— Давай свою фузейку, Фомич, у ротного лекаря-то давно уже Ванька Кудряш евойную забрал, а ты вон всё хрипишь да выёживаешься здесь!

Крепкий конопатый егерь, бегущий рядом с худеньким и невысоким писарем, протянул руку и перехватил его фузею за ремень.

— Не тронь ружжо, Данилка! Ты хоть и при капральстве, а всё ж моё енто оружие, вот сам я его и понесу далее. Чай, ужо недалече-то нам до привала осталось! А коли ты кому и хошь помочь, так и ещё вон поболее Спиридоныча разгрузи! Ему-то и своей лекарской сумки за глаза хватит. — И «ротная канцелярия», упрямо мотнув головой, резко, как ему ранее советовали, несколько раз выдохнул, а затем ещё прибавил ходу.

Пятый день большого учебного выхода в заозёрных лесах севернее Бухареста подходил к концу. Мартовский денёк прибавил светового дня, и до вечерних сумерек оставалось ещё часа три, а это означало, что впереди будет один небольшой привал минут на двадцать, а потом ещё приличный рывок часа эдак на два. И только после него отдельная егерская рота будет устраиваться на лесную ночёвку. Но до неё им ещё нужно было дотерпеть, и вновь размокшие от весенней влаги сапоги выбивали грязные брызги из-под кожаных подошв.

Смуглый капрал с резкими, острыми чертами лица выскочил от ближайшего к тропе куста и доложился на бегу молоденькому поручику:

— Вашбродь, тама мелкий соснячок, такой сухонький, как раз под передых нам самое хорошее место будет! Шагов двести по прямой, да ещё чуток наискосок, и как раз вот он самый!

— Веди, Фёдор! Как раз нам уже время подошло малый привал делать. — Егоров обернулся и махнул рукой, указав на Цыгана. — Рота! За дозорным капралом бего-ом! Через двести шагов привал будет, подтяни-ись!

Длинная колонна свернула вслед за дозорным в лес, и мимо Алексея плутонг за плутонгом пробежала вся сотня егерей. Новеньких в ней было большинство. Лишь несколько «старичков» в унтерских и капральских званиях пронеслись по натоптанной тропе, ведя за собой свои подразделения. Хвост отряда заскочил в лес, а вот в отдалении показался и заслонный десяток.

— За мной, Ермолай! — Поручик махнул призывно рукой, и капрал заслона, нагнав его, пристроился рядом. — Ну что, Авдеич, держатся твои, никого нужды нет подгонять?

Волчий хвост на зимнем, подбитом мехом картузе резко дёрнулся, и егерь, мерно дыша, пробасил:

— Да не-ет, не нужно подгона, вашбродь! Вона как стараются кутёнки, как же, цельный заслон им доверили на этом выходе! Чай не хужее всех прочих в моём десятке-то солдатики будут! Дэк и времени-то сколько прошло, ужо ведь пятый месяц как вон сбивается наша рота.

— Это да-а, — согласился с ним Лёшка. — Совсем уже не то, что недавно, всего-то вот прошлой осенью было. Не зря те вёдра пота были пролиты!

— Не зря-я, — пробасил вслед за своим командиром капрал и чуть-чуть от него приотстал. — Филиппка, Евсейка! Ну чаво несётесь-то как оглашенные, что-о, никак отдых почуяли, зайцы вы пуганые?! А ежели ненароком сейчас вдруг турка из того вон леса выскочит, и кто же тогда всей нашей роте хвост стеречь будет? Говорили же вам: перед привалом завсегда самый оберег нужен! Чай и у басурман тоже свои разумники есть, вона, те же горные албанцы али волки-беслы, эти завсегда слабину чуют. То учение у нас уже кровью писано! Шире, шире огляд ведём, Сёмка! Не враз все по набитой тропе уходим!

Как видно, около десятка лет назад в том месте, где сейчас расположились егеря, прошел огненный пал. Старый лес весь здесь выгорел, а на месте пожарища затем поднялся густой кустарник, и уже с человеческий рост выросли на этой поляне молодые сосенки.

— Алексей Петрович, боковые дозоры выставлены, рота расположилась на привал, все в наличии, отставших и больных нет! — докладывал с чуть уловимым акцентом высокий прапорщик. — Только у лекаря Мазурина нога до крови сбита, да с седьмого десятка у Валерьяна сучок от сухой валежины ногу распорол, когда он боковым дозором по бурелому пробегал. Рана неопасная, крови из неё мало вышло, обработали её, и на скорость подразделения она не влияет.

— Хорошо, Живан, понял, ты давай, пока есть время, и сам отдохни, — кивнул своему заместителю Егоров и сбросил со спины походный мешок. — Думаю, что до сумерек мы ещё часа три после этого привала успеем захватить. А это почитай, что вёрст восемь, а то и девять ещё точно нам пути будет. Как раз таки переночуем, два утренних перехода сделаем и уже к обеду у Бухарестских озёр окажемся, а это, считай, мы как у себя дома.

Лёшка отстегнул с мешка скатку плотного вощёного полотна и, расстелив его на грязном раскисшем снегу, лёг сверху, а затем, отряхнув, закинул свои ноги прямо на подложенный там же мешок. Хорошо! Усталость вместе с тягучей и сладкой дрёмой так и подкатывала. Чувствовалось, как кровь отливает от натруженных за время похода конечностей. Весеннее солнышко Валахии ласково пригревало, убаюкивая, и оттого очень хотелось спать. Алексей ласково погладил пристроившийся у него на груди штуцер и вспомнил прошлую осень.

— …Приказом по военной коллегии от июля месяца сего года при главном квартирмейстерстве первой дунайской армии генерал-фельдмаршала, графа Румянцева Петра Александровича, создаётся отдельная особая егерская рота общим числом в сто двадцать пять душ, при десяти капралах, пяти унтер-офицерах и четырёх старших унтерах. Господ обер-офицеров при этой роте всего будет четверо!

Структура отдельной особой роты егерей главного квартирмейстерства первой дунайской армии

Полковник фон Оффенберг обвёл долгим взглядом замерший перед ним строй из егерей и, найдя в нём нужных ему людей, повысил голос:

— Фурьер Гусев, ко мне!

Барабанщик команды чётким строевым шагом вышел из солдатской шеренги и доложился барону.

— Матушка императрица, всемилостивейшая наша Екатерина Алексеевна жалует вам и всей вашей семье дворянство! Вам же лично, кроме оного, указом по военной коллегии от 25 июля сего года ещё к тому присваивается первое офицерское звание — прапорщик! Поздравляю вас, господин обер-офицер! — и полковник вложил в руку совершенно опешившего от неожиданности Сергея офицерский горжет сплошного серебристого цвета. Егерь же совсем растерялся и, стоя перед ним, хлопал глазами.

— Ну что это, поручик, порядка они у тебя, что ли, не знают, али и не рад он даже вовсе? До возвращенного-то его батюшке чина ему самому-то вон, ещё три ступеньки службы скакать! — и Генрих Фридрихович с нарочитой строгостью нахмурил брови.

Алексей сжал кулак и продемонстрировал его уже бывшему барабанщику команды.

Серёгу враз отпустило, и он на всю Бухарестскую площадь громко заорал:

— Благодарю покорно, вашвысокоблагородие! Служу матушке нашей, всемилостивейшей императрице и всея российской державе!

— Ну то-то же, вот сейчас я вроде как вижу, что рад! — усмехнулся барон. — Ступай в строй, голубчик, а вот офицерский шарф ты уже и сам себе, чай, прикупишь да наденешь, как и полагается.

Затем он опять оглядел солдатский строй и, сделав уставное лицо, вновь выкрикнул команду:

— Капрал Милорадович! Ко мне!

Из строя вышел высокий, чернобровый, с орлиным носом на красивом и чуть смуглым лице Живан и чётко доложился о своём прибытии старшему штаб-офицеру.

— Вам, Милорадович, тем же указом, что и у Гусева, также присваивается первое обер-офицерское звание прапорщика! Но вот боюсь, что тебе до чинов твоего двоюродного дядюшки Андрея Степановича добираться гораздо тяжелее будет, чем вон тому же Гусеву. Но ты всё-таки не журись, господин прапорщик, коли и он до бригадирства дошёл, так чем ты, со своей сербской отчаянной отвагой, хуже его будешь?!

Новоиспечённый офицер громко прокричал благодарность, традиционную здравницу императрице и по приказу полковника встал в строй с того правого фланга, где теперь уже стоял прапорщик Гусев.

Фон Оффенберг медленно прошёлся вдоль строя.

— Командование армии ценит вашу доблесть и ваше высокое рвение в службе егеря! Вы своими громкими делами по праву заслужили эту высокую оценку. Поверьте, впереди ещё много боёв и трудов воинских, и пусть вас даже не смущает этот тягучий год шаткого перемирия. Победу над османами мы всё равно будем добывать своей меткой пулей и грозным ударом штыка, но никак не скрипом перьев о писчую бумагу. Готовьтесь к новым походам и к баталиям, братцы! А перед тем вам предстоит собрать и так подготовить свою новосозданную особую роту, чтобы она ничем не уступала теперь уже прежней егерской команде, а только лишь превосходила её во всём!

Барон обернулся к Егорову.

— Набирайте новых людей, поручик! В любых полках и в отдельных батальонах приглядывайте для себя годных солдат! Учите их своим егерским хитростям и премудростям, сбивайте в свои плутонги и десятки и ставьте над ними умелых унтеров да капралов. Время у вас, я полагаю, до весны ещё есть, а потом будет вам дело!

* * *

Словно бы только вчера это всё было, а вот ведь уже миновала дождливая осень, за ней пролетела снежная зима, и теперь всё больше власти над природой забирает эта ранняя, южная, валашская весна. Подходило то время, когда подготовленной роте егерей будут поручены главным квартирмейстерством армии новые горячие дела. И, по всей видимости, уже совсем скоро нужно будет ждать боевого приказа. Долгие мирные переговоры в середине февраля 1773 года завершились, не поставив точку в этой войне, и османская делегация, покинув их, убыла за Дунай на свою сторону.

Всё, пора вставать! Ноги, обутые в короткие кожаные сапожки уже успели немного отдохнуть, и теперь нужно было бежать дальше. Если сейчас дать себе и своим людям слабинку и пролежать здесь хотя бы ещё с полчаса, то тело совсем остынет, и тогда уже вставать и двигаться дальше будет гораздо труднее. Лёшка с усилием приподнялся со своего полога и оглядел место привала. Всюду, куда бы он сейчас ни посмотрел, были видны фигурки егерей, лежащие так же, как и их командир: под спиной непромокаемое вощаное полотно, ноги приподняты вверх, а личное оружие бережно прижато к груди.

— Рота, подъём! Всем быстрая оправка, и снова вперёд! Дозор может уже сейчас уходить! Боковые звенья и заслонный десяток пока те же! — и Егоров, закинув за спину отцовский штуцер, начал первым сворачивать свой полог. Через десять минут только лишь вдавленные в серый сырой снег ямки указывали на то, что тут только что совсем недавно была большая сотня людей. И вновь потянулись вёрсты пути по пересечённой и труднопроходимой лесной местности.

— Внимание! Кавалерия с тыла! Заслон вырублен, а на нас идёт лава! Меня рядом нет, действуйте! — выкрикнул вдруг вводную Лёшка и чуть отступил в сторону, придирчиво оценивая действия своих подчинённых.

Милорадович, резко подобравшись, осмотрелся вокруг. Да-а, командир коварен, вон он какое неудобное для обороны место им выбрал! Задача, поставленная поручиком, осложнялась ещё тем, что рота сейчас бежала по большой лесной поляне. Удобных буераков или русла речки, плохо проходимых для конницы, поблизости не было, а вот места, где ей можно было сейчас разгуляться, виднелось вокруг в избытке. И оценив обстановку, Живан резко поднял руку вверх.

— Внимание, рота! Принимаю командование на себя! Всем надеть на ружья штыки! Прапорщик Гусев, ведите второй, третий и четвёртый плутонги к ближайшей опушке колонной! — Живан махнул рукой в сторону леса, указывая направление. — Пионеры первого и четвёртого плутонгов, ко мне! Достать осколочные фугасы! Первый плутонг, в две шеренги становись, отходим вслед за ротой, пятясь! Быть готовыми прикрыть своим огнём пионеров! Пионеры, осколочные фугасы с замедлением на двадцать секунд ставь!

Рота стремительно, блестя штыками, отходила сомкнутым строем к лесу. Четыре одиночные фигурки, вытащив из наплечных кожаных мешков фугасы, быстро устанавливали их перед пятящимся заслонным плутонгом.

— Фугасы не подрывать, задача учебная! — снова подал команду Егоров. — От опушки раздался залп османских лесовиков арнаутов, Милорадович и ещё пятеро егерей тяжело ранены. Действуйте!

— Внимание, рота, беру командование на себя! — рявкнул Гусев. — Лекарь, к командиру, всех раненых в центр колонны! Рота, вперёд! Первые две шеренги бить гренадами, всем в штыки! Выбить албанцев с опушки! В атаку! Ура!

— Ура-а-а! — разнёсся рёв сотен глоток. Егеря пошли на прорыв.

* * *

Солнце задело своим краешком за вершинки букового леса. Ещё пара десятков минут — оно вовсе скроется, и под пологом этих деревьев станет совсем темно.

Алексей подозвал к себе ротного вестового, весёлого неунывающего парня:

— Афоня, бери с собой вестового из первой полуроты, пробегите с ним вперёд, предупредите дозорных, чтобы там хорошенько огляделись да искали нам место для ночлега. Ну, всё, давай, вперёд!

Незнающему человеку найти ротный лагерь было сложно. Спрятан он был со всем старанием и с уже отточенным егерским искусством. В лесной чаще у небольшого ручейка отгораживался он от случайных взглядов внешним кольцом пологов, грел хитрыми бездымными кострами разведчиков его хозяев, и не выдавал их он ни искрой, взлетевшей от сгорающих дров, ни отблеском от пламени и ни запахом гари.

Ужин сообразили быстро, все устали, и наваривать кулеш желания ни у кого уже не было. В ход шёл привычный талкан, быстро заваренный из муки крупного помола от обжаренного ячменя, сдобренный для вкуса топлёным маслом, душистыми пряными травами и солью. Некоторые егеря добавляли в него ещё кусочки вяленого мяса или копчёной колбасы. Молодые солдаты, такие как ротный барабанщик Лёнька, предпочитали докладывать в него орехи и мёд. В любом случае был он всегда очень сытным и питательным.

Алексей подозвал командира третьего плутонга Сорокина Емельяна:

— Архипыч, сегодня ночной караул будет на твоём третьем плутонге, сам расставляешь и проверяешь своих людей. К подъему не забудьте ещё кипятку на всех сварить!

— Есть, вашбродь, сделаем, — кивнул унтер. — Вы ложитесь, отдыхайте ужо, замаялись ведь поболее всех нас.

— Да ну-у, нет, брось ты, чего уж там, так же, как и все, — усмехнулся в ответ Лёшка и оглядел весь свой лагерь. — Рота, отбой! Подъём утром ещё затемно! — и сам прилег, привалившись к спине Макарыча. Костёр разведчика невидимым глазу жаром отбрасывал тепло на растянутый верхний полог, а с него — уже на лежащих внизу егерей. Было тепло, сытно и сухо.

Всё-ё…

Тело расслабилось, и Лёшка провалился в глубокий, как омут, сон.

* * *

После трёхчасового утреннего рывка и одного малого привала рота приближалась к предместьям Бухареста.

— Да уж лучше бы дома у себя, на квартировании обедать, чем в этом стылом лесу! Чай, недалече теперяча, во-он ужо и озё-ёра наши совсем рядом, — пробасил Савва, поправляя на бегу лямки своего пионерского фугасного ранца.

— Да тебе-то хоть до вечера скакать можно! Моржа вон поймал в студёном море, закинул себе на спину да тащи его до избы! А чё нет-то? Все ведь вы, архангелогородские поморы, там такие отмороженные, — подколол здоровяка командир первого плутонга Трифон.

— Да не-ет, Трифон Кузьмич, чё-т подустал я маненько, — признался пионер, шумно выдыхая на бегу. — Тяжёлые всё ж таки они, энти фугасы. Как вон ни старался наш Васяня с ранцами, а всё же набивают они хребтину в дороге.

— Ну а как же ты, Саввушка, хошь, железо — оно ведь тако-ое! Полтора пуда в них веса точно есть, а вы ещё и в мешочках пороха отдельно в энти вот свои ранцы наклали. Да и вон сама эта кожная сбруя, да и топор ваш, помимо фузейки, сколько ещё веса тянут! — и унтер кивнул на всю переносимую ротным сапёром приспособу. — Ажно жалко мне вас, бедолаг минёров!

— Да ничё-ё, Кузьмич, чай, сдюжим, мы ведь двужильные, — улыбнулся помор. — Поди, недалече осталось бяжать, а там и спину в баньке отпарю.

Рота действительно приближалась к Бухаресту. Показались такие знакомые по постоянным воинским учениям места. Ещё немного — и пойдут большие поляны, а там, глядишь, откроются опоясывающие город с севера озёра. К одному из них, к озеру с красивым названием Флоряска, сейчас как раз таки и выходил егерский отряд.

Неожиданно спереди, с той стороны, где был передовой дозор, раздался резкий свист, а через несколько секунд из перелеска на дорогу выскочило звено Цыгана.

— Конница! До полусотни, вашбродь! — крикнул издалека Лужин, ещё не добегая до основного отряда. — На казаков вроде наших похожи, да кто же их там издали разберёт? В нашу сторону они по дороге скачут!

— Казачий разъезд? — гадал Лёшка. — Всё может быть, время нынче тревожное, и командование вполне могло пустить конные партии для поиска, пусть даже и в эту тыловую сторону. В любом случае осторожность сейчас лишней не будет, — и он махнул рукой. — Пионеры первой полуроты, мины в ста шагах перед шеренгами ставь! Шнуры пока не запаливать!

— Рота, штыки надеть! Подковой в две шеренги станови-ись! Без команды никому огня не открывать!

Через полминуты вылетевшую из-за поворота дороги конницу встречало более сотни нацеленных на неё фузей и штуцеров. А сама дорога была ей перегорожена щетиной штыков. Секунда — и рой пуль выбьет из сёдел десятки всадников, а остальных примет на себя та кованая, остро отточенная сталь, что была надета на стволы ружей.

— Стоять! Свои! Курок на предохранительный взвод! — рявкнул Лешка, выбегая перед строем.

От конного отряда, замершего в двух сотнях шагов, отделилась пара всадников и подскакала к нему.

— Ляксей, никак ты опять?! — Крепкий казачина в синем кафтане соскочил с коня и подбежал к поручику.

— Сечень, Емельян?! — Лёшка вгляделся в знакомое лицо. — Вот так встреча, ну, прямо как два года назад, и почти на том же месте!

— Ага, — усмехнулся казак, — только вы-то ужо в их благородиях состоите, а, господин поручик? — протянул он шутливо. — Да ещё и с целой грозной сотней за своей спиной, — и он кивнул в сторону строя, не опускавшего без команды свои ружья.

Егоров оглянулся и махнул рукой.

— Отбой, братцы, свои это, третий донской полк! Всем десять минут передышка! А ты, я гляжу, уже тоже не десятком, как вон раньше, командуешь, а, Емельян? — повернулся он опять к казаку. — Не просто так эти два года прошли? Чего вы тут скачете-то? Супротив кого свой поиск по этой вот северной стороне ведёте?

— Да-а, есть такое, подхорунжий ужо, — подтвердил предположение егеря казак. — Во-от, подрос маненько в чинах, недавно даже полусотню доверили. Так и, глядишь, к себе домой, в станицу, аж цельным сотником поеду, ежели, канешна, то господь Бог даст, да и воинское везение коли случится. Ну а насчёт поиска, так уже третий день как генерал-фельдмаршал свой указ отдал по войскам, чтобы, значится, от ворога нам обезопаситься. Война ведь началась, Алексей! Турка от Гирсова и от Силистры сразу аж два поиска к нам сделала. Говорят, что на нашем берегу они отряд фуражиров подчистую вырезали, да ещё и пару сёл валашских дотла сожгли. Вот от кажного от конного-то полка по три полусотни намедни в дозоры пошли. Мы вон хотели по этой дороге на север вёрст эдак около пяти проскочить, ну а потом уже старым трактом на Урзичени свернуть, а далее к Гирсову по прямой двигать. Ну а тут вона, вишь, как вышло — ты нам по пути повстречался.

— Понятно, — кивнул Егоров. — Значит, война началась, и османы сразу же зашевелились? Ну что же, Архипыч, побежали и мы к себе в расположение. Надобно будет и мне до вечера успеть в штаб явиться. Удачного поиска вам, станичники!

— И вы прощевайте, Ваше благородие! — махнул ему рукой подхорунжий и вскочил в седло. Мимо казаков одно за другим пробегали подразделения егерской роты. Всадники смотрели на этих вымотанных грязных стрелков со свойственной всем всадникам снисходительностью.

— Пяхота на своих двоих по лужам шлёпает. Вона все какие мокрые да грязные ажно по самые уши!

Через час, миновав городские предместья, рота егерей прибыла к месту своего постоянного квартирования.

— Всем оправка, помывка и обед! Потом отдых. Вечернего построения сегодня не будет, — распорядился поручик, распуская роту. — Ко мне после ужина прибывают только господа обер- и старшие унтер-офицеры! Всё, братцы, отдыхайте!

Теперь можно было заняться и собой, привести себя в надлежащий вид и порядок после многодневного пребывания под открытым небом, да и вообще, просто перевести немного дух.

После обеда, когда все уже будут укладываться на отдых, Лёшка решил отправиться в главное квартирмейстерство армии. Нужно было узнать все последние новости в штабе и получить указания от своего прямого начальника, полковника генерального штаба военной коллегии Генриха Фридриховича, барона фон Оффенберга. Было у него и ещё одно деликатное дело, которое Лёшка всё откладывал до поры до времени.

— Ну не томи, не томи, Митенька, ты же всё тут знаешь, дорогой! Через тебя ведь любое важное здесь дело проходит, давай уже не томи, выкладывай все последние новости. Я-то ведь за эту последнюю неделю совсем уже в лесу одичал, ничего не знаю, что сейчас в целом мире творится! — выспрашивал с улыбкой у молоденького штабного адъютанта Егоров.

Тот хмыкнул, скосил глаз на свой новенький, начищенный до яркого блеска офицерский горжет и с напускной важностью кивнул.

— Ну а как же ты хотел, господин поручик, при такой-то должности всё здесь через мои руки завсегда проходит. Любое важное дело или какая-нибудь там оказия со столицы, ну или, напротив, в Санкт-Петербург если от нас вдруг срочное донесение идёт, везде господин бригадир на меня надежду имеет. Чтобы всё подготовить в большой срочности и куда нужно, потом это всё передать. Тут никакого волокитства, Алексей, быть не может. Государственной важности дела в главном квартирмейстерстве армии творятся, сам ведь ты знаешь!

— Это да-а, — поддакнул ему с улыбкой Лёшка. — Не то что мы, зелёная пехота, наше-то дело маленькое, знай своё ружжо заряжай да бей из него прицельно. Вишь, Митрий Александрович, как тебя начальство-то ценит, год ещё не прошёл, а ты уже в подпоручиках. Ещё чуток — и герб горжета, как и у меня, тоже золотым станет, — и он погладил свой нагрудный знак поручика.

— Ну, это уж как начальство посчитает, — нахмурился Митя. — Его высокородие иной-то раз ох ведь и строг же бывает! Задержишь, к примеру, какую депешу на отправку вестовым, али к нам из канцелярии эти писарюги срочную почту заволокитят, а он-то ведь меня за всё спрашивает! Вот иной раз и думаешь: лучше бы в пехотном полку полуротой командовал или вон, как ты, по полям да по лесам бы бегал. Красота ведь: птички поют, солнце ласково тебе светит, на костерке ароматным парком котел пыхтит, — и подпоручик мечтательно улыбнулся.

— Ну да, солнце светит, птички поют, пули посвистывают, — усмехнулся Лешка, почёсывая свой шрам на щеке.

Митя очнулся от своих грёз и внимательно посмотрел на егерского поручика.

— Не-е, ну-у, так-то у вас, Алексей, тоже служба ещё та, конечно, очень даже она серьёзная. И командование вашу роту весьма ценит. Я вот что хотел у тебя спросить, Лёш. Мне бы вот трофей какой-нибудь после войны привезти домой, сам же понимаешь, эти баталии когда-никогда, а всё ж таки закончатся, и я, пожалуй, обратно потом в столицу убуду. А там эти повесы, пороха не нюхавшие да только на балах свои камзолы обтирающие возле девиц, не то что вот мы с тобой, настоящие боевые офицеры!

— Это да-а, — протянул Егоров. — Столичная жизнь — она такая, камзолов на все балы да на рауты не напасёшься. Ладно, Дмитрий Александрович, будут тебе трофеи, чтобы перед столичными повесами боевому офицеру достойно выглядеть. Ты мне-то про все последние новости расскажешь али как?

Адъютант встал из-за стола, подошёл к двери в комнату бригадира Денисова и прислушался.

— Всё совещаются! Небось уже второй час пошел, как они там всё сидят, — прошептал подпоручик и прошёл на своё место. — Ну, с чего тебе начать рассказ, Алексей? Про то, что мирные переговоры у нас сорваны, и то, что османская делегация к себе за Дунай ушла, ты это и так уже сам знаешь. Матушка императрица прислала намедни нашему генерал-фельдмаршалу приказ: «…Вынудить у неприятеля силой оружия то, чего доселе не могли переговорами достигнуть, и для того с армией или частью её, перешедши Дунай, атаковать турок…» Война-то у нас сильно затянулась, в центральных губерниях опосля чумного бунта, неурожая да дополнительных рекрутских наборов сейчас весьма неспокойно. На Дону да за Яиком вон и вовсе волнения идут против старшинской верхушки казачьего войска. Его вроде бы как сейчас задавили, но там всё одно нет-нет да где-нибудь полыхнёт, на такой-то протяжённой степной линии. В казне средств мало, она истощилась, а новые подати только лишь ещё более недовольство у простолюдинов усиливают. Вот и решено было поскорее ставить победную точку в войне, а для этого сейчас требуются решительные действия здесь, в нашей Валахии да за Дунаем. Но Петр Александрович пока переходить реку всей армией опасается, ссылаясь на тройной перевес за ней турок и на отсутствие у него средств для переправы всех своих войск. В Польше конфедератов добили и теперь сюда стягивают все освободившиеся полки, ну а с ними приходят и наши воинские начальники. Вот, совсем скоро к нам в ставку прибудет генерал-майор Суворов, а с ним ещё немало тех, кто недавно гонял шляхту. Основные боевые действия корпусов, наверное, начнутся не ранее конца мая, а то даже и вообще июня месяца, когда здесь просохнут все дороги. Пока же планируется проведение поисков на противоположной стороне Дуная. Этими самыми поисками предполагается выбить поболее живой силы противника, порушить его ближайшие к реке крепости, ну и вообще изучить всю ту болгарскую местность для последующего наступления на Балканы.

— Да, я так и предполагал, что летом армия выгонит османов за Варну и за Шумлу, — кивнул Егоров. — А перед этим хорошую разведку правого, турецкого, берега сделает. Вот как раз там-то нам, похоже, и будет самое дело!

— Ну да, — согласился Митя. — Вам к дальним выходам ведь уже не привыкать. Однако пока мы тут всё планируем да совещаемся, — и он кивнул на дверь, — турки уже сами на нашу сторону стали переправляться и начали наши небольшие партии да команды выбивать, а теперь вот ещё и селения валахов на левом берегу жгут, чтобы только нам фуражом да провиантом негде было бы запасаться.

В это время из-за двери в соседней комнате послышался шум голосов, стук стульев, и она открылась.

— Долго жить будешь, поручик! Только что вот о тебе вспоминали! — Перед Егоровым стоял его куратор и прямой начальник барон фон Оффенберг. — Посплетничали уже между собой, пока мы там совещались? — подмигнул он враз покрасневшему Мите. — Ну, вот и ладно, всё мне меньше времени тратить, рассказывая этому бродяге все последние новости. Пошли, вояка! Вон как лицо загорело за неделю, словно бы и не в мартовском лесу был, а на летнем морском побережье.

— Селантич, чайку нам завари, того, китайского, кяхтенского, чёрного, что я тебе намедни давал! — попросил он дежурного комендантского капрала, что стоял в длинном коридоре, и толкнул дверь в свой кабинет. — Заходи, Алексей, шинельку с картузом во-он на тот вот гвоздик повесь да к столу присаживайся. Рассказывай, как у тебя дела в роте обстоят? Что дальний учебный выход показал? Какие вылезли сложности или недоработки нынче в лесах?

Лёшка присел у большого дубового стола и аккуратно сдвинул в сторону карту с многочисленными, нанесёнными на неё пометками.

— За эти пять месяцев, Ваше высокоблагородие, особая отдельная егерская рота главного квартирмейстерства армии полностью укомплектована, вооружена и экипирована, а весь её личный состав прошёл обучение и боевое слаживание в подразделениях. На унтерских должностях в ней в основном стоят опытные солдаты и капралы из прошлой нашей команды. Но двоих хороших унтеров, с кем мне в своё время довелось служить в Апшеронском полку и в сводном батальоне на Бендерах, я всё ж таки к себе переманил и поставил на третий и на четвёртый плутонги. По людям у меня осталась одна забота — это найти обер-офицера на вторую полуроту. Там до сих пор это вакантное место не закрыто, а замещающий командира подпрапорщик Осокин Тимофей уже изрядно измаялся и говорит, что ему знаний мало и ответственность за людей на него слишком давит.

— Так в чём трудность-то, Алексей? Неужели во всей нашей армии подходящего опытного офицера ты себе не можешь найти? — удивился Генрих Фридрихович, пододвигая к поручику фарфоровую чашечку от чайного сервиза с модным и таким ароматным напитком.

— Да есть, конечно, офицеры, Генрих Фридрихович, много их, и желающих перейти в особую роту предостаточно, но нет, не то это всё, не те это все люди, Ваше высокоблагородие. Для них, прослуживших в пехотных полках и даже в егерских батальонах, наша организация, построение, весь наш уклад и особый способ ведения боя весьма чужды и непривычны. Даже само обращение к своим подчинённым и само отношение к ним в их подразделениях совсем отличаются от нашего. У нас, конечно, солдаты порядок и субординацию соблюдают строго. Между офицерами и нижними чинами дистанция, как и полагается, разумеется, тоже есть. И всё равно командиры в роте больше как отцы, ну или как старшие братья выступают и эту сословную высоту своими личными делами да умением подкрепляют. А эти приходят из линейных рот и давай здесь горлом, кулаком, а то и вовсе палкой свой авторитет устанавливать! Ну и как за такими «в огонь и в воду» мои «волкодавы» пойдут? Сами ведь знаете, какие у нас сложные дела! Лучше уж без человека совсем, чем вот с таким. Да и «наши господа, благородия», что Милорадович, что Гусев, вон бегают и стреляют не хуже любого рядового егеря, а для пехотных офицеров сие очень сложно, им нужны долгие месяцы, чтобы по стрелковой подготовке мои нижние чины нагнать, а война ведь не ждёт. Найдётся ещё, я думаю, подходящий для нас человек, не будем мы пока с этим спешить.

— Ну, как знаешь, Алексей, — кивнул полковник. — Ты командир, и тебе самому решать, как своё подразделение изнутри строить. Ещё что не так?

— Да проблемы-то всё те же, Ваше высокоблагородие, — в смущении опустил свои глаза поручик.

— Ага, никак опять за штуцеры будешь просить, — усмехнулся барон. — А помнишь, как я тебе у главного интенданта три последних, можно сказать, с кровью вырвал? Помнишь, а, Егоров? Ко мне потом все три полковника подходили, кому в полк этот штуцер не попал. Да ещё и сам главный квартирмейстер потом попенял, что я своих любимчиков в ущерб другим нарезным оружием обеспечиваю. Так что ты уж извини, голубчик, тут я тебе ничем помочь не смогу. Сам ведь знаешь, винтовальное оружие весьма дорогое и очень трудное в изготовлении, а его поставки с казённых заводов постоянно срываются. У вас, сам же ты говорил, аж восемнадцать стволов на роту, и это не считая ту большую дуру, которую вы под сверхдальний бой приспособили.

— Ну да, — опять вздохнул Егоров, — восемнадцать. Для команды, даже расширенной, оно, конечно, самое-то было. По сути, на двух фузейщиков у меня по одному штуцернику приходилось, а сейчас даже не каждый унтер, а уж тем более капрал вот такое вот винтовальное оружие имеет. Вы ведь и задачи нам ставите такие, какие даже не каждому егерскому батальону по плечу, а у меня вон, даже не у каждого солдата есть пистоль в наличии, и сабель, да тесаков только лишь на половину новеньких хватило, — и он, вздохнув, уставился, насупившись, в пол.

Полковник поднёс чайную чашечку к носу, глубоко вдохнул аромат напитка и только потом из неё отхлебнул.

— Эх и хороший же чай, как по мне, так вот этот, что к нам через Кяхту и уже далее по Сибирскому пути завозят, гораздо ведь лучше того же англицкого будет. Как тебе чаёк-то, Алексей Петрович? — и барон с улыбкой взглянул на Лёшку.

— Да чай как чай, — буркнул тот и, разом осушив свою чашку, поставил её на стол. — Наш кипрейский вот ничем не хуже заморского будет, а пользы от него так и поболее небось. Так что с саблями и с пистолями делать, Ваше высокоблагородие? Для близкого ведь боя или в той же тесной сшибке и в сутолоке схватки незаменимое это оружие. Мы, конечно, трофеями их себе ещё возьмём, но это сколько же времени для того нужно будет, да и калибры у турецких пистолетов все разные, одно неудобство с ними, что ни ствол, то отдельно пулю ему лей и мерку пороха ещё готовь!

— Зануда ты, Егоров, — вздохнул фон Оффенберг. — Скучно с тобой. Даже о благородных напитках с тобой не поговорить. Каждый такой разговор всё одно к попрошайничеству у тебя сводится. — Ладно, ладно, молчи лучше! — махнул он рукой и придвинул к себе лист бумаги. — Штуцеров, сразу говорю, нет и для вас ещё долго не будет. Воюйте тем, что сейчас есть, ну или же, скажем, трофеем у супротивника берите. Только не вздумайте втихую их у наших порочных интендантов скупать! А то знаю я, откуда у вас после взятия Бендер несколько личных стволов в команде нарисовалось. Ладно, ладно, — успокоил он вскинувшегося было поручика, — не нашей армии то головная боль. Итак, недавно пришёл оружейный обоз для карабинерных и драгунских полков, коих начали сейчас перевооружать. Пять десятков пистолей, — и, посмотрев в умоляющие глаза Лешки, нахмурился. — Семь десятков драгунских пистолей вы получите из этого обоза. Сабли, хм, с ними вот как раз посложнее. Сейчас с вооружения лёгкой конницы снимают тяжёлый палаш и перевооружают все кавалерийские полки на сабли. Тульских клинков пока для всех не хватает. Есть мысль строить казённые заводы на Урале, но когда это они нам хорошее оружие дадут? Ладно, возьмёте тридцать облегчённых гусарских сабель, — и барон вписал их в запрос по интендантству. — Что-то ещё?

— Тромбонов-картечниц для вооружения пионерских пар не хватает, хорошего огнепроводного шнура у нас совсем мало, ну и так, по всякой прочей мелочи тоже имеется нехватка, — перечислял Егоров.

— Ну, это ты уже и без запроса с премьер-майором Филипповым всё обсудишь. Он как раз, пока ты на своём выходе был, новый чин успел получить, вот и подойдёшь к нему правильно, поздравишь, улыбнёшься, как вон сам умеешь. Глядишь, и ещё чем-нибудь для своей роты разживёшься, вы-то с Карпычем и со своим унтером из ротного интендантства, как уж его там зовут?

— Каптенармус Ёлкин, Потап, — подсказал Лёшка.

— Ну вот, да, со своим Ёлкиным, с этим шустрым малым, ко всем уже подходы нашли. Знаю, как вы умеете, когда вам нужно, любому начальству нравится, так что небось уж совсем без воинского добра-то не останетесь. То, что вам будет нужно, получайте смело, вот здесь можешь и на меня сослаться, что, дескать, всё с этим штабным полковником немцем обговорено и им же одобрено, — и барон размашисто подписал лежащий перед ним интендантский запрос. — Держи, поручик, вооружай свою роту! А вот теперь уже давай-ка поговорим с тобой о грядущих делах. — И Алексей сосредоточился. Было понятно, что вся эта беседа, что только что здесь происходила, предваряла собой главный разговор о предстоящем для егерей деле.

— Ну, по общей обстановке ты, наверное, уже хорошо осведомлён, небось, Митенька тебя обо всём подробно просветил, — улыбнулся фон Оффенберг, наливая из фарфорового чайника горячий чёрный напиток в свою чашечку. — Ты давай-ка, подливай ещё себе чаю, поручик, не стесняйся, — и он продолжил беседу: — Так вот, Санкт-Петербург требует от нас решительных действий на противоположном, турецком, берегу Дуная. Пётр Александрович прекрасно понимает, что здесь, за рекой, ему долго не усидеть и переправлять армию на правый берег всё равно вскоре придётся. Дело это непростое. Перебросить все войска враз уж точно не получится. Для этого нужно прежде их подтянуть по весенним дорогам из глубины Валахии и из Бессарабии, раздобыть средства для переправы, подвести с мест докования и с зимних стоянок суда дунайской флотилии, обеспечить всех провиантом и фуражом, да много чего ещё нужно, а время-то поджимает. Турки у себя опираются на уже имеющиеся у них сильные крепости и на только что недавно отстроенные вдоль всего правого берега фортеции. Там у них стоят сильные гарнизоны, которые-то и должны принять на себя первый удар нашей переходящей реку армии, и будь уверен, они постараются сковать её в прибрежных сражениях, не допуская вглубь своих земель. А уже потом по ней, завязнувшей и обескровленной, должны будут ударить подошедшие полевые армии османов. Так вижу планы противника я, и так же предполагает и всё наше главное армейское квартирмейстерство. Что тут нам можно противопоставить туркам? Думается, правильным было бы подготовить сразу несколько сильных, но небольших по численности отрядов, состоящих из пехоты, конницы и артиллерии, для осуществления поиска в прибрежной полосе. Ударить разом по нескольким ключевым точкам обороны османов, выбить их живую силу и сровнять с землёй все их основные оборонительные сооружения. Тем самым мы лишим турок их опоры при обороне от нашей основной, переправляющейся через реку армии, снизим их боевой дух, ну и уменьшим саму численность противостоящих нам неприятельских войск. Где находятся эти прибрежные войска противника, мы знаем, и подготовку к тем поискам уже начали.

Отставив в сторону чайную чашку, барон подтянул к себе большую топографическую карту, испещрённую многочисленными пометками, и склонился над ней.

— А какая моя задача, Ваше высокоблагородие? — Алексей тоже вгляделся в изгиб русла Дуная и в начерченные на его правом берегу кружки и квадратики с надписями мелким каллиграфическим почерком. — Прикрытие стрелковым боем одного из наших поисковых отрядов?

— Хм. — Не только, поручик, не только, — хмыкнул Генрих Фридрихови Твоя рота, Егоров, тоже пойдёт с одним из таких отрядов. Генерал-майору Потёмкину Григорию Александровичу нашим командующим поручено действовать в этом обширном районе от Туртукая и до Силистрии, — и барон обвёл рукой большой участок на карте. — Сама Силистрия — мощная и хорошо укреплённая крепость с сильным многочисленным гарнизоном, а вокруг неё расположилось несколько более мелких временных укреплений с полевыми отрядами. Потёмкин сейчас формирует сразу три поисковых партии во главе с подполковником бароном Ферзеном и премьер-майорами Шипиловым и Волковым. Ваша рота, поручик, присоединяется к любому из этих подразделений, по твоему личному усмотрению, и действует так, как ты сам посчитаешь нужным. Об этом тебе будет выдано особое письменное предписание, чтобы ни у кого не возникло сомнений в твоей самостоятельности. И главной вашей задачей будет пленение хорошо осведомлённых об планах своего командования османских офицеров, и вообще, нужно будет собрать сведенья об тех полевых корпусах турок, что стоят в глубине их земель и которые будут готовы поддержать свои прибрежные укрепления и ударят по нашим основным силам при переправе через Дунай. Это главное, а уж прикрытие своими стрелками поисковых партий считайте своей второстепенной задачей. Всё ли понятно я изложил?

— Так точно, Ваше высокоблагородие, — по-уставному ответил Егоров и, встав, одёрнул на себе мундир. — Когда прикажете выдвигаться к войскам генерал-майора Потёмкина?

Полковник немного подумал, как видно, что-то подсчитывая про себя, и наконец, тоже вставая из-за стола, ответил:

— Вы только что с последнего полевого выхода вернулись. Устали там порядком небось? Даёшь своим людям, Егоров, три дня отдыха да ещё имеешь пару дней на подготовку к выходу. Вот через пять дней, на шестой, вы и отправляйтесь к Григорию Александровичу. Вас туда доставит эскадрон от третьего донского полка, с коим, я знаю, у вас и так уже давно сложились самые тесные и добрые отношения. Об этом я нынче же самолично распоряжусь, ну и к премьер-майору Филиппову, так уж и быть, загляну с этим вот интендантским запросом, чтобы он вас лишнего не мурыжил. Ну, вроде бы пока всё. За письменным предписанием на выход прибудешь за день до выхода. Давай, пока, Алексей, иди отдыхай.

Лёшка шагал по разливам луж большого города. В некоторых местах через особенно широкие разливы были перекинуты деревянные мостки, кое-где удавалось их по-молодецки перемахнуть, но в большинстве случаев оставалась надежда только лишь на свои крепкие кожаные сапоги. К главной базарной площади Бухареста он добрался серьёзно подмокшим и со следами брызг грязи на шинели и на штанах.

Вот и знакомое здание цирюльни, здесь в подвальчике располагалась лавка местного менялы Давида. Спустившись по узкой каменной лестнице к массивной дубовой двери, Алексей с усилием толкнул её и зашёл в уже знакомое ему затемнённое помещение. На длинном прилавке, перегораживающем коридорчик, стоял небольшой масляный светильник, слегка подсвечивающий вход. Ещё одна толстая сальная свеча освещала сгорбившегося за столом в самой глубине комнатки пожилого седобородого еврея в маленькой вязаной шапочке-кипе на макушке.

— Ой-ё-ёй, кого я вижу! — вскинул он радостно вверх руки при виде Алексея. — Это ведь тот достойный молодой русский офицер, который почти два года назад пообещал ещё раз навестить бедного старого Давида в его скромной и холодной обители! Как же быстро летит это время, вы, господин, в самом расцвете сил, а мы всё больше и больше стареем! — продолжал он причитать, семеня к прилавку и откидывая его крышку. — Проходите же скорее в комнату, Алексей, по батюшке, если мне не изменяет память, Петрович? И присаживайтесь прямо вот сюда, к самой печке. Ради такого гостя я позволю её себе жарко натопить и, пожалуй, добавлю нам ещё немного света.

— Здравствуйте, Давид Соломонович! — улыбнулся Егоров, присаживаясь на предложенный ему массивный стул со спинкой. — Не прибедняйтесь, вы прекрасно выглядите и, как я вижу, всё так же бодры и полны сил!

— Что вы, что вы, господин офицер! — замахал тот рукой. — Какая там может быть бодрость, и какие могут быть силы у старого и больного еврея? Меня только и держат на этом свете хлопоты, как устроить своих близких в это непростое время, да ещё и забота о моей дорогой больной Сарочке, — и он, грустно качая головой, открыл дверку печки, засовывая в её топку несколько полешек. Затем зажёг ещё один светильник на стене и, подойдя к Алексею, учтиво поклонился. — Ещё раз, рад Вас приветствовать, Алексей Петрович, в моей скромной лавке. Вас привело ко мне какое-то дело или вы просто пришли проведать старого Давида?

Глаза менялы на его худом и смуглом лице горели живым огнём. Они очень контрастировали со всем этим унылым внешним видом и той серой обстановкой, что сейчас царила в его лавке.

— Мне, конечно же, действительно очень приятно вас видеть, Давид Соломонович, — приветливо улыбнулся старику Егоров, — но я всё же вынужден вам признаться, что меня к вам сегодня привело ещё и одно весьма деликатное и серьёзное дело, — и он сделал многозначительную паузу.

— О-о! — протянул меняла. — Тогда подождите меня одну минуточку. Не нужно, чтобы двум серьёзным и порядочным людям мешали бы при таком деликатном разговоре посторонние люди!

Он быстро засеменил к входной двери и, звякнув металлом, закрыл её сразу же на два больших, массивных заслона.

— Таки я внимательно вас слушаю, Алексей! — и он склонился перед егерем.

— Давид Соломонович, присаживайтесь, пожалуйста! — Лёшка кивнул на стоящий неподалёку табурет. — Мне, право, неловко сидеть перед вами, развалившись на этом троне у горячей печи, тогда как сам хозяин стоит рядом на ногах. Нет, нет, нет, и не спорьте, пожалуйста, — улыбнулся он, видя, что меняла хочет ему что-то возразить. — Поверьте мне на слово, если вы будете сидеть со мной рядом, то нам с вами обоим будет гораздо удобнее вести наши дела.

— Ну что же, желание гостя, а уж тем более делового партнёра, для меня закон, — кивнул, соглашаясь, хозяин лавки и присел на указанный Алексеем стул. — Я весь во внимании!

— Давид Соломонович, прошу вас меня выслушать и не торопиться со своим ответом. Дело, которое меня к вам сюда привело, действительно, скажем так, весьма деликатное. И мне бы очень не хотелось, чтобы наш разговор стал достоянием чьих-то ушей за пределами этой комнаты. — Лёшка сделал многозначительную паузу и посмотрел пристально в глаза менялы.

— Эхе-хе-е! — протянул укоризненно старик, качая седой головой. — Молодой человек, вы уж простите меня за эти мои слова, но я ведь уже тридцать лет веду самостоятельно всё это семейное дело, после того как преставился мой многоуважаемый отец. А старый мудрый Соломон, когда он лежал на своём смертном одре, дал мне один хороший и добрый совет — это быть всегда честным с людьми и держать свой язык за зубами. Чему я всю жизнь и следую и чему учу своих сыновей и внуков. Вы можете быть совершенно спокойны, Алексей, как знать, может быть, ещё и не раз, и даже не два со мной или уже с моими сыновьями вам ещё предстоит вести общее взаимовыгодное дело!

— Хорошо, — кивнул Лёшка, — тогда я совершенно спокоен. Дело в том, что мне от вас нужно то, чего я никак не могу найти, пожалуй, что во всей Валахии и даже в окружающих её землях. Ваш же опыт, умение вести дела и самое главное — это ваши обширные связи — внушают мне определённую долю оптимизма. И я даже уверен в том, что именно вы-то мне и сможете помочь. Ну а я готов вам за это хорошо заплатить, — и Егоров продемонстрировал увесистый кожаный кошель.

— Чего же такого нужно уважаемому мной господину офицеру, что он даже за хорошие деньги не может найти в таком большом городе, как Бухарест, и даже во всей нашей обширной Валахии? — поднял в удивлении брови меняла.

— Мне нужно винтовальное нарезное оружие, Давид Соломонович. Да-да, не удивляйтесь, пожалуйста, именно за этим я сюда к вам сейчас и пришёл. Поверьте мне, что это такой же товар, как и все прочие, и он тоже стоит своих денег, а значит, вы или же ваши соотечественники, славящиеся особой предприимчивостью и умением налаживать нужные связи, вполне даже смогут его найти, ну и доставить сюда, к вам. Я же готов платить за нарезное оружие золотом, посмотрите, пожалуйста, — и Егоров подал старому еврею одну из тех тяжёлых золотых монет номиналом в 500 пиастров, которые подобрали ещё год назад егеря его заслона в дальнем Забалканском выходе.

Давид Соломонович осторожно, обеими руками принял драгоценность и учтиво поклонился Егорову.

— Мне нужно немного времени, чтобы проверить эту монету, надеюсь, вы ведь не будете против, Алексей Петрович? Сами понимаете, в такое непростое время нужно быть везде и во всём внимательным, и определённая осторожность никогда здесь не будет лишней!

— Да, разумеется, — кивнул офицер. — Делайте все, что положено в таких случаях, Давид Соломонович! — И меняла, вежливо поклонившись, засеменил к своему столу.

Также как и два года назад, он зажёг у себя пару свечей, достал аптекарские весы, лупу, какие-то пузырьки с жидкостями и инструменты. Проверив всё самым тщательным образом, он наконец выдал свой вердикт:

— Монета подлинная, с положенным ей весом и находится в прекрасном состоянии.

— Ещё бы, — усмехнулся про себя Егоров. — Как-никак с султанского казначейства для подкупа австрийских и прусских вельмож её везли, а тут на тебе, русские егеря как-то вдруг совсем некстати подвернулись. Ну, вот и пусть теперь супротив своих хозяев послужат! — Сам же он взял протянутую ему обратно монету и на глазах у менялы уронил её обратно в свой объемистый кожаный кошель.

Давид Соломонович внимательно наблюдал за всеми этими манипуляциями хозяина золота, и когда этот аппетитный, завязанный шнуром мешочек скрылся в кармане камзола, всё-таки не удержался и тихонько вздохнул.

«Ага, а глазки-то горят, — подумал с иронией Лёшка. — Ну что, наживку мы заглотили, а теперь будем договариваться?» И он, как только мог более равнодушно, взглянул на менялу.

— Нет, Давид Соломонович, ну, конечно, если для вас это дело представляется слишком уж сложным, а все предстоящие хлопоты со столь специфичным товаром не несут вам хорошего барыша, то мы легко можем сменить тему нашей беседы и поговорить за что-нибудь другое.

— Ну куда вы, молодой человек, спешите?! Так ведь, в спешке, серьёзные дела не делаются! — пробурчал старый еврей и почесал кончик своего длинного горбатого носа. — Работа эта действительно непростая, я ведь с оружием и вовсе никаких дел до этого не имел, но признаюсь, что она меня заинтересовала, и я все-таки попробую вам помочь. Но для начала вы должны мне пояснить, что это за особое такое винтовальное нарезное оружие и где его вообще производят. После того вы назначите свою цену за товар и дадите мне задаток в треть от общей цены всей сделки. Ну и мои услуги, они, конечно же, тоже будут стоить определённых денег. Для вас это будет, м-м-м, — меняла задумался и наконец выдал своё решение: — Для вас, как для моего уважаемого и, я, право, пожалуй, не ошибусь этому слову — уже постоянного клиента, это будет стоить десять процентов от общей суммы всей сделки, да, и треть из причитающегося я бы тоже хотел получить сразу.

— Хорошо, — согласился Егоров. — Меня условия такой сделки вполне устраивают. По самому оружию: вам достаточно знать даже его название — это штуцер. То есть винтовальное нарезное ружьё с сокращённой длиной ствола. Производят его у нас в России на Тульском казённом заводе и ещё в нескольких небольших частных мастерских, но в очень и очень малых количествах. В центральной Германии их производят в Тюрингии, в городе Зуле, а на самом юге германских земель в Баварии есть выпускающие эти штуцера мастерские в самом городе Мюнхене. В Пруссии делают тоже прекрасные штуцера в столице прусских оружейников, в городе Золингене. А в Австрийской империи, как я знаю, есть один казённый и ещё один частный заводы прямо в самой столице, в Вене. Хорошие и очень качественные штуцера производят валлонские оружейники города Льежа. Ну и ещё есть итальянские оружейники в районе Альп, в землях Ломбардии. И город, где они производят эти штуцера и всё прочее оружие, называется то ли Сареццо, то ли Сарецция, что-то такое близкое по произношению.

— Тише, тише, господин Алексей! — притормозил его Давид Соломонович. — Моя рука просто не успевает за полётом ваших мыслей. Давайте, повторите всё это ещё раз и пожалуйста, медленнее, мне нужно всё в точности и как можно подробнее изложить на бумаге. От этого будет зависеть, как долго станут продолжаться поиски этих самых ваших, как их там? Вот-вот, штуцеров. — И деловые партнёры без спешки записали всю требуемую информацию на бумаге.

— Так, по поводу цены за ружьё, — продолжил излагать Алексей. — Помня вашу разменную пропорцию золота к серебру один к пятнадцати и уже имея свой личный опыт в приобретении нескольких русских тульских штуцеров, я определяю цену одного нового нарезного ружья в сборе, со всеми его приспособами и с принадлежностями, в две золотых монеты номиналом в пятьсот пиастров каждая. Это очень хорошая цена, уверяю вас, и я тут, конечно же, весьма и весьма переплачиваю, но в то же время прекрасно понимаю, какая трудная задача стоит перед нашими партнёрами в их поиске, приобретении и в доставке. Вот, собственно, именно поэтому я и иду на такую дорогую и довольно обременительную для себя сделку. У меня здесь, — и Егоров звякнул кошелём с деньгами, — тридцать три монеты, а значит, я жду за них пятнадцать новых штуцеров, и три золотых пойдут вам в качестве оплаты за все ваши труды и риски. Что вы теперь на всё это скажете, уважаемый Давид Соломонович?

Меняла что-то написал на листочке, затем сходил за счётами, долго сидел, двигал костяшки и шевелил губами. Наконец он поднял глаза на Лёшку.

— Думаю, мы сможем поработать, ваши условия мне кажутся вполне приемлемыми. Можно было бы, конечно, и добавить в цене за закупку оружия, — и увидев, как возмущённо поднял брови Егоров, улыбнулся. — Не извольте беспокоиться, Алексей Петрович, обговоренные условия сделки мы уже не меняем. Меня в ней всё устраивает, давайте я напишу расписку о приёме от вас денег, и мы потом сможем поговорить за что-нибудь другое.

Алексей выдал десять золотых монет задатка и ещё одну авансом за труды. Меняла их все тщательно проверил, и они составили с ним необходимый документ. Можно было всё делать и без бумажной волокиты, но предлагать это старому еврею Егоров как-то не решился. Зачем было терять уважение в глазах такого опытного «коммерсанта»?

— Думаю, ближе к осени я смогу перед вами отчитаться, Алексей. Вам не нужно ни о чём переживать, — успокоил офицера Давид Соломонович. — Когда всё будет готово, вас сразу же найдут и пригласят ко мне.

— Да кто же не знает, где проживают в Бухаресте зелёные русские стрелки? — удивился он вопросу Егорова. — Не волнуйтесь, как только у меня будут хорошие вести по нашему делу, вас обязательно найдут. А теперь давайте просто побеседуем за жизнь? Что вы скажете обо всей этой войне? Ждать ли нам прихода сюда турок?

И ещё около часа провёл Егоров в лавке у бухарестского менялы.

Три дня отдыха пролетели очень быстро, и началась ускоренная подготовка к боевому выходу. Подступало то время, которое должно было показать, насколько каждый из егерей роты и все вместе они окажутся готовы к большой войне. Всё полученное в главном интендантстве холодное оружие и пистолеты были розданы солдатам, и теперь перед Егоровым на большой ротной поверке стоял хорошо вооружённый и экипированный отряд.

Каждый из «старичков» и командиров имел при себе по два пистоля в удобных закрытых кобурах. Новичкам, которых в строю было подавляющее большинство, досталось пока только по одному. Что здесь радовало, так это то, что все пистоли, кроме нескольких специально доработанных и улучшенных Куртом, были единой системы: русские, драгунские, производства Тульского казённого завода, с их надёжным ударно-кремневым замком. Из холодного оружия всё было уже не так радужно. Хорошими облегчёнными саблями была вооружена лишь половина всего личного состава, остальные егеря довольствовались тесаками, полусаблями, тяжёлыми и неудобными палашами, а также старинными, ещё петровскими, солдатскими шпагами. Были у рядовых на вооружении даже несколько трофейных янычарских ятаганов. Тромбонами благодаря протекции барона запаслись полностью, каждая пионерская пара в четырёх плутонгах имела по одной тяжёлой штатной картечнице. Это помимо ещё тех фугасных зарядов, переносимых в специально пошитых Василием Афанасьевым ранцах. Штуцеров было общим числом восемнадцать, и распределялись они по подразделениям очень неравномерно, будучи оружием самых умелых и опытных стрелков. Во второй полуроте, которой временно командовал Осокин Тимофей, их было, помимо Тимохиного, только лишь два, да и то находились они у командиров плутонгов, прибывших по приглашению Егорова из других егерских частей.

Особо выделялась пара снайперов-оружейников во главе с возведённым в фурьерский чин Куртом Шмидтом и стоящим за ним с огромным винтовальным ружьём рыжим Василием. Лучшие в команде стрелки были, кроме него, вооружены ещё и своими штуцерами.

Алексей сам лично проверил всё вооружение, амуницию, одежду и все многочисленные приспособы у каждого унтера и рядового роты. Скидки от него не было даже господам обер-офицерам. У большей части людей нашлись мелкие недоделки и замечания, которые им теперь предстояло устранить до сигнала «вечерняя заря». На завтра был объявлен боевой выход, и командир хотел быть уверен, что никто и ничто не подведёт его роту в бою.

— Леонид, пробей сигнал «к столу», егеря убывают на обед, а потом все устраняют полученные замечания! — отдал он команду ротному барабанщику. — После ужина и сигнала к отбою все лежат на своих местах и уже видят свой первый сон. Чтобы никто не бродил по улице, лично за этим прослежу! С зарёй все как огурчики, пристраивают поклажу, рассаживаются на казачьих лошадей — и в добрый путь! Всё, Живан, разводи роту по местам квартирования, а я в штаб за последними указаниями! — отдал он распоряжение своему заместителю.

В главном квартирмейстерстве армии царила рабочая суета. Помимо корпуса генерал-майора Потёмкина, поисковые партии организовывали ещё несколько военачальников, и со всеми ними главный штаб пытался наладить взаимодействие в это непростое время весенней распутицы.

— Вот тебе письменное предписание на проведение своего поиска после переправы через Дунай! — Фон Оффенберг протянул запечатанный конверт Егорову. — Передашь его лично в руки его превосходительству, Григорию Александровичу, там в нём всё, что нужно, про вас уже написано. Думаю, что он, кому будет необходимо, и сам распорядится, чтобы старшие от поисковых партий в твои дела на правом берегу не лезли. Да и тебя, Алексей, он помнит и весьма к тебе благоволит. Так что никаких помех у тебя быть там не должно. Ты, главное, сам о своём деле не забывай и не увлекайся там просто полевыми пострелушками. Помни, поручик, нам нужны твёрдые и надёжные сведенья об тех полевых армиях и о корпусах османов, что стоят в глубине их территорий за Силистрией и Шумлой. И лучше всего, чтобы они были от достоверных и хорошо всё знающих источников. Опыт у вас в этом богатый, так что и здесь вы постарайтесь и нас не подведите!

— Есть, Ваше высокоблагородие, — вздохнул с грустинкой Алексей. Аппетит у высокого начальства, также как и у любого организма, похоже, приходит во время еды, ну или войны, да ещё после допроса представленных ему с передовой пленных и добытых сведений. «Разбаловались, блин, их высокоблагородия и всякие сиятельства на нашу голову, — думал он. — Попробуй им теперь какого-нибудь зачуханного армейского сотника из береговых турецких укреплений притащить! Ведь они тогда громко кричать и сильно ножками топать станут! Дескать, не оправдали наших надежд егеря, разленились они на долгом постое, а воевать так и вовсе разучились!

— Есть, Ваше высокоблагородие, найти хорошего языка, — опять козырнул полковнику Егоров. — Будем стараться, господин полковник! Разрешите идти к своей роте?

— Давай, Алексей, — кивнул барон. — И ты это, береги там себя. Сломя голову под пули не лезь! — Генрих Фридрихович как-то виновато вздохнул. Опять он посылал туда, где свистят пули и где сверкают сабли турецкой конницы, этого ставшего ему дорогим мальчишку. А сам он вновь оставался здесь, при штабе, а парня подвергал всё большему риску.

Егоров, миновав площадь, проходил мимо пустыря с подгоревшим полуразвалившимся домом. Из-за него раздавались крики и глухие удары.

«Интересная у кого-то жизнь! — подумал Лёшка. — Тут, блин, совсем рядышком целая сотня с лишним мужиков только и мечтает, как бы им до своей постели к ночи добраться, а у кого-то есть и силы, и время, чтобы всласть подраться да побезобразничать!» — и он, перепрыгнув через завалившийся плетень, заскочил на пустырь.

Открывшаяся ему картина впечатляла. За развалинами дома в грязи каталось трое солдат, ещё двое отползали в сторону от места схватки, а здоровенный пехотинец с капральскими галунами на мундире орал, подбадривая борцов, и потирал пятернёй своё распухшее малиновое ухо.

— Какой у нас расклад, капрал?! А чего вы тут не целым плутонгом метелитесь?! — чуть повысил голос Егоров, оглядывая всю картину баталии в целом.

Только сейчас заметив офицера, здоровяк вытянулся и захлопал глазами.

— Дэк это, вашбродь, да он сам ведь виноват, а Митроха-то не хотел евойное брать, а он-то вдруг в драку сразу полез!

Сопенье и возня троицы прекратились, и на пустыре повисла напряжённая тишина.

— Смирно! — рявкнул Егоров и положил руку на эфес своей сабли.

Строевые команды исполнять в русской императорской армии нижние чины научились превосходно! И уже через несколько секунд все шестеро стояли, вытянувшись в струнку. У четверых чумазых рядовых и у капрала погон на левом плече был красного, а у невысокого белобрысого молоденького солдатика в разорванном мундире был он синего цвета. Самыми грязными из всего строя были те трое, что до команды офицера катались по земле. Лёшка прошёл вдоль небольшого строя и остановился напротив отличавшегося от всех остальных своим полковым знаком различия солдатика.

— Кто таков, откуда, и что у вас здесь случилось, рядовой?! — Он внимательно вглядывался в лицо парня.

Тот ещё сильнее вытянул шею и громко прокричал ответ:

— Мушкетёр третий роты Орловского пехотного полка Воробьёв Андрей, Ваше благородие. Следую из гарнизонного госпиталя после ранения к месту расположения своего полка!

— Угу, — кивнул Егоров, — следуете, значит, рядовой? Вот тут, на вот этом самом пустыре вы туда и следуете, да?

— Так точно, вашблагородий! — так же громко прокричал солдатик. — Виноват, задержался, готов и дальше следовать!

— А почему грязный такой, мундир рваный, под глазом синяк, с выборгскими что-то здесь не поделил? — и он кивнул в сторону застывших по стойке смирно солдат с красным погоном.

— Никак нет, Ваше благородие, — нахмурился Воробьёв. — То мы так, то мы шутейно. Виноват, мундир исправлю и всё застираю. Через час он как новенький на мне будет!

Солдатик явно нравился Егорову, не сдал своих обидчиков, перед офицером не оробел, отвечал быстро и чётко. Да и вон, похоже, что всей пятёрке из чужого полка не уступил, бит был, конечно, но держался в бою до последнего. «Есть дух у Воробья», — как уже успел его окрестить поручик, и подошёл к капралу.

— Капрал второй роты выборгского пехотного полка Рябцов Никита, Ваше благородие, — представился тот, буквально поедая глазами офицера.

— Знаешь, наверное, меня, капрал? — сощурил глаза, вглядываясь в лицо здоровяка, Лёшка. — С моими егерями с год назад уже небось познакомился, а потом, чать, тоже «беседовал» на каком-нибудь пустыре, а, Никита?!

Похоже, вопрос поручика попал, что называется, не в бровь, а в глаз, и Рябцов, несколько раз моргнув, заметно побледнел.

— Так точно, знаю вас, господин поручик, ваших егерей и самих вас тут все у нас знают, — просипел он сдавленным голосом.

— Ну, вот и хорошо, — мягко улыбнулся ему Лёшка. — Ты, голубчик, проследи-ка самолично, чтобы этого солдатика больше никто тут не обидел, хорошо? Пусть себе спокойно в свой полк далее следует, ему ведь совсем скоро турке кишки на штык наматывать, а он тут с вами в Бухаресте по пустырям воюет.

— Так мы ведь завсегда, вашблагородие! Мы же не хотели вот так-то, а он вона как, прямо сам ведь на дыбки-то встал! — зачастил было капрал, оправдываясь.

— Тихо, тихо, Рябов. Меня не интересует, что у вас там случилось и кто во всём этом виноват, — прервал выборгского капрала Егоров. — Я ведь не полицмейстер или не уездный судья, чтобы тут разбирать всю вашу свару! Или же ты хочешь, чтобы я, как и положено, вас сейчас под арест взял да самое строгое дознание по поводу драки между нижними чинами в военное время провёл? Отвечай!

— Никак нет, господин поручик! — затряс головой капрал. — Смилуйтесь, Ваше благородие! Не надо бы ареста и дознания! Мы, ей-богу, прямо сейчас же помиримся, а потом и поможем орловцу.

— Ну-ну, — кивнул, соглашаясь, Егоров. — Имей в виду, Рябов, что его полк рядом с моей ротой будет вскоре располагаться. И я обязательно прослежу, чтобы он в него прибыл к себе в полном здравии, — и, развернувшись, Лёшка шагнул через лужу, обходя развалины.

— Уф, вот ведь свезло! — донеслось до него. — Это ведь сам Егоров, старший от «волкодавов», был. Ну, давай, что ли, знакомиться по-человечьи, меня вот Никитой зовут!

— Попрыгали все! Ещё, ещё! — потребовал поручик. — Зотов, Иван, в твоём плутонге как у коробейника на тракте гремит! Укладывайтесь по новой, чтобы вас даже не слышно вблизи было. Егеря как коты на мягких лапах должны всё время ходить! С первого по третий плутонг, вы бегом к станичникам, принимайте у них лошадей под сёдлами. Тыловая группа, Потап Савельич, сначала размещайте на вьючных всё ротное имущество, потом уже будете седлать и своих личных. Всё, давайте, пошли, пошли, братцы, время идёт! Четвёртый плутонг, вам ещё две минуты на перекладку! Быстрее, быстрее, всю нашу роту вы сейчас держите! — командовал на ближайшей к месту квартирования площади Егоров.

Через четверть часа все егеря разместились в своих сёдлах, а ротное имущество было надёжно приторочено на вьючную упряжь у заводных.

— Готовы, поручик? — Привстав на стременах, есаул Писаренко оглядел выстроенную головой на юг длинную походную колонну.

— Да, Фёдор Евграфович, готовы, — кивнул Лешка, пристраиваясь рядом. — Можем выдвигаться. Только вы уж шибко не скачите, мои егеря, в отличие от ваших казаков, не больно-то к дальним конным переходам привычны. Мы же всё больше на своих двоих, да по полям и по лесу.

— Ну, так и двигали бы пёхом, коли вам так привычнее, — усмехнулся есаул, подкручивая ус. — Чего вот коней теперь мучить?

— Да времени в обрез, — развёл руками Алексей. — Начальству ведь всё побыстрее, как всегда, нужно! Вокруг распутица, а путь-то нам неблизкий!

Для этого времени года действительно дорога была непростая, приходилось преодолевать более ста семидесяти вёрст по мартовской грязи и по бездорожью. После двух ночёвок отряд наконец-то приблизился к озеру Езерул. Тут на южном его берегу расположился во временном лагере корпус генерал-майора Потёмкина, задачей которого было «приглядывать» за двумя переправами через Дунай, в районе Туртукая и Силистрии. Сама же река от места лагеря была верстах в пятнадцати, и каждая из этих переправ была в двухдневном пешем переходе от русского лагеря.

— Здравия желаю, Ваше превосходительство! Вам пакет из главного квартирмейстерства армии! — «Вытянувшись по швам», Егоров протянул запечатанную бумагу командующему корпусом. Тридцатитрёхлетний, пышущий здоровьем и энергией генерал, с улыбкой оглядел егерского офицера.

— Вот и довелось нам снова увидеться, Алексей! Гляди-ка, уже поручик, и целый командир роты? Молоде-ец, голубчик, растешь! Что? Будем вместе теперь османа бить?

— Так точно, Ваше превосходительство, вместе! — подтвердил с готовностью Лёшка. — Спасибо вам, Григорий Александрович, и за себя, и за егерей, а особенно за семью Гусевых, — и Лёшка сделал лёгкий поклон.

— Хм, — Полноте, поручик, — хмыкнул генерал и покосился на стоявших чуть в сторонке штабных офицеров. — Это вы нашу матушку всемилостивейшую императрицу Екатерину Алексеевну благодарите. Что вы мне-то свою благодарность тут выражаете? Все блага и милости — от самодержицы всероссийской, а мы только лишь верные слуги воли её!

Но глаза-то у Потёмкина при всём этом глядели на Лёшку как-то так хитро и весело.

Разорвав пакет, генерал углубился в чтение написанного.

— Хм, эвон тут что! Непростой, я гляжу, у вас поиск вырисовывается, поручик. Ясно мне всё про вас. Значит, у вас на том берегу особое задание будет? Обременять и сковывать твою роту старшие моих партий не будут, на то я им самолично соответствующие указания отдам, но и вы уж будьте добры поддержите их там своим огоньком. Твои-то егеря в таких выходах весьма уже многоопытны. До самой Сербии и обратно не так давно с боями прошли!

— Так точно, Ваше превосходительство, обязательно поддержим огнём, — согласился с генералом Алексей. — Вот только солдат в роте неопытных много, для неё это ведь самый первый боевой выход в таком составе. Но мы будем стараться, чтобы вас не подвести.

— Ну, ну, постарайтесь, голубчик, — улыбнулся Потёмкин. — Здесь, возле Силистрии, это первое наше большое дело против османов после такого долгого перемирия. Если мы тут вот себя хорошо покажем, с нас во всей нашей армии станут пример брать, как два года назад с Вейсмана, а враг наперёд будет русского солдата бояться! Так что добрый почин нам здесь нужен. Ну а пока располагайтесь вы лагерем подле Орловского пехотного полка, вас туда мой Сашка проводит, — и он, обернувшись, крикнул адъютанта.

Подготовка к выходу в поиск длилась четыре дня. К этому времени со стороны Браилова и Измаила прибыли по реке два десятка больших гребных лодок запорожских казаков. В лагере были сформированы три поисковых партии под командой подполковника, барона Ферзена, а также премьер-майоров Шипилова и Волкова. Первой в поиске планировалась ночная высадка на противоположный берег партии солдат и офицеров Орловского пехотного полка во главе с Шипиловым. В их задачу входило взятие береговых земляных фортификационных укреплений-шанцев и прикрытие двух остальных партий, которые должны были после переправы уходить в разные стороны. Задача этих партий состояла в том, чтобы выявить силы турок и по возможности истребить их или же нанести им как можно больший урон.

Наконец поступила команда выдвигаться, и пять сотен солдат и офицеров, собранных с нескольких полков и от отдельных батальонов, поспешила к ближайшей переправе у Гуробал.

— Ваше высокоблагородие, разрешите, и мои егеря в первой волне переправляющихся пойдут? — попросился на привале у старшего всего поиска барона Ферзена Егоров.

— У вас же там своё дело, поручик? Генерал-майор потребовал вас не трогать и вами в поиске не командовать. Вы же особая косточка, как-никак главному штабу армии принадлежите, не то что вот мы — служивая пехотная кость, — поморщился подполковник.

— Да мы как бы от всей нашей армии не отделяемся, Ваше высокоблагородие! — улыбнулся примирительно Лёшка. — Нам такое дело привычно. Мы не раз уже по османскому берегу гуляли и знаем, как у них там караульная служба поставлена. Вот выбьем турок с их береговых укреплений, а там уж и своим делом опосля займёмся.

— Привычное такое, говоришь? — задумался барон. — Ну, хорошо, поручик, у меня тут наготове двадцать больших лодок запорожцев, в каждую из них вмещается, помимо самой команды, ещё два десятка пехотинцев со всем своим вооружением. Сажайте в них, Егоров, всю свою роту, а в оставшиеся досадит своих орловцев майор Шипилов. Постарайтесь выбить без шума караулы турок. Будете с пехотой брать эти шанцы — попытайтесь из них никого не выпустить. Глядишь, и не успеют османы предупредить другие свои гарнизоны в ближайших селениях. Вот тогда и у остальных наших поисковых отрядов будет шанс нагрянуть к ним «в гости» неожиданно.

21 марта, ночью, первая партия начала погрузку в казачьи лодки. Пехота залезала в них с ворчанием, с шумом, со стуком и с лязгом оружия. Как ни старались унтеры и господа офицеры пехотинцев, но тихой погрузка не получалась.

— Ваше высокоблагородие, разрешите мы уже на тот берег пойдём, не дожидаясь орловцев, — обратился к подполковнику Егоров. — Боюсь, что заслышат турки этот шум, тревогу на берегу поднимут, а так мы бы, пока остальные подойдут, глядишь, там и огляделись? Нам половины часа вполне для того хватит!

— Давайте, поручик, выдвигайтесь, дадим вам время, — кивнул, соглашаясь, Ферзен, и Лёшка обернулся к своей выстроенной в четыре шеренги роте: — Внимание, егеря! Шесть лодок, что стоят справа, наши, командирам плутонгов приступить к погрузке своего личного состава. Первый плутонг, вы с дозорным звеном остальных не ждёте, высаживаетесь на берег и вырезаете втихую караулы. Всё, братцы, вперёд!

Словно волки в ночи, бесшумно бежали цепочки егерей к своим судам. Лишь изредка слышались негромкие, глухие удары подошв их сапог о деревянные борта лодок да доносились команды унтеров: «Давай, давай, давай!»

— Живан, я пойду с первым плутонгом, проследи здесь за погрузкой и выдвигайся на тот берег с самой последней посудиной, — распорядился Егоров. — Ну, всё, с Богом! — и он запрыгнул за борт первой лодки. — Выгребайте! — кивнул он пожилому чубатому казачьему старшине, и первая лодка медленно отчалила от русского берега. Восемь вёсел с каждого борта с тихим плеском опустились в воду, и она бесшумно скользнула на основное русло. Безлунная ночь способствовала переправе. До середины Дуная добрались быстро.

— Пан охфицер, на берегу вогни горять! Татары костры, схоже, жгут? — Командующий казаками сотник протянул вперёд руку, указывая на выплывающий из сплошной темноты высокий берег.

— Да, похоже, что так, — прошептал Лешка, вглядываясь в отблески пламени нескольких костров. — Платон, подскажи своим, пусть они чуть выше этого места возьмут, там берег повыше, и мы в его тени совсем незаметными будем.

— Добре, зараз зробимо! — кивнул сотник и протиснулся к кормовому веслу.

Через несколько минут лодка была уже под береговым обрывом и мягко ткнулась в отмель.

— Дозор пошёл! — тихо скомандовал Егоров.

Шестеро разведчиков во главе с Цыганом выпрыгнули из судна и, хватаясь за кусты, начали карабкаться на обрыв. Вся остальная команда егерей спряталась за высоким бортом, виднелись лишь выставленные стволы ружей да егерские картузы. Это ожидание было самым тревожным. Как знать, может быть, их давно уже заметил с высокого берега турецкий дозор и вот-вот раздастся ружейный залп? Но всё вокруг было тихо.

Вдруг с самого верха обрыва посыпались камешки, и к лодке, заполошно дыша, подскочил Бориска.

— Всё спокойно вокруг, вашбродь! Фёдор Евграфыч приказал вам передать, что здесь, наверху, турки нет. Там, чуть ниже по течению, мы три костра отсюда разглядели. А подыматься на эту кручу лучше будет маненько правее. Там ручеёк сбегает, и возле него склон к реке более пологий.

— Трифон, всё слышал? — Егоров посмотрел на командира первого плутонга.

— Так точно, Ваше благородие, — отозвался унтер, перехватывая поудобнее штуцер.

— Тогда выгружай плутонг и бегом наверх. Борис, ты ведёшь егерей к кострам, там окружаете их и по команде бьёте турок штыками, — отдавал указания ротный. — Огонь не открывать ни в коем случае, гренады не бросать, всё делать тихо! Мы с дозорными и с оружейниками снимаем караулы. Карпыч, как все выгрузятся, отпускай казаков на наш берег. Курт, Афанасьев, вы за мной, — и троица, взяв чуть правее места высадки, начала карабкаться на береговой обрыв. А позади уже слышалось — «бум, бум, бум», то били глухо о борт лодок подошвы солдатских сапог. Первый плутонг начал высадку.

— Три костра, Ляксей Петрович, два караульных при них, — докладывал Лёшке командир дозорного звена. — И внизу, там, где стреноженные кони пасутся, ещё один басурманин под деревом сидит. Только что-то недавно там подвывал, протяжно эдак. Небось, песню свою лошадям пел. Затих вот только перед вами, можа, уснул? — и Федька пожал плечами.

Место, выбранное турками под ночлег, было удобное. На берегу располагалась округлая низина, впадина, где горели три костра, а около них на разостланных попонах лежала пара десятков человек. Костры горели жарко, постреливая в небо искрами и отбрасывая в него всполохи пламени. Если бы не это, то разглядеть их с реки было бы весьма затруднительно.

Так, вот один караульный, тот, что сидел в самой низинке возле костра, встал и подошёл к большой куче валежника. Набрав большую охапку дров, он пошёл обратно к кострам. А вот и силуэт второго. Этот сидит на самом гребне берегового обрыва и кутается в полы широкого кафтана. Похоже, что у него задача — смотреть за рекой. Ну что же, всё правильно, место удобное, и обзор с него на реку должен быть отменным, да и второго караульного он тоже прекрасно со своего места видит.

— Хорошо, что они высадку выше этого места сделали, однозначно бы засёк этот караульный нас на подходе!

Сбоку раздалось шуршание, и под тот куст, под которым Алексей сидел с Цыганом, опустились Трифон с Бориской.

— Вашбродь, первый плутонг роты весь здесь, сейчас сюды и замыкающая тройка с Карпычем подойдёт, — доложился унтер. — Какие будут ещё ваши указания?

— Всё те же, — ответил поручик. — План мы пока не меняем. Ты, Трифон, расставляй свой плутонг широким кольцом. Как только увидишь, что мы «сняли» обоих караульных, подашь сигнал для своих егерей, и вы тут же берёте в штыки всех тех, кто расположился у костров в низине. Коли сумеете, так одного, а лучше бы, конечно, двух турок живыми возьмите, попробуем потом их «по горячему» допросить.

— Понял, вашбродь, — кивнул Андреянов. — Разрешите расставлять людей?

— Давай, Трифон, только по-тихому всё делайте, караульных нам не спугните! — ответил ему ротный и повернулся к Бориске. — Борис, бери братьев сербов из своего звена, и двигайте к лошадям, срежьте там того певуна под деревом, про которого ты давеча рассказывал. Помни: лошадь — животное чуткое, порою похлеще сторожевой собаки будет, но тебя-то они любят, это я знаю. Чай, уж не спугнёшь там никого, справишься?

— Так точно, Ваше благородие, всё как надо сделаем, — улыбнулся своей щербатой улыбкой разведчик и отполз от куста в темень.

— Ну что, Федя, а нам с тобой, как обычно, самое сложное досталось — это по-тихому караульных снять. — Лёшка отстегнул саблю и прислонил её вместе со штуцером к кусту. Сюда же приставил и оба наплечных подсумка. Всё, теперь ему уже ничего не мешало. В каждой руке у него было по небольшому швырковому ножу, на крайний случай ещё есть пара пистолей, ну и гольбейн.

— Фёдор, твой верхний, бери с собой Афанасьева, как только его там срежете, рукой мне махни, я буду вас ждать. Опосля твоего сигнала того, что сидит у костров, сам уже стану брать.

— Хорошо, Ляксей Петрович, — блестя глазами, ответил Цыган и так же, как только что и его командир, приставил к кусту свой штуцер с саблей. — Ну, всё, Васятка, поползли!

Лёшка с Куртом обогнули куст и, опустившись на землю, заскользили к низинке. Земля была влажной и чуть приминалась под локтями и коленями.

— А теперь крадёмся змейкой, — и пара скользнула в низинку уже по-пластунски.

Листвы на кустах ещё не было, и приходилось плотней прижиматься к земле. Благо что от караульных их сейчас укрывала большая куча валежника. «Вот от неё-то и нужно будет метать ножи», — подумал Алексей, чуть приподнявшись. Силуэт верхнего караульного чётко виднелся на гребне обрыва, подсвечиваемый всполохами от костров. Вот он как-то странно дёрнулся и пропал из поля зрения, словно бы наклоняясь к земле. Прошло секунд пять, и он опять появился на своём прежнем месте. Лёшка протёр глаза, вроде всё то же, такой же малахай на голове, так же сидит, сгорбившись и подобрав под себя ноги. Вдруг «караульный» поднял руку и взмахнул ею в воздухе несколько раз.

«Всё, Фёдор с Василием сработали нормально, — понял Лёшка. — А вот теперь и наша очередь с Куртом!»

Алексей, огибая кучу валежника, уже было хотел взять левее и затем вылезти на открытое место, как вдруг его резко дёрнули сзади за ногу. Он приник к земле и, обернувшись, посмотрел на напарника.

— Прижмись, сюда караульный идёт, — прошептал Курт. Действительно, сопя и вздыхая, к куче с дровами приближался «их», второй, часовой.

«Нужно резать сейчас, — решил Егоров, приподнимаясь с земли. — Потом, когда он будет с дровами на плече или с охапкой их в руках, мы тут такой тарарам устроим! Да и времени тянуть с нападением нет, вот-вот уже сюда остальные лодки подойдут!»

Всё получилось очень быстро, турок вышел за пределы освещения от ближайшего костра, и его глаза даже не смогли различить в размытом тёмном силуэте у кучи валежника человека. Хэть! Хэть! Лёшка резко выдохнул, посылая оба швырковых ножа в цель. Турок словно бы споткнулся и мешком бесшумно рухнул на землю.

Вокруг всё было тихо. Ночной лагерь продолжал спокойно спать. Не отходя от кучи валежника, Егоров приподнялся и несколько раз махнул рукой. Ну а вот теперь дело уже за плутонгом! Недалеко, откуда-то из-за ближних кустов, раздалось уханье совы, и к Егорову подполз барабанщик Лёнька с вестовым.

— Ваше, господин поручик, — и он протянул командиру его штуцер с саблей и подсумками. — А Афонька вон Куртово оружие притащил. У Трифона всё готово, вот-вот они уже начнут.

Наверное, колоть и резать людей во сне или же спросонья было делом неблагородным, в «просвещённый» двадцать первый век на старшего лейтенанта Егорова, возможно, и нашлись бы те, кто его за это бы осудил. Правда, были бы они точно не из среды тех, кто привык рисковать своей жизнью и кто терял уже на войне друзей. В век поручика русской императорской армии Егорова из темноты вдруг выскочило кольцо егерей с ружьями наперевес, и с горящими на острие штыков отблесками пламени солдаты ринулись к кострам.

— А-а-а! — раздался истошный визг и рёв, там слышались глухие удары, хруст и крики боли. Не прошло и минуты, а над лагерем уже нависла тишина.

— Всё, вашбродь, покончили с туркой, — доложился Трифон, вытирая каким-то лоскутом кровь со своего штыка-кортика. — Двоих там живыми взяли, всё как вы и приказывали. Правда, ребятки их сгоряча тоже маненько там помяли. Но петь они теперяча как птички будут. Испуганные потому как очень!

— Как же не испужаться, когда посередь ночи вот такая орава со штыками накинулась, — проворчал Карпыч. — Всё, Андреянов, пленные они теперяча, не можно их смерти али мучительству предавать, а то безоружных мять они больно горазды! Понравилося!

— Да нет, дядь Вань, я ведь караул к ним приставил, чтобы без глупостей. Это ж в самую первую минуту новенькие, када были в азарте, разошлись, — оправдывался Трифон. — Не успели они пока к крови да к смертушке привыкнуть. Наглядятся ещё, умаются, спокойнее потом станут.

Двое пленных были действительно «помяты»: у обоих наливались синяки под глазами, у одного из носа бежала обильно кровь. Сидели они спина к спине на земле, а подле них стоял караул со штыками на ружьях. Вид у обоих турок был испуганный.

— Ну что же, по горячему и допрашивать их будет легче, — решил Егоров и крикнул вестовому Афоньке: — Быстро сюда воды принеси! — Сам же присел на подставленный чурбак. — Rus müfrezesinin komutanıyım. Bunların hepsi benim insanlarım![1] — и Алексей указал рукой на снующих по всей впадине солдат. — Эти воины — егеря, у вас их зовут «зелёные шайтаны»? Правильно? Вы поняли, что я вам сказал? Отвечайте!

— Да, господин! — затараторили оба пленных. — Смилуйтесь, не убивайте нас, мы не сделали русским ничего плохого! Мы ведь даже не успели поучаствовать в боях. Нас вот только две недели назад пригнали сюда из Варны, а туда доставили кораблями из Египта.

— О как! — удивился Егоров. — Афанасий, дай-ка пленным воды, пусть они немного в себя придут!

Вестовой развязал горловину на кожаном мешке и подал его самому бойкому. Пока тот жадно пил, второй турок, вздрагивая, вглядывался расширенными от страха глазами в то, как егеря сноровисто стаскивают в одно место его убитых сослуживцев.

— Будете говорить правду — останетесь живы! — продолжил допрос Егоров. — Вас перевезут как пленных за реку, станете потом земляные укрепления строить, а спать и есть в тепле будете. Не начнёте бунтовать — значит, останетесь живы и вернётесь после окончания войны к своим семьям. А многие из тех османских воинов, кто сейчас пока что на своих конях скачет, полягут в будущих битвах. Так что вам ещё крупно повезло, что вы попали сейчас в плен и что можете быть полезны русскому командованию. А теперь отвечайте на мои вопросы! Кто вы и как вас звать?! В каком отряде служили, и как звали вашего командира?! Сколько воинов в вашем отряде, где и какие вы видели вообще турецкие отряды, после того как вас высадили в Варне?!

Пленные начали наперегонки и перебивая друг друга тараторить этому страшному русскому с ружьём, задающему вопросы на таком хорошем турецком:

— Да, господин, нам очень, очень хочется быть полезными русскому командованию. Меня зовут Фатих, а это Бурак. Мы уже три года не видели свои семьи, с тех пор как наш алай перевели из благословенной Антальи в Египет на усмирение мамлюков. Там было тепло и сытно, а местные глаза не смели поднять на воинов султана. Но месяц назад нам приказали грузиться на большие корабли и отправили по морю в эту северную Румелию.

Высадившись в Варне и немного отдохнув от морской качки, они отправились к границе с Валахией, где и узнали, что с русскими опять началась война. Здесь им очень плохо, каждый местный смотрит волком, и к нему даже спиной поворачиваться страшно.

— А какой тут холод и какая дрянная пища! — причитал Фатих. — А начальство в тёплых домах сидеть не даёт, постоянно выгоняет нас на объезды этой огромной реки.

— И фураж тут худой, наши кони на нём истощали, — вторил ему Бурак.

— Так, расскажите-ка, где стоит ваш алай и какие ещё войска султана вы видели по дороге сюда и пока объезжали здесь реку, — Егоров перебил пленных, направив их рассказ в нужное ему русло.

Основной состав роты высаживался волной на берег. Цепь егерей выскочила на обрыв и, пробегая мимо выбитой турецкой стоянки, проследовала дальше, занимая плацдарм. Через несколько минут показались на реке и лодки орловцев. Майор Шипилов с интересом оглядывал место недавнего побоища.

— Сколько их тут было всего, Егоров?

— Двадцать пять, Ваше высокоблагородие. Двадцать три трупа, и ещё двое пленных, — доложился поручик. — При них штатное оружие, но оно так себе, — покачал он головой, — никакое. А вот три десятка коней очень даже неплохие. У меня есть люди, кто в этом разбирается.

— Кони — это хорошо, — кивнул Шипилов. — Можно будет на них запорожцев посадить. Для казаков конь — радость, а у нас хоть какая-то кавалерия будет, чтобы тот же дозор вести и связь между командами держать. Никто, надеюсь, не ушёл из стоянки, когда вы её брали?

— Никак нет! — покачал головой Егоров. — По-тихому у нас всё получилось. И мы там этих двух пленных допросили, пока ещё было время. Есть кое-что интересное в их рассказе. По дальним местоположениям османских войск я донесение в штаб самолично отправлю, а вот по близким — это уже вам решение, как командирам нашего поиска, принимать.

— Однако лихо тут у вас, Егоров, в особой роте, — покачал головой майор. — Неужто и толмачи в ней хорошие есть?

— Так точно, Ваше высокоблагородие, понимают у меня по-басурмански некоторые, нам ведь в нашей службе это очень порою бывает нужно, — ответил Алексей. — Из рассказа пленных нам стало известно, что чуть ниже по течению, в паре вёрст отсюда, у места традиционной переправы турки нарыли за этот год земляные укрепления-шанцы. В них расположили несколько пушек, которые, как они утверждают, глядят в основном на реку и на фланги. В тыл, с их слов, было выставлено всего лишь одно орудие, но они могут и ошибаться, хорошо-то они там не присматривались. Из гарнизона на этих шанцах сотен пять пехоты из азабов. Войско из ополчения, по их словам, вооружено очень плохо, да и службу они свою несут спустя рукава, даже сами сипахи, прибывшие сюда из Египта, это заметили. Вообще, все здесь ждут подхода боевых частей из глубины османских земель. Сейчас здесь в основном войска не первой свежести и набранные в ближайших провинциях. Так, далее по существу, — продолжил свой доклад Егоров. — Недалеко, верстах в десяти вверх по течению, в деревне Еникюй стоит весь алай этих пленных сипахов под началом Мустафы-паши. В нём около тысячи всадников, гарнизон из пары сотен пехоты, ну и ещё сотни две иррегулярной кавалерии из татар. По словам пленных, пушек в деревне нет, караулов немного, потому как никто вообще не ждёт нападения от русских из-за холодной и огромной реки. Ну и так есть ещё пара-тройка сёл неподалёку, но там в каждом по десятку-другому турок стоит, и больших гарнизонов в них нет. Зато в Гуробале, а это в двух десятках вёрст отсюда, их там несколько тысяч, и кого там, по словам пленных, только нет!

Шипилов внимательно дослушал рассказ и после небольшой паузы принял решение:

— Пока не подошли две другие наши поисковые партии, думаю, что самое правильное было бы выбить турок из шанцев. Если мы затянем с этим, то потом выковыривать их из-за укреплений будет очень непросто, даже азабы могут большой крови отрядам стоить. Ты как, поручик, «по своим делам» уходишь или пока ещё с нами?

Лёшка вгляделся в глаза майора и улыбнулся.

— С вами, Алексей Сергеевич. Вот с этих шанцев турок выбьем, а потом уже «по своим делам» прогуляемся.

— Добро, — усмехнулся штаб-офицер. — Тогда можете выдвигаться. Обложите эти укрепления, рассмотрите всё там, что удастся, а я, как с подполковником, бароном Ферзеном, всё здесь согласую, сразу же подтянусь к вам со всей своей партией.

— Хорошо, Ваше высокоблагородие, — кивнул Лёшка. — Тогда мы вам оставим одного пленного для подполковника, а одного с собой забираем. Они оба уже согласились нам помочь в обмен на жизнь и на хорошие условия содержания в плену. С ними и на Еникюй, и к шанцам будет проще выйти.

Фатих вывел роту прямо к тыловой части земляных укреплений. На небе светила луна, и их можно было хорошо разглядеть с тех трёх сотен шагов, где расположились в буковой роще егеря.

Полевые укрепления были устроены достаточно просто. Состояли они из большого квадрата земляных валов в три аршина высотой и длиной сторон в три сотни шагов каждая. Перед валами был широкий, но неглубокий ровик, а перед ним под углом в землю были воткнуты рогатки и заострённые колья. Коннице такие укрепления были явно не по зубам, да и атакующую пехоту они вполне могли перед валами задержать. А в это время с валов будут бить стрелки, укрытые за ивовыми плетнями и за набитыми камнями и землёй корзинами. Ну и пушки ещё подбавят, конечно же, огоньку с картечью.

В том, что они, эти пушки, там есть, Лёшка не сомневался, просто их амбразуры были пока закрыты, но показаниям пленных верить было можно, ведь «пели» они искренне и с большим вдохновением. Тем не менее возле Фатиха всё время стоял угрюмый Яша. Вид этого здоровяка с косым шрамом через всё лицо и блеск его обнаженного тесака постоянного напоминали турку обещание русского командира, что стоит ему только крикнуть или же неосторожно себя повести, как вот этот самый злой зелёный шайтан ему тут же «секир башка» сделает.

— Вот с этой стороны дорога на Силистрию идёт, и на ней сразу же несколько пушек на неё с валов смотрят, прикрывая въезд в ворота. Я их хорошо разглядел, когда мы туда с дозором заходили, — рассказывал пленный. — Вон там тоже пушки есть, они на реку смотрят, и с этой стороны я тоже их пару видел. А вот про эту южную сторону я ничего не знаю, она ведь тыловая, и, как мне кажется, там постов азабов менее всего было.

— Так и есть, вашбродь, — подтвердил Лужин. — Мы почти что до самых рогаток там доползли, по этой стороне только два поста стоят, и на самих валах костры жгут. Светят-то они неплохо, но прежде всего себя и ослепляют. В самом центре всей стороны вала как раз таки самое тёмное место и будет.

— Ладно, тогда делаем так, — принял решение Егоров. — Дожидаемся майора с орловцами. Как только они прибудут, предложим расставить по полусотне солдат с каждой из сторон. С южной пусть оставляет целую сотню. Сами мы как можно ближе подходим к валу с этой самой южной стороны, выбиваем на нём караулы и закидываем уже с него гренадами лагерь. В это самое время майор со своей гренадерской ротой врывается в лагерь и вытесняет турок в сторону реки. Думаю, они попробуют в разные стороны разбежаться, вот тут и нужны будут те полусотни, которые мы по всем сторонам выставим. Встретят они их там штыками и огоньком.

Время уже перевалило за вторую половину ночи. У турок только что сменились караулы, и две их свежие пятёрки на валу подбросили дрова в костры.

— Иш как распалили! Небось, весь лес в округе перевели, недаром роща такая худая, — проворчал вполголоса Карпыч, поправляя ветошь на своём штуцере. — Проверь-ка обмотку, Афонька, не дай Бог твоё ружжо какой блик даст, сразу же тогда турку всполошим!

Молоденький вестовой засуетился, поправляя тряпицу, а Лёшка чуть приподнялся над землёй. Большая сотня егерей распласталась неровными рядами на земле, на самом подходе к валу. Первые рогатки были от них уже в каких-то двух десятках шагов. Вот яркость пламени в кострах немного упала, ещё немного — и наверняка караульные будут подкидывать в них новые дрова.

Пора… Лёшка привстал на колени и махнул рукой. Сто двадцать тёмных фигур разом поднялись и, согнувшись, побежали вперёд. Десять, пятнадцать, двадцать шагов бега, и вот они, первые рогатки, заострённые колья и просто какие-то вбитые в землю палки. «Как хорошо, что в этом веке нет колючей проволоки-путанки или тех же сигнальных или обычных мин», — подумал Егоров, подныривая перед заострённой рогатиной.

В острых рядах препятствий были свои разрывы и места для прохода, именно в них-то и устремились сейчас егеря.

Дун! Дун! У кого-то ударилось о дерево ружьё или ножны сабли.

— Hey, bu gürültü ne?[2] — раздался окрик с вала. И тут же донеслись многочисленные возгласы:

— Тревога, тревога! Русские на валы идут!

«Бах! Бах!» — хлопнули два первых выстрела. Ну, всё, понеслось! Алексей прицелился и, выдохнув, плавно выжал спусковой крючок. Бах! Сноп яркого пламени от сгоревшего пороха на мгновение его ослепил. Бах! Бах! Бах! Раздались десятки выстрелов от атакующей цепи, выбивая хорошо освещённые кострами фигурки.

— Ура! — он громко заорал, выскакивая одним из первых на земляной вал.

— Ура-а-а! — нёсся сзади рёв сотен голосов егерей и гренадёрской сотни. Перед поручиком внизу был лагерь с сереющими рядами палаток, шатров и десятками костров. Там уже метались фигурки людей, слышался шум и панические крики.

— Гренадами бей! — отдал он команду, сам поджигая фитиль на своём метательном снаряде. — На! — Чугунный шарик сверху улетел шагов за тридцать. «Бабах!» — грохнул первый разрыв, разнося на пару десятков шагов мелкие осколки, обрезь и дробины. «Бабах! Бабах! Бабах!» — стена разрывов встала перед южным валом и разметала дежурную полусотню абазов, устремившуюся на шум.

— Быстрым зарядом бей! — поручик отдал новую команду, сам заряжая свой штуцер.

Вколачивать в нарезы пулю нужды уже не было, тут до противоположной-то северной стороны валов было чуть больше двухсот шагов, так что вполне себе даже подойдёт и «быстрая» пуля. Лёшка обернул её, с такой характерной выемкой в виде свинцовой юбочки, патронной бумагой и с натугой протолкнул к пороховому заряду шомполом до самого упора.

Ну вот, тридцать, от силы сорок секунд — и уже можно снова стрелять! Он выбрал одну из мечущихся внизу фигурок и спустил курок. «Бах!» — тяжёлая пуля штуцера отбросила на землю уже мёртвое тело турка.

— Ура-а!! — На вал из-за спин егерей забиралась гренадерская сотня.

— Вперёд, братцы! — проорал Шипилов и, размахивая обнажённой шпагой, бросился с орловцами вниз, в лагерь. Гренадёры, здоровенные пехотинцы с примкнутыми к фузеям штыками, с рёвом неслись вперёд, сметая небольшие группки сопротивляющихся. А с валов всё слышалось: «Бах! Бах! Бах!» — это их поддерживали огнём егеря.

— Рота, надеть штыки! — выкрикнул новую команду поручик и сам защёлкнул свой кортик на штуцере. Бить пулей теперь было опасно, в сумятице ближнего боя можно было запросто попасть и по-своему. — В атаку, ура-а!

— Ура-а! — заревели егеря и понеслись вслед за орловцами.

Организованного сопротивления азабы оказать не смогли, их дежурную полусотню, брошенную на шум, разметало уже разрывами гренад. Остальные, выдернутые грохотом боя из спокойного сна, в панике бросились прочь от разящих их пуль и от штыков орловцев в противоположную, казавшуюся безопасной, северную сторону. Но там их тоже ждали пули и штыки боковых заслонных полусотен. Путь был один — в Дунай, или же сдаваться на милость этих страшных русских. Около полутора сотен турок выбрали плен, остальные четыре были убиты или же утонули в ледяной воде.

— Всё, Ваше высокоблагородие, теперь мы уже по своим делам побежали. Совсем скоро уже рассветет. — Поручик вгляделся в сереющий с востока краешек ночного неба. — Мы вам двух наших раненых оставим, вы уж приглядите за ними, хорошо, Алексей Сергеевич? Раны-то у них пустяшные, но в нашем деле они нас всех тормозить будут.

— Не волнуйтесь, Алексей, — успокоил егеря Шипилов. — И присмотрим за ними, и на тот берег твоих ребят переправим, геройские они у тебя, как-никак вместе ведь мы в штыки эти вот шанцы взяли!

Их высокоблагородие были в духе. Похвалиться перед командованием за этот поиск ему было чем. Взяты прибрежные укрепления, при более чем шестисотенном гарнизоне против всего трёх сотен русских. При этом захвачено восемь орудий и масса всякого боевого припаса. С собой в Валахию русские из шанцев уводили полторы сотни пленных азабов. Всех остальных врагов из гарнизона они почти полностью перебили. И всё это при потере двух рядовых да десятке раненых. Нужно было себе признаться: большую роль в этом сыграли егеря вот этого стоящего перед майором молодого поручика, его тёзки. «Отменно воюет особая рота! Хотя в донесении можно о них даже и не писать. Всё равно ведь взятие этих шанцев было главной целью для орловской пехоты, а у них есть своё дело, вот, значит, нам и лавры», — думал сейчас премьер-майор.

Теперь его более всего занимали мысли, что же ему делать с этими захваченными в укреплениях пушками. Пожалуй, парочку самых лёгких можно было бы с собой и забрать, так будет гораздо эффектней. И командир поисковой партии прямо-таки представил кусок текста из реляции командующему: «…сводный отряд премьер-майора Шипилова два захваченных орудия вывез на свой берег, а остальные утопил в реке…» Или нет, лучше: «…сводный отряд премьер-майора Орловского пехотного полка Шипилова Алексея два захваченных в шанцах орудия вывез на свой берег, а остальные утопил в Дунае…» (ну или как вариант — заклепал).

«Да, так, пожалуй, будет лучше, — кивнул он сам своим мыслям. — Тут как бы и командиру полка Николай Даниловичу Языкову будет приятно, ведь это про его орловцев в победной реляции упомянули».

— Удачи тебе, поручик! Не волнуйся за своих раненых, как только основные силы сюда для переправы подойдут, их первыми на ту сторону перевезём! — попрощался с командиром егерей Шипилов, обдумывая теперь, что же ему все-таки лучше сделать с пушками.

— Рота, за мной! — отдал команду Егоров, и егеря понеслись в южную сторону. Восток светлел всё больше. Ещё немного — и весеннее солнце осветит там сначала полнеба, а затем зальёт всю эту болгарскую землю своим благодатным теплом и светом.

— Бегом, бегом, быстрее! — поторапливал плутонги Лёшка. — Не успеем, братцы, если мы тут телиться будем!

Расчёт у него был простой. Подполковник Ферзен с рассветом атакует деревню Еникюй, выведенный на неё пленным проводником. Турки не ожидают нападения русских, хороших укреплений, чтобы за них зацепиться, у них там нет. Так что Мустафе-паше с его сипахами там явно не поздоровиться. Какую-то часть турецкой конницы в деревне, конечно же, перебьют, ну а всю остальную рассеют по окрестностям. И в числе последних непременно должен будет оказаться сам паша со свитой. Военачальники турок всегда держали при себе отборных воинов, которые были преданы своему господину, потому как они лучше вооружены, прикормлены, а их командиры состояли с ними в родстве или же были их земляками.

«Выскочит командир алая из деревни, пробьётся, непременно прорубит себе тропинку со своей лучшей сотней», — думал Егоров, оглядывая строй пыхтящих егерей.

Вот уже час как неслась его рота в южную сторону. Именно сейчас где-то в нескольких верстах от них пехота с запорожскими казаками била турок в Еникюе. Куда устремится Мустафа-паша со своими приближёнными? Одна оставалась ему дорога — на юг в сторону Гуробал. Там стоит сильный гарнизон с пушками и есть большой отряд кавалерии.

Как вариант, можно было, конечно, уйти и к Силистрии, но это далеко, а Гуробалы — вот они, совсем рядышком. Где-то совсем скоро должна быть уже и дорога на них. Срезая большой крюк, на неё-то и выходила сейчас особая рота егерей.

«Эх, была бы приличная карта, — сокрушался про себя Егоров. — Ну вот как тут воевать, когда здесь одни направления и определения: “далеко”, “близко”, “туточки”?»

— Есть дорога, есть она, вашбродь! — раздался крик от головы колонны. К поручику рысил Борька. — Впереди, в полверсте от нас, она идёт, всё как вы и говорили, и набита хорошо, и в ту сторону, куда нужно, тянется. Место, правда, там не больно удобственное, большого леса нету, так, только кустики в человеческий рост.

— Ладно, — выдохнул Егоров. — Молодцы, дозорные, главное, что дорога есть, найдем, где возле неё затаиться!

Место для засады было действительно «не очень». Хорошо натоптанная дорога шла по протяжённому степному участку, покрытому невысоким кустарником.

— Ладно, с сотней-то они справятся, а вот если от Гуробал накатит целый алай? Посекут ведь всех, никакое умение и сноровка не помогут от них отбиться на такой открытой местности!

Далеко, верстах в пяти-шести в той стороне, откуда должны были появиться недобитки, виднелся лес.

— Туда роте точно не успеть, будем принимать пашу здесь! — решил Лёшка и остановил свой отряд. — Братцы, времени в обрез, слушайте меня внимательно! Скоро от того леска выкатит османская конница из недобитого отряда. Сколько их там будет, никто не знает, и встречать мы её будем здесь. Во всей их толпе нас интересуют только сам паша и его приближенные. Как отличить простого всадника от командира, вы все и так прекрасно знаете, будьте внимательнее, по начальству не стрелять, бить их коней, они нам нужны только живыми. Всех остальных расстреливайте уже смело. Залегаем с юга подковой, эта сторона чуть выше северной, маскируемся и ждём! Командиры, проверьте диспозицию своих подразделений!

— Всё, успели, — выдохнул Алексей. — Ну, теперь ждём «гостей»!

«Гости» появились очень скоро, чуть задержись рота в пути — и это место они бы точно проскочили. А сейчас Егоров наблюдал в окуляр своей трубы, как из леса в их направлении выкатывается сотни полторы всадников.

— Ага, хорошо! Смотри-ка, каким сбитым отрядом сипахи идут, а не так, как рассеянные и испуганные иррегуляры. Значит, неплохой командир Мустафа, сколотил возле своих телохранителей и свиты остатки алая и теперь к Гуробалам поспешает за подмогой.

— Внимание, егеря! — выкрикнул поручик. — Приближается турецкая конница, навскидку их полторы сотни. Действуем, как всех учили: чётко, быстро, но без суеты! И помните: сам паша нам нужен живой, за таким языком мы сюда с вами и пришли!

Алексей прилёг под куст и поставил курок штуцера на боевой взвод. Ждём. Лишь бы сипахи раньше времени не заметили засаду! Слишком тут чахлые кустики для укрытия более чем сотни стрелков.

У турок было ужасное утро! На рассвете их поднял рёв сотен глоток этого страшного русского «Ура!». Гренадёры со штыками на ружьях ворвались в деревню и начали колоть всех тех, кто выбегал из домов или выскочил от ночных костров. «Гайда!» — орали казаки-сечевики и рубили их в пехотных порядках саблями. А три десятка казаков даже рубили сипахов с коней. Сопротивляться было бесполезно. Русские выбивали те маленькие островки отважных воинов султана, которые пытались им противостоять. Спасение было лишь в том, чтобы убраться от этого места подальше. Первая сотня, под командой племянника паши Рамзана, приняла на себя удар врага в центре деревни и дала уйти алай-бею Мустафе вместе со знаменем и с ближайшей свитой. Она потеряла половину своих воинов, но благодаря отваге телохранителей и племянника полторы сотни смогли выскочить на дорогу, ведущую к Гуробалам, и теперь им уже ничего не угрожало. Позади от верховых казаков их прикрывали остатки отряда Рамзана, и нужно было поскорее добраться до своих.

«Ничего, знамя алая со мной, казна и важные бумаги — у главного писаря в больших сумах, — думал паша. — Главное — представить бой с русскими не как пораженье, а как успех, и можно будет пополнить новыми людьми свою выбитую тысячу».

Лёшка прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. «Бах!» — приклад ударил в плечо, и знаменосца-байрактара выбила из седла тяжёлая пуля штуцера.

«Бах! Бах! Бах!» — били фузеи и штуцера роты. На землю валились всадники и лошади. Курт выбрал для себя цель: «Вот этот бородатый турок в ярко раскрашенном халате и в белоснежной чалме явно не простой всадник». Он выбрал свободный ход спускового крючка, посылая пулю. Лошадь бородача вздыбилась и завалилась на землю вместе с седоком.

«Бах! Бах! Бах!» — егеря посылали пули вдогон ополовиненному отряду. И ещё десяток всадников, рассыпавшихся по степи, выпал на землю.

— Прекратить стрельбу! Всем перезарядиться! — скомандовал Егоров, вглядываясь вдаль.

Три десятка всадников, что скакали в их направлении от леса, резко развернулись и сквозь кусты устремились в противоположную сторону.

— Похоже, заслон был, — кивнул на них поручик. — Ничего, и тут достаточно их набили, лишь бы только кто надо живой среди них был!

Егеря уже сновали между лежащими. «Бах! Бах!» — раздалось несколько выстрелов.

— Скотинку дострелили, вашбродь, чтобы не мучилась, — доложился Дубков. — Около семи десятков всадников здеся набили, с дюжину из них лежат ранетые. И вот ещё, восемь лошадок положили, все их хозяева туточки. Правда, это, двое вроде как там бездыханные лежат, — и старый унтер отвёл виновато глаза в сторону.

— Не понял! — протянул Егоров, подходя к месту побоища. — Что значит бездыханные, Макарыч? Сказано ж было не стрелять в начальников!

— Ну да-а, — протянул сержант. — Три раза говорено было всем. Однако кто-то одному в цветастом халате фузейную пулю в лоб зарядил. А другой вот сам себе шею сломал, видать, с лошади неудобно громыхнулся.

— Всех раненых вон на ту полянку, быстро осмотрите поклажу. Там ещё где-то знамя было, я самым первым своим выстрелом байрактора уложил, — распорядился поручик.

Через несколько минут беглого допроса дюжины пленных каждый стрелок в роте знал — командир очень, очень злой, и ему лучше на глаза не попадаться! У каждого появилось дело: кто-то убежал в дозор, кто-то перетаскивал на обочину убитых, а у кого-то шёл подсчёт трофеев.

Лёшка стоял темнее тучи у горстки жмущихся друг к другу турок. Весь его план с пленением командира алая сипахов Мустафы-паши накрылся медным тазом. Вот это был бы язык так язык, а чего взять с этих командиров сотен? Что они могут знать о дислокации войск противника в глубине провинции?! И он в очередной раз взглянул на лежащее тело тысячного османского начальника.

— Стрелок хренов! — чертыхнулся ротный. — Знать бы, кто это был, из караулов бы месяц у меня не вылезал! Спрашиваю ещё раз, — обратился он к пленным на турецком. — Есть кто-нибудь здесь выше сотника? Говори! — и он уставился в испуганные глаза невысокого полного турка.

— Господин! Я вообще не командую сотнями, у меня в подчинении всего-то от силы с десяток своих людей было! — запричитал скороговоркой пленный.

Однако одет он был не хуже каждого из здесь стоящих: шёлковый халат, яркий пояс вместо воинского ремня, хорошо выделанные кожаные сапожки с острыми носами. По всему было видно, что непростой это человек был в османском алае.

— Этого отведите во-он к тому кусту, — кивнул Лёшка конвойным. — Я скоро туда к вам сам подойду.

Закончив быстрый допрос с остальными, Егоров подошёл к отведённому в сторону толстячку. Стоящий перед двумя егерями с направленными на него кинжалообразными штыками, этот турок, наверное, уже несколько раз уже попрощался со своей жизнью. Чего ему ещё ждать от тех, кто разгромил их алай и убил сотни его воинов во главе с пашой? А уж про этих русских, зелёных шайтанов, так и вовсе столько страшных историй рассказывали среди тыловой братии. Наверное, пришло время и ему умирать под этим кустом, и пленный свалился прямо под ноги русскому офицеру.

— Не убивайте меня, господин, я ведь даже не воин! Я всю жизнь зарабатывал себе на жизнь чернилами и пером, пока меня не призвали в войско султана!

— Поднимите его, — приказал конвойным поручик и брезгливо поморщился. — Кто ты, как тебя зовут, и кем ты служил в алае у Мустафы-паши? Будешь отвечать искренне — ничего плохого с тобой не случится! — Егоров как можно строже посмотрел на пленного.

— Да, да, я всё понял, господин, — закивал тот головой. — Меня зовут Огюз. Я служил старшим писарем у паши в его тысяче, но совсем недолго. До этого я был писарем в гарнизоне крепости Шумлы, и буквально несколько недель назад меня определили в этот алай, уходящий к Дунаю, а он сам только что недавно прибыл по морю из Египта.

Егоров вслушивался в речь турка и не мог поверить своим ушам. Перед ним стоял настоящий качественный язык, да нет — перед ним стоял целый язычище! Кто, как не писари в гарнизонах центральных крепостей, знал про все части, проходящие к линии противостояния двух армий? Про все их потребности в фураже и в продовольствии, в оружии и в людях, в конях, да хоть в чём! Они были посвящены во все прочие многочисленные сведенья, касающиеся всего того, что только было нужно в войсках! А уж Шумла — это была самая центральная, ключевая крепость, стерегущая дорогу к Стамбулу в самой глубине северной османской Болгарии. Практически ни один отряд турок, идущий на войну с русскими в Валахию, не мог миновать её стороной! Вот это была удача так удача!

Как видно, Огюз истолковал улыбку русского командира по-своему. Всё-таки его будут убивать, вон как кровожадно усмехается, глядя на него, этот самый главный зелёный шайтан! И он опять грохнулся перед ним на колени, громко подвывая.

— Чтобы даже комар не посмел сесть на этого пленного! — Чтобы ни один волосок с него не слетел! — наставлял своего главного ротного интенданта поручик. — Он один целой дивизии турок стоит, ты меня понял, Ёлкин!? Весь свой тыловой десяток под его охрану выставь. Хоть на руках его несите, но глядите, чтобы он живой и невредимый на ту сторону реки переправился. Тебе всё ясно?!

Потапу всё было ясно. Приказ командиром был изложен более чем доходчиво. Видать, очень ценным этот пленный был, коли их благородия так за него волновались. И он, перехватив свой штуцер поудобнее, зверовато посмотрел на проходящую мимо егерскую пару.

— Даже и не вздумайте вот к энтому близко подходить, робята! Идите-ка вы отсель подобру-поздорову!

— Да мы только глянуть, Потап Савельич, что это за важная птица нам попалась, — шмыгнул носом молоденький солдат. — С виду вроде ничего особого, турка как турка, жирнянький такой.

— Иди, иди отсель, «жирнянький», — передразнил его унтер. — Много ты чего понимаешь, поди, в турке! Молодой ещё, без году неделя вон в особых егерях, а всё туда же! Даже вон хвоста ведь себе ещё на картуз не нашили! Коли их благородия сказали, что это очень важный пленный, значится, так оно и есть!

А поручик Егоров в это время принимал вторую приятную за это утро новость. Барабанщик Лёнька нашёл-таки под убитой лошадью знамя алая. Древко его было сломано, всё оно замаралось в крови, но главным в нём было само полотнище. Вот оно, большое, шёлковое, квадратное, с основным красным фоном стяга. Внутри его два прямоугольника фиолетового и чёрного цветов, а на них виднелись какие-то письмена арабской вязи, вышитые серебряной нитью. Читал на арабском Лёшка скверно, считай, что вообще этой письменности не знал, но о чём здесь шла речь, он примерно понимал. Религию и верование своих противников поручик уважал и относился к таким вещам со всей серьёзностью.

— Молодец, Лёнька! — похвалил парня Егоров. — А я уж думал, утащили его с собой сипахи. Сверни-ка ты его аккуратно и держи при себе, будем командованию самолично в руки это трофейное знамя передавать!

Солнце взошло, и по его высоте можно было сказать, что утро было в самом разгаре, а это означало, что кавалерия в Гуробалах поднимется по тревоге. И путь им до этого места будет от силы полчаса, ну, максимум и при хорошем раскладе — минут сорок пять — пятьдесят.

— Хотя сразу они, конечно, в галоп не пойдут, — прикидывал Егоров. — Нужно же им будет покричать хорошенько, поохать, попереживать своим соплеменникам, вырвавшимся живыми от русских. И только потом, вдохновлённые речью высокого начальства, выедут они на войну с неверными.

И всё равно времени у егерей было в обрез!

— Рота! С собой берём только целых пленных, все раненые турки остаются здесь. Трофеями не обременяться, если только пистолями и холодным оружием под себя. Бего-ом марш! Заслоном идёт первый плутонг! Быстрее, быстрее, шевелимся, братцы!

Как бежали сюда егеря буквально час назад, так же в ускоренном темпе неслись они сейчас и в сторону дунайской переправы. В скорости этого движения было сейчас их спасение. Вот-вот можно было уже ждать появления погони за спиной.

Как ни старался Огюз перед русскими, но сил и сноровки бежать в таком темпе у него не было. Он очень пытался спешить, понимая, что в этом сейчас вся его жизнь, но уже ничего не мог с собой поделать. Ноги толстячка заплетались, и наконец писарь свалился на землю в изнеможении. Всё, теперь-то его точно вот тут же прям и заколют!

— Чего встали?! А ну подняли пленного и ножками, ножками быстрей! — прикрикнул на свою команду Потап. — Четверо несут, остальные охраняют, а потом меняются!

Наконец показались и береговые шанцы. Через Дунай сновали казачьи лодки, перевозящие на противоположный берег беженцев из двух селений. Военные поисковые команды ждали своего часа рядом. По валам шанцев слонялись какие-то люди. Возле небольшого орудия стояли впряженные в ременную упряжь около пары десятков здоровяков-гренадёров.

— Раз, раз, раз! Пошла, родимая! — орал капрал, руководящий всей этой командой.

Егоров подбежал к стоящим особняком штаб-офицерам и, выделив в общей группе Ферзена, обратился к нему с докладом:

— Ваше высокоблагородие, особая егерская рота свою задачу выполнила. Нам необходима одна лодка для переправы на наш берег особо ценного пленного. С основным составом мы готовы поступить в ваше дальнейшее распоряжение.

— Молодцы, егеря, — похвалил поручика барон. — Господин Шипилов уже доложился про вашу поддержку в ночном бою по овладению шанцами. Отражу это в своём рапорте. Думаешь, скоро вражеская конница подойдёт?

— Так точно, очень скоро, — выразил своё мнение Алексей. — До Гуробал тут всего ничего, скоро накатит дозор, а потом и основные их силы подлетят.

— Эх, — вздохнул подполковник. — Нам бы ещё часик здесь продержаться. Мирных жителей пришлось выводить, их бы непременно побили османы. Ладно, будет вам лодка. С ней мы переправляем вашего пленного и человек пять из конвоя. Все остальные свободные места будут под раненых, — и обернулся к командиру орловцев. — Алексей Сергеевич, ты с егерями эти шанцы брал, вам их и защищать теперь придётся. Вон поручик утверждает, что скоро уже конницу здесь нужно ждать, а у нас ещё даже мирных на тот берег не успели переправить. Устраивай с егерями оборону!

Через несколько минут Алексей прощался с Гусевым:

— Пакет этот, Сергей, и пленного писаря лично в руки полковника фон Оффенберга передашь! Там рапорт по всему нашему поиску и кое-какие сведенья. Всё остальное он и сам из этого языка вынет. С тобой в конвое будет Лёнька, у него знамя разбитого алая сипахов. Присмотрите за нашими ранеными. Ну да ты и так всё сам знаешь.

— Алексей, ну оставь ты меня здесь! Отправь лучше старшим какого-нибудь унтера на тот берег. Ну не могу я вас вот так просто тут оставить, — в очередной раз попросил его Гусев.

— Прапорщик Гусев, выполнять приказ! — сделал каменное лицо Егоров. — Это вам армия, а не деревенские посиделки: хочу — не хочу, буду — не буду! Да пойми ты, Серёг, — постарался он смягчить разговор, — в этом писаре весь смысл нашего выхода, его в целости и в сохранности нужно командованию доставить и объяснить там, как он важен. Там ведь, в штабе, могут и отмахнуться, не вникнуть во всю важность его сведений, а ты-то у нас человек грамотный, пробивной, ну кто вот, как не ты, а? Да не волнуйся ты, все мы целыми из поиска вернёмся!

— Конница с юга-а! — раздался крик с валов шанцев. — Расстояние с версту бу-удет!

— Ну, давай, Сергей, некогда мне! Удачи вам! — и Лешка, развернувшись, рванул к укреплениям.

— Удачи! Ни пуха ни пера вам! — крикнул Гусев вслед командиру. — Давай, Лёнька, тащи в лодку этого, и сами туда прыгайте! — со злостью кивнул прапорщик на пленного, перескакивая внутрь через борт.

— Эх, ещё бы одну пушечку, — кусал Лёшка губы, всматриваясь в подкатывающую волну всадников.

«Ба-ах! Ба-ах!» — выплюнули огнём и дымом два орудийных ствола, и их ядра с гулом унеслись к цели.

— Рота, внимание! Штуцерные, то-овсь! Пли-и! — Семнадцать нарезных стволов выбросили свои тяжёлые пули на четыреста шагов. — Быстрой пулей заряжай! — рявкнул новую команду Егоров. — Фузейщики, то-овсь!

Вот он, новый рубеж открытия огня. Двести пятьдесят шагов — это запредельное прицельное расстояние для обычного гладкого ствола, но вот с этой новой пулей — вполне себе даже убойная дистанция.

— Пли-и!

«Ба-ах!» — громовой залп сотен фузей окутал дымом южную сторону вала. Десятки всадников и лошадей в отдалении сбило им на землю. «Ба-ах! Ба-ах!» — пушечная картечь ударила с истошным визгом в самую гущу конных порядков. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — ударили тройным фузейным залпом уже плутонги орловцев, забирая свои жертвы у подкатившей к рогаткам кавалерии османов.

— Огонь без команды! Беглым пли-и!

Егоров, прикрываясь большой связкой ивовых прутьев — фашиной, выцелил размахивающего бунчуком турка и нажал на спусковой крючок. «Бах!» — облако сгоревшего пороха снесло чуть в сторону, и его глазам открылась вся панорама боя. Конница турок, оставив на земле сотню тел, откатывалась назад. А в спину ей ещё продолжали лететь пули и картечь.

— Хорошо, врезали! — крикнул, пробегая по земляному валу мимо, Шипилов. — Минут двадцать у нас точно теперь есть, пока они там с духом соберутся. А за это время ещё пара сотен наших успеет на тот берег переправиться.

Егеря сноровисто заряжали своё оружие. У штуцеров перезарядка дальней пулей шла в разы дольше, это тебе не «быстрая» пуля, тут нужна была особая сноровка. Наконец-то и Алексей добил свою деревянным молоточком до заряда, убрал его в гренадную сумку, а шомпол вставил в крепежи под цевьём. Всё, теперь штуцер к дальнему бою готов, и он пошёл осматривать вал.

— Здравия желаю, Ваше благородие! — Вытянувшийся перед Алексеем невысокий белобрысый солдатик с пороховой копотью на лице был ему откуда-то знаком. Поручик внимательно всмотрелся в курносое и веснушчатое лицо.

— Воробей, ты, что ли, это?

— Так точно, вашблагородие, — улыбнулся солдатик. — Признали? А я-то вас давно ещё заприметил, ещё с самого начала поиска.

— Ну и что же ты не подошёл-то? — оглядывая мундир орловца, спросил Егоров. — Починил форму-то у выборгских? Не обижали они тебя более?

— Да ну что я к вам подходить-то буду? Вы ж всё время при своих егерях, не можно отвлекать господ офицеров, — пожал плечами Андрейка. — А форму у них же, в Выборгском пехотном, мы починили. Не-ет, не обижали более, наоборот, сдружились, робяты ещё и накормили кашей перед дорогой, — простодушно рассказывал офицеру Воробей. — А лихо вы этих издалече ссаживаете, — кивнул он на поле, усеянное трупами. — Я бы тоже так хотел. И оружие у вас не в пример нашему справное. Всё одно к одному. В моей-то роте пара десятков фузеек ещё от царя амператора Петра Ляксеича остались. С полдюжины разной калибры имеется.

— Да уж, у нас с этим получше, — согласился Алексей. — Ну да ничего, послужишь маненько — и давай к нам приходи, — предложил ему Егоров. Сам-то ты, я смотрю, не из робких, один вон супротив пятерых стоять можешь!

— Ну, это когда уж совсем приспичит, — сконфузился Андрейка от неожиданной похвалы.

— Ладно, бывай, Воробьёв, ещё увидимся, — улыбнулся поручик и пошёл дальше вдоль вала.

— Что думаешь, опять на нас наскочат? — спросил Егорова Шипилов, оглядывая окрестности.

— Не-е, не думаю, Ваше высокоблагородие, — ответил Алексей. — Пожалуй, это у них более разведка была, чем сама атака. Хотели, небось, выяснить, тут ли мы все и крепко ли в оборону встали. А вдруг испугаемся их наскока и к берегу припустимся? Теперь они или спешатся да навалятся с приступом, или во-он по этому проходу постараются к переправе прорваться.

— Ну, это навря-яд ли, — протянул майор. — Тут эти двести шагов прохода хорошо эдак с шанцев простреливаются, три пушки там в прикрытии, да ещё и рогатки наставлены. Враз там с ходу не проскочишь и с дальней стороны не обойдёшь, сам видел, там круча уже начинается, для коня никакого ходу нет. Ну да посмотрим, на что они там решатся, ко всему здесь нужно быть готовым!

Пока было затишье, Алексей дал своим людям передышку и время перекусить. Что это было — поздний завтрак или ранний обед, — сейчас было неважно. Сам он присел у связки ивовых веток и принял лепёшку с пластом вяленого мяса поверх неё у вестового.

— Может, пора уже фугасы закладывать, Алексей Петрович? — прожевывая свой походный бутерброд, спросил у ротного Милорадович. — А ну как навалятся турки на нас всем скопом?

— Не-ет, Живан, — протянул, не соглашаясь, поручик и сделал несколько глубоких глотков из своей фляжки. — Эти фугасы у нас сейчас называются «последняя надежда». Если мы сможем продержаться тут ещё хоть один штурм, вот только они-то и дадут нам до лодок добраться, когда турки уже всем скопом на валы полезут.

Где-то вдали, в южной стороне, раздался гул сигнального рога.

— Рота, к бою! — отдал приказ поручик, вглядываясь в окуляр подзорной трубы. В версте от них перед строем османских всадников гарцевали на конях их командиры, подбадривая и мотивируя подчинённых. Вот их строй дрогнул и постепенно начал свой разбег.

— По-моему, они всё-таки в проход рванули, — пробормотал Алексей. — Вон они как левее шанцев забирают, — и уже обернувшись, крикнул что было сил: — Кавалерия идёт левее, рвутся к проходу на берег! Всем за мной! — и первый кинулся на соседнюю сторону укреплений. — Пушкари, картечь готовьте, ближнюю! — рявкнул он орудийной прислуге, сам пристраиваясь за корзиной с камнями. — Тут расстояние-то будет две-три сотни шагов, подпускайте их и бейте прямо в упор!

Конница рвалась к берегу. Перемахни она этот проход с рогатками и неглубоким валом — и ей можно будет вылететь на открытое место за шанцами, а потом сечь, сечь, сечь русскую пехоту у реки!

— Штуцерные, то-овсь! — отдал команду Егоров, сам выбирая свою цель. Вот он, выбившийся чуть вперёд всадник, обернулся назад и, размахивая саблей, что-то там призывно кричал.

— Пли-и! — Кремень курка ударил об огниво, искра воспламенила затравку на полке, и огонь через затравочное отверстие ствола проник к основному пороховому заряду. Бах! Пуля вылетела к своей цели, а приклад ударил в плечо мощной отдачей.

«Бах! Бах! Бах!» — штуцера били, ссаживая на землю свои жертвы. Вот и дистанция двести пятьдесят — триста шагов, теперь уже пора бить и фузеям. Команда Егорова, а за ней залп гладкоствольных ружей совпал с пушечными выстрелами. Три наведённых заранее орудийных ствола ударили по накатывающей коннице сотнями свинцовых маленьких шариков ближней картечи. Целые бреши образовались в её порядках. А фузеи русских стрелков перезаряжались и всё били, били и били своим точным беглым огнём. Каждый из егерей успевал сделать по три, а то даже и по четыре выстрела в минуту. А стрелять они умели! К ним подбежало ещё около сотни орловцев и тоже начали палить в цель.

Возле рогаток образовался уже завал из тел, но турки всё лезли по ним вперёд. Порядка сотни всадников спешились и теперь растаскивали их в стороны, освобождая проход к берегу. Если они туда прорвутся, то тогда точно быть беде!

— Братцы, в штыки! — рявкнул Шипилов и первый с обнажённой шпагой кинулся с вала к проходу. — Ура-а! — заорал огромный орловский капрал и, перехватив поудобнее фузею со штыком, устремился вслед за своим майором.

— Ура-а! — Полторы сотни пехотинцев скатились с валов с ружьями наперевес.

— Рота, в штыки! — проорал Лёшка, надевая свой длинный кортик на штуцер. — За мной, братцы, ура!

— Ура-а! — сотня егерей присоединилась к орловцам.

Деморализованные большими потерями турки не выдержали флангового удара русской пехоты и начали откатываться назад.

«Ших!» — буквально в пяди от Лёшкиного картуза сверкнула турецкая сабля. «Хэк!» — щупленький пехотинец вогнал штык в бок всаднику и, словно бы крестьянин вилами, скинул, как сноп ржи, его на землю.

— Уф, ну, спасибо тебе, братец! — поблагодарил его Егоров. — Чуть было не срубил меня басурманин напоследок на отходе! Ну и силёнок же у тебя, паря, хотя сам-то ты и ростом вон мал!

— Да ничё-ё, вашбродь, сдюжили турку, мы, русские-то, к тяжести, поди, привычные! — улыбнулся ему серый от пороховой копоти и такой знакомый пехотинец. Только белозубая его улыбка сверкала на довольном лице.

— Воробей, никак опять ты? — удивился поручик, качая головой. — Ну, спасибо тебе за подмогу, Андрейка!

— Лекаря, лекаря! — донёсся знакомый голос со стороны рогаток.

Лёшка вмиг стал серьёзным. Кричал его старший унтер Зубов Иван.

— Что случилось, Карпыч? — Алексей побежал на крик.

— Да вот, вашбродь, пальцы ему отсекло саблей! Мы-то перетянули Митроху как смогли, крепкой настойкой полили ему всё и внутрь ещё глотка три дали. Но наш-то Спиридонович, поди, и получшивее страдальцу сумеет боль унять.

«Да, всё, это уже инвалид», — подумал Егоров, осматривая вместе с подбежавшим ротным лекарем раненого. Клинок всадника отсёк три средних пальца на кисти под основание. Всё, Митроха теперь не боец. После полевого или гарнизонного госпиталя спишут его в категорию «военные инвалиды» и отправят дослуживать или скорее доживать в уездные или же в соляные инвалидные команды. Ну или же припишут к нестроевой роте по охране оружейных, а может быть, даже и горных заводов, казённых фабрик, малых крепостей или тех же тюрем. Да мало ли где нужны хорошие солдаты, готовые верой и правдой служить своей державе, пусть даже и в статусе инвалида. Только вот егерем ему теперь уже, конечно же, более не быть!

— Потап, выдели двух своих рядовых с интендантского десятка, пусть раненого на тот берег переправят, — распорядился ротный командир, — а там найдут нашего прапорщика Гусева, с ним ещё двое раненых есть. Вот и будут они все вместе одной командой держаться, пока мы не вернёмся!

— Ну что, Егоров, хорошо мы им врезали? Теперь, небось, до самых Гуробал скакать будут, — шутил с довольным видом Шипилов. — И людей своих почти не потеряли, у меня вон только двоих сипахи зарубили и ещё трое раненых. У тебя-то в роте как?

— Один калека, — вздохнул Алексей. — На тот берег уже солдата отправили.

— Ну, вот видишь, совсем малой кровью удалось обойтись, а этих вон знатно положили, — и майор кивнул на подступы к укреплениям, усеянные трупами. Один часик ещё осталось здесь посидеть, а там уже и наш черёд подойдёт переправляться. Чай, не полезут басурмане более на приступ.

— Полезут, Алексей Сергеевич, думаю, ещё как полезут, — не согласился с ним егерь. — У их гуробальского паши только одна сейчас может быть забота — это как красиво преподать сераскиру, а то даже и целому визирю, вот это вот сегодняшнее побоище. Он ведь за весь этот береговой район в целом отвечает, с него-то и весь спрос, почему русские за ночь наголову разбили целый алай, взяли шанцы, прикрывающие переправу, да перекололи несколько гарнизонов из ближайших сёл. Ещё и христианское население с них на свой берег всё вывезли. Тут только и может быть одно оправдание, что он русских из захваченных шанцев выбил, все пушки себе вернул, да напугал ещё при всём этом неверных, ну и целую тьму их солдат посёк. А эти потери — для него это так, тьфу, — сплюнул поручик. — Ещё по провинциям взамен павших воинов наберут. В Османской империи-то чай народу пока много.

— Ну не знаю, не знаю, — с сомнением покачал головой Шипилов. — В любом случае скоро-то они никак не оправятся. А тут, глядишь, и за нами уже лодки подойдут. Об одном вот я жалею — только две пушчонки отсель мы на наш берег переправить смогли. Остальные уж больно тяжёлые. Даже в реку их времени нет сволочь. Наверное, будем здесь их, на этом самом месте заклёпывать.

Егоров уже прекрасно представлял весь процесс заклёпывания орудий, широко применявшийся в этом времени. Толстый кованый гвоздь загонялся в запальное отверстие ствола. Это отверстие было в сменной втулке из мягкого металла, как правило, из меди. При заколачивании туда гвоздя, а уж тем более специального ерша, вынуть такой гвоздь было весьма непросто, на этот процесс уходила масса времени. Таким образом, даже если противник и отбивал обратно свою пушку, то воспользоваться он ею всё равно долгое время уже не мог.

Хотя голь на выдумку хитра, наши славные артиллеристы и здесь нашли-таки выход. Они заливали между ершом и стенками запала специальное масло, и этот ёрш выскакивал из отверстия на шестой или на седьмой выстрел, выбиваемый специальным зарядом. Этот же заряд представлял собой насыпанный в ствол порох, перед которым прилаживали дубовый цилиндр, обёрнутый холстиной для прикрытия зазора. При втором выстреле в ствол уже закладывали одно ядро, потом, соответственно, два, три и так далее, пока из запального отверстия все-таки не выбивало ёрш. Риск, конечно, и тут был: пушку могло запросто разорвать, если не рассчитать правильно заряд. Но а где же на войне и когда было без риска?

В это время к майору подбежал вестовой от подполковника Ферзена.

— Ваше высокоблагородие, господин подполковник велел вам передать, что их партии перевезли на тот берег почти полностью! — докладывал солдатик. — Сейчас вот самая последняя отчаливает. Вскорости лодки и за вами подойдут.

— Ну, вот, Алексей, видишь, ещё полчасика — и можно будет уходить из шанцев, вон уже за нами послали, — кивнул на вестового Шипилов. — А ты говоришь, что ещё штурм будет.

— В версте отсель вижу ту-урок! — раздался крик егеря Саввы, наблюдавшего за дальней, южной, стороной.

— Ну, вот и зашевелились, — проворчал Лёшка, покосившись на Шипилова. — Быстро же они, однако, оправились! — и достал свою подзорную трубу.

— Ляксей, дашь тоже в твою зрительную трубку глянуть? — попросил его майор и уставился в окуляр поданного ему зрительного прибора. — Да-а, а ведь и точно, гляди-ка ты, опять они собираются! И как будто бы коней своих вдали оставляют. Никак это они пешими затеяли сейчас на штурм идти? — и отдал трубу хозяину. — Эко у вас там, в квартирмейстерстве-то, богато живут! Даже вон у обер-офицеров свои дорогущие зрительные трубы есть. Мне вот до такой, небось, ещё чина четыре, а то, может, и поболее скакать!

— Трофей это, Алексей Сергеевич. В бою она взята. Самим бригадиром Денисовым разрешено её при себе оставить, — пояснил Лешка, аккуратно убирая трубу в футляр. — Отходить нужно, господин майор. Думаю, основательно они сейчас на нас навалятся, а у нас тут всего-то две сотни стрелков да ещё чуть артиллеристов.

— Да, нужно отходить, — согласился Шипилов. — Быстро заклёпываем орудия — и бегом на берег. Скоро за нами уже и лодки подойдут.

— Разрешите мы немного их придержим тут, Ваше высокоблагородие? — предложил Егоров. — Чтобы у нас ещё хоть немного запас по времени был, а то не дай Бог навалятся они на нас на берегу при самой погрузке, вот ведь где потери-то могут быть!

— Добро! — кивнул майор. — Только не увлекайтесь, поручик, чтобы мне потом за вас от генерала Потёмкина не влетело. Хоть у вас и отдельная рота, однако всё равно вы ведь при нашей поисковой партии состоите! — и, обернувшись, позвал своего капитана: — Александр Фёдорович, уводи наших солдат из шанцев, при подходе лодок начинайте сразу же погрузку. Ну, давай, Алексей, удачи!

Спешенная кавалерия, а возможно, и подошедшая от Гуробал пехота турок наступала огромной своей массой на укрепления. Тысячи три, по самым грубым подсчётам, шли под рёв труб и под барабанный бой. Пять знамён насчитал Алексей в боевых порядках противника. Серьёзно! Сдержать, а уж тем более отбить такую массу своими силами было попросту нереально. Нужно было готовиться к отступлению, но к отступлению с боем. И оглядев своих егерей, он отдал команду:

— Внимание всем, рота! Огонь ведём по своему прицелу и безо всякой команды! Стреляем до подхода противника к рогаткам, затем метаем гренады и откатываемся бегом к противоположной стене валов. Бьём пару залпов оттуда, опять метаем гренады и откатываемся уже к реке. Пионеры идут последние с заслонным плутонгом Андреянова. Пока им сделать несколько выстрелов из орудий и подготовить все пушки к подрыву! Рота, к бою!

«Ба-ах! Ба-ах!» — ударили два орудия, направленные в южную сторону. Ядра с гулом ушли в сторону наступающих. «Бум!» — бумкнула длинная винтовка Курта, свалив первую дальнюю цель за семь сотен шагов. Всё, бой особой егерской роты начался!

— Рано, рано, — покусывал губу Лешка, вглядываясь в подступающие ряды турок. Каждая пуля должна была найти свою цель. Ага, вот уже можно было разглядеть и детали одежды атакующих. Значит, пора. Целик совместился с мушкой на бородатом здоровяке в дорогом халате, и он выжал спусковой крючок. Бах! Приклад ударил в плечо, а Лёшка выхватил патрон из поясного патронташа и откусил кончик бумаги. Порох на полку, закрываем крышку, курок на предохранительный взвод. Штуцер упёрт прикладом в землю, засыпаем весь порох в ствол — дум, дум, пристукнули прикладом, чтобы он лёг там как надо, а теперь, обёрнутая патронной бумагой, вниз под ударами шомпола идёт пуля. Всё делалось быстро тысячи раз отработанными до автоматизма движениями, глаза же в это время выбирали новую цель.

Так, расстояние — шагов двести пятьдесят — триста, можно уже бить и «быстрой пулей». Алексей выбрал себе новую цель и, выровняв дыхание, спустил курок.

Точно так же, как и он, вели сейчас свой огонь и все егеря роты, кроме пионеров. У них была задача посложнее. Под командой главного оружейника, немца Курта, егеря споро заряжали в стволы двух пушек картузы с дальней картечью. Вот порох в стволы заложен и прижат войлочным пыжом, картечь тоже в закладку и снова прижата уже крайним войлоком. Клиньями подправлена вертикальная наводка, чуть вбок ствол, Курт проверил прицел и, махнув рукой, отскочил от орудия. Савва поднёс пушечный пальник к боковому, запальному отверстию. Ба-ах! Вы-ыу-у! Взвыла картечь, устремляясь в сторону противника, и ударила в самую его гущу, убивая и калеча людей. «Ба-ах! Вы-ыу-у!» — ударила вторая пушка Афанасьева Василия.

— Быстрей, заряжай, Иоган! — проорал Курт, прочищая банником ствол. Лопухов Ванька сноровисто проткнул три мешочка с порохом и заложил их в глубину, прикрывая пыжом. — Ближнюю! — и пионеры заложили в ствол мелкую картечь для ближнего боя.

Турки уже подбегали к рогаткам, ещё немного — они их проскочат, перемахнут ров, а потом полезут на валы.

«Ба-ах! Ба-ах!» — ударила ближняя картечь, и рой мелких свинцовых пуль выкосил две широких просеки в рядах атакующих.

— Минируйте пушки! — крикнул пионерам Лёшка, раздувая фитиль на своей гренаде. Турки пёрли вперед, несмотря на все свои потери.

— Вперёд! Бей русских! А-а-а-а!! — орали воины султана, спеша сцепиться в рукопашной с противником.

Алексей размахнулся и метнул свою гренаду. Бах! Бах! Бах! Стена разрывов отбросила от южного вала первую волну атакующих.

— Уходим! — отдал он команду, оглядывая сбегающую с южного вала роту. Блин, уже двоих раненых выносили на спинах их товарищи. Кого-то всё-таки зацепили выстрелы турок, а может быть, и осколок от собственной гренады неудачно прилетел. Расстояние до атакующих-то было совсем небольшое.

Турки взобрались на южный вал и с восторгом потрясали на нём оружием.

Бах! Бах! Егеря, откатываясь к северной стороне, вели непрерывный стрелковый огонь.

Неприятель чуть-чуть замедлился с наступлением, облепив взятый вал, и дал роте пару десятков секунд для отрыва.

Баба-ах! Взорвалась первая заминированная пушка, выбив на оставленном валу воронку до самого его основания. «Баба-ах!» — сработала, разрывая на части тела османов, вторая импровизированная мина, состоящая из орудия и пороховых зарядов.

Всю южную сторону укреплений заволокло едким дымом и поднятой вверх пылью. В рядах турок царило смятение.

Рота, воспользовавшись паузой, закреплялась в это время на северной стороне. Стрелки спешили перезарядить свои ружья, а пионеры минировали все остальные пушки.

— Ещё заряд, ещё! Бистро, бистро! — кричал Курт, закладывая десятый мешок пороха. — Ещё три — и совсем корошо! — крикнул он Лопухову. — Всё! Забивать в ствол ядра! — и одно за другим в пушку закатили сразу несколько ядер, а сам он, вглядевшись в оправившихся и уже сбегающих с вала турок, отмерил кусок запального шнура. — Гуд! Весь, сколько остаться, пороховой припас нести к пушка! — и сам прикрепил огнепроводный шнур к пороховому бочонку. — Это если осман на сам пушка шнур увидит и потушит, — объяснял он Лопухову. — Осман хитрый, но русский егерь должен много хитрей осман быть!

— Огонь! — рявкнул команду Егоров, и рота залпом ударила по бегущим к северному валу туркам. — Гренадами бей! — и в сторону наступающих полетели оставшиеся личные чугунные ручные снаряды.

— Уходим! Быстрее!

Под разрывы своих последних гренад егеря скатывались с валов в сторону берега. А у заминированных пушек уже шипели подрывные запалы. «Ба-а-ах! Ба-а-ах! Ба-а-ах!» — одно за другим разрывались и взлетали в туче камней, земли, дерева, песка и металла орудия. Все шесть подрывных мин сработали, прикрыв отход русских стрелков. Рота неслась к реке, а пионеры устанавливали уже на берегу те восемь переносимых мин, что всё это время были с егерями в их ранцах.

— Командир! Турки рогатки разобрали, в проход заходит конница! — прокричал Живан, разворачивая в двадцати шагах от лодок заслонный плутонг Трифона.

Турки подстраховались. Связав защитников шанцев атакой пехоты, они подвели к береговому проходу часть своей конницы, а теперь, раскидав преграду, просачивались через открытый проход уже к берегу. Сейчас их там было около сотни, но ещё минута, другая — и тогда уже сотни три османских всадников посекут заслонный плутонг и всех тех, кто не успел ещё укрыться в лодках.

Однако атаковать они пока ещё не спешили, озадаченные чередой мощных взрывов, прямо на их глазах разметавших часть шанцев. Что ещё там затеяли эти русские, суетившиеся у своих лодок? И почему это они что-то срывают со спин, а затем укладывают на песок?

Основной состав роты был уже в лодках, и теперь к ним пятился заслонный плутонг во главе с прапорщиком Милорадовичем.

— Алга! — Наконец-то взмахнул бунчуком командир такима, и две с лишним сотни всадников разом ринулись вдоль берега на егерей.

— Прикрывайте заслон! — выкрикнул команду Егоров и сам поднялся над бортом. «Бах! Бах! Бах!» — все шесть лодок окутались облаком от порохового дыма. «Ба-ах!» — сработал первый фугас, поднимая вверх береговой песок и тучу мелких камней. «Ба-ах!» — сработал второй, а за ним третий и четвёртый. Эти взрывы не нанесли никакого ущерба врагу, но они заставили его конницу остановиться. Прямо перед ними земля вставала на дыбы, и никто бы не смог сейчас этих всадников заставить идти вперёд. Многие сипахи сорвали со спин ружья и теперь разряжали их в сторону отходящих зелёных шайтанов. Вот одна, вторая пуля ударила по отступающим к лодкам солдатам. Пятерых вынес на своих руках заслонный плутонг, и двое из них были уже бездыханными. Лодки рывками отходили от берега, сечевики изо всех сил старались вывести их из зоны ружейного огня. На берегу в это время уже толпилась турецкая пехота, сбежавшая с валов, полуразрушенных взрывами шанцев. Она тоже палила в отходящих из своих ружей.

«Щёлк, щёлк, щёлк», — били круглые свинцовые пули в толстые борта казачьих лодок, вышибая из них щепки.

— Башку пригни, дурень! — ударил по затылку молодого егеря Карпыч. — Без башки куды кашу-то будешь класть?! Всё-ё, отвоевались пока! Не взял всё ж таки нас турка! Как бы он ни старался, только лишь за хвост чуток царапнул!

— …Во время поиска за Дунай с партиями подполковника Ферзена отдельная особая рота главного квартирмейстерства первой армии участвовала вместе с отрядом орловского пехотного полка во взятии береговых шанцев, — докладывал барону фон Оффенбергу Егоров. — Затем, отделившись от партии премьер-майора Шипилова, рота перерезала дорогу отходящим из деревни Еникюй остаткам разгромленного алая сипахов. На месте устроенной засады было убито семь десятков турецких всадников вместе с командиром алая Мустафой-пашой. Ещё около десятка османов, из которых трое субаши[3] было взято в плен. Кроме того, пленён старший писарь алая, который дал на месте показания, что он в эту тысячу переведён только лишь месяц назад из писарей гарнизона крепости Шумла, — и Лёшка взглянул на прямо-таки насторожившегося после его слов полковника. — При первичном полевом допросе этот писарь дал очень обширные сведенья по войскам турок в провинции и в придунайском районе. Пленный изъявил желание сотрудничать с русским командованием.

«Ого, а как глазки-то у Генриха Фридриховича горят», — с удовлетворением подумал Лёшка и продолжил доклад:

— Участвуя в бою по прикрытию отхода отрядов подполковника Ферзена, рота уничтожила подрывом шесть орудий вместе с подошедшим противником. Часть шанцев была при этом разрушена. Потери особой роты во время поиска — двое рядовых, ранено семеро, один из них покалечен. Пользуясь случаем, прошу вашего ходатайства на перевод в особую роту егерей двух рядовых из Орловского пехотного полка, кои сами изъявили желание служить у нас. Оба они проявили себя в этом последнем поиске за реку. И вот ещё, Ваше высокоблагородие, кое-что из трофеев. — Алексей положил перед полковником на дубовый стол свёрнутую материю.

Фон Оффенберг развернул её. В его руках было большое шёлковое знамя красного цвета с прямоугольными фиолетовыми и чёрными вставками.

— Ваше высокоблагородие, там подполковник Ферзен обещался тоже про нас в своей реляции указать. Но кто его знает, вдруг он чего и забудет, а тут как бы и трофейное знамя для вас. Мы уж не показывали его никому, вы первый из высокого начальства его увидали. И вот мой рапорт по всему нашему делу. — Лёшка с улыбкой положил на тот же стол исписанные листы бумаги.

— Ну ты и плут, поручик, — покачал головой барон. — Ну, ладно знамя, пусть там квартирмейстеры всеми этими тряпками восторгаются, меня-то ты этим уже не удивишь, а вот язык твой, про которого ты только что тут рассказывал, он-то сам где?

«Ага-а, а как нервничает-то “их высокоблагородия”. Торопится, вон, даже мой рапорт толком не дослушал. Языка, вишь ли, ему подавай!» — с удовлетворением отметил Егоров и позволил себе чуть подколоть начальство:

— Да не знай, Ваше высокоблагородие, давеча вот только под конвоем у нас был, но мои же ребятки шустрые, можа, его уже и в интендантство определили, там ведь партии пленных собирают для отправки под стражей, — и Егоров с самым постным видом пожал плечами.

— Пору-учик! Где пленный?! Твою ж мать!.. Вы что там, совсем?! — ругался по-простецки, с матерком, барон ничуть не хуже заправского извозчика.

«Похоже, переборщил я с шутками», — подумал с запоздалым раскаяньем Лёшка.

— Вашвысокоблагородие! — наконец умудрился он встрять в паузу между солёными выражениями начальства. — Запамятовал я. Тут он, под конвоем, у самого крыльца штаба стоит. Разрешите его сюда, к вам доставить?

— Бего-ом! — проревел весь красный полковник.

«Да, точно переборщил», — подумал Егоров, пулей вылетая в коридор из кабинета.

— Хоро-оший трофей, — с восхищением перебирал ременной подвес Митя. — Какая отделка ножен! Всё в серебре, а сама кожа мягкая, гладкая, аж лоснится. А сабля-то, сабля, Лёш! — Он вытащил богато отделанную с особым изгибом саблю-кылыч из ножен.

— Там и кинжал такой же, ничуть не хуже её будет, — подсказал адъютанту главного квартирмейстера Алексей. — И два пистоля с серебряной насечкой, резной костью и со всякими украшениями. Нравится?

— Да-а! Вот это красота-а! — искренне восхищался Митя. — Бога-атый трофей!

— С целого командира алая, с самого паши снят, — подлил масло в огонь интереса молодого подпоручика Егоров. — Дарю!

— Мне-е?! — поразился Митя.

— Ну, конечно, тебе, — подтвердил Лёшка. — Ты же сам месяц назад просил какой-нибудь трофей для тебя приглядеть, чтобы было чем в столице похвалиться. Ну, вот его и забирай. Там ещё знамя алая было, правда, испачканное чуток в крови. Но его уже, извини, себе сам барон забрал. А так бы его на стеночку в гостиной у камина привесить, да? — и Лёшка прикрыл свою ироничную улыбку чашкой чая.

— Не-е, Лёш, знамя точно не дадут, — совершенно серьёзно ответил подпоручик. — Они же все в Санкт-Петербург, к самому императорскому двору, свозятся. Спасибо тебе за такой подарок, мне, право, даже как-то неловко его такой и принимать! — Паренек вскочил с места. — Как я могу тебя отблагодарить?

— Да брось ты, Мить, успокойся, вон, чай аж на стол пролил, — Алексей кивнул на перевёрнутую чашку. — Я же от чистого сердца, а не для твоего отдарка. Ты расскажи мне лучше, что вообще нынче в свете белом делается. Я за эти три недели, что мы на выходе да при войсках были, совсем ведь от всей жизни отстал.

Митенька сразу же стал серьёзным и начал степенно и по порядку рассказывать все армейские и светские новости:

— Одновременно с вами, Алексей, сделали удачные поиски партии майора Богданова близ Турно, князя Голицына за Силистрией, полковника Кличко и подполковника Блюхера под Бадабагом. Везде от них турки понесли потери в живой силе, в провианте, фураже и в вооружении. Сами османы тоже не сидели без дела, из Силистрии их двухтысячный отряд пристал к острову против деревни Ликоршет и готовился уже идти дальше по нашему берегу. Но секунд-майор Шемберг с двумя сотнями гренадёров и казаков, а также подполковник Увалов с эскадроном пикинеров высадились на этот остров и прогнали оттуда неприятеля, который понёс при этом значительные потери. Из крепости Рущук силами в шесть тысяч человек турки переправились к нашей Журжи и даже подступили к самому её ретраншементу, но были вскоре отогнаны огнём батарей. Далее полковник Яновский с батальоном гренадёр, майор Трендель с двумя ротами Ингерманландского полка при четырёх полевых пушках и майор Йоханссон с двумя ротами Сибирского полка и с казаками атаковали этих отходящих турок и после короткого боя совершенно их рассеяли. Подступавшие со стороны Слободзеи к Журжи османы были отбиты полковником Дурново, а затем он же с шестью ротами из Апшеронского полка ударил по неприятелю и обратил его в бегство. Потери турок под Журжи — полторы тысячи, у нас потери — тридцать четыре человека. По всей протяжённости Дуная сейчас кипят большие баталии и малые схватки, и мы, и противник переправляемся другу к дружке и пытаемся нанести урон. У нас пока получается гораздо лучше. Османы несут большие потери. Но это, Лёш, ещё только начало большой кампании, — подчеркнул Митя. — Совсем уже скоро начнётся большое наступление на ту сторону. От Киева и Полтавы свежие полки сюда подходят. Из усмирённой Польши тоже сюда же подмогу перекидывают. Да и со второй армии, что сейчас Буг перекрывает, несколько тысяч к нам прислали. Рекрутов вон к нам недавно пригнали, «сырые» ещё совсем, прямо мужики мужиками, даже штыковому бою пока не обучены. Только и умеют во фрунт тянуться и как болванчики твердить: «Так точно», «никак нет», «не могу знать»! Переводом из Речи Посполитой генерал майор Суворов скоро будет, из столичной гвардии подполковник Разумовский за лаврами пожаловал, князь Волконский намедни вот прикатил, граф Апраксин…

«Суворов Александр Васильевич, тот самый знаменитый и легендарный Суворов скоро будет здесь!» — думал Лешка, пропуская мимо ушей всю остальную великосветскую хронику.

— Мить, а что Суворов-то? — перебил собеседника Егоров. — Куда его пошлют-то? Ты ведь всё знаешь, ну, расскажи?

— Да что тебе этот генерал-то сдался, а, Лёш? — удивился молодой адъютант. — Тут вон какие особы в нашу армию пожаловали из самого высшего общества и теперь вот хотят в баталиях отличиться. А этот-то что? Ну, погонял он спесивую шляхту в Польше, а при дворе-то больших связей у него нет. Хорошими покровителями он тоже похвастаться не может, характер у генерала взбалмошный, в обществе ведёт себя словно простой обер-офицер, а не как их превосходительство. Сам он весь такой резкий и громкий, без высоких манер. Не-ет, уж он-то точно дальше генерал-майора не пойдёт!

— Эх, Митя, Митя, — покачал головой Егоров, — не спешил бы ты раньше времени о людях судить. Ну и всё-таки, что там по его распределению в войска, где он теперь далее дислоцироваться-то будет?

— Да-а, под Журжу к Негоешти его определили. Будет там с резервной дивизией в покое стоять, — снисходительно махнул рукой подпоручик. — Напротив него по правому берегу Дуная турецкая крепость Туртукай стоит с большим гарнизоном. Вот он, небось, и будет теперь всё лето там сидеть да грозить туркам, дабы они на наш левый берег не лезли.

— Ага, — кивнул Лёшка. — Значит, всё лето будет невылазно на своём берегу сидеть, и это Суворов, да?

— Ну да, — подтвердил Митя. — Всё равно ему пока никакое новое дело не доверят, он ведь против турок вообще даже не воевал. Глядишь, осмотрится годок, а там, может, чего и доверят ему. Ежели, конечно, к тому времени сама война уже не закончится.

— Ну-ну, пущай оглядится, — улыбнулся, соглашаясь с «информированным» адъютантом, Алексей. — Как бы это мне увидеться с ним, а, Мить? Ты, как он сюда прибудет, будь так любезен, дай мне знать.

— Да на что он тебе только сдался? — удивился адъютант, любуясь трофейным пистолем, снятым с поясного ремня. — Ну да ладно, коли ты так хочешь, пошлю я к тебе вестового, как только он объявится. — А, да вот ещё что, Алексей! — поднял глаза на Егорова Митя. — Я что спросить-то тебя хотел, это чего там твой барон так в своём кабинете-то совсем недавно орал? Не на тебя ли это, случаем?

— Да не знай, — вставая, пожал плечами Лёшка. — Так-то при мне он кричал, конечно, обрадовался, наверное, соскучился же очень. Я ведь ему из поиска флаг османский привез, да ещё и ценного языка притащил, кроме всего прочего. Вот он, видать, с того-то и раскричался: «Лёшенька — молодец, Лёшенька — умница!» Следующий чин капитан-поручика пообещал досрочно за хорошую службу, — самозабвенно врал Егоров.

— Ну-у не зна-аю, — недоверчиво покачал головой Митя. — А со стороны-то вроде как ругался их высокоблагородие, да ещё грубо так, словно пьянь из подлого сословия на уездной ярмарке.

— Да что ты! — вытаращил глаза Лёшка. — Почудилось тебе, Мить! Чтобы господин барон, полковник фон Оффенберг, и мог матерно ругаться?!

— Да нет, и правда, похоже, почудилось, — кивнул, соглашаясь с егерем, адъютант. — Ну, Алексей, ещё раз тебе спасибо за такой царский подарок, — и он погладил рукоять османской сабли.

Апрель в Валахии традиционно одаривал всех теплом и цветеньем садов. Все вокруг было в белых, розовых и красных лепестках. В воздухе стоял непрерывный гул от тружениц пчёл, и сам этот воздух словно был пропитан запахом мёда. А сердце у Лёшки щемило от воспоминаний. Весна, падают лепестки с алых цветков на золотые волосы Анхен, и такие счастливые ярко-голубые глаза его невесты.

Поручику в это время старались не докучать. «Ибо не буди лихо, пока оно тихо! — как глубокомысленно объяснял философию жизни молодым егерям Карпыч. — У их благородия печаль, и лучше ему на глаза не попадаться, пущай он сам с собой немного побудет. Вот скоро возьмётся за вас — сами вспоминать это время с грустью будете!»

Неделя отдыха после последнего выхода пролетела галопом. Роту укомплектовали до положенной численности двумя орловцами и солдатиком из астраханского пехотного. Оставалось ещё вакантным место командира второй полуроты, но никого пока на это место подобрано не было. Так и исполнял командирские обязанности в ней Осокин Тимофей, жалуясь на свою тяжкую долю прочим ротным унтерам.

Утро начиналось традиционной побудкой барабанным боем. Затем было построение с проверкой внешнего вида и личного оружия, оправка и бег на семь-восемь вёрст вокруг северных озёр. Дежурные котловые от солдатских артелей и ротные интенданты готовили в это время завтрак. И когда егеря после бега, общей помывки да приборки подходили к столам, их уже ждала нехитрая, но сытная еда. Приварок в роте всегда был хорошим, а солдатский порцион — полуторный к обычному пехотному. Да ещё и серебро на жир, мясо и сало всегда в общей кассе имелось. Так что не жаловались. После завтрака давался час на свои нужды, а потом рота выдвигалась на свой учебный полигон, за окраины Бухареста, к северным озёрам. Сначала под командой Живана, а затем и самого поручика егеря там отрабатывали тактику боя против конницы и пехоты. Учились они преодолению укреплений, бою в крепостях и в помещениях, в лесу и на открытой местности. Нарабатывали навыки маскировки и работы из засад. Много времени уделяли действиям в рассыпном строю перед колоннами основных войск.

— Видать, скоро с пяхотой турку воевать будем. Не зря их благородие столько времени учения штыковому бою и стрельбе в цепи отдаёт, — делали выводы умудрённые опытом «старики».

В конце апреля на утреннем построении десяти егерям, отличившимся в поиске за Дунай, были торжественно вручены волчьи хвосты, кои нужно было нашивать на картузы.

— Только десятеро достойны! — подтвердил выводы бывалых егерей Карпыч. — Рано ещё пока остальным, вашбродь. Что уж там говорить, сутки боя всего в том последнем выходе были, это ведь не полтора месяца по Балканским горам скакать да половину всех османских отрядов из пашалыка за собою тащить. Вот энтот-то десяток — он в самый раз достойный, робятки и отвагу проявили, и прочувствовали, что это за такая особая егерская война. А все остальные пущай смотрят на них да завидуют, сами же лучшивее потом в бою будут.

— Хорошо, Карпыч, как скажешь, вам виднее, — улыбнулся Алексей. — Да я и столько волчьих хвостов просто даже сейчас не найду, чтобы их на картузы всей роте надеть. Вон ведь теперь все охотники в округе знают, что в Бухаресте за волчий хвост цельный двугривенный серебром дают.

— Ну, вот и погодите тратиться, Ляксей Петрович, чай успеем ещё, небось опять скоро пойдём в дело? — и старый унтер пытливо посмотрел на ротного.

— Думаю, что скоро, Иван Карпович, — не стал уходить от ответа Алексей. — В самое ближайшее время общее наступление начнётся, а перед этим ещё нужно будет турок от переправы отогнать. Так что настраивайте молодых, пусть они лучше к боям готовятся. Чувствую, что не дадут нам в тишине и в покое здесь отсидеться. Недалеко-то время, когда мы на острие у пехотных колонн пойдём.

После обеда и двухчасового отдыха егеря обычно отрабатывали стрельбу на приозёрном полигоне. Били они из штуцеров, из гладкоствольных фузей, пистолей и даже из тромбонов. Стреляли все, из всего, помногу и из всяких положений. Умение точного и быстрого ведения огня было главным условием выживания для егеря. Поэтому и отводилась его шлифовке масса времени. Были, конечно, и занятия рукопашного, ножевого, сабельного боя, оттачивались навыки скрадывания часового и метания гренад, но всё-таки стрельбе традиционно уделялась львиная доля от всего времени занятий.

Вечером обер-офицеры роты обычно организовывали занятия по начальной грамоте, а потом был длительный уход за личным оружием. На своё место к ночи оно должно было быть выставлено тщательно прибранным. А для этого его нужно было предварительно очистить от порохового нагара и от свинцовых окислов, ну и уже затем требовалось хорошенько его смазать.

Чтобы выполнить эту непростую задачу по уходу и по сбережению оружия, у каждого егеря был свой перечень необходимых ему приспособлений. У всякого солдата имелась: сухая чистая тряпка и тряпка, пропитанная несолёным салом. Было несколько пёрышек, очищенная от кострики пакля и «чистилка» из мягкого дерева. Всё это было необходимо для чистки замка, различных гнёзд и самого канала ствола. Для сбережения и смазки ружей и пистолей был необходим кусок бараньего или говяжьего сала, пузырёк с очищенным «деревянным маслом» и хотя бы немного «триппела» — так называемой английской глинки или абразива 18–19 веков. На постое шомпол у солдат заменялся дульной палкой, сделанной из сухого дерева. Сало тоже использовалось не абы какое. Его сначала старались перегреть, дабы удалить все активные вещества, окисляющие металл. Для ствола, дабы спасти его в сырую погоду, готовили специальный «костяной жир», да и «деревянное» — оливковое — масло перед применением вначале очень тщательно очищали. Тёртый кирпич для чистки ствола, про который Алексей ещё в детстве слышал из рассказа «Левша», использовали только лишь в самом крайнем случае, когда под рукой просто не было того самого «триппела». Да и то порошок из тёртого кирпича или из белой глины перед применением просеивали несколько раз через тряпицу. И вот полученная таким образом пыль уже вполне собой заменяла английскую глинку с таким вот неблаговидным названием.

На качественный уход за оружием приходилось порою по паре часов времени ежедневно. И тут самым строгим контролёром выступал главный оружейник роты Курт Шмидт. Проще было самому ротному представить оружие для осмотра, чем вот этому придирчивому и занудному немцу.

— Твой ружьё есть твой жизнь! — любил он частенько повторять, поучая новеньких егерей. — Плёхой твой ружьё — значит, ты есть плёхой зольдат и есть очень плёхой товарищ. Сам бистро погибаешь и свой товарищ не сможешь помочь в бою. Иди и чисти замок, очень некорошо ты его чистить! Он у тебя есть совсем грязный! И смазка нужно лучше наложить, чтобы ржа не есть металл!

В след за ужином у егерей было свободное время до сигнала «вечерняя заря», и после этого хождение из места расположения роты, мягко говоря, не приветствовалось. Давний пример, как нелегко было Фёдору Лужину по кличке Цыган год назад, а с ним заодно и всей егерской команде, был в роте всегда на слуху. Исключение здесь было только для господ офицеров, ну и для старших унтеров, которым они, в общем-то, не злоупотребляли. В ночном Бухаресте делать им просто-напросто было нечего. Так что после отбоя в месте расквартирования егерей полными хозяевами были караульные одного из восьми дежуривших по очереди отделений.

По субботам занятия длились до обеда, а потом была баня, постирушки и прожарка белья.

В воскресенье егерям давался выходной. Построения и дела солдатские были в этот день сведены до минимума. Каждый мог заняться собой и своей душой, отстояв службу в местном храме.

В конце апреля солнце жарило уже в полную силу, и после первых испытаний храбрецами русская пехота вовсю купалась в тех пригородных озёрах, что длинной цепью огибали Бухарест с севера.

Егеря лежали на солнышке, жмурясь, и лениво поглядывали, как плещутся в холодной воде солдатики из рекрутской роты. Их вот только недавно пригнали в Бухарест длинным маршем от Полтавы, и теперь под приглядом молоденького сержантика они резвились у берега словно дети, горланя и плеская друг на друга.

Гораздо интереснее было то, что происходило от них правее. Там возле заросшего камышом берега был выстроен широкий деревянный настил, уходящий мостками шагов на семь в озеро, и несколько местных баб, постирав белье, теперь старательно полоскали его в озёрной воде. Рукава на платье и юбки были у них чуть закатаны, всё здесь, в общем-то, выглядело в рамках приличия, но на что мужикам дана фантазия, а тем более весной? Вот крепкая и смуглая молодка подоткнула чуть выше свою длинную юбку и, оголив белые икры чуть выше обычного, наклонилась над водой.

— Ах! — одновременно выдохнули сразу несколько любителей прекрасного. — Хороша! — сглотнул слюну Цыган и покосился на командира. Лёшка, лежа на подстилушке с зажмуренными глазами, приоткрыл правый и взглянул на Федьку. Цыган тут же перевёл взгляд на купающихся рекрутов, всем своим видом демонстрируя отсутствие у него всякого интереса к противоположному полу. Поручик усмехнулся и закрыл глаза.

— Сидор, Касьяшка, кому было велено от берега не отходить?! А ну-ка быстро сюда! — Молоденький унтер со шпагой на поясном ремне, надзирающий за рекрутами, с возмущением грозил кулаком двум своим пловцам, выбравшимся на глубину и принявшим далеко вправо. — Сюда, я сказал, сюда плывите, обормоты!

Но всё было тщетно. Как видно, молодым солдатикам тоже было интересно женское внимание, и они энергично гребли в сторону мостков.

До них было уже недалеко, как вдруг в движении одного проявилось какое-то дёрганье. Вот он закрутился на месте и, взмахнув обеими руками, заорал что-то нечленораздельное. Затем крик перешёл в бульканье, и его голова скрылась под водой. Товарищ тонущего вместо помощи вытаращил в испуге глаза и, подплыв к мосткам, схватился за их доски, пытаясь забраться наверх.

— А чтоб ты! — проорал унтер и, скидывая на бегу сапоги с поясным ремнём, понёсся стремглав к помосту.

Голова солдатика ещё пару раз вынырнула, раздался его сдавленный писк, и он, взмахнув последний раз руками, погрузился в пучину.

Бух! Раздался громкий всплеск, и унтер сиганул с мостков в озеро. Лёшка и ещё десяток егерей, сорвавшись со своих мест, стремительно неслись к помосту. Бабы с визгом шарахнулись в стороны, побросав корзины с бельём на берег. Хлоп, хлоп, хлоп! Сразу несколько тел влетели с разбегу в холодную воду и заработали там руками и ногами. Над поверхностью же в это время беспомощно барахтался рекрутский унтер.

— Этого к берегу тащите, утопнет, спасатель х…нов! — крикнул Лёшка и, набрав воздух в лёгкие, нырнул на глубину.

«Какая же тут холодина, просто ужас!» — загребая воду руками, думал Лёшка. Воздух в лёгких закончился, и он вынырнул на поверхность. Рядом с ним вот так же сейчас ныряли сразу несколько егерей, а кашляющего незадачливого спасателя уже вытаскивали на мостки.

— Есть, Цыган утопленного нащупал! — проорал Ленька, указывая рукой сверху на реку. — Вон он, вашбродь, ближе к настилу барахтается!

Действительно, подгребая одной рукой, к мосткам приближался Лужин Фёдор. Алексей подплыл к ним ближе и помог перехватить спасённого поудобнее.

— Вытаскивайте его скорее на берег! — крикнул он и сам начал карабкаться на сырые скользкие доски.

Бездыханное тело вытащили и разложили на утоптанной береговой глине.

— В сторону! — рявкнул поручик и упал на колени перед лежащим. Всё, что было нужно делать в этом случае, он знал прекрасно. Оставалось только надеяться, что эти полторы минуты, что утопленный был под водой, не сделали своё чёрное дело.

Так, первое. Быстро проверяем рот и очищаем его от посторонних предметов, и он пальцами вытащил из него какие-то зелёные водоросли и слизь.

Второе. Скоренько удаляем воду, попавшую в лёгкие и в трахею. Солдатика укладываем на согнутое колено животом и лицом вниз, а потом много раз надавливаем рукой на спину. Вот та-ак, побежала водица ручьём изо рта и из носа.

А время-то бежит неумолимо! Это время не ждет, третья минута уже пошла! Нужно было срочно делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца!

Столпившиеся вокруг егеря и рекруты из команды утопленного во все глаза наблюдали за манипуляциями офицера. Для них всё это было необычно.

— Помер же Касьяшка, утоп бедолага, всё-ё, вона ведь, сколько ужо не дышит сердешный. А воды-то изо рта его как много вытекло! Ну и что же их благородия покойного-то так тыркает?! Грех ведь это!

Лёшка в очередной раз приоткрыл рот пострадавшего, сделал ему вдувание воздуха изо рта в рот и опять заработал руками, делая резкие надавливания на грудную клетку.

— Раз, два, три, четыре, пять! — считал он вслух. — Ну, давай же, давай, родной, дыши! Ещё вдувание! Раз, два, три, четыре, пять!

На шестой серии колени и руки утопшего вдруг резко дёрнулись, он ещё сильнее запрокинул голову, а изо рта его после судорожного кашля вылилась струйка воды.

— Поднимите его, на колени поставьте, пусть он прокашляется немного да проблюётся, — с усталостью сказал Егоров и, подойдя к воде, сплевывая, сполоснул от слизи свои руки и губы.

— Ваше благородие, спасибо вам за солдата!

Позади Алексея стоял давешний неудачный спаситель из унтеров. На нём уже был надет ременный пояс со шпагой, сам же он был весь насквозь мокрый, и теперь было хорошо видно, что по своей сути это самый что ни на есть мальчишка.

— Угу, — буркнул Лёшка, ополаскивая лицо. — Чего в воду-то кинулся, когда и сам толком плавать не умеешь?

— Виноват, Ваше благородие, солдата было жалко, спасти его уж больно хотел, под моим же ведь началом он был! — Вытянулся во фрунт незадачливый «спасатель».

— Ну-ну, и самого потом чуть было успели спасти. А если бы не подоспели мы к вам вовремя? Всегда всё с головой делать нужно, сержант, ежели, конечно, жить дальше охота, — проворчал Лёшка. — Представьтесь!

— Хлебников Вячеслав, Ваше благородие! Младший сержант рекрутской команды, прибывшей для пополнения первой дунайской армии! — гаркнул что было сил парнишка и потешно пристукнул голыми пятками по земле.

— Ну, теперь мы точно сковырнём турку! — усмехнулся Егоров. — Лет-то тебе сколько, Вячеслав, и сам ты из каких будешь?

— Шестнадцать лет мне, Ваше благородие, — ответил паренёк. — Сам я с Новгородской губернии, из Белозёрского уезда. Из дворянского служивого рода Хлебниковых. Прадед мой Аристарх Иванович сию шпагу самолично из рук батюшки Петра Алексеевича за Нарву получил, — и паренёк с любовью погладил эфес.

— Ну, шестнадцать — это, конечно, сам возраст далее по карьерной лестнице шагать, — улыбнулся Лешка, вспоминая себя вот таким же. — Вся жизнь впереди! Отчего сразу же в войска-то не попал, а при рекрутской команде на унтерство встал? Чай, сам к гвардейскому полку был приписан, коли уже в сержантских чинах состоишь?

— Так точно, Ваше благородие, — кивнул Хлебников. — Был приписан к Гвардейскому Измайловскому полку, где к шестнадцати годам у меня вышел ценз на младшего сержанта. Батюшка при князьях Белосельских в их вотчине за главного распорядителя охот был, вот я после его смерти-то и отпросился военную карьеру делать. А тут из Московской губернии в действующую армию рекрутская команда собиралась, ну и приказом по военной коллегии меня в неё-то и определили, — рассказывал паренёк.

— Хм, интересно. — Егоров внимательно посмотрел на сержанта. — Батюшка твой, считай, что за главного егеря при Белозёрских — Белосельских был. Чай, и сам ты стрелять да за зверем ходить умеешь? Новгородчина-то, поди, самая лесная сторона у нас будет, это, конечно, не считая ещё Урала с Сибирью!

— Так точно, с семи лет батюшка на охоты с собой брал, а в десять я уже первую утку с болота принёс, — улыбнулся своим воспоминаниям Славка.

Егоров подошёл к пришедшему в себя Касьяну. Тот сидел на мокрой тряпке, и его била дрожь.

— Оботрите хорошенько своего товарища, наденьте ему сухое, видите, как парня лихорадит, — посоветовал рекрутам Егоров. — Чай бы ему, да где же его сейчас взять? Да отлежаться немного ещё дайте, не гоняйте пока муштрой, — обратился он к Хлебникову. — А ты сам, сержант, приходи-ка в понедельник после обеда сюда же. Услышишь стрельбу — бери чуть левее, — и он показал рукой направление. — Как раз на наш стрелковый полигон выйдешь. Ну, всё, бывайте, братцы, слушайтесь старших, — обратился он к рекрутам. — В дисциплине вся ваша жизнь, вон вам пример уже на сегодня, — и Лёшка кивнул на незадачливого купальщика.

— Курок на боевой взвод ставь! — Лёшка окинул взглядом десяток стрелков, целящихся с положения «с колена» в дальние мишени. От цепи послышались щелчки ударных замков. — Огонь!

— Плавно, плавно свободный ход крючка выбирай! Не забывай: между вдохом-выдохом на паузе нужно нажимать! — слышались советы бывалых егерей, стоявших позади каждого из молодых солдат.

«Бах!» — раздался первый выстрел фузеи Афоньки.

«Спешит торопыга! — подумал Алексей. — Всё время куда-то бежит, торопится. Для вестового-то самое оно, а вот в стрельбе это не всегда хорошо будет». «Бах! Бах! Бах!» — зачастили выстрелы остальных солдатских ружей.

Вот и последний из «старичков» поднял руку. Всё, значит, отстрелялись все их подопечные.

— Заряжай! — скомандовал поручик, проходя вдоль строя.

— Куды, Егорка, вскочил?! — одёрнул своего «молодого» Ермолай. — Команды вставать не было, значится, на коленке заряд делай, привыкай. Иной раз и сидя на дереве, на весу тебе это делать придётся!

Парни сноровисто проталкивали пули, обёрнутые патронной бумагой, в стволы. Вот последний из них поставил курок на боевой взвод и вставил шомпол на своё место, в гнездо цевья.

— Вот так, запомните, егеря: ваше оружие должно быть у вас всегда заряжено, — поучал Егоров. — А коли сможете, так зарядите и трофейное, чтобы лишняя пуля у вас в запасе была! С пустым стволом даже не думайте минуту быть! Никто не знает, когда ваш выстрел может понадобиться! Курок на предохранительный взвод ставь! — От цепочки вновь послышались щелчки. «Меры безопасности соблюдены, теперь можно было бежать и проверять сами мишени», — подумал Лешка, вглядываясь в одинокую фигуру, спускавшуюся на стрелковый полигон.

— Хлебников Славка! — наконец узнал он подходящего. — А ну бегом за мной! — и подал общую команду: — Всем встать! Ружья на ремень! К месту осмотра мишеней бегом марш! Афоня, слабо, в самом низу твоя дырка, ещё бы чуть — и молоко. Вот сто раз тебе уже говорили: спешишь, всё ты суетишься больно! Хороший прицел не берёшь. Тимофей Захарович, ты его за шкирку, что ли, придерживай, когда он в следующий раз соберётся стрелять! — ворчал поручик, осматривая натянутую на доску мишенную тряпицу. — Егор, получше, чуть влево твоя пуля ушла, видать, слегка руку дёрнул. Во-от Гришутка, умница, опять выбил яблочко, как и все прошлые три раза, — похвалил он лучшего из всех молодых стрелка. — Ну как тебе, Славка, что сказать можешь? — поинтересовался он у сержанта, шагая на огневой рубеж.

— Хорошо бьют, — покачал тот головой. — Из наших пяти сотен рекрутов, что в Бухарест нагнали, пожалуй, ни один даже так не сможет стрелять.

— Ну, это всё долгие тренировки, — усмехнулся поручик. — Каждый уже по сотне пуль успел на полигоне выпустить. А до этого вхолостую месяц учился правильно стрелять. Хотя и талант к стрельбе тоже у людей встречается, глазомер развитый, твёрдость в руке. Не знаю, может быть, у кого-то все предки в роду когда-то лучниками были. На охоте вон куницу и белку в глаз били, а на бранном поле — немца или татарина.

— Ну да, — ухмыльнулся Хлебников, подходя к огневому рубежу. — У нас в России завсегда белок много было, ну и татар с немцами тоже на порубежье издревле хватало. А нам вот за всё время только лишь по три патрона выдали. А солдаты при рекрутской команде уже ведь больше полгода как состоят. А из ружей у нас только десять, и все со времён Полтавы, чтобы на караулах с ними стоять. Всё учение своё мы с деревянными фузеями прошли.

— Ничего, настреляетесь ещё, — утешил его Егоров. — А если в егеря попадёт кто, то уж тем более. Хочешь сам-то попробовать?

— Хочу, — закивал Славка. — А фузею дадите? А то у меня своей-то нет, только вот одна эта шпага.

— Афоня, а ну-ка дай сюда своё ружьё! — приказал ротный. — Господин младший сержант сейчас проверит его, вдруг у него ствол кривой и ты из-за этого в молоко бьёшь.

На огневом рубеже стоял очередной десяток молодых с приглядывающими за ними «стариками». Один из егерей отступил назад, и на его место встал Хлебников.

— Положение для стрельбы то же — «с колена», — объявил всем командир роты. — Выполняем без времени, бьём на точность. Оружие с плеча снять! Положение «с колена» принять! Товсь! — И десяток замер с ружьями наизготовку. — Курок на боевой взвод ставь! — Послышались щелчки взведённых курков. — Огонь!

«Бах! Бах! Бах!» — раздались первые три выстрела. «Бах!» — четвёртой в десятке хлопнула фузея Хлебникова.

«Однако стрелять не спешит, но и не медлит. Фузею держит крепко и уверенно, — думал Лешка, глядя на молодого сержанта. — Посмотрим, как там, на мишени будет. Хотя навряд ли я что-то увижу. Всё-таки первый выстрел из незнакомого, непривычного оружия, да и дистанция здесь приличная — сто пятьдесят шагов ровно», — заранее оправдывал белозёрца Егоров.

Так, последний из старших егерей задрал вверх руку, теперь уже отстрелялись все.

— Заряжай! — И сидя на коленях, стрелки начали скусывать кончик с патронов.

— Прошу патрон, фузея разряжена! — крикнул из шеренги стрелок в форме пехотного сержанта.

— Афоня, дай свой патрон! — скомандовал Егоров и обратился затем ко всем: — Вот, господа егеря особой роты, перед вами молодой из рекрутской команды, а даже он понимает, как важно всегда оружие заряженным держать! Мотайте себе на ус!

Славка в это время уже успел прочистить затравочное отверстие поданным ему шильцем, сыпанул порох на полку замка и, закрыв её, засыпал весь основной заряд в ствол, а затем уже забивал в него пулю шомполом.

— Пуля-то какая чудная, — слышалось его негромкое бормотание. — Первый раз я такую вижу.

Всё, вот и шомпол встал на своё законное место в гнездо.

«Совсем немного от остальных в зарядке отстал», — отметил поручик. И это при отсутствии навыка обращения с боевой фузеей! Этот паренёк всё больше и больше нравился Лёшке.

— Курок на предохранительный взвод ставь! — От цепочки стрелков послышались щелчки. — Безопасность прежде всего! — напомнил он стрелкам. Ну, вот теперь уже можно проверять мишени. — К мишеням бего-ом марш! — и Егоров сам первый рванул вперёд. Было интересно, как там с результатами.

— Воробьёв Андрей. Неплохо, многие из тех, кто у нас полгода служат, гораздо хуже тебя пулю в цель кладут. Ты всего-то три недели в особой роте, а молока у тебя уже почти что нет. Похвально! Но обрати внимание: у тебя пробоина всегда снизу и посередке. А это значит, что прицел-то твой правильный. Но вот спусковой крючок ты всё-таки каждый раз лишнего дёргаешь, вот оттого твоя пуля у тебя всё время на две ладони чуть вниз-то и уходит. А всё потому что ствол ружья от того лишнего дёрганья чуть-чуть вниз кивает. А для такого расстояния это чуть-чуть как раз на мишени в три вершка и выходит. Представь, что будет, если с трёх сотен шагов ты бить будешь, так, братец, ты вообще свою дырку и вовсе даже не увидишь!

— Так точно, вашблагородие! — ответил командиру бывший орловец. — Буду стараться полегче на спусковой крючок давить, и так вроде потише жал, да, видать, всё-таки перестарался.

— Так, Семён, у тебя пуля вверх ушла, в самый край щита влепила, вот она, гляди, — и Егоров ткнул в дырку пальцем, обводя её затем угольком. — У тебя постоянно разброс, то влево, то вправо она уходит, иной раз, конечно, и яблочко задеваешь, но вот такой кучности боя, как у Воробья, всё равно у тебя нет. С товарища по полку вон пример бери и не позорь свой доблестный Орловский!

— Хм, неплохо! — Алексей смотрел на пробоину, что была на пару вершков выше яблочка — чёрного кружка в самом центре мишени. — Пуля, конечно, ушла выше, но легла она по центру. Вячеслав, сделаешь ещё пару выстрелов, а если будешь и дальше так же кучно бить, то уже потом можно будет делать и последующие выводы. На одном же этом выстреле их пока делать неправильно. Но для первого раза сам выстрел у тебя очень даже хорош! Если хочешь, можешь с нашей ротой ещё тут позаниматься, мы до вечера на этом полигоне часа три, пожалуй, что точно тут будем.

— Спасибо, господин поручик, с удовольствием здесь останусь с вашего позволения! — поблагодарил Егорова сержант. — Всё равно у нас там, в рекрутской команде, самая муштра сейчас идёт, не то что здесь у вас.

— Макарыч, принимай командование над стрелковыми занятиями, и вот за этим сержантом пригляди, — Лёшка кивнул на Хлебникова. — А я пока посмотрю, как там у Живана дела в его дальней низинке идут.

Со стороны той самой дальней низинки, где был устроен тир с «бегущими мишенями», раздавались время от времени редкие хлопки. Здесь сейчас отшлифовывали свой навык быстрой стрельбы по подвижной цели более опытные егеря. Способ устройства тира был совершенно простой. По выкопанному длинному и глубокому рву неслись время от времени егеря, держащие в руках палки с мишенями. Иногда это был щит с силуэтом человека, иногда просто косынка, набитая сеном, или даже старая драная шапка. И вот в эти мелькающие мишени-то и нужно было попасть с приличного расстояния и из самых разных положений.

Поручик подошёл к тиру тогда, когда выстрелы в нём стихли, а слышалась только лишь эмоциональная речь прапорщика серба с нелицеприятными эпитетами.

— Ви сте две димљене свиње. Осрамотите свој славни народ и свог старог оца војника! Само узалуд овде палите барут, глуп! Вероватно ћете само у рату уплашити Турке, попут ових мета!

Ну что, тут было всё понятно и без перевода: два дымлёных, то есть копчёных, поросёнка срамят, позорят свой славный народ и своего батюшку, старого солдата. Порох они переводят тут зря, глупые люди, и турок в бою будут просто пугать, как вот здесь эти самые мишени.

— Не. У Турке ћемо увек улазити. Више од једног метка у борби неће промашити. Не псујте, господине поручниче, покушаћемо, — качали головами сконфуженные братья Вучевичи.

Ага, Лазару и Велько стыдно перед господином поручиком. Они его просят больше не ругаться. Обещают стараться и гарантируют, что в бою они в турок всегда попадут и у них ни одна пуля мима врага не пролетит. Ну, что-то типа того.

— Ну что ты, право слово, Живан, видишь же сам, как оба Николича раскаиваются, — кивнул на сконфуженных сербов Алексей. — Всё у них ещё получится, правда ведь, егеря? — и он подмигнул погодкам.

— Так точно, господине поручниче! — по-уставному вытянулись во фрунт оба стрелка, всем своим видом демонстрируя готовность исправить о себе такое нелестное впечатление командиров.

— Отойдём? — кивнул Лёшка Милорадовичу. — Что, настолько всё плохо? Хуже других братья стреляют?

— Да не-ет, — нехотя признался серб. — Так же, как все, пожалуй, но нужно-то, чтобы было лучше! У них же вон уже волчьи хвосты на картузах, а ещё немного — и их новички по стрельбе догонят. Нет, они у меня всё равно будут лучшими стрелками в роте. — Прапорщик упрямо сжал зубы и, нахмурившись, поглядел на братьев.

— Внимание! Конный разъезд турок справа по флангу в двухстах шагах! — вдруг неожиданно для всех рявкнул командир роты. — Лазар, Велько, к бою!

Только что спокойно стоявшие парни резко подобрались. Лазар присел на колено с наведённой в сторону рва фузеей. Велько целился в двух шагах от него, стоя, в ту же сторону.

— Пускайте мишени парами по очереди с интервалом в тридцать секунд! Первая пара пошла! — отдал команду Егоров, и вдали замелькали некрупные цели.

«Бах!» — хлопнула фузея старшего брата, и вдали заметно качнуло щит с силуэтом человека. «Бах!» — мелькавший набитый сеном шар скрылся из глаз.

Парни, пыхтя и сопя, быстро заряжали фузеи, им осталось ещё немного…

— Вторая пара пошла! — не дожидаясь щелчка постановки курка на боевой взвод, скомандовал Алексей, и вдали опять понеслись мишени. «Бах! Бах!» — почти одновременно раздались выстрелы, сбивая цели.

— Третья пара пошла!..

— Ну что, неплохо! — покачал головой поручик. — Из шести выстрелов — пять попаданий! Хороший результат, а ты вон ругаешься на ребят.

Живан только пожал плечами, ничего не ответив, а Лазар, улучив момент, когда господа офицеры отвернулись, дал подзатыльник брату.

— Ух ты, мазила!

— Живан, я что сказать-то тебе хочу, — произнёс Егоров, когда офицеры отошли в сторонку. — Паренька сержанта помнишь из рекрутской команды, что, не умея сам плавать, своего солдатика бросился спасать?

— Ну да-а, — протянул Милорадович. — Славка же вроде, потешный такой, ушастый, конечно, помню. А что?

— Да, по-моему, приглядел я командира для нашей второй полуроты, — улыбнулся Алексей. — Стреляет он отменно, я его проверил вот только. И сам вроде сообразительный, шустрый такой, из лесовиков. Опыта службы, конечно, у него вообще нет, считай, что он белый, чистый лист, но, может, это даже и хорошо, лучше будет егерская наука на него ложиться. Сам вот я три года назад таким же, как он, был, когда из батюшкиного имения в войска прибыл. Самое главное, чувствую, правильный паренёк этот, надёжный.

— Ну, так в чём дело, Алексей? Бери, конечно, коли чувствуешь, что хороший из него командир будет! — воскликнул серб.

— Да я с тобой советуюсь, ты же мой заместитель все-таки, — усмехнулся Егоров. — Ну что, я единолично такие дела должен решать? Присмотрелся бы ты к нему, а?

— Ладно, как скажешь! — пожал плечами Милорадович. — Где он сам-то?

— Афонька! — обернувшись, позвал вестового ротный. — Бегом на стрелковый полигон, одна нога здесь — вторая там. Скажешь Макарычу, чтобы он с тобой младшего сержанта Хлебникова из рекрутской команды для меня отправил. Только осторожность соблюдай, чтобы свою шальную пулю ненароком не словить. Ну, давай, бегом!

Алексей спешил в штаб. Только недавно к нему прибежал вестовой из главного квартирмейстерства, посланный Митенькой с сообщением, что в ставку прибыл их превосходительство генерал-майор Суворов Александр Васильевич. Сам Суворов сейчас в Бухаресте!

Лёшка никогда бы себе не простил, если бы не смог его увидеть! Хоть даже издали! Легенда, глыба, человечище! Хотя бы одним глазком на него взглянуть!

Вот и центральная площадь с большим каменным двухэтажным зданием, занимаемым штабом первой армии. Комендантские козырнули, не напрягаясь, как своему. Офицером Егоров слыл незаносчивым и невредным, рота его была приписана к главному квартирмейстерству, так что проскочил он по ступенькам беспрепятственно.

— Проходите, вашбродь, — кивнул ему дежурный унтер, открывая тяжёлую дверь. — Их высокоблагородие господин полковник покамест на улицу не выходили, у себя в кабинете они только что изволили быть.

— Спасибо, Фотеич, — поблагодарил Егоров, заходя в общий длинный коридор. Первым делом правильно было бы увидеть своё прямое и непосредственное начальство, от кого, как говорится, на роту, как из щедрого кулька, сыпались пряники, ну и порой, бывало, конечно же, выпадал и хороший такой кнут.

Застыв перед дверью кабинета фон Оффенберга, Егоров на пару секунд замер. Из-за неё слышались голоса и звучал смех. «Ну что я, подслушивать, что ли, тут буду?!» — подумал Лёшка и, решительно постучав, дёрнул её за ручку.

— Ваше высокоблагородие, поручик Егоров для получения указаний прибыл! — гаркнул он по-уставному, вытянувшись перед своим куратором.

Барон толкнул легонько локтем стоявшего рядом худощавого, средних лет военного с георгиевским крестом на мундире.

— Вот, Александр Васильевич, полюбуйся ты на этого прохвоста, — кивнул он на Лёшку. — От его пленного с последнего поиска мы про тот корпус капыкулу и про все прочие силы супротивника услышали. А вот теперь, исходя уже из этого, и свою диспозицию, да и все планы грядущего наступления, строим. Молодой да шустрый, и в роту себе людей под стать подобрал!

На Егорова ироничными и живыми глазами смотрел… Суворов! Это же сам Суворов! Лёшка во все глаза глядел на живую легенду!

А тот, словно драчливый мальчишка, толкнул в ответ плечом барона и оказался прямо напротив него.

— Прохвост, говоришь, сам прыткий и таких же к себе под стать набрал?! А что это у тебя за хвост собачий на картузе, а, поручик? И второй погон на плече нашит? Сам вон в пистолях весь обвешанный и в патронных сумках! Сапожки на ноге подрезаны! Покрой брюк свободный! Фанфарон?! Хвастунишка?! Любишь пыль в глаза людям пускать?! — потряхивая своей светлой чёлкой и хохолком на голове, генерал буквально закидывал молодого егеря вопросами. — Да не-ет! — Суворов, не дав времени Егорову, сам же на них и ответил: — На груди Кагульская унтерская медаль на Андреевской ленте. На лбу отметина от шрама, щека вон в рубце. Лицо загорелое, обветренное. Не штабной щёголь! Видно, что боевой офицер! Тогда почему форма в нарушениях? Что молчишь, братец? Немогузнайка?!

Бешеная, кипучая энергия так и разила от Александра Васильевича. Лёшка мотнул головой, сбрасывая морок ошаления. Не хватало ему ещё немогузнайкой прослыть, вот уж кого Суворов-то терпеть не мог!

— Ваше превосходительство! — рявкнул он что было сил. — Вся амуниция и вооружение подогнаны и приспособлены для боя, а не для парада. Хвост волчий, а не собачий, и снят самолично с убитого мной в схватке кинжалом полусотника султанской гвардии. Особой отдельной роте главного квартирмейстерства указом главнокомандующего армии разрешено ношение сих хвостов на картузах как знак особой проявленной егерями доблести. Второй погон гренадную сумку держит. Молчал, потому как старшего по званию слушал, не перебивая! Поручик Егоров свой доклад закончил! — и он с грохотом пристукнул каблуком сапога о пол.

— Боюсь, боюсь — грозен! — отскочил со смешком от Лёшки генерал-майор и чуть спрятался за улыбающегося во весь рот барона. Было во всём его поведении что-то такое ребяческое и нестандартное. В каждом движении этого человека сквозила взрывная, кипучая энергия и эмоциональность.

— Что, уел тебя Егоров, уел, а, Сашка?! — засмеялся Генрих Фридрихович. — Это тебе не штабных сверчков шугать. У этого две ступеньки в чинах за восхождение первым на крепостные стены. Молодой, а уже битый волчище!

— Молодец! Нравишься мне! — Суворов опять выскочил из-за барона. — Ответил мне коротко, чётко и метко. И на место хама поставил, и уважил генерала одним докладом. Пошли его со мной, Генрих! Отдай роту егерей на месяцок мне, а? Как раз до наступления пока ещё время есть. — Суворов, словно ребёнок, с мольбой вглядывался в барона. — Отдай, я тебе говорю! У тебя ещё за Кольберг передо мной должок есть, что, забыл?!

Полковник в возмущении аж притопнул ногой.

— Плут ты, Сашка! Ещё, может, чего вспомнишь?! Да мы сами там хорошо Платена придерживали, а тут и ты подоспел! Ну на кой тебе там, под Туртукаем, будут нужны егеря, а? Пока примешь резервную дивизию, пока оглядишься, присмотришься к туркам! Пока проведёшь предписанную тебе командующим разведку боем. Это ведь сколько времени-то пройдёт? А Егорову со своими волкодавами уже через месяц надобно будет под Силистрией быть и перед ударными корпусами в стрелковой цепи вертеться!

— Отпущу, друг, отпущу я его потом к Силистрии. Слово тебе даю, что всё успею, — умолял барона Суворов. — Мне хорошие стрелки на том берегу ох как могут пригодиться, а что там у меня — один астраханский пехотный и карабинерные полки, казачки да ещё три мушкетёрские роты из охраны ретраншементов.

— Ваше высокоблагородие, отпустите нас с генерал-майором на месяц, — встрял в разговор двух старых знакомых Егоров. — У меня рота укомплектована полностью, обучена, недавно вот на последнюю вакансию полуротного из молодых сержантов принял. Все давно в бой рвутся, а опыта у многих маловато. А тут будет возможность молодым на малом выходе егерский навык подправить. Отпустите?

— Спелись, да? — нахмурился полковник. — Старый да малый, в одну дуду дудите? Только увиделись, а уже в унисон петь начали? — с какой-то ревностью в голосе проворчал Генрих.

Подумал, а потом махнул рукой.

— Ладно, возьмёшь эту роту. Только обещай, Александр Васильевич, что к июню, к началу переправы через Дунай всей нашей армии, егеря будут уже под началом у генерал-майора Вейсмана. Им с его дивизией и дальше идти, как это и было ранее запланировано.

— Обещаю, друг, — сделал поклон Суворов. — Держать дольше обещанного твою роту не буду, тем паче что после меня они к моему же приятелю, к Отто Ивановичу, дальше пойдут, к коему я и сам испытываю самые горячие дружеские чувства. Были бы все немцы такими русскими, как он, никакой бы нам враг и никогда бы не был страшен! — и он лукаво подмигнул фон Оффенбергу.

Генерал-фельдмаршал Румянцев Пётр Александрович под давлением военной коллегии и самой императрицы, требовавших от него решительных действий, готовил свою армию к переправе через Дунай. Нанесение главного удара им планировалось возле турецкой Силистрии — в древности крепости Доростол. Григорию Потёмкину было приказано начать переправу в районе Гирсово. Главные же силы русской армии должны были переправляться у Гуробал.

В целях отвлечения противника от главного удара на только что прибывшего из Польши Суворова была возложена задача провести поиск в районе крепости Туртукай. Больших сил ему при этом не придавалось, так как целью поиска была просто разведка боем с последующим отступлением на свою сторону и без занятия самой неприятельской крепости.

Шестого мая 1773 года Александр Васильевич спешно выехал из ставки командующего, чтобы принять под своё начало все причитающиеся ему силы резервной дивизии.

— Здравствуйте, астраханцы-молодцы! — крикнул Суворов, стоя перед полком.

— Здравья желаем, вашпревосходительство! — раздался дружный рёв пехотинцев.

— Есть здесь средь вас тот, кто помнит меня?!

— Есть, есть, есть! — послышалось в ответ из шеренг.

— Ага! — обрадовался генерал. — Значит, уж коли вас штык пруссака не взял, так и турок своим ятаганом подавно не срубит! Скоро басурман в пух и прах разобьём! Супротив русского солдата ещё ни один враг не выстоял!

От генерала так и веяло энергией и уверенностью, и солдаты это чувствовали!

— Ну, всё-ё, коли Суворов пришёл, значит, скоро турку гнать будем, — говорили они уверенно. — Вон Иван Савельич с первой роты ещё под Кольбергом при нём был. Хорошо там немчуре морду набили. И здесь турке тоже набьем!

А Суворов в это время в походном шатре ставил задачу своим командирам:

— Ну что, господа офицеры, сил у нас совсем немного. Под рукой будет всего пять сотен пехоты Астраханского полка, рота егерей, сотня конных карабинеров и ещё сотня казаков. Нам предписано провести поиск на вражеском берегу для отвлечения его сил. Но я полагаю, что простого поиска тут будет мало! Чтобы оттянуть как можно больше сил неприятеля от места переправы нашей армии, нам надобно турецкую крепость Туртукай взять!

Офицеры зашевелились, а подполковник Муринов высказал общее опасение:

— У нас, Ваше превосходительство, общее число войск едва восемь сотен будет, а у турок только в самой крепости стоит четыре тысячи. Да ещё неизвестно, сколько конницы вокруг в разъездах состоит. Виданное ли это дело — против такого многочисленного противника, да ещё при отсутствии своей артиллерии, наступательно воевать?

— Вот именно! Если воевать, то только наступательно! Только атакой турок бить! — воскликнул в ответ Суворов. — Если мы будем мяться и проявлять нерешительность, то они нас сами всей своей массой задавят! Для егерей ставлю особую задачу! Вы, поручик Егоров, переправляетесь на лодках на тот берег сей же ночью. В бой до поры до времени не вступать! Разведайте подходы к береговым укреплениям и к самой крепости и уже потом при нашей переправе возьмёте береговую батарею пушек и поддержите нас огнём. Как только мы встанем на берегу в колонны, рассыпаетесь перед нами своим особым стрелковым порядком и, идя впереди, ведёте точный, жалящий огонь. Для всех остальных: вся наша пехота строится в две колонны, посредине её под прикрытием штыков идут карабинеры с казаками под командой князя Мещерского. Отбиваем атаку конницы турок и стремительным маршем овладеваем передовыми ретраншементами, а затем уже врываемся и в саму крепость! Колем всех османов там нещадно, а затем гоним их и бьем, сколько есть сил, до ночи. После этого преследование турок ведёт уже наша конница. Всё ли всем понятно? Вот боевой приказ для всех: турецкие набеги отбивать наступательно. Подробности зависят от обстоятельств, разума и искусства, храбрости и твёрдости командующих!

Началась подготовка к переправе. Всего у Александра Васильевича под его общим началом было более двух с половиной тысяч солдат. Но из-за нехватки лодок можно было рассчитывать только лишь на треть имеющихся сил. Напротив предполагаемого места переправы начали скрытно устраивать батарею для имеющихся в распоряжении четырёх полковых пушек. Семнадцать имеющихся лодок после переправы егерей было решено перевезти на арбах местных жителей к впадающей в Дунай речке Артыш. Именно по ней, сильно заросшей камышом, и нужно было выходить в основное Дунайское русло через две ночи.

Вновь, как и месяц назад, чернела вода за бортом лодок. С негромким плеском входили в неё вёсла и толкали утлые судёнышки к противоположному берегу.

Место для высадки было выбрано в заросшей кустарником заводи. Хорошего подхода для высадки здесь не было, и егеря соскальзывали в воду, придерживаясь бортов. Первым, подняв над головой ружья, поясные ремни и подсумки, на берег выбралось дозорное звено Лужина. Секунда — и егеря растворились среди раскидистых кустов и деревьев.

— Первый плутонг, вперёд! — отдал негромкую команду Егоров, и две дюжины егерей, поднимая муть со дна, побрели к берегу, а на нём в это время уже работал дозор. Вокруг всё было спокойно, и через пару минут к первому плутонгу присоединилась и вся рота.

— Вашбродь, в ближайшей округе турки нет. Дальше овраг затопленный, левее него ручей протекает, всё вокруг в зарослях камыша, и уже шагов через триста только лишь хороший сухой берег начинается, — докладывал командиру Цыган. — Уж тут точно можно быть уверенным, что турка сюда не сунется, не любит она в таких местах шлындать.

— Ладно, остаёмся пока здесь, у затопленного оврага, — подумав, принял решение Егоров. — Отсюда и разведку небольшими партиями будем вести. Фёдор, разбиваешь своё звено на пары. В одном ставишь старшим Бориса. В другом — Лазара. Им каждому даём по десятку от первого плутонга, они у нас к дозорному делу привычные. Эти две партии уходят вдоль берега и всё хорошенько осматривают на версты три или четыре. Сам ты с подручным берёшь нас с Карпычем, с Афоней и с Лёнькой, и мы все вшестером двигаемся прямо. До утра времени ещё много, думаю, должны будем успеть осмотреться. Потом собираемся все здесь и рассказываем, кто что и где увидел. Все остающиеся маскируются и сидят в прибрежных кустах как мышки, огонь не разводят, у реки не ходят. Старшим за меня остаётся прапорщик Милорадович.

Алексей огляделся. Среди береговых кустов и раскидистых деревьев сейчас шло шевеление: кто-то из солдат выливал воду из сапог и отжимал мундир, кто-то проверял оружие — не подмок ли заряд во время переправы, многие надевали на себя подвесную амуницию. Каждый из егерей знал, что ему надлежит делать.

— Всем, кто идёт в дозор, надеть «лохматки», — отдал команду ротный и сам же начал накидывать на себя сверху маскировочный балахон. — Афоня, накидай на меня сверху и сзади пучков травы, спереди-то я и сам справлюсь, да про себя тоже не забудь!

Искусство маскировки у егерей оттачивалось месяцами занятий, а затем проверялось практикой на многочисленных выходах. И скоро все три дозорные партии при неярком свете луны превратились в группы небольших холмиков.

Шестёрка дозорных, пригнувшись, перебежала небольшой возвышенный участок, отделявший затопленный овраг от низинки с ручьём. Если где туркам и ставить свой пост наблюдения вот за всем этим прибрежным участком, то только здесь. Отсюда неплохо просматривалась вся прибрежная низина и даже была видна сама река. Но всё было спокойно вокруг, и егеря прокрались дальше, туда, где начиналось сухое место. Вдруг впереди идущий Цыган поднял вверх руку и затем резко её опустил. Через мгновение из сухой прошлогодней травы и пока невысокой поросли уже этого года виднелись только лишь шесть бесформенных холмиков.

С левой стороны вдруг раздался стук копыт, и в десяти шагах от егерей проскакал небольшой отряд всадников. Лёшка затаил дыхание. Как ни хорошо они были замаскированы, а кто ж его знает, вдруг там особо зоркий из верховых есть. Бывают такие, стоит ему один раз по степи проехать — и он все холмики, кусты и деревья наперечёт помнит.

Пронесло! Дозорный десяток ушёл дальше вправо, и вскоре стук копыт совсем стих.

Один из холмиков зашевелился и поднялся над травой. Взмах руки — и вот все шестеро дозорных перебежали хорошо набитую широкую тропу. Проскочив ещё шагов двести, егеря нырнули в лесной полог и упали на мягкую подстилку из старой опавшей листвы.

— Десяток всадников был, вашбродь, — докладывал Лужин. — Не понял только, из каких они, вроде бы и не сипахи, наверное, из акынджи. Татары, что ли, али, можа, селикадеры?

— Ночной разъезд? — спросил Алексей, и Федька согласно кивнул.

— Дозором проходят и по сторонам эдак зыркают. Это хорошо, что мы в «лохматках», ежели чё, так и до кустов бы не успели добежать!

— Ну, ладно, обошлось, — прошептал поручик. — Передохнули — и дальше пойдём, порядок движения у нас тот же. Впереди Фёдор, позади Карпыч, все остальные идут вместе.

Миновали буковый лес и, разглядев с его опушки дальний свет костров, приняли потом чуть левее. Вскоре перед егерским дозором в свете луны открылась вся крепость Туртукай. Рядом с ней виднелись какие-то сооружения, где горели костры, и время от времени вокруг них мелькали людские тени.

— Похоже, что перед основной крепостью расположены отдельные оборонительные фортеции, — пробормотал чуть слышно Алексей, вглядываясь в укреплённое предместье. — До утра нужно будет успеть всё здесь вокруг на животе обползти. Ну что, братцы, вперёд!

Перед рассветом все три дозора собрались в месте расположения роты.

— Господине поручниче, шли четыре вёрст узводно од Дунава. Тамо нема никаких твердынь. На берегу пара десятин войников. Глядят шибко на реку, — путая русские и сербские слова, доложился Лазар.

— А конный разъезд турок вам не повстречался? — задал ему вопрос Егоров.

— Да, господин поручниче. Прошао дуж берега, — уверенно кивнул серб. — Около поста с коней слезао. Дюже долго седели поред костра, а затим су поскакали даље.

— Ну, вот видишь, Фёдор, ты прав был, дозором те турки проходили, на которых мы чуть было не нарвались, — кивнул командиру дозорного звена Егоров. — Давай, Борис, докладывай, что у тебя?

— Вашбродь, ниже по течению, в трёх верстах отсюда, стоит земляное укрепление, наподобие того, какое мы в своё время в прошлом поиске брали, только оно без рогаток, — доложился старший второго дозора. — И ещё вытянутое оно вдоль берега шагов на сто или чуть больше, а на его валах пушки под луною блестят. Шесть штук мы их там насчитали, глядят они все на реку. Охраны в ём было совсем даже немного. При трёх кострах человек десять караульных всего прохаживается. Коли надобно станет, так и вырезать их можно будет без большого шума.

— Ясно. Все молодцы! — поблагодарил разведчиков Алексей. — Завтра при дневном свете ещё присмотримся аккуратно, а потом я общий план для его превосходительства на бумаге нарисую.

Турки не догадывались о скором намеренье Суворова атаковать Туртукай, прекрасно зная, что сил здесь у противника совсем мало. Они сами решили ночью форсировать Дунай и немножко порезать русских.

В ночь на девятое мая тысяча конных османов вплавь переправилась на левый берег. Был Иванов день, и донские казаки изрядно перепились. Передвижных конных постов послано казаками не было, и выходящие на берег сотни османской конницы с большим уже запозданием заметили пехотные караулы.

Александр Васильевич по своему обыкновению спал на открытом воздухе на конской попоне, укрывшись сверху епанчой. Перед рассветом он услышал громкие крики, звон сабель и стрельбу. Несколько вражеских всадников попытались было его пленить, но были оттеснены казаками под предводительством их начальника Сенюткина. Несмотря на всю храбрость станичников, численный перевес был на стороне османов, и русские под напором неприятеля начали отступать. В это время со всей решительностью в дело вступили два эскадрона карабинерного полка, которые встречным ударом опрокинули турок и загнали их опять в реку. Подошедший по тревоге Астраханский пехотный полк в бой вступить не успел. На берегу насчитали восемьдесят пять турецких трупов против двух десятков погибших русских. В плен взяли дюжину, в том числе и украшенного сединами, престарелого сотника по имени Бим-Баша.

Несмотря на потери, ночную суету и сумятицу, Суворов решил атаковать турок в эту же ночь. Расчёт на внезапность его нападения оказался верным. Турки посчитали, что ночь после их набега на русский лагерь уж точно будет спокойной. Они даже убрали дозорное судно с реки и сократили часть своих постов на берегу.

Ровно в полночь Александр Васильевич отдал приказ о начале переправы. Первые семнадцать лодок с десантом отчалили к противоположному берегу.

Рота егерей, как только стемнело, заняла свои места перед береговым укреплением. В прошлую ночь на нашей стороне слышался шум и выстрелы, а под утро с набега вернулись потрёпанные турецкие сотни. Алексей сам лично наблюдал от лесной опушки, как выносили на берег раненых и укладывали их рядком.

— Всыпали наши османам! — радовались егеря. — Скоро и мы им добавим! Только вот подождать пока придётся, передышку возьмёт их превосходительство, не пойдёт он этой ночью на переправу. Ещё нам денёк подождать тут придётся.

— Всем глядеть в оба, осмотреть оружие! — передал по цепочке командир роты.

«Суворов — гений и мыслит нестандартно, не так, как все, вот что-то мне подсказывает, что именно сегодня можно будет ждать его удара, — думал он про себя. Хотя, откровенно говоря, и сам был не полностью в этом уверен. — Ну, ничего, посмотрим…»

В ста шагах впереди на турецких укреплениях вдруг послышались встревоженные крики, а затем хлопнуло несколько ружейных выстрелов.

— Наши идут! Всем быть готовыми к атаке! — Лёшка встал с земли и, вынув кортик из чехла на поясе, пристегнул его к штуцеру. — Рота! Примкнуть штыки!

В это время с береговой турецкой батареи ударил один, второй, третий пушечные выстрелы.

— По нашим бьют, гады! — процедил сквозь зубы Макарыч. — Ничё-ё, сейчас и мы вас штыком порадуем!

— Рота, цепью! До моей команды огонь не открывать, все идем молча! — распорядился Егоров и сам со штуцером наперевес скорым шагом пошёл впереди всех.

Сто двадцать четыре фигуры поднялись разом от земли и растянутой цепочкой пошли вслед за своим командиром, блестя остро наточенной сталью. А турки в это время увлечённо били в сторону реки по подходящим к берегу лодкам.

Пробегающий за пушечным зарядом топчу случайно взглянул в тыл и буквально оцепенел. Со стороны сереющей в отдалении крепости на их батарею, блестя при свете луны и костров штыками, надвигалась густая солдатская цепь. Русские! Только у них на стволах ружей, словно на копьях, прицеплены вот такие вот клинки. И он в ужасе взвыл:

— Русские идут! Спасайтесь все! А-а-а!

— Рота, стой! Товсь! Целься! Залпом пли!

«Баба-а-ах!» — пронёсся волной по цепи залп сотни ружей.

— Ура! — выкрикнул клич атаки русский поручик, и его егеря с рёвом бросились на опешившего от неожиданности противника.

Легко вбежав на невысокий земляной вал, Егоров уклонился от встречного удара длинного орудийного банника и сам с силой подал свой штуцер вперёд. «Хрусть!» — противно хрустнули кости, и он с силой выдернул штык из груди заваливающегося на землю топчу.

— Ура-а! Коли! — и принял на ружейный кортик удар сабли османского офицера. Тот ещё раз взмахнул рукой, а в его голову уже ударил приклад пробегающего мимо Кудряша.

— Батарея наша, вашбродь! Выбили турку, вон как они бегуть вспять!

«Ву-ух!» — с гулом пролетело поверх голов первое ядро. «Бум!» — ударило втрое в земляной вал, подняв над ним пыль.

— Ляксей Петрович, наши с того берега бьють! Сигнал бы им надо какой дать?! — крикнул Карпыч. — Не дай Бог ведь пристреляются, обидно от своей пушки помирать!

«Хорошо сказать — сигнал дать, про него-то мы ничего заранее не обговаривали, — с досадой подумал Егоров. — Эх ты-ы, пору-учик, тоже мне стратег, разведчик, блин! Наперёд нужно умнее быть, вон унтер из крестьян, а дельные советы даёт!» И оглядевшись, Лёшка отдал команду для всех:

— Рота! Бегом за мной, быстрее все, марш, марш, марш!

Егеря понеслись в сторону крепости за командиром, спешно уходя с линии огня своей батареи, а её ядра всё били и били по валу и по его надстройкам, круша укрепления, разбивая и переворачивая турецкие пушки.

— Смотри, как артиллерия-то пристрелялась, — Алексей показал Милорадовичу на рушащийся форт. — Дальше никуда пока не пойдём, здесь свой десант будем ждать. Думаю, что вряд ли турки скоро оправятся, но в случае чего вон к берегу откатимся, — и, оглядывая стрелковую цепь, выкрикнул общую команду: — Рота! Всем перезарядиться. Построение стрелковой цепью по парам. Командирам осмотреть своих солдат и доложить о потерях!

По цепи пошло шевеление. Смешавшиеся во время атаки и отхода с батареи отделения — десятки — теперь выстраивались в свои боевые порядки. Егеря перезаряжали оружие, а командиры осматривали свои подразделения.

— Первый плутонг — один легкораненый, убитых нет!

— Второй плутонг — все целые!

— Третий плутонг — один раненый в бок — Прошка ушастый. Говорит, в строю будет, залечили ему на месте рану. Убитых нет!

— Четвёртый плутонг — двое с царапиной, убитых нет!

— Тыловое отделение — все целы у нас!

— Дозорное звено — все целы, вашбродь! Только вот Борьке щепа от разбитой ядром пушки в одно антиресное место попала. Везунчик у нас Бориска, сидеть теперяча не сможет, всё только бегом будет делать!

По цепи послышались смешки, переросшие затем в дружный хохот.

«Уф-ф, — Лёшку отпустило. — Все живы, ранения лёгкие, а солдаты шутят. Ну, значит, всё хорошо. Легко отделались пока, вот так бы и дальше!»

— Гусев, Сергей, бери моего Афоньку и пару солдат из своей полуроты. Встречайте наш десант на берегу и выводите его к нам, — отдал распоряжение прапорщику командир роты. — Вестового отпустишь ко мне, как только пехота высадится, чтобы я знал, что у нас за спиной уже прикрытие есть. А мы пока здесь будем всю нашу высадку прикрывать.

Через пару десятков минут русская батарея, заметив, что ответного огня с противоположного берега нет, свой огонь прекратила. А вскоре к егерской цепи подбежал и Афоня.

— Ваше благородие, первая партия нашей пехоты на берег высадилась, с ней и сам генерал прибыл, строит тама солдат в колонну. Говорят, что скоро ещё подкрепления подойдут, а казаки и карабинеры — так те и сами через Дунай вплавь пустились.

Турки, не зная истинной численности переправившихся русских, решительность не проявили и не воспользовались удобным моментом, чтобы их сбить в реку. В редутах и в самой крепости слышался шум. Высланная ими на разведку конная сотня была встречена огнём егерей и, потеряв три десятка убитыми, откатилась назад, к укреплениям. Всё это только усилило в них панику и суету. Неприятель готовился к обороне.

— Здесь, с нашей стороны, два редута стоят, ваше превосходительство. А вот тут уже и сам предкрепостной ров, а вот далее сам насыпной вал начинается! — показывал на расчерченной схеме оборонительные укрепления турок Егоров. — Пушки здесь, здесь и здесь, и вот ещё здесь.

Суворов оглядел всё своим цепким взглядом и обернулся к Муринову.

— Подполковник, строим войска в две колонны. Каждая из них бьёт свой редут и далее без промедления атакует крепостной вал! Егеря идут перед общим порядком и поддерживают наши колонны огнём. Всё, господа, времени у нас нет, чтобы здесь рассвет ждать! Атакуем немедленно, пока неприятель не опомнился!

Через короткое время собранные в две колонны войска пошли в атаку. Егеря, разделённые на две полуроты, бежали шагах в ста впереди пехоты. Алексей следовал в цепи солдат сержанта Хлебникова. Колонна Муринова шла скорым шагом, молча. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и солдатам можно будет ринуться в атаку. А перед егерями, шагах в ста, уже высился земляной вал редута. С него разглядели атакующую колонну, и в её сторону ударили первые выстрелы.

«Нервничают турки, без команды бьют, россыпью, — подумал Егоров. — Ну, ждите, сейчас и мы ударим!»

— Егеря! С колена! Цельсь!

«Бабах!» — звонко ударила пушка с редута, и первое ядро с гулом прошло над головами.

— Орудие слева, пятое отделение бьёт по прислуге. Остальные выбивают стрелков. Огонь!

«Бах! Бах! Бах! Бах!» — ударили ружья из стрелковой цепи. Алексей сам выбрал свою цель. Вот тут, возле ивовых корзин, что-то темнело и кучно суетилось несколько фигур. «Бах!» — вспышка от ружейного ствола немного его ослепила, не дав разглядеть результат своего выстрела, а он уже сидел на коленях и скусывал плотную бумагу с патрона.

«Бабах!» — в том месте, куда он только что стрелял, редут осветила вспышка от пушечного выстрела.

— Седьмое отделение, справа орудие! Бить по прислуге! — выкрикнул он что было сил команду и, дозарядив штуцер, выбрал очередную цель.

«Ура-а!» — разнёсся грозный рёв сзади. Пехота, подойдя ближе, делала атакующий рывок.

«Бах!» — приклад от отдачи ударил его в плечо, а он тут же, уперев его в землю, начал очередную зарядку своего оружия.

— А-а-а! — Двое здоровенных пехотинцев-гренадеров чуть было не сшибли егеря, стремительно выскочив у него из-за спины, и пронеслись дальше к валу. Ещё, ещё, ещё один солдат пробежал вперёд с криком «Ура!».

— Егеря, штыки надеть! Вперёд! — и полусотня кинулась на редут следом за астраханцами. А там уже шла рукопашная. Русская пехота стремительным броском выбила защитников укреплений с вала и теперь теснила их в сторону крепости.

— Рота! Огонь сверху, с валов! — отдал новый приказ поручик. И пули русских стрелков начали выкашивать боевые порядки обороняющихся, выбивая в первую очередь их командиров.

— Ура-а! — Астраханцы поднажали, и турки, наконец покинув редут, понеслись в сторону самой крепости.

— Вперёд! — отдал новую команду Лёшка, буквально на бегу дозаряжая свой штуцер.

— Не медлим! Строимся в колонну — и вперёд! — крикнул своим пехотинцам команду Муринов, а егеря за спиной убегающих турок уже приближались к валу самой крепости.

— Стой! — крикнул Лёшка. — Всем рассыпаться и бить цели на выбор!

Впереди был ров, за ним виднелась четырёхметровая земляная стена, поверх которой среди плетней и засыпанных камнями корзин стояли пушки и были места для стрелков. Там сейчас мелькали головы, и оттуда в сторону русских раздавались выстрелы.

«Османы не сильны с ружейном бое, суетятся, палят без прицела, а толку с этого мало, — думал Лешка, выбирая для себя цель. — Но вот если они успокоятся, приноровятся, да посветлеет ещё хоть немного, то как куропаток тут нас на выбор перебьют. Прав был Александр Васильевич, только атакой здесь всё можно решить!»

— Ага, вот вы где, голубчики. — Пушечный выстрел осветил прислугу орудия, и Лёшка мгновенно выжал спусковой крючок.

— Вперёд, братцы, за матушку императрицу. Ура! — Из темноты выскочил прихрамывающий на одну ногу Суворов и призывая своих солдат взмахнул шпагой.

— Вперёд! — с каким-то восторженным упоением выкрикнул Егоров, и его егеря, не дожидаясь подхода колонны пехоты, скатились в крепостной ров.

— Наверх! Наверх! Гренадами бей! Метать обе!

Штуцер был разряжен, и Лёшка выбил на трут искры от удара ружейного курка об огниво. Затем раздул тлеющую ветошь и поджёг запал у гренады. Раз, два, три!

«Тяжело, блин, вверх такие железки метать, нужно будет что-то с этим делать», — мелькнуло в его мозгу, и он с широкого маха зашвырнул чугунное ядрышко за бровку вала. «Ба-ах!» — ударил первый разрыв, а рука, нащупав в сумке вторую гренаду, уже вытаскивала её наружу.

«Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — разнеслись разрывы уже метнувших свои «гостинцы» егерей. «Ба-ба-ба-ах!» — грохнул мощный взрыв, обдав всех землёй, камнями и деревянной щепой.

«Похоже, пушечный припас рванул, нужно срочно воспользоваться удобным моментом!» — решил Егоров. Затем закинул за спину штуцер, оглянулся и выхватил из ножен шашку, а из кобуры — пистоль.

— Братцы, вперед! Бей турок, пока они не опомнились! За мной! Ура!

Вот и вершина вала, здесь всё было в дыму. Горели вязанки ивовых прутьев, валялась перевёрнутая разбитая пушка, а вокруг неё лежало несколько разорванных и присыпанных землёй трупов. И этот знакомый уже запах пороха, горелого человеческого мяса и крови.

Из-за поворота траншеи выскочили сразу несколько турок. Их лица были закопчённые, в руках у двоих ружья, все же остальные сжимали в них кривые сабли.

«Бум!» — Лёшка на рефлексе пригнулся, и круглая свинцовая пуля впилась в землю у головы. Бах! Он, не целясь, нажал на спусковой крючок пистоля. Набегавший первым здоровяк взвыл и, перегнувшись вперёд, ткнулся в дно траншеи. Хлесь! Сабля поручика встретила в ударе турецкую и отбила её в сторону.

— Вашбро-одь, пригнитесь! — Здоровяк Савва чуть оттолкнул его в сторону и ударил вдоль всей траншеи из тромбона. Картечь словно гигантской метлой выкосила всю пятёрку.

— Ура-а! — В траншею запрыгнули первый, второй, третий пехотинцы! Они заполнили её всю и потом словно бы волной хлынули уже вовнутрь крепости.

Лёшка вскинул перед собой штуцер и бросился следом за солдатами. Один поворот траншеи, второй, завернув в третий, поручик вылетел на большой, выкопанный в земле четырёхугольник. В самом его центре какой-то пехотный офицер с трудом отбивался своей шпагой сразу от троих турок. Левая окровавленная рука его свисала плетью. Ещё немного — и ему конец, османы теснили его к стенке и уже праздновали победу. Убить русского на месте или попытаться взять его в плен — вот что их сейчас волновало.

— На-а! — Лёшка с ходу рванул дуло штуцера с клинковым штыком вперёд. Наточенная сталь с хрустом вошла в бок крайнему. Штуцер назад! И егерь успел прикрыться им от удара сабли сверху. Кривой клинок выбил сноп искр о прусскую сталь, а Лёшка, подшагнув правой ногой навстречу и закручивая своё тело против часовой, влупил резко прикладом в висок атакующего османа. Турок выронил саблю и кулём рухнул на спину, а поручик, вновь вернув штуцер в атакующее положение, шёл теперь на последнего противника. Тот не принял боя и, развернувшись, бросился к боковому ходу.

Бах! Его аж отбросило тяжёлой пулей вперед, и он повалился на землю.

— Вашбродь, с вами всё в порядке? — Ротный вестовой подскочил с дымящимся дулом фузеи к командиру.

— Всё в порядке, Афоня, — успокоил солдата Егоров. — Вот, господину офицеру помощь нужна. Сбегай, нашего лекаря Мазурина сюда позови! — и повернулся к раненому. Тот в это время, морщась, придерживал здоровой рукой свою раненую.

— Поручик Егоров, — представился Алексей, вглядываясь в раненого. Было такое чувство, что он где-то уже видел это лицо. Эти голубые большие глаза, высокий лоб и светлые волосы, выбивающиеся из-под буклей.

Офицер прислонился к стенке окопа.

— Капитан Троекуров, Григорий.

Лёшку мгновенно осенило. Ну конечно! Как же он сразу-то не догадался! Он же похож на своего отца Ивана Семёновича Троекурова! Перед Егоровым стоял младший его сын Григорий. Батюшка в поместье рассказывал, что они оба у него служили в войсках, а старший, Андрей, так и вовсе уже был в штаб-офицерах.

Капитан в это время тоже с интересом вглядывался в егеря.

— Благодарю вас, поручик, спасли меня, я ваш должник! Если бы не вы, то вот эти трое меня бы в капусту здесь пошинковали, — и он кивнул на лежащие трупы. — Эка ловко вы с ними управились!

— Не стоит благодарности, Григорий Иванович, — улыбнулся Лёшка. — Какие же могут быть долги между земляками?!

Троекуров в удивлении вскинул брови вверх.

— Земляки-и?! — и он пристально вгляделся в Алексея.

— Так точно, господин капитан. Козельский уезд, поместье Егоровых. Пётр Григорьевич Егоров — ваш сосед. А я, стало быть, его младший сын, Алексей, — подтвердил Лёшка. — С вашим батюшкой, матушкой и… хм… сестрицей Машенькой мы очень подружились. Это как раз было незадолго до моего ухода на службу. Не раз я бывал у вас в гостях в усадьбе.

— Лёшка! Ну, точно! А я-то гляжу, откуда я тебя знаю! — воскликнул Григорий и дёрнулся навстречу Егорову. Как видно, рана дала себя знать, и он, зашипев от боли, зажал её здоровой рукой.

— Тише, тише, Ваша светлость, не дергайтесь так, вон ведь как кровь побежала. — Алексей посадил Троекурова на перевёрнутую корзину. — Сейчас мой лекарь прибежит и перевяжет вам рану.

— Благодарю, Алексей, — кивнул Григорий. — Только прошу тебя, не называй ты меня светлостью. Сам же знаешь, у нас в действующих войсках не принято эдак расшаркиваться перед титульными, во всяком случае пока они в штаб-офицерство не перешли. А уж тебе-то и подавно теперь можно меня всегда просто по имени звать, безо всяких церемоний, вот после всего этого, — и он кивнул на лежащих турок.

Русские войска в это самое время выбили оборонявшихся из всех укреплений и теперь вели их дальнейшее преследование.

— Коли-и басурман! — кричал с вала Суворов, подбадривая атакующих и опираясь на двух дюжих солдат. Его нога была вся в крови. Разорвавшаяся пушка контузила генералу бок и посекла осколками ногу. Но командующий поиском не покинул поле боя, он до самого конца был со своими солдатами.

— Пехоте преследовать противника до рассвета! Коннице рубить супостата ещё и днём. Сдающихся миловать, всех остальных сечь без жалости!

В восемнадцатом веке преследованию разбитого противника уделялось очень мало внимания. Ему традиционно оставляли путь к отступлению, так называемую «золотую тропу», считая, что так он будет менее упорен и стоек в обороне. Суворов же отвергал все эти правила: «преследовать и уничтожать, сколько только будет можно, чтобы они опять потом супротив нас не встали!»

Город Туртукай при крепости и её саму сожгли, а все пожелавшие этого жители были перевезены на противоположный, русский, берег. Десять больших захваченных орудий утопили в Дунае, а шесть мелких переправили на свой берег. Трофеями Суворова стали шесть знамён, девятнадцать больших торговых судов, множество боевого припаса и провианта. Потери турок составили полторы тысячи убитыми. Русские потеряли двадцать шесть человек убитыми, и сорок два воина у них были ранены.

Александр Васильевич рапортовал командующему об одержанной им победе в своём особом стихотворном стиле: «Слава Богу, слава Вам; Туртукай взят, и я там!»

За самовольный захват крепости во время поиска, который изначально планировался лишь как разведка, Суворов получил строгий выговор от командующего. Есть версия, что за его самовольные действия генерала даже планировали предать суду, и военная Коллегия приготовила предложение о вынесении ему смертного приговора. Но императрица его не утвердила, написав на нём лишь одно предложение: «Победителей не судят!»

Командование армией не воспользовалось победой Суворова. Турецкие войска вновь вошли в оставленную русскими крепость и принялись заново её отстраивать и укреплять. Однако через полтора месяца Александр Васильевич осуществил второй поиск на Туртукай и вновь захватил его с малыми потерями, несмотря на численное превосходство турецких войск и на их готовность к обороне.

На этот раз русских было около двух тысяч, а турок — более четырёх. Противник был разбит наголову и бежал в большой панике. На поле боя им было оставлено четырнадцать орудий, продовольствие, множество припасов и восемь сотен убитых. Потери русских составили сто два человека, включая и раненых.

В этом бою Александр Васильевич явил образец силы воли и духа. Он, истощённый лихорадкой, с открывшейся раной на ноге, передвигался по полю боя с помощью двух гренадёров, а для повторения его приказаний при нём был особый офицер. Уже только под самый конец боя он смог сесть на своего коня.

За победы над турецкой крепостью Туртукай генерал-майор Суворов 30 июля 1773 года был награждён орденом Святого Георгия II степени.

После второго взятия Туртукая турки его в эту войну уже больше не восстанавливали. Возможно, они все-таки знали старую русскую поговорку, что Бог Троицу любит. Вон, генерал Вейсман, тот Тульчу действительно целых три раза брал! Хотя и без Туртукая у османов уже хватало головной боли. Основные силы русской армии уже начали переправу под Силистрией с последующим выходом вглубь османских земель. Время разведок и поисков небольшими партиями закончилось, дивизии и корпуса русских готовились к большому общему наступлению. Впереди них шли казачьи и гусарские разъезды, а перед войсковыми порядками следовали егеря.

Четырнадцатого мая, ранним утром, после трёхдневного отдыха возле лагеря Астраханского пехотного полка, отдельная особая рота егерей строилась в походный порядок головой на восток. В её строю было ровно сто двадцать человек. Двоих погибших в поиске на Туртукай похоронили на кладбище монастыря Негоешти. Двое рядовых и капрал седьмого десятка Терентий получили серьёзные ранения и не могли следовать за своими товарищами. Полковой лекарь астраханцев, получивший от Алексея по рублю за каждого раненого, уверял, что сделает всё, чтобы поднять его егерей как можно быстрее, ну и, конечно же, чтобы положить в карман в итоге ещё по одному рублю премиальными. И видя в его глазах огонёк интереса, Лёшка этому верил.

— Молодцы егеря, хорошо сражались! И командиры у них лихие, за спины своих солдат не прятались. Всё знаю, и в рапорте командующему я про вас прописал! — так же энергично, как и ранее, выражал свои мысли Суворов. Сам же он скакал по шатру, как большой воробей, с этим, привычным для него, светлым хохолком на голове. Раненая нога, похоже, весьма донимала Александра Васильевича, но он ничего не мог с собой поделать — ему нужно было двигаться!

Перед ним навытяжку стояло всё высшее командование егерской роты: поручик, два прапорщика и сержант с перевязанной головой. Ребята во все глаза смотрели на такого необычного генерала. А вот Алексей вроде бы уже даже и начал к этому привыкать. Хотя, ёлки ж палки, как вообще можно было привыкнуть к Суворову?!

— Оставил бы я вас при себе, господа, верю и знаю, что не усидим мы тут в покое на бережку. Скучно нам, будем и дальше турок бить! Но, увы, пообещал я вас к генералу Вейсману отпустить. Вот ваш командир про то знает, — и Александр Васильевич кивнул на Егорова. — Благодарю вас за службу, господа офицеры!

— Служим России и матушке императрице! — рявкнули слаженно егеря в том отзыве, который уже у них был принят в роте.

— Молодцы! — улыбнулся Суворов. — Не видел бы я вас сам в деле — подумал бы: болванчики, паркетные солдаты! Можете быть свободными, господа, не смею больше вас задерживать, а вас, поручик, я попрошу остаться, — и продолжил, когда все уже вышли из шатра: — Вам два пакета, Егоров. Один из них — для барона фон Оффенберга, он вместе со штабом армии вскоре должен будет на том берегу оказаться, в этом пакете те сведенья, которые мы получили от допрошенных после поиска пленных. Не зря всё же мы под Туртукай сходили! Помимо того что его большой гарнизон разбили, так ещё и на себя часть сил турок от всех других направлений перетянуть смогли. Тысяч десять их сейчас на том берегу стоит, а это значит, что против наших переправляющихся войск их там сейчас нет. Плохо ли это? — и сам же ответил на свой вопрос: — Очень хорошо! Второй пакет — уже для барона Вейсмана. Дружен я с ним, хороший он солдат и товарищ хороший. Всем бы такими же, как он, немцам быть, с нашей широкой русской душой. Видно, оттого-то и зовут его в войсках на наш простой русский лад — Отто Ивановичем. Пойдёте при нём, поручик, — скучно вам точно не будет, уверен! Ну, счастливо, Алексей! Бог к смелым милостив, верю, что мы ещё увидимся!

Попрощался Алексей и с Григорием Троекуровым. Капитан проходил лечение в своём шатре походного лагеря. Рана оказалась неопасной, кости и сухожилия повреждены не были, но всё осложняла большая потеря крови. Земляк лежал на походной кровати без сил.

— А я ведь перед направлением сюда, в Дунайскую армию из Польши, на недельку в поместье закатывал, — рассказывал он тихим голосом Лёшке. — Повидал там родителей и сестрицу. Не о тебе ли это она беспокоилась, когда спрашивала, не опасно ли это в егерях служить, а, Алексей? Да и маменька мне говорила, что какой-то ухажер местный у Машки появился, и она теперь его с войны ждёт.

Егоров покраснел и, пожав молча плечами, уставился в пол.

— Ну, вот так я и думал, — тихо засмеялся Григорий. — Бог даст — мы ещё и сродственниками станем!

— Да куда нам, — вздохнул Алексей. — Вы-то князья, а мы из служивого мелкопоместного дворянства.

— Да ладно тебе чушь городить-то, — усмехнулся капитан. — Князья-то мы не по главной императорской ветке, а с дальних Рюриковичей, от пращура Троекура. Понятно, что сословность — это дело серьёзное, но сам же вот видел, какие у нас в семье там порядки либеральные. Не журись, Лёха, с войны вернёмся, если любовь не угаснет, замолвлю своё слово перед батюшкой, а особенно перед матушкой. Говори, любишь Машку?

— Григорий, ну хватит уже, а?! — вспыхнул Алексей, сам уже не понимая свои чувства.

— Любишь! — улыбнулся капитан. — Да и жоних-то ты вон ведь какой весь справный, девятнадцать годков всего, а уже вон поручик, да и отзывы о себе отменные имеешь. Я узнавал, не просто так сейчас говорю. А мне вот двадцать пять, а я в капитанах и в первом же бою с турками чуть было жизни не лишился. Ладно хоть ты рядом оказался. Эх, Лёшка! Войне всё равно скоро конец. Не в этом году, так в следующем, всё равно мы турку добьём, а после такой виктории, помяни моё слово, императрица щедрой рукой чины и награды офицерам раздаст. Быть мне в первом своём штаб-офицерском чине секунд-майора, а тебе — капитан-поручиком!

— До победы ещё дожить нужно, Григорий, — не по-юношески жёстко выговорил Лёшка. И глядя на его лицо, Григорий сменил тему.

— Передовой дозор! Дистанция от роты — двести шагов! Боковые идут в ста шагах! Заслон — в ста пятидесяти! Общая команда для всех — скорым шагом марш!

Егеря пошли на восток. Там в двух днях пути ниже по течению Дуная, за Силистрией, возле местечка Гуробалы, скапливались русские войска, для того чтобы начать переправу на правый турецкий берег. Пятнадцатого мая, вечером, рота прибыла к лагерю русских войск, и Алексей предстал перед бароном фон Оффенбергом.

— …Ваше высокоблагородие, вам пакет от генерал-майора! — после традиционного доклада полковнику протянул он ему послание от Суворова.

— Про ваш поиск я уже знаю, — кивнул тот, взламывая сургуч. — В рапорте на имя командующему Александр Васильевич ходатайствует о вашем производстве и о производстве ваших офицеров в следующий чин, ссылаясь на высокую доблесть и на грамотные действия ваши при взятии крепости Туртукай, — и он с иронией взглянул на Егорова. — Взятии той крепости, Егоров, которую генералу и в помине брать не приказывали. Ему командующий военным судом теперь за его самоуправство грозит, а он, видишь ли, чины для отличившихся выспрашивает. Узнаю Суворова, в этом он весь! Мы пока это представление придержим у себя до лучших времён, правда ведь, Алексей? Поверь мне, не стоит дразнить высокое начальство! Ты ведь уже слышал хорошую поговорку у наших малороссов: когда паны дерутся, у холопов чубы трещат?

— Так точно, Ваше высокоблагородие, успеется ещё с чинами. У меня начальство заботливое, чай, никогда своих подчинённых не забудет и без милости не оставит? — и поручик с самым нахальным видом уставился на полковника.

— Хм, — барон иронично хмыкнул и углубился в чтение письма. — Так, так, так, вот и здесь есть упоминание про корпус капыкулу, который должен подойти к Дунаю от Эдирне. Знаешь про капыкулу, Алексей?

Егоров пожал плечами. Конечно, он слышал про элиту вооружённых сил Османской империи, но если начальство хочет его просветить, то отчего же нет, можно его и послушать. На то оно и начальство, чтобы умничать перед своим подчинённым.

— Капыкулу набирают из детей и юношей, поступивших в распоряжение османских властей в результате взимания с христианского населения Балкан «живого налога», так называемого девширме. Малыши, будущие «государевы рабы», сразу же подвергаются насильственному «отуречиванию» и исламизации. Всякая их связь с Родиной и с родными семьями пресекается с этого момента навсегда. Мальчишек для начала отправляют в турецкие сельские семьи Малой Азии, в основном в провинции Антальи, и используют там во всех сельскохозяйственных работах. Особые чиновники внимательно при этом наблюдают за поведением, характером, наличием способностей, ну и складом ума у этих «государевых рабов». Лет через семь из них отбирают кандидатов для службы при дворе, в войске или же в султанских мастерских. Вообще, как показывает практика, капыкулу являются самыми стойкими и храбрыми воинами, превосходя по своим боевым качествам практически все воинские силы османов. Часть их — это янычары, элитная пехота, с которой вам, Егоров, уже приходилось сталкиваться в бою. Капыкулу часто становились особо приближёнными султана и даже поднимались до самых высоких постов в государстве. Вообще, использование капыкулу на государственной службе — это такой мудрый приём высшей власти османов. Он скрепляет, словно бы цементом, всю автократию Турции и позволяет султану эффективно противостоять вольностям и сепаратизму всех многочисленных провинциальных правителей. Но это если уж слишком глубоко смотреть, а на нашем войсковом уровне, как я уже сказал, это самые дисциплинированные и сильные духом, да и вооружением, турецкие воины. Войсковые корпуса капыкулу состоят из пехоты — янычар, конницы — сипахов и артиллерии — топчу. Ну, про всякие там вспомогательные и обслуживающие подразделения я уже не говорю. В командовании корпуса, как нам стало известно, состоит Нуман-паша, очень решительный и искусный полководец. Вот с ним-то и с его воинами нам где-то и придётся вскоре встретиться. Знать бы вот только, где и когда, — покачал головой полковник и махнул рукой. — Ладно, далеко мы в этих рассуждениях зашли. А давай-ка, Алексей, ближе лучше к тебе и к твоей роте? Что сказать, противоположный, правый, турецкий берег сейчас основательно насыщен их войсками. Османы подтянули и ещё, думаю, подтянут сюда множество пехоты и кавалерии. Вам теперь так резвиться, как пару лет назад в Сербии, уж точно не получится. У турок сюда не только степняки, но ещё и войска с лесных Балкан и даже с дальнего Кавказа подтянуты. Так что о долгих рейдах вам пока придётся забыть. Где-нибудь вас обязательно заметят, а потом затравят всей массой. Разведка теперь будет вестись лёгкой конницей, для этого у нас в войсках есть гусары и казаки. Ну а ты, чтобы не скучать, переходишь под начало к генерал-майору Вейсману, вон и Суворов в письме про это же прописал. Хороший он начальник, опытный и решительный, да и командующий ему серьёзные дела доверяет. Думаю, что уж у него-то вы точно там не соскучитесь! Будете прикрывать стрелковыми порядками его войска, ну и по возможности вести свою особую тайную войну, как вы это можете, но повторяюсь — с недалёкой разведкой. Как только какие-нибудь интересные сведенья будут попадаться, вы их тут же передавайте мне вестовыми лично. Про это Отто Ивановичу я отдельно пропишу, чтобы он вам какую-никакую, а всё же свободу давал. Ну, всё, Алексей, удачи вам! Надеюсь, что этот год нам принесёт победу в этой затянувшейся войне!

Всезнающий Митенька подсказал Лёшке, что буквально через неделю запланирована переправа всей армии на правый берег Дуная, и первой её начнёт дивизия генерала Вейсмана. Так что у егерей была неделя для передышки. Поэтому размещалась рота со всем возможным полевым комфортом. Стоянку выбрали чуть в стороне от главных сил, на самой опушке буковой рощи. Рядом протекал ручей, с дровами проблем не было, а вокруг всё уже было покрыто свежей зеленью, и было спокойно. Шум многотысячного лагеря здесь был хорошо приглушен, а высокое начальство не докучало. По периметру оградились рогатками и даже выставили подобие забора из верхушек срубленных деревьев. Караулы и скрытые секреты были выставлены, как и положено, сразу же.

Внутри лагеря натянули пологи под палатки и выложили из больших камней костровища с простейшими очагами. Нужно было немедленно решать проблему с провиантом, те запасы, которые были у каждого в походных мешках, уже подошли к концу, и для их пополнения требовалось вставать на учёт к главному провиантмейстеру. Алексею же требовалось идти на представление к командиру дивизии. С собой он решил взять и своего главного интенданта Ёлкина Потапа, которому и предстояло решать все вопросы по снабжению роты в предстоящем походе.

Командующий дивизией, генерал-майор Отто Адольф Вейсман фон Вейсенштейн, или, как все его называли, Отто Иванович, занимал со своим штабом три больших шатра в южной части огромного русского лагеря. Доложившись молодому прапорщику-адъютанту, Егоров встал рядышком с караулом и был невольным свидетелем разноса, устроенного командиром дивизии своему главному интенданту.

— Почему раньше не доложили, что у вас пороху в тройном запасе нет?! Где новые мундиры под рекрутов?! К нам их пять сотен недавно пригнали, вы сами-то хоть видели, в какой они рванине сюда пришли? Где приварок мясной для солдат?! Солонина ещё с прошлого года, под южным солнцем она уже прогоркла давно, вон, проверьте, все бочки червей полны! На одних сухарях прикажете батальоны за сотни вёрст вести?! А меня не волнует, что у всех вот точно так же! Мне нужно, чтобы в моей дивизии порядок был! Даю вам три дня сроку, Владимир Иванович, чтобы вы все эти вопросы поправили, в противном же случае пеняйте на себя! По питанию: я сегодня же во время ужина пройдусь по лагерю и вас с собой захвачу, будем вместе в солдатских артелях пробу снимать!

— Ох и крут их превосходительство нонче, ох как крут! — смахивая пот с багрового лба, жаловался, выскочив из-за полога, всем ожидающим аудиенции начальник тыловой службы дивизии и, покачивая головой, посеменил вглубь лагеря.

Следующим зашёл высокий подполковник с большими чёрными усищами. Пробыл он у генерала недолго, от силы где-то минут десять.

— Илья Александрович это, старший по артиллерии, — пояснил Алексею адъютант. — Генерал сего подполковника весьма жалует. У него всегда всё в артиллерийском хозяйстве в порядке, ни разу ещё за этот год, что я тут при их превосходительстве состою, не изволили они на него гневаться.

Из шатра слышались звуки делового спокойного разговора, и вскоре усач вышел из шатра.

— Петька, кто там ещё у тебя, пусть сюда заходит! — послышалось из-за полога, и адъютант кивнул Егорову.

— Просят! Вы уж там осторожнее, нервничают они сегодня. Одного секунд-майора — так и вообще под арест, на гауптвахту приказали поместить, за небрежение и за беспорядок в его батальоне.

— Спасибо, Пётр! Авось пронесёт! Тьфу-тьфу-тьфу, — Лёшка сплюнул через левое плечо и, откинув занавесь, шагнул вовнутрь шатра.

Перед ним предстал худощавый человек среднего роста, с выпуклым лбом и волевой нижней челюстью. Его глаза горели живой, кипучей энергией и глядели иронично на вошедшего. Было в нем что-то суворовское, то ли эта бьющая через край энергия, то ли налёт лёгкой эпатажности и быстрое, отрывистое изложение своих мыслей. Ясно одно — что человек этот неординарный, решительный и уверенный, готовый преодолеть любые трудности и увлечь за собой людей.

Этого генерала в войсках называли Русским Ахиллом или лучшей шпагой Румянцева. И совсем не зря! Такие прозвища в армии просто так никогда не даются, и Отто Иванович заслужил их за умение действовать в боях быстро, продуманно и бесстрашно, уничтожая своего противника резкими, хлёсткими, решительными ударами, придерживаясь строго атакующей тактики. Сам он был потомком ливонских рыцарей и лучшим из всех остзейских баронов на русской службе. Начал он её с нижних чинов, пробыв в них около пяти лет, а затем прошёл все ступеньки офицерской служебной лестницы. Первое боевое испытание Вейсман получил в войне с Пруссией. В ожесточённой битве при Гросс-Егерсдорфе был он дважды ранен, но не покинул строя. При Цорндорфе барон снова в гуще сражения и получает серьёзное ранение, едва не погибнув. Он всё время на острие атаки, а отчаянная личная храбрость станет его отличительной чертой на всю жизнь. Семилетнюю войну барон заканчивает в чине полковника, приобретя бесценный опыт в боях против самой сильной армии мира того времени.

Затем будет война в Польше с конфедератами и, наконец, с Османской империей. Именно здесь-то и раскрылся полностью его полководческий талант.

В боях за Хотин, при Рябой Могиле и Ларге его бригада отличилась храбрыми стремительными штыковыми атаками, в которых русские неизменно опрокидывали превосходящих их числом турок. Бригадира ждут награды от императрицы — Георгий III степени и чин генерал-майора.

Поход первой дунайской армии Румянцева продолжается, и она разбивает стопятидесятитысячную армию великого визиря при Кагуле. Здесь Вейсман снова в авангарде, а его бригада теснит противника с той энергией и поспешностью, которые и требовал от своих войск командующий. Его заслуги в атаке и в преследовании турок оказались решающими, и генерал-майора Вейсмана представляют к ордену Святого Александра Невского. Известность Отто Ивановича в войсках растёт. И вот приходит время быстрых поисков — нападений на подразделения турок и на их укрепления с целью истребления живой силы противника.

Осенью 1770 года он с небольшим отрядом занимает крепость Исакчи. Через полгода овладевает Журжой — крепостью с большим и сильным гарнизоном. Ещё через месяц, в июне 1771 года, Вейсман с восемью сотнями своих солдат берёт в первый раз крепость Тульчу с её пятитысячным гарнизоном и сильной артиллерией! В этом поиске его артиллеристы идут в поход без пушек.

— Возьмёте их у турок, — говорит им генерал. Именно так всё и случилось!

Русский отряд с трофеями уходит на свой берег, а неприятель восстанавливает разрушенную крепость. Через три месяца войска Вейсмана повторно занимают Тульчу, рассеивая по окрестностям тех, кого не удалось уничтожить в крепости. Героя ждёт новая награда — Георгий II степени, а сам он становится грозой турок, и это даёт ему важнейшее психологическое преимущество.

В октябре Вейсман в третий раз занимает Тульчу! Турецкий гарнизон в панике бежит к Бабадагу. Казалось бы, стой, наслаждайся победой, собирай все трофеи и спокойно переплывай на свою сторону. Но нет, это же Вейсман! Дав своим войскам трёхчасовой отдых, генерал преследует отступавших турок, истребляя их до бабадагских лагерей, где стоит с войсками великий визирь. Русские идут всю ночь, турки от них такого не ожидают, и в их стане при появлении войск этого страшного русского генерала царит настоящая паника. Из двадцати тысяч воинов задержать их в укреплениях остаются только лишь восемь тысяч, остальные, услышав, что приближается сам Вейсман, предпочли скрыться в глубине своей территории.

Но восемь тысяч, да ещё при ста орудиях, это тоже очень много, и пушки турок начинают бить по стремительно развернувшимся для штыкового удара русским колоннам. Им отвечают полевые пушки Вейсмана, да так эффективно, что вскоре османские орудия смолкают, и тут уже начинается массовое бегство всех остальных восьми тысяч «смельчаков». Пехота русских вымотана ночным маршем по осеннему бездорожью, она добивает небольшие очаги сопротивления и валится на занятых укреплениях в полном своём изнеможении. Преследование противника ведёт часть русской кавалерии, а другая её часть во главе с полковником Кличко занимает город Бабадаг. Полная победа! И опять Вейсман не останавливается на достигнутом: он ведёт свой отряд к Исакче, выбивает из неё турок и снова возвращается к Тульче! Дураков больше нет! Османы покидают её ещё до подхода русских. Войска генерала вымотаны до предела, сил преследовать неприятеля у них уже нет, а сам он, наверное, с грустью и с сожалением всматривался в последнего скрывающегося вдали турка. И только после хорошего отдыха отдаёт приказ о переправе на свой берег.

Помимо многочисленных трофеев, пушек, провианта и военного имущества, на левый берег вывозится более шестнадцати тысяч местных жителей, пожелавших уйти от османов. Переправа такого огромного количества грузов и массы людей занимает много времени, но ни один из отрядов османов за весь этот период не подошёл к этому месту ближе, чем на десяток вёрст! Самое интересное, что в этом походе полководец потерял убитыми только двадцать воинов! Двадцать!

Кому же теперь, как не Вейсману, со своей закалённой в боях дивизией стоять на острие удара переправляющейся за Дунай русской армии?

И вот под началом такого полководца предстояло теперь служить Алексею со своими егерями. К сожалению, в далёком двадцать первом веке его имя было практически забыто из-за ранней трагической гибели в бою. Всех обстоятельств этого Алексей уже не помнил, потому как оно очень мало упоминалось в том, «новом времени». Как знать, а может быть, именно в этом-то и есть предназначение его нынешней, второй жизни? Защитить, заслонить, спасти генерала от смерти. Повернуть ход истории по другому пути? Сохранить для Российской империи ещё одного военного гения, такого, как Суворов? «Жизни не пожалею, но всё сделаю для этого!» — решил Егоров.

— Ваше превосходительство! Отдельная особая рота егерей главного квартирмейстерства армии прибыла под ваше начало. Доложился командир роты поручик Егоров! Разрешите передать Вам пакет от генерал-майора Суворова?

Генерал с головы до ног оглядел быстрым цепким взглядом представляющегося. Вскрыл протянутое ему послание и углубился в чтение, прохаживаясь по шатру.

— Молодец, Александр Васильевич, всыпал туркам под Туртукаем, — наконец оторвался он от бумаги. — Узнаю его воинский почерк. Рад, что такого хорошего командира наконец-то на Дунай отпустили. Хватит ему уже этих поляков гонять. Будем вместе теперь из османов дух выбивать! Я про вашу роту, поручик, уже слышал, да и Генрих Фридрихович посвятил, что мне отменные стрелки передаются. Рад! Признаться, этому рад! Гренадёры у меня хорошо штыком орудуют, но вот застрельщиков, признаться, мало. Где под Кагулом был? — и он кивнул на блестевшую на груди у Лёшки медаль.

— На левом фланге, в каре у генерала Брюса, Ваше превосходительство! — гаркнул Егоров.

— Ага, вы кавалерию выбили, а потом и ретраншемент взяли, да затем развернулись и по правому флангу визиря ударили! — улыбнулся генерал. — Ну а моя бригада в это время в каре Бауэра с противоположного, правого, фланга заходила, так что, считай, мы с тобою в обхват с двух сторон османам врезали!

— Так точно, Ваше превосходительство, ещё как врезали, — позволил себе улыбнуться Лёшка.

— Ну, ну, — кивнул своим мыслям барон. — Теперь-то турки тоже не дураки — научились маневренную войну вести. Артиллерией вон у французов разжились. Целые полки новому строю выучили. И с этим нам тоже нужно считаться. Но всё равно всю баталию вести мы будем наступательно! А для того нам нужно твёрдо знать их намеренье. Будете и при мне пешей разведкой заниматься, ну а в сражении стрелковым порядком колонны прикрывать. Ко мне есть какие-нибудь вопросы, поручик?

— Только по питанию, Ваше превосходительство. Свой походный запас при Туртукае весь вышел, — с сожалением вздохнул Егоров. — Одни сухари только остались.

— Хм, — хмыкнул Отто Иванович. — У нас традиционно интендантская служба не отличается своей разворотливостью. Вон, только что доложили, что из мясного приварка есть одна лишь солонина с гнильцой. Муки нет, её всю червь сожрал. Одно лишь зерно в армейских магазинах да сухарный запас на три недели. У местных не больно-то чем разживёшься, и так всё здесь война подъела. А на подвоз провианта из России надежды пока нет, там сейчас самая распутица идёт. Так что разносолов я вам не обещаю.

— Да нам бы, Ваше превосходительство, всё то бы, что и всем. Ничего, на тот берег переправимся — всё у турок займём, а уж мы как надо просить умеем, — на полном серьёзе произнёс Лёшка.

— Вот как! — вскинул голову генерал и рассмеялся. — Значит, у турок займём всё, чего здесь не хватает? И правильно, поручик! Нужно по войскам объявить, что надобно быстрее в гости на тот берег идти, пока хозяева угощением богаты! Ладно, распоряжение по интендантству я сейчас отдам. Вашу роту на довольствие по всем положенным нормам и порционам поставят сегодня же. Засылайте людей за провизией через пару часов. Где, говоришь, вы свой лагерь разбили? С южной стороны у рощи, возле ручья? Буду непременно вечером с обходом, погляжу, как вы там устроились!

— Ну, Потапка, ну бестолковый! Ещё ведь интендантом зовётся! Толку-то от того, что под ним цельный десяток, а провиант-то весь гнилой! — ворчал Цыган, вскрыв принесённые мешки с сухарями.

Действительно, подмокший под недавними дождями сушёный хлебный провиант покрылся сверху плесенью и теперь очень неприятно пах.

— Это вы ещё в бочку с солониной не заглядывали, — хмуро буркнул Тимофей. — Там ведь вообще вот такенные черви ползают, — и он демонстративно рубанул ребром ладони у локтя.

— Да-а, — крякнул Карпыч. — Вспоминаю полевую жизнь в Пруссии в ту, семилетнюю, войну. Тама тоже, пока снабжение по морю не наладили, вот так же мы червями свой паёк сдабривали. Не-е, ну, опосля вроде как всё наладилось. Но тут-то уже цельных четыре года воюем. И чего за зиму добрых запасов не понаделать, а то, что сделали, чё же не сохранили?

Сам тыловик роты в это время стоял перед командиром и докладывал про невесёлые дела со снабжением:

— Подвоз в эту зиму, вашбродь, был очень плохой. Сохранность тоже таксебешная. Вся армия кашу на солонине готовит, перед этим сутки её в воде вымачивая. Я там пошептался кое с кем, нашёл, конечно, знакомцев, чуть позже нам солонинку получше вот этой найдут. Сухарики из хороших мешков приготовят. С мукой вот только худо покамест, а так за трофейное или за серебришко, думаю, смогу завтра поправить дело. Поначалу мне ведь как чужому всё тут сбагрили. Это уже опосля мы сговорились. Да и я там, вашбродь, пару мешков ячменя за трофейный кинжал выменял, как раз у меня он лишний был. Вот, всё, что мог, — и он развёл руками. — А то вон некоторые у нас уже хают.

— Понятно, Потап. Никто тебя ни в чём не винит, — успокоил своего интенданта Егоров. — Я сам слышал, как генерал головное интендантство костерил за его небрежение и за неповоротливость. По деньгам, чтобы чего подкупить, подходи ко мне смело, в общей кассе у нас серебро пока есть. Да и кое-что из трофейного имущества имеется, ты же сам знаешь. Только уж будь осторожней, с оглядкой обговаривай всё это и смотри не наглей! Ну да не мне тебя учить, ты-то у нас уже калач тёртый, ещё моему Никитичу помогал, — и Лешка, вздохнув, вспомнив своего дорогого, погибшего в бою дядьку.

К вечеру в роте был готов ужин. Пшеницу и ячмень, предварительно раздробив и обжарив, сварили с промытой и вымоченной солониной. Туда же добавили топлёное масло из последних запасов, очищенные от плесени сухари и ещё немного молотого перца. Егеря, конечно, привыкли у себя в Бухаресте питаться значительно лучше, но на свежем воздухе, когда у всей армии был одинаковый порцион, и это заходило неплохо.

Когда ужин был в самом разгаре, а в нескольких тройках солдатики уже черпанули ложками дно, в сопровождении нескольких офицеров показался сам Вейсман.

— Тише, тише, поручик, не тревожь роту, пусть солдаты поедят спокойно, — остановил он Егорова. — Оглядеть, как вы тут устроились, вот хотим, свои полки-то мы уже почти что все прошли. Задержались немного с ужином?

— Так точно, Ваше превосходительство, чуть позже ужин сготовили, — подтвердил Алексей. — Солонину долго вымачивать пришлось, если бы не ручей, одна соль бы на языке была, а так ничего, вполне съедобно получилось. Не изволите ли откушать? — и он кивнул на пологи, на которых сидели артельные тройки.

— А на всех нахлебников хватит? — и генерал кивнул на своё сопровождение. Лёшка почесал пальцами у виска и махнул рукой.

— Всех накормим, садитесь, пожалуйста, будьте так любезны, господа!

— Да не-ет, не объедим, — улыбнулся генерал. — Я уж так, только пробу снять. Нас вон с главным интендантом уже угостили порядком, — и кивнул ему. — Подсаживайся к кому хочешь, Владимир Иванович, а я вот сюда, — и он сам подсел к замершей в напряжении егерской тройке.

Для солдат дело было невиданное — сам генерал с ними, с людьми из подлого сословия, из одного котелка ел, и они замерли, буквально оторопев.

— Ешьте, ешьте, братцы, не стесняйтесь, — и он сам зачерпнул ложку варева. Подул немного на неё и потом отправил в рот. — А хороша ваша каша, егеря, — кивнул он своим соседям. — А почему же по трое-то вы все едите? Вон в пехотных и кавалерийских полках все артели из десяти человек состоят.

Савва Ильин степенно поклонился генералу и пробасил:

— Нам, Ваше превосходительство, никак не можно большие котлы таскать, дюже тяжёлые они получаются, а ведь, и помимо них, мы боевого припаса много с собой несём, и на многие, многие вёрста пути. Никогда ведь не знаем, где пищу сготовить сподобится. А вот эти плоские котелки на три солдата удобственные очень. Места они много не занимают и переносятся с большой лёгкостью.

— Хм, вот же гляди-ка, как придумали, — с удивлением покачал головой Вейсман, постукав по котелку пальцем. Так ведь муторно это, на маленьких готовить, это сколько же костров-то для всех надо?

— Прошу прощения я, Ваше превосходительство, — степенно продолжил помор, — однако у нас тайные костры разведчика завсегда разводятся, ежели мы в отрыве от армии. А на них как раз-то и удобно вот такой вот котелок встаёт, ни пламени, ни искр при готовке со стороны не видно, да и варится всё очень быстро. Эти вот, как сейчас, верховые мы только лишь в больших лагерях жжем, да ведь и на них тоже сразу несколько котелков можно рядком ставить, а присматривать за всеми всё равно один дежурный кашевар нужо-он.

— Интересно, везде у вас свои хитрости, егеря, — кивнул уважительно генерал. — Ох, спасибо вам, братцы. Вкусная у вас кашка. Повкуснее, чем у всей моей остальной пехоты будет. Ну, не будем вам мешать, нужно бы и честь знать, а то вон, как мы сюда зашли, так стука ложек не стало слышно. И правда, ходят тут всякие, солдату спокойно поесть не дадут, а ему ведь силы надобны, чтобы государеву службу исправно нести. Пойдемте, господа. Видели, как всё тут, в егерском хозяйстве? Заборчиком отделились, рогатками от непрошеных гостей оградились, караулы вокруг выставили. Везде чисто, всё имущество порядком разложено. Срамным духом у места расположения не воняет. Небось и под нужники уже место приспособили, а? Признайся, поручик!

— Хм, — хмыкнул Егоров. — Так точно, Ваше превосходительство! Там в овражке чуть подкопали под уборную, ну и прикрыли всё от глаз. А у ручья место под умывание на скорую руку сладили, чтобы можно было и помыться, и просто чистой водой окатиться.

— Ну, ну, хорошо, Егоров, душа радуется, когда такой порядок есть. Отдыхайте пока, набирайтесь сил, совсем немного нам до наступления осталось. Ждём, когда речная флотилия из-под Измаила и Браилова сюда подойдёт. Пока турки свободно себя на реке чувствуют, в переправе всегда есть риск. Вот разгонят их наши суда, а там и мы на тот берег пойдём.

На шестой день пребывания в лагере Егоров был вызван к генерал-майору вестовым.

— Поручик, завтра под утро, пока не рассвело, наша дивизия выходит на восток, — ставил ему задачу Вейсман. — За двое суток нам предстоит совершить марш в восемьдесят вёрст выше по течению Дуная и переправиться на правый его берег за Гуробалами. После переправы будет нужно сбить противостоящего нам противника с позиций, рассеять его и после этого уже идти далее к Силистрии. Этим маневром мы создадим ложное представление у турок, что основная русская армия уже переправилась на их берег ниже того места, где они её сейчас ждут. Таким образом мы оттянем их большую часть сил на себя и дадим возможность беспрепятственно переправиться всем нашим войскам у того самого места, где они сейчас и стоят в полной готовности. Твоя рота, поручик, идёт в авангарде всех пеших сил. Впереди вас будут только лишь казачьи и гусарские разъезды. Наши основные силы не ждите, выходите уже после полуночи и, прибыв к месту предстоящей переправы возле села Топалу, найдите там наши суда. Несколько речных баркасов, казачьих лодок и галиотов должны уже выйти туда из мест своего зимнего базирования. Переправляетесь на них и ждёте основные силы, прикрывая их на правом берегу. Думаю, что часов через пять-шесть и мы к вам подоспеем. Всё, можете готовиться к выдвижению!

Всё было понятно. Вот и началось то большое наступление, к которому так долго готовилась русская армия.

Свои восемьдесят вёрст егеря прошли менее чем за полтора дня ускоренным маршем. У небольшого валашского села под названием Топалу их встретил казачий разъезд. Во главе его был знакомый по прошлым боям подхорунжий Сечень Емельян. Тот самый, который, как он рассказывал, порол нагайкой шляхетского полковника Пулавского.

— Здорова, господин поручик! Я уж говорил, что растёшь в чинах, скоро уже небось в капитанах щеголять будешь? — покручивал он с улыбкой свой седой ус. — А я вот всё так же в подхорунжих хожу. Озорной уж больно, хотя и старый, — это так мне моё начальство пеняет. А я им отвечаю: и чё это я старый?! Да я ещё всех вас переживу и за помин душ всех казачьих старшин в храме свечку поставлю! А им-то это ох как не нравится!

— А ты переходи ко мне в роту, Емельян Архипович, — усмехнулся Лёшка. — У меня вон, все старички шустрые. Хоть на Карпыча с Макарычем погляди, — и он кивнул на своих убелённых сединами унтеров.

— Не-е, Ляксей! Вы всё пёхом бегаете, а я без свово коня никуда, — покачал головой казак. — Как меня батька в три года на него посадил, так вот и вся моя жизнь на нём-то и прошла.

— Что, и женихался тоже на коне? — спросил его с подковыркой Цыган.

— Женихаешься ты на сеновале, пустомеля, — буркнул казак. — А я на коне к себе в станицу из набега за кавказскую линию жену привёз. И сыновей наших потом тоже на коня посадил, всех пятерых. Да вот только трое всего остались, кто на них до сих пор скачет, — нахмурился урядник. — Ладно, Алексей, теперяча по делу! По нашему берегу сейчас турок нет. На супротивном они вроде как тоже пока не мелькают, а вот чуть выше течением, под Карасу, их мы уже много видели. Похоже, что там у них всё войско стоит. Наши кораблики стоят во-он там, — и он показал на речной изгиб. — Тама остров прикрывает тихую бухточку, вот все четыре больших, парусных, и около дюжины помельче, все как раз они в ей. Матросики и запорожцы на берегу стоянку разбили, кулеш хороший, жирный варят, нас угостили уже. Теперяча и вы давайте пристраивайтесь.

— Спасибо, Архипыч, — поблагодарил урядника Егоров. — Куда вы сейчас?

— Велено было вас дождаться, а потом ниже по течению в сторону Измаила дозором идти. Смотрим, чтобы турка на наш берег не переправилась да озоровать бы не стала. Так что бывайте, егеря! Бог вам в помощь! — и казачий отряд, лихо гикнув, выбил копытами пыль с прибрежной тропы.

— Фёдор, всё слышал? — Лёшка вопросительно посмотрел на своего капрала, командующего разведывательным дозором. — Проверьте ту бухту, про которую Сечень сказал, а мы за вами подтянемся, — и обернулся к отдыхающим в теньке егерям. Солдаты, воспользовавшись заминкой в движении, лежали в кустах, оружие у каждого было в руках и готовое к бою, да и расположились они не абы как, а со знанием дела, по десяткам, занимая круговую оборону. Всё это происходило безо всякой команды, как говорят в будущем, «на автомате».

«Сбились в стаю, вырастили “волкодавов”, — с удовлетворением подумал Егоров, оглядываясь. — Теперь нас просто так не возьмёшь!»

— Рота, подъем! Темп движения и порядок те же! В двух верстах стоянка с флотской кашей и хорошим отдыхом. Дозор уже ушёл, смотрите, вам ничего не останется!

Усталые солдаты с шутками и кряхтеньем надевали лямки заплечных мешков и выстраивались в походную колонну.

— Рота, вперёд! — и сотня егерей взяла темп лёгкого бега.

На стоянке «речников» в хозяевах, принимающих гостей, был хороший знакомый по дальним рейдам Кунгурцев Михаил. Звание он уже имел капитан-поручика, за что и получил самые искренние поздравления от Алексея.

— Да вот, Лёха, как в Браилов после того вашего выхода в Сербию вернулись, так сразу же на докование встали. Думали побыстрее подремонтировать суда, а там и в бой к лету на Дунай. Но сам ведь знаешь, это дурацкое перемирие всем все планы спутало, а нам и вовсе руки на целый год связало. А к Казанской мне новый чин из адмиралтейства пришёл, самое же главное — во-от, новенькая шхуна, просто загляденье, скажи ведь, красавица, да? — и Мишка с любовью и восхищеньем кивнул на стоявшее на якоре судно. — «Измаил» — мой флагман речной эскадры. Сия шхуна — одна из четырёх, что построены по чертежам англичанина Чарльза Ноульса. Длина её — тринадцать, ширина — три с половиной сажени, осадка — полторы. Вооружение — целая дюжина двенадцатифунтовых пушек! Считай, что целая плавучая батарея на реке, и это при ста семидесяти четырёх людях в экипаже! Ни одно османское судно здесь не в силах с «Измаилом» огневой мощью меряться. Конечно, великовата она немного для реки. Но для более «тонких» дел у меня ещё старички есть, все три, на которых вы ранее ходили здесь же, рядом стоят. Скажи, хороши?

— Да-а, красавцы! — подтвердил Егоров, вглядываясь в стоящий на якорях речной отряд. — Даже не узнать их, как вот не вглядываюсь. Борта как новые белеют. Пушечных портов стало больше, и весь такелаж с рангоутом как с иголочки, — подсластил он приятелю.

— Это да-а! — протянул тот со счастливый улыбкой, словно ребёнок. — Всё, что можно было, поменяли и отремонтировали. Теперь что на «Неустрашимом», что на «Слоне», или даже вон, на старичке «Дунаевце», на каждом из моих галиотов по шесть восьмифунтовых единорогов стоит. Жду не дождусь, когда можно будет по османской флотилии ударить. Ну а эта вот дюжина больших гребных лодок — то будут казачьи чайки. Они больше для переправы войск или для абордажного боя подходят, чем для пушечного. Скоро ещё с полтора десятка должны сюда с запорожцами подгрести.

— Вот на них-то под вашим огневым прикрытием, выходит, и будет вся наша дивизия переправляться, — пояснил капитану задумку командующего Егоров. — А нам и этой дюжины за глаза хватит, чтобы туда перепрыгнуть, — и он кивнул на противоположный берег. — А вскоре, к ночи, и вся дивизия сюда подойдёт. Было бы хорошо, если бы можно было Дунай побыстрее перемахнуть.

— Сделаем, — успокоил его Кунгурцев. — Сам же помнишь по прошлым переходам, эти галиоты плоскодонные, к самому берегу могут, в отличие от большой шхуны, подходить. По сотне, если постараться, на себя десантом возьмут, так что за сутки, поди, со всеми здесь сумеем управиться.

До сумерек было пока прилично, и Лёшка дал роте отдых. Егеря плотно пообедали и завалились спать. Часа через три к Топалу подошла конница Вейсмана — Третий донской и Харьковский гусарский полки.

— Пехота будет часа через четыре, генерал при ней следует, ну а позже уже артиллерия с обозом подтянутся, — пояснил обстановку есаул Писаренко. Мы передохнем здесь и, как только команда будет, вплавь переправу начнём, здесь удобно, течение реки слабое, а на основном русле — остров и большая отмель. Есть где передышку сделать, а потом и второй рукав можно будет пересечь.

Смеркалось, и Лёшка дал команду будить роту. Нужно было готовить еду, после чего ужинать и грузиться на суда. За час до полуночи егеря отдельной роты начали переправу.

Семь больших казачьих гребных лодок под охраной шхуны и двух галиотов спустились чуть ниже по течению, обогнули остров и мели и уже в сплошной темени приблизились к правому берегу. Всё шло, как по отработанному сценарию. Передовая «чайка» высадила дозорное звено и первое отделение плутонга Андреянова. Проверив берег, разведка дала сигнал, что здесь всё спокойно. И уже через пять минут на берег из всех приставших судов выскакивали цепочки егерей. Ещё через десять минут суда отошли обратно, а рота, выстроившись в цепь, двинулась вперёд.

Оборону заняли на небольшой возвышенности у берега, во все стороны выставили караулы и прилегли в густо разросшейся траве и в кустах. «Бах! Бах! Бах!» — раздалось три выстрела в шагах трёхсот справа. А затем ещё два и ещё.

— Ну, вот и всё, в тишине пересидеть не получилось, — вздохнул Гусев, проверяя заряд на полке замка своего штуцера. — Видать, на наше боковое охранение нарвались. Скоро с докладом подбегут.

Действительно, с правого фланга раздался шорох кустов и пыхтенье, и прямо на Егорова выскочил вестовой от Сорокина.

— Вашбродь, господин подпрапорщик велел вам доложить, что на наше боковое звено десяток конных выскочил. Видать, объезд делали, вот тихо и не получилось. Они чуть Мишку Рябого не стоптали, — докладывал, шумно дыша, молоденький егерь. — Пришлось по им пулять, двоих сумели с коней сбить. Один ранетый ускакал, но крови много на траве оставил. Емельян Архипович послал у вас спросить: какие дальше ваши приказания будут?

— Что за всадники, на кого похожи? — спросил вестового Алексей.

Тот пожал плечами.

— Господин подпрапорщик сказал, что они на татар похожи, на тех, которых они при Ларге и при Кагуле когда-то били, из этой, из лёгкой турецкой кавалерии. Трофея никакого нет с них, так, по сабельке да копью, а у одного так и вообще при себе лук был. Он и стрелу успел пустить, чуть было Луку к дереву она не приколола.

— Всё понятно, — кивнул Лёшка. — Это татарский разъезд. Через часик-другой они у своих будут, а потом всей стаей, словно осы, сюда налетят. Все боковые и передние разъезды приблизить на дистанцию видимости, с отдалением не более ста шагов! Через пару часов быть готовыми к отражению атаки конницы!

Через час к берегу пристали первые десять лодок.

— Капитан Вихрев! — представился высокий широкоплечий офицер с шикарными усами. — Вторая рота первого гренадерского полка. А вон и командир первой на подходе, — и он кивнул на выпрыгивающих из причаливших лодок солдат. — Тихо у вас здесь, поручик?

— Пару часов назад дозорный десяток татар отогнал, а пока да, пока тихо, — подтвердил Егоров. — Вот теперь уже гостей ждём.

— Ничего, — усмехнулся капитан. Встретим. Как совсем рассветёт, здесь у нас уже батальона три будут стоять!

Ещё через час всё с того же правого фланга раздался коротенький ружейный залп и на позиции влетел боковой дозор Сорокина. Егеря сжимали в руках дымящиеся ружья.

— Сотни две точно будет, вашбродь, — докладывал унтер. — Первые шагах в ста были, еле их разглядели! Ладно хоть лошадь всхрапнула, ну, мы выпалили — да сюда бежать!

— Рота, к бою! — крикнул Егоров. — Подпускаем на сто шагов и бьём наверняка залпами. Положение с колена! Товсь!

Небо с востока посветлело, и темнота сменилась на предрассветную серость. Вот с правой стороны, от низинки, между кустами, замелькали мутные, расплывчатые силуэты, которые с приближением к егерской цепи становились всё чётче.

«А нас ведь они не видят, — думал Егоров. — Для них мы все совсем с берегом и с растительностью слиты. Двести шагов, сто пятьдесят, идут осторожно, словно ощупывая перед собой. Сто. Вот теперь пора! Огонь!» «Баба-а-ах!» — раздался раскатистый залп ста двадцати ружей. Первые силуэты качнулись и пропали. Те, что шли следом, замерли на месте, а потом под крики и ор всё-таки подались вперёд.

Штуцер был заряжен, и Лёшка взвёл на нём курок. Фузеи заряжаются чуть быстрее, а значит, вся рота уже готова снова бить.

— Залпом, огонь!

Он прицелился в дальнюю фигурку напротив и выжал спусковой крючок.

— Отходим к берегу, огонь по мере зарядки!

«Если сейчас татары накинутся на нас всем скопом, то беды не миновать! — думал Алексей. — Посекут, конями втопчут, а кого и на аркане утащат». Хорошее каре тут строить было сложно.

— Ура-а! — раздалось сзади, и две гренадерские роты, развернувшись от берега, кинулись со штыками на возвышенность, занимаемую егерями.

Татары ближнего боя не приняли и, рассыпавшись, кинулись туда, откуда и пришли.

— Вовремя вы, господин капитан! — забивая пулю в горячий ствол, произнёс Егоров. — Ещё бы немного — и мы бы к вам на берег отбежали. А так вон как хорошо получилось, двумя своими залпами мы им и так хорошо всыпали.

— Всё-ё, — пробасил Вихрев. — Сейчас ещё маненько — и весь наш первый батальон тут будет. Ни в жизнь нас тогда отсюда уже не сбить. Чай нам с Отто Ивановичем не впервой уже вражий берег занимать!

Через несколько минут подошла вторая партия больших казачьих лодок с солдатами, за ней третья вместе с галиотами, и вскоре на берегу стало тесно.

— Рота, цепью вперёд! — отдал команду своим людям поручик, и егеря заскользили между прибрежных кустов, а на месте ночного боя осталось неподвижно лежать пять десятков трупов в стёганых кафтанах и войлочных шапках. Дивизия Вейсмана переправилась через Дунай!

Дальнейший путь русских войск шёл к так называемой «Черноводской долине», которую османы называли по-тюркски Карасу. Здесь находился один из самых крупных корпусов турецкой армии в тринадцать тысяч человек. В его составе, помимо обычной пехоты абазов, были янычары, арнауты-албанцы, черкесы и отряды крымских татар, не захотевших вернуться на свой полуостров и жить с русскими в мире.

Под началом у Вейсмана были куда меньшие силы: 4 115 из пехотных полков, 435 артиллеристов при 35 орудиях, полторы тысячи гусарской кавалерии, 1 100 казаков, три сотни егерей и нестроевые. Всего около восьми тысяч бойцов.

Противник имел полуторное превосходство, к тому же он расположился на укреплённых высотах. Казалось бы, Вейсману нужно было остановиться, осмотреться до утра и уже затем, завязав огневой бой, вытягивать на себя превосходящего числом неприятеля. Но вопреки всякому здравому смыслу (как думали османские военачальники) эти сумасшедшие русские сразу же, с марша, в два часа ночи, в ночной мгле двинулись в обход турок и, выстроившись в боевые колонны, в пять утра пошли на противника.

— Цепью по двое, дистанция перед колонной — сто шагов, рота, вперёд! — отдал своим стрелкам команду Егоров.

Позади них, задавая ритм пехотным плутонгам, мерно били барабаны и свистели полковые флейтисты. Три русские колонны шли вперёд, чтобы взломать оборону турок. Конница, ввиду своей малочисленности, шла между ними. Отдельная рота егерей бежала перед правой колонной, прикрывая, кроме неё, ещё и весь фланг.

Турки опешили от такой наглости русских. Этот османский корпус только две недели как прибыл сюда из-под Приштины, и он ещё не знал генерала Вейсмана!

— Втопчите их в землю! Притащите мне их генерала на аркане. Я сам поведу вас к победе! — напутствовал своих воинов один из сыновей крымского хана Бахты-Гирей. — Алга-вперёд! — И семь тысяч всадников, вздымая завесу из пыли, ринулись на колонны.

— Рота! То-овсь! Це-елься! — крикнул что есть сил Егоров.

С возвышенности в рассветной серости навстречу наступающим пехотным порядкам скатывалась огромная масса кавалерии. До егерей доносился визг и топот многих тысяч копыт. Казалось, что сама земля сейчас дрожит под ногами.

— Рота, пли-и!

«Баба-а-ах!» — разнёсся ружейный залп от стрелковой цепи.

— В колонну бего-ом! — рявкнул поручик.

Сто двадцать фигурок резко развернулись и кинулись под прикрытие своих пехотинцев. Промедление здесь — смерть! Считаные секунды отделяли егерей он удара сабли или копья всадника.

Заскочив в центр коробки, стрелки без команды перезаряжали свои ружья, а позади, откуда они только что прибежали, уже слышалось громовое: «Бах! Бах! Бах!» Это били в упор шеренги пехотных полков. Вся голова колонны была сейчас окутана облаками дыма от сгоревшего пороха. Отстрелявшиеся ряды оставались на месте, перезаряжая свои ружья, а вперёд выходили новые и били в эту мечущуюся перед стеной штыков конницу. Бах! Бах! Бах!

— В сторону! — проорал здоровенный усатый фейерверкер, помогая выкатывать полевое орудие на прямую наводку.

— Поможем пушкарям! А ну взяли! — отдал команду своим егерям Егоров и сам же впрягся в боковой кожаный ремень орудийной упряжи. — Елистрат, живой?! Сто лет тебя не видел! — крикнул он усачу. Тот, как видно, не признал в сумятице боя Лёшку и только лишь кивнул ему.

Вкатив в брешь между пехотными порядками свой четвертьпудовый единорог, его расчёт сразу же приступил к зарядке.

— Порох давай! Ближнюю картечь закладывай. Пыжом примни! Запальник жги! Побереги-ись!

«Ба-а-ах!» — оглушительно грохнуло орудие. «Вжи-и-иу!» — истошно взвизгнула картечь, вылетая из ствола. И сотни её мелких шариков ударили кучно в конницу, выкашивая в ней целый десяток. А коренастый канонир, подскочив спереди, уже прочищал банником горячий ствол.

— Порох заложить! Пыжом примни! Картечь заложить! Пыжом примни! Запальник жги! Побереги-ись!

«Ба-ах!» — опять грохнуло орудие, посылая перед собой свинцовую смерть.

Татары, оставив перед русскими порядками сотню тел убитых и раненых, откатывались теперь назад.

— Рота, вперёд! — выкрикнул команду Егоров, и его егеря вылетели из боевых порядков пехоты, снова выстраиваясь в свою стрелковую цепь.

— Огонь без команды, по своему прицелу!

«Бах! Бах! Бах!» — россыпью хлопнули выстрелы, выбивая впереди свои цели.

«Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — и с истошным воем за четыре сотни шагов ушла в клубящееся облако пыли дальняя пушечная картечь.

— Колонна, вперёд! — отдал приказ полковник Шепелев, командующий всей правой колонной. И она опять под мерный барабанный бой и свист флейт двинулась к вражеским укреплениям.

Уже в своих оборонительных порядках Бахты-Гирею всё же удалось остановить отступающую конницу, и он отвёл её на левый фланг. Для того чтобы бросить всадников в новую атаку, нужно было время, и пока она выстраивалась и мотивировалась командирами, левая и центральная колонны Вейсмана ворвались в ретраншемент турок и навязали им ближний бой.

— Ура-а! — ревели слева русские гренадеры, штыками выбивая врага из укреплений.

Генерал всё рассчитал верно: пока две его колонны кололи пехоту неприятеля, третью он остановил и, растянув её в прямоугольник, прикрыл ею свой правый фланг.

— Канониры, орудия в первые шеренги, егеря и застрельщики, вперёд! — распорядился Шепелев.

Десять полевых пушек и единорогов выкатились из колонны, и прислуга уже заряжала в них связки с дальней крупной картечью.

— С колена то-овсь! — выкрикнул Егоров. — Рота, даём первый дальний залп, потом быстрая зарядка, огонь без команды, и отходим в строй! Це-елься!

Конница неприятеля наконец-то решилась на новую атаку. Подгоняемые своими сотниками, татары с визгом и улюлюканьем выкатывались на небольшую возвышенность, занимаемую русскими.

— Огонь! — рявкнул Лёшка, выцеливая за пятьсот шагов всадника, размахивающего бунчуком.

«Ба-ах!» — раскатился залп по всей стрелковой цепи. Для штуцеров расстояние было приемлемым, для гладких ружей, даже с их «хитрой» пулей, — запредельное. Но всё равно то там, то тут слетали со своих коней седоки, а это, даже если ты просто ранен, была явная смерть — собьют и втопчут в землю копытами. Всадника с бунчуком видно уже не было, а Лёшка теперь спешил забить в ствол штуцера «быструю» пулю.

«Ба-ах! Ба-ах!» — ударила поверх голов дальней картечью артиллерия.

«Бах! Бах! Бах!» — зачастили фузеи перезарядившихся егерей и пехотных застрельщиков.

— Мой! — Алексей процедил сквозь зубы и, выбрав размахивающего саблей, что-то орущего всадника, совместил мушку ствола на целике. «Бах!» — приклад ударил отдачей, а Лешка, оглядывая стрелковую цепь, уже выкрикивал команду: — Рота! Уходим! Бегом в каре!

«Вжик», — свистнула дальняя стрела и на излёте впилась в бедро капралу Ускову.

— Сержант, Славка, бери Стёпку под руки! — прокричал Хлебникову Потап, и они вдвоём потащили раненого к пехотному строю.

«Не успеют, — кусал губы Лёшка. — Ещё шагов восемьдесят ребятам бежать, а татары — они вот уже, накатывают орущей волной».

— Ложи-ись! — стоя в стрелковой шеренге, Алексей истошно закричал и взмахнул рукой. Не добежав шагов пятьдесят до своих, троица упала на землю.

— Первая шеренга, пли-и! — рявкнул пехотный майор. «Ба-ах!» — двести фузей ударили по подлетающей коннице. — Вторая, пли-и! — Раздался ещё один громовой залп. — Третья, пли-и! — И ещё двести стволов ударили в сплошное облако из порохового дыма и пыли.

«Ба-ах!» — ударил в это облако ближней картечью первый единорог. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — разрядили свои стволы все остальные. А перед отстрелявшимися уже вышли ещё три новых пехотные шеренги. Одна с колена, две стоя, ударили залпами они перед собой.

«Стопчут ребят! Ей-богу, стопчут!» — думали егеря, разряжая свои ружья поверх голов пехотинцев.

Татары не посмели кинуться на ощетинившиеся штыками пехотные порядки. Понеся большие потери от огня, они заметались, и в это время по ним ударили две тысячи ожидавших своего часа русских кавалеристов. Расчёт Вейсмана был точен. Малым числом казаки и гусары опрокинули дрогнувшую конницу неприятеля и погнали её прочь с поля боя. А в это самое время две атакующие ретраншемент русские колонны уже добивали противника в его укреплениях. Общая паника охватила турок, и они бросились бежать с поля боя. Часть русской конницы развернулась и начала вырубать беглецов.

Победа была полной: турки только убитыми потеряли свыше полутора тысяч человек, русские войска захватили около двух сотен пленными, десять знамён, шестнадцать пушек и весь обоз неприятеля. Благодаря умелым и решительным действиям генерал-майора Вейсмана потери его войск были минимальными. Погибло два офицера, около полусотни солдат и двенадцать казаков. Пять офицеров, около ста пятидесяти солдат и двенадцать казаков были ранены.

Егеря стряхивали пыль с зелёных доломанов Потапа и Славки.

— Живые! С крещением тебя, сержант Хлебников! Считай, что ты сегодня заново родился, — улыбался молодому командиру Егоров. — Ещё немного — и затоптали бы вас насмерть. Ничего, зато теперь страха не будет! — и обернулся к бегущему в их сторону лекарю. — Спиридонович, тут стрела нашему капралу в бедро вошла. Как только рану залечишь, отправляйте его в дивизионный гошпиталь. Не журись, Степан, мы тебя надолго там не оставим. Обещаю: как все переходы закончатся, обязательно найдём и уже в роту заберём долечиваться. Вот, с собой возьми, пригодятся! — и он вложил ему в ладонь два серебряных рубля. — Бери, бери и не жалей, это тебе на лекарство и на приварок, чтобы быстрей выздоравливал!

Командующий дивизией дал своим солдатам два дня отдыха, а затем повёл их через Гирсово на Гуробалы. На пути к Силистрии перед дивизией оставался ещё один турецкий десятитысячный корпус под командованием Османа-паши. Эти турки про генерала Вейсмана и про участь их корпуса под Карасу уже знали. Седьмого июня русские подразделения прямо с марша развернулись в две колонны и стремительно атаковали османские боевые порядки. Впереди всё так же шли цепи егерей и пехотинцев-застрельщиков. Противник не выдержал точного огня артиллерии и стрелков и начал отход. Гренадёры бросились в штыковую и обратили его в паническое бегство. В этом сражении турки потеряли 310 убитых, восемь пушек и три знамени. Общие потери дивизии не превысили и двадцати человек.

Этот рейд генерала Вейсмана стал одним из самых удачных для России в ходе военных операций 1773 года. Разгром турецких корпусов в «Черноводской долине» Карасу и в урочище Гуробал позволили дивизии Вейсмана выйти в тыл главным силам османской армии под Силистрией. Тем самым он заставил оттянуть силы турок от береговых укреплений в главные крепостные бастионы и дал возможность переправиться через Дунай всем основным частям русского войска.

Впереди была осада Силистрии.

Русская Дунайская речная флотилия отогнала османскую от места переправы армии Румянцева. Войска начали погрузку на многочисленные лодки, баркасы, на всевозможные гребные и парусные плоскодонные суда. Сама переправа шла непрерывно более двух суток, с девятого июня по двенадцатое. Всего под Силистрию было переправлено шестнадцать пехотных и одиннадцать кавалерийских полков, а также четыре отдельных батальона. На правом берегу было собрано около двадцати девяти тысяч солдат и офицеров вместе с казаками. Провианта и фуража было перевезено на девятнадцать дней.

Левый, русский, берег напротив главной османской крепости Силистрии и крепости Туртукай прикрывала вторая резервная дивизия Суворова общим числом личного состава в четыре тысячи человек. Восьмого июня фельдмаршал Румянцев повелел переправиться через Дунай ещё и дивизии Салтыкова, дабы блокировать главные силы турок с запада, от крепости Рущук.

В главном квартирмейстерстве первой дунайской армии из мозаики всех разрозненных сведений, поступивших от допрашиваемых пленных и от разведывательных конных дозоров, наконец-то собрали общую картину по противостоящим им силам противника. В самой Силистрии и в укреплённых лагерях возле неё сейчас находилось более тридцати пяти тысяч османских воинов. В крепости Рущук их было пятнадцать, в Никополе — двенадцать, а в Варне — шесть тысяч. Сам великий визирь находился на начало июня в Шумле во главе десятитысячного корпуса. И где-то ещё от Варны на север, в направлении Базарджика, должен был сейчас идти отборный корпус капыкулу под командованием Нуман-паши. Почти стотысячная армия, превышающая русские войска по своей численности более чем в три раза, собиралась сейчас в северной Болгарии. Пока что эти войска были разобщены и действовали отдельно, но если им дать собраться вместе под единым командованием, то мало не покажется!

Румянцев решился атаковать Силистрию, чтобы уже потом, после её взятия, бить противника по частям.

Двенадцатого июня он отдал приказ о начале штурма этой мощной османской твердыни. Одновременно с этим генерал-фельдмаршал повторил предписание Салтыкову переправиться через Дунай и блокировать силами его дивизии гарнизон крепости Рущук, а также напрямую отдал приказание полковнику Мещерскому, который заменял заболевшего Суворова, повторно атаковать Туртукай. Оба эти приказа не были исполнены вовремя, и турки беспрепятственно усилили гарнизон Силистрии. Всё это осложнило основную задачу по овладению этой сильно укреплённой, главной во всей северной Болгарии османской крепости.

В авангарде русских сил, как обычно, выступала дивизия Вейсмана, с ней вместе следовала и кавалерия под командованием Григория Потёмкина. Путь их лежал между озером Галица и Дунаем.

Мимо походной колонны егерского батальона Мекноба и следовавшей с ним роты Егорова пропылил отряд из двух сотен гусар, сопровождавших большую группу из штаб-офицеров.

— Генерал-поручик Ступишин Алексей Алексеевич со своей свитой, собственной персоной! — кивнул на всадников командир егерского батальона. — Видать, их превосходительство на рекогносцировку выехали. Опасно, крепость рядом, а у него при себе такое маленькое прикрытие!

Подполковник как в воду глядел: в той стороне, куда ускакало высокое начальство, вдруг послышались звуки выстрелов.

— Батальон, стой! — рявкнул Мекноб. — Поротно, в общую коробку, в три шеренги становись! Ружья наизготовку, примкнуть штыки!

Бывалые, обстрелянные егеря быстро заняли свои места в строю, а Лёшка вывел «ротных» на сотню шагов вперёд. В это время из перелеска выскочил отряд генерала и устремился в сторону егерей. За ними по пятам нёсся большой отряд турецкой кавалерии.

— Внимание, рота! Бьём дальним залпом и уходим бегом к егерскому батальону! Вторым залпом не бить! — отдал приказ Егоров, выбирая дальний прицел, а вражеская конница в это время уже выходила на дистанцию в пятьсот шагов. — Штуцерники, це-елься! Пли-и! — Восемнадцать нарезных ружей послали свои первые, «дальние», пули в цель и тут же начали перезарядку «быстрой» пулей. — Фузейщики, целься! — Четыреста, триста шагов до цели… — Пли-и! — Грохнул оглушительный залп ста ружей. Все стрелки неслись сломя голову к егерскому батальону. Рота, заскочив ему «за спину», перезаряжалась, а перед ними слышалось «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — это прицельно били батальонные шеренги. Натолкнувшись на плотный огонь егерей, передовые порядки турок смешались, и их кавалерия, оставляя на поле тела, начала «обтекать» русских стрелков по флангам, устремляясь дальше.

— Батальон, в каре становись! — скомандовал подполковник, и шеренги длинного прямоугольника, рассыпавшись, образовали ровный квадрат. Со всех его четырёх сторон наружу были выставлены дула ружей с примкнутыми к ним штыками. В самом его центре оказалась теперь рота Егорова. Егеря вели огонь без приказа по собственной сноровке и прицелу.

— Алексей Петрович, разрешите фугасы заложить?! — крикнул Милошевич. — Как бы не затоптали нас, вон их сколько налетело!

Лёшка оглядел поле: действительно, несколько тысяч конников выкатились сейчас на русский авангард. Но, как видно, желания лезть напропалую на это каре с четырьмя сотнями штыков и метким жалящим огнём зелёных шайтанов у них уже не было. Впереди была более лёгкая цель — обозы! И они проносились мимо.

— Рано, Живан, — покачал головой поручик. — И так сдюжим. Фугасов совсем у нас на выходе мало. Не упрёшь всё в такую даль. Бьём пулей! — и скусил кончик патрона.

Видя угрозу от наступающей турецкой кавалерии, генерал Вейсман развернул свой испытанный во многих сражениях Первый гренадерский полк графа Воронцова. Артиллеристы выкатили из пехотных порядков десять следующих в авангарде орудий. По наступающей турецкой кавалерии ударили картечью и плотным ружейным огнём.

Турки, видя стойкость русской пехоты, ушли правее, пытаясь прорваться в брешь между боевыми порядками. В это время Румянцев, видя опасность для всей своей армии, бросил во фланг рвущемуся вперёд неприятелю свой личный резерв — конные полки: Харьковский и Венгерский гусарские с Елизаветградским пикинерским. Эти силы ударили в правый фланг османам и приостановили бег всей неприятельской кавалерии. А в это время им навстречу вышла уже вся русская конница под командованием генерала Потёмкина. Неприятель был опрокинут, и так же стремительно, как он только что наступал, турки ринулись назад к своей крепости, преследуемые по пятам. Только огонь из стоявших перед крепостью ретраншементов заставил русскую кавалерию откатиться назад. Под прикрытием нашей конницы, видя сумятицу у турок, Вейсман отдал приказ к атаке пред крепостных укреплений. На штурм, кроме Первого гренадерского полка и егерей, пошли ещё прибывшие им на подмогу Невский пехотный полк и отдельный гренадерский батальон полковника Блюхера.

Егеря бежали впереди пехотных порядков в рассыпном строю.

— Рота, стой! — отдал приказ Егоров. — Огонь по собственному прицелу. В первую очередь выбивать орудийную прислугу, а затем командиров. Ого-онь!

Расстояние в три сотни шагов позволяло уверенно поражать цели, и огонь трёх стоявших на этом направлении неприятельских пушек был сразу же подавлен. После потери половины орудийной прислуги остальные топчу просто разбежались, и теперь уже вся рота вела огонь по вражеской пехоте. Ответные выстрелы вражеских стрелков урона не наносили. Только какой-то шальной пулей на излёте был ранен рядовой в седьмом десятке. Круглый свинцовый шарик, не пробив мундир, контузил бок егеря, сломав ему два ребра. И теперь Спиридонович сноровисто накладывал солдату давящую повязку.

— Терпи, Мартынка, и не шевыряйся пока! Лежи здесь, покамест весь бой не закончится! Опосля я получшивее погляжу, что здесь ещё можно поделать, — наказывал солдатику лекарь. — Ляжи-и смирно, сказал же тебе! Пулять он тут будет. Без тебя сами управимся, вона уже гренадёры сюды подходят!

Сомкнутым строем пехотные порядки русских взбежали на земляные валы и ударили там в штыки. Турки спешно оставили ретраншемент, а затем и укреплённый лагерь, отступая к главным редутам крепости. Около Силистрии на них с фланга вынеслась конница Потёмкина и окончательно рассеяла неприятеля.

На поле боя насчитали более трёхсот трупов противника. Возле самих редутов, посечённых конницей, счесть их было невозможно, ибо османы, обозлённые потерями, открыли шквальный огонь из всех своих орудий. Было, помимо сотни пленных, захвачено ещё восемь знамён и восемнадцать пушек. Сам командующий турецким корпусом Осман-паша получил в этом бою серьёзное ранение.

Потери русских не превысили полутора десятков солдат и казаков, раненых насчитали шестьдесят девять.

Румянцев выдвинул коменданту крепости Хасан-паше предложение о сдаче, но оно было отвергнуто. Турки, уверенные в надёжности своих укреплений, намеревались оказать упорное сопротивление. Вокруг Силистрии на господствующих высотах было обустроено несколько оборонительных редутов, которые мешали русским войскам развернуть батареи и начать бомбардировку крепости. Особенно докучал осаждающим Нагорный редут, возвышающийся над всеми укреплениями с южной стороны.

Общий штурм был запланирован на восемнадцатое июня, и на острие атаки на Нагорный редут предстояло идти солдатам дивизии Вейсмана и Потёмкина.

Вечером семнадцатого июня, после ужина, Алексей был вызван в штаб дивизии для получения предписания о месте следовании его роты в атакующих порядках. Дело было нешуточное. Только в Нагорном редуте наизготовку стояло на высоких валах более тридцати орудий неприятеля.

— Выдвигаемся на исходный рубеж в пять утра. Сама атака — после первых пушечных залпов, — ставил задачу своим командирам генерал Вейсман. — Дивизии Григория Александровича Потёмкина и генерала Игельстрома идут колоннами в лобовую атаку и оттягивают на себя турок. Наша дивизия в это время бьёт неприятеля во фланг. Господа офицеры, мы должны двигаться стремительно, промедление смерти подобно! Если завязнем в своих маневрах и в обороне противника, то будем непременно окружены и разбиты. Поэтому прорываемся вперёд, невзирая на потери, выбиваем турок из их редута и удерживаем его до подхода наших главных сил. Идите к своим солдатам, господа офицеры, и да хранит вас господь!

— Лучше пулю шлифуй, Авдейка, задира у тебя больно много на ней! — проворчал Макарыч, строго насупив брови. — Во-о, видишь али нет?! Во-от она какая заусенца. И тута ещё одна есть, — ковырнул он пальцем бок у только что отлитой свинцовой заготовки. Ещё около пары десятков точно таких же лежали сейчас на куске полотна перед молодым егерем. Рядом на костерке грелась небольшая чугунная посудинка, а вокруг него сидело ещё несколько стрелков, занятых таким же привычным делом. Рота пополняла свой поистраченный боевой припас.

— Хитрая пуля, дядь Вань, — покачал головой молодой стрелок. — Пока ты её в пулелейке отожмёшь, да потом ещё ей юбку выдавишь, а опосля остудишь да всё зашлифуешь хорошо, я бы уже дюжину обычных, круглых наделал. А тут вон одну её столько времени крутишь.

— А ты не в пехотном полку нонче состоишь, Авдей, а в особой егерской роте! — выговаривал ему старый унтер. — И каждый твой выстрел дюжины ихних бабахов стоит, а то, может, и залпа целого плутонга. Оттого и пули у нас такие, и ни у кого более вот эдаких в армии нет! И бьють они не на сто али на сто пятьдесят шагов, а ажно на целых триста! А на такой дальности, сам понимать должон, каждая заусеница у пули значение имеет. Чуть не выправишь её как надо — и она тады вбок уйдёт. Вот ты и не собьёшь ей тогда басурманина, а он вот на полном скаку твово товарища-то сабелькой того!

— Дядь Вань, ну что ты такое говоришь?! — насупился солдат. — Я вона как их тру, стараюсь! — и он энергичней заработал шлифовальным бруском.

Делом были заняты все. Пионеры проверяли фугасы и сохранность огнепроводных шнуров. Курт с рыжим Василием ковырялись со своей огромной винтовальной пищалью. Кто-то натачивал штыки и сабли или же мерил порох и крутил патроны. Наутро предстоял серьёзный бой, и нужно было быть готовым ко всему.

Лёшка поправил лезвие своей гусарки и отложил заточной брусок в сторону. Темень южной жаркой ночи окутывала землю. От нагорного редута время от времени раздавались крики и слышались выстрелы. Турки ждали штурма и вели себя беспокойно. Людям нужен был отдых после такого заполошного дня. Неизвестно, когда они его ещё получат, а сил требовалось ох как много!

— Рота, заканчиваем! Ещё полчаса на доделки — и всем готовиться ко сну! — распорядился Егоров. — Игнат, твоё отделение в карауле, дежурят пятёрками. Меня пораньше разбудите, и воды не забудьте вскипятить до подъёма!

Через час в расположении егерей раздавался только лишь храп, светило несколько костров да маячили фигуры караульных.

Ещё затемно русские войска начали выстраиваться на своих направлениях. В штурмовых колоннах слышался лязг оружия, перебранка и крики офицеров. Дивизия Вейсмана выстраивалась двумя колоннами на правом фланге. Рота Егорова и батальон егерей Мекноба заняли своё место впереди строя.

«Ба-ах!» — раскатисто ударила пушка с установленной напротив редута русской батареи. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — грохнули следом ещё два десятка орудий.

— За матушку императрицу! Вперед! — скомандовал своей дивизии Потёмкин, и четыре его колонны двинулись под барабанный бой на штурм. Для того чтобы подняться на турецкие укрепления, им было необходимо преодолеть глубокий овраг, а затем подняться по крутому склону холма. Атака не была неожиданной, и турки встретили русских сильным пушечным и ружейным огнём.

Левее того места, где стояли в заросшей низине войска Вейсмана, сейчас умирали русские солдаты. Казалось даже, что до егерей долетают их предсмертные крики, а клубы от сгоревшего порохового дыма проплывали над головами. Ну же, когда в атаку?! Сотни глаз смотрели напряжённо на своего генерала. Он же был холоден и собран, вглядываясь в свою зрительную трубу. И только выступающие и перекатывающиеся желваки на его скулах говорили о крайней степени волнения.

— Рано! Рано! — отрывисто бросил он стоявшему подле него штаб-офицеру. — Бить нужно наверняка!

На самых подступах к редуту по наступающим русским колоннам били все находящиеся там силы. Двигавшийся в первых рядах и ведущий вторую колонну Ярославского пехотного полка полковник Лунин был сражён, и в рядах ярославцев началась сумятица. Также остановилась и смешала свои ряды третья штурмовая колонна, и только лишь крайние продолжали медленно идти вперёд, теряя людей. Турки, заметив сумятицу у русских, пошли в контратаку. Почти весь гарнизон редута и подошедшая к нему на помощь из основной крепости кавалерия ринулись вниз по склону.

Вейсман обернулся к войскам и вытащил свою шпагу из ножен.

— Вперёд, солдаты! В атаку идти бегом! Коли штыком! Бей турок! — и взмахнул клинком.

Дивизия Отто Ивановича совершенно неожиданно для османов ударила по редуту в тот самый момент, когда её защитники увлечённо гнали русские центральные колонны вниз по склону. Расчёт Вейсмана был верен, в укреплениях, чтобы противостоять броску его войск, достаточных сил сейчас не было. Егеря бежали по рытвинам и ухабам склона вверх. Быстрее, быстрее, пока турки не опомнились! На гребне холма замелькали головы защитников. «Бах! Бах! Бах!» — россыпью ударило с десяток их ружей по атакующим.

— Вперё-ёд! Не останавливаться! — рявкнул Егоров и сам побежал дальше. До верхних окопов, обложенных камнями и корзинами с землёй, оставалось всего шагов сто. Теперь вся надежда была только лишь на скорость и на то, что у турецкого стрелка вдруг дрогнет рука. Впереди, прямо по ходу движения, был большой валун, и Лёшка взял резко вправо!

Хлоп! Свинцовая пуля расплющилась о камень, и поручик тут же принял левее.

Ну, во-от и гребень! Разрядив с ходу штуцер в одного янычара, он отвёл штыком удар ятаганом второго и с проворотом против часовой влупил ему прикладом в челюсть — хрусть! В окоп! Турецкий офицер с кривой саблей и пистолем в руках с ужасом в глазах пятился по окопу назад, завороженно глядя на кончик остро наточенного штыка. Шаг, ещё один — и поручик, резко подав вперёд свой штуцер, вонзил его по самую середину в грудь. Турок тонко вскрикнул и завалился назад, а Лёшка подхватил его пистолет. Курок на нём был взведен. Удивительно, всего одна секунда и наличие силы духа у врага — и на дне окопа лежать бы сейчас самому Алексею.

— Штабной, что ли, крови не видел?! — Философствовать времени не было — вокруг шёл рукопашный бой. Бах! Пистолет хлопнул, а его пуля чиркнула по руке отходящего по траншейному ходу турка. — Дурацкий пистоль, такой же, как и его хозяин, никакого баланса! — выругался Лёшка и отскочил назад. Сразу два турка разрядили в него из бокового хода свои ружья.

— Да сколько же их тут?

Как видно, это боковое ответвление шло вглубь редута, и по нему к месту боя спешило подкрепление.

— Вашбродь, дайте мне? — Вестовой Афонька выглянул и разрядил свою фузею. — Прут они, много! — Он посмотрел округлёнными, испуганными глазами на поручика, а Лёшка в это время уже щёлкал курком штуцера, выбивая искру на трут. Пропитанная селитрой ветошь занялась, и он поджёг шнур у гренады. Раз, два, три, четыре — пора!

— Прячься! — Лёшка оттолкнул от проёма Афоню и метнул чугунное ядро в глубину бокового хода. «Баба-ах!» — раздался взрыв, и вжикнули осколки.

Ура-а! С бруствера вовнутрь окопов соскакивали егеря батальона Мекноба. А по склону холма на его вершину уже выходила колонна из Первого гренадёрского и Куринского пехотных полков.

Увидев, что его правая колонна зашла в редут, Вейсман развернул свою левую колонну, состоящую из солдат Кабардинского и Ширванского полков, и атаковал ей в тыл тех турок, которые сейчас занимались преследованием рассыпавшихся колонн Потёмкина. В это время дивизия Игельстрома укрепила боевые порядки отступавших русских, они перестроились и приняли на штыки своих недавних преследователей. Османы, оказавшись под двойным ударом, не выдержали натиска и кинулись врассыпную. Их преследовали гусары Харьковского и карабинеры Рижского полков.

В Нагорном редуте, очищенном от неприятеля, в это время готовились к обороне. Захваченные орудия и пехотные шеренги расставлялись по всему периметру. Турки не заставили себя ждать. От центральной крепости по склону бежало несколько тысяч их пехотинцев. Таких построений, как у русских, у них не было. Накатывала огромная орущая толпа с ружьями и саблями.

У егерей перед полковой пехотой была всегда своя привилегия — это действовать на поле боя самостоятельно. Вот и сейчас, расставленные с северной стороны редута в одну шеренгу, они по наработанной уже привычке разобрали свои цели среди атакующих.

— Пятьсот шагов до цели! Штуцерные, то-овсь! Целься! — выкрикнул Алексей, пристраивая своё ружьё поверх ивовой фашины. — Пли!

Восемнадцать нарезных стволов выпустили свои первые пули. Быстрая зарядка! И теперь уже вся рота ждала общую команду.

— Триста шагов до цели! Рота, то-овсь! Це-елься! Пли! — Грохнул дружный залп сотни ружей, и на поле разом повалилось несколько десяток фигурок. — Огонь по готовности! — крикнул Егоров, засыпая порох на полку замка.

«Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — ударили картечью те три пушки, что прикрывали тыловую сторону укреплений.

— Пли-и! — послышалась команда подполковника Мекноба, и раздался залп сотен фузей уже егерского батальона.

Турки были шагах в ста пятидесяти.

— Пли-и! — скомандовал командир пехотинцев, и полковые шеренги, расставленные по сторонам редута, ударили ружейным огнём по наступающему неприятелю. Турки, побросав тела убитых и раненых, скатывались обратно, к подножию холма, а вслед им всё били штуцера и пушки. Какой-то важный осман со свитой и байрактером, размахивающим знаменем, пытался остановить внизу бегущих. Он даже рубанул пару убегающих своей кривой саблей. А около него уже сгруппировалось около сотни воинов.

— Курт, сбей того толстого с саблей! — Лёшка протянул руку, указывая своему лучшему снайперу цель. Немец пригляделся и помахал в ответ рукой, показывая, что он всё понял. Васька поставил перед ним на набитую землёй корзину их длинную дальнобойную винтовку. Курт, уперев понадёжнее сошки в землю, что-то там поправил на прицеле и взвёл курок. «Бах!» — раздался отрывистый хлопок, и важный осман, переломившись в поясе, упал на землю. Свита подхватила своего командира и вместе с сотней солдат бросилась бежать. Пушки бумкнули вдаль ядрами и затихли.

Всё, редут наш! В него с южной стороны уже заходили основные силы Вейсмана, Игельстрома и Потёмкина. Теперь просто так русских из этих укреплений было уже не выбить.

Турки в этот день ещё дважды пытались атаковать, но были отбиты с большим для себя уроном. Хорошо поработали здесь канониры и егеря с пехотными застрельщиками. До рукопашной доходило только один раз. В основном османам хватало одних пуль и картечи. К вечеру установилось относительное затишье. Солдаты поправляли повреждённые укрепления с южной стороны, на северную, обращённую к крепости, перетащили несколько мощных орудий. Сумели даже сюда закатить десяток полковых орудий. Теперь этими силами можно было отбить любой штурм, а накопив их, под прикрытием огня с возвышающегося над всем редута идти в общее наступление на Силистрию.

Пока главные события разворачивались у редута, в тылу армии Румянцева появился семитысячный отряд неприятельской конницы во главе с Черкес-пашой, который с ходу налетел на русский вагенбург. Обозные, состоявшие в основном из нестроевых солдат, укрылись за обнесёнными рогатками повозками, которые были выстроены заблаговременно в круг и смогли задержать около себя турок. Главнокомандующему пришлось срочно организовывать контрудар всей имеющейся у него кавалерией. Конница турок была отбита и отступила к западу, в сторону Туртукая. Генерал-фельдмаршал, убедившись в успехе своих войск с южной стороны Силистрии, послал туда для развития успеха ещё три пехотных полка и батальон егерей. Назревал общий штурм крепости.

В бою за Нагорный редут только убитыми русская армия потеряла 488 солдат и офицеров. Потери турок были гораздо большими, но они остались неподсчитанными. В особой роте егерей погибли командир седьмого отделения капрал Рябов и ещё двое рядовых. Серьёзное ранение получили двое солдат. С небольшими ранами было более дюжины, но все они решили остаться в строю.

Лёшка вместе с лекарем и тыловой командой готовил раненых к отправке в лазарет, когда к нему подбежал вестовой из штаба Вейсмана.

— Ваше благородие, его превосходительство просят вас тотчас же быть у него! Они со штаб-офицерами и с командирами подразделений у западной батареи изволят сейчас совет держать.

— Сейчас буду, — кивнул Егоров и обратился к Милорадовичу: — Живан, ребят со Спиридоновичем срочно в главный обоз отправляйте. Пусть там армейский лазарет найдут и наших раненых там всех чин чином разместят! Раны мы, конечно, со всем старанием обработали, но им ведь постоянный уход и покой нужен, а мы здесь с места на место бегаем. И размещай уже роту на ночь, чтобы хоть какие-нибудь удобства для отдыха у людей были!

Лицо Вейсмана было сосредоточенным. Он оглядел всех собранных командиров.

— Господа, только что пришла депеша от командующего армией. С юга, со стороны Шумлы, к нам приближается отборный османский корпус, по своей численности сопоставимый со всей нашей армией. С запада, со стороны Туртукая, нависает вражеская конница. Здесь, в Силистрии, стоит более чем тридцатитысячная армия турок. Генерал-фельдмаршал принял решение об отводе всех войск на свой левый берег Дуная. Обсуждать его решение я не хочу. Для того чтобы задержать турецкий корпус, идущий на помощь гарнизону осаждённой крепости, и дабы прикрыть всю нашу армию от удара на переправе, нам надлежит немедленно выйти ему навстречу и атаковать. Дело обещает быть жарким. Противник силён. Этот корпус под командованием Нумана-паши прислан султаном из самого Стамбула, и состоит он из опытных воинов ветеранов. В его состав входит, кроме того, ещё тысяча ялынкалыджи, которые поклялись драться с неверными только лишь на саблях и никогда не отступать. Но наш командующий верит в нас, он знает, что остановить противника под силу только лишь бывалым и храбрым воинам нашей дивизии.

Отто Иванович обвёл взглядом своих командиров и остановил его на Алексее.

— Поручик, ваша рота ко мне была прикомандирована временно. Вы и ваши егеря прекрасно себя проявили в этом наступлении. Не смею вас больше у себя удерживать, можете убывать с основной армией сейчас же!

— Разрешите, Ваше превосходительство! — Лёшка решительно смотрел в глаза Вейсману.

— Слушаю Вас, поручик, — кивнул тот. — Только попрошу говорить кратко и по существу, ибо времени у нас мало.

На Алексея со всех сторон с интересом смотрели офицеры дивизии. Все они были старше его годами и выше по званию.

— Ваше превосходительство, моя рота была придана вашей дивизии главным квартирмейстерством армии до конца наступления. Мы все вместе били турок, а теперь вы идёте и дальше в атаку, а нас же хотите отослать от себя прочь. Простите, господин генерал, но, как мне кажется, мои люди не заслужили от вас для себя такой немилости! — Егоров исподлобья, даже с каким-то дерзким вызовом глядел на барона.

Тот немного помолчал, как видно, обдумывая ответ, а затем иронично усмехнулся.

— Алексей, как я понял, ты хочешь сказать, что уж коли наступление моей дивизии ещё не закончилось, то и вас от неё отпускать грешно будет, так?

— Так точно, Ваше превосходительство, грешно, — подтвердил Лешка, кивнув. — Почтём за честь быть с вами до конца!

— Будь по сему! — согласился Вейсман. — Благодарю! Господа офицеры! Готовимся к скорому выдвижению! На сборы всем даю двадцать минут. Затем выходим в сторону Кючук-Кайнарджи походной колонной. Впереди казачьи и гусарские разъезды, авангардом и в прикрытии основных сил идут егеря!

— Рота, подъём! — скомандовал поручик, поднимая своих егерей.

— Понимаю, братцы, что устали, но нужно потерпеть, нам за спину заходит османский корпус. Дивизия идёт его бить. Если мы сейчас не отгоним турок, они со всех сторон тогда навалятся на наших!

Солдаты с кряхтеньем вставали с постеленных на землю пологов, тушили уже разведённые костры и выливали из котелков воду на горящие поленья.

— Эх! — вздыхал Василий. — А я-то и воды успел накипятить, думал, ужо крупу пора засыпать, ладно хоть сальца не настрогал, только лишь подсолить кипяточек успел. Остались мы, похоже, сегодня совсем без ужина.

— Не стони, Васятка, не тужься, а то вся мордаха под цвет волос останется, будешь вечно аки девица с алыми щеками щеголять, — поддел рыжего Афанасьева Цыган.

— Ладно зубоскалить, Федька! — буркнул, проходя мимо, насупленный Карпыч. — Из амущества свово ничего, глядите, здесь турке не оставьте. С твово звена и так вон один убыток, кто давеча-то котелок выкинул, а?!

— Дядь Вань, да он же ужо совсем непригодный был! — оправдывался командир разведчиков. — В ём в боку дырина вот такенная ведь была! — и он показал огромный кулак.

— Не такенная, а вот такусенькая! — не согласился старый унтер, показывая щепоткой пальцев диаметр отверстия. — А то вот я и не знаю, какая дырка от мушкетной пули бывает. Вынесли бы его к себе, опосля бы залудили, запаяли у Курта в евойной мастерской да пользовались бы далее. А теперь вот вам новый искать. А-а, никакой из тебя хозяин, Цыган, только бы хмыстать по кустам да по лесу! — махнул Карпыч рукой и поспешил дальше.

Наконец вся рота была выстроена у южного склона холма. Капралы и унтеры проверили наличие личного состава в подразделениях. В строю было сто два егеря. Не вернулся пока лекарь Мазурин, который в это время переносил с тыловым звеном раненых в армейский лазарет. Времени их ждать не было. Только что мимо роты на юг проскакали несколько разъездов кавалерии, а теперь подходил черёд выдвигаться и егерям. Позади уже строились в колонну пехотные батальоны, слышались окрики унтеров, солдатская перебранка да звяканье оружия.

— Рота! Передовое дозорное звено — двести шагов, боковые — сто, лёгким бегом ма-арш! — крикнул поручик, и егеря с лёгким топотом скатились с холма. У подножия темп движения снизили и дальше побежали экономной неспешной рысцой.

Шли по хорошо набитой дороге часов шесть. Дозорное звено уже трижды давало тревогу, и рота занимала оборону в поле или в перелесках. Но каждый раз эта тревога была ложной. От посланных на разведку кавалерийских разъездов к генералу спешили гонцы с известиями о противнике. И первыми, кто становился осведомлёнными, были егеря Егорова.

— Верстах в пятнадцати ужо турка! — прокричал казак, скачущий во весь опор впереди десятка. — К селу подходю-ют, ох и мно-ого!

— В десяти верстах османы! — оповестил гусарский вахмистр. — У Кючук-Кайнарджи на холмах они встают и костры там разжигают.

— Всё, стоит турка! На ночёвку устроился, — оповестил роту третий дозор.

— Кострами там вся долина заставлена. Пять-шесть вёрст до них от силы будет. Вы тут осторожнее, робяты, у них сипахи вокруг большими дозорами ходят. Мы вот с одним столкнулись в упор на лесной дорожке, кое-как потом разошлись. Вона двоих станичников обратно везем, — и урядник кивнул на тела двух посечённых казаков.

Верстах в семи от лагеря неприятеля генерал Вейсман дал своим войскам ночёвку. Костры было велено не разжигать. Солдаты перекусили сухарями, запив их водой из фляг. Спать ложились на земле. Утром на рассвете дивизия была поднята, и подразделения выстраивались в предписанные им боевые порядки.

— Солдаты! Там, впереди, тридцать тысяч турок. — Вейсман вытянул руку со шпагой, указывая в сторону возвышающихся над местностью холмов. — Но вы уже привыкли их бить, беря не числом, а умением! У нас сейчас один путь — это победить, разбить турок! Подмоги нам ждать не от кого. Чуть замедлимся и дрогнем — они нас раздавят всем скопом, а потом уже всех вырежут! Не дайте им это сделать! Бейте дружно, и победа будет за нами! В колонны становись!

Дивизия Вейсмана шла тремя колоннами. Турки, заняв окружающие высоты, поражённые, наблюдали, как пехотные коробки русских, общим числом своих войск уступающих им в разы, стремительно с ними сближаются.

— Ruslar deli! Şimdi onları ezeceğiz![4] — пробормотал удивлённый Нуман-паша. — Ударьте сначала по ним всей нашей конницей, а если они удержатся, то дайте несколько пушечных залпов и добейте янычарами и ялынкалыджи!

Егеря, как им и было предписано, двигались в рассыпном строю перед пехотными колоннами. Всё было давно отработано, каждый рядовой знал здесь своё дело. Вот впереди заклубилось облако пыли. Огромная масса всадников скатывалась с холмов навстречу.

— Колонны, стой! — скомандовал генерал. — Огонь сменными плутонгами! Первая шеренга — с колена, остальные — стоя, то-овсь!

Сотни фузей с примкнутыми к ним длинными штыками были взяты на изготовку.

— Пионеры, все фугасные заряды в ста пятидесяти шагах ставь! — крикнул Егоров. Вот и пришло для них время, хорошо, что их сохранили вот для этого случая. Четыре пионерских пары, скинув со спины свои особые ранцы, ставили сейчас фугасы на подрыв. Промеж них бегали самые опытные оружейники роты фурьер Курт Шмидт и рядовой Афанасьев Василий. Дело было непростое, следовало как можно более точно рассчитать длину огнепроводного шнура, чтобы подрыв заряда произошёл тогда, когда надо, и с максимальным эффектом. Все пионеры и так были в этом сведущими, навыки у них нарабатывались на полигонах, но контроль здесь всё равно бы не помешал.

— Семьсот шагов, шестьсот шагов до цели! — отсчитывал громко дистанцию Алексей. — Внимание, штуцерные, то-овсь! — и сам же совместил прицел на скачущем впереди всех всаднике. — Пли-и! — Восемнадцать штуцеров бухнули коротким залпом. «Бах! Бах! Бах!» — ударили вслед ещё штук пять штуцеров из тех, что были в наличии у полковых пехотинцев. А османская конница в это время уже выходила на рубеж в четыре сотни шагов. Того всадника, что только что скакал впереди всех, видно уже не было.

— Пионеры, назад! — рявкнул Егоров, перезаряжая свой штуцер «быстрой пулей». Слишком живо несутся сипахи, как бы не порубили ребят! И тут же отдал новую команду: — Фузейщики, то-овсь! Пли-и!

Грохнул протяжный залп из гладких стволов, и в промежутках между стелющимися облаками порохового дыма Лёшка разглядел фигурки несущихся в из сторону пионеров.

— Должны успеть! — пробормотал он, ставя курок штуцера на боевой взвод. — Рота, огонь россыпью по своему прицелу. Отходим к каре! Живее!

Сипахи накатывали огромной волной. «Ба-ах!» — раздался залп егерей батальона Мекноба, и послышалась дробь выстрелов полковых фузейных застрельщиков. Теперь уже все стрелки стремительно откатывались под защиту штыков своей полковой пехоты. Промедление — смерть! Это знал наверняка каждый из них.

Сто пятьдесят шагов до русских! Сипахи уже готовились накатить на их порядки. «Ба-а-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — в гуще конницы вдруг вспучились огромные взрывы. На сотню шагов вокруг гигантским веером разлетелись поражающие элементы фугасов. Словно бы восемь широких воронок образовалось в этой несущейся конной массе. А по ней уже били фузеи первых трёх пехотных шеренг.

— Гренадами бей! — рявкнул Лёшка и запустил что было сил свою поверх голов пехотинцев. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — раскатились гренадные разрывы. Расстояние до этих разрывов было критическое, десятки свинцовых шариков достигли и русских солдат, но на излёте они набивали лишь синяки. А вот в радиусе десяти-пятнадцати шагов эти восемь десятков ядрышек стоили коннице уже большой крови.

Кони, пробитые круглыми фузейными пулями в упор и посечённые гренадными осколками, вставали на дыбы и падали, подминая под собой седоков. На поле стояла дикая какофония из выстрелов, разрывов, криков, ржания и барабанного боя. Каре пехоты приняло на свои штыки несколько десятков самых отважных, а остальные, дрогнув, отхлынули стремительно обратно.

— Барабанщики, быстрый ритм! Бегом! В штыки! В атаку, ура! — выкрикнул Вейсман и сам бросился на противника в первых солдатских рядах. Это было невиданно! На османскую кавалерию с рёвом бегом неслись тысячи пехотинцев со штыками наперевес. Первая сотня кавалерии, не успевшая откатиться, была разорвана и исколота в клочья. Остальные развернули своих коней и бросились прочь. А вслед им бежали русские.

— Темпа не снижать! Барабанщики, бить атаку! Бего-ом! — кричал, размахивая шпагой, генерал, продолжая наступать в пехотных порядках.

Турки действовали по разработанному их командующим плану. Топчу окрыли огонь со стоящих на холмах батарей. Били они ядрами, и весьма неискусно, но вот если пристреляются, то мало не покажется никому!

— Занять батареи! — Вейсман повернул центральную колонну правее. Атаковали её всё так же бегом, чтобы у неприятеля не было возможности вести эффективный огонь на поражение.

До пушек оставалось шагов триста-четыреста, и Егоров остановил цепь роты, чтобы успеть пулями выбить часть орудийной прислуги. Ведь ещё немного — и топчу вполне смогут встретить атакующих картечью.

Неожиданно с артиллерийских позиций навстречу русским ринулся огромный отряд янычар и ялынкалыджи.

— Огонь! — крикнул Лёшка и разрядил свой штуцер.

Турки неслись стремительно, русская же пехота, выбив штыками сипахов, расстроила свои ряды и потеряла стремительность в наступлении.

— Сомкнуть ряды! — кричал генерал Вейсман, а за ним и пехотные офицеры. Но было поздно, орущая толпа с ятаганами и саблями наголо врубилась в растянутые шеренги. Егеря с разряженными ружьями отбегали вглубь строя, чтобы привести их там в боевую готовность. На пути у Егорова был генерал, вокруг него стояло несколько штаб-офицеров и солдат. Как будто что-то остановило в этот момент Лёшку, и, резко развернувшись, он принял вместе со всей свитой удар наступающих. Вейсмана нужно было защитить во что бы то ни стало!

— Раз! Два! Раз! Два! — сжав зубы, цедил Алексей, орудуя своим штуцером. — Отбил, коли! — и он вогнал клинок штыка в брюхо янычара. Тот завизжал и, схватившись за остро наточенную сталь голыми руками, не отпускал. Лёшка рванул штуцер на себя, пытаясь его высвободить. Не тут-то было! Зажато словно в тисках! Сбоку от янычара выскочил какой-то орущий лохматый бородач, в каждой руке у которого было по клинку. Он что-то резко выкрикнул и рубанул Лёшку. Поручик буквально чудом ушёл от этого удара и наконец-то выдернул штык из брюха и слабеющих рук янычара. Ну же, ещё секунду! По штуцеру, защищавшему тело, высекая искры от удара, рубанула кривая османская сабля. Блеснула боковым хлёстом вторая, и Алексей почувствовал резкую боль в левом плече. «Всё-таки просёк зараза!» — мелькнуло в мозгу, и он влепил лохматому прикладом в висок. «Хрусть!» — череп проломился, и ялынкалыджи рухнул на землю.

Чуть впереди и справа от Егорова в это время шпагой отбивался Вейсман.

— Сейчас, Ваше превосходительство, сейчас! — Лёшка работал штыком, как его когда-то учил Никитич. — Раз! Два! Раз! Два! Отбил — коли-и! Спасибо тебе, дядька, за науку! На! — Янычар чуть отскочил, и клинковый штык только лишь распорол ему бедро. Но и этого хватило. Подволакивая ногу, он, шипя и подвывая, заковылял назад, в тыл.

— А-а-а! — раздался дикий ор нескольких десятков голосов. Какой-то монолитный отряд, сплочённый около здоровяка в белоснежной чалме и в ярко-жёлтом халате, врубился в то место, где сейчас как раз и отбивался Вейсман. Против генерала оказались сразу же три турка. Одного из них он пронзил шпагой, но другой в это время отбил своей саблей удар штыка гренадёра и выстрелил в командира дивизии из пистоля. Пуля пробила руку и вошла ему в грудь.

— Не говорите людям! — прошептал он, падая на болгарскую землю.

— А-а-а! — восторженно заорали янычары и ринулись вперёд, тесня штабную свиту. Двое подхватили тело и потащили его в тыл. Ещё один подобрал выпавшее из рук раненого прапорщика знамя Ширванского пехотного полка и, восторженно заорав, начал им размахивать.

— Генерала убили! Га-ады! — У Лешки словно что-то щёлкнуло в голове. Всё напрасно! Он не смог защитить Вейсмана! Этот гениальный полководец только что погиб на его глазах! Его ещё и тащат теперь словно трофей! И он ринулся что было сил к его телу. На! Приклад штуцера ударил сбоку первого янычара в челюсть, круша кости. На! На противоходе удар другому в висок. А теперь штыком в грудь! Выдернуть его из заваливающегося тела времени уже не было. По открытому левому боку резанула сталь сабли. Лёшка рванулся назад, отклоняясь, и ему, чиркнув, вспороло бровь. Егоров в ярости вырвал гусарку из ножен и с ходу рубанул ей одного, второго турка. Он, словно бы бешеный волчок, крутился, нанося вокруг стремительные удары. Турки утаскивали Вейсмана, ещё немного — и тело любимого русскими солдатами генерала будет уже потеряно навсегда!

Проткнув пятящегося с полковым знаменем турка, Алексей оставил свою гусарку в его теле, сам же выхватил оба пистолета и навскидку, не целясь, выжал оба спусковых крючка. Сработанное и отбалансированное на совесть оружие не подвело. Оба янычара рухнули на землю вместе с телом Вейсмана.

— Братцы Ура! Бей турок! За генерала! — заорал Егоров, смахивая кровь с лица. Он вырвал гусарку из тела османа, поднял вверх отбитое русское знамя и, встав у тела Вейсмана, призывно взмахнул полковым стягом в воздухе! — Ура-а!

— Генерала убили! Оттушку басурмане зарезали! Бей турку! Круши-и! — подхватил сначала один, за ним второй, третий голоса. Уже через минуту тысячный рёв ярости разнёсся над долиной Кючук-Кайнарджи. Два здоровенных седых гренадёра подхватили погибшего на руки и, словно бы знамя, понесли его вперёд. Разъяренные солдаты с криками обгоняли их и штыками крушили турок. Противник был с хода выбит с артиллерийских и со всех остальных позиций. Османов обуяла паника, они побросали оружие и припустили со всех ног в разные стороны. Пленных на этот раз русские не брали, преследование неприятеля до самой ночи вела пехота. Конница же рубила турок и в темноте. Было убито от трёх с половиной до пяти тысяч османских воинов. Русские потеряли убитыми пятнадцать человек, и сто пятьдесят два было ранено. Но среди этих пятнадцати они потеряли своего прославленного Русского Ахилла.

Егоров сидел на земле, сжимая в руках древко со знаменем Ширванского пехотного полка. Сил что-либо ещё делать у него просто уже не было. Даже думать ему сейчас ни о чём не хотелось.

— Всё зря, всё было зря… — какая-то серая тоска и апатия накатили на Лёшку.

— Вашбродь, вашбродь, ну дайте же мы вам ручку поправим. И бок оглядеть тоже нужно. Вон же как вы крови-то много потеряли, изойдёте ей ведь совсем. Силов ведь, чтобы жить, не останется, — хлопотал возле поручика ротный лекарь.

Лёшка сфокусировал на нём свой рассеянный взгляд.

— Мазурин, ты-то тут как? Я же тебя с ранеными под Силистрией в тыл отправил. Что с ребятами?

— Всё хорошо, господин поручик, всё очень хорошо, — как маленького успокаивал его Акакий Спиридонович, заматывая лёгкой бязью лоб. — Определил я наших солдатиков в лазарет и денежку, как вы и наказывали, кому надобно там дал. Всё хорошо с ними, вашбродь. Армия к Гуробалам двинулась на переправу, и все лазаретные повозки там самыми первыми идут. Вы не волнуйтесь, Алексей Петрович, вы только, главное, не волнуйтесь! Позвольте, я вот только аккуратненько ваш доломан сейчас сниму?

— Ну же, оболтусы, взяли! — цыкнул он двоим помощникам и, расстегнув егерскую куртку, стащил её с тела офицера. — Ой-ё-ёй! — протянул в испуге молодой солдатик, глядя на кровавые пятна и подтёки на исподнем белье.

— Я тебе сейчас дам, дурак, ой-ё-ёй! — окрысился на него лекарь. — Молчи уже лучше, Федотка! — и задрал исподнюю рубаху. — Сейчас немного больно будет, Алексей Петрович, но вы же и сами знаете, что так нужно! Вы же ведь просвещённый человек, не то что вон эти оболтусы! — и он кивнул на переминающихся рядом помощников.

— Давай уже, делай, что надо, Спиридонович! Что ты мне здесь всё зубы заговариваешь?! — вздохнул Егоров. — Обработаешь посильнее, потом шей скорее наживую. И дай-ка мне фляжку сюда!

Тёплое крепкое хлебное вино обожгло ему горло. Лёшку чуть было не вырвало прямо тут же, и с большим усилием он всё же сумел протолкнуть эту пару глотков в себя.

— Какая гадость! Мазурин, у нас в роте ещё раненые или убитые есть? — В голове у Алексея помутилось, и накатила волна слабости.

— Нет, нет, господин поручик, не извольте беспокоиться! — тараторил лекарь, заливая его раны крепким хмельным. — Всё, всё, Ваше благородие, промыл уже. Сейчас вам уже полегче будет, совсем скоро не так больно станет! — и обернулся к помощникам. — Нитку в иглу вставьте и хорошо в хлебном вине их промойте! Про руки свои не забудьте! Быстро! Мы ведь, Алексей Петрович, как ребяток в лазарет поместили, так бегом за вами припустились, чуть-чуть ведь к началу битвы не поспели. Потом уж, как сипахов отбили, к нашей роте в каре пристали, а тут вот эти басурмане вдруг накатили. Двое раненых у нас ещё, кроме вас, оба они на своих ногах, порезы у них небольшие. Так что ничего страшного, вы только не волнуйтесь, — и он проколол иглой кожу. — Всё, всё, всё! Ещё немножко — и вот уже вторая петелька. Первый порез зашили, господин поручик, а вы-то ведь вон какой терпеливый. Ещё три осталось, потерпите чуточку!

Неподалёку от группы с Егоровым остановился принявший командование дивизией генерал-майор князь Голицын. Вокруг этого места лежало множество трупов турок. Именно здесь-то и происходила самая яростная схватка.

— Кто такие?! Встать! Почему полковое знамя на земле?! Подать мне его быстро, дуболомы! — Молоденький подпоручик, отбежав от генеральской свиты, буквально сучил ножками в своём праведном гневе.

— Подпоручик, а иди-ка ты на хрен! — хрипло бросил Лёшка, глядя снизу вверх на розовое личико офицера. — Не ты его обратно у турок забирал, не тебе и лапать теперь стяг! Хозяевам я сам его отдам!

— Что-о-о?! — аж задохнулся подпоручик и потянулся за своей саблей.

— Господин подпоручик, ну что вы так кричите?! — Побледневший лекарь заслонил собой Егорова. — Командир особой роты егерей поручик Егоров столько крови сейчас потерял! Тело командующего и полковое знамя сумел у турок отбить, сам вон весь в ранах сейчас, кровью изошёл, а вы… Ну как же та-ак, Ваше благородие?!

Офицерик обошёл его стороной и заметил офицерский горжет на лежащем рядышком доломане.

— Поручик Егоров?! Особая рота! Это вы?! — пробормотал он сконфуженно. — Простите великодушно, я ведь этого не знал. У вас повязка на голове, офицерский мундир снят, знаков различия на вас нет. Примите мои самые искренние извинения за эту досадную ошибку и недоразумение! — Розовый цвет с его щёк сошёл на белый. Он как-то неловко поклонился, шаркнул ножкой в высоком сапоге и упорхнул к генеральской свите.

— Спиридонович, скоро ты? Долго ещё будешь меня здесь мучить? — буркнул Егоров. — Спать я хочу, не могу. Слабость. К земле меня клонит…

— Сейчас, сейчас, Алексей Петрович, последние два стежка осталось, и ещё петельку затянуть, — ворковал над ним ротный лекарь. — Если бы господин подпоручик не помешал — так уже бы и закончили. Ещё немножко!

В свите генерала пошло какое-то шевеление. Подпоручик, как видно, что-то там объясняя, показал в сторону группы егерей с Егоровым, и генерал, кивнув, направился к ним.

— Доломан накиньте! Быстро! — зашипел Лешка, вставая с трудом с места и опираясь на древко знамени.

— Нельзя вам сейчас вставать, Ваше благородие! — причитал лекарь.

— Ваша светлость, особая отдельная рота егерей главного квартирмейстерства армии приняла бой в составе дивизии Вейсмана. Генерал геройски погиб на моих глазах со шпагой в руках. Тело его удалось отбить.

Немолодой уже князь Голицын молча оглядывал пошатывающегося перед ним егерского офицера. Посмотрел на лежащие вокруг трупы османов, на развернувшееся и полощущееся на ветру полковое знамя.

— Мне-то его отдашь, поручик? Или тоже пошлёшь куда положено? — Он с мягкой улыбкой протянул вперёд руку. — Давай, соколик, давай, ослаб ведь от ран, я сам его подержу, а потом хозяевам передам.

— Возьмите, Ваше сиятельство, — пробормотал Лёшка и, оставшись без опоры, чуть было не рухнул на землю.

— Держите командира! — крикнул егерям генерал. — Крепко его держите! И ты, лекарь, смотри за ним, головой теперь за него отвечаешь, с тебя и спрошу! — и мягкие до этого глаза князя блеснули сталью.

Дивизия стояла на месте боя всего сутки, дожидаясь возвращающихся после преследования неприятеля. Основные подразделения русской армии в это время, сняв осаду с Силистрии, двигались к месту переправы через Дунай. Дивизии Вейсмана теперь было нужно совершить стремительный марш по тылам турок для соединения со своими главными силами. Ни один из многочисленных османских отрядов, имевшихся в это время на правом берегу, не посмел заступить ей дорогу или даже приблизиться. С распущенными знамёнами, под барабанный бой полки Вейсмана вышли к Гуробалам и переправились через огромную реку.

Армия оплакивала своего любимого генерала. Друг Вейсмана, Александр Васильевич Суворов, никак не мог поверить в гибель полководца. Памятны его слова: «Вейсмана не стало — я остался один!»

Мало что сохранилось в исторической памяти народа об этой легендарной личности. Всё как-то затерялось на третьем плане наших представлений об истории русской императорской армии, отодвинутое в тень памяти новыми победами Николая Репнина, Григория Потёмкина, Михаила Каменского и Александра Васильевича Суворова. Поколение же участников и непосредственных свидетелей первой войны с Турцией эпохи Екатерины Великой знало и восхищалось погибшим на поле боя полководцем.

Сама императрица писала в ответ на пространное донесение Румянцева об отходе русской армии за Дунай: «С победами, полученными вами за Дунаем, от всего сердца вас поздравляю и желаю, чтоб вы завистникам всегда ответствовали победами. Смерть храброго генерал-майора Вейсмана мне чувствительна весьма была, и много я об нём жалею».

Гибели генерала Вейсмана был посвящен отрывок в оде «Водопад» Гаврилы Державина, самого знаменитого поэта России восемнадцатого века.

Тело барона было забальзамировано в крепости Измаил и отправлено для захоронения на Родину героя, в Лифляндию, на мыс Сербен.

На созванном двадцать четвёртого июня военном совете армии генерал-фельдмаршал Румянцев постановил отступать за Дунай. Штурм сильной крепости со столь многочисленным гарнизоном, по его словам, сулил огромные потери и мог окончиться неудачей. Дальнейшему наступлению мешал недостаток провианта, боевого припаса, фуража и крайняя изнурённость кавалерии. Штурмовать же Силистрию командующий более не считал необходимым, ибо недавний манёвр Нуман-паши показал, что эта крепость не является ключом ко всей турецкой обороне, и при восстановлении сил необходимо будет бить турок в направлении Базарджика, Варны и Шумлы.

Сложилась парадоксальная ситуация. Русские войска разбили все основные полевые армии неприятеля на правобережье Дуная. Они взяли в осаду его главную крепость в Силистрии и открыли путь вглубь земли Османской империи, но, не добившись окончательной победы над уже деморализованным противником, армия уходила на свой берег.

— Не дал добить их высокопревосходительство турку! Оправятся они, а опосля сызнова их штыком отсель выковыривай, — ворчали солдаты в отходящих колоннах.

Русские полки и батальоны переправлялись на левый берег. Многие из солдат и офицеров шли в кровавых повязках. Командира особой роты егеря несли сами на носилках. Лёшке было плохо. Сказывалась большая кровопотеря.

— Ничего-о, сдюжит их благородие! Спиридонович говорит, что организма у них молодая и крепкая, — успокаивал солдат Карпыч. — Быстрее бы на свой берег, что ли, уйти. Как бы не растрясли мы ненароком господина поручика. Поаккуратнее там, Саввушка! Чай не со свово промысла возвращаешься, не с мешком за спиной.

— Да я стараюсь, дядь Вань! — пробасил здоровяк-помор, стараясь ступать с осторожностью. — Дорога только вся в рытвинах, да ещё и скользкая!

Со вчерашнего дня над придунайской низменностью зарядило дождём. И все дороги вмиг превратились в настоящее мучение для войск. Многое из трофейного имущества приходилось теперь бросать на обочинах. Старались выволочить пушки, на них учёт у главного интендантства армии был особый. Вот и упирались десятки измазанных с ног до головы грязью солдатиков, глядя с тоской вперёд. А до берега им были ещё долгие и долгие вёрсты.

Перед императрицей Румянцев оправдывал своё отступление тем, что у него в пехоте оставалось всего тринадцать тысяч бойцов, из которых многие были пораненные и больные, и просил удвоить свою армию: «…то не удвоить, а утроить надобно армию; ибо толико числа требует твёрдая нога, которой без того иметь там не можно…» В ответ же Екатерина справедливо напомнила ему, что при Кагуле у него вообще во всей армии было всего семнадцать тысяч солдат против ста пятидесяти турецких, но в целом доводы командующего она поддержала.

Оправившиеся от разгрома османы перешли в наступление, но предпринятые ими атаки в июле на Хыршов, а в августе месяце — на Журжу закончились для турок неудачей.

На правом берегу Дуная оставался единственный занятый русскими войсками бастион — укрепленное Гирсово. Этот населённый пункт был крайне важен для Румянцева, как плацдарм для будущего наступления осенью. И оценив по заслугам двойную победу Суворова под Туртукаем, командующий поручил ему оборону этой крепости, переведя с командования резервной дивизией в главный корпус.

В это самое время Егоров Алексей лежал в своей комнате на постели. Прошло уже три недели, как особая рота вернулась в Бухарест к месту квартирования.

От помещения в армейский госпиталь поручик наотрез отказался, и теперь его ежедневно навещал Дементий Фомич, делая перевязки и процедуры совместно с ротным лекарем. В соседних трёх избах находилось на излечении ещё около дюжины егерей, так что забот у врача здесь хватало.

— Прямо отдельный лазарет мы тут с вами устроили, Алексей Петрович, — ворчал армейский эскулап, срезая ножницами узелок шва на ране. — Хоть отдельный штат под ваших стрелков запрашивай. Так ведь интендантство-то не расстарается, — и он дёрнул щипчиками за кончик нитки. Лёшка вздрогнул и закусил губу от боли. — Тише, тише, всё уже, всё-ё, господин поручик. Вот как хорошо-то всё на вас заживает, — зацокал языком Фомич. — Эх, дело молодое, организм ваш сейчас в самой силе, видать, только что он расти перестал, страстями и пороками пока не надломлен. Глядишь, ещё недельку-другую — и мы вам уже все швы с ран снимем. Что, чешется?

— Чешется, — признался хриплым голосом Егоров. — Иногда аж страсть как разодрать всё ногтями там хочется!

— Это хорошо! — глубокомысленно протянул врач. — Пусть чешется. Значит, у нас там всё порядком заживает, и нагноения никакого нет. А вот драть как раз таки там ничего вам не нужно, иначе, голубчик, ещё будете на койке с пару месяцев здесь валяться. Так что вы уж потерпите! — и он обернулся к ротному лекарю. — Акакий Спиридонович, обрабатывай здесь всё спиртусом, присыпочку ещё не забудь, и можешь опосля свежую повязку накладывать.

— Кхм-кхм! — У порога комнаты стоял высокопоставленный посетитель, и все присутствующие в доме невольно напряглись.

— Прошу прощения, доктор, не смею вам мешать, я подожду пока на улице, — прокашлявшись, успокоил лекарей полковник фон Оффенберг.

— Что вы, что вы, Ваше высокоблагородие, мы уже всё здесь закончили, — заспешил, собирая свои причиндалы в сумочку из плотной парусины, врач. — Вот только перевязать поручика осталось, две-три минутки, пожалуйста.

Очень скоро в комнате остались только Егоров и Генрих Фридрихович.

— Даже не вздумай вставать, а то я тебя под караулом в госпиталь отправлю! — пригрозил он поручику. — Я вот тут подле тебя рядышком присяду. Если ты, конечно, не против, — и увидев согласный кивок раненого, плюхнулся на стул. — Уф, как же я вымотался, Алексей, ты даже не представляешь! Вот только сегодня утром прибыл в ставку из-под Журжи. Там наши войска под командованием Энгельгарда сорвали высадку турок. Ингерманландский и Сибирский полки на переправе перекололи и потопили их около тысячи, а остальным сразу же высаживаться расхотелось, вон они и повернули назад.

Лёшка приподнялся с постели.

— Ваше высокоблагородие, я уже оправился, мне бы роту доукомплектовать, и можно будет опять в дело!

— Отставить, поручик! — сурово и как-то по-отечески сварливо рявкнул барон. — Мне что, и правда свою угрозу исполнить, а? Чай, найдут в гошпитале для вас всех дюжину мест!

— Виноват, Ваше высокоблагородие, — вздохнул Егоров. — Да я только рапорт хотел вам подать. Есть лежать и не вставать!

— Ну-у, вот так-то ладно, — буркнул полковник. — Где там твой рапорт? Хотя я и без него всё про ваши дела и уже в подробностях знаю. Очевидцы всё рассказали, и даже в красках, как ты там чуть князя не послал… м-м… кое-куда. Эх, Лёшка, Лёшка! Сорви ты голова! — и он взял со стоявшего рядом стола стопку исписанных листов.

На несколько минут в комнате установилась тишина. Только большая, жирная муха билась в маленькое оконце да за стеной звякала посудой хозяйка дома Мируна.

Наконец, закончив с рапортом, фон Оффенберг внимательно и серьёзно посмотрел на Алексея.

— Два месяца боёв особая рота провела достойно, поручик. Ваши сведенья, добытые ещё в первом поиске, нашли своё подтверждение и в дальнейшем помогли нам планировать наступление. Не ваша вина, да и не вина это полевых войск, что оно в итоге провалилось. Не время и не место это сейчас обсуждать, кому нужно, тот свои выводы из всего этого сделает. Война ещё не закончена, поручик Егоров, и мы вырвем победу у турок, не в этом году, так в следующем, ты уж мне поверь!

— Я верю, Ваше высокоблагородие, — вздохнул Лёшка, — потому и хочу её приблизить. Глядишь, меньше наших солдат в болгарскую землю ляжет.

— Похвальное желание, — соглашаясь, покачал головой барон. — Но для начала нужно восстановить свои силы. Очень скоро они тебе, Алексей, понадобятся, уж это я обещаю! Видишь, вот как вышло, не только солдаты, но и генералы на войне гибнут. Эх, Отто, Отто, бедовая головушка, всё время в первых шеренгах своих солдат шёл. А сколько я ему говорил: поберегись, не лезь в самое пекло! — и Генрих Фридрихович горестно покачал головой. — Но ведь это же Вейсман, Лёша, разве же его удержишь?! Приятельствовали мы с ним ещё с малого обер-офицерства, также как вон и с Сашкой Суворовым. Много чего нас троих между собой связывало, и вот видишь, одного уже теперь нет!

Алексей дёрнулся и до скрипа сжал зубы.

— Я виноват, Ваше высокоблагородие, ведь как чувствовал, что нужно за генералом приглядывать, а вот же никак не смог его уберечь!

Барон с печальной улыбкой посмотрел на Егорова.

— Дурачок ты, Лёшка, и мальчишка ещё, хотя уже и поручик. И как только в тебе два таких разных человека уживаются: один взбалмошный юнец, другой же хладнокровный, расчётливый и зрелый муж? Непостижимо сие для меня.

«А ведь как в воду глядит! — подумал Лёшка. — Вот ведь интуиция и наблюдательность у барона! Хотя, конечно, он это не в конкретном, а скорее в философском смысле».

— Да и как бы ты уберёг его, когда против вас тысячи янычар и ялынкалыджи там пёрли, а он в первом ряду со шпагой стоял? — продолжал с грустью в голосе Генрих Фридрихович. — И как сам-то ты в живых остался? Просто чудо это! Во-он, живого места на тебе нет, весь сейчас в кровавых повязках лежишь. Эх, Лёшка, Лёшка, отца на тебя нет, чтобы хорошо выпороть! Всё время ты лезешь в самую гущу. Вот словно тянет тебя к опасности! Молчи лучше! — повысил он голос. — Очевидцы мне лично рассказывали, как ты там под саблями волчком вертелся. Десяток трупов уж точно от твоих рук там потом насчитали, — и, помолчав немного, он опять продолжил: — Спасибо тебе, что не отдал генерала в руки басурман! Ты даже не представляешь, как это для него самого, да и для меня, важно! Отто Иванович погиб в бою как герой, со шпагой в руках и в первых рядах своего войска! И точка! А его тело будет похоронено с подобающими воинскими почестями на Родине и не достанется на поругание врагу. Да и за знамя Ширванского пехотного отдельное тебе спасибо! Сам ведь знаешь, оно каждому подразделению из рук самого самодержца, монарха выдаётся, освящается положенным чином, и затем под ним воинскую присягу дают все солдаты и офицеры того полка. Досталось знамя врагу — значит, всё, нет уже более его, и позор падает на головы всех тех, кого раскидывают после этой трагедии по другим подразделениям. Давай-ка закроем мы уже эту тему! У меня до сих пор душа болит за всё случившиеся. В кармане у Вейсмана был найден старый список ещё с тех давних поисков, где он бил турок на Тульче. Генерал настойчиво просил наградить своих воинов и держал для того при себе тысячу имён отличившихся. Их после возвращения на свой берег уже одарили кого рублём, а кого чуть более, но он-то просил наградить нижних чинов особой медалью. Ждал и надеялся, даже прожект вон составил, какую он её сам видит. Так вот, медали той теперь быть! Верю, что императрица пойдёт навстречу пожеланиям покойного и отдаст указ об изготовлении сих медалей. Из той тысячи, что были в поиске с Отто в семьдесят первом году, едва ли сейчас половина в живых осталась. Сам понимаешь, Алексей, война идёт! Но, как показывает жизнь, больше всего солдаты не от пули неприятеля, не от сабли или картечи гибнут, а от лихорадки и от разных других болезней. Румянцевым Петром Александровичем принято решение те пять сотен медалей, которые останутся от вручения участникам первых поисков, вручить всем тем, кто стоял с генералом плечо к плечу в его последней битве. Твоя сотня егерей, Алексей, будет тоже в их числе. А теперь по тебе лично. Представление о твоём производстве в чин капитан-поручика уже три недели как ушло фельдъегерской почтой в Санкт-Петербург. Да-а, и ещё-ё… — и барон сделал многозначительную паузу, вглядываясь в глаза Лёшки, а потом, словно бы набрав в грудь воздух, продолжил торжественным тоном: — Командир отдельной особой роты егерей главного квартирмейстерства первой русской императорской армии поручик Егоров Алексей Петрович за проявленную им личную храбрость и мужество в битве при Кючук-Кайнарджи и за недопущение захвата тела командира дивизии генерал-майора Вейсмана, а также знамени Ширванского пехотного полка представлен к награждению орденом святого великомученика Георгия IV степени.

Лёшка лежал как оглушённый. Что-о?! Он сейчас не ослышался?! Как?! Его, поручика, мальчишку, простого худородного офицеришку, каких тысячи в огромной стране, наградить самым почитаемым военными всей империи орденом — Георгием! В голове его всё перемешалось.

Видя, как побледнел раненый, Генрих Фридрихович чертыхнулся и выскочил из комнаты.

— Лекаря, лекаря сюда быстро!

Дни бежали за днями, Егоров уже мог вставать и тихонько ходить по дому. Затем смог выбраться на крылечко, а потом — и к лавочке у дома под раскидистые абрикосы. Молодость брала свое, и организм постепенно восстанавливался от ран. В середине августа он уже смог совершать небольшие полевые выходы со своей ротой и проводить полигонные учения.

В ротном строю стояли все сто двадцать четыре человека. Троих придерживали под руки их товарищи, и им было тяжело, но они бы ни за что не отказались от той чести, которая им сегодня всем выпала!

— Рядовой Карпов, выйти из строя! Господин егерь отдельной особой роты, вам вручается знак доблести и чести нашего подразделения! — и капитан-поручик Егоров вручил выведенному своими товарищами раненому солдату серый волчий хвост, такой же точно, что был нашит на головные уборы только лишь у обстрелянных и заслуженных ветеранов.

— Рядовой Иванов, выйти из строя! Рядовой Милушкин, выйти из строя! Рядовой Топорков, выйти из строя!..

С сегодняшнего дня в стае волкодавов, как выразилась наблюдающая со стороны пехота, прибыло. Только лишь девять человек теперь в роте были без вот этого знака особой егерской доблести. Семерых потеряло подразделение в боях погибшими и двоих — с увечьем. Но трудностей с комплектованием уже теперь не было, все вакантные места были заполнены солдатами из дивизии генерала Вейсмана. Пехотинцы своими глазами видели, как умеют драться эти «особые» егеря!

— Лексий, у меня есть что тебе показать! — Курт оглянулся удостовериться, что рядом с ними никого нет и что он не нарушает положенной армейской субординации. — Это есть очень хорошо! — и он аж притопнул ногой от какого-то детского восторга.

— И чего такого, опять небось новую мушку на ваше «весло» напаяли с Васькой? Или, может, другие сошки ей приделали? — спросил с иронией Лёшка и увидел, как друг в обиде надул губы. — Да ладно ты, не обижайся на меня. Ну, Курт, ну что у тебя там получилось такого? Давай уже, рассказывай мне!

— Давай, Курт, выдумывай короший приспособ к оружий! Давай, Курт, учить корошо стрелять молодой егерь! Давай, Курт, я поиздеваться над тобой буду, да? — ворчал главный оружейник роты.

— Ну ладно, извини, перегнул, — примирительно сказал Алексей. — Что у тебя там есть интересного?

— Пошли со мной полигон! — кивнул немец и хлопнул себя по двум висящим на его боках на перевязи кожаным сумкам.

— Хм, а вот это уже интересно! — хмыкнул Лёшка и направился вслед за другом.

— Гренада — это есть тяжёлый чугун, удобства метать нет. Летит плохо, мало. Два, очень редко три десяток шагов. Ошибся с насыпка порох — и осколок лететь далеко, попасть в того, кто сам кидать, так? — доносил до командира свою мысль Курт.

— Ну, так, — согласился с ним Лёшка. Гренады, помимо высокой своей эффективности, были его головной болью, и он не раз уже подкидывал разные идеи совершенствования этих снарядов своему штатному оружейнику.

— Теперь глядеть. — Засопев, немец полез в одну из гренадных сумок и вытащил типичную гранату начала двадцатого века. В принципе обычная гренада, но на длинной деревянной ручке. Курт поджёг коротенький запальный шнур и с широкого размаха запулил её перед собой. Егеря запрыгнули в вырытый окопчик, техника безопасности — это дело святое! Бах! Грохнул взрыв, и по стенкам окопчика просыпалась земля. Раз, два, три… пятнадцать, двадцать, сорок шагов, — насчитали они до места разрыва.

— Однако, с десяток здесь вы точно прибавили, — почесал голову Егоров. — Теперь и разлёт осколков для метающих не страшен. И можно даже заряду немного добавить, чтобы силу взрыва увеличить. А ведь можно сделать их вообще разными. Одна, скажем, как для наступления, чтобы её осколки были опасны шагов до двадцати. Ну а другая — для обороны, когда ты в окопе или за фашинами укрытый. Там и вообще шагов сорок-пятьдесят сделать можно убойность. Пометить их, главное, разными цветами, чтобы все сразу понимали, какая из них в руке.

— Гуд! Очень корошо! — внимательно наблюдавший за Лёшкой Курт согласно закивал. — Я тоже так думать. — Он поморщился, выбирая правильные выражения на русском. — Не всё так думать, но рядом с этим. Теперь я всё понять, нужно делать две разный гренада.

— А сложная переделка с той, что вот изначально была? — спросил его Алексей.

— О, найн, нет, нет! — покачал головой немец и достал из сумки новую. — В гренада есть пробк для зажим шнур-фитиль. Мы убирать порох, брать большой сверло и делать большой дырка на малой, ещё брать метчик и нарезать им большой резьб, — и оружейник продемонстрировал, как всё это делается. — Это есть просто. Не так просто делать новый дырка в бок, для вход фитиль. Но надо, и мы сверлить его и затем закрывать пробка, чтобы не вылетать. Ручка длинный из дерева с резьба вставлять в этот большой дырка и затем закрутить. — Курт вывернул ручку и снова закрутил её на место. — Поджигать фитиль и кидать очень далеко, — и он показал размах для броска.

— Ну-ка дай сюда! — попросил гранату Алексей и, воспламенив фитиль от трута, с широкого размаха запулил её вдаль.

«Бах!» — разрыв его метательного снаряда был ещё дальше, чем у Курта. Отлично!

— А еще что у тебя там? — У немца явно ещё что-то было в заначке. Не зря же у него сбоку топорщилась вторая гренадная сумка, а глаза так хитро блестели.

— О да, у меня есть два интересный гранат, — и он достал из сумки обе, отличавшиеся друг от друга только лишь цветом намалеванных сверху полос. — Ты помнить Михаэль Кун… Кун… Кунгурц? Капитан флотилий, что перевозить нас с османский Дунай на наш берег.

— Ну конечно, — подтвердил Лёшка. — Сколько уже раз с ним по реке в поиски выходили. И что?

— У марин, у матрос-канониров есть много разный снаряд. Обычный ядро — бить борт. Книппель — для разрыв такелаж, и ядро с цепь — для разрыв рангоут. Картечь — убивать экипаж врага. В Англий и Голландий делать новый снаряд разрывной бомб и брандскугель. Брандскугель есть пустой ядро из два половина, стянутый друг с другом болтом и с особый состав внутри, — и Курт начал зажимать пальцы на руке. — Мякоть порох, селитер, сера, сало, воск, порошок антимоний, терпентин — это есть жидкий смол сосна, как это по русский? Живица. Брандскугель бьёт из пушка и поджигать вражеский суда. Я взять три ядра у марин и вынуть там всё, а потом засыпать в мой гренада. — Курт поджёг фитиль и закинул гранату с жёлтой полосой шагов на двадцать. Бум! Взрыв не был таким громким, как у обычных, и осколки от неё не разлетелись далеко в стороны, но вот пятак земли шагов на пять чадил сейчас чёрным смоляным пламенем.

— Гореть в воде! — торжественно произнёс немец. — Я пробовать. Тушить только песок и кошма.

— Хм, интересно, — хмыкнул Лёшка. — Это, конечно, оружие необычное, особое, и конницу им не остановишь. Боевой порядок османов осколками не посечёшь, но пригодиться она может. Сможешь смастерить ещё таких пару десятков?

Немец немного подумал и покачал головой.

— Найн! Армий нет, брандскугель есть только на флот. Шхуна Кун… Кун… — и он сплюнул с досады на землю, — шхуна капитан Михаэль делать по английский чертёж, и там есть этот особый снаряд. Больше такой нигде нет. Десять гранат сделать, но больше — найн.

— Хорошо, — согласился Лёшка, — пусть будет пока десять. А что по второй гранате с белой полоской?

— Айн момент! — воскликнул оружейник и закинул последнее своё изделие.

В паре десятков шагов опять бумкнуло, и то место, где она сработала, заволокло клубами серого плотного дыма. Словно густой туман накрыл это место, и под дуновением ветерка он заструился в сторону.

— Дымовой гренад, — протянул с гордостью руку в сторону дыма Курт. — Я не знать весь состав этот смесь. Пробовать делать свой, но получаться очень плёхо. Лучший дым из дымовой ядро марин, э-э… со шхуны. Можно сделать такой десять штук, — опередил он вопрос Алексея.

— Делай, — кивнул тот. — И тут не суть важно, чтобы смесь только лишь в ядре гренады была. Можно её и в цилиндр металлический поместить для удобства, да и чтобы объёма было больше. Но это ты уже сам обдумай. А вообще сама по себе мысль хорошая. Будь у нас таких зарядов с десяток на роту — тогда мы сможем по ветру завесу поставить и вот этим самым дымом от прицельного огня противника прикрыться. Так что сама эта мысль хорошая. А коли доведётся нам при случае с Кунгурцевым пересечься, так и ещё у него эти особенные дымовые снаряды и поджигательные обязательно выпросим. И вот ещё что: в любом случае закинуть гренаду даже на длинной ручке дальше пятидесяти шагов будет сейчас навряд ли возможно. А что если использовать для этого, ну-у, скажем, что-то типа ременной пращи? Раскрутил её и закинул гренаду издали в неприятельский ретраншемент!

Лёшка посмотрел на сомневающегося друга.

— Нет, понимаю, конечно, что это всё очень сложно. Не каждый из егерей и не враз такое дело освоит, но вот самые умелые — они бы могли ещё в дальности десятка на три себе шагов прибавить! Вы вон с Васькой давно ведь спелись уже, а он-то по шорным делам большой у нас умелец будет. Подумайте сами обо всём на досуге. Где и какую петлю на шарик наварить или навинтить, какой тут фитиль будет нужен для правильной задержки, какая длина ремня потребуется для каждого метателя. Ну, в общем, вам тут гораздо виднее всё, чем мне.

— Лексий, Лексий, стой! — воскликнул оружейник, видя, что Лёшка собирается уже уходить. — А как выглядеть зажим на такой гренад?!

«Ну, всё, семя знаний попало в благодатную почву», — подумал с удовлетворением Егоров. Теперь ребята обязательно сами докрутят его мысль, доработают на практике и воплотят её в жизнь.

— В чём ещё у нас, господа командиры, какие-нибудь недоделки остались? Что мы можем у себя поправить, пока стоим в большом Бухаресте? — Командир роты обвёл глазами полтора десятка своих обер- и унтер-офицеров. — Имейте в виду: долго нам тут прохлаждаться не дадут. В войсках уже начали подготовку к новому наступлению. А несколько полков даже уже ушли для усиления Гирсово.

Каждый из командиров плутонгов и полурот высказался, что в основном все, какие были выявлены, замечания у них устранены. Девять новеньких экипированы, перевооружены, переобучены по особой егерской науке и поставлены в общий строй. Есть, конечно, и шероховатости: у кого-то из егерей при дальней стрельбе точность боя хромает, холодным, клинковым оружием не все уверенно владеют, да мало ли чего, если серьёзно покопаться. Но в любом случае это уже гораздо лучше, чем те же полгода назад. Солдаты, что называется, заматерели в последних боях, как и положено волкодавам.

Живан Милорадович, получивший недавно подпоручика вместе с Гусевым Сергеем, отметил, что на последнем выходе и на полигонных стрельбах все егеря действовали уверенно, а между отделениями и плутонгами взаимодействие налажено.

Ложку дёгтя влил главный унтер-офицер роты Дубков Иван Макарович и старший тыловой группы каптенармус Ёлкин. По их словам, не хватало маскировочных халатов для каждого, из запасных был только один котелок на всех, потому как два на последнем выходе за Дунаем пришли в негодность и их просто выкинули, а не сберегли, как полагается. Хорошего огнепроводного шнура, англицкой мануфактуры у оружейников и у пионеров осталось совсем мало. Еле-еле вон на фугасы и на новые гренады его наскребли. Запасов сапог, амуниции и одёжы и вовсе сейчас нет. На егерях всё много раз штопанное-перештопанное, потому как «всё поизорвалось изрядно на последних выходах», а ничего нового главное интендантство не выдаёт.

— Говорят, рано вам, у вас сроки износа ещё не вышли, и злыми словами при том обзываются, — проворчал обиженно Потап.

— По лекарской части только вопросов нет, — продолжил Макарыч. — Дементий Фомич, врач с главного госпиталя, всем помог и с перевязочным полотном, и со спиртусом, и так со всяким. Ну и по боевому припасу, Ваше благородие, мы тройную норму набрали. Все егеря при запасе пороха, накрученных патронов, отлитых пуль и при гренадах. Фугасов для пионеров Курт тоже достаточно наделал, только вот шнура у нас маловато, но об этом я уже докладывал. Может быть, Потапка ещё чего добавит, коли я упустил, — и Макарыч посмотрел вопросительно на ротного интенданта.

— Да ежели только по провианту, — развёл тот руками. — Так-то Иван Макарович уже обо всём здесь доложился. Пока с продуктовым порционом в Бухаресте трудностей у нас нет. Всё тут отпускается нам, как и положено. Небольшой приварок, вы и сами об энтом знаете, мы здесь тоже имеем. Но ежели нам вдруг будет нужно срочно в поход, вот тогда мы опять на сухарном запасе да на одной солонине окажемся.

Командиры задвигались и зашептались. Последний выход на Силистрию, после того как в роте вышел весь заготовленный заранее в Бухаресте припас, был у всех в памяти.

— Ладно, с амуницией и с заменой мундиров я что-нибудь порешаю, — Алексей потёр виски. — А вот по провианту ты уж давай сам, Потап Савельич, начинай заранее задумываться. Загодя, конечно, никак не вызнаешь, когда нас по тревоге поднимут и на марш бросят. Но к этому нужно быть всегда готовым. Вот именно в таком случае у тебя будет всего пара часов времени, чтобы у надёжных торгашей все, что нам нужно, для долгого хранения закупить и потом в роту доставить. Ничего, голова светлая, руки цепкие, людей под твоим началом достаточно. Так что изволь уж, братец, расстараться! Все средства, какие для того нужны, ты получишь у меня и в ротной кассе у писаря и нашего казначея Павла Фомича без промедления. Так что выкручивайся как можешь, но чтобы на три недели у нас всегда хороший походный порцион был. Потом, уж если что, мы его и у османов одолжим.

Двадцатого августа рано утром Лёшку оторвали от написания рапорта о дополнительном выделении роте новой амуниции, сапог и мундиров ввиду их износа и выхода старого на недавних поисках и в баталиях.

— Вашбродь, разрешите! — постучался в дверь вестовой Афоня.

— Заходи, что случилось? — Егоров отложил в сторону письменное перо.

— Да вот, наши караульные мальчонку тут задержали, уж больно подозрительно он около вашей хаты крутился. А как к нему выскочили из кустов, так он них сбечь было попытался, — и Афоня махнул рукой. — Ведите его сюды. Вот он, вашбродь, гляньте!

На капитан-поручика смотрел смуглый, одетый в рванинку кудрявый малец лет двенадцати. Он испуганно озирался на всех присутствующих и шмыгал носом.

— Кто таков будешь? На лихого человека вроде бы не похож, — усмехнулся Лёшка и подмигнул Афоне.

Тот почесал грязной босой ногой о другую ногу и выдал, как видно, заранее заученную фразу:

— Давид Моисеевич кланятся господыну Егорову Ляксею. Дэло зделано. Просимо прийти к нему.

— Оп-па! — Лёшка аж вскочил со своего места. — А что он ещё велел тебе передать?

Но мальчишка только продолжал испуганно озираться по сторонам, где стояли такие страшные дядьки с оружием, и не говорил ни слова.

— Ладно, понял я, что все вопросы к деду, — кивнул Алексей. — На вот, держи-ка, братец, за свои труды, — и положил в руку сразу же сообразившего, в чём дело, мальца серебряную монетку — гривенник. Тот заглянул в щёлку своего зажатого кулачка, и его лицо осветилось счастливой улыбкой.

— Ладно, иди с Богом, — усмехнулся Егоров и потрепал пацанёнка по волосам. — Зовут-то тебя как?

— Мойша. — Мальчишка шмыгнул носом и быстро выбежал из дома.

Первым делом Алексей решил заглянуть в главное интендантство армии, вернее, в ту его часть, где находились склады по хранению всевозможного военного имущества, амуниции и одежды. От продовольственного склада ему указали на два длинных бревенчатых сарая с притулившимся возле них небольшим саманным домиком.

— Вон там, вашбродь, в энтом самом домике старшого по всем воинским вещам вы и найдёте. Только вот строгие они, ничего не дають, хоть кто бы и чего ни попросил, — покачал с сомнением головой пожилой унтер каптенармус.

Постучав в дощатую белёную дверь, Алексей, толкнув ее, зашёл вовнутрь дома. За столом перед ним среди бумаг и толстых журналов сидел с самым деловым и серьёзным видом капитан Рогозин собственной персоной. Именно с ним и с лихим гусаром Белозёрским довелось когда-то Егорову сиживать на армейской гауптвахте.

— Александр Павлович!

— Лё-ёшка! — Оба офицера обнялись, как добрые старые друзья.

— Вот уж не думал я вас здесь встретить! — Алексей с усмешкой кивнул на стол, заваленный листами бумаги и журналами учёта.

— А вот и зря, — улыбнулся Александр Павлович. — Помнишь, я тебе тогда ещё в камере говорил, что опытными интендантами не разбрасываются? Пока научишь его нашему делу, долгие годы пройдут. А все обвинения с меня давно сняты, то пустое, вот уже и опять я при деле.

— Да, да, да, вы говорили! — рассмеялся Лёшка. — А как с гусаром Белозёрским, не слышали ничего про него?

Офицеры сидели в небольшой соседней комнатке домика, где и жил капитан, и пили ароматный чай с маковыми баранками. На столе стояла посудина с тёмным каштановым мёдом, и Лёшка время от времени нырял туда небольшой серебряной ложечкой. Александр Павлович же любил пить чаи без всего, дабы не перебивать их благородный, чистый вкус всякими другими прикусками, как он сам только что и выразился. Ну-у, за исключением разве что баранок.

— Белозёрский, Лёш, был серьёзно ранен в поиске. Его, всего изрубленного, сказывают, в госпиталь привезли, ну а дальше уж я его судьбу-то и не ведаю, — развёл руками капитан. — У меня тогда, понимаешь, очень непростое время было, пока вот что-то, как сейчас, не определилось. Жив будет, глядишь, еще и повидаем повесу. А сам-то ты ведь тоже сильно пораненный был. Наслышан, как же, весьма наслышан я о твоём подвиге. Во-от уже — капитан-поручик, к Георгию представлен за примерную храбрость. Признаюсь, Алексей, хотел было я к тебе зайти, да думал, а вдруг ты не признаешь меня, всё-таки в таком интересном месте нам с тобой довелось познакомиться.

— Алекса-андр Па-авлович! Плохо же вы обо мне думаете, — покачал головой Егоров. — Мы чай с вами из одной кружки воду в подвале пили, хлеб за одним столом преломляли. В такие непростые недели сколько по душам переговорили?

— Ладно, ладно! — махнул рукой Рогозин. — Вижу, что не зазнался. Ну, сказывай давай, зачем сюда пришёл? Вижу ведь, что не ко мне лично шёл, а интенданта вещевого искал.

— Это да, искал, — согласился с ним Алексей, отодвигая от себя пустую чайную чашку. — Поизносились мои ребятки в боях, Александр Павлович, нам ведь, егерям, по лесам, по кустам, по этому коряжнику да по оврагам приходится всё больше бегать, а сколько ещё на пузе ползать! Все мундиры у солдат истрепались, а по срокам их ещё носить и носить, не наштопаешься. Но вы не подумайте чего, я вас подвести не хочу, и так вон всё непросто в этом вашем интендантском деле.

— Тише, тише, успокойся, Лёш! — остановил его Александр Павлович. — Ты не спеши! Бумагу небось на потребность составил? Вижу, во-он она, возле тебя лежит. Ну, вот ты дай ей сейчас законный ход в нашем главном интендантстве, а уж дальше то моё дело будет, как и чем там тебе помочь. Расскажи лучше про осаду Силистрии и про тот бой с отборной Стамбульской армией Нуман-паши?

Алексей шёл по улицам Бухареста довольный. Можно было не сомневаться, уж Рогозин-то сумеет ему помочь. Очень опытным и умным тыловиком был Александр Павлович, да и человеком он, как видно, был неплохим.

— Ну, уж во всяком случае для меня, — хмыкнул Лёшка и зашагал бодрее в сторону главного бухарестского рынка.

Вот и спуск в знакомый подвал под цирюльней. Тяжёлая дверь подалась вовнутрь, и перед Лёшкой предстала затемнённая лавка, традиционно слегка освещаемая лишь стоявшим на прилавке небольшим масляным светильником да сальной свечой, горевшей на столе в самой глубине комнаты.

— Алексей Петрович! Господин офице-ер! Я таки дождался вас, а мне ведь сказали эти глупые люди, что вы были совсем плохи после таких тяжёлых боёв за Дунаем! — Старый еврей засеменил к Лёшке от столика. — Проходите, проходите скорее в комнату и садитесь на своё лучшее кресло!

Меняла закрыл дверь на оба массивных засова и обернулся к посетителю.

— Прошу Вас меня простить, но я даже не могу себе позволить натопить печку летом, и в моей скромной лавке даже в жарком августе царит вот такой мерзкий холод, — и он аж передёрнул своими худыми, покрытыми шалью плечами.

— Полноте, ну что вы такое говорите, Давид Соломонович? — улыбнулся Алексей. — В нынешний зной за пребывание в столь благостной прохладе вам с посетителей можно было бы даже и монетку брать. По сравнению с тем, что сейчас творится на улице, у вас здесь прямо-таки сущий рай!

Меняла при его словах о монетке даже замер, как видно, прокручивая в голове только что полученную им информацию. И уже чуть позже, увидев эту ироничную улыбку и искрящиеся смехом глаза молодого русского офицера, сам же и рассмеялся:

— А-а-а, господин офицер изволит шутить, я понял! Вы уж простите меня за мою старческую глупость. Но всё равно вы, Алексей, мне подали сейчас очень интересную мысль. Ну да ладно, давайте ближе к нашему делу, — и он уселся на табурет напротив Егорова. — Если вы не против, то я покажу вам то, что я сейчас имею по нашему общему делу. И если опять же вас всё здесь устроит, то я полагаю, что мы сможем повести наш разговор дальше?

— Да, конечно, — согласился Егоров. — Я весь в нетерпении, Давид Соломонович! И со мной всё то, что и должно быть, чтобы удачно завершить нашу сделку. Надеюсь, у вас всё получилось и я не зря к вам сейчас так спешил?

— Погодите немного, вы всё сами скоро своими глазами увидите, — довольно кивнул старый меняла и хлопнул в ладоши. — Яков, Йося, Лазар, заносите!

В дальнем затемнённом углу вдруг открылась совершенно незаметная со стороны дверка, и из неё выступил с поклоном мужчина средних лет, несущий в руках тяжёлый, замотанный в ткань свёрток. Следом за ним вышли ещё двое, немного моложе первого, в такой же чёрной одежде и с маленькими шапочками-кипами на головах. Они, также как и старший, положили на прилавок свои звякнувшие металлом свёртки и, отступив в сторону, вежливо поклонились.

— Мои мальчики: Яков, Йося и Лазар, — представил по старшинству своих сыновей Давид Соломонович. — Самого младшенького, Бени, только сейчас здесь нет, не раньше осени мой мальчик в отчий дом вернётся. Если вдруг их отца не станет, вы всегда можете на всех них положиться как на честных и надёжных людей.

— Хорошо, Давид Соломонович, — кивнул Алексей, с улыбкой разглядывая его «мальчиков».

— Ну что вы встали как истуканы?! Йоська, быстро неси тот свёрток с синей галочкой, а ты, Лазар, бегом за тем особым кулём! Яша, разложи тут всё красиво, чтобы господину офицеру было хорошо видно! — словно заправский унтер, скомандовал меняла, и его сыновья молча бросились исполнять все указания отца.

«Дисциплина!» — подумал Лешка, уважительно взглянув на старого Давида.

Через пару минут Лазар принёс тяжёлый свёрток, и он, звякнув, как и все предыдущие, лёг на прилавок.

— Прошу вас, Алексей Петрович, принимайте ваш заказ! — Соломонович с улыбкой смотрел на волнующегося Алексея. Тот же, подскочив к длинному прилавку, буквально задохнулся от нахлынувшего на него восторга. Перед ним лежали покрытые густой смазкой штуцера! Алексей быстро пересчитал их — ровно пятнадцать, как они когда-то и договаривались. С левого края из двух больших свёртков были выложены десять единой системы, далее лежали три, а с правого края — ещё два штуцера.

Давид Соломонович, как заправский оружейник или как человек, очень глубоко погрузившийся в эту тему, подошёл вплотную к прилавку и с важным видом обтёр ветошью тот, что лежал с левого края.

— Эти десять совершенно одинаковых штуцеров, Алексей, пришли к нам из Валлонии, а точнее, из города Льежа. К ним, да и ко всем ружьям, как и полагается, идут все необходимые принадлежности: шомпол, пулелейка, кожаные чехлы, штыки, приспособления для чистки и для ухода и много ещё чего, в чём вы сами гораздо лучше меня разбираетесь. Вот эти три, что лежат сразу за валлонскими, приплыли к нам по Дунаю из Вены. У них, кстати, самые грозные из всех штыки, вот поглядите, какие здесь длинные клинки, — и Соломонович вынул из кожаных ножен похожий на палаш клинковидный штык-кортик. — Так, ну а вот эти два прусских, из Золингена, — и он с натугой сдвинул чуть в сторону самую крайнюю винтовку. — Можете не сомневаться, всё оружие в полном порядке, оно исправное, и при нём всё то, что к нему и должно прилагаться. В этом я даю вам своё слово!

Лёшка в это время возился у прилавка с железом, словно бы ребёнок с любимыми игрушками. Он щёлкал курками, откидывал полку замков, пристёгивал и снова отстёгивал штыки и просто перекладывал всё с места на место и наглаживал такое драгоценное оружие.

Всё это время старый меняла стоял чуть в сторонке и с улыбкой за ним наблюдал.

— Я вижу, что вам всё понравилось и ко мне у вас претензий нет?

— Да, конечно, Давид Соломонович! Какие вообще могут быть претензии?! — Алексей наконец-то оторвался от штуцеров. — Если вы не против, то я бы хотел за них тут же рассчитаться.

На столик были выложены две третьих той суммы, что оставались от уже выданного ранее задатка. И сбоку легли ещё две золотые монеты, причитающиеся компаньону за работу.

— Итого двадцать две, все как и положено, и все они требуемого качества, — с удовлетворение кивнул меняла, тщательно проверив каждую.

— Но как?! Как такое возможно, Давид Соломонович?! — воскликнул весь в эмоциях Лёшка. — Я понимаю, что существует понятие торговой, коммерческой тайны и вы не можете мне всего рассказать. Но я, признаюсь, просто поражён! Если честно, я ведь до конца так и не верил, что у вас всё получится, ведь это такие редкие образцы! А вот этими десятью из Валлонии вы меня просто добили! Десять штуцеров одной системы — уму непостижимо!

Старый еврей внимательно посмотрел в глаза Алексею, а затем мягко улыбнулся.

— Да зачем вам знать, молодой человек, про все эти коммерческие дела? Ведь вы же военный. Я вам скажу так: всё в нашем мире решает золото, нужные связи, ну и немного везения. Вот, к примеру, те десять ружей, из Льежа, за которые вы только что так эмоционально интересовались. По совершенно счастливому стечению обстоятельств попали они в руки моих партнёров. Им, кстати, было с ними гораздо проще, чем даже вот с этими двумя прусскими. Просто на одной серьёзной оружейной фабрике произошёл пожар. Нет, вы ничего не подумайте такого, они не были оттуда похищены. Здесь всё чисто! — заверил Лёшку старый еврей. — Но вот её хозяин был вынужден уступить всю эту партию из Валлонии в уплату за просроченные проценты. Вот они теперь и окажутся в русской армии, а не в какой-нибудь другой из стран Европы, где на них сейчас такой большой спрос.

— Да, спасибо счастливому стечению обстоятельств, — усмехнулся Алексей. — Валлонское оружие славится своей исключительной надёжностью. Да и всё это оружие — просто мечта! Но у меня теперь возникли трудности с его доставкой к себе. Столько ружей мне и за три раза не перенести, к ним ведь ещё довольно много всякого идёт из тяжёлых приспособлений. Может быть, я приведу с собой к вам троих надёжных солдат, из тех, кто умеет держать язык за зубами?

Давид Соломонович немного подумал, помолчал и наконец, согласился:

— Я думаю, что здесь нет ничего такого плохого или даже преступного, чем мы с вами тут занимались. Русских штуцеров на прилавке нет, с ваших казённых заводов или с армейских складов ничего на сторону не ушло. А валлонские власти — они ведь о-очень далеко, — и он лукаво улыбнулся. — И не надо вам никуда бегать, ни к чему господину офицеру так суетиться и привлекать к себе внимание. Если вы посчитаете нужным, то я могу отправить к вашим людям своего внука и с вашей же, написанной собственноручно запиской. Тем более что он у вас уже недавно был, — и увидев утвердительный кивок Алексея, громко хлопнул в ладоши. — Мойша!

Буквально через минуты перед дедом предстал уже знакомый Егорову мальчишка. Пока русский офицер писал на поданном ему листе, Соломонович что-то выговаривал на своём языке внуку. Тот только молча кивал и лишь изредка шмыгал носом. Наконец послание было готово, и гонец стремительно выскочил на улицу.

— Балуете вы его, Алексей. Плохо, когда такие большие деньги достаются юнцу за худую работу! — проворчал недовольно Соломонович.

— Ну, малец же ещё, на гостинцы не жалко, — оправдывался Егоров.

— И всё-таки зря, — не согласился дед. — Задание он исполнил своё скверно. Ему было сказано со всей почтительностью к господину офицеру обратиться, а он из мальчишеской шалости крался к вам, словно бы человек, имеющий недобрые или даже преступные намеренья. Хорошо, что ваши солдаты стрелять по нему не стали, как по лазутчику. Да и вообще выдрать нещадно могли, чтобы не шлялся тайно среди военных. Ну да он своё уже и от меня получил. Давайте, пока сюда не подошли ваши люди, мы с вами поговорим ещё об одном интересном для нас обоих деле. Вы не будете против?

— Да, конечно, нет, — улыбнулся Егоров. — Я буду только рад.

— Хорошо, — кивнул меняла. — Видите ли, Алексей Петрович, наша сделка во многом состоялась благодаря весьма точному описанию того, что вы хотели, и указанию достоверных мест, где это можно было взять. И наши с вами далёкие партнёры, не тратя понапрасну время, именно там всё это как раз таки и смогли найти. Но вот какое дело, — и Давид Соломонович почесал свой нос, — похоже, что они несколько перестарались и вместо обговоренных пятнадцати ружей мне их доставили на две штуки больше, и, к сожалению, не совсем таких, какие бы вы хотели видеть. Я, конечно, высказал нашим партнёрам все свои претензии, и они теперь дико извиняются. Но факт остаётся фактом: у меня здесь ещё два штуцера, — и меняла развёл руками. — Если вы позволите, я их вам сейчас покажу, а вы просто на них посмотрите. Я понимаю, что эти вещи слишком дорогие, чтобы за них нести лишние и незапланированные расходы, но вы всё же посмотрите, — и он показал на сверток, прикрытый плотной материей. Под ним в стороне от всех лежали две нарезные винтовки. Креплений под штык у них не было и, похоже, даже не предполагалось. Стволы были длиннее всех прочих и немного тоньше, а в них виднелось множество винтовальных нарезов. О-очень интересная это была конструкция!

А Соломонович всё продолжал объясняться:

— По указанному вами адресу в Ломбардии в городке Сареццо наши партнёры приобрели два охотничьих, а не армейских образца оружия. И я вот теперь вынужден думать, как же мне их отправить обратно.

— Сколько вы хотите за них? — спокойно произнёс Алексей, стараясь не показывать ушлому коммерсанту свою заинтересованность.

— Таки вам интересно это предложение? — расцвёл тот в улыбке.

Лёшка почесал у виска.

— Давид Соломонович, надеюсь, вы понимаете, что я и так хорошо потратился на оружие и лишних денег у меня попросту нет. Да и к тому же, как вы правильно заметили, это вовсе не армейские, не боевые, а просто охотничьи ружья. Но учитывая наши с вами хорошие деловые и партнёрские отношения… Я готов услышать вашу за них цену, и если она будет не чересчур чрезмерной… Хм… То мы сможем вести и дальнейший разговор об их приобретении.

Теперь почёсывал нос уже Давид Соломонович. Он пристально посмотрел на Алексея и, вздохнув, назвал свою цену:

— Пусть она будет составлять полцены от армейского штуцера. То есть три золотых монеты в 500 пиастров за оба этих ружья. Для себя я ничего со сделки не возьму. Я полагаю, что наши партнёры и сами смогут меня отблагодарить, учитывая, что в произошедшем казусе есть только лишь их личное упущение.

У Алексея таких больших османских монет, про которые сейчас говорил меняла, уже не было. Он достал свой опустевший кошель и выложил на стол пять золотых екатерининских империалов, а рядом высыпал небольшую горку серебряных.

— Всё, что имею, Давид Соломонович, и даже не торгуюсь, — развёл руками Егоров. — Если вы посчитаете, что это слишком мало, ну, тогда уж простите. Придётся вам их отправлять к Альпам долгим возвратом.

«Ну, конечно, — думал, стараясь не улыбнуться, Лёшка. — Так теперь этот старый и ушлый пройдоха и откажется от живых денег. Снова отправлять штуцера по Дунаю, где сейчас идут боевые действия, или же долгим сухопутным путём — это такой большой риск и расходы!»

Видно, именно об этом сейчас как раз и думал его «деловой партнёр». Наконец всё про себя просчитав, он махнул рукой.

— Забирайте, Алексей Петрович! Вы ведь не так-то просты, как стараетесь казаться. Ну да ничего, я тоже не в убытке. А прибыль, ну что же, она заранее нами обговоренная, и всё равно у меня есть, хотя бы даже вот с этих пятнадцати, — и он кивнул на блестящие маслом штуцера.

Через некоторое время в дверь забарабанили, и выглянувший в щёлку меняла показал на неё Егорову.

— Там солдаты. С вашего разрешения, я бы не хотел, чтобы они меня видели. Одно дело, когда мы ведём дела с вами и вы со мной состоите в знакомствах. И совсем другое — когда я становлюсь слишком популярным среди военных. Сами понимаете, положение вашей армии на этих землях не очень устойчивое. Прошу вас, конечно, меня простить за такую откровенность, но вдруг по прошествии какого-то времени сюда опять вернутся турки, а ведь у меня семья, жена, дети и внуки.

— Я вас прекрасно понимаю, — успокоил старого еврея Егоров. — У меня к вам, Давид Соломонович, нет и не может быть никаких претензий. Спасибо вам за всё это оружие и за вашу порядочность, я вам весьма признателен!

Через две минуты поражённые до глубины души егеря разглядывали разложенные на прилавке новенькие штуцера.

— Потап, Ермолай, помните те тридцать три золотые монеты, найденные вами у разбитой кареты под Горной Топоницей? Я вам говорил, что в своё время оповещу, на что они были потрачены? Ну, так вот, это оружие, что вы перед собой сейчас видите, и есть то самое найденное золото, а вернее, то, что на него мне удалось взять. И уж теперь-то оно точно не проестся и не промотается, а будет долго бить врага в руках егерей своими дальними и точными выстрелами! Макарыч, засвидетельствуй и прими всё на вооружение роты. И вот эти два охотничьих тоже, весьма, я вам скажу, занятные винтовки, хоть и без штыка. Точностью и дальностью боя, если их правильно пристрелять, они будут весьма превосходить обычные. Это, считай, что-то среднее между штатным штуцером и нашей винтовальной дурындой, что вы все веслом зовёте. А со штыком для них мы ещё что-нибудь потом тоже придумаем.

— Главное квартирмейстерство первой армии по указанию императрицы и Военной коллегии спланировало продолжение наступления на турок в конце августа — начале сентября месяца. Но наш командующий принял решение отсрочить его ещё на один месяц, дабы подтянуть к Дунаю все резервы, провиант и боевой припас, так как на своём берегу турки всё уже основательно выжгли, лишь бы это не попало в руки русским, — рассказывал Егорову о сложившейся обстановке фон Оффенберг. — Сейчас Григорий Александрович Потёмкин со своим корпусом демонстрирует туркам намеренье продолжить наступление под Силистрией, дабы заново начать прерванную в июне осаду этой крепости. На остров Кегай, напротив турок, выставлены батареи, которые ведут непрерывный огонь по укреплениям неприятеля. Несколько наших отрядов переправлялись там для поисков и действовали в них весьма удачно. Всем этим мы сковываем основные османские силы и держим их около корпуса Потёмкина. Но наступать мы планируем с других направлений, и самое главное — это вот здесь, — и полковник ткнул карандашом в центр карты. — Гирсово! Вот то место, где одна из частей нашей армии пойдёт вглубь османской территории. Времени у нас мало, впереди осенняя распутица, и нам нужно пробить дорогу на Балканы. В Гирсово поставлен Александр Васильевич Суворов. Зная его, я верю, что этот орешек туркам будет не по зубам. Они уже начали стягивать туда свои силы, намереваясь выкинуть из укреплений русские войска, и, по нашим данным, скоро туда подойдёт особый корпус, обученный новому бою французскими инструкторами и с французским же вооружением. Ты, помнится, Алексей, и сам когда-то изъявлял желание служить под началом Александра Васильевича?

— Так точно, Ваше высокоблагородие, с превеликим удовольствием, — подтвердил Егоров. — Почтём за честь, господин полковник! Рота отдохнула от прошлых боёв, залечила раны, пополнилась и перевооружилась. Пора бы уже и турку бить!

— Хм, перевооружилась, — хмыкнул барон. — Все оружейные склады в армии целые, а у особой роты тридцать пять штуцеров уже в наличии! Тридцать пять, Егоров! Тридцать пять! Во всей нашей армии едва столько наберётся, а тут только одна егерская рота! Признайся мне: у тебя есть своя оружейная фабрика в поместье, или даже близкий родственник заведует оружейными складами в Валлонии, в Пруссии и в Австрии? А-а, да-а, и ещё в Ломбардии, чуть было про неё не упустил.

— Тридцать шесть всего, Ваше высокоблагородие. Вы ещё одну нашу винтовальную пищаль сейчас не учли, — машинально ответил Лёшка, обдумывая вместе с этим, откуда же у господина полковника могут быть настолько точные сведенья о местах рождения их новеньких штуцеров.

— Ну, эта-то точно у тебя трофейная, — хмыкнул Генрих Фридрихович. — Ладно, закроем эту тему, куплены они на твои личные средства из тех премиальных, что были выданы тебе за геройство. Пусть все так и думают, да? — и он эдак остро посмотрел на Алексея.

— Так точно, Ваше высокоблагородие! — вскочил тот с места, вытянувшись по швам. — Имею страсть к накопительству хорошего оружия! Семьи и пороков пока не имею. Тратить мне деньги не на что. Вот и занимаюсь я сей блажью!

— Ладно, капитан-поручик, хватит уже придуриваться, — вздохнул барон. — Давай присаживайся, и продолжим прерванный разговор о вашем деле. Суворову нужно продержаться в Гирсово месяц. — Фон Оффенберг положил пятерню на карту, закрывая ей подходы к крепости. — Вот сюда будут стягивать османы свои войска. Не все, большая их часть будет стоять так же под Силистрией, ожидая переправы Потёмкина. Но какая-то их часть обязательно придёт выбивать Александра Васильевича с этого плацдарма. Существенно усилить мы пока его не можем, ибо тем самым покажем туркам, что с этого направления в пору будет ожидать по ним нашего удара. Суворову придётся выкручиваться там теми четырьмя тысячами, что у него сейчас есть, перемалывая ими превосходящие войска неприятеля. Я в него верю, ему-то уже к трудностям не привыкать. А вот твоя рота может хорошо ему помочь. Постарайтесь, перед тем как османы начнут по вам бить в укреплениях, провести вначале хорошую разведку. Так, чтобы у генерала было полное виденье предстоящего боя. Ну а уж как вас конница турок выжмет к крепости, можете там прикрыться нашими войсками и помогать им точными, жалящими ударами, как вы, собственно, и умеете. Дело это будет рискованное. Постарайся сберечь себя и своих людей. Не забыл? Тебе ещё в кавалерство предстоит вступать за Кючук-Кайнарджи! А твоим рядовым медали за тот бой причитаются!

— Не забыл, Ваше высокоблагородие. Мы, егеря, к награждению особую страсть имеем, — улыбнулся Егоров. — Нам бы ещё огнепроводного шнура англицкой выработки дали, да пара тромбонов про запас не помешала бы. А уж всем остальным мы и так потихоньку сами пополнились, — скромно вздохнул Лёшка.

— Конечно, пополнились, кто бы ещё сомневался, — фыркнул полковник. — Трофеи-то вам на что? Или нет уже подхода к артиллерийскому припасу?

— Нет, — вздохнул с сожалением Егоров. — Словно жену свою, теперь пушкари берегут этот шнур. Да и мы в своё время подвели их с Думашевым, когда у моих растяп его при досмотре в солдатских ранцах нашли. Вот с тех пор-то и не стало нам туда подхода. Злые они на нас. Видно, и им тогда тоже хорошо досталось.

— А как же, ещё как досталось! — согласился Генрих Фридрихович. — На то он и порядок, чтобы кто ни попадя военное имущество бы по углам не растаскивал! Ладно, ладно, — махнул он рукой, видя возмущённое лицо егеря. — Будет вам шнур, обещаю, всё ж таки для дела он, а не для забавы ради. Ведь не на фейерверки, как вон некоторые, вы его у себя тратите. Ладно, давай далее. Выходите к Дунаю вы через три дня. Напротив самого Гирсово наша флотилия сейчас крейсирует и турок там стережёт. А на ней дружок твой старшим, тот, что меня в своё время чуть было не облаял за то, что я ему абордаж, когда мы в Крым шли, не разрешил. Кунгурцев, кажется? Ну вот, привет ему передавай. И скажи, что через неделю к нему ещё две новых шхуны и пять галиотов на усиление пожалуют. Он за такую добрую новость тебя хоть всю эту неделю, пока их ожидать будет, туда-сюда станет с великой радостью катать.

— Рота, по плутонгам, в четыре шеренги становись!

Строй егерей замер, вглядываясь в лицо своего командира. Впереди у «волкодавов» была традиционная проверка перед дальним выходом, а затем их ротный отдаст команду, и они, развернувшись в походную колонну, уйдут быстрым шагом на юг. Туда, где сейчас оглушительно гремят пушки и ружейные залпы, где рыскают конные разъезды, а матушка-пехота, строя ретраншементы и редуты, вгрызается в землю. Гирсово сейчас — это самое горячее место на всём протяжённом дунайском фронте.

Перед солдатским строем лицом к капитан-поручику стояли два обер-офицера, вернее, три, если считать ещё и сержанта Хлебникова, Славку. Представление на его первый офицерский чин прапорщика, как все уже знали, было в столицах подписано, и рескрипт об этом в роте ждали со дня на день.

— Сергей! Серёжка! — вдруг раздался крик с крыльца штабного здания, выходящего прямо на центральную площадь.

Гусев вздрогнул и повернул голову влево. К ротному строю бежал седой, с резкими морщинами на обветренном лице пехотный капитан.

— Батюшка! — не совладав с чувствами, пробормотал подпоручик, захлопал глазами и потянулся навстречу, а затем, всё же собравшись, резко отвернулся и вновь принял строевую стойку.

Старый капитан, не доходя егерского строя какой-то десяток шагов, тоже словно бы споткнулся на месте и замер.

— Ого! — негромко воскликнул Алексей и, покосившись на капитана, рявкнул команду: — Поручик Гусев, у вас пять минут времени до отхода роты! Выйти из строя!

Серёга козырнул и, пройдя три строевых шага, бросился к седому офицеру.

Лёшка посмотрел на замершие шеренги и хмыкнул, егеря во все глаза таращились на эту сцену встречи родных людей.

— Командиры! Занять своих людей делом! Ещё раз проверьте весь боевой припас и оружие. Дайте уже людям хоть эти пять минут побыть вместе! Таращатся они, блин!

По шеренгам прошло движение, капралы и унтеры бросились исполнять указание ротного. Живан со Славкой развернулись и с самым важным видом прошлись вдоль всего строя, показывая своё усердие. Порядок!

Наконец капитан обнял Серёгу, перекрестил его и поцеловал в лоб. Поручик отбежал от отца и, козырнув командиру, занял своё место перед первой полуротой.

— Рота! В походную колонну по плутонгам становись! Напра-аво! Шаго-ом марш!

«Бум! Бум! Бум!.. Бум! Бум! Бум!» — забил ритм походного марша барабанщик.

— Рота, смирно! Равнение напра-аво!

Сто двадцать пар ног, одетых в крепкие кожаные сапожки, слаженно ударили по мостовой площади. Особая рота егерей главного квартирмейстерства армии шла торжественным маршем мимо простого старенького капитана, оказывая ему своё высшее уважение и честь. И вторым офицером, вслед за командиром всех этих егерей, прижав ладонь к своему черно-зелёному картузу, шёл строевым шагом подпоручик, так похожий на вот этого седого ветерана.

Из окон штаба торчали головы удивлённых штаб-офицеров и комендантского плутонга, а ротный барабан всё выбивал свой ритм марша: «Бум! Бум! Бум!.. Бум! Бум! Бум!»

В конце второй декады августа егеря прибыли к переправе через Дунай. Напротив было Гирсово, где держала оборону дивизия Суворова.

— Со всем моим уважением, Алексей, солдат и всё ваше ротное имущество я переправлю, а вот вьючных лошадей — тут уж, прости, не смогу, — покачал головой Кунгурцев. — У меня паромные только вот недавно вниз ушли, сам же знаешь, что там сейчас готовится. А я со своей шхуной и тремя галиотами этот участок реки держу на тот случай, ежели турки захотят Гирсово от нашего берега отрезать.

— Миш, ну, Миш, ну куда вот я вот этих лошадок оставлю? А давай попробуем их на галиоты завести? — упрашивал капитана Егоров. — Я тебе такую весточку об усилении твоего отряда принёс, а ты вон всё вредничаешь!

Но флотский был непреклонен.

— За весть оно, конечно, спасибо, Алексей, но скотиной боевой корабль я забивать не стану! Эти суда и так неустойчивые, ты что же это, военное имущество хочешь на дно пустить? А нас всех — потом под суд?! Вот придут паромы или баржи — тогда уже другое дело. Даже и не проси, Егоров! Вон, коменданту лагеря их под расписку пока сдай! Разбаловались! Пехота на себе вон всё тащит, а эти на вьючных нагрузили и сами налегке рядом бегут.

— Да пошёл ты, — буркнул разозлённый егерь. — Будет он тут указывать, как нам в походе следовать. Жаба ты снулая, Мишка! И корабли у тебя — корыта!

— Сами вы там все ящерицы зелёные с собачьими хвостами! Идите вплавь вон перебирайтесь, если мои суда вам не нравятся.

Оба офицера обиженно засопели и отвернулись друг от друга.

— Макарыч, Потап, найдите коменданта лагеря и передайте ему наших лошадей со всей их вьючной перевязью по описи. Через час мы уже пойдём на погрузку. Речники упёрлись, только людей с оружием перевозить будут, — проворчал Егоров. — Да ладно, на себе всё донесём, там от берега до наших укреплений недалеко.

Перемахнули реку без приключений, и уже к вечеру Егоров докладывал Александру Васильевичу о своём прибытии. Суворов только что прибыл с казачьей полусотней с дальнего разъезда, был запылённый, но весёлый. Прихрамывая, он поздоровался на ходу с дюжиной ожидающих его у шатра офицеров, а увидав Лешку, кивнул ему лично и позвал за собой:

— Мы с тобой с дороги, егерь, а эти весь день здесь сиднем просидели, так что ничего, ещё немного подождут! — и крикнул заглянувшему в походный шатёр капралу: — Прошка, чего таращишься? Ты воду натащил?

— Так точно, Ваше превосходительство, — с какой-то ленцой ответил ему денщик. — Всё как вы и приказывали, три ведра!

— А холодна ли та водица, или ты, шельмец, опять перегрел её на солнце? — прищурившись, допытывался генерал.

— Да как можно-то, Ваше превосходительство? — обиженно проворчал капрал. — Вот только что её студёную с родника принёс. Поднести, может, уже?

— А давай! — махнул рукой Суворов. — Подождешь, капитан-поручик, генерала? — подмигнул он озорно Егорову и вышел вслед за несущим два ведра воды капралом за шатёр. Через минуту оттуда донёсся плеск воды, фырканье, довольное оханье и вскрики.

— Ох и хороша водица, угодил мне ныне Прошка! Боится, шельмец, палочки получить! А как хорошо-то студёной водицей в такую жару облиться. Любишь такое, Егоров?

— Так точно, Ваше превосходительство! Люблю! — гаркнул Алексей. — И мои егеря всенепременнейше каждое утро холодной водой обливаются. А когда можно, так и купаются в речке и даже в весенней воде для закалки.

— Вот! Правильно! Молодец! — отрывисто воскликнул Суворов. — Я сам с шести лет стараюсь ни одного дня без обливания не пропускать. Чахлым отроком рос, каждого сквозняка боялся, а сейчас вот ничего, иной раз на голой земле сплю и только лишь шинелькой сверху прикрываюсь! Закалка — это первое дело для солдата! Пошли в шатёр, капитан-поручик, чего выскочил? Десять минут у меня для тебя есть! Погодите немного, господа, — кивнул он нескольким ожидающим своего часа штаб-офицерам. — Всех вскорости приму!

— …Да-а, жалко Отто Ивановича, — горестно покачал он головой после краткого рассказа Алексея. — Какой человек погиб, не зря его у нас Русским Ахиллом звали. Полководец, глыба! А как турки его боялись! Один я остался без Вейсмана, совсем один! — и решительно рубанув воздух рукой, воскликнул: — А мы османов его же тактикой бить будем: решительно, с глазомером, стремительным штыковым ударом. Пусть османы дрожат, завидев наши колонны! Только атака, Егоров, только лишь атака даст нам безусловную победу! Ежели мы будем на месте сидеть, ничего этим не добьёмся!

— Так точно, Ваше превосходительство! — кивнул Лёшка. — Рад вам со своими егерями служить!

— Вижу — искренне говоришь! Не для угоды генералу! Глаза рвением горят, ноги в поход просятся! — воскликнул полководец. — Будет у меня для вас дело, капитан-поручик! Думаю, не дадут нам османы тут в покое долго сидеть, как кость мы им здесь в горле. Одно лишь Гирсово нынче на правом берегу за русской армией. Старые крепостные бастионы мы сейчас правим, новые редуты и ретраншементы насыпаем. Но чую — не успеем всё ко времени сладить. Со дня на день жду здесь врага. Дальние дозоры из казачков и гусар все окрестности объезжают, разведку там ведут. Не дают коннице турок себя здесь хозяевами чувствовать. Вашей роте до подхода сюда основных турецких сил надобно будет тоже поиском заняться. Выбьете пару-другую их разъездов — остальные будут бояться близко подходить. Языков постарайтесь взять, приглядывайте за всем в округе. Конница наша по степи будет турок гонять, а вы им в лесах не давайте осесть. Для вас-то это дело привычное. Доходчиво ли я всё объяснил?

— Так точно, Ваше превосходительство! — вытянулся по швам Егоров. — Всё понятно: не дать хозяйничать туркам в лесах, выбить их разъезды, вести поиск с разведкой и постараться взять языка.

— Молодец, всё так. Ну, давай, иди к роте, Егоров, о провианте для вас и обо всём прочем я распоряжусь, — попрощался с командиром егерей Суворов. — Обстраивайтесь сегодня пока, а с завтрашнего утра приступайте уже к делам, — и откинул полог шатра. — Главного интенданта ко мне, живо!

Последующие три дня для егерей прошли в изучении ближайших подступов к Гирсово. Каждый плутонг имел своё направление для поиска и свой участок, который ему требовалось как следует изучить и нанести на простейшую походную карту. Далеко пока не отходили, двадцать вёрст вокруг крепости надёжно контролировалось русской конницей, и османы сюда особо не совались. Всё изменилось двадцать шестого августа. На рассвете в крепость пришёл ополовиненный гусарский разъезд, через пару часов подскакали трое из выбитого казачьего, а на следующий день от конных карабинеров дальнего дозора домой так никто и не вернулся.

— Османская конница ходит вокруг крепости, турки вконец осмелели, действуют вокруг нас дерзко, вылетают из засады и секут наши дозоры! — докладывал на вечернем совете командир Венгерского гусарского полка барон фон Розен. — Это не те оборванцы, что воевали против нас с саблями и с луками и больше визжали, чем сходились в сече. У этих и отряды большие, и вооружение единое, ничем не уступающее нашему, да и действуют они грамотно, а вот отходить, как прежде, они уже не желают.

— Полагаете, что к нам подошли новые силы конницы, так, полковник? А вскоре можно будет уже и пехоту турок ждать? — Суворов остро взглянул на кавалериста.

— Пока говорить об этом сложно, господин генерал, — покачал тот в ответ головой. — У нас слишком мало сведений обо всём, только вот вчера тут ещё было относительно спокойно. Нам позарез будет нужна хорошая разведка.

— Ну, так и займитесь ей! — в раздражении буркнул Суворов. — И от вас, Василий Михайлович, я тоже дела жду, а не пустого болтания казачьих дозоров по окрестностям! — и он посмотрел на командира третьего донского полка полковника Янова. — Егоров, а у вас есть что-нибудь добавить к рассказу конницы? Три дня как вы уже у нас!

— Так точно, Ваше превосходительство! — Лёшка вскочил со своей скамьи, стоящий позади всех. — Рота всю ближайшую крепостную округу уже изучила, заходим теперь дальше. Копия грубой карты окрестностей, господин генерал-майор, уже у вас на столе! Предлагаю действовать с неприятелем таким же манером, как и они с нашей конницей. Главное — это обнаружить их засаду или дозор, а затем и выманить их ложным отходом на мою укрытую роту. Выбьем турок, глядишь, после этого у них спеси поубавится, вот и не будут они более так уверенно к нам лезть, да и языка постараемся у них взять. У нас все трудности здесь связаны с тем, что по степному участку для нас хода нет, а в тот большой лесной район к югу для того чтобы добраться, нам нужны будут лошади. Простите, но на своих двоих мы за османской конницей ну никак не сможем угнаться!

Суворов, разглядывая представленную егерями карту, удовлетворительно хмыкнул.

— Отменно вы местность сняли, капитан-поручик, видно, что знакомы с этим делом. Пригодится нам для баталии! Так, по поводу вашего предложения о засаде на конницу турок — принимается! Василий Михайлович, найди-ка ты егерям лошадей, и поспокойнее, да и вообще, можешь цельный эскадрон со своим самым сметливым командиром к ним выделить. Нам нужно срочно унять их конницу, а не то мы уже совсем скоро даже носу дальше ретраншемента не высунем!

Через пару часов Егоров был в расположении третьего казачьего.

— Так мы ведь уже знакомы с Алёшкой, господин полковник, — улыбнулся Фёдор Евграфович. — Мы с его егерями уже были в деле под Журжей. Они нам там чуть было коней вконец не угробили. Все спины бедной животине в кровь посбивали. А я им ещё тогда пообещал, что ни в жизнь больше с такой пяхотой связываться не стану, — незлобиво ворчал чернобровый усатый есаул.

— Ещё как будешь, Федька! Приказ самого Суворова, слышал?! — выкрикнул в сердцах командир казачьего полка. — Коли вон сами с турками не можете справиться и столько уже станичников потеряли зазря, так вот вам и стрелки тогда в помощь!

Упоминание о потерях сбило задор с есаула, и дальше разговор пошёл в деловом русле.

— Вы, главное, их надёжно на себя завяжите, чтобы они за вами как на привязи неслись, а мы их вот здесь, как и договаривались, встретим, — в последний раз проговаривал совместно выработанный план Егоров.

— Ладно, — кивнул Писаренко. — Сотня Каледина чуть дальше за вами будет стоять. Это на тот случай, если они через вас дальше прорвутся. А две другие, как мы и обговаривали, с боков в кустарнике уже турку принимать будут. На приманку, на живца я своего бедового подхорунжего Сеченя поставлю, сам, Алексей, знаешь, на Емельку в таком деле завсегда можно положиться!

— Хорошо, — согласился с есаулом Егоров. — Добрый он казак, лихой, но и голову холодную имеет. Мы выдвигаемся на своё место уже этой ночью. Потом Платон со своими забирает наших коней и уходит на полверсты назад. Вот тогда и получится у нас засадный треугольник, а мы будем в самом его центре. Сюда и должен Емельян всю османскую погоню завести.

— Вашбродь, думаете, эти клюнут? — Афоня, расположившись чуть правее Алексея, вплотную притиснулся к командиру.

— Должны. Обязательно клюнут, — тихо ответил ротный. — Казаки заняли самое хорошее место для наблюдения. Им оттуда всё вокруг видать, да и их заметить со стороны так же легко, а два десятка дозорных для турок — это очень лакомая добыча. Они ведь уже думают, что стали сильнее нас, вкус нашей крови почувствовали. Манит их теперь к нам. Умные вот только они какие-то, что ли? Не пойму я! Такое чувство, как будто бы уже учёные. Ну да и мы на их учёности теперь тоже сыграем. Чтобы надёжно взять наших казаков, если уж они такие хитрые, турки обязательно попробуют обходной маневр сделать. Основные силы у них будут накатывать на дозор Сеченя прямо, в упор, а какая-то их часть непременно должна будет казакам перед этим через заросший овраг за спину зайти. Во всяком случае, я бы на их месте точно так бы сделал. Вот тут-то наша вторая полурота и даст им со склонов оврага прикурить! А мы уже здесь саму погоню примем. Ну и казаки с трёх сторон выбьют всех тех, кто сумеет из нашей ловушки выскочить.

— Хитро, вашбродь! — уважительно протянул Афоня. — Как там Сергей Владимирович на занятиях грамотности говорит? Стратегиус и тактикус, вот как это называется!

— Хватит уже болтать, Афонька, — усмехнулся от слов своего вестового Алексей. — Будет тебе сейчас тактикус, ежели мы погоню прозеваем. Они на самых плечах должны будут у казаков висеть! Фузею наготове держи, стратег!

Казачий дозор в это самое время стоял на большом холме верстах в трёх от устроенной засады. Пара молодых казаков влезла на росший тут же раскидистый одинокий карагач и обозревала с него окрестности. В этих местах степь чередовалась с лесными рощицами, переходящими дальше к югу в большой и густой лес. Отсюда, с холма, всё прекрасно обозревалось вокруг. Место это, как видно, было посещаемое. В небольшой впадинке, чуть ниже вершины холма, валялась закопчённая россыпь голышей, оставшаяся, как видно, от старого костровища, а на земле вокруг лежали высохшие «яблоки» от конского навоза.

— Пару дней назад точно тут были, — ощупывая характерную примятость в земле, кивнул на выбоину лучший следопыт сотни Куди́н. — Не наше это копыто, у нас подковывают не так. Даже в гусарии или в карабинерах такого следа нет. И не татарское оно, там вообще редко когда какую лошадь подкуют.

— Ладно, значит, ходят они здесь, — удовлетворённо кивнул Сечень. — Эй, Никола, дымани-ка костерком немного. Но только так, словно бы случайно это вышло, а не нарошно, не для глаза! — и уже позже отдал указание для всех: — Казаки, всем быть наготове! Лошадей не треножим и не распрягаем! Тут и версты до ближайшей рощи не будет, ежели вдруг турка вылетит, глазом не успеем моргнуть, как она сюды прискачет! На деревьях смотреть в оба глаза! Можете там вообще не хорониться, пущай видят издали, что у нас здесь дозор сторожко стоит!

Солнце стояло в зените, был полдень, время обеда.

— Чуть-чуть подпруги у коней ослабьте, животина-то чай не виновата, что вокруг неё люди воюют, — распорядился урядник. — Но, однако, внимания не снижаем, хоть до вечера здесь будем тут стоять, а потом уже к темноте к себе уйдём, ежели, конечно, эти не клюнут. Никола, Провор десятские котлы доставайте да обед начинайте варить. Дыманите там хорошо. Ежели сейчас за нами глядят, то пусть видят, что мы спокойно здесь себя ведём, как на обычном дальнем разъезде.

— Господин, русские обед готовят, — доложил подбежавший к всаднику в чёрном халате старший от дозора сипахов. — Ведут себя как обычно, на дереве у них дозорные сидят, а недавно они подпругу на лошадях ослабили и ходить вовсе перестали, видно, на холме от солнца совсем перегрелись.

Сидящий на кошме человек с резкими чертами лица и в волчьем малахае на голове внимательно посмотрел на дозорного.

— Что, прямо там, на холме, обед готовят, и саму конскую упряжь вы тоже из кустов разглядели?

— Да, господин, всё именно так, как вы и сказали, у меня двое в полусотне родом из лесных земель, — прогнулся в низком поклоне командир дозора сипахов. — Шагов на триста подлезли они по тем кустам от рощи и даже разговор у неверных расслышали. Спокойно они там себя ведут, ничего пока не подозревают.

— Идите и смотрите лучше, нечего вам тут делать! Примечайте всё и мне сразу докладывайте! — отрывисто бросил полусотнику всадник в чёрном. — Не нравится мне всё это, на ловушку похоже, русские как будто бы нас специально к себе приглашают, заманивают, — обернувшись, поведал он десятку людей, одетых так же, как и он, и сидящих в кружке рядом.

— Ага-а, уважаемый, со всем почтением к твоей славе, мы ведь уже вырезали три их дозора, — скептически покачал головой самый старший из сидящих. — Неужели же с их четвёртым должно быть по-другому? Сам ведь знаешь: пока русским не пустишь большую кровь, они за ум никогда не возьмутся! А что для них три этих дозора? Так, досадная мелочь! А у нас твёрдый наказ от паши так их запугать, чтобы они и носа из своей крепости не показывали! Или ты что-то сейчас чувствуешь?

— Не знаю, не знаю, — покачал головой первый. — Не нравится мне здесь что-то, но что это такое, я и сам пока не пойму. Ладно, пусть пока эти понаблюдают, — и он кивнул в сторону расположившихся на полянке трёх сотен османских всадников. — А потом решим, что нам дальше делать.

Командир же дозора сипахов в это самое время, чертыхаясь, выговаривал двум своим лесникам:

— Шабан, Юнус, подбирайтесь ближе и смотрите хорошо за русскими. Всё, что вы увидите необычного в них, запоминайте и говорите мне. Этих беслы лучше нам не злить, сам из своего опыта знаю, что они очень скорые на расправу. А этот их главный волк — агай — так тот и вовсе словно бы злобный дэв на тебя смотрит, вот уж кому кровь ближнего пролить — словно водицей на землю плеснуть.

С дерева спрыгнул молоденький казачок и подбежал к уряднику.

— Батя, в ближайшей рощице птица волнуется, и как будто пару раз там немного кустья качнуло, но вот не так, как от ветерка!

— Птица волнуется, и кусты качнуло? — нахмурился Сечень. — Значит, здесь они, рядышком с нами сидят и пластунов своих подослали к стоянке поближе. Ну, добре! Вот мы их и подстегнём сейчас, чтобы они наверняка за нами кинулись, — и обернулся к своим десяткам, заканчивающим трапезу. — Станичники, домой пойдём! Нечего темноты ждать. Собираемся, коней в первую очередь проверьте!

— Господин! Неверные поели и начали собираться, ещё немного — и они уйдут! — докладывал, заполошно дыша, командир дозора сипахов. — Мы можем их упустить!

— Ну что же, если уходят, это хорошо, — кивнул с усмешкой беслы. — Может быть, и правда это обычный дозор, — и резко обернувшись, крикнул своим: — По коням! Помните: мне нужны двое живых, всех остальных режьте. — А потом повернулся к ожидавшему указания полусотнику. — Крикни сюда своего такима. Действуем так, как ранее и обговаривали!

— Запей! — Лёшка протянул флягу Гусеву, пережёвывающему пласт вяленого мяса. — Подкрепился маненько? Теперь лишь бы по сыту на жаре не разморило, вон ведь как солнце печёт!

— Да-а, здесь, в Болгарии, ничем не лучше, чем в той же Валахии, всё такое же пекло до самого ноября, а потом сплошные дожди, гниль, и месяца полтора зима с оттепелями. То ли дело у нас, в Тобольске! — Серёга мечтательно прикрыл глаза. — Лето как лето, а…

— А зима — как зима, — подколол подпоручика Алексей.

— Ну да, сейчас в августе — в сентябре ягода пошла. Грибов море. Дичь из молодого выводка непуганая. Хорошо-о! — и он мечтательно причмокнул.

— Батюшка-то не сказывал, в какой его полк определили? — аккуратно поинтересовался Алексей. Не очень-то ему хотелось ворошить личное у Серёги, но коль уж разговор сам на эту колею свернул…

— Да под Силистрию, сказывал, отправят, к генерал-майору Потёмкину Григорию Александровичу. Там сейчас тоже, небось, жарко, — и он скинул большого рыжего муравья со щеки. — Спасибо тебе, Алексей, за всё. Для старого солдата, сам понимаешь, как это важно!

— Всё, ладно, хватит, — буркнул Лешка, сдвинув чуть в сторону гренаду. — Как будто бы ты сам по-другому поступил.

— Вашбродь, кажись, скачут! — Перекатившись поближе к ротному, вестовой Афоня приподнялся над кустом.

— Голову пригни, дурень! — выдохнул Егоров, беря наизготовку свой штуцер. — Слышу я!

По набитой дорожке неслись в облаке пыли два десятка казаков, а за ними по пятам накатывала погоня из полутора сотен турецких всадников. «Бух! Бух!» — ударили синхронно два выстрела.

— Всё понятно, это сигнал от Сеченя: «всё в порядке, погоня втягивается к месту засады».

— Ну, ещё, ещё шагов тридцать! — бормотал про себя Лёшка. — Чтобы уж наверняка бить!

«Бах! Бах! Бах! Бах!» — зачастили выстрелы с того фланга, где у егерей разместилась вторая полурота, перекрывающая овраг. «Бабах! Бабах! Бабах!» — грохнули гренадные разрывы, заглушив ружейные залпы.

«Вот и пригодилась их подстраховка на «хитрого турка». Только вот рановато, теперь же все эти уйдут!» — подумал Егоров и, громко выкрикнув «Огонь!», сам выжал спусковой крючок.

«Бабах!» — семь десятков стволов выплюнули пули навстречу приближавшейся цели. Сипахи словно напоролись на невидимую преграду. Два десятка передовых всадников из тех, что скакали большой группой и уже расходились в стороны для охвата, вылетели из своих сёдел. Остальные, осадив лошадей, закрутились на месте, понимая, что всё очень плохо и всё пошло не по их плану. Их комутай такима Ибрахим, командовавший здесь тремя сотнями, был старым и весьма опытным воином. Можно было бы преодолеть эти восемь десятков шагов единым рывком и потом врубиться на всём скаку в засаду. Но где гарантия, что их там не окружат и потом не посекут всех?!

— Geri! Çabuk ayrılıyoruz![5] — Он призывно взмахнул бунчуком и развернул назад свою лошадь.

— Уйдут же, блин! — скрипел зубами Лёшка, проталкивая шомполом пулю в ствол. — Не пошли ведь они на нас! И бить издалека пришлось, ни пистолем, ни гренадой теперь их не возьмёшь!

Турецкая конница уже развернулась и начала уходить с линии огня. Алексей уравновесил дыхание и совместил прицел своего штуцера на боковом всаднике. Бах! Облачко дыма отнесло вбок, а за скачущей во весь опор лошадью теперь уже волочился застрявший в стремени седок. Ну, теперь оставалось только уповать на те две казачьи сотни, что должны были ударить по туркам охватом с флангов. Хотя бы одна из них, и, скорее всего, та, правая, что не секла сейчас тех, кто уходил из оврага, всё же должна была их перенять.

Алексей перезарядил ружьё и огляделся.

— Подпоручик Гусев, проверьте тех выбитых турок и ожидайте нас здесь. Афанасий, бери вестового из первой полуроты и бегом за мной! Посмотрим, что у нас там во второй полуроте творится.

Слева, со стороны оврага, грохот залпов и разрывов гренад уже прекратился, слышались только лишь одиночные сухие хлопки пистолетных и ружейных выстрелов. Тройка егерей нырнула под полог небольшой рощицы. Затем, миновав её, троица перебежала малую, заросшую кустарником поляну и уже приготовилась нырнуть в следующий перелесок. Там, за вот этим ручьём и за зарослями молодого бука как раз уже и будет покрытый кустами овраг, где устроила засаду вторая полурота во главе со Славкой и Живаном.

Бах! Пуля ударила молоденького егеря в грудь, и он завалился замертво прямо в ручей. Бах! Бах! Грохнули ещё два выстрела, и пули ударили в Афоню, но тот уже уходил по отработанной привычке вбок, и они обе впились в его левую руку и в плечо. «А-а-а!» — прокричал вестовой, выхватывая пистоль.

Бах! Лёшка выбил из штуцера подлетавшего к ручью первого чёрного всадника и поднырнул под свисавшую над водой ветку. «Бах!» — он, не целясь, выстрелил из пистоля по второму и резко нырнул в небольшой прогал среди кустов. «Бам!» — в голове сверкнула яркая молния, и в глазах разом потемнело. Лёшка выронил оружие и ткнулся лицом в землю.

«Бах!» — раздался ещё один пистолетный выстрел.

— Живым его берите! — крикнул стоящий над русским офицером человек в чёрном халате и в волчьем малахае на голове. — Успеете его ещё прикончить, он уже одну нашу жизнь забрал и так просто не умрёт. А этого я сам лично повезу, это мой кровник. Всё, уходим! Совсем скоро тут будут русские!

Восемь всадников быстро перекинули вьюками на коней трёх своих воинов в чёрных халатах и двух пленных и, разбрызгивая воду в ручье, устремились вверх по его течению.

— Ваше благородие, Ваше благородие, вас срочно подпоручик Милорадович к нему просит! — заполошно дыша, докладывал вестовой второй полуроты. — Там в ручье труп вестового с первой полуроты Егошки нашли. Вокруг крови много, и везде следы конские. И это ещё… — и он, словно бы поперхнувшись, замолчал.

— Ну же, что ещё случилось, Петька, докладывай! — встряхнул его Гусев.

— Тама пистоль ротного нашли и след от его сапога на берегу, прямо у ручья, и кровь ещё возле того следа, а самого-то его нет, и Афоньки тоже, — и он со страхом поглядел на подпоручика.

— Егеря! Все ко мне! — рявкнул Гусев. — Ванька, капрал Ковалёв, со своим десятком проверишь всё вокруг, может, среди сбитой погони кто оглушённый или чуть подраненный под кустом лежит. Осторожность соблюдайте, потом нас догоните, мы все к ручью. Полурота, россыпью, оружие наизготовку, за мной!

— Хорошо, очень хорошо, — старший беслы затянул потуже узел на сыромятных ремешках. — Пару часов так посидит, потом руки неметь станут. Ну да они ему уже ни к чему. Ему сейчас только язык и глаза нужны. Эй, русский, открой глаза. Не хочешь поглядеть на своего старого знакомого? — и он кивнул на стоявшего рядом с бурдюком воды сипаха. — Лей давай, чего ты на него уставился?! Зелёного шайтана никогда не видел?!

Голову жгло огнём, слегка подташнивало, изо рта и носа сочилась тонкой струйкой кровь. Лёшка уже минуты две как начал приходить в себя, медленно собирая все мысли воедино. Голову окатило потоком воды, и он встряхнул ей, отфыркиваясь.

— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся сидящий на корточках напротив Егорова человек. — Не могу пожелать тебе здоровья, Але́ксий, но почему бы не поприветствовать того, кто совсем скоро умрёт? Привет тебе, Егорыв Алексий, командир сотни отборных зелёных шайтанов! Как я рад тебя видеть в гостях!

Лёшка сосредоточил взгляд на сидящем напротив.

— А уж как я рад, Фарханг. Не надоело ещё от меня бегать?

— Ха-ха-ха-ха! — закатился беслы. — Какой молодец, какой хороший враг, одной ногой уже на том свете стоит, а он всё шутит и так хорошо говорит на турецком, что ему даже толмач для перевода не нужен! Ну да ничего, скоро ты не так у меня шутить будешь! Только вот сначала споёшь песню смерти перед комутаном алая, ты ведь для него такой же кровник, как и для меня. Его племянник под Журжей — это твоих рук дело! — и он резко, без замаха хлестнул русского по губам. Они треснули, и вокруг брызнула кровь. — Это чтобы ты умел следить за словами, считай это платой за свою первую шутку!

Позади беслы раздался дикий крик боли, сотник чуть сдвинулся в сторону, и перед Алексеем предстала страшная картина. Привязанному к бревну за руки и за ноги Афоне стоящие вокруг несколько сипахов распороли зелёный доломан, а теперь, взрезав кожу на спине, оторвали от неё пару полос, а на кровоточащие раны сыпанули горсть соли.

— Гады, твари, чтоб вам всем пусто было! — извиваясь на бревне, орал егерь.

— Хорошо, — улыбнулся Фарханг, наблюдая, как буграми напряглись все мышцы у Алексея. — Он ещё долго будет умирать, а тебе нескучно будет. У нас положено гостей развлекать, но гости тоже могут уважить своих хозяев. Поверь мне, русский, ты будешь умирать ещё дольше, ты будешь просить меня о скорой смерти! — и он, повернувшись к сипахам, крикнул: — Нагрейте шомпола с ружей и засуньте их ему в раны. Только так, чтобы он не издох от боли! Всему вас учить надо, тупые бараны!

Сотник беслы ещё раз обошёл дерево, к которому был привязан Егоров, и проверил узлы на вывернутых и связанных руках пленного.

— Эй ты, быстро ко мне! — подозвал он самого старшего из сипахов. — Я поеду встречу нашего господина. Невежливо будет не проявить уважение к его сединам. До нашего приезда чтобы ни один волос не упал вот с этого, — и он кивнул на русского офицера. — И чтобы всё на нём и вокруг было вот так же, как и сейчас! — Он показал рукой на постеленную кошму, на которой лежал Лёшкин штуцер, пистоль, кинжал, швырковые ножи и вся егерская амуниция. — Вот этот блестящий кружок на ленте, что прицеплен на одежде, это русский знак доблести и отличия, значит, его уже отметило за храбрость его командование. Гляди в оба, сотник, чтобы какой-нибудь твой баран не украл эту блестяшку с него! Я сразу же ему руку отрублю! Пусть этот командир зелёных шайтанов выглядит как и подобает хорошему врагу. Тем ценнее он для нашего господина. Да и ему будет чем похвалиться перед самим сераскиром, предводителем всего нашего отборного султанского корпуса. Возьмём Гирсово — тебя тоже не забудем, получишь свою долю с добычи. — Пятеро за мной! — обернувшись, крикнул он своим воинам. — Джаббар, Вахаб, сидите с ним рядом и ни на шаг не отходите, если вдруг что-то случится, убейте его немедленно! Мы скоро вернёмся! — и посмотрел в сторону громко стонущего молодого русского. — Вот так, не спешите там с шомполами, пусть его мясо поджаривается неторопливо!

Никакого выхода Алексей из этого капкана не видел. Ремни стягивали его руки в запястьях профессионально, с изуверским изломом, так что даже пальцами было пошевелить больно. Лёшка несколько раз попытался их там чуть-чуть раздвинуть, но каждый раз был вынужден оставить эту затею. Безнадёжно и очень больно!

Двое сидящих напротив него беслы пристально, словно сторожевые псы, смотрели на него. Один из них, как видно, заметив шевеленье пленного, встал и проверил узел. Затем, проходя мимо, пнул по лодыжке носком сапога.

— Сиди тихо, шайтан! А то секир башка тебе будет!

Минут через двадцать после того, как уехал Фарханг, они, как видно, о чём-то между собой пошептались и пересели спина к спине так, чтобы один из них смотрел за пленным офицером, а второй мог бы наблюдать за пыткой. Как беслы могли пропустить такое интересное зрелище?!

Бедный Афоня, умучиваемый сипахами, уже дважды терял сознание и каждый раз был приводим ими в чувство водой. Тоска и отчаянье накатили на Алексея. Вот так вот загнуться под пытками местных упырей! Неужели для этого он здесь?!

Бах! Изо лба сидящего напротив Алексея беслы вдруг вышибло кость вместе с мозгом и забрызгало офицера. Тяжёлая штуцерная пуля, пробив оба черепа, ушла левее пленного, а из окутывающих полянку вечерних тёмных кустов неслись круглые фузейные и остроносые штуцерные пули.

— Ура-а! Бей турку!

Цепочка людских фигур выскочила на поляну, размахивая саблями, между ними неслось семеро в зелёных мундирах с надетыми на ружья штыками. «Бабах! Бабах!» — грохнули два гренадных разрыва, и вокруг взвизгнули осколки.

Три десятка сипахов, оставив коней, возле которых уже мелькали силуэты казаков, бросились в лес.

— Вашбродь, Ляксей Петрович, живо-ой! — Цыган подбежал и с разбега, упав на коленки рядом с Егоровым, начал ощупывать его голову, руки и, найдя центр ременной перевязи, взрезал её своим кинжалом. В руках закололо, кровь прошла через место стяжки дальше в ладони, и Алексей задвигал занемевшими пальцами.

— Алексей! Ранен? — Гусев наклонился над командиром, уже вытаскивая из бокового кармана гренадной сумки рулончик с чистым перевязочным полотном. — У тебя вся голова в крови! Подожди, не вставай, сейчас перевяжу!

Лешка, отодвинув Сергея в сторону, с кряхтеньем поднялся на ноги.

— То не только моя кровь, а ещё и вот с этих, — кивнул он на лежащих беслы. — Братцы, спасибо вам, у меня-то серьёзных ран нет. Вы бы лучше Афоне бедному помогли, вот ведь кому сейчас ваша забота нужна!

Потерявшего сознание от пыток егеря к этому времени уже сняли с бревна. Несколько казаков и егерей обмывали его раны на руках и на спине водой. Федька вскрыл свою фляжку со спиртовым настоем тысячелистника и теперь тихонько промывал кровоточащие лоскуты содранной кожи.

— Даже и не знаю, как с ними быть! — ошарашено пробормотал много уже чего повидавший в этой жизни егерь. — Вот ведь изверги какие! На лоскуты человека живьём резали!

— Прикладывайте их пока обратно на раны, а потом бинтуйте ему всю спину и руки накрепко, — распорядился Алексей. — Нам, главное, его до крепости живым довезти. Только там надлежащий уход и покой страдальцу будут. И быстрее, быстрее, братцы! Совсем скоро тут целый алай этих волков будет, а позже сюда уже большой османский корпус пожалует!

Сам он схватил лежащий на попоне штуцер, гольбейн, гусарку и всю свою амуницию и начал рассовывать и вешать их по своим местам. Всё, вот он и опять уже воин, пусть кто-нибудь попробует его сейчас взять!

Наспех осмотрев поляну и собрав трофеи, егеря как могли осторожней загрузили Афоню на отбитую у турок вьючную. Казаки, пробежав окрестности, собрали ещё пару десятков османских лошадей.

— Ляксей, можно трогать. Всего версту пробежать, а там уже наши лошади стоят, ежели успеем сейчас от турок уйти, считай, что тады вырвались мы от них, — пояснял Сечень. — Спешить надо, скоро совсем вокруг стемнеет.

— Да, Архипыч, сейчас, две минуты, — кивнул Алексей. — Пусть твои станичники садятся по двое, а мы пешком за вами пробежимся. Для нас так будет привычнее, — и повернулся к Лужину. — Дай-ка, Федя, кинжал из трофеев похуже.

Подобрав забрызганные кровью и серой кашицей волчьи малахаи, Лешка срезал с них хвосты и засунул в карман.

— На память! — и он приколол шапки беслы к тому самому дереву, где когда-то сидел. — Вот теперь моя очередь, Фарханг!

До полянки, где стояли кони казаков, добрались быстро. И уже забираясь на освободившуюся османскую, Алексей тихо спросил у урядника:

— Батько, как найти-то нас смогли?

Сечень поправил седло на своём жеребце, подтянул подпругу и, усмехнувшись, кивнул на жилистого смуглого казака с длинным кучерявым чубом, занимавшегося сейчас тем же, чем и он сам.

— Во-он, Куди́н, глянь, на твоего Цыгана как две капли воды похожий. Вместе они по следам смогли нас вывести. Как бы там ни петляли беслы, а всё же слабы они перед нашими следопытами оказались. Их вон благодари!

— Понял, Емельян Архипович, отблагодарю, спасибо вам! — Лёшка поправил седло и вскочил на коня. — Уходим, братцы!

— Ну, вот, Григорий, а потом мы по темени дошли до Боруя, переправились на наш берег и уже в двух верстах от Гирсово нагнали весь наш сводный отряд, — рассказывал, сидя в шатре у Троекурова, Алексей. — Перед самой крепостью показалось уже было, что позади нас кто-то мелькает, но вот как там всё в ночи разглядеть? Заслонный десяток дал для острастки залп, а тут ещё и пушкари с редута всполошились и сыпанули поверх наших голов дальней картечью да по всем окрестным кустам.

— Да-а, вот это история, романы писать можно! — восхитился капитан. — Не то что у нас. Я после прошлого ранения под Туртукаем только и занимаюсь здесь тем, что слежу, как моя рота землю на валы укладывает да потом рвы под ними углубляет. Третий месяц уже пошел, как мы тут землекопами трудимся. Александр Васильевич по три раза самолично все укрепления объезжает и уроки всем раздаёт. Не выполнишь его в срок — и чего только не выслушаешь тогда о себе. Сам-то он на язык резкий, я его ещё по Польше хорошо знаю. Но вместе с тем справедливый он командир и заботливый. У нас его солдаты сильно любят. А я думаю, что был толк с вашего последнего поиска. Не зря же вам всем три дня отдыха и освобождения от всех работ дали.

— Думаю, да-а, был, — согласился с Григорием Алексей. — Две сотни сипахов на засаде выбили. Из десяти языков даже один подраненный субаши оказался, все сведенья по подходящему корпусу они нам дали. Потери у нас маленькие, из убитых только вот один мой человек. Да ранены ещё трое, опять же мой тяжело, после тех изуверских пыток, — и Лёшка скрипнул зубами. — Не будет у нас отдыха, Гриш, должок у меня есть там кое к кому, — и он кивнул в южную сторону.

План ночного тайного выхода егерей, внимательно выслушав капитан-поручика, Суворов одобрил сразу. Чувствовалось, что этот офицер уверен в том, что сейчас говорит, да и польза с его дела могла быть весьма существенной. Не позднее чем через два дня, как рассказали допрошенные языки, корпус сераскира Хюсейна со стороны черноморской Кюстендже[6] должен был подойти к Гирсово. Состоял он из десятитысячного отборного войска, выделенного из столичного гарнизона. Правящий Османской империей султан Мустафа III был весьма дальновидным и энергичным правителем. Он всячески пытался реформировать свой государственный аппарат, армию и флот, чтобы сократить отрыв между своей империей и европейскими державами, и прежде всего, конечно же, Россией. Но сделать это в стране с сильными восточными традициями ему было чрезвычайно трудно. Любые его реформы или даже планы что-либо изменить встречали яростное сопротивление как у светских, так и у духовных властей страны, причём абсолютно всех её уровней. Мустафа III заручился поддержкой у западных союзников, и прежде всего у Франции. С помощью их была основана военная школа для обучения турецких командиров новым способам ведения европейского боя. Были также основаны академии математики, мореплавания и науки. Открыты новые оружейные фабрики и мастерские. Но основные его реформы коснулись прежде всего армии, а именно, её пехоты и артиллерии. Под пристальным присмотром французских советников-офицеров турки учились стойко и грамотно воевать. Около Стамбула к 1773 году было сформировано два новых корпуса с отменным новым вооружением европейских систем, а их командиры и рядовые были обучены французскими советниками. И вот один из этих корпусов как раз и был на подходе к Гирсово.

— Самая большая опасность для нас, Егоров, не от османской пехоты или от кавалерии, а от их новой артиллерии! Надеюсь, ты понимаешь почему? — Генерал, прихрамывая, подошёл к схеме оборонительных сооружений Гирсово, расстеленной на столе. — Со всеми этими мы справимся, тут главное — вовремя ударить, ошеломить неприятеля. Но вот если у них достаточно пушек, сделанных по французскому образцу, и тем более если их прислуга отменно работе у тех орудий выучена, то тогда потери от артиллерии нам могут очень дорого стоить. А хуже того — они могут сбить наш атакующий натиск, дать возможность туркам охватить наши колонны, вклиниться в разрывы от выбитых солдат и задавить затем их всех своей большой массой. Ну а потом уж бери голыми руками все эти ретраншементы да редуты! — кивнул он на карту. — Понял, на что главное своё внимание вам нужно направить, капитан-поручик? — и генерал вплотную подошёл к Алексею. — На пушки, но никак не на их конницу. Знаю я всё про беслы, и про вашу с ними войну тоже посвящён. Посчитаешься ещё, обожди, егерь, придёт и твоё время! Пушки, Егоров, для нас главное! Новые пушки французской системы! Потом уже уходите, куда мы и уговаривались, и там прикрывайте речной брод.

— Есть, Ваше превосходительство, выбить пушки! — Лёшка вскинул ладонь к картузу. — Разрешите идти и готовиться к поиску?

— Да, голубчик, иди, верю я в тебя и в твоих егерей. Постарайтесь сделать своё дело, а потом уж и мы здесь встретим басурман как надо!

Вышли из крепости тайно, под покровом ночи. Во все стороны перед этим выскочили усиленные разъезды из гусар, казаков и конных карабинеров. В их задаче было отогнать дозоры турок подальше от крепости или же связать их боем. На севере, возле Дуная, один из казачьих разъездов натолкнулся на такой же по численности отряд сипахов, там произошла стычка со стрельбой, и к месту боя поспешил весь поднятый по тревоге третий донской полк. Только одного его эскадрона не было в это время в той сшибке, где сейчас гремели выстрелы и сверкали клинки. Две сотни есаула Писаренко прошли расчёской по степной восточной стороне и углубились далее в лесостепь. Сотня Каледина с посаженной на коней егерской ротой проскочила следом и высадила её у самой кромки дальнего леса.

— Прощевайте, егеря, дайте там турке прикурить! — напутствовали казаки нырявших под тёмные своды деревьев «волкодавов».

— Свидимся, станичники! — махнул рукой командир тылового заслона Ваня Кудряш. Ни кустик, ни ветка не хрустнули под ногами у стрелков, сто двадцать человек растворились в густом лесу, как будто бы их здесь и не было.

До рассвета было ещё часа три сплошной темени, плюс утренняя лесная непроглядь где-то около часа, ну и ещё накидываем туркам часа три на неразбериху сборов их большого лагеря. Итого часов семь в запасе точно у егерей сегодня было. За это время нужно было преодолеть десяток вёрст по глухому буреломному лесу, затем взять чуть южнее и перевалить через поросший деревьями и кустарником большой холм. Спустившись с него, как раз-то и можно было выйти к нужному Егорову месту. Недалеко от него, в трёх верстах к югу, сходились две дороги. Одна, юго-западная, идущая от Гуробал, встречалась там с той, что шла со стороны морской Констанцы, и, объединившись в один большой тракт, шли они уже далее на Гирсово и на Браилов. Именно по нему-то и должен был проследовать мимо засады тот османский отборный корпус, что недавно высадился в черноморском порту. Объединившись и пройдя эти последние три версты, дорога затем обходила большой овраг, делала возле него изгибистую петлю и прижималась к самой опушке того большого лесного холма, к которому сейчас держали путь егеря.

— Быстрее, быстрее! — поторапливали унтеры свои подразделения. — Вона уже и звёзды на небе погасли, сереть в лесу начинает, шевелись, соколики!

Шли без передышки и налегке, имея минимальный походный паёк. Главным было успеть сесть в засаду до подхода турок. Наконец, миновав лесную равнину, рота пошла через возвышенные места, а потом начался резкий подъём вверх.

— Холм, холм, — зашептали стрелки, натужно дыша. — Ну, вот и конец пути недалече.

— Всем десять минут передышки!

Нужно было дать людям выдохнуть, впереди был длинный подъём, и на него требовались силы.

Алексей сам, также как и все, скинул со спины походный мешок, стянул сапожки с портянками и, упав на лесную подстилку, задрал ноги вверх. Какое блаженство! Кровь отливала от стоп, а лесная прохлада остудила распаренную на долгом марше кожу, и теперь ему хотелось просто лежать дальше и никуда не спешить. Время! До возможного подхода турецкой колонны, по расчётам Егорова, оставалось ещё не больше часа.

— Рота, подъём! Три минуты всем на оправку!

Егеря понимались со своих мест, наматывали портянки, поправляли амуницию и оружие. В воздухе стоял такой знакомый запах прелости и кислого пота.

— Дозоры: передний — дистанция — сто шагов, остальные — пятьдесят. Рота, бегом ма-арш!

Вот она! Изгибистая петля дороги обходила овраг и сближалась с поросшим лесом склоном холма. Здесь-то и было самое удобное место для засады. Оно запомнилось Алексею ещё на том первом дальнем выходе и отложилось заботливо в его памяти.

— Все унтера и капрал Лужин, ко мне!

Через пару минут он расчерчивал перед своими командирами простейшую схему засады.

— Первый плутонг Андреянова, вы бьете южный хвост колонны. Четвёртый Зотова, на вас её голова на севере этой дорожной петли. Первая ваша задача — застопорить её перед нами и не дать вырваться из ловушки! Удачно деревьями здесь дорогу не завалить, поэтому выбивайте лошадей на первых и на последних передках или на орудиях и уже только потом разите живую силу турок.

Алексей перечеркнул у дорожной петли два крайних хвоста.

— Третий и четвёртый плутонги Кузьмы и Емельяна выбивают первым своим залпом все цели без промахов и сразу же бросаются в штыки, — и он кружком обвёл середину нарисованной петли. — У нас у каждого сейчас по два пистоля уже при себе, все ими разжились за время последних боёв. Вот и бейте из них турок в упор, как только сблизитесь. А потом уже докалывайте остатки штыками.

— От каждого отделения на месте остаётся один самый меткий стрелок со штуцером. Их дело — вместе с нашей парой оружейников вести сверху точный огонь по всем тем, кто будет внизу сопротивляться, — и Лёшка нарисовал несколько схематичных стрелочек, идущих к дороге с холма. — И вот ещё что: гренады не применять никому и ни в коем случае, это приказ! Пока что про них и вовсе даже забудьте! Зацепите ненароком какой-нибудь зарядный предок — его боезапас так потом рванёт, что никому мало не покажется! И самое главное: до сигнала никто из кустов не высовывается, всем схорониться и сидеть тихо! Про беслы я ещё в крепости всех лично предупредил, чтобы ни у одного рука не дрогнула, иначе всё дело нам здесь загубите! Тем сигналом будет свист. Вон, Фёдор у нас громче соловья заливается.

— Или кота мартовского, — вставил Гусев, и все заулыбались.

Дело было ближе к полудню. Как видно, турки особо не спешили. Сначала проскочил небольшой, в два десятка сабель дозор акынжи — иррегулярной кавалерии, затем через несколько минут — три десятка от сипахов, и уже чуть позже проскакала их целая сотня. И снова всё замерло внизу, на дороге. К этому времени к егерям вернулся тот десяток охотников, что ладили на предполагаемом пути отхода роты ловушки.

— Ваше благородие, с десяток их успели поставить! — степенно доложился Ильин Савва. — Времени, оно, конечно, мало было, но тропу мы ими всё же маненько прикрыли. Нужно будет с версту за нами с особой осторожностью идти, а то ведь и сами ненароком попадёмся.

— Добро! Молодцы охотники! — поблагодарил здоровяка-помора ротный. — Возле каждой сами встаньте на отходе, пока её наш последний заслон не перебежит. А пока распределяйтесь в цепи, маскируйтесь и готовьтесь к бою!

Время снова медленно потянулось к полудню. Наконец по дорожной петле начала проходить кавалерия. Тысяча за тысячей проследовали всадники мимо места засады, выбивая своими копытами пыль. Было слышно, как лежащий за соседним кустом Лёнька поставил курок на боевой взвод. С левого бока, с южной стороны дороги, показался большой отряд всадников в чёрных халатах и в традиционных волчьих малахаях на головах. Беслы! Лёшка сам напрягся и приник к прицелу штуцера. Первой шла передовая, дозорная сотня. Фарханг, едущий в голове, словно бы что-то почувствовал, а может быть, и действительно есть какие-то невидимые нити, связывающие между собой сильно любящих или же, наоборот, ненавидящих людей. Он повернул голову направо и, проезжая мимо засады, пристально оглядел заросший лесной склон. Его рука даже потянулась к ремню перекинутого через плечо французского карабина. Лёшка выдохнул и убрал палец со спускового крючка. Рано! Мы ещё встретимся с тобой, «волк»!

Сотня за сотней проходила мимо отборная султанская кавалерия. Вот, как видно, и её командир. Возле байрактара с красным знаменем, на котором были нашиты витиеватые письмена, величественно ехал седой и статный всадник. Был он одет в такой же чёрный халат, как и его воины, только, как видно, обшитым сверкающими на солнце золотыми и серебряными нитями. На его голове был тот же волчий малахай, только опять же из редкого меха дымчато-чёрного цвета.

«Вот он, комутан алая беслы, — понял Егоров. — Важная птица! Так и веет от него силой и властью. Учтём!»

Конница прошла, подняв пыльную завесу, и снова на дороге стало тихо. И минут через двадцать вдали послышался топот тысяч ног. Шла османская пехота. Да, с такими турками русским ещё пока воевать не приходилось. Мимо шли коробки подразделений с единообразно одетыми и вооружёнными солдатами. У всех на головах малиновые фески с кисточками. За спиной — фузеи европейского типа. На широких поясных ремнях висели сабли. Впереди каждого отряда следовали три-четыре командира в тёмно-синих кафтанах, с пистолетами и саблями на поясах. Чувствовался порядок и уверенность в себе у этих войск. В середине длинной колонны ехала на лошадях военная знать. Здесь были люди в привычной османской одежде — в чалмах и халатах, но были и в новой единообразной форме. Среди них Алексей заметил и трёх европейцев. Держались они отдельно и в своих чёрных треуголках и в чёрных дорожных плащах очень сильно отличались от всех остальных.

«И это возьмём на заметку, — решил Лёшка. — Будет о чём доложить Александру Васильевичу и своему куратору в главном квартирмейстерстве армии. Языка бы ещё из них, как когда-то под Журжей, взять!»

Пехота пропылила, и опять повисла пауза. Между всеми этими частями османского корпуса были приличные паузы. И это понятно, у каждого из них была своя скорость передвижения. По логике вещей скоро должны были потянуться многочисленные обозы, всевозможные вспомогательные и тыловые службы, ну и долгожданные артиллеристы — топчу. Ждём!

Наконец издали послышался скрип, грохот и цокот копыт. Вот они, турецкие пушкари! В дорожную петлю втягивались орудия на транспортных предках, среди них следовали и передки с зарядными ящиками, повозки с каким-то артиллерийским имуществом и сами топчу.

«Раз, два, три, четыре, — Алексей считал пушки в колонне. — Ну, больше десяти точно в них есть». Возле каждой шёл свой расчёт из прислуги, человек по десять. Плюс на лошадях следовало с десяток. «А это уже, похоже, командование».

Среди всадников опять мелькнула одежда европейцев. «Ну куда же в таком-то серьёзном деле, да без вас?!» Алексей нашёл глазами Фёдора. Тот, привстав, уже поднёс два пальца ко рту, намереваясь дать сигнал. Лёшка покачал головой:

— Рано, ещё чуть-чуть, — и поднял руку. — Ещё немного, вот-вот переднее орудие достигнет большого валуна на южной стороне петли. Ещё. Ещё… Давай! — и он резко махнул рукой.

Раздался громкий свист. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — грохнули ружейные залпы.

— Стоя-ять! — пробормотал про себя Егоров и, выцелив гарцующего на коне европейца, выжал спусковой крючок. Бах! Вороной жеребец резко вздыбился и, сбрасывая своего всадника, рухнул на дорогу.

— Вперёд! Бей турок!

Сотня фигур в лохматках, словно лешие, выскочила из леса и бросилась в рукопашную. На дороге в это время царила паника. Никакого управления здесь и в помине не было, каждый выживал или умирал самостоятельно, как мог. Несколько человек схватились было за сабли или за укороченные карабины, но были выбиты со склона штуцерным огнём, а вблизи их расстреливали из пистолетов и докалывали штыками нападающие. Основная масса топчу, уцелев после первого залпа, ринулась в овраг, а Лёшка летел к тому месту, где он свалил с коня европейца. Бегущий перед ним Кузьма влупил прикладом штуцера по выскочившему из-за передка турку и чуть было сам не напоролся на укол шпаги рослого человека в плаще и треуголке. Ещё мгновение — и он бы его точно заколол. Хлоп! Штуцерная пуля вошла ему в голову, и он рухнул на дорогу. А прямо за убитым, тряся головой, поднимался в это время второй европеец, как видно, оглушённый падением. Он вытащил из-за пояса пистоль и навёл его в сторону егеря. Лешка, проскакивая из-за спины капрала вперёд, на ходу влупил ему по руке сапогом, и пуля ушла вверх. Приклад штуцера грохнул европейцу по затылку, капитан-поручик в последний миг еле успел его придержать. Но удар всё равно вышел сильный, и тело европейца распласталось на земле. Всякое сопротивление на дороге уже было к этому времени подавлено. Ржали кони, стонали раненые, а вниз по склону оврага неслось несколько десятков топчу. «Бах! Бах!» — грохнули два его пистоля, и один из беглецов покатился вниз, раскинув руки. Десятка три егерей, также как и ротный, вели сейчас огонь по бегущим.

— Пощады топчу не давать! — Приказ по ним был жёстким. Обученную орудийную прислугу нужно было выбивать максимально. Егоров, забравшись на орудийный передок, обвёл взглядом недавнее место схватки. По всей дорожной петле уже сновали егеря, проверяя лежащих турок и сам обоз.

— Ваше благородие, четырнадцать орудий насчитали, — подскочил с докладом Лёнька. — Десять пушек здесь, остальные с конями в овраг вылетели. Животина вся там покалечилась, у орудий тоже все лафеты и колёса разбиты.

— Ясно, спасибо, Леонид! — поблагодарил барабанщика Егоров. — Беги, передай пионерам, чтобы поторопились с закладкой подрывных зарядов. Уже через десять минут мы должны всё здесь подорвать и подниматься на холм. И это хорошо, если у нас ещё будет на то время!

С орудиями не заморачивались. Каждый из стволов был забит порохом до упора. Зарядные передки скатили в одну кучу и заложили подрывной заряд с большим замедлителем.

— Этого с собой выносите! — кивнул Лёшка на лежащего европейца. — Руки ему только свяжите — и бегом вверх!

Кудряш перекинул ношу через плечо, крякнул и полез вверх по склону.

— Всё! Поджигайте! Уходим!

Вскоре на дороге остались собранные в кучу зарядные передки, телеги и повозки, да валялись вокруг трупы турок. «Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!» — рванули в овраге вынесенные туда с дороги орудия. Рота уже была шагах в трехстах от места засады, когда начали срабатывать и подрывные заряды на дороге. А затем, сбивая ветки с деревьев и обдав холм волной горячего воздуха, раскатисто грохнул мощный взрыв.

— Боевой припа-ас рванул, — со знанием дела протянул Кудряш и, выдохнув, переложил пленного на плечо рыжего Василия. — Уф-ф, тяжёлый зараза, а с виду-то одни кости!

— Осторожнее проходите, ветку не заденьте братцы, ветку! — выкрикнул стоявший у ловушки Игнат. — Иначе так бревном по горбу даст, что тех костей хфранцуза потом не соберёте!

Шагов через сто егерей разводил в стороны уже Архип:

— Осторожнее, братцы, скрытная яма тут с железными штырями обмазанными, ногой наступите — провалитесь, всю стопу вам разнесёт, опосля только её отрезать!

Сераскир Хюсейн был в ярости. Русские, казалось бы, загнанные его кавалерией в крепость, совершили дерзкое нападение на колонну, и самое обидное — они лишили его большей части артиллерии.

— Вы понимаете, что значит четырнадцать пушек новейшего французского образца, потерянных ещё до начала боя?! — орал он перед понурыми командирами конницы. — Да мне теперь проще вас спешить и на их редуты бросить. Что я могу сделать с оставшимися семью пушками?! Кто мне говорил, что теперь русские носа из своей крепости не покажут?!

Все военачальники молчали, прекрасно понимая причину гнева господина. Неуловимые зелёные шайтаны разом лишили их большей части огневой силы, убили сотню топчу и советника француза, а ещё одного, похоже, что и вовсе утащили с собой. Высланная им вслед погоня из беслы ничего не дала. Всадникам пришлось спешиться, в противном случае в таком густом и буреломном лесу на конях им было попросту не пройти. Затем они вообще были вынуждены прекратить погоню. Один из воинов погиб, а двое были покалечены в расставленных на набитой тропе ловушках и в оборудованных западнях. Потом следы в лесу и вовсе пропали, а в начинавшихся сумерках найти их было невозможно. Командир алая беслы потел и молчал вместе со всеми, не смея поднять глаза на сераскира. Ему, опытному воину и любимчику султана, было сейчас очень стыдно.

— Мы потеряли массу времени! — метал молнии Хюсейн. — И на штурм теперь придётся идти после ещё одной новой ночёвки. А все наши воины у костров будут этой ночью обсуждать вот эту сегодняшнюю неудачу. Хорошо же мы их вдохновили и подняли им дух перед предстоящим сражением. Сто зелёных русских солдат, сто этих егэре, как они их называют, разбили нашу орудийную колонну и утёрли нос отважным беслы! Пошли вон с моих глаз, и если завтра ваши воины проявят трусость или же будут нерасторопны, я поступлю так, как поступали в монгольских отрядах великого Чингисхана, — казню в них каждого десятого! А по вам доложу лично султану, и пусть вас и ваших близких покарает его праведный гнев!

— Я сам с благословенной Корсики, а мой отец Патрик Каста воевал в армии генерала Паскаля Паоля за независимость нашего острова. И сейчас я не нахожусь на службе у Бурбонов! И вас я не боюсь, так что не нужно меня пугать и называть «шевалье»! — с каким-то дерзким вызовом проговорил пленный, растирая развязанные запястья рук.

— Прекрасно, — улыбнулся Алексей. — Я рад, что вы не будете ссылаться на присягу, данную французскому королевскому дому. Не хотел бы вас пугать, но тем не менее вы не попадаете под определение военнопленного со всеми вытекающими отсюда последствиями, про которые мне, право слово, даже не очень хочется говорить. Я предлагаю вам сотрудничество, Лоренцо, и обращаюсь к вашему разуму. Неужели вы готовы сложить голову, нужную Корсике, за каких-то там тюрков, союзников Франции?

— Сотрудничество? Вот как? — Корсиканец с интересом посмотрел на Алексея. — Я умею только быть хорошим солдатом и артиллеристом, неужели у вас это так востребовано? Я понимаю этих восточных варваров. Но ваша-то орудийная школа — она славится ещё со времён графа Шувалова!

— Ну вот! — усмехнулся Егоров. — К туркам, как я вижу, вы тоже почтения не испытываете. А хорошие солдаты, и тем более офицеры-артиллеристы, нам могут очень даже пригодиться. Ведь война ещё далека от своего завершения. Моё подразделение состоит при главном квартирмейстерстве армии. Обещаю вам, что я похлопочу за вас где нужно. Но для начала вы должны показать, что готовы искренне с нами сотрудничать. Подумайте об этом, Лоренцо!

Пленный пристально взглянул в глаза сидящего перед ним молодого русского офицера. На его необычный маскировочный халат, оружие и на шрамы на лице. Это было лицо воина. От него исходила сила и уверенность. Лоренцо Каста верил этому человеку. Уж лучше и правда быть с этими загадочными русскими, чем с турками, которых он в душе, признаться, презирал.

— Спрашивайте, офицер. Что вы хотели от меня узнать?

«Отлично! — подумал Лёшка. — Похоже, корсиканец действительно готов к сотрудничеству по своему внутреннему желанию или по убеждениям, но никак не под принуждением и под угрозой насилия. А это дорогого стоило!»

Для начала задам несколько вопросов, ответы на которые он и сам уже знает, вот и будет видно, искренен с ними пленный или же он водит их за нос.

— Как зовут командующего этим османским корпусом? Откуда он идёт, куда и с какими целями? Каков его состав? — Ну и ещё с десяток подобных вопросов.

По всему выходило, что корсиканец не врал и не вводил в заблуждение. Ну что же, переходим теперь к главному.

— Сколько у вас орудий и советников? Есть ли определённый план предстоящего боя?

— У нас было три батареи по семь орудий в каждой, — рассказывал Лоренцо. — Да, одна батарея с нами в колонне не шла. Она задержалась на ночном привале и должна была догнать чуть позже. Но вот, не успела, — и он грустно усмехнулся. — В каждой батарее было по одному советнику из европейцев, также как и в пехотном османском полку. В основном это всё были французы, только в одном пехотном был пруссак. Нет, в коннице их не было, османы не считали нужным реформировать свою кавалерию. По плану боя чёткого представления у меня не было, общее знал тот шевалье, которого вы убили на дороге. Мне известно только, что пушки двух наших батарей должны были двигаться в пехотных порядках наступающих, как это принято и у русских, а потом поддерживать их на поле боя огнём. А одну батарею планировалось расположить против главного редута, чтобы подавить огонь обороняющихся. Но как теперь будет поступать сераскир, после потери двух третьих своей артиллерии, я уже не знаю.

— Ну, в общем, всё понятно, — сам для себя проговорил Егоров. — Теперь все планы и схемы у турок полетели в тартарары. А нам остаётся делать теперь то, что и обговаривалось у Александра Васильевича, — и он встал с лежащего на земле ствола дерева. — Рота! Заканчиваем перекус. Что не успели, дожуёте на ходу. Головной дозор, вперёд! Боковые, так же пятьдесят шагов охранением. Заслон, чуть отстаньте и послушайте лес, затем догоняйте! Вперёд! — и обернувшись, Алексей махнул рукой корсиканцу. — Лоренцо, ты свободен! Принимай свою шпагу обратно! И рекомендую бежать за нами, не отставая. Здесь водятся волки, да и местные очень не любят тех, кто не воюет с османами.

К третьему сентября под Гирсово сосредоточился весь внушительный турецкий корпус численностью в десять тысяч воинов. Шесть тысяч из них составляла отборная конница, а четыре тысячи были из обученных европейскими советниками пехотинцев.

Под началом у Суворова находилось три с половиной тысячи солдат.

При таком неравенстве сил нужно было надеяться на то, что у турок не хватит духа и решительности биться за укрепления до конца. Однако Суворов не только не использовал преимущества своей оборонительной позиции, но и намеренно демонстрировал перед османами свою слабость. Отряды казаков, выкатившись перед основными силами неприятеля, завели с ним перестрелку, а после этого пустились в притворное бегство, демонстрируя излюбленный приём лёгкой кавалерии с ложным отходом. Турецкие всадники гнали казаков до самых укреплений, подойдя к ним в упор. Никакого движения в них замечено не было. Казалось, что редуты даже не были заняты, а все войска ушли из них в основную крепость.

Александр Васильевич, планируя операцию, решил повторить классическую схему боя, известную ещё с древнейших времён: пока центр подвергается массированной атаке неприятеля, ударить по нему флангами. Основным ядром всей оборонительной позиции выступал ретраншемент и редуты с окопавшимся там Первым Московским полком. Справа по наступающим туркам должен был бить Выборгский пехотный полк, а из-за речки Боруй — бригада Милорадовича, прибывшая только недавно и состоящая из Севского и Второго Московского пехотных полков, а также трёх эскадронов венгерских гусар. Эти силы были спрятаны на острове между речкой Боруй и Дунаем и должны были вступить в бой в самый его критический момент.

Егеря Егорова к утру, выйдя скрытным порядком к Гирсово, перекрыли брод через речку Боруй и заняли предписанное им командующим место. Отсюда хорошо было видно, как на русские редуты надвигается правильными рядами всё многочисленное турецкое войско. В первых двух линиях шла пехота, а по бокам — конница. Напротив главного ретраншемента разворачивалась оставшаяся у турок батарея из семи орудий. Османское войско, обученное европейскими инструкторами, сохраняло удивительный для него порядок. Турки шли под музыку своих оркестров густыми ровными построениями. Оборонительные укрепления продолжали молчать. Даже орудийных амбразур не было в них видно.

— Что такое?! — волновались егеря. — Никак в крепость отошли наши?! А ну как ворвётся сейчас турка на валы, ведь не остановишь её тогда!

С левой стороны, там, где был остров, образованный между двумя реками, послышался вдруг топот копыт.

— Рота, к бою! Надеть штыки! — Егеря приготовились к встрече неприятельской кавалерии.

К броду на полном ходу выкатились два орудия с зарядными передками на конной тяге. За ними следовал эскадрон венгерских гусар. Лихой командир на вороном жеребце соскочил с него перед Алексеем.

— Премьер-майор Корф, венгерский гусарский! — представился он. — Вам подарок для племянника от бригадира Милорадовича, — кивнул он на вытягивающие из транспортных передков свои единороги артиллеристов под командой уже знакомого Лёшке фейерверкера. — Есть тут у вас кто-нибудь с такой же фамилией?

— Капитан-поручик Егоров! Отдельная особая егерская рота. Как не быть? Есть такие, — усмехнулся Алексей, кивая на покрасневшего Живана. — Иди давай, принимай орудия, племянничек. Маскируйте их как следует, чтобы даже с полусотни шагов нельзя было разглядеть!

— Андрей Степанович приказал нам прикрыть вас на броде, — командир гусар кивнул на подступы к речке. — Место здесь открытое, если султанский командующий не дурак, то он обязательно кинет свой последний резерв нашей бригаде во фланг и сделает это в тот момент, когда она будет заходить на его правое наступающее крыло. Если их здесь, вот на этом самом броде, мы не удержим, то… — и майор развёл руками.

— Я всё понял, господин майор. — Лёшка оглядел подступы к броду со своей стороны. — Думаю, нам лучше укрыть вас до поры до времени вон в ту рощу. Сами мы замаскируемся с пушкарями здесь и ударим по османам в упор. Речка эта небольшая, всего шагов в пятьдесят длиной, и из них только лишь двадцать — хорошей глубины. Перемахнут к нам всадники, и пока мы их здесь на штыки примем, вы как раз их тут сбоку, словно косой срежете.

— Годится, — кивнул командир эскадрона. — Пойдём на месте оглядимся?

В это самое время битва подходила к своей кульминации. Развёрнутая турками батарея дала несколько залпов по русскому ретраншементу. В ответ не раздавалось ни единого выстрела, русские позиции молчали. Турецкая пехота приблизилась к укреплениям на сотню шагов. И только в этот момент в них разом распахнулись пушечные амбразуры и показались жерла орудий, а наверх выскочили шеренги солдат. Огонь! По туркам ударила ближняя картечь и фузейные пули стрелков. Турки откатились, но, ободренные своими командирами, они снова пошли вперёд, проявляя удивительную для них стойкость. Ретраншемент бил точным жалящим огнём, а с боков его поддерживали редуты. Два раза откатывались и снова подходили турки к русским укреплениям.

Пора! Суворов дал общий сигнал атаки. Справа, от бокового редута, в левый фланг наступающим ударила колонна Выборгского пехотного полка. Бригада Милорадовича, как ей и было определено общим планом боя, покинула тот остров, где сейчас стояла, и, перейдя неглубокую протоку, она единой колонной ударила османам в их правый растянутый фланг. Охваченные со всех сторон турки пришли в замешательство, паши и командиры алаев потеряли возможность управления боем. Первыми разбежались артиллеристы, бросив свои орудия и все зарядные повозки, даже и не попытавшись их взорвать. Пехота дрогнула и, продолжая оказывать сопротивление, начала пятиться назад. В войсках турок назревала паника. Именно в этот критический момент османский главнокомандующий и ввёл в бой свой последний резерв — восемь сотен отборных всадников беслы.

— Внимание! Показалась конница турок! — крикнул Егоров, оторвавшись от подзорной трубы. — Никому не высовываться! Гренады приготовить, штыки на ружья надеть!

Со стороны османского лагеря к броду на рысях шла кавалерия.

— Около тысячи, все беслы здесь, — прошептал Алексей. — Только бы они ничего не заподозрили, — и он оглядел свои порядки. Все скаты берега были в кустах, а в самой середине, напротив места переправы, их было сейчас особенно много. Здесь были орудийные позиции. За многочисленными кустами и наставленными деревцами сидели с ружьями наготове егеря.

Алай беслы накатывал стремительно. Времени на разведку у «волков» не было, их командир сам вёл в бой своих воинов, ему нужно было позарез реабилитироваться за прошлые неудачи перед сераскиром. Именно удар этих восьми сотен и должен был решить исход всего сегодняшнего сражения!

— Ждём! — негромко крикнул Егоров. Впереди, на отметке в сто пятьдесят шагов, стоял большой шест с полощущейся на ветерке красной материей.

Фарханг летел вместе со всеми. Его дозорная сотня была лучшая во всем алае, и здесь, в общем наступлении, она шла впереди. Сотник первым заметил этот шест и, окинув, словно бы с высоты, это место взглядом, мгновенно всё понял — это ловушка! Сейчас русские по ним здесь ударят. Но что он мог сделать? Замедлить бег всего алая теперь уже было невозможно.

— Ого-онь! — рявкнул Егоров, выжимая спусковой крючок. Сто двадцать стволов ударили слаженным раскатистым залпом. «Ба-ах! Ба-ах!» — ударили ближней картечью единороги, и рой мелких пуль с визгом влетел в самый центр конницы.

— Огонь россыпью! — раздалась новая команда. Теперь каждый старался побыстрее перезарядить своё оружие. Беслы, невзирая на потери, рвались вперёд. Первые ряды, вздыбив воду в реке, перемахнули мелководье и поплыли вперёд. Каждый воин держался за гриву своего коня, готовясь на него вскочить, как только его ноги коснутся дна. «Бах! Бах! Бах!» — неслись выстрелы с берега. Лёшка уже проталкивал третью пулю в ствол штуцера. Ба-ах! Ба-ах! Россыпь картечного свинца вспучила воду и подняла фонтанчики брызг на реке.

— Ку-урт! Васька! Снимите вон того! Глядите, вон он, в чёрной шапке, у знамени! — крикнул Лешка, указывая цель своим лучшим снайперам. В отдалении, шагах в четырёхсот от реки, потрясал саблей и гнал своих воинов на русские пули тот самый величественный командир в чёрно-дымчатом волчьем малахае и в обшитом золотом халате.

Немец махнул рукой, показывая, что он всё понял. Афанасьев выставил перед ним на сошки «весло» и сам сорвал со спины свой новенький охотничий итальянский штуцер. Бах! Хлопнуло «весло». Бах! Выстрелил в дальнюю цель Васька. Командир беслы взмахнул рукой и рухнул под копыта коня. Байрактеру пуля, как видно, попала в руку, и знамя отбросило далеко в сторону, а сам он пригнулся к лошадиной шее. Возле выпавшего на землю командира тут же образовалась небольшая толпа из ближайшей свиты и из охранной полусотни. Предводителя алая подняли под руки и бегом понесли с поля боя.

Штуцер был заряжен, и Лёшка выбрал для него цель. Первый преодолевший реку всадник уже влетел в седло и вырвал из ножен саблю. Поднимая брызги, за ним выскакивали на берег ещё около десятка. Бах! Конника сбило вниз, но на его месте уже был другой. Беслы преодолели водную преграду, до русских им было шагов тридцать, не более.

— Гренады к бою! Огонь! — крикнул Алексей, сам раздувая дымящийся трут. Первая гренада на длинной удобной ручке ушла к цели. За ней от стрелковой цепи летела вторая, третья, четвёртая… «Бах! Бах! Бах!» — выскакивающую из воды кавалерию на берегу встретили разрывы. Но этот поток конницы даже они теперь уже не могли остановить.

— В каре бего-ом! — заорал Лёшка и сам понёсся к орудиям. Наступала последняя и самая опасная часть этого боя. Если беслы сейчас сломают, сомнут их монолитный пехотный строй, то потом они посекут саблями всю роту и всю орудийную прислугу. Тут уже надежда была только лишь на твёрдость боевого порядка и на штыки. — Гренадами, пистолями бить! — рявкнул Алексей, закидывая свою последнюю гранату в самый центр выскакивающей на берег кавалерии. «Бабах! Бабах! Бабах!» — разрывы метательных снарядов продолжали убивать и калечить как лошадей, так и их всадников. На береговом скате бились в агонии десятки трупов людей и животных. Кровь потоком вливалась в реку, окрашивая её в красный цвет, но всё новые и новые десятки выскакивали на берег, вбивая лежащих на нём в черно-красную кашу.

Двадцать шагов на двадцать, квадрат каре из плотно сбитых двойными шеренгами порядков принял на штыки первые два десятка всадников. Такое пехотное строение представляло собой идеальную конструкцию для защиты от конницы. Главным было удержать её возле себя хотя бы немного и дождаться флангового удара эскадрона гусар. Они ввиду своей малочисленности должны были бить только лишь в самый удачный момент, с майором это было обговорено заранее. Но до него егерям нужно было ещё дожить!

— Раз, два! Раз, два! Присесть! Укол! — Лёшка своим кинжалообразным штыком распорол бедро наскакивающему на него беслы и еле успел пригнуться. Сабля чиркнула по самому верху егерского картуза, рассекая его.

Хэк! Хлебников Славка вонзил свой штык во врага, добивая. Лёшка воспользовался паузой, пока конь выносил вбок убитого, вырвал пистоль из кобуры и выстрелил в того, что сейчас наскакивал на Макарыча. Ших! Молодой резкий конник выскочил сбоку и срубил солдатика их четвёртого плутонга, что только пару месяцев назад влился в роту. Сразу двое беслы вклинились в образовавшийся разрыв, а за ним, размахивая саблями, готовились ворваться в центр каре ещё несколько.

— Убью-ю! А-а-а-а! — от пушек с медвежьим рёвом вылетел фейерверкер Степанов и длинным орудийным банником, словно бы оглоблей, влупил с ходу по лошади, а потом по её всаднику и снова по лошади. Конь с разбитой мордой тонко взвизгнул и отпрянул резко назад, выталкивая своим крупом тех, кто в это время шёл за ним. Фейерверкер, словно былинный богатырь, не переставая, молотил перед собой. Из-за спины артиллериста выскочил корсиканец Лоренцо и проткнул шпагой всадника. С боков дружно заработали штыками егеря и заткнули образовавшуюся брешь, а своего убитого и двух раненых выволокли в центр квадрата к орудиям.

В мелькании лошадей и всадников в чёрном вдруг что-то «зацепилось» за Лёшкин глаз.

— Фарханг! Иди сюда, у меня тут два волчьих хвоста в кармане! Ещё один нужен! — выкрикнул Лешка, опознав среди врагов своего личного кровника.

В это время, оставив десятки тел возле каре егерей, так и не сумев их сломить, беслы начали обтекать это пехотное построение по флангам и выходить с берега на равнину.

Ну, вот теперь было уже самое время!

От рощи с криком «ура!» во фланг им врубился трёхсотенный эскадрон гусар. Оставшиеся без управления, потерявшие более сотни своих воинов при переправе и на берегу и уже надломленные жестоким боем беслы не выдержали этого стремительного удара и начали поворачивать коней. Фарханг, остановив своего, развернул его боком и, выхватив пистоль из-за пояса, почти не целясь, выжал спусковой крючок. «Бум!» — пуля влупила в бедро стоявшему рядом с Егоровым Лёньке. Беслы мотнул от досады головой, оскалился и пришпорил коня. Нет, он не понёсся, как многие его товарищи, обратно к броду. Зачем ему быть там мишенью? Всадник стремительно нёсся вдоль реки в сторону Дуная.

Пуля в стволе, добить её до заряда! Курок на боевом взводе! Целик на дальний бой! Выровнять дыхание! Совместить целик с мушкой! Упреждение! Ещё два корпуса! Выжима-аем плавно крючок! Бах! Фигурка всадника в трёх сотнях шагов от стрелка дёрнулась и упала на шею коня.

— Попали, вашбродь, попали! — загомонили стрелки. Ещё пара егерей выстрелила вслед этому «чёрному сотнику», и он скрылся из вида за речным поворотом.

— Ушёл, — покачал головой Егоров. — С пулей в спине, но ушёл! Пока такого с коня не собьешь, его взять никак не получится! Всем осмотреться и перезарядить всё оружие! Раненых обиходить!

Битва ещё не закончилась, на поле боя гремели выстрелы, слышалось «ура» и раздавались крики турок. Опрокинутые османы проявляли удивительную для них стойкость. При каждой возможности они прекращали своё бегство, снова принимали боевой порядок и пытались остановить атакующих их русских. Александр Васильевич сам лично в авангарде пехотных полков возглавил преследование. Он всё время находился в первых рядах, и всякий раз его солдаты сбивали османов с занятых ими позиций. Главную роль в преследовании сыграли венгерские гусары фон Розена и казаки, с которыми следовали пехотные застрельщики, а также два лёгких полевых орудия на конной тяге. «Сим образом, — рапортовал Суворов, — гоним был неприятель до тридцати вёрст, пехоту свою оставляя за собой острию меча». Преследование турок не завершилось и ночью. В темноте командующий с основными силами пехоты ушёл к Гирсову, но его конница продолжала рубить бегущих до следующего вечера.

Противник потерял, кроме семи орудий новейшей французской системы, весь свой обоз и более двух тысяч убитыми. Как докладывал Румянцеву Суворов, «около редутов и ретраншементов 301 человек на месте оставлено, да в погоне побито пехотой более тысячи, гусарами порублено 800, кроме тех, коих по сторонам и в бурьянах перечесть не можно!». В русских войсках, по его рапорту, «было убито десять, шестьдесят семь тяжело и сто легко раненных, убита тридцать одна лошадь, ранено сорок шесть».

После сокрушительного поражения под Гирсово, и видя, что русское командование разворачивает свою армию для нового наступления, османы пошли на переговоры с Румянцевым.

Командование первой армии должно было бы насторожить, что, согласно реляции Суворова, противник начал не только сражаться по-новому, но и проявил при этом столь удивительную для османов стойкость и силу духа. Даже в бегстве турки собирались возле своих командиров и пытались задержать преследующих, сражаясь насмерть. В плен же их и вовсе сдалось очень малое число — около трёх сотен, в основном раненых, и в своём большинстве — тяжело.

Русское командование и представляющие правительство в ставке Румянцева вельможи могли, но не захотели понять, что османы не собираются прекращать эту войну. Пустые переговоры о перемирии продолжились ещё целый месяц, и только после настойчивых требований императрицы действовать решительно Пётр Александрович отдал наконец-то приказ к наступлению. Шла вторая декада октября.

— Вот мы им дали, Алёшка! Раз пять турок штыками сбивали с позиций! Я сам фузею у своего раненого взял, а когда её обратно каптенармусу возвращал, так она вся в засохшей крови была! — с восторгом и с какой-то гордостью рассказывал егерю эпизоды недавнего боя Григорий Троекуров.

— Да, хорошо мы османам всыпали, — согласился Егоров. — Сейчас бы самое время Силистрию взять или хотя бы так надёжно её гарнизон обложить, чтобы он сидел там и не дёргался в этих своих укреплениях. А самим бы принудить турок к полевому сражению, разбить их наголову и выйти стремительным маршем к Шумле и Варне. Ну а там несколько переходов — и уже Балканы! До Стамбула вообще по прямой — рукою подать!

— Ну ты, Лёшка, и стратег! Александр Македонский прямо, Цезарь! — засмеялся Троекуров. — Сразу видно, что при главном квартирмейстерстве армии состоишь. Полёт мыслей высокий, не то что мы тут, простая полковая пехота! — и обернувшись в сторону выхода, он громко выкрикнул: — Сёмка! Сёмка, балда! А ну-ка, поди сюда быстро!

Осторожно раздвинув полог офицерского шатра, внутрь заглянул ротный вестовой.

— Ваше благородие! Рядовой Куз…

— Да обожди ты! — рявкнул капитан, перебивая привычный доклад солдата. — Не трынди пока, а послушай! Ступай-ка ты быстро к Антипке да скажи ему, обалдую, что я приказал уже в шатёр всё подносить. Передай, что уже заждались его, остолопа, господа! И ротных офицеров тоже сюда зови! Да они-то уж, чай, все рядом, недалече. Знают ведь, что сегодня угощение у их командира будет.

Вскоре в шатре стало тесно. За импровизированным походным столиком сидело четыре офицера из роты Троекурова, да плюс ещё двое приглашённых из полка. На ужин был запеченный на вертеле барашек из отбитого у турок обоза, овощи, фрукты и свежий хлеб. Всё это выглядело и пахло так аппетитно после того привычного и опостылевшего уже в крепости армейского порциона.

— За матушку императрицу, Екатерину Алексеевну! — провозгласил свой первый традиционный тост хозяин. — Пей, Лёшка, пей давай! Ты что это филонишь?! Нашу всемилостивую самодержицу не любишь и не уважаешь, что ли, а-а?! — и он с улыбкой кивнул на полную кружку вина у егеря. — Давай, давай уже, ну-у! Когда это мы вот так вот ещё с тобой посидим, зятёк, скажи? Вы вон, я знаю, скоро уже уходите от нас. Так что давай!

Видя тяжёлое положение в своих войсках, разбитых русскими, великий визирь Османской империи Мехмед-паша, дабы потянуть время и укрепиться, попытался было втянуть Румянцева в пустые переговоры, как это и было год назад. Но видя их бессмысленность, Пётр Александрович отдал приказ к началу наступления. По его плану, чтобы отвлечь основные силы неприятеля, которые находились к началу октября в Силистрии и Рущуке, Потёмкин и Салтыков организовали их блокирование с бомбардировкой крепостей. В это самое время войска русской армии начали переправу через Дунай на его правый берег. Первая дивизия под началом генерал-поручика Глебова с четырьмя с половиной тысячами солдат высаживалась под Гуробалами. Вторая дивизия князя Долгорукова с шестью тысячами и третья дивизия генерал-поручика фон Унгерна с семью тысячами пехоты и кавалерии совершали марш к Карасу, где стоял османский корпус, состоящий из пятнадцати тысяч воинов. Сам Румянцев в это время сильно захворал, был вынужден остаться в Браилове и не смог лично руководить наступлением.

Семнадцатого октября объединившиеся вторая и третья русские дивизии прямо с марша, развернувшись, атаковали неприятеля под Карасу. Отдельная рота капитан-поручика Егорова и три егерских батальона бежали в рассыпном строю перед основными пехотными порядками. Шла привычная отлаженная боевая работа. Тройки из двух фузейщиков и штуцерника роты вели беспрерывную стрельбу по противнику. Стремительный маневр русских был настолько неожиданным, что турки даже не успели применить свой излюбленный приём — удар кавалерии с охватом флангов и последующим ударом пехоты. Именно их конница первая, бросив своих пехотинцев перед русскими, припустила на юг.

С ретраншементов в это время шла беспорядочная пальба. В одном месте на укреплениях защитников было меньше всего, как видно, часть их уже отступила вслед за своей доблестной кавалерией, а на месте оставался лишь заслон.

— Рота! За мной! — отдал команду Егоров. — Гренадами бей!

Трое умельцев во главе со здоровяком Афанасьевым крутанули ременные пращи на своих специальных гренадах, и чугунные шары улетели за шесть и даже за семь десятков шагов, разрываясь уже внутри укреплений. Приблизившись к ним вплотную, метнули затем их и все остальные.

— Вперёд! — крикнул Егоров, взлетая на небольшой земляной вал. Турки, бросив две пушки и всех посечённых осколками раненых, убегали теперь прочь.

Преследование неприятеля велось на протяжении двадцати вёрст. На укреплениях было найдено около двух сотен трупов. В ходе бегства турками было потеряно ещё полторы тысячи убитыми и семьсот семьдесят два человека пленными. Основная масса пленных была захвачена в двенадцати верстах южнее Карасу у деревни Магмутай, где турки в качестве заслона засели в ямах, надеясь отбиться от русской кавалерии. Разгром здесь довершили спешенные карабинеры под начальством секунд-майора Бульфа и батальон егерей Мекноба. Противник не стал испытывать судьбу и после небольшой перестрелки сдался в плен в своём полном составе. В качестве трофеев второй и третьей дивизиями было захвачено одиннадцать пушек и восемнадцать знамён. Общие потери русских: девять убитыми и шесть десятков человек ранеными.

Объединённые дивизии продолжили наступление к Базарджику. Высланная из него навстречу русским конница Черкес-паши после произведённых по ней нескольких залпов отступила в южном направлении. Двадцать третьего октября город Базарджик был занят войсками с ходу. Добыча — одно знамя и двадцать три пушки.

По словам допрошенных пленных, силы визиря в основных опорных крепостях перед Балканами — Варне и Шумле — были незначительными. В каждой из них было по три тысячи защитников. Но по морю и по суше с юга, со стороны Бургаса, к ним постоянно подходили свежие подкрепления.

Командующие дивизиями дали своим войскам четырехдневный отдых и после долгих препирательств друг с другом решили продолжать дальнейшие боевые действия уже самостоятельно. Барон фон Унгерн направился для взятия Варны, а князь Долгорукий — к Шумле. Рота Егорова была приписана к дивизии барона. Тридцатого октября под накрапывающий мелкий дождик колонны третьей дивизии пошли на штурм укреплений Варны.

Расположение крепости было чрезвычайно удобным для обороны. Имея с запада солёное Варенское озеро, впадающее протокой южнее в Чёрное море и прикрытое им же с востока, эта крепость обладала подступами по суше только лишь с северной стороны. Турками вокруг города был насыпан высокий вал с установленными на нём многочисленными орудиями и укрытиями для стрелков. Перед глубоким шестиметровым рвом, заполненным водой, ими был возведён контрэскарп — срезанный под большим уклоном край склона, обращённый передней своей частью к обороняющимся. Любой приближающийся с севера попадал здесь под фронтальный убойный огонь крепостных стрелков и артиллерии.

Генерал-поручик фон Унгерн, уверенный в своих силах, решил действовать здесь так же, как и ранее при Карасу и Базарджике. Без должной разведки и подготовки к штурму его дивизия разбилась в три колонны и под прикрытием цепи стрелков пошла на приступ. Пушки сразу же застряли в грязи и отстали от колонн, не сумев поддержать свою пехоту огнём.

— Худо, вашбродь, ох и худо! Не нравится мне всё это, — качал головой умудрённый воинским опытом Карпыч. — Как будто бы в первый год той войны с Фридрихом я ноне попал. Вот так же нас гнали сломя голову на пруссаков, да по ихней грязи, а они со стен и с валов нас расстреливали внизу, словно тетёрок, на выбор. Скоро пороховой припас наш подмокнет — и ага!

— Порох беречь! — рявкнул Лешка, оглядывая стрелковую цепь. — Беречь патроны как зеницу ока!

На сапогах у егерей были налеплены комья грязи, и они еле-еле перебегали, подступая всё ближе к валу. Одежда на людях была вся сырая и тяжёлая. Влага оседала на ружьях и на амуниции. Вот уже второй раз Егорову приходилось менять порох на полке своего штуцера и чистить затравочное отверстие. Ударно-кремневый замок ружья давал осечки.

«Бан!» — они с Карпычем аж невольно присели. Большое ядро с гулом и шипеньем плюхнулось в шаге от егерей в грязь и, обдавая их брызгами, пропороло по земле длинную борозду. Бан! Ещё одно, попав в большую лужу, подняло столб воды вверх.

«А скоро они ещё картечью дадут, и стрелки из ружей добавят! — с какой-то тоской от всей этой безнадёги подумал Алексей. — Точно ведь, как тетёрок нас здесь перестреляют! Запаздывает, затягивается этот штурм».

«Бум, бум, бум! Бум, бум, бум!» — колонны дивизии подходили под глухой барабанный бой к валу. Их путь шёл под наклон по контрэскарпу, превращённому сейчас в сплошное грязевое поле, а в самом низу их ждал ещё глубокий ров с водой и с оплывшими болотистыми откосами.

— Огонь россыпью! Выбивать в первую очередь орудийную прислугу и пехотных командиров! — крикнул Алексей, перезаряжая свой штуцер сухим порохом.

По прямой до вала было шагов триста. Пули егерей сбивали с него то одного, то другого артиллериста или же турецкого стрелка. Но на его место тут же вставал новый, и огонь противника не прекращался ни на секунду.

Русские колонны подошли шагов на триста, и по ним в упор ударили картечью. Артиллеристы дивизии наконец-то подтащили залепленные грязью орудия к егерям и заработали возле них, заряжая. Тщетно! Порох в большинстве картузов, будучи сам по себе очень гигроскопичным, оказался подмокшим. Чтобы подготовить пушку к выстрелу, на её зарядку сейчас приходилось затрачивать втрое, а то и вчетверо больше времени. Нужно было вначале отсортировать непригодный заряд и только потом уже начинать стрельбу. С большим интервалом русские пушкари всё же начали вести свой ответный огонь. Но дивизии это уже помочь не могло. Увязнув во рву перед валом и понеся большие потери, пехотные колонны начали откатываться назад.

Алексей посмотрел на вершину вала. Там торжествовали турки, они все высыпали на бровку и теперь с восторгом били из всех ружей по уходящим. Около их пушки, напротив, суетился крепкий, коренастый топчу-наводчик. Он чуть довернул орудие вправо, немного поднял его прицел, и ствол направился в сторону русских пушек. Ба-ам! Вжи-и-иу! Дальняя картечь ударила по расчёту ближайшей, убив и покалечив там большую его часть.

— Ну, гад! — Алексей прицелился и спустил курок. Коренастого наводчика отбросило пулей назад, и он свалился кулём под лафет.

— Вашбродь! Двоих сильно ранило, и Касьяна с третьего плутонга картечью убило, — доложился ротный лекарь. — Выносить их надобно, а не то кровью они тут в грязи изойдут!

Алексей осмотрелся. Штурм крепости натуральным образом захлебнулся. Отходящие выносили на себе своих раненых товарищей и пытались вытащить завязшие в грязи орудия. А по ним всё гвоздили и гвоздили из всех орудий и ружей обороняющиеся.

«Ещё немного здесь замедлимся — и точно хана!» — совершенно отчётливо понял Егоров. Они уже оказались приоритетной целью, и всё чаще сюда стали долетать пули с вала. Хоть это и большое расстояние — в три сотни шагов — для гладкого ствола, однако ведь пулям не объяснишь того, что они уже на излёте и не должны быть опасными. Вполне ещё могут хорошенько так покалечить или убить.

Было желание помочь артиллеристам. Но вот уже третий картечный заряд лёг среди них, и они сами, бросив шесть увязших в грязи пушек, наскоро их заклепав и подхватив своих раненых, уходили теперь вслед за пехотой.

Ба-ам! Вжиу! Влупилась в егерскую цепь россыпь дальней картечи.

— Вашбродь, у нас ещё один убитый и раненый! — донёсся крик лекаря.

— Рота, отходим! Дымовые гренады бросай! Раненых вперёд! Бего-ом!

В этом неудачном для русской армии сражении особая рота егерей потеряла двух своих рядовых убитыми и ещё шесть ранеными. Потери же всей дивизии были двести двенадцать человек убитыми и свыше пяти сотен ранеными, из которых половина позже умрёт. Дивизия генерал-поручика фон Унгерна отошла на десять вёрст к северу и, измождённая тяжёлым маршем, заняла оборону.

Неудача третьей дивизии под Варной напугала князя Долгорукова. К тому же он принял разведку со стороны Шумлы за всю армию визиря и поспешил оставить Базарджик без боя.

Румянцев письменно ободрил Унгерна и приказал обоим генералам объединить свои силы для взятия Шумлы. Тем более что уже к тридцатому октября первая дивизия генерал-поручика Глебова полностью переправилась на османский берег и прошла Гуробалы, готовясь поддержать общее наступление.

Но пока приказы всё ещё болевшего командующего армией дошли до задунайских дивизий, шанс окончить войну одним ударом в этом году был уже безнадёжно упущен. Стремительно отступающий на север Долгоруков седьмого ноября был уже у Карасу. В тыл третьей дивизии, оставленной без прикрытия, зашла османская конница. Барон фон Унгерн начал прорыв к основным русским силам.

Два егерских батальона и особая рота квартирмейстерства армии следовали в арьергарде вместе с приданным им полком конных карабинеров. Вот уже третий раз вставали они заслоном на пути преследующей их конницы. У озера Татладжак выбрали удобное место, где можно было бы её вновь задержать.

— Здесь с востока лиман, там дальше море, вот тут уже начинается залив солёного озера. Вокруг сплошная топь. Всё раскисло. В обход османам идти далеко, все окрестности превратились в болота. Только по этому тракту они будут бить, — доказывал командовавшему арьергардом подполковнику Мекнобу Алексей.

— А если они всем скопом навалятся на нас и сомнут? — всё сомневался старший заслонной группы. — У нас ведь прикрытия здесь нет, что там четыре сотни карабинеров с ними сделают? Раздавят всех как кутят, и пару выстрелов даже не успеет ведь каждый по супротивнику дать.

— Зато если мы им вот тут вот кровавую баню устроим, то они уже точно больше не станут на нас лезть! — доказывал подполковнику Егоров. — Что там им те прошлые две стычки, где они от силы только лишь полсотни потеряли? Нам здесь нужно ударить жёстко! Я вот что предлагаю: видите вон тот мост через узкую протоку лимана? Прошу вас, Фёдор Иванович, пройдемте за мной! — и офицеры отошли оглядеть подступы.

Через час передовая сотня сипахов выскочила с юга из перелеска и, миновав открытое место, достигла моста. За ним к северу на расстоянии двух сотен шагов был виден длинный завал из стволов деревьев, гужевых повозок, камней и всякого другого хлама, у которого сейчас суетились русские. Проскакав с ходу мост, сипахи вступили с ними в перестрелку и, потеряв несколько всадников, убрались через него же обратно.

— Разведали! Значит, теперь жди их главные силы! — пробормотал Егоров.

Его рота занимала сейчас скрытные позиции в кустарнике западнее моста. А возле него, за обочиной дороги, в вырытых и замаскированных сверху окопчиках сидели егеря-пионеры. Именно на них, на их сноровку и на хладнокровие была сейчас вся надежда у командира. Восемь фугасов были установлены и на мосту, и перед ним по большому полукругу. Основная трудность была сейчас в том, что для подрыва зарядов было нужно воспламенение огнепроводного шнура. Других способов в этом веке у Алексея пока просто не было. Горел этот английский огнепроводный менее аршина в минуту, или, как уже рассчитали его оружейники опытным путём, три удара спокойного сердца на его дюйм. Главный оружейник Курт с рыжим Василием и другими пионерами роты хорошо поломали голову, закладывая мины, и теперь оставалось лишь только надеяться на их личное хладнокровие и на правильность всех расчётов.

— Едут, едут, вашбродь! — Федька махнул рукой, показывая вдаль. Алексей припал к окуляру своей зрительной трубы. Вот они, голубчики! Оптика услужливо приблизила выходящую на прямую видимость турецкую конницу. Было её очень много!

Как видно, оглядев все подступы с седла, самый главный из всадников наконец махнул рукой, и поток османской кавалерии устремился в сторону моста.

Первая сотня, за ней вторая растянутой змеёй стремительно проскакали через мост и уже после него, на северной стороне, разворачивались для атаки на русские временные укрепления. От занятого батальонными егерями завала послышалась команда, а потом грянули ружейные залпы.

Ну же, пора! Вот уже третья сотня сипахов проходила через мост. Вдруг, как видно, по сигналу своего старшего, серая тень выскочила из-под мостовых балок и стремительно понеслась в сторону роты. За ней от дорожной обочины, из скрытных окопчиков выскочила следом вторая, третья, четвёртая фигура в лохматках, и все они стремглав понеслись в сторону ротной егерской цепи. У них было меньше минуты. Два фута, или двадцать четыре дюйма, горящего огнепроводного шнура лежало сейчас на противоположной чаше весов их жизни, и ещё сто пятьдесят шагов им было до товарищей.

Конечно, их сразу же заметили с той проносящейся через мост третьей турецкой сотни. И проскакивающие на противоположный берег сипахи уже разворачивали с криками своих коней.

— Ждё-ём! Ждё-ём! — Лёшка поднял вверх руку. — Огонь! — Он резко бросил её вниз и сам же припал к прицелу.

Сотня ружейных пуль надёжно выбила эти три десятка преследователей. А возле моста произошла сутолока. У османской конницы теперь было уже два направления для атаки. Основное, в двухстах шагах впереди, на ту баррикаду, что перекрывала дорогу на север. А теперь появилось ещё одно — на вот эту ближнюю цель, сбоку, где вот только что лёг замертво их небольшой отряд.

Около двух сотен врагов находилось сейчас в зоне поражения фугасов. Часть сил турок, миновав мост, начала разворот налево. И тут рванул первый заряд, тот, что был ближе к мосту. Баба-ах! Сотни осколков широким веером ударили во все стороны, пробивая и разрывая всё на своём пути! Баба-а-ах! Балки, брёвна, доски, кони, люди, свинцовые шарики и металлическая обрезь — всё взметнуло мощнейшим взрывом вверх, а потом, перемешивая, дробя и разрывая остатки моста и того, что на нём в тот момент было, всё это рухнуло сверху на землю. Сотню османской кавалерии, выходящую на линию атаки, разметало чередой взрывов.

— Огонь без команды! — крикнул Егоров, осматривая свою поднявшуюся цепь. Все пионеры были на месте. Запыхавшиеся егеря заскочили в общий строй и, выравнивая дыхание, взяли ружья наизготовку.

Прорвавшуюся до уничтожения моста конницу добили на берегу конные карабинеры. Скрыться посчастливилось немногим. Понеся существенные потери, более преследовать отходящую русскую дивизию турки уже не решились, и она, не встречая сопротивления, вышла к Карасу, вновь заняв его у неприятеля без боя.

Всё вернулось на круги своя. Именно отсюда три недели назад вторая и третья дивизии развивали своё наступление в сторону Балкан.

Третьего ноября дивизия Салтыкова численностью около восьми тысяч воинов успешно переправилась через Дунай и блокировала крепость Рущук. Отряды её кавалерии доходили до Туртукая и до Разграда. Практически вся береговая полоса теперь была в руках у русских войск.

Чтобы улучшить управление войсками, несколько запоздалым приказом Румянцев назначил барона Унгерна командующим всеми задунайскими силами. Потёмкин, Долгоруков и Салтыков предлагали атаковать Шумлу, а потом, после её взятия, идти и дальше вглубь турецкой территории. Однако пятнадцатого ноября барон Унгерн, лучше знающий обстановку, доложил командующему армией, что «…из-за сильных проливных дождей, вызвавших абсолютную распутицу на придунайской равнине, обозы и артиллерия никак не смогут достичь Шумлы. В войсках же находится очень много больных, и все люди ослаблены». Только по сводке за шестое ноября в его дивизии умерло пятнадцать, а заболело 447 человек.

После этого доклада Румянцев приказал армии отступать на левый берег Дуная и вставать там на зимние квартиры.

Кровавый 1773 год, год большой славы русского оружия, год побед, потерь и тяжёлых испытаний подходил к концу. Русская армия, разбив в десятках сражений неприятеля, покидала правый болгарский берег.

— Ничего! Мы ещё вернёмся! — прошептал егерский капитан-поручик, оглядываясь с борта галиота в ту сторону, где сейчас с криками торжества скакали турецкие всадники.

— Рулевой, разворот! Правым борт к берегу ставь! — рявкнул команду капитан Кунгурцев. — Канониры, дальней картечью заряжа-ай! Орудия, то-овсь! Отсалютуем османам на прощание! Огонь!