воспоминаний” (Великий князь Александр Михайлович Романов): “…Проблема развития нашей нефтяной промышленности требовала от нас новых усилий. Я предложил Государю, чтобы наше правительство создало общество для эксплуатации нефтяных промыслов, находившихся в Баку. Мне без особого труда удалось доказать, что прибыль, полученная от продажи нефтяных продуктов, легко покроет расходы по осуществлению широкой программы коммерческого судостроения и даже даст значительный излишек для различных усовершенствований. Это простое и вполне логическое предложение вызвало бурю протестов. Меня обвиняли в желании втянуть императорское правительство в спекуляцию. Про меня говорили, что я социалист, разрушитель основ, враг священных прерогатив частного предпринимателя и т. д. Большинство министров было против меня. Нефтеносные земли были проданы за бесценок предприимчивым армянам. Тот, кто знает довоенную ценность предприятий армянского треста в Баку, поймет, какие громадные суммы были потеряны для русского государственного казначейства безвозвратно.”

Босс – гроссмейстер объединённой Великой Ложи Англии – United Grand Lodge of England с 1901 по 1939 принц Артур, герцог Коннаутский (Arthur William Patrick Albert).

Джеффри – Geoffrey Fisher – Джеффри Фрэнсис Фишер, барон Фишер Ламбете (5 мая 1887 г. – 15 сентября 1972) архиепископ Кентерберийский.

Леон Буржуа – премьер-министр Франции (ноябрь 1895 – апрель 1896 г.г.), лауреат Нобелевской премии мира (1920 г.), первый председатель Совета Лиги наций.

Папю́с (фр. Papus), настоящее имя Жерар Анаклет Венсан Анко́сс или Энко́сс (фр. Gerard Anaclet Vincent Encausse; 13 июля 1865 – 25 октября 1916) – известный французский оккультист, масон, розенкрейцер и маг; врач по образованию; основатель ордена мартинистов и член «Каббалистического ордена Розы†Креста»; автор более 400 статей и 25 книг по магии и каббале; автор знаменитой системы карт Таро; видная фигура в различных оккультных организациях и парижских спиритуалистических и литературных кругах конца XIX и начала XX столетий.