Все для Миши Гарина складывается очень удачно — он учится в МГУ, рядом его друзья. И от КГБ бегать не надо — чекисты сами его охраняют. Но жизнь не предскажешь, сколько не вангуй. Мелкие радости бытия оборачиваются драмой, а признание — прямой и…
Валерий Большаков
ЦЕЛИТЕЛЬ-6
Пролог
Осень качается в зыбкой ничьей — вянущая зелень уступает скорбной желтизне. Выцветшие, иссохшие листья опадают, беззвучно кружась — и запускают печальные ассоциации.
Всё сущее тленно, стало быть, тщетно. Имея разум, сложно смириться с окончательностью бытия. Разве души человечьи не подобны облетевшей листве, шуршащей под ногами? Проклюнувшись в детстве, распустившись в юности, отзеленев… И в жухлый опад?
Меланхолично глянув в вышнюю синь, подернутую пухлыми облачками, я дернул уголком рта:
«Тебе ли горевать, попаданец?»
Дрожал на ветке седой, морщинистый листок, треплемый ветром жизни. Вот-вот слетит, порхая в последнем штопоре! И вдруг — та-там! — снова зацвел…
— Миха!
Всю философскую маету разом выдуло из головы — грузной трусцой перебегая улицу Кравченко, меня догонял Андрюха Жуков. Всё такой же шумный, налитой здоровьем увалень с румянцем во всю пухлую щеку. Суровые будни студента МАДИ ничуть не убавили в нем озорного жизнелюбия.
— Здорово, первокур! — шумно налетел Дюха, мигом создавая вокруг себя зону хаоса. — Тоже к Альке?
— К Тимоше, — коварно ухмыльнулся я, но проверка на ревность не зашла — одноклассник лишь отмахнулся своим драгоценным "Грюндигом".
— А мы на «картошку» ездили! — радостно выпалил он. — Только вернулись, недели не прошло. Знакомился с курсом в естественной обстановке! И с преподами — нормальные дядьки, кстати. Ха-ха-ха! Представляешь, — еще сильней оживился Дюша, — я вчера декана не узнал! Весь такой из себя, при галстуке, а я-то привык, что он в фуфайке, да в сапожищах… — внезапно остановившись, Андрей смерил взглядом «плюсик» — высотный Дом студента. — Так это они здесь, что ли? Ничё себе… — уважительно затянул он, тут же расплываясь в умиленной улыбке: — А Тимоша хитренькая такая! Даже не сказала, что в МГУ поступает! Я на нее обиделся тогда… Целый час не разговаривал! А Ефимова? Тоже… штучка! «Ой, боюсь! Ой, не сдам!» Ага… Я чуть не оглох, когда они позвонить соизволили! Визжат, орут, рыдают… «Прошли! Прошли!»
— Праздник у людей, — улыбнулся я. — Пиршество духа. Сам не ожидал, что решатся! Нет, молодцы девчонки. Я теперь в универ мимо филфака хожу — знакомые личики!
— Будто перешел в одиннадцатый! — хохотнул Дюха, начиная понемногу суетиться и вздрагивать, будто в ознобе.
— Давно Зиночку не видел? — понимающе спросил я.
— Больше месяца, — вытолкнул Жуков. — Знаешь, такое ощущение дурацкое… Боюсь!
— Этот страх лечится…
Я вошел в стеклянный вестибюль ДСВ и резво одолел пару ступенек. За столом напротив полочек для писем восседала вахтерша — величественная, неприступная бабуся в очках и в платочке, отдаленно смахивая на Авдотью Никитичну.
— Здрасьте, теть Дусь! — сказал задушевно.
— Здра-авствуй, Миша! — пропела вахтерша.
Я не однажды миновывал Евдокию Панасовну, не имея в кармане даже временного пропуска. Но и мысли не допускал, будто причиной тому — мощь моего обаяния. Не-ет… Наверняка вахтерша сотрудничает с КГБ, и ее там просветили насчет студента Гарина. Однако и наглеть, изображая особо важную персону, тоже не комильфо.
— Нам бы в тринадцать-ноль-пятую… — я подпустил в голос заискивающих ноток.
— А шо там? — дюже заинтересовалась тетя Дуся.
— День рождения! — провозглашаю торжественно.
— Да-а? У Тимофеевой, что ли? Или… темненькая такая… У Ефимовой?
— У меня, — скромно улыбнулся я.
— Поздравля-яю! — залучилась бойкая старушка. — Проходите.
Из лифтового холла вынесся торопливый, сбивчивый цокот каблучков.
— Ой, Мишечка!
Альбинка, донашивавшая коричневое школьное платье, с налету обняла меня и поцеловала. Дюху, уморительно тянувшегося губами, она шутливо отпихнула.
— С Зинулькой будешь лизаться!
— Ага-а… — заныл Жуков жалобно. — Дождешься от нее!
— Дождешься! — рассмеялась девушка. Дернувшись, она крикнула, вытягиваясь и взмахивая рукой: — Ой, подождите, подождите! Не закрывайте!
Поднажав, мы успели втиснуться в кабину лифта.
— Вам на какой? — добродушно буркнул крупногабаритный студент, подтягивая к себе сумку-чувал.
— Ой, на тринадцатый!
Громила с пожитками вышел на пятом, и лифт с облегчением вознесся на «девчачий» этаж.
— Сюда! — Альбина свернула в коридор «Г», болтая и крутясь: — Мы вас из окна увидели, и девчонки меня послали, чтоб тетю Дусю умаслить! А вы уже…
— Мишечка! Мишечка! — шлепая тапками, подбежала Маша. Индийские джинсы-клеш и длинный кардиган, наброшенный на пышный батничек, «старили» ее, прибавляя пару-тройку лет, а умелый макияж закреплял «взрослое» впечатление.
— Машечка! Машечка! — отвечал я, смеясь и платонически тиская близняшку. — А Светланка где?
— В анатомичке! — испуганно округлила глаза Шевелёва. — У-ужас! Я туда как-то заглянула разок — и мне дурно стало. А Светке хоть бы хны. Зубрит латынь и копается в этих… в организмах! «Тебе разве не противно?», спрашиваю, а она, удивленно так: «Я же, говорит, в перчатках!» Представляешь?! Светка сказала, чтобы без нее начинали… Пошли, пошли!
— Иду, иду!
Меня переполняло знакомое приятное нетерпение, когда ты возвращаешься после летних каникул, и встречаешь одноклассников — всё таких же и немного других. Подросших, загорелых, отъевшихся на фруктах-овощах. А я своих школьных подружек месяца два не видел точно!
Тимоша с Альбиной заселились в двухкомнатный блок, разделяя удобства с тремя студентками истфака. Исторички куда-то ускакали, зато комната наших девчонок гудела от говора и смеха.
— И чё? — вопил Изя воинственно. — Думаешь, арабы на наших полезут?
— Ну, мон шер… — донесся голос Жеки Зенкова, тянувший жеманную иронию. — Это, смотря кого ты считаешь своими. Израильтян?
— Ты чё, совсем?!
— Блин-малина! — выразилась Рита. — Хватит вам о политике!
Во мне всё сладко сжалось при звуках ее голоса, а вот и она сама…
Девушка замерла в дверях на долю секундочки. Взмахи ресниц словно раздували темные огоньки в глазах, и вот вспыхнула ослепительная радость.
— И-и-и! — с восторженным писком Рита бросилась ко мне, целуя, куда придется. Гладкие ручки закалачились вокруг моей шеи, и я «поплыл» на волне подзабытой услады.
— Разлученные встретились после долгой «картошки»! — с выражением прокомментировал Дюха.
— А-а! — донесся Тимошин голос из комнаты. — Явился, не запылился!
Порог переступила Зиночка в платье с выпускного. Чмокнув меня в щечку, уперла руки в боки и сурово спросила заробевшего Андрюху:
— Ты где был?
— В колхозе, Зиночка! — преданно вытаращился Жуков.
— В строгости держит, — шепнула мне на ухо Рита. — Пошли, не будем смущать Тимошу.
Она за руку провела меня в комнату, оклеенную дешевыми обоями в цветочек. С приемом гостей девчонки не заморачивались — развернули письменный стол, выставив его между кроватями и застелив новенькой клеенкой, еще хранившей линии сгибов. Оба стула, помеченные белыми инвентарными номерами, заняли Динавицер с Зенковым, а остальным, по замыслу, предлагались «коечные» места.
— Гарин! — радостно заорал Изя. — Ты опять без гиперболоида?
— Лучевой шнур распустился, — нацепил я ухмылку типа «гы». — Жека, а ты-то здесь каким боком?
— Правым, мон шер ами! — расплылся Женька. Вскочив, он протянул мне руку через стол. — Ну, и левым… Я в июле еще один экзамен сдал — в техучилище. Экстерном! Ромуальдыч помог.
— Ромуальдыч — человек!
— Так, еще бы… Помнишь же, какая у нас "практика" была? Одних движков штук десять перебрали! Ну, и выдали мне «корочки»… Автослесарь 3-го разряда! А пока вы на колхозных полях резвились, я на «ЗиЛе» вкалывал.
— Лимита! — захрюкал Изя, давясь от смеха. — Понаехали тут…
— Ой, Изя! — тут же вмешалась Альбина, в порыве педагогического негодования. — Как скажешь чего-нибудь… Тарелки лучше подай. Вон, на подоконнике!
Рита крепче обняла мою руку и прижалась тесней.
— Совсем, как в школьные годы, — памятливо улыбнулась она. — И в том же составе!
— Не ностальгируй, — отзеркалил я ее улыбку. — Рано тебе еще.
— Я соскучилась! — шепот втек, опаляя ухо. — Сильно!
Темный нутряной жар всколыхнулся во мне, раскручиваясь и властно занимая мысли.
— Хватит к Мишечке приставать! — Тимоша появилась у двери, разрумянившаяся и отмякшая.
— Мишечка — мой! — мурлыкнула Сулима, подлащиваясь.
— И мой!
— Ой, и мой тоже! — послышался Алин голос из прихожки.
— Миша — наш, общий! — с чувством сформулировала Маша, внося бутылку «Мартеля» с фиолетовой кляксой штампа ресторана на красной этикетке. Держа сосуд обеими руками, она торжественно выставила его на стол. — Наш общий! Вот!
— Отвали, моя черешня! — черные Ритины глаза заблестели умильной лукавинкой.
— А помогать кто обещал? А? — грозно нахмурилась Тимофеева.
— Ладно, ладно… — заворчала Рита, гибко вставая.
Девушки живо накрыли на стол, не жалея гостинцев из дому. Одного сальца сколько — и охряного от перца шпика, и розоватых шматиков с мясными прослойками, да с рубленым чесночком… М-м… Парящие, только что отваренные сосиски Маша притащила с цокольного этажа — там стоял ларек. Надо полагать, для откорма голодающих студиозусов. Нарезанный «Орловский» она прихватила этажом выше, в столовой.
— Всё, всё! Садимся! — зазвенела Тимоша. — Миша, с тебя тост! «Мартелю» — или наливочки?
— «Мартелю»! — сграбастав выпивку, я встал. — Все читали «Лезвие бритвы»? Там, под конец, одна из героинь кидает клич в массы — давайте, мол, собираться в дружеские союзы взаимопомощи, верные, стойкие и добрые! Ну, не знаю, откликнулись ли массы на ее призыв, а вот у нас с вами именно такой ДСВ получился! Пускай мы не каждый день вместе, как раньше, но всегда рядом. Друзья, прекрасен наш союз! — поднял я рюмку. — И пускай он с годами лишь крепчает, как этот коньячок! За нас!
— Ур-ра-а!
Руки — нежные и гладкие или загорелые и мускулистые — сошлись, звеня да клацая стеклопосудой. Закатный луч дробился в хрустальных гранях и брызгал на лица малиновые высверки. Хорошо!
Прелестницы нас покинули, чтобы быстренько вымыть посуду — торт «Прага» ждал своего звездного часа на подоконнике. Судя по шепоткам и хихиканью, перебивавшим плеск воды в санузле, красны девицы активно обсуждали добрых молодцев.
Дюха включил магнитофон, убавив громкость — какая-то композиция Поля Мориа соткалась легким фоном, наигрывая атмосферу романтики и релакса.
— К сожаленью, — вздохнул Изя, поймав настроение, — день рожденья только раз в году…
Зенков фыркнул и привалился к спинке девичьей кровати.
— Мон шер, — бросил он на меня любопытствующий взгляд, — ты ведь тоже что-то такое говорил насчет экстерна. М-м? Типа «Даешь физфак за год!» Не передумал?
— Передумал, — хмыкнул я, размышляя, слопать ли мне еще один ма-аленький кусочек домашнего рулета, или хватит объедаться. — Нет, можно было бы, конечно, изнасиловать мозги, но зачем? Чтобы меня называли выскочкой, а то и вундеркиндом? На фиг, на фиг… Ты мне лучше скажи, «ЗиЛ» — это всерьез и надолго?
— Да ну! — заносчиво фыркнул Женька. — Перекантуюсь до призыва.
— И Маша рядом! — хихикнул Дюха.
— Ну, да… — промямлил Зенков, скучнея. — Ох, не верю я во все эти верности! Да и за что так над девушкой измываться? Два года тратить на ожидание! Два года! — прошипел он, морщась, и вздохнул: — Не знаю… Вот, не знаю и всё!
— Делай, что должен, — процитировал я Аврелия.
— …Будет, что суждено, — тускло договорил Жека.
Неожиданно в коридоре поднялся шум, расходясь детсадовским визгом, и в прихожке началась суматоха — к хихиканью добавились аханье с ойканьем.
— Изя, глянь, — заинтересовался Андрей, — чего они там?
— Не пацанское это дело, — надменно выразился Динавицер.
Тут приоткрытая дверь распахнулась настежь, и на пороге остановилась Светланка. Я встал, приветствуя близняшку.
— Нарисовалась, фиг сотрешь! — хулиганская улыбочка заплясала на ее губах. — С днем рожденья, Мишечка!
Чмокнув меня в уголок рта, девушка смутилась.
— Там… — заговорила она неуверенно. — Там еще одна гостья… Инна. — И засуетилась, достала из сумочки свежий номер «Советского экрана». — Смотри! — Света раскрыла журнал на развороте. — Нет… Тут репортаж со съемок… А, вот!
Небольшая, с открытку величиной, фотография Инны Видовой очаровывала: легкий прищур синих глаз, ветерок перебирает пряди цвета спелой пшеницы, зреет ямочка на щеке — то ли улыбнется девица-красавица, то ли нахмурится капризно, еще и губки надует.
Взгляд выловил из текста: «…По словам французского режиссера Андре Юнебеля, Видова живо напомнила ему Милен Демонжо».
«Согласен, — усмехнулся я. — Тоже милашка…»
Смех, звуки ступающих ног, весьма оживленный гомон накатили воздушной волной. Хлопнула входная дверь, отвергая фанаток, и в комнату вошла Инна.
Простенькое платье в стиле «милитари» служило оправой, оттеняя броскую внешность Хорошистки. Талия утянута пояском, подчеркивая крутизну бедер. Фигурка… Двояковыпуклая — грудь вперед, попа назад. Щечки алеют, глазки блестят, улыбочка голливудская — «снежок в розе», как Грин говаривал… Хороша!
Инна оглянулась на Риту, и та ворчливо снизошла:
— Да целуй уж…
Видова приблизилась ко мне, явно робея. Я натянул улыбку, и в синих глазах заметалось ликование. Нежно прижавшись губами, Инна выдохнула:
— С днем рождения, Миша!
Наши девчонки, толпившиеся за спиною Инны, как фрейлины августейшей особы, защебетали вразнобой, наполняя комнату красами да гласами:
— Ой, а кто чай будет?
— Все! Все!
— Иже херувимы…
— Дюха, тебе партийное поручение!
— Торт, Зиночка?
— Только не кромсай, смотри!
— Точка — и ша! Я аккуратненько…
— А чая хватит?
— Полный чайник!
— А чашки?
— Да мы по всему коридору собирали!
В дверь просунулась симпатичная мордулька первокурсницы, совмещавшей модную челку и школьные косички.
— От нашего факультета — вашему факультету, — пышно объявила она, косясь на Инку, и впустила подружку с большой круглой коробкой. — Торт «Киевский»!
— Добро пожаловать! — выкрикнул Изя. — А чё?
— Блин-малина… — печально вздохнула Рита. — Вот как тут похудеешь?
— Рано тебе худеть, — шепнул я ей на ушко.
Девушка расцвела довольной улыбкой.
— Скажи, что я красивее Инки!
— В сто раз!
Закатные разводы перекрасили обои, кутая фигуры друзей в розоватую опушь. Сумерки густели, наливались прозрачной синевой, но никто не тянулся к выключателю — не будешь же на свету ловить мимолетные поцелуи! А далеко за окном, на краю московской неоглядности, целился в небо эмгэушный трезуб…
Глава 1.
По огромной аудитории гулял лекторский голос, ложась на извечный фон — перешептывание да шорох листаемых конспектов. Но витало в воздухе и нетерпеливое ожидание, подогреваемое солнцем за окнами. Истекала последняя пара!
Суббота — короткий день, в три двадцать студенческие массы усиленно толпятся в дверях alma mater. Самые романтичные спешат на свидания, самые голодные — в столовку, а самые целеустремленные — в библиотеку.
Хмыкнув тихонько, словно отпустив эхо своих мыслей, и краем сознания внимая доктору наук, я продирался сквозь ломкие каракули по матанализу и аналитической геометрии. Хороший конспект — основа хорошего зачета. А в моем почерке только медик разберется…
«Пустяки, — процитировал я Карлсона, — дело житейское!»
Стоило отказаться от экстерна, как тревоги да заботы полностью покинули меня, равняя с однокурсниками. Ведь кто такой студент? Дитя-переросток! Случается, что и одаренный. Раскачанные, заточенные на учебу мозги притягивают знания, как магнит железные опилки, а опыта — йок. Ты юн и невинен, как в отрочестве, зато все прежние табу сняты. Хочешь курить? Кури! Хочешь любить? Люби! И не довлеют над тобой тяготы взрослой жизни.
Отучиться как все, пять лет подряд — это большой жирный плюс. Будет система в знаниях, будет глубина… Хм. Глубина…
Нахмурившись, я покрутил носом. Даже Физфак МГУ окопался в глубоком тылу передовой науки. Матан и ангем — это хорошо, но ту же теорию групп на факультете не преподают, а новая теорфизика уже скребется в дверь. Пару-тройку лет спустя ученая братия подсядет на алгебраические топологию и квантовую теорию, на дифференциальную геометрию, и тут одними лекциями да семинарами не обойдешься. Пора запасаться томами Бурбаки и сборниками Иваненко…
Старенький профессор, «выступавший» на сцене, отчетливо щелкнул замком портфеля, и студенчество свободно зашумело, подхватываясь и захлопывая исписанные тетради по сорок четыре копейки штука.
— Не расходиться! — мелодично взревел комсорг группы Лёвин, вскакивая и одергивая кургузый пиджачок. — У нас комсомольское собрание!
— Так цэ у вас! — подал голос развеселый хохол Петренко. — А нас за шо?
— Разговорчики! — строго прикрикнул Лёвин, выходя к доске, размалеванной математической каббалистикой.
— Нашли время! — раздался одинокий голос, исполненный безнадёги.
— Мы должны выбрать секретаря собрания, — бодро продолжил комсорг, не обращая внимания на несознательных. — Будут предложения?
— Предлагаю Аню Синицыну, — пробубнил кто-то с первых рядов.
— Кто за кандидатуру Анны Синицыной, прошу поднять руки! Кто против? Единогласно!
Хрупкая и юркая «Синичка» спорхнула по ступенькам и заняла свое место за основательным, монументальным столом, деловито раскрыв потрепанную тетрадь с черновиками протоколов.
— В повестке всего один вопрос, — снисходительно улыбнулся Лёвин, проявляя чуткость к людским слабостям. — Нам необходимо составить перспективный план работы комсомольской организации факультета, а также календарный план и план-сетку. На бюро было решено учесть инициативу снизу…
Я сидел в третьем ряду и с интересом наблюдал за привычным действом. Сеня Лёвин — парень, в общем-то, неплохой, хотя и с закидонами по политической части. Крепкий, способный математик. Если весь свой напор пустит в научное русло, оставит след в теории… Хотя бы пунктиром.
От беспокойных мыслей складочка запала на переносице. Как же повезло моему поколению — и октябрятские звездочки носили, и красные галстуки, и комсомольские значки! Надо было испробовать буржуазной демократии, нахлебаться свобод, чтобы оценить утраченные скрепы. И понять, помимо всего прочего, отчего важничали мальчишки или девчонки, принятые в пионеры.
Есть такой логический прием — доказательство от противного.
Потомки нынешних октябрят, рожденные в обществе купли-продажи, будут лишены драгоценного чувства товарищества. До них, закоренелых индивидуалистов, просто не дойдет, как можно радоваться общему, а не личному успеху. Воспитанные Интернетом и «независимыми», то бишь брехливыми СМИ, они выставят превыше всего свои права, глумясь над замшелым понятием долга.
Как им объяснишь, что хваленое «свободное общество» всего лишь толпа пыжащихся одиночек, несчастных людских атомов? Да никак…
А ведь распад социума уже запущен. Даже комсомольцы с пионерами теряют былой свой дерзкий энтузиазм, подменяя идеалы ритуалами. Встряхнуть бы их, что ли…
Тихонько приоткрылась дверь, впуская Григория Алексеевича, завкафедрой и члена парткома факультета. Делая пассы руками — сидите, мол, сидите, — он скромно примостился на краешке скамьи.
— Можно поприсутствовать?
— Конечно, товарищ Быков! — с готовностью кивнул комсорг.
«Синичка» испуганно вскинула головку, округляя глаза — и ловя сходство с разбуженной совой. Глянула в мою сторону, хлопая ресницами, и я ей по-дружески улыбнулся. Не дрейфь, мол.
— А что смешного, Гарин? — вздыбился комсорг, хищно перехватив мой посыл. — Где ты находишь юмор в нашей комсомольской работе?
— Нигде, — хладнокровно ответил я. — Правда, я и работы никакой не нахожу. Сплошная скука и пустопорожний формализм.
Аудитория зароптала, заерзала, а Лёвин будто вырос и раздался в плечах, наполняясь праведным гневом, как воздушный шарик — гелием.
— Ах, вот как? — сардоническая усмешка а ля Мефистофель заплясала на бледных губах комсорга. — И это говорит злостный нарушитель дисциплины? — театрально возгремел он. — Студент, который ни разу — я подчеркиваю — ни разу не соизволил посетить пары по общественным наукам, а заодно и по английскому? Студент, который не принял участия ни в одном мероприятии?!
— Слышу речи не комсорга, но прокурора, — я встал и присел на парту, боком оборотившись к сцене. — Во-первых…
— Тебе слова не давали, Гарин! — запальчиво выкрикнул Сеня.
— Вот как? — мой голос отдавал морозцем. — Ты будешь тут глупости говорить, а мне молчи да терпи? — не удержав ледяного тона, я ухмыльнулся. — Дай хоть покаяться перед лицом своих товарищей!
Лёвин вопросительно поглядел на Быкова, тот кивнул.
— Кайся, — буркнул комсорг.
— Спасибо, батюшка, — смиренно отпустил я. — Ну, во-первых. С милейшим Виленом Виленовичем я встретился лично еще в августе. Три часа мы с ним беседовали, как он любит выражаться — конструктивненько, да продуктивненько. Спорили о дефинициях коммунизма и социализма, вежливо ругались, но пришли-таки к трогательному консенсусу. Вилен Виленович освободил меня от занятий по основам марксизма-ленинизма и политэкономии социализма, а я, в свою очередь, обязался сдавать ему зачеты только на пять.
— Да-да, — улыбнулся Григорий Алексеевич, добродушно кивая, — помнится, товарищ Кетов был в полном восторге. По его словам, вы, Гарин, оправдали нынешний курс КПСС, процитировав Сталина. Не напомните нам?
Мои губы сами сложились в улыбку — "Виленыч" сразу показался мне бойким престарелым комсомольцем-максималистом, не приемлющим компромиссов.
— Товарищ Кетов подозревал товарища Брежнева в реставрации капитализма. Я же защищал рыночный социализм, и привел сталинские слова. Вождь сказал так: «Говорят, что товарное производство всё же при всех условиях должно привести и обязательно приведет к капитализму. Это неверно. М-м… Товарное производство приводит к капитализму лишь в том случае, если существует частная собственность на средства производства, если рабочая сила выступает на рынок, как товар, который может купить капиталист и эксплуатировать в процессе производства, если, следовательно, существует в стране система эксплуатации наемных рабочих капиталистами».
Завкафедрой одобрительно кивал.
— Зачет вы сдадите, Гарин!
— Приложу все силы, — заверил я. — Ну, это всё по первому пункту обвинения… Во-вторых, насчет инглиша. Я свободно говорю по-английски, в чем и убедил преподавательницу. Зачем же мне зря просиживать часы? Лучше я займусь программированием, подработка у меня такая… Ну и, в-третьих. В общественно-политической жизни я участвую весьма активно, просто ты этого не замечаешь. Вот, например, наш декан прямо на «картошке» организовал посвящение в физики. Как же не чтить традиции Посвята? И я их чтил до глубокой ночи, пока здоровье позволяло!
По толпе студентов, как порывом ветра, разнесло смешки.
Сеня заметно сдулся, и смотрел на меня, как Ленин на мировую буржуазию. Даже жалко его стало. Но Сеня первым начал!
— Комсомол — это сила! — с чувством сказал я, выдержав мхатовскую паузу. — Это бездна энергии, это миллионы молодых и рьяных, готовых на подвиг, готовых строить и месть! А ты им — календарный план, ведомости по учету комсомольских взносов… Знаешь, что я сделал, когда меня выбрали комсоргом школы? Выкинул всю эту бюрократическую макулатуру! И занял народ живым, интересным делом! Я и вашему бюро советую проветрить помещение, а то, простите, затхлостью отдает. Лёвин, ты только не обижайся, но оглянись же! Вокруг тебя сотни талантливых людей, готовых уже сейчас, не дожидаясь диплома, творить, выдумывать, пробовать! Ну, так направь эту энергию, куда надо, а не жди, пока другой займет твое место! У нас, как ты, наверное, знаешь, незаменимых нет.
Комсорг вздрогнул, побледнел, глянул с жалким вызовом, но смолчал.
— А конкретно, Гарин, — заинтересовался Быков, — что вы предлагаете?
— Ничего нового, — мотнул я своей умной головой. — Центр научно-технического творчества молодежи! Надо просто собрать сокурсников с идеями, проектами, задумками. Выделить им помещение, оборудовать его… И пусть трудятся на благо!
Послышались боязливые хлопки, а затем пышноватая девица, сидевшая рядом выше, затормошила соседа:
— Гош, чего ты молчишь? Ну, ты ж сам мне рассказывал! Холодильники на термоэлектрических модулях!
— Да ладно… — мямлил сосед, очкастый и вихрастый «ботан».
— Эффект Пельтье? — быстренько оборотился я.
— Ну-у… да, — растерялся «ботан».
— Конгениально! — прищелкнул я пальцами.
— Д-думаешь? — не поверил очкарик.
— Уверен! Вот, представь: суешь ты коробку-холодильник на заднее сиденье «Москвича», подключаешь к аккумулятору — и приезжаешь на пикник с остуженным пивком… Ерунда, согласен! Ну, а если «скорая» в твоем холодильнике доставит вакцину?
— Да-а… — взгляд «ботана» стал рассеянным, а я подмигнул пышечке. Та игриво накрутила на палец прядь волос, крашенных хной.
— А Скоков ядерно-магнитным резонансом увлекся! — донеслось с задних рядов.
— Нормально! — я звонко хлопнул в ладоши и потер их, будто согреваясь. — Вот и готов перспективный план!
— Собрание объявляется закрытым, — проскрипел Лёвин деревянным голосом и направился к дверям, прямя спину. — Все свободны!
Проводив комсорга задумчивым взглядом, Быков живо обернулся.
— Гарин, а вы не могли бы заглянуть в партком? Скажем… м-м… Через недельку?
— Загляну, Григорий Алексеевич, — улыбнулся я. Лучезарно, как весеннее солнышко.
Лёвин метался по комитету комсомола, бессильно ярясь. Тяжкая ненависть, свинцом заливавшая голову, сочлась в нем с сосущим «порханием бабочек» в животе.
«Не стоило трогать Гарина… — прыгали рваные мысли, будто хлопья сажи, реющие над костром. — Но и спускать… Как?! И что теперь? Смириться? Не дождетесь!»
— Сеня, уймись, — лениво сказал комсорг факультета, распечатывая пачку сигарет.
— Я спокоен, Дим, — выцедил Лёвин. Он резко сунул руки в карманы куртки, затем сложил их на груди. Передернув плечами, уткнул большие пальцы за ремень.
— Курнешь? — Дим небрежно выщелкнул сигарету.
— А-а! — раздраженно скривился Семен.
— «Пэлл-Мэлл»!
— Ну, давай…
Прикурив сигаретину, Лёвин зажал ее в дрожащих пальцах.
Власть комсорга группы невелика, но это всего лишь первый шаг! И, если тебе ставят подножку, ты или падаешь, или… Или сохраняешь равновесие. Чтобы развернуться, и дать пинка!
От частых нервных затяжек легонько вскружилась голова.
— В принципе… — Дим сощурился, отмахиваясь от сизой струйки. — В принципе, за Гариным — декан, но Фурсов — один…
— Один! — кисло бросил Лёвин. — Фурсов — из команды Курчатова, а там держали самых мозговитых!
Зазвонил телефон, и от неожиданности Сеня закашлялся ароматным дымком.
— Алё! — сипло вытолкнул он в трубку.
— Семен Лёвин? — донес телефонный провод.
— Да, это я.
— Вас беспокоят из ЦК КПСС…
Окурок выпал из ослабевших пальцев.
— …С вами хочет говорить Михаил Андреевич Суслов. Не кладите трубку…
Звонкий щелчок — и уха коснулся иной голос, твердый и малость окающий.
— Здравствуйте, товарищ Лёвин, — нетерпеливо начал главный идеолог страны. — До меня дошли слухи, что вы создаете проблемы комсомольцу Гарину…
— Я… — каркнул Сеня пересохшим ртом.
— Я не кончил, — резко стегнула трубка. — Михаил Гарин — способный и нужный нам человек. Только на его программах и научно-технических разработках наше государство заработало валюты на сто сорок миллионов долларов. Поэтому у меня к вам, товарищ Лёвин, убедительная просьба — не мешайте Гарину жить, учиться и работать. И не заставляйте нас делать малоприятные для вас оргвыводы. Вы меня хорошо поняли?
— Д-да… — выдохнул комсорг.
— До свиданья.
Держа трубку, как хрупкую драгоценность, Сеня бережно придавил ею рычажки.
— С-сука Гарин… — плаксиво задребезжал он. — Нажаловался в ЦэКа! Самому товарищу Суслову!
Дим сидел недвижимо и таращил глаза, пока не дернулся, отшвыривая догоревшую сигарету, обжегшую пальцы.
— Ах, ты!.. Нет… — невнятно замычал он, держа у губ указательный. — Я вместе с Гариным в метро ехал до самого бассейна, и там часа два бултыхался. Когда бы он звонил в ЦэКа? Не-е… Это кто-то другой. Или другая…
Лёвин не ответил. Широко раскрытыми глазами он смотрел за окно, в черноту позднего вечера. По Ломоносовскому проспекту сновали юркие жучки малолитражек, мелькая фарами и алея стопами, важно катили троллейбусы, высвечивая желтые окна.
Ничего этого комсорг не видел. Перед его глазами разворачивались совсем иные картины, серые и безрадостные…
Андропову всегда легче работалось «в лесу» — на засекреченных этажах белобетонной «книжки» ПГУ. Каждый вторник и пятницу черный «ЗиЛ» подбрасывал его сюда, в Ясенево. Здесь мысль высвобождалась из чиновничьей упряжи, сбрасывала гири текучки и волокиты. «В лесу» дули свежие ветра, налетая со всех концов света, и словно доносили прелый дух сельвы, сухой жар Сахары, влажную липкость лондонских туманов, приправленных застарелым смогом.
Юрий Владимирович прошелся по рабочему кабинету, уминая новый ковер, и благодарно кивнул Василю, занесшему чай в позвякивавших стаканах. Штампованные подстаканники придавали порученцу сходство с проводником плацкартного вагона.
— Пейте, — гостеприимно велел Ю Вэ, усаживаясь за стол. — Для зачина.
— Слушаюсь, товарищ председатель Комитета государственной безопасности! — отчеканил Борис Иванов, прихватывая пару баранок.
— Поёрничай мне еще, — буркнул Андропов.
Питовранов дипломатично улыбнулся, придвигая к себе чай. Выглядел Е Пэ, как всегда, импозантно — «импортно», как подшучивал Иванов, а вот его собеседники на иконы стиля явно не тянули.
— Начнем с тебя, Женя, — Юрий Владимирович разломал баранку и вдумчиво захрумкал, прихлебывая чаек. — Что там по операции «Сафари»?
— Всё идет по плану, — Питовранов взмахнул кистью. — Кубинские товарищи сделали Вакарчуку ринопластику, наложили на левую щеку аккуратный шов — как бы шрам, и сейчас Степана не отличишь от Брайена Уортхолла, «владельца заводов, газет, пароходов». Нам еще и повезло, как Робинзону Крузое! Помните? Дефо «подарил» своему персонажу сундук с инструментами! А нам досталась записная книжка мистера Уортхолла. Там всё — номера телефонов, счетов, пароли, фамилии, адреса… Все лето Вакарчук входил в роль — выслушивал по телефону доклады своих управляющих и давал ЦэУ — с Ямайки, с Доминиканы, изображая босса на отдыхе. И ни единого сбоя! На следующей неделе они с Чаком, то бишь, с Мануэлем, отправятся на Багамы, а оттуда — в Нью-Йорк. Должно получится — родни у Брайена нет, верный друг один — Мануэль Бака…
— Годится! — председатель КГБ энергично кивнул, блеснув очками в глаза Иванову. — А как там Миха поживает?
— Да неплохо поживает… — генерал-лейтенант громко хлюпнул чаем, отвечая ухмылочкой на укоризненный взгляд Е Пэ. — Дома, в Зеленограде, он под нашим постоянным контролем. Гариным я даже соседа подселил, по лестничной площадке — старого, проверенного кадра. С утра Мишка пересаживается на электричку. Доезжает до Ленинградского вокзала — и в метро. От станции «Университет» пешком до Физфака. Вечером — обратно. Всю дорогу мы его плотно ведем…
— А твои парни не засветятся? — сложил ладони Андропов.
— Не должны, — мотнул головой Иванов. — Даже если их лица примелькаются, то это дело обычное — попутчики ведь одни и те же. У кого-то в Москве работа, у кого-то учеба, да мало ли… В универе тоже наши люди — лаборанты, один преподаватель и даже студент в Мишиной группе.
— Ого! — Питовранов приподнял брови.
— А ты как думал! — горделиво хмыкнул Борис Семенович. — Знамо дело, на том стоим… По Москве Миша почти не шастает. Изредка наведывается в общагу МГУ на Вернадского, там у него одноклассники прописаны. Зина Тимофеева и Альбина Ефимова учатся на филологическом факультете, а Изя Динавицер — на историческом. Ну, и еще четверо — по другим вузам. Андрей Жуков поступил в МАДИ, Светлана Шевелёва — в Первый московский мединститут, ее сестра Маша — в «Строгановку», а Рита Сулима — в Московский финансовый… К-хм… Рита снимает квартирку на Арбате, и Миша порой гостит у нее. Бывает, что и до утра.
— Дело молодое, — снисходительно улыбнулся Ю Вэ. — Так, понятно, — задумался он, озабоченно при этом помаргивая. — Проблемы есть?
— Да не то, чтобы проблемы… — затянул генлейт. — Нами зафиксирована нездоровая суета группировки «хохлов» в ЦэКа — Кириленко, Тихонова и Щербицкого. Сейчас они активно подтягивают к себе Гришина. Щербицкий — центральная фигура, остальные так, подтанцовка. И вся эта гоп-компания ищет Миху, как крестоносцы — Святой Грааль!
Андропов размашисто хлопнул ладонью по столу, притормозив Иванова.
— А если «хохлы» выйдут на Гарина? — раздельно проговорил он.
— Хватит одной слаженной мобильной группы, — Питовранов глотнул остывшего чаю, и поставил лязгнувший стакан на салфетку. — Прикрепленных отрезают, нейтрализуют или ликвидируют. Мишу суют в машину и увозят в неизвестном направлении. Укол… Спецпрепарат… И нашего секретоносителя понесет, как Остапа!
Ю Вэ выразительно поморщился, затем вскинул на генерал-лейтенанта расширенные глаза.
— Боря, этого допустить нельзя. Бери «хохлов» под колпак! Знаю, что строго запрещено! Все равно бери! С Леонидом Ильичем я договорюсь, — он возбужденно заелозил. — Были такие «верные ленинцы»… Грянул тридцать седьмой — и где они?
— Понял тебя, — хищно сощурился Иванов.
— Товарищи… — негромко проговорил Е Пэ, и нервно потер ладони. — Рад, что Борис Семенович затронул тему нацменов. Сам я не решался… А ведь это… Да, согласен, не проблема! Это прямая и явная угроза, товарищи! Весь юг Советского Союза засуетился, а не одни лишь «хохлы»! — помолчав, он продолжил спокойнее: — Честно говоря, сложно отношусь к товарищу Суслову, но надо сказать ему спасибо за партсъезд. Ведь это его стараниями «помолодели» делегаты! Ни одного кувшинного рыла! Каждый второй — молодой рабочий, колхозник, инженер или совслужащий. И они все, как один, проголосовали за «перестройку»! Молодцы! А нам с вами надо думать теперь, как задавить оппозицию, потому что одним лишь тихим саботажем дело не кончится. Боюсь, как бы не полыхнули «горячие точки»! Особенно в Средней Азии и на Кавказе. Вторая очередь — Украина и Прибалтика. Надо ли говорить, с какой готовностью Запад поддержит «борцов с кровавым большевистским режимом»?
— Женя, да ты в своем уме? — Иванов ошарашенно щурился на Питовранова, сняв очки, будто надеясь лучше разглядеть визави. — Какая, к бесу, оппозиция? Какие еще точки?!
— Ти-хо! — прикрикнул Андропов, шлепая ладонями по столу. — Женя прав, — он раздосадованно сморщил лицо. — Это я всё виляю по-интеллегентски, никак не решусь бить первым! А пора уж! Борь, ты интересовался делом о покушении на Суслова?
— Нет, — буркнул генлейт, насупясь.
— «У тебя специализация узкая!» — спародировал Райкина Ю Вэ, откидываясь на спинку стула. — А опера ВГУ вышли на след Шелеста и прочих «хохлов» — от первых секретарей райкомов до членов ЦК КПУ. И все они завязаны на бандеровское подполье! Да, Боря, да! Мы установили контакты наших доморощенных националистов и с самим главой ОУН Ярославом Стецько, и с руководителем оуновской Службы "безпеки закордонных частей" Степаном Мудриком. Курьеры так и шмыгают через границу!
— Не хреново девки пляшут по четыре сразу в ряд… — Иванов обеими руками нацепил очки.
— Вот такие танцульки, Боря… — поскучнел Андропов, и жестко скривил рот: — Работаем!
Мне повезло — пятую пару занимал милейший Вилен Виленович со своим историческим материализмом, и я благополучно «удрал с уроков». Чтобы встретить Риту и проводить…
В ее маленькой и уютной квартирке, обставленной в стиле сороковых, задержался буквально на часок, да и то потому, что долго искал плавки. Вместе с девушкой, киснувшей от смеха, обшарил и комнату, и кухоньку, и ванную. Мы даже на балкон выглядывали, дуэтом вспоминая французские кинокомедии. А обнаружилось галантерейное изделие в прихожке, на самом видном месте — висело, скрученное, на рожке бра…
В общем, до дому я добрался в начале девятого. Родные привыкли к моим поздним явлениям, да и куда ж тут денешься? Пятая пара заканчивается без двадцати семь. Пока до метро добежишь, пока до вокзала доедешь, пока электричка дотелепается до станции Крюково… А потом еще автобус ждешь, считая тягучие минуты!
И вот они, мои Лесные Пруды…
Пустынная улица тянулась, осиянная фонарями и желтыми отсветами окон. На грани слышимости фырчал автобус, из отверстых форточек лились эстрадные напевы или невнятный говор — Зеленоград замедлял ход между ясным днем и темной ночью, чтобы угомониться до раннего утра.
Выйдя из громыхнувшего лифта, я застал соседа, одетого в полудомашнее — еще в строгом пиджачке, но уже в разношенных пижамных штанах, он шуршал веником по лестничной площадке.
— Здрасьте, Евгений Иваныч!
— Здравствуй, Миша! — трудно разогнулся сосед.
— Орднунг наводите? — я толкнул дверь, как всегда, не запертую.
— Да сам сплоховал, грязи нанес… — суетливо закружил Евгений Иванович, высматривая совок — он держал его в левой руке.
Улыбаясь, я переступил порог и притворил дверь, щелкая задвижкой на два оборота. После зябкой уличной сырости, да в домашнее тепло… Хорошо!
Что-то официальное бормотал телевизор в зале, на кухне бренчали тарелки, и звякали, пересыпаясь, ложки с вилками. Торопливое шлеп-шле-шлеп…
— Приветики! — мама, вытирая руки вафельным полотенцем, ласково поцеловала свое дитятко. — Раздевайся, мы еще тоже не ужинали!
— Сколько раз говорил, чтоб не ждали меня, — забурчал я, скидывая ботинки, — а то привыкните на ночь наедаться, станете толстыми и некрасивыми…
Из кухни важно выступила Настя в домашнем платьице и мамином передничке. В руках она держала расписную миску с жарким.
— Не будь занудой, Мишечка, тебе не идет! — сестричка подставила щечку, и я прилежно чмокнул.
Цепляя шлепанцы пальцами ног, улыбнулся — неугомонная натура спешно искала негатив, дабы озаботиться, поныть, как следует — и не находила. Полузабытая беспечность радовала, как ценный подарок судьбы.
— Здоров, Михайло! — отец возбужденно шелестел свежей газетой. — А наши — молодцы! Не ожидал даже. Лишили союзные республики права на отделение? Аллес гут! Правильно. Но мало! А сейчас вообще — автономизация! — он экспрессивно шлепнул ладонью по странице: — Ударим автономиями по кланам!
— Уже? — искренне восхитился я. — Правда, что молодцы…
— Да толку-то! — отчетливо прифыркнула мама, поддразнивая главу семейства. — Вон, в Китае сотни всяких автономий, а родовой строй никуда не делся.
— Майне кляйне! — взбурлил папа негодованием. — Ты не понимаешь, это же удар по единству всей этой родовой знати! Когда царька-бездаря, вроде Шеварднадзе, коронуют в Тбилиси — это одно, а вот когда карта Грузии запестрит, как лоскутное одеяло… — он кхекнул, прочищая горло, и постарался завершить пышную фразу обычным голосом: — Целая куча племен, представляешь? Мелочь пузатая! Имеретинская АССР, Хевсурская АССР, Сванская, Кахетинская, Картлийская, Мегрельская, Гурийская… Восемнадцать автономных республик, областей и районов!
— Это еще ладно! — я разморено двинул рукой, присаживаясь за стол. — А вот в Узбекистане… Так там и вовсе за сорок автономий выйдет — Каракалпакская АССР, Мангутская, Найманская, Кунратская, Кипчакская… И прочая, и прочая, и прочая!
— Разделяй и властвуй… — мама неторопливо взбила растрепавшуюся челку.
— Да! — отец с хрустом сложил газету. — Но это будет советская власть!
— Хватит вам про политику! — Настя зазвенела выставляемой посудой. — Жаркое стынет!
Папа потер ладоши, предвкушая, и тревожно оглядел стол.
— А… выпить?
— Алкоголик! — мурлыкнула мама, и выудила заветный сосуд.
Благодушествуя, я уединился и врубил комп. Обкормили меня сегодня… Жаркое, да со скрипучим огурчиком, да под токайское… М-м-м… А потом еще пирог яблочный, да под чаек! Не удержался, два куска слопал. Второй кусок был явно лишним, а что делать? В вопросах сдобы моя натура слаба…
Мигнула единичка, и я кликнул по иконке, выводя письмо. О-о! alex@sovmail.su. «Етто» от Ромуальдыча! И «об чем» нам поведает штандартенфюрер Войтке?..
Я заулыбался. Наш человек! Мы, правда, поспорили немного из-за ников, но Ромуальдыч таки уломал меня… Мои пальцы засновали по клавиатуре, набирая ответ:
Минуту спустя снова замигала иконка «Sovmail». В послании задавался вопрос:
Я наклацал и отправил:
— Мишечка! — Настя подкралась сзади и нежно обняла меня за шею, обволакивая запахом чистоты и мыла «Детского». — Ванная свободна! — и замурлыкала ласково: — Можно я в «Тетрис» поиграю? Немно-ожечко, немножечко!
— Пока я буду мыться, — поставил я условие.
— Конечно, конечно! — заверила меня сестричка в стиле Маши Шевелёвой.
Я встал, и на мое место тут же гибко скользнула Настёна.
«Немножечко… — мои губы сложились в улыбку. — Фиг оттащишь! И это я еще «Попрыгунчика» не запустил… Или пусть останется «Марио», как в прошлой жизни?»
Наплескавшись, почистив зубы дефицитной пастой «Колинос» и зачесав влажные волосы, я вывалился из ванной.
Прибегать к репрессивным методам не пришлось — Настя с мамой сидели в обнимочку, созерцая шоу «А ну-ка, девушки!», а отец допивал на кухне ежевечерний стакан кефира.
— Работать будешь? — спросил он понимающе.
— Надо, — вздохнул я. — Посижу часочек…
«Турбо Паскаль» почти доведен до ума. Удобнейшее, чуть ли не идеальное орудие труда для нынешнего программиста — простой и понятный синтаксис, и меню есть, и «горячие клавиши». Редактор, компилятор, отладчик…
А теперь всё это богатство вылизывать и вылизывать!
Тихонько прикрыв дверь, чтобы не мешать родне, я вернулся на остывший стул. Ага! Сразу двоечка!
Покликав «мышей», открыл письмо из Первомайска.
Еще б не здорово… Пару лет назад Киссинджер записал Брежнева в «никакие политики», но счел водителем-асом. А Леонид Ильич эволюционирует!
Я «вскрыл» второе письмо.
— Прорвемся, Ромуальдыч, — прошептал я. — Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!
Свет в комнате был притушен, и Зеленоград за окном не таял во мраке — проглядывали высотки за деревьями и даже промельки фар на Сосновой аллее сквозили в переплетах ветвей. А далеко-далеко за городскими крышами и чащобами вспыхивало, дрожа и пригасая, смутное зарево — то ли зарницы играли, то ли блистали огни артобстрела…
«Ну, ты как придумаешь!» — сердито нахмурился я, и взялся за «Турбу».
Глава 2.
Дизель танка «Магах-3» ревел радостно и звонко, без надрыва, а лязгавшие гусеницы победно топотали по пыльной набитой колее. Траки жадно загребали под железное днище скудную, иссушенную почву, будто спеша погрузиться во влажный песок — река Литани уже посверкивала за прибрежными зарослями.
Полупустынные склоны, шуршавшие жухлой травой, скатывались к живой воде — и вскипали буйной, глянцевитой зеленью, как морской прибой — взбитой пеной.
— Тхум олей Мицраим… — прошептал Алон, щурясь на блеск вод, отливавших бутылочным стеклом. Он приближался к истинным пределам земель Эрец-Исраэль, заселенных его предками тысячи лет назад, при Моисее и Иисусе Навине. Бездна времени отражалась в Литани…
Поправив тяжелый шлем, Рехавам крепче ухватился за горячие края люка. Высовываться из танка здесь, в «ФАТХаленде», кишащем палестинскими боевиками, было очень вредно для здоровья, но и нырять в бронированную утробу, душную и жаркую, не хотелось совершенно. Сидишь там, как ядрышко под стальной скорлупой, и ёжишься, ожидая, когда же грязный араб-«турист» вытащит из своего чемодана ПТУР «Малютка»… И никакая броня не спасет — тугая струя громового белого пламени мигом прожжет башню, брызгая расплавленным металлом, и станешь ты пеплом…
Алон неуклюже подвинулся, оглядываясь назад. По древней дороге, проложенной еще финикийцами, катила передовая колонна 36-й бронетанковой дивизии «Оцват Гааш» — копотя пылью, панцеры валко качались, грозя орудиями супостату.
Когда палесы ударили по мирной Галилее из 130-мм гаубиц и 40-ствольных «Градов», накрывая Кирьят-Шмону, Метулу и Нахарию, премьер и министр обороны явили трогательное единодушие — пожав друг другу руки и отринув взаимную неприязнь, Ицхак Рабин и Шимон Перес заключили мужской договор о мире. И пошли войной на палестинцев — общий враг объединяет…
Две эскадрильи самолетов «Кфир» отбомбились по Западному Бейруту, налетая парами со стороны моря. Ракеты и бомбы перепахали лагеря Нахр-эль-Баред и Бадауи, уничтожив склад боеприпасов и около двух взводов «тридцатьчетверок».
Разумеется, вторжение сильно возбудило сирийцев, и дядюшка Асад тут же ввел войска в долину Бекаа…
…«Магах» внезапно дернулся и замер, качнув передком. Рядом, звякая и рокоча, остановился командирский танк. Генерал-майор Бен-Галь молодецки спрыгнул на броню и оскалился, приветствуя Алона.
— Как дорожка, рабби? — заорал он, стягивая каску.
— Это направление, алуф, а не дорожка! — перекричал Рехавам дизельный клекот.
Авигдор рассмеялся, соскакивая на галечный пляж. Новенькие танки «Магах» и старенькие «Шот-Каль» грохотали, расползаясь по берегу и глуша моторы. Облачка сизого чада таяли в теплом воздухе — и набавлялась тишина. Становились слышны шуршание листвы и плеск речных волн — урез воды словно делил мир и войну.
Кряхтя, Алон полез из люка. Осторожно, чтобы не разбередить больную спину, соскользнул на броню, хватаясь за пулемет. Фу-у…
«Как мне тогда Юваль сказанул? — усмехнулся Рехавам. — «Суета — не мой стиль!» Во-во…»
В люк тут же просунулась вихрастая голова Ариэля Кахлона. Спецназовец юрко выскользнул наружу, за ним — Юваль и Цион. Вся группа в сборе, кроме Гилана. В госпитале отлеживается Гилан. Попал под раздачу на Прибрежном шоссе…
— Рабби, — живо блестя глазами, Кахлон завертел головой, оглядывая речную долину и рокочущую бронетехнику, — а форсировать будем?
Генерал-майор рассмеялся, хлопая себя по коленям и качая встрепанными кудрями.
— Форсировать другие будут, Ари, — проворчал Алон. — Наша цель попроще — зачистить земли от палесов вплоть до Литани, — уловив в своей речи назидательные нотки, он насупился, но договорил с вызовом: — Местные христиане натерпелись от боевиков и хотят, чтобы мы тут остались навсегда. Ну, в этом наши желания совпадают. Так что ты стоишь сейчас на новой северной границе Израиля!
— Здорово… — впечатлился Кахлон.
Зависла нестойкая тишина, перебиваемая грюканьем железяк — мехводы пользовались остановкой для мелких починок. А река текла и текла себе мимо, безразличная к человечьим разборкам — за минувшие века Литани немало вынесла в море пролитой крови…
— Едут! — встрепенулся Бен-Галь, втаптывая в скрипучий гравий недокуренную сигарету.
Со стороны Набатии показалось желтое облако — в пыли подпрыгивали и шатались три колесных бронетранспортера UR-416.
— Не стрелять! Это союзники!
Из головного броневика, затормозившего в удушливых клубах пустынного праха, выбрался бравый майор Хаддад в форме без погон. Этому толковому офицеру удалось собрать в один кулак христианские и мусульманские отряды самообороны, сплотив их в Армию Южного Ливана.
— Шалом! — воскликнул он, топорща усы.
— Салям! — ухмыльнулся Алон, и крепко пожал протянутую руку.
— Вот, разузнали кой-чего! — Саад развернул карту на броне «Магаха». Юваль живо прижал ее руками, чтобы не залистывало ветром.
— У палестинцев пятнадцать тысяч бойцов, — доложил майор. — Крупные силы противника сосредоточены на западном склоне хермонского хребта и на высотах Арнуна, господствующих над излучиной Литани — это там, — махнул он рукой, — ближе к Набатии. Оттуда палесы контролируют Тир, Большую Сайду и все побережье от Дамура до Бейрута. В каждом из этих районов от полутора тысяч бойцов до целой бригады. В их распоряжении артиллерия, вплоть до 155-мм орудий, «катюши» и около сотни «Т-34-85». Авиации нет, но стоит опасаться сирийских «МиГ-21». У меня все.
— Тогда продолжим! — зловеще улыбнулся Алон.
«Хочешь состариться — сиди. Хочешь омолодиться — иди!»
— По машинам!
Мы шагали шеренгой, хоть и не в ногу — молодые и модные. Я с Ритой — посередине, а слева от меня — Инна со своим Олегом. Красавец Видов вел под руки сразу двоих — прелестную жену и подозрительно румяную Машу. Ритка шушукалась с «непарной» Светланой, а замыкали строй благодушный Изя с отчитывавшей его Альбиной.
Премьера!
Впереди, под взлетавшим козырьком «России», ярчели громадные афиши. Даже отсюда, с бульвара, узнавались анфас рисованный Мкртчян да знаменитая троица, Никулин-Вицин-Моргунов. Плюс две красавицы вполоборота — Наташа Варлей и Инна Видова.
«СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК И ДРУГИЕ» — выплясывали огромные буквы, а серебристые динамики разносили знаменитые «акустические коллажи» Гайдая — причудливую звуковую смесь разухабистой музычки с закадровыми шумами. Абсурдный саундтрек звал к себе, манил предвкушением шедеврального зрелища, загодя настраивая на легкомысленный лад.
— Леонид Иович — бог комедии! — пафосно выразился Видов.
— Точно! — поддакнула Маша. — Точно!
Инна смолчала, на секундочку, как бы случайно, прижавшись ко мне плечом и стрельнув глазками. Рита в это долгое мгновенье не смотрела на нее, но словно почуяла исходящую от Хорошистки опасную женскую эманацию — и крепче прижала к себе мою руку. Я успокаивающе погладил ее тонкие, изящные пальчики — девичьи губы отозвались благодарной улыбкой…
— Я «Бриллиантовую руку» раза три смотрела, — безмятежно молвила Сулима. — Да и «Кавказскую пленницу»… И, ведь, знаешь сюжет чуть ли не наизусть, а все равно интересно!
— Ну-у, я вообще повторюшка! — прыснула Светлана в ладонь. — Насмотрелась «Ивана Васильевича…»! Теперь чуть что — «вельми понеже»!
— Житие мое… — вздохнул я, театрально печалясь.
— Иже херувимы! — звонко рассыпался смех близняшки.
— Ой, Олег! — воскликнула Аля, наклоняясь, чтобы видеть актера. — Это, наверное, по твою душу!
Впереди замаячила толпа поклонниц, томившихся от обожания.
— Скорее, к Инночке, — блеснул зубами Видов. — Я у Гайдая на втором плане!
Но фанатки, щебеча и стрекоча, как стая сорок, пылко набросились на него, сливаясь в восторженный вихрь улыбок, подведенных глаз и открыток с автографами. Досталось и Хорошистке — «русская Милен Демонжо» не подмахивала фотки с этакой усталой небрежностью кумира, а выводила роспись прилежно, как на уроке.
— Прямо, кинозвезда! — вытолкнул я, любуясь чудным профилем.
— Да какая там звезда! — на губах Инны тенью промелькнула улыбка. — Так, старлетка…
— Всё, всё, девушки! — взмолился Олег, поднимая руки, словно сдаваясь. — Опаздываем!
Закогтив автографы, стайка обожательниц неохотно сняла окружение, и наша шеренга отсчитала ступеньки знаменитой лестницы, перекрывшей проезд. Под крутым козырьком кинотеатра шумная, нарядная публика загустела, отчаянно взывая о лишнем билетике, и мы еле протолкались, всего разок затормозив у почтительно расступившихся зрителей — в пустом кругу, словно очерченном мелом супротив Вия, Гайдай давал интервью телевизионщикам. Инна прижалась к моей спине, как бы под напором «массовки».
— …Мне ближе сатира, гротеск, эксцентрика, — уныло тянул режиссер, оглядываясь в нетерпеливом поиске. — Я люблю острый ритм, быстрый темп, резкий монтаж, кинотрюки, очень люблю пантомиму…
Узнав меня, он неожиданно воскликнул:
— Миша! Здравствуйте! — высокий, нескладный Гайдай рывком вышел из кадра и затряс мою руку. — Как же вы нам помогли! Столько смешных моментов — чудо, блеск! Очень, очень стилево!
— Да ладно, — заскромничал я, уводя взгляд от любопытного ока телекамеры. — Надо ж было порадеть за важнейшее изо всех искусств! Здравствуйте, Наташа, — обронил мимолетно, замечая Варлей. — Или Нина?
Миниатюрная актриса весело рассмеялась.
— Да я уже и сама не знаю! — резво заговорила она. — Вжилась в роль! Привет, Олег! Инночка, привет! Или Дашенька?
Девчонки с готовностью рассмеялись, а Инна лишь улыбнулась, словно храня верность сценическому образу — холодноватой и недоступной ленинградочки.
— Привет, — потеплели глаза Хорошистки. — Знакомься, это Миша!
— Очень приятно! — оживленно молвила «кавказская пленница».
Я задержал ее маленькую ладонь в своей, и представил подругу:
— А это Рита!
— О-о! — Варлей с восхищением измерила глазами Сулиму. — Лоллобриджида зачахнет от зависти! И я тоже! — комично понурилась она. — Всегда мечтала быть высокой, как вы. Киношники еще не пристают?
— Отбиваюсь пока, — мило улыбнулась Рита.
— Всё, всё, пошли! — заторопил нас Видов. — Скоро начнется!
Мы успели. Под шепотки зала чинно расселись в партере. Слева мои ноздри тревожила Инкина «Шанель № 5», а справа щекотал подкорку винтажный аромат «Клима».
«Сулима — «Клима», — суетливо промахнула мысль. — В рифму…»
Девушка наклонилась ко мне, не отрывая глаз от гигантского белого экрана.
— Ты чего принюхиваешься? — шепнула она.
— Запахи будят воспоминания… — пробормотал я тихонько, кладя руку на Ритину коленку, словно оберега касаясь. Теплая ладонь ласково накрыла мою пятерню. И бысть тьма…
Зацепинская мелодия властно подхватила, закружила и понесла действие, разворачивая сцену за сценой.
Балбес, Трус, Бывалый и Джабраил, отбывающие наказание в образцово-показательной ИТК, выглядели уморительно, остриженные на лагерный лад.
— Хорошо сидим! — скалится Балбес, подмигивая скучному Джабраилу.
— Долго! — уныло вздыхает тот.
Набычившись, Бывалый сипит приглушенно:
— Пора рвать когти!
— А это не больно? — боязливо интересуется Трус.
…Четверка кунаков бежит «на рывок», а вот товарищ Саахов поумней своих подельников — освобождается досрочно. Не зря же и лагерной самодеятельностью руководил, и даже женские роли играл! Усатый Этуш совершенно бесподобен в платье: «Я — тоже человек, понимаешь!»
И как же он глаза таращил, узнав, что его пост в районе заняла та самая Нина!
Хохот гулял по залу, как порывистый ветер в бурю, почти не стихая. Неподалеку стонал и хрюкал Изя, но Альбина не школила бойфренда — сама изнемогала, хихикая из крайних сил.
— Сейчас про Нину будет, и про Дашу… — Инна подалась в мою сторону, приятно вжимаясь грудью в плечо. Ее ручка вкрадчиво соскользнула — и пристроилась у меня на бедре. Как давным-давно, в другую эру. Год назад.
Еще немного, и мои пальцы охватили бы нахальную ладошку, но я устоял.
…Пока киношный Видов в роли командированного Гоги охмуряет Нину — заведующую райкомхозом, Шурик-лошара бродит под окнами конторы, истребляя ромашки. Долго выясняет, любит или не любит, плюнет или поцелует, пока прехорошенькая секретарша Даша не высовывается в окошко.
— Да любит, любит, успокойся, — ворчит девушка. — Хватит цветы рвать!
— Правда? — сияет Шурик.
— Да правда, правда…
И Демьяненко, вдохновившись, отправляется в экспедицию (с Пуговкиным в роли известного ученого) — искать в горах снежного человека. Никто ж не знает, что йети изображает та самая троица с Джабраилом, скрываясь от милиции и пугая народ…
У бедных зрителей животы болят, дружный смех больше на стон походит, а Гайдай всё закручивает и закручивает сюжет…
В финальных сценах я отдышался. Вычурные здравицы, барабаны, джигиты, лезгинка… Две свадьбы разом! Нина и Даша в белом и пышном плывут по траве, будто царевны-лебеди, а вокруг них вьются Шурик с Эдиком — в мохнатых папахах, в черных кафтанчиках с газырями…
Усмешка тронула мои губы. Стало понятно, почему Видовы не закатили торжества в реале — им хватило съемочной площадки.
…Огромная, шумногамная толпа провожает молодоженов, ночной поезд отправляется, а мелодичный, западающий в душу голос Аиды Ведищевой выводит за кадром:
— «Люби сама-а — и будь любима!» — тихонько напевала Рита, а я держал ее за руку. — Ну, Ми-иша… Ты меня ведешь, как первоклашку! А я уже большая девочка!
— Да? — изобразил я удивление.
— Вот как дам сейчас!
— Прямо сейчас? — восхитился я. — Ну, Ри-ита… Люди ж кругом!
— Вот, получишь! — сказала девушка задушевно, и взяла меня под руку. — Пошли скорее!
От «Смоленской» до ее дома мы почти добежали, хихикая и прыская дуэтом. Вознеслись в маленькую квартирку — и замерли. Рита нежно огладила мое лицо ладонями.
— Мне все еще не верится, что ты — мой… — прошептала она, разглядывая жадно и серьезно, будто впервые увидела.
— Твой…
Мои губы долго искали дивный ротик… нашли… гладкие девичьи руки крепко обхватили меня за шею, и я уложил Риту на скрипнувшую кровать — всё рядом…
Скрипела двуспальная долго, пока мы не угомонились.
— Помнишь ту ночь, после выпускного? — смешно пыхтя, девушка притиснулась поближе, остыв после трудов любви. Закинула на меня руку и ногу, чтобы быстрее согреться. — Другой такой не было и не будет… Да и вообще… Мы редко оставались одни до утра. Правда? Как-то всё урывками… Да и пусть… Мне очень хорошо с тобой!
— Нет, это мне с тобой хорошо, — заспорил я, с усилием разжмуривая глаза. Недельная беготня давала себя знать.
— Ладно… — милостиво муркнула Рита. Потершись носом о мое плечо, она уложила голову мне на грудь и вздохнула. — Знаешь, а я, наверное, развратница…
— Ну, здрасьте, — фыркнул я, — приехали! С чего вдруг?
— Понимаешь… — девушка стесненно хихикнула. — Когда мы с тобой… ну, очень близко, ближе не бывает… Ну, ты понимаешь! Я будто с двумя сразу — мальчиком Мишей и взрослым Михаилом. Он такой чуткий, заботливый! И очень нежный…
— Чучелко ты мое… — проворковал я ласково.
— Ну, ты меня, как Настёну! — засмеялась Рита. Смолкла и приподняла голову, пальцами небрежно отмахивая прядь. — Миш…
— М-м?
— Я все-все помню про твою тайну… Я даже горжусь немножко, что ты одной мне… Миш, ты рассказывал про свою жену… А когда вы встретились?
Я огладил Ритину щеку, и девушка прижалась к моей ладони.
— В восемьдесят втором, летом. А через год поженились. Проговаривал эти слова, и сам удивлялся — неужели всё это было на самом деле? Даша… Холодное Японское море… Дача под сопкой…
— Шесть лет еще! — выдохнула подруга. — Ты окончишь универ… Тебя оставят в аспирантуру, да? А еще через год… уедешь? Будешь Дашу искать?
Я ласково уложил девушку на спину и поцеловал ее, опершись локтем.
— Никуда я не уеду, и искать никого не буду, — мой голос был мягок и тверд одновременно. — Нашел уже!
Рита всхлипнула и порывисто обняла меня. Прижалась, задышала в шею.
— Так хорошо, что в сон тянет… — пробормотала она смущенно. — Давай, поспим чуть-чуть? М-м? Как Штирлицы? А потом сходим куда-нибудь! Еще светло совсем… Давай?
— Давай… — я крепче стиснул девушку, и с наслаждением закрыл глаза. Сладкая дрема накрыла нас теплым, невесомым одеялом…
Мне снилась Инна.
Пройдясь по причалу и косясь на небоскребы Манхэттена, Вакарчук оглядел «свою» облупленную яхту. Почившего Уортхолла не интересовали всякие новомодные навороты, вроде облицовки амарантовым деревом. Этот скряга купил себе «бэушный» иол с маленькой бизанью позади грот-мачты, чтобы можно было справляться с парусами даже в одиночку. Но вот, не справился…
— Шеф! — напомнил Чак о себе. — Такси ждет!
— Иду!
За рулем желтого кэба перемалывал жвачку толстомордый негр. Фуражка таксиста едва удерживалась на стриженной голове с мясистым загривком.
— Куда? — промычал он, неприятно выкатывая глаза в зеркальце.
— Бруклин-Хайтс. Кэнберри-стрит.
В глазах «кэбби» заворочался интерес — район для богатеньких!
— Да, сэр, — рокотнул он, и тронулся.
Степан помалкивал всю дорогу. Его занимала весьма важная проблема: как узнать «собственный» дом? Брайену Уортхоллу принадлежит трехэтажный особняк-браунстоун в тени высоких деревьев. На мятой фотокарточке всё это хорошо видно, вот только снимок черно-белый! И какого же цвета недвижимость? Коричневого, желтого, красного, серого? А черт его знает…
Такси свернуло на Кэнберри-стрит, узкую и уютную улочку, застроенную теми самыми браунстоунами. Было похоже, что выставленные в ряд двух- и трехэтажные дома сгребли, лишая проулков, и не просто сцепили боками, а еще и сплющили.
Высокие деревья вырастали чуть выше крыш, наводя тень и придавая месту элегическую утонченность. Глянешь — и не поверишь, что отсюда недалеко до трущобного Гарлема или эмигрантских кварталов Куинса.
Вакарчуку улица по душе пришлась. Что-то в ней было узнаваемое, не раз виденное в старых районах Москвы, и потому немного даже родное, дававшее волю легкой ностальгии.
— Стоп! — сказал Призрак Медведя. — Приехали.
Степан не спорил. Вылез из кэба и дождался индейца.
— Сколько ты ему сунул?
— Десятку.
— Раздаваха… — заворчал Вакарчук.
— Zhlob, — ухмыльнулся Чак.
Обменявшись любезностями, они поднялись по ступенькам особняка из коричневого камня на своеобразное крыльцо, чей навес удерживала пара дорических колонн. Окна полуподвала сбоку ограждали кованые решетки. Дорого и стильно.
— Ключ у тебя?
Чарли отрицательно мотнул головой. Обшарив все карманы, Степан обнаружил искомое на дне объемистой сумки. Открыв, потянул на себя тяжелую резную дверь, и шагнул в темноватый холл, отделанный деревом.
Из людской уже шаркал Борден, старый эконом с замашками английского дворецкого.
— Добрый день, сэр, — с достоинством поклонился он.
— Добрый, Борд, — буркнул Вакарчук, отыгрывая нелюдима.
— Рад вашему приезду, сэр. Вас так долго не было, сэр…
— Дела, Борд.
— Кухарку я отпустил, сэр, готова лишь холодная закуска. Но, если нужно…
— Нет-нет, Борд, все в порядке, — скинув куртку на руки эконому, Степан тяжело зашагал к лестнице. — Должен подойти один хомбре, впустишь его. А пока отдыхай.
— Слушаюсь, сэр…
Прямой, как огородное пугало, Борден величественно удалился.
— Закуска — это неплохо, для начала, — рассудил Степан, и понизил голос: — По-моему, он принял меня за хозяина!
— Старый слуга, — пожал плечами Чак. — Подслеповат и глуховат.
— За мной!
В столовой был накрыт огромный овальный стол, окруженный двумя десятками старинных стульев, сразу напомнивших Вакарчуку наследство Кисы Воробьянинова. В меню имелось холодное запеченное мясо, нарезанное тонкими пластиками, безвкусный сладковатый хлеб, похожий на поролон, и красное вино в графине.
— Ага, да тут и выпивка! Живем…
Хлебнув для храбрости, Вакарчук основательно закусил. Страх и тревога, не отпускавшие его с раннего утра, как только в светлеющем небе зазеленела статуя Свободы, немного ослабили хватку. Степан повеселел. Проверку дворецким он выдержал…
Мысли разлетелись вспугнутыми мухами, стоило ударить колокольчикам в холле. Вакарчук настороженно, перестав жевать, глянул на индейца. Тот успокаивающе повел рукой — спокойней, бледнолицый, спокойней…
Вскоре зашаркал Борден, и вот с лестницы донесся его дребезжащий голос:
— Мистер Сандерс, сэр!
Степана окатило облегчением. Быстро дожевав мясо, он крикнул:
— Пусть поднимается!
Вскоре в столовую вошел Уинни Сандерс, он же Николай Ладынин, большой спец из «Фирмы» Питовранова. Выглядел он как типичный «белый воротничок» — костюмчик, галстучек, безукоризненно белая рубашечка. А иронию во взгляде прятали затененные стекла очков.
— Приветствую вас на земле Ньюркщины! — поздоровался он на русском, и небрежно отмахнулся, словно стирая с лица Степана тень неуверенности. — Не волнуйтесь, подслушки нет, ребята обследовали весь дом. Ах, да… — Николай повернулся к Призраку Медведя. — Как ваши успехи в русском?
— Хорошо, товарищ, — старательно выговорил индеец. — Но лучше — инглиш.
— О`кей, — кивнул Сандерс. — Я уже второй месяц тружусь в вашей компании «Мэшинтрекс», товарищ Уортхолл. Пока простым менеджером, но… Вы же меня повысите?
— Куда ж я денусь! — фыркнул Вакарчук. — И что «Мэшинтрекс»?
— Да ничего так, крепкий бизнес, — Ладынин покрутил кистью. — Без долгов, но и без особых амбиций. Торгует компьютерами и программным обеспечением. Что я предлагаю на первом этапе? Создать фирму «Софтимпэкс» — и продвигать на американский рынок советское ПО, то есть софт, а затем и хард — нашенские микроЭВМ «Коминтерн-1». Сейчас в Штатах найдутся десятки тысяч энтузиастов, готовых покупать недокомпы, вроде «Альтаира», «Сол-20» или «КИМ-1», а мы им предложим роскошные аппараты с дисплеем, ворд-редактором, графикой, QWERTY-клавиатурой, сетевой картой! Операционка «Ампара» в качестве бонуса, а модем — за отдельную плату…
Степан внимательно слушал, понимая с пятого на десятое, кивал с умным видом, а затем спросил:
— И что будет?
Ладынин картинно упал на стул и раскинул руки в широком жесте.
— Бум! — воскликнул он. — Ажиотажный спрос! Миллионы американцев встанут в очередь за нашими «Коминтернами», и будут их хапать, не жалея кровных долларов! «Мэшинтрекс» займется солидным делом — адаптацией советских микроЭВМ к американским реалиям. Ну, например, заменой штепсельных вилок с круглыми контактами на те, какими пользуются здесь — с плоскими. А в недалекой перспективе мистер Уортхолл выходит в миллиардеры, что и требовалось доказать! Конечно, — Николай прижал к сердцу пятерню, — все это легко лишь на словах. Потребуется звонкая реклама, и подкупы, и команда зубастых юристов-крючкотворов, но любые расходы окупятся! А параллельно будем играть на бирже. Зная будущие котировки фьючерсов, можно сделать оч-чень серьезные деньги!
В дверь робко постучали.
— Сэр, вам пакет!
— Заходи, Борден! — встав со стула, Вакарчук торжественно пожал руку Ладынину. — Благодарю за консультацию, мистер Сандерс! Надеюсь, вы принесете немалую пользу нашей компании на посту генерального менеджера.
— Я не подведу, мистер Уортхолл, — заверил Степана агент КГБ, и расплылся в откровенно гагаринской улыбке.
Просторный, залитый светом спортзал потихоньку превращался в мастерскую-лабораторию. Ряды столов вдоль стен уставлены «Коминтернами», осциллографами, какими-то стендами… Пишмашинки «Консул» с пулеметными стрекотом выкатывают распечатки… А посреди обширного помещения, прямо на паркете, грудой свалены блестящие кирпичики неодимовых магнитов, градиентные катушки в форме восьмерок, седловидные РЧ-катушки, синтезаторы частоты и усилители — это Ваня Скоков колдует над ЯМР-томографом, вдохновленный моей подсказкой. Я шепнул ему насчет частотного и фазового кодирования — и время пошло. Иван с добровольными помощниками вступил в гонку с американцами Лотербуром и Дамадьяном — эти «яйцеголовые» уже в следующем году испытают первый в мире МРТ-аппарат.
Ну, это мы еще посмотрим, кто первым порвет финишную ленточку…
Активно отдыхая за "клавой", я просмотрел отпечатанную страничку с задачей из учебника по «праку». «Изучение тензора инерции твердого тела методом колебаний».
Полдня я обрабатывал измерения, обсчитывал погрешности и строил графики. А таких задач — двенадцать за семестр. И попробуй только не реши! Ну, зубы у меня крепкие, разгрыз…
— Етта… — неожиданно послышался знакомый голос, и я завис. — А где мне найти Гарина?
Иван и Гоша Леднёв, мудривший с термоэлектрическим модулем, молча указали на меня. Да я и сам уже вскакивал, скалясь во все тридцать два.
— Ромуальдыч! — опрокинув стул, заспешил навстречу дорогому гостю.
Вайткус, смущенно посмеиваясь, шагнул и крепко пожал мою руку.
— Давно не виделись, хе-хе…
— Только не говорите, что вы просто так наведались! Нам срочно нужен технический директор, вы же в курсе!
— Так уж и срочно? — притворно засомневался Арсений Ромуальдович.
— Срочнее не бывает!
— Ой, Ромуальдыч приехал! — донеслось от дверей.
Хлопая в ладоши, вбежала Альбина в новом джинсовом костюмчике.
— Как я вам? — повертелась она.
Леднёв и Скоков, ни слова не говоря, выставили большие пальцы — люкс!
— В комиссионке взяла! — оживленно болтала Ефимова. — Никогда джинсов не носила, вообще, а тут увидела — и не выдержала. Почти все деньги потратила!
— И чё? — возник на пороге растрепанный Изя. — Прокормлю уж как-нибудь!
— Ой, кормилец нашелся! — подпустила Аля ехидцы в голос.
— А чё?
— Как будто и не уезжал! — рассмеялся Вайткус. — Миша, пойдем, я там кой-какие гостинцы привез, поможешь донести…
Мы вышли к лифтам, и Ромуальдыч, распуская «молнию» на своей шикарной дубленке из кенгуру, сказал негромко:
— Так ты серьезно насчет вакансии?
— От и до! — серьезно кивнул я. — С вашими связями… Просто мне сейчас приходится не думать, а бегать, доставать и пробивать! Вон, вчера неодимовые магниты выцарапал. Новейшая разработка! Так вот пробегаешь весь день, поможешь тому же Ваньке, а у самого всё стоит колом…
— Понимаю, понимаю… — Вайткус потер щеку, кривя губы. — Ну, считай, вакансия заполнится… м-м… через недельку.
— Здорово! — обрадовался я. — Нет, правда, что ли?
— Что ли, — улыбнулся Арсений Ромуальдович, и тут же построжел. — Только давай сразу расставим акценты. Там, в Первомайске, я реально, как ты выражаешься, хотел толкать прогресс. Но сейчас иная ситуация. Настают тревожные времена, Миша, и я не хочу, чтобы с тобой случилось… э-э… нехорошее. Понимаешь?
— Понимаю, — я щелкнул кнопкой-стрелочкой, вызывая лифт.
— Вот и хорошо, что понимаешь, — заворчал Вайткус, насупясь.
Уверять старого зубра в том, что сами-де бережемся и кое-что могём, я не стал — это выглядело бы слишком по-детски. «Могём»… Да мне до сих пор не удалось вычислить ни одного прикрепленного! И я же наверняка видел мою охрану — в метро, на остановке или в универе, — но кто есть кто? Как распознать среди москвичей и гостей города сотрудников 9-го управления? Или со мной работает 7-е? Да я даже этого не знаю!
Выйдя, мы зашагали мимо вахты.
— Сейчас, Панасовна, — забасил Ромуальдыч, — посылки только передам!
— А як же, а як же, Арсений! — разулыбалась баба Дуся.
Я отвернулся, чтобы скрыть ухмылку — Вайткус и тут засветился! Воистину, нет в Союзе ССР людей, не знакомых с Ромуальдычем.
Зеленый «Ижик» на стоянке сразу бросился в глаза.
— Посылки Зиночке передали, и Але, а етто, — Вайткус шлепнул по капоту, — тебе!
— Что? — не сразу дошло до меня. — Машинка? Вся?!
— Полностью! — засмеялся Ромуальдыч. — Документы на тебя я оформил, всё, как полагается, права есть, восемнадцать исполнилось. Пользуйся! И уйми свои смутные сомнения! Ты же ее сам собрал — из сущего хлама, из списанного ломья!
— Да, но… — замямлил я.
— Никаких но! — отрезал Вайткус. — А свою «Волжанку» я через неделю пригоню. Хватай ящик, тащим!
Я украдкой погладил машинку, и нагрузился увесистой посылкой.
— Устроим девчонкам праздничек! — подмигнул мне Ромуальдыч, и боком толкнул стеклянную дверь ДСВ.
Глава 3.
Прочный каркас из блестящего металла держал в себе огромные ободья электромагнита и охладители ЯМР-томографа. Громоздкая конструкция из стоек, перекладин и откосин уже весила восемьсот кило, а вся сборка потянет тонн на пять, как минимум. В общем, пришлось мне выбивать в ректорате отдельное помещение на цокольном этаже.
«Очень надо, Рем Викторович! Это ж настоящий прорыв в медицине! Ой, спасибо, Рем Викторович…»
Зато куда проще было обтянуть экраном, не пропускающим излучение, маленькую комнату, чем бывший спортзал. Заодно экранировка защищала томограф от телерадиопомех извне.
— Тут, короче, создается однородное магнитное поле от семи десятых до одной тесла, — бубнил Скоков, любовно оглаживая массивные катушки. — А ядра водорода в нас, будто малюсенькие компасы! Только их стрелочки вертятся, как попало. Включаем основной магнит — и миллиарды миллиардов протонов выстраиваются одинаково! Образно говоря, все на север указывают. А сюда мы, — кряхтя, он просунулся внутрь сканера и пошлепал рукой по вогнутой пластмассе, — градиентные катушки поставим, чтобы локализовать область исследования, сделать как бы срез! Ну, там, брюшной полости или грудной клетки. Ага… — Ваня запыхтел, выбираясь обратно. — Одна передающая РЧ-катушка уже намотана, надо еще парочку. Их задача — возбудить «наши» протончики радиочастотным импульсом. Ядра тут же срезонируют, излучая фотоны — и приемные катушечки снимут ЯМР-сигнал. Усилят его в тыщу раз, одновременно понижая частоту с мегагерц до килогерц. Вот тут-то и заковыка — сигнал, ведь, аналоговый! А нам его надо оцифровать, иначе ЭВМ «не поймет»!
— Алгоритмы на мне, — успокоил я Ваню начальственным мановением, — проги сам напишу, а за тобой — матчасть.
— Здорово! — крякнул Скоков, потирая руки. — Это здорово!
«Три богатыря» — бородатые очкарики из Ваниной команды — радостно заулыбались, пихая друг друга локтями.
«Даёшь советский томограф! Даёшь пятилетку в три года!»
Хмыкнув, я обошел сканер, переступая кабели и вязки проводов. За стеклянной стеной рябили Удальцовские пруды, а на тот берег выходили белые пятиэтажки.
Меня передернуло. Вообразил, каково это — окунуться в стылую воду. Обжигает, как огнем, только с обратным знаком…
Снега мы пока не видали, однако белёсое небо помаленьку затягивалось клубистой, синевато-пепельной хмарью, да и ветерок поддувал морозный — лицо немеет. Лужи по утрам окаймлялись целлофановым, перепончатым ледком, тонким, как покровное стеклышко для микроскопа — он колко хрустел под колесами «Ижика». Предзимье…
— Ладно, дерзайте, — улыбнулся я в дверях, вдохновляя однокурсников на новые трудовые подвиги. — Нужен буду, наверху ищите.
Цоколь пустовал, лишь в гладильной шипела утюгами пара студенточек. Зазывно распахнутые дверцы лифта словно поджидали меня, но я свернул на широкую лестницу, взбегая на первый этаж, просвеченный насквозь.
— О, Миша! — живо развернулась тетя Дуся. — А тут к тебе!
С низенького диванчика плавно, по-кошачьи, встала Инна в пухлой куртке и задорной лыжной шапочке с вышитыми снежинками.
— Привет! — расцвела Хорошистка улыбкой. — А я… Вот! — она провела пальцами по картонному ящику со знакомой синей картинкой. «МикроЭВМ «Коминтерн-1А». — Купила тут, недалеко… А он такой тяжелый! Олег на съемках сейчас, в Казахстане где-то… А потом смотрю — твоя машина стоит! Думаю, может, ты…
В синих глазах сияла такая несмелая и чуточку кокетливая мольба, столько в них светилось надежды, что я уступил.
— Пошли, — сказал, подхватывая ящик. — Как ты его только дотащила!
— На себе! — жизнерадостно прозвенела Инна. — Ой, ты же в одном свитере!
— Да ладно, — запыхтел я, боком проходя в раскрытые девушкой двери, — в машине согреюсь.
Осторожно уложив хрупкий груз в кузов, прижал его сбоку запаской, чтобы не елозил, и залез на водительское.
— Садись!
По-женски суетливо, Хорошистка устроилась на переднем сиденье.
— Да тут недалеко, на Ленинском! — затараторила она. — В большой квартире ремонт, пришлось нам переехать в съемную. А то пыли столько!
Я промычал нечто сочувственное, трогаясь и выезжая на Кравченко. А Москва принарядилась к празднику…
Отовсюду жгло красным цветом — трепетали на ветру флажки и полоскали стяги, надувались, как паруса, транспаранты, переброшенные через улицу. Голые деревья уже не гасили сполохи наглядной агитации, и в поле зрения постоянно попадали образы Великого Октября — «Аврора», красногвардейцы, вдохновенный профиль вождя мирового пролетариата…
— Буду сразу и учиться, и сниматься! — оживленно щебетала Инна. — А вот на сцену выйти стесняюсь! Представляешь? Ну, вот что я за человек…
— Красивый человек, — вставил я, выворачивая на проспект и улавливая в глазах пассажирки такой знойный посыл, что кровь в жилах закипела. — Куда ехать?
— А вон! До того дома — и направо! Вон, где арка!
Остановившись у подъезда, я нагрузился и зашагал за Хорошисткой, ругая курский «Счетмаш» — могли бы и прорезей наделать в ящикотаре, а то и ухватиться не за что.
— Сюда! — Инна отперла дверь квартиры и пропустила меня за порог. — Да ты не разувайся!
— Ну, вот еще… — проворчал я, скидывая туфли.
— А тебе в них не холодно?
— А там стельки из войлока. Тепло…
В квартирке еще держался старушечий нафталинный дух, но уже победно витал молодильный запах валютного «Нескафе».
Девушка засеменила вперед, распахивая дверь спальни, куда вписалась огромная квадратная кровать, застеленная стеганным хуторянским одеялом, грузный кустарный шкаф о трех дверцах и модерновый стол в углу, простейший, как «Квадрат» Малевича.
— Ставь! А… — в Инкином голосе зазвучали кроткие просительные нотки. — Мишенька, подключишь? А?
— Подключишь, — улыбнулся я, с треском распаковывая тару.
— Ой, спасибо, спасибо! — возрадовалась Хорошистка, и две милые ямочки заиграли на ее упругих, по-дитячьи пухлых щечках. — Девчонки показали, как пользоваться, а куда тут все эти провода втыкать…
— Сейчас я…
— Ага!
Монитор — в угол, к самой стенке, системник — под стол, «мышу» — на коврик. ГМД — в дисковод, то бишь в накопитель гибких магнитных дисков…
Щелкнув кнопкой, я вызвал к жизни микроЭВМ — дисплей осветился, а НГМД зажужжал шершнем, сглатывая инфу. Монитор мигнул — загрузка. Клик-клик. «Установить». Клик. «Готово». Клик-клик. Встроенный динамик донес знакомый перебор нот, и на экране взошла звезда «Ампары».
— Миша…
— Работает, пользуйся, — бодро сказал я, не отрываясь от дисплея. — Надо будет еще модем прикупить, сетевая карта в комплекте…
— Мишенька…
Встал. Подвинул стул. Обернулся. Замер.
Инна тянулась стрункой в шаге от меня — в босоножках на каблучке. А больше на ней ничего не было.
Я завис. Глаза жадно хватали то стройные ноги, то дразнящий изгиб бедра, то трепещущий от волнения животик, то набухшие соски, похожие на спелые малинки.
«Надо же, — плавала в пустоте одинокая мысль, пародируя ослика Иа-Иа, — мой любимый размер…»
— Мишенька! — Хорошистка ухватила мою безвольную левую руку и прижала к своей груди. Я отмер — мои пальцы вмялись в атласную туготу. Правая рука сама дотянулась до упругой, как мячик, ягодицы — и я грубо притянул девушку к себе.
— Да… Да… Да… — податливо шептала Инна, задыхаясь — и стягивая с меня тренировочные брюки с лампасами. Свитер с футболкой я скинул сам, выкручиваясь из рукавов.
Не помню, кто из нас кого повалил на кровать. Просто не хочется осуждать одну лишь Хорошистку. Я ведь прекрасно осознавал происходящее, но совесть не донимала меня ничуть. Не чувствовал за собой ни вины, ни раскаяния.
Да! Рита, Рита, Рита! Это имя колотилось у меня в голове, отзываясь частым биением пульса, но его пересиливало горячее стонущее аханье Инны, и тонкий голос, ронявший:
— Ещё! Ещё-о… О-о…
Я овладевал чужой женой на пределе сил, едва удерживая в объятиях гибкое и сильное тело. Кровь бурлила во мне, донося тающие льдинки мыслей:
«Освободись… Это освобождение… Ты хотел ее? На! Бери! Расколдуйся — и забудь!»
Тут же промелькнуло ощущение, что я просто заучиваю будущее оправдание. Или объяснение…
Пик! Экстаз! Взрыв!
Все обрывки дум, корчи переживаний и зашквар эмоций смыло в сладостном содрогании плоти.
«Свободен…»
Мы не сразу расплели руки и ноги — и тут же задышали, как утопающие, вырвавшиеся из бездны вод. Повалившись на спину, я бездумно глядел в потолок, исследуя трещинки в побелке и завитки резного багета.
— Не жалей ни о чем… — колыхнулся высокий томный голос. — И не вини себя — я давно, очень давно хотела, чтобы мы… Чтобы мы с тобой… Мое желание исполнилось…
— Мое — тоже, — я повернул голову набок, спокойно созерцая, как вздымаются Инкины груди, похожие на древнерусские шеломы, только живые и теплые, исцелованные да истисканные.
«Синяки будут…» — промелькнула мысль.
— Наверное, тебе придется плохо… — прерывисто шептала девушка, будто слабея, и являя синий блеск из-под трепета ресниц. — Всем опять хуже станет… Из-за меня. Я знаю, но… — смолкнув ненадолго, она тихонько напела: — «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…» Самая нелепая ошибка — то, что я ушла от тебя. Из-за этого всё. Ну, да, я играла в любовь, было такое, но и любила! Тебя. Веришь? — она нащупала мою руку и погладила ее.
— Верю, — вытолкнул я.
— Вот такая вышла из меня роковая фемина… — длинно вздохнула Хорошистка. — Я кругом виновата, но все равно хочу, хочу быть счастливой! И стану! — повернувшись набок, она поцеловала мою руку, словно присягая. — Больше не буду вмешиваться в твою жизнь! Обещаю.
Подтянувшись, я чмокнул в сухие, как будто воспаленные, слегка припухшие губы Инны, и встал, оттолкнувшись коленом.
— Редко кто бывает виновен сам, — неторопливо облачаясь, всё поглядывал на Хорошистку, словно стараясь запомнить получше. Девушка лежала, бесстыдно раскинув ноги и заложив руки за голову. Глаза ее влажно блестели, словно отражая слабую блаженную улыбку, застывшую в изломе рта.
— Прощай, — сказал я, оборачиваясь в дверях.
— Пока… — прошелестело в ответ.
— Вы представьте только, что было бы, вздумай сомалийцы пойти войной на эфиопов! — с жаром воскликнул замполит Якушев, прохаживаясь по кают-компании. — Нам пришлось бы выбирать, чью сторону занять, а оно нам надо? В любом случае, мы понесли бы потери — и материальные, и репутационные! Зато теперь Советский Союз и Куба сплотили социалистическую федерацию Эфиопии и Сомали, куда вошел и Южный Йемен… — он сбил свою обычную сосредоточенность, на минутку рассеяв внимание. — Да… Йемен… Я там служил, где-то с полгода. Очень необычная земля, очень! Эти древние расписные «небоскребы» в горах Хадрамаута… — его взгляд на секундочку расфокусировался, приобретя мечтательность, но офицер тотчас же вернулся в явь, смущенно кашлянув: — К-хм… Хочу надеяться, что сейчас, когда йеменцы скинули Салема, заигрывавшего с Мао, и к власти в Адене пришел Абдель Фатах Исмаил…
— Мы ему помогли! — вылетело из толпы матросов.
— Да! — оживился замполит, подхватывая. — Помогли! Поставили, можно сказать, своего человека. И это лишь доказывает нашу силу, товарищи, наш высокий профессионализм — как военных, так и дипломатов. Ведь кого попало не возведешь! Восток — дело тонкое…
— А Эритрея? — вдумчиво спросил Гирин. — Что ж они сразу делиться, как амебы какие-то?
Смех разошелся по кают-компании и стих. Матросы выжидательно уставились на каптри Якушева.
— Африка! — улыбчиво развел руками замполит. — Эритреей кто только не правил — и цари Аксума, и турецкие султаны, и короли Италии… Лет десять назад Асмэра вошла в союз с Аддис-Абебой, но самодержец Эфиопии, человек недалекий, упразднил федерацию. Естественно, эритрейцы были против! И тамошним народам очень повезло, товарищи, что «красного негуса» Менгисту сменил адекватный генерал Аман Андом. Его самого, кстати, чуть не расстреляли менгистовцы! Андом — умный человек. Он не стал гоняться за эритрейскими партизанами, а вернул им автономию, выговорив для Эфиопии выход к морю, и те уступили порт Асэб. А мир всегда выгоднее войны! Ну, и мы тут тоже выиграли… Наш корабль держит курс на остров Дахлак у побережья Эритреи — СССР взял его в аренду на девяносто девять лет. Шестой… или седьмой месяц там строится наша военно-морская база. Будем присутствовать в Красном море и не дадим империалистам нагличать!
— Товарищ капитан третьего ранга! — привстал матрос Баныкин. — А Джибути? Мы ее как, насовсем потеряли? Или не насовсем?
— А там нечего терять, — тонко улыбнулся Якушев. — Официально Джибути — Французская территория Афаров и Исса. Французы разместили там главную базу Иностранного Легиона и держат свой флот. И какой нам прок бодаться с ними за клочок пустыни?
Неожиданно грянул сигнал боевой тревоги, и матросы, опрокидывая стулья, ринулись к выходу. Самым первым с места сорвался Иван Гирин. Ссыпавшись по трапу на свой пост, он с разбегу оседлал принайтованное сиденье и забегал глазами по мерцающим экранам локаторов. Хотел было отчеканить по-уставному, но капитан-лейтенант Фролов раздраженно отмахнулся — не до того. Склонившись к сетчатому микрофону, он торопливо, глотая буквы, доложил командиру корабля:
— Три высотные цели! Предполагаю атаку! — и резко обернулся к Ивану: — Параметры целей?
— Высота два семьсот, скорость девятьсот, пеленг сто десять на корабль, не меняется! — бойко отбарабанил Гирин.
— Товарищ капитан-лейтенант! — зачастил старшина Пахомов. — Наблюдаю три «Этандара»!
— Товарищ командир! — по эстафете завопил каплей, от возбуждения чуть не подпрыгивая. — Это с авианосца «Клемансо»!
Пара «Этандаров» с ревом пронеслась над БПК, а третий, круто виража, зашел на цель. Две пушчонки заколотились, и фонтанчики от разрывов пересекли курс «Сторожевого». Один из тридцатимиллиметровых снарядиков снес красный гюйс со звездой.
— Сбить! — яростно хрипнул динамик.
— Цель номер три — уничтожить!
— Есть!
— Сопровождаю, — выдохнул Гирин, — цель номер три, дистанция десять!
— Самолет противника в зоне поражения «Оса-М»!
— Пуск!
Невидимая с поста установка ЗРК хищно развернулась, выпуская «Осу-М». Небольшая, ладная ракетка взвилась в небо, распушив дымный хвост, и унеслась вдогонку за наглым французиком.
— Давай, давай… — цедил Фролов, нервно притоптывая.
— Дистанция потеряна! Угол места — ноль!
«Этандар» уходил, забирая вверх, но «Оса» догнала истребитель-бомбардировщик — и ужалила в хвост. В ясном, словно выцветшем небе лопнул, вспухая, черно-оранжевый клуб огня — бесхвостый самолет по дуге закувыркался в море. В сторонке распустился, качаясь, белый парашют, словно сигналя: «Сдаюсь, сдаюсь!»
— Цель поражена! — завопил Иван.
— Ура-а! — грянул капитан-лейтенант.
Гирин, шумно дыша, отвалился на твердую спинку. Будут знать империалисты, как к советским приставать!
…БПК прошел на траверсе Джибути, расходясь с песочного цвета громадой «Клемансо». Французы не егозили — в кильватере «Сторожевого» следовал БПК «Василий Чапаев», теплоход «Андижан», танкер «Полярник» и новейший ТАВКР «Киев» с дюжиной «Як-38» на палубе.
Это была вторая боевая служба корабля — летом тяжелый авианесущий крейсер совершил переход из Севастополя к месту постоянного базирования — в Мурманск-35. На Севере испытали сверхзвуковые «Базальты», всё отладили, как надо, и «Киев» вернулся на юг — летуны осваивали просторы Индийского океана…
Придерживая рукой бескозырку, Иван свысока поглядывал на французскую лоханку — «Фрол» разболтал им, что кораблей, подобных «Киеву», должно быть аж семь боевых единиц.
Однотипный «Минск» скоро зачислят в состав флота, а вот «Новороссийск», «Баку», «Тбилиси», «Ригу» и «Ульяновск» спустят на воду совсем-совсем другими. Атомными! Одних «МиГ-27» или «Су-15» — по шестьдесят штук на борту! Куда там «Клемансо»… Корыто!
«АТАВКР! — подумал Гирин с удовольствием. — Звучит, как «атас!»
Лабораторный практикум по молекулярной физике. Задача: «Определение отношения теплоемкостей Сp/Сv для различных газов».
Я молча, с каким-то глупым ожесточением выполнил все измерения, занес результаты в тетрадь и показал преподу — тот глянул, кивнул и расписался в практикантской книжке.
И куда теперь? Пару по английскому я пропускаю. Завалиться в общагу и покумекать над аудиоредактором? Музыканты мне памятник воздвигнут рукотворный за минусовки, за фланжер или хорус, да просто за обработку треков. Не хочется…
— Надо, Миша, надо! — процедили губы, кривясь. — Вперед, и с песней…
Мой верный зеленый конь ждал меня на стоянке. "Поехали…"
Вскоре я миновал тетю Дусю и вознесся на десятый. В Центре НТТМ держалась гулкая тишина. Никого. Все прилежно грызут гранит, даже умница Скоков.
Равнодушно заведя «Коминтерн», я уставился на экран. Тяжко… Какая-то чернота на душе. И легче не становится, тяготит всё сильнее, да еще и срамный страх преследует: что скажет Рита?
И что я отвечу Рите?
«Ритка-маргаритка» незаметно стала для меня «Мариком». Это ласковое умаление прижилось, возведясь в степень интимного прозвища. Никто так не называл мою девушку, лишь я один. Марик…
На экране протаяла четырехлучевая звезда, но я отвернулся, крутнувшись в неудобном кресле. Ритки не было полторы недели — она уезжала на Украину по каким-то семейным делам. То ли сошлись ее родители, то ли, наоборот, развелись, уже официально, я не интересовался. Вдруг Марику неприятна эта тема…
А вчера Рита вернулась. Позвонила, радостная такая — соскучилась, говорит… И что ей сказать сегодня?
— Правду, — буркнул я, нехотя запуская программу «Музред».
Самое поганое заключалось в том, что мне было хорошо с Инной. Как она вскрикивала, как извивалась подо мною, раскрываясь до донышка… Меня передернуло, как от надкушенного лимона.
«Ой, вот только не надо юлить, бормоча всякую ерунду про соблазн, про искушение, про сексуальную магию! Ведь ты мог отказать Хорошистке, но не стал! — корила меня совесть. — Почему?»
А потому! Уйди я тогда — всю свою жизнь жалел бы о несбывшемся…
Я мрачно засопел — и вздрогнул от телефонного звонка. Неужто Рита?..
— Алё? — звонила Инна. — Алё? Это ты, Миша?
— Я, — глухо упал ответ.
— Там никого нет? А то я пищать буду!
— Нет, я один.
— Мишечка, я беременна! — заголосила трубка, еле вмещая бурлящий восторг.
— От меня? — похолодел я, чувствуя, как всё вокруг беззвучно рушится, распадаясь в тяжелую свинцовую пыль.
— Да! Да! Да! Мишечка, родненький! Ну, прости, прости меня! Или, хочешь, не прощай! Да, вот такая я… Ну, что уж теперь… Ну, не вышло у меня всё, как у людей, так что же мне — не жить теперь? Ой, прости, несу, что попало… Вчера мне сказали, что я на второй неделе, и… Утром сдавала всякие анализы — очень боялась, что врачи ошиблись, но все точно. Ох, даже не думала, что может столько радости сразу! Ты только не переживай, ладно? Олег приедет завтра… Он милый, и все у меня теперь будет хорошо! Никто. Никогда. Ничего. Не узнает! Да, да, да! Я поступила плохо, я роковая фемина и всё такое… Но я счастлива! Прощай, родненький! Спасибо тебе огромное-преогромное, за всё, за всё! Без тебя я… Ах, прощай!
Я медленно отнял от уха телефонную трубку и аккуратно положил, прерывая короткие гудки. Долго сидел, тупо глядя перед собой. Потом встал и пошел. Куда? Куда-то…
Шел и думал. Вернее, как бы намечал мысли, а они сами плелись, одна за другой. Не то чтобы я уж очень озаботился судьбой дитяти. Нет, излишним чадолюбием не страдаю. Рита — вот кто беспокоил меня по-настоящему, и тоскливое утробное поджимание как бы готовило меня к неизбежному исходу.
В лифтовом холле я притормозил, чувствуя, как вязну в загустевшем пространстве и остановившемся времени. Из кабины шагнула Рита, засунув руки в карманы шубки. Не грустная, и не веселая — обычная. Такая, какой ее видят люди на улице или профессора в аудитории.
— Привет, — сказала она.
— Привет… — я закопался в мысли, анализируя Ритин голос, но так и не выделил в нем эмоций. И стало тошно.
Рассеянно глядя по сторонам, девушка неожиданно посмотрела мне в глаза.
— Ты переспал с Инной? — вопрос не нес в себе и малой доли осуждения. В нем даже любопытства не чувствовалось. Так спрашивают о здоровье, лишь бы поддержать скучный разговор, из вынужденной любезности.
— Да.
Почудилось мне или просто воображение разыгралось, но мой безжизненный ответ прозвучал с ломким, сухим треском рвущейся бумаги — так расчленяют фотографию парочки, улыбающейся в объектив.
А Рита даже не вздрогнула. Не сжалась болезненно, как пишут в романах. Все с тем же отсутствующим выражением девушка кивнула, принимая к сведению.
— Она беременна… — Сулима уставила на меня сухие глаза, в которых не читались ни боль, ни отчаяние, ни обида. — Иду вчера, а Инна как раз из женской консультации спускается. Не видит никого, и аж светится вся, как китайский фонарик… Я не постеснялась к врачихе зайти, спрашиваю, кто у Инки — девочка или мальчик, а та смеется… Подожди, говорит, тридцать восемь недель, и узнаешь! Она беременна от тебя?
— От меня, — разлепил я губы.
Рита покивала, развернулась и вошла в лифт. Ее уход длился долгие секунды, можно было бросаться следом, хватать за руки, пытаться обнять, говорить много глупых и ненужных слов, но я не сдвинулся с места. Мне нечего было сказать.
Сулима вдавила кнопку, и дверцы запахнулись.
Гаме овер.
Месяц прополз, протащился мимо, волоча свои дни и ночи. Я прилежно учился, решал задачи, сдавал зачеты или суфлировал Скокову — как шиммирующие катушки выставить или магнитный щит приспособить.
Ромуальдыч иной раз поглядывал на меня вопросительно, но в душу не лез, а вот мама не замечала перемен в дитятке. Ну, стал тише, ну, молчаливей. «И чё?», как Изя выражается. Наверное, сосредоточен на своих «прогах»…
Первая неделя после расставания выдалась трудной. Я заставлял себя вставать, куда-то идти, посещать какой-то универ… Помогало то, что мне активно не хотелось выглядеть влюбленной размазней, этаким плаксивым мальчишом: «Ой, бедненький, ой, несчастненький!»
И еще ужасно мешала давняя привычка — искать причину неудач в самом себе. Как просто было бы назначить виновницей Инну заодно с Ритой, и успокоиться! Так нет же ж…
Отпал с отрывного календаря последний ноябрьский листок, и завьюжил декабрь. Намело снегов, и от синего мороза поутру стыли пальцы. Зато раны душевные помаленьку затянулись, муть воспоминаний осела, пряча нажитую горечь.
Так пришла беда, откуда не ждали! Проворочавшись пару ночей, я понял с пронзительной ясностью, что девчонок много, а Рита — одна.
Мне, как тому скупцу, нравилось перебирать сокровища памяти, раз за разом прокручивая слова Марика от упоительного июня. Нежный голос звучал в голове заезженной пластинкой: девушка пылко уверяла меня, будто мое чувство к ней называется любовью. Потребовалось полгода, чтобы постичь эту немудреную истину и принять ее, как аксиому.
Ух, как же худо мне пришлось… Уразуметь, что любишь, когда прихоть или похоть развела тебя с единственной! Но я приспособился — поздно вечером, когда зажигались фонари, скрещивая желтые отсветы на снегу, я тайком пробирался к знакомому дому. Обходил его стороной, чтобы случайно не пересечься с Мариком, и устраивался на скамейке — во дворе, куда точно не выходили окна Ритиной квартиры.
Сидел, тихо радуясь незаметной близости возлюбленной, и думал. Поразительно… Ни единой горькой или тошной мысли! Печаль — да, она позванивала светлыми нотками по окоему сознания, будоража утраченную сладость. Тихая, улыбчивая грусть выше черных провалов утрат, но дается не в утешение — она очищает душу от накипи грязных помыслов…
…Скрипя «прощайками» по снежным наметам, я вышел в пустынный двор. Днем здесь можно застать холодостойкую малышню, барахтающуюся в сугробах, да старушек, преющих в траченных молью дохах, а вечером я праздную одиночество.
Сметя перчаткой ледяной пух с «моей» скамьи под кустом коченеющей сирени, я уселся, поправляя шарф. Новый год притек из будущего, приблизился вплотную, не замеченный за суетой будней, задышал мандаринами и хвоей.
Взгляд мой скользил по этажам, высматривая чужую жизнь. За окнами сверкали игрушки на елках, а на балконах мерзли пельмени, выставленные на разделочных досках, да куриные тушки, обвисшие в авоськах. Канун!
Ворохнулась чья-то узкая балконная дверь, и наружу выглянул мужик в майке, в трикушнике, но с наброшенным на плечи полушубком. Заклацали пустые банки, зашуршала бумага, а бубнивший до этого голос диктора прорезался четко и ясно:
— Московский телевизионный завод «Рубин» наладил серийный выпуск цветных телевизоров высокой четкости и насыщенной цветопередачи. Добиться небывалой яркости «картинки» помогла так называемая «апертурная решетка». Сыграла свою роль и улучшенная лучевая «пушка» со специальной системой линз. Как нам сообщили представители завода, телевизоры «Рубин-Нео» поступят в продажу уже в первом квартале нового года.
— Новости автопрома. Специалисты «КамАЗа»… — принял эстафету музыкальный женский голос, но дослушать, чего там намудрили в Набережных Челнах, мне не дали — продрогший жилец спешно юркнул в тепло, плотно затворив двери.
Выдохнув, я глубокомысленно проследил за тем, как тает в воздухе белесый клуб пара, и откинулся на ребристую спинку скамьи. Уставился в темное небо, подпаленное городскими огнями. Звезды скорее угадывались в заоблачной черноте, чем виднелись — окна укутывали двор уютным жилым полусветом, пропуская игольчатые высверки с наряженных елок.
— Всё свое хозяйство отморозишь… — упал с небес ворчливый Ритин голос, оглушая и выбивая из реала. — Подвинься.
Не веря, я оглядел девушку. Она стояла совсем рядом, кутаясь в дубленку. Черные глаза смутно темнели под капюшоном, а губы вздрагивали, словно не решаясь изогнуться в улыбке.
Поспешно сдвинувшись, я, затаив дыхание, наблюдал за явленным мне чудом — Рита изящно приседала рядом, подбирая меховые полы.
— Марик… — сипло выдавило пережатое горло.
— Что, изменщик? — девичьи губы наметили улыбку.
Напряжение, что буйствовало во мне, до звона натягивая нервы и жилы, внезапно унялось, спадая. Как будто внутренний стальной стержень, державший мою натуру, вдруг обратился в вялую размякшую свечку. Потрясение было настолько велико и нестерпимо, что и дом, и двор задрожали, кривясь и шатаясь, расплылись в горючей влаге.
— Мишенька! — ахнула Рита. — Ты что?! Мишенька!
Девушка проворно разогнулась, отталкиваясь, и плюхнулась мне на колени. Прижалась, целуя мои мокрые щеки и гладя теплыми ладошками.
— Не плачь! Ну, что ты? — ласково выговаривала она тонким вздрагивавшим голосом. — Я же люблю тебя, чучелу мою! Все равно люблю!
Я морщил лицо, унимая неразумную плоть, а слезы капали и капали, опустошая — и освежая, словно после грозы.
— Извини, — мои губы изобразили жалкую улыбку, — целый год не плакал… Просто… Хватило времени подумать, понять… — мой голос ужался до всхлипыванья. — Я люблю тебя! Тебя одну, и никто мне больше не нужен. А тут…
Теперь заревела Рита. Вцепилась в меня, вжалась лицом мне в щеку, в шею, укутанную колючим шарфом. Плечи девушки мелко затряслись под моими руками, и я впервые поверил, что счастье может возвратиться. Маленькое, невзрачное, как брошенный котенок, оно выглядывало из укромной норки, куда забилось в прошлом месяце, похоронив и веру, и надежду, и любовь.
Выплакавшись, девушка затихла, дыша мне в ухо.
— Я к соседке заходила, к Прасковье Ивановне… — пролился в меня тихий голос, лаская слух. — Хотела заварки взять, у меня кончилась… А Ивановна стоит у окна, и глядит во двор. «Смотри, говорит, вторую неделю сюда ходит. Сядет и сидит. Может и час просидеть, и два… Уйдет, а на другой вечер смотрю — опять он! То ли ждет кого-то, то ли уже не ждет…» Я к себе вернулась, крутилась, крутилась по комнате… И вдруг меня страх прошиб: «А вдруг, думаю, ты завтра не придешь?!» Оделась быстренько — и сюда… — шмыгнув носом, Рита нежно прижалась губами к моей щеке, невнятно бормоча: — Я не могу без тебя… Не хочу… Всю уже себя изругала… Плакала, выла в подушку… Мне без тебя очень, очень плохо… — отняв лицо, она молвила оробело: — Пошли домой?
— Пошли, — отозвался я сиплым эхо.
— Мне папа елку принес, — радостно толкнулся милый голос. — И наши старые игрушки из Первомайска! Давай, нарядим?
— Давай.
Мы встали, очень старательно отряхнули друг дружку от налипшего снега, и пошли наряжать елку. Мои пальцы заново приучались тискать узкую Ритину ладошку.
…А счастье весело скакало впереди, обгоняя нас с озорным мурчанием — огромный игривый кот! Котяра! Настоящий тигрище!
Глава 4.
Родители ушли, но обещали вернуться. Ускакала и непоседливая Настя — тусить с «новичками»-одноклассниками. Молодец, легкая душа!
Иные юные особы, даже обладая превосходными внешними данными, нередко напускают на себя холодную надменность, прячутся под маской презрительного, порою брезгливого отчуждения, и, бывает, что срастаются с личиной.
А Настёна — девчонка обаятельная и улыбчивая, открытая для дружб и любовей. Впрочем, не стоит зря наговаривать. Сестричка весьма избирательна в знакомствах, и с кем попало не водится. Надеюсь, в ближайшие три-четыре года у нее дальше поцелуев дело не дойдет…
…Пропуская через себя неспешные стариковские размышлизмы, я бродил по опустевшей квартире, вдыхая праздничные, чуточку сказочные запахи — в углу источала хвойные флюиды елка, увешанная шарами да гирляндами, а с кухни тянуло мандариновой кожурой. Мама собирала ее, сутки замачивала в минералке, а потом протирала лицо душистым настоем. Или попросту принимала ванну с ароматными корками, чтобы кожа «впитала витамины».
Я плотоядно ухмыльнулся, обозревая невеликое кухонное пространство, заставленное чешским гарнитуром. В простеньких эмалированных мисках и увесистых хрустальных салатницах настаивались сытно-белый, крапленый зеленью «оливье» и майонезно-сиреневая «селедка под шубой». Одноразовые тарелочки из фольги держали в себе вздрагивавшие заливные из нежнейшего палтуса с кокетливыми листочками петрушки, распустившейся в баночках на подоконнике. Нарезка, кучно разложенная по блюду с золотой каемочкой, соблазнительно отсвечивала пряным смальцем, а на буфете влекуще оседал усыпанный крошкой «наполеон», расплывшись на весь хохломской поднос, и вкусно отекая тягучим молочным кремом.
«Пропитывайся, моя радость, пропитывайся…»
Развернувшись кругом, я неторопливо зашаркал в зал. Минуты, что истекали сей момент, редки. Вообще не помню, чтобы мне удавалось остаться одному за пять часов до Нового года! Хорошо…
Ни забот, ни хлопот! А елку мы с Ритой нарядили… До самого утра наряжали!
«Лучшей подруги мне не найти, — думалось с улыбкой. — И лучшей жены! Чтобы понять и простить, как она, одной любви да чуткости маловато будет, тут еще и ум нужен. Бери выше — мудрость!»
Просто гулять под ручку с моим Мариком приятно и лестно. Даже семейные оглядываются на нее украдкой — это же студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, она просто красавица!
Правда, зря я искал у Маргариты Николаевны итальянские корни — у нее в роду целый интернационал. Там и болгарская прабабушка мешала кровь с греческим прадедушкой, и дед Тарас с пани Ядвигой… Даже некий знатный татарин отметился, чуть ли не Хан-Гирей, и еще какой-то дворянчик затесался — голозадый барон, увязавшийся за Буонапарте. Русская княгинюшка выходила французика — и оревуар, мон амур…
Я глубокомысленно воззрился на пышную елку, ронявшую иглистый блеск шаров. «Хм… — плавно перетекали мысли. — Не сказать, что Ритины повадки отдают аристократизмом — любит она делано опроститься, будто пряча великосветскую утонченность. Эта ее «блин-малина»… Совсем не комильфо! Но стоит Марику забыться, как сразу проглядывают изысканные манеры и внешний лоск — то, что зовется породой…»
Раздвинув плотные шторы, звякнувшие колечками по карнизу, я долго смотрел в рассвеченные потемки. До гульбы еще далеко — народ лишь готовился отмечать оборот Земли вокруг Солнца. Вся предпраздничная суета творилась за окнами, лишь изредка прорываясь в форточки «Мелодиями и ритмами зарубежной эстрады». Да, волна перемен накрыла и Гостелерадио!
До тупых сериалов и мочеполового стенд-апа пока не дошло, да и вряд ли дойдет — худсоветы не дремлют. Однако новое, яркое, свежее упорно пробивается через идеологические завалы. Вон, опять КВН пустили в эфир…
Едва Мирей Матье распрощалась с бамбино, как задолбили ударные, и Бобби Фарелл поведал историю Мамаши Бейкер, «самой жестокой телки в старом Чикаго»…
У меня над переносицей залегла страдальческая складочка. Упругие ритмы регги словно разбудили дремлющие тревоги, и на сердце заворочалось тяжелое, неясное беспокойство, холодя ожиданиями угроз.
Это по «Времени» тишь да гладь, да сплошное благоволение во целовецех, а в реале зреет смута. Элита раскололась — трещины разбежались черными извивами по всему Союзу, надламывая хрупкое равновесие и предвещая бурю.
«У советских царьков и ханов отняли владения — думал я, не слишком желая, чтобы такое вообще на ум шло. — Изъявят ли они покорность Брежневу? Машеров — да, Щербицкий — с оговорками, а прочие? Или станут пакостить в одиночку, и тогда их переловят, а затем пересажают. Или сплотятся, затеяв веселенькие дела — бунты, саботаж, вредительство, хорошо организованные «стихийные» демонстрации…»
Если этих обиженных «республиканцев» не передавить вовремя, начнутся погромы и резня. Крови прольется, как в светлом будущем: азербайджанцев стравят с армянами, грузин с абхазами, таджиков с киргизами. Платные говоруны распустят свои поганые языки, болбоча о «русской оккупации», провокаторы выведут на улицы студентов — живую, горячую растопку для беспорядков…
Так можно доиграться и до второй Гражданской.
И есть еще один толстый слой недовольных — первые секретари обкомов да крайкомов. Суслов нагнул их, заставляя идти на выборы — пусть-де народ скажет свое веское слово! А кто проголосует за взяточника, вроде Медунова? Или за «бабая» Шакирова? За самодура Шайдурова?
И если вся эта орда развернет знамена…
«А нас — рать!» — криво усмехнулся я, и раздраженно задернул шторку.
Мысли в духе Раскольникова меня и раньше посещали, но именно теперь стали тяготить. С виду всё просто, проще не бывает.
«Вопрос: имею ли я право менять этот мир без спросу, точно зная, что впереди нас ждет большая вонючая жо… задница?»
Года два назад мне легко удавалось убедить себя, что я просто обязан прогнуть белый свет! Должен! Чтобы не повторились Афган, Карабах, Фергана, Донбасс — далее по списку.
Но свербили, свербили муторные сомнения! А любой ли ценой достигается благо? И как оценят потомки мои нынешние экзерсисы по экспериментальной истории? Похлопают в ладоши: «Адекватно, Михаил!»? Или передернутся: «Да эту сволочь расстрелять мало!»?
Вот, разрулим афганский кризис — и не изойдут кровью и сукровицей «красные тюльпаны». Разве плохо? А кто сказал, что года через три наши партия и правительство не ввяжутся, скажем, в иранские разборки? Да еще на стороне тамошних лохов из Туде?
Что толку от моего послезнания? Ну, ведомо мне — там-то и там-то было плохо. И что? Какие воздействия надо применить, чтобы стало хорошо? Микроскопические? Макроскопические? А хуже не станет? Откуда мне знать? Всеведением не страдаю…
Осторожный звонок в дверь сбил весь настрой. Надуманная чернота обсыпалась, пока я ходко шлепал тапками. Щелкнул задвижкой, потянул дверь на себя…
За порогом стояла Марина. В кокетливой шапочке, в полурасстегнутой дубленке, пропускавшей взгляд к свитерку, тускло сверкавшему люрексом, и к роскошным джинсикам, дразняще обтягивавшим стройные бедра.
— Маринка! — обрадовался я.
Девушка только улыбнуться успела — мои руки сграбастали ее и затащили в прихожку.
— Раздавишь! — засмеялась «Росита», болтая ногами. — Пусти! Ну, Ми-иша!
Весело скалясь, я ослабил хватку, и Марина соскользнула, цокнув каблучками об пол.
— Таскает тетку по всему подъезду… — проворчала она, снимая шапку и встряхивая иссиня-черной гривой.
— Нашлась тетка! — хмыкнул я. — Ты где пропадала?
— В Первомайске, — приуныла девушка, поправляя челку. — Служба, Мишенька! — она тут же заулыбалась, отчего на щечках заиграли ямочки: — Но и от нее бывает польза, в общем-то. Я у твоих прикрепленных узнала, что ты один дома! Вот и забежала…
Приняв Маринкину шубку, я тут же облапил ее владелицу.
— Ты ко мне пристаешь? — замурлыкала «Росита», податливо жмурясь.
— Да ты что? Как можно? — вздохнул я с нарочитой печалью. — Ритка меня тогда точно прибьет…
Девушка прижала мою голову к груди, пальцами ласково перебирая вихры.
— Будь я моложе, — проговорила она, — отбила бы тебя у этой красотки…
— Тоже мне, старушенция! — фыркнул я, вбирая носом волнующее тепло.
— Семь лет разницы, Мишенька! — вздохнула Марина. — Для женщины это очень много, в общем-то. В сорок три ты будешь в самом расцвете сил, а я… Сварливая бабка с вредными привычками! Миша… — голос ее дрогнул, опадая. — Я замуж выхожу.
— За Ершова?
Меня слегка позабавил укол ревности и то, как я напрягся. Воистину, мужчины и однолюбы — разные существа!
— За него… — Марина тревожно глянула в мои глаза. — Я хотела, чтобы ты об этом узнал первым. И от меня… Всё нормально?
— От и до! — сказал я очень убедительным тоном. — Мариночка… — мои руки притиснули девушку крепче. — Еще и переживаешь из-за меня? Ну, пре-елесть!
Пряча по-детски стесненную улыбку, «Росита» уложила голову мне на плечо.
— Григорий — добрый… Стал таким… И любит… — она бормотала, словно вторя сбивчивым мыслям. — Но ты все равно самый дорогой человек для меня! Я никогда не забуду всего, что было, и даже того, чего не было… А сколько времени? — девушка посмотрела на часы, надменно сеявшие секунды. — О-о… Мне пора, Мишенька!
— Служба? — грустно улыбнулся я.
— Ага… — вздохнула Марина. — Мы вылетаем ночью. В Вену. А оттуда… Я в Тель-Авив, а Грига — в Багдад.
— В Багдад? — насторожился я. — К Саддаму в гости?
— К Ахмеду Хасану аль-Бакру, — тонко улыбнулась «Росита». — Верхи затевают интересненькую многоходовочку… Ну, в подробности меня не посвящали. Так… — она неопределенно повертела изящной кистью. — Что-то услышала, что-то додумала… В общем-то, надо убрать с доски Хуссейна. Ой, ну всё, Мишенька! Побежала я!
— Даже не угостил тебя ничем, — огорченный, я подал ей дубленку. — Даже в дом, по-хорошему, не пригласил…
— Потом, как-нибудь!
Девушка оделась шустро, по-военному.
— Ох, ну что я за ворона! — запричитала она вдруг. — Чуть не забыла! — порывшись в карманах, Марина вытащила звякнувшие ключи. — Держи! Тут от квартиры, от гаража и от машины. Бери, бери! Пригодятся. Цветочки мои польешь…
— Ладно, — улыбнулся я, — полью. Спасибо!
«Росита» порывисто обняла меня, поцеловала в крайний раз — и переступила порог.
— Пока, Мишенька!
— Пока, Мариночка!
Из лифта выходили все мои — папа с мамой и Настя. Сестричка мигом поджала губки, неодобрительно взглядывая на гостью. Папино лицо выразило задумчивую рассеянность — или рассеянную задумчивость, а мама всплеснула руками:
— Да куда ж вы? Новый год скоро! Оставайтесь!
— Не могу, простите! — очаровательно улыбнулась Марина, выбивая дробное стаккато каблучками, и заскочила в кабину. — Мне в «Шереметьево»! С новым годом!
— С новым годом! — сверкнула зубками моя родительница. — С новым счастьем!
— Спасибо! — загуляло по лестничной площадке, и дверцы лифта запахнулись.
— Да-а, сын… — вытолкнул отец, путая уважительность с завистью. — Ну, и подружки у тебя… Аллес гут!
— Сердце красавца склонно к измене, м-м? — с ехидцей напела мамуля.
Папа смешался, закидываясь юным румянцем.
— Все мужчины одинаковы, — желчно молвила Настя, и я притянул ревнивицу к себе.
— Облико моралес! — ухмыльнулся я. — Марина выходит замуж!
— Ну, тогда ладно, — подобрела сестренка.
— А давайте выпьем! — бесшабашно, но будто что-то помечая в душе, воскликнула мама. — За ее новое счастье!
— И за наше, майне кляйне! — засуетился отец, тревожно высматривая свое отражение в глазах подруги жизни.
— И за наше, — смилостивилась подруга.
— И за Мишкино! — великодушно пожелала Настя, тотчас же скромно потупив бесстыжие глазки: — За мое еще рано…
— Наливаем, наливаем! — бодрый папин бэк-вокал доносился уже из кухни, перебиваемый грубым звяканьем бутылок и жалобным, долгим перезвоном бокалов.
— Ой! — спохватилась Настя. — Там же «Кабачок» начался!
Сестренка унеслась, на ходу скидывая войлочные сапожки, а мы с мамой рассмеялись, и в обнимку ступили на родную жилплощадь.
— Добро пожаловать, дорогой Карлсон! — дурашливо возгласил я, упомнив мультик. — Ну, и ты заходи… Ай!
Мамуля в лучших Настиных традициях ущипнула меня за мягкое место. Подскочивший отец угодливо протянул ей бокал белого муската, и мамины глаза увлажнились, сверкая ласковыми искорками.
— За тебя! — улыбнулась она.
— За нас! — умилился папа, и нежный перезвон уплыл в открытую дверь. — Ура!
Словно дождавшись команды «Огонь!», на нижних этажах глухо стрельнули хлопушки, и по всему подъезду загуляло хмельное, но сердечное:
— Товарищи-и! С новым годом! Всех! С новым счастьем! Ур-ра-а!
«С новым счастьем! — мелькнуло у меня. — И пусть никто не уйдет обиженным!»
Заседания Политбюро издавна намечались на четверг и открывались ровно в одиннадцать — эту традицию завел еще Владимир Ильич. Впрочем, ленинского обычая придерживались лишь нудные секретари ЦК да боязливые кандидаты в члены Политбюро — они смирно высиживали в бывшем «Красном зале», дожидаясь, пока старшие товарищи вдоволь нашушукаются в Ореховой комнате, согласовывая единую линию.
Кривя губы в улыбке, Андропов задумчиво покачал головой, слегка ностальгируя по минувшим временам — тогда, чудилось, сладкозвучно гремели фанфары, приветствуя его восхождение на властный Олимп. Еще один маленький шаг, еще одно усилие воли — и откроется вершина обетованная!
«Открылась, — дернул Ю Вэ краешком рта. — Скользкий, голый камень и пронизывающий ветер…»
Глянув на куранты, председатель КГБ взошел по ступенькам Дома правительства, и неторопливо поднялся на третий этаж. Рано еще…
«Небожитель… Да уж… — тянулись мысли. — А Лёню всерьез потянуло в Зевесы! И как кстати пришлось Михино «послезнание» — знает теперь, где упасть, вот и стелет соломку. Но и хитер… Да, хитер… Сталин, тот волей давил, а Леонид куда хилее. Спасается чисто хохляндской лукавостью. Разборки в открытую? Нет-нет… Перетасует исподтишка!»
Насупясь, Андропов вошел в «предбанник» — официальную приемную перед залом заседаний Политбюро. Обычно здесь отсиживались приглашенные — генералы, министры и прочие, а чтобы им не было скучно, на столе всегда держали стаканы с крепким горячим чаем в кремлевских подстаканниках с гербом, сушки и бутерброды.
Нынче в «предбаннике» маялся академик Велихов — в гордом одиночестве грыз ароматные сушки, блестевшие, словно их лаком покрыли для пущей сохранности.
— Здравствуй, Женя, — потеплел душою Юрий Владимирович.
Академик улыбнулся набитым ртом и пожал протянутую руку.
— А ты чего всухомятку давишься? — добродушно пробурчал председатель КГБ. — Чайку хоть хлебни!
— Боюш потолштеть! — смешливо хрюкнул Велихов.
Хохотнув, Ю Вэ шагнул на порог Ореховой комнаты. Раньше ее еще Круглой называли — по форме огромного стола, что царил посередине. И отсюда вела еще одна дверь — в брежневский кабинет.
Андропов покосился на отдельный вход, усаживаясь в мякоть кресла. Порой ему казалось, что генсек любит бывать именно здесь, а не в парадном, слишком уж официальном зале заседаний. А что? Стенографисточки не чиркают своими отточенными карандашиками, ловя каждое слово, и можно пообщаться накоротке. А главное, не звонят чертовы телефоны, не множатся папки входящих с исходящими. Лепота!
Председатель КГБ вольно откинулся на спинку, и растекшиеся мысли влились в старое русло.
«Подгорного на пенсию, — плеснуло сознание, — Полянского в послы, Гречко с Черненко — на кладбище… Кто крайний в очереди?»
Юрий Владимирович задумался. Его порядком удивляло, что генеральный не стал продвигать в Политбюро лизоблюдов, зато порадел за Егорычева, Воронова, Долгих, Катушева. Люди всё дельные, так ведь и строптивцы, каждый мнения своего держится, а послушания от них не дождешься. Хотя чему, собственно, удивляться? Если уж Шелепина не тронул!
Из «предбанника» донесся нарастающий говор, и в Ореховую вошли Суслов с Косыгиным. За ними в дверях показался Романов, замаячили Устинов и Громыко, толковавшие о своем, молодецком. Тут же клацнула створка, впуская Самого.
— Здравствуйте, товарищи! — Брежнев энергично пожал всем руки, но лобзать в уста не стал. Что позволено генсеку, вождю не подобает. — Та-ак… — усевшись, он перебрал шелестящие бумаги. — Отсутствуют товарищи Кунаев, Гришин и Кириленко…
— Леонид, — строго сказал Суслов, — отсутствуют именно те, кто до сих пор не посвящен в самый наш большой секрет… Не получил доступ к информации о будущем! Правильно ли мы поступаем, скрывая от них так называемое «послезнание»? Выглядит это, прямо скажем, не по-товарищески!
Леонид Ильич царапнул его острым взглядом.
— Да, Михаил Андреевич, — заговорил он с нарочитым равнодушием, — эти трое не были приглашены на сегодняшнее заседание. Почему, комментировать пока не буду. Но, уж вы поверьте, сложилась такая ситуация, когда мне виднее.
Главный идеолог поджал губы, а генсек заерзал, умащиваясь поудобней.
— Ну, начнем. Сегодня у нас в повестке один вопрос: как нам обустроить Союз? — отложив бумаги, он крепко сплел пальцы, и с чувством развил тему: — Как не допустить возможного распада СССР, не дать воли националистам и прочим внутренним врагам. Сразу скажу: я посвятил в самый наш большой секрет товарища Велихова, но Евгений Палыч — человек проверенный… Юра, будь другом, пригласи.
Молча кивнув, Андропов выглянул в «предбанник» и поманил академика. Тот мигом подхватился, отставляя недопитый чай.
— Иду, иду…
— Присаживайтесь, товарищ Велихов, — дружелюбно рокотнул Брежнев.
— Спасибо, — слегка поклонился приглашенный, — но я лучше стоя, — он похлопал по огромной карте европейской части СССР. — Так будет понятней. Ну-у… Не буду долго рассказывать, что я чувствовал, читая совсекретные документы о будущем. Скажу только, что зря мнил себя человеком воспитанным и сдержанным — я и вопил, и матерился, и… А, да что там… Вы всё это сами проходили!
Члены Политбюро сумрачно покивали.
— Юрий Владимирович поручил мне с коллегами так перекроить карту Советского Союза, чтобы образовалась естественная система сдержек и… м-м… «предохранителей» от возможного развала, — академик прошелся мимо вывешенной карты, заложив руки за спину по лекторской привычке. — Скажу сразу: лучше всего было бы отказаться от национального признака напрочь, и создать сорок один округ или регион. Как ни прискорбно это звучит, но ленинская национальная политика подпитывает центробежные силы на окраинах…
— Простите, что прерываю, — заелозил Суслов, окая от волнения сильнее обычного. — Я только отмечу один факт — Ленин был великим мечтателем! Думаю, Владимир Ильич прекрасно сознавал, что его политика, направленная к росту национального самосознания, неизбежно приведет к негативным последствиям, вроде межэтнической розни. Но надо понимать — в то время большевики верили в мировую революцию! И полагали, что в Земшарной Республике Советов границы, как и сами нации, пропадут сами собой. Они заблуждались, а мы вместо того, чтобы исправлять допущенные ошибки, лишь усугубляли их, придумывая новые нации, вроде украинцев, белорусов, узбеков, или сочиняли искусственные языки. А сейчас простой отменой той же «украиньской мовы» ничего не добьешься, нужна долгая и кропотливая работа!
— Совершенно верно! — подхватил Велихов. — Именно поэтому мы отложили до лучших времен проекты создания округов на манер американских штатов. Нельзя пока вовсе отказываться от национального признака, ибо советским людям тут же напомнят о пятой графе в паспорте! Раздуют возмущение, поднимут волну недовольства… И получится, что мы сами приблизим хаос, от которого пытались уйти! Поэтому… Вот! — академик шлепнул ладонью по толстой папке. — Сейчас наша группа работает по Закавказью, а пока у нас готовы предложения по Молдавии, Украине и Белоруссии. Начнем с МССР, — он повернулся к карте. — В первом действии нашей задачки Молдавия уступает Украине Приднестровье, где создается Приднестровская АССР, а уже к ней нужно будет присоединить часть Одесской области между Днестром и Дунаем. Второе действие: к УССР переходит Буджак, заселенный гагаузами — здесь появляется Гагаузская АССР, а рядышком — Болгарская Автономная Область…
— К-хм! — выразительно кашлянул Щербицкий. — И что же тогда останется от Молдавской ССР?
— Так владения Кишинева только вырастут! — воскликнул Велихов, тая скользящую усмешку. — Взамен утраченного молдаване получат Буковину, Тернопольщину и часть Ровенщины к западу от реки Горынь. Скажу, как физик: национальные идеи титульных молдаван и присоединенных западенцев взаимно аннигилируются!
По Ореховой комнате прошли смешки.
— Но это еще не все, товарищи, — довольно улыбнулся Евгений Павлович. — Параллельно надо тасовать украинские земли с белорусскими. Пускай к Минску отойдут сразу три проблемные области — Волынская, Ивано-Франковская и Львовская, кроме районов Русинской АССР в Закарпатье — эксклава, остающегося за Киевом…
— «Бульбаши» перевоспитают «рагулей»! — хохотнул Мазуров.
Щербицкий лишь кисло улыбнулся.
— …А Киеву достанется восток БССР, — невозмутимо продолжил Велихов, водя рукою по карте, — вплоть до Припяти, Березины, Ушачи и Двины.
Выражение лица Мазурова приобрело легкую отрешенность, и Щербицкий не сдержал ехидной усмешки.
— Но! — воздел палец академик. — Территория эта образует Западно-Русскую АССР.
Андропов, наблюдавший за белорусом и «хохлом», развеселился: «Ничья!»
— Остается юго-восток, — ткнул пальцами Велихов. — Ленин «подарил» тамошние индустриальные районы сельской Украине, дабы исправить дисбаланс в ее экономике, но русское население не оценило щедрости вождя — и провозгласило Донецко-Криворожскую Советскую Республику. А мы предлагаем создать в тех же границах Новороссийскую АССР — от Днестра и до Белгорода, охватывая Донбасс, Харьковщину и слобожанскую часть Сумщины! И последнее. На мой взгляд, стоило бы вернуть статус АССР Крымской области — и передать ее РСФСР. У меня всё.
Евгений Павлович с облегчением уселся и вопросительно глянул на Ю Вэ.
— Нормально, Жень, — шепнул Андропов, склоняя голову.
— Молодцы, — поддержал его Брежнев. — Отчетливо поработали! Та-ак… Ну, что? Все наши замечания, а их была уйма, вы учли, поэтому… Голосуем, товарищи! Кто за проект административно-территориального передела Украинской, Белорусской и Молдавской Советских Социалистических Республик, прошу поднять руки. Кто против?.. Воздержался?.. Единогласно!
— Класс! — возбужденно пыхтел Скоков, шагая рядом и давая волю рукам. — Просто класс! Я в жизни не видел столько приборов сразу! Завал!
— Ну, не провал же, — сказал я, посмеиваясь.
— А программы у тебя… — задохнулся Иван новой порцией восхищения. — Ну-у… Вообще! Машина — зверь! Зверюга!
— Это уже не ко мне, — поднял я руки в приливе скромности. — «Коминтерн» апгрейдили «старосята»… э-э… Ну, есть там один коллективчик! Они плясали, как от печки, от нового проца. Двадцать девять тысяч транзиков, два миллиона операций в секунду! Это, знаешь, все равно, что пересесть со старого драндулета, вроде «инвалидки», на мощную «Чайку». Или скрипишь чуть быстрее велосипеда, или выжимаешь под двести кэмэ! Есть же разница… Ты лучше о матчасти думай.
— Миха! — воскликнул Скоков, хлопая себя по бокам. — Да ты пойми, я уже какой год подряд эту самую матчасть в уме перебирал! Ну, где бы я такие катушки намотал, скажи? Да там одной меди тонны четыре, наверное! И все равно, эта бандура едва-едва одну теслу вытягивает. Мало, мало…
— Мало, Вань, — сказал я с чувством, — но это неважно! Доводи до ума свою бандуру, чтобы на тебя накинулись газетчики! Понимэ? Прогремишь — и откроется много дверей, пока еще запертых.
— Да ну… — неуверенно затянул Скоков.
— Не «да ну», а «ну да!» На одном энтузиазме много не насканируешь, деньги нужны! Сотни тысяч рэ!
— Да кто ж их даст? — охнул Ваня. — Такие деньжищи!
— Дадут! — веско обронил я. — И будем клепать сканер помощней — на сверхпроводниках, под жидким гелием! Иначе… Э, э, Иван Батькович! Чего ты сразу скисаешь? Ну, да, если меньше одной теслы, качественного снимка той же брюшной полости не получится, но для головы или суставов подойдут и слабые поля.
— Думаешь? — с надеждой спросил Скоков.
— Знаю!
Воодушевленный, Ваня достал зачетную книжку и храбро проскользнул в дверь — там терзал студиозусов сам Колмогоров.
Зимняя сессия выдалась жаркой. Однокурсники, бледные и встрепанные, бродили по коридорам, бормоча пройденный материал, и заглядывали друг другу в конспекты.
Общая нервозная атмосфера подействовала и на меня — выудив из кармана зачетку, я пару раз пробежался глазами по графам и колонкам. Да нет, нет, всё нормально! Чего я?
Остался последний визит — к Вилен Виленовичу.
Выпроводив очередного мученика, преподаватель общественных наук скучал, опасно развалясь на хлипком стуле, и глядел в огромное окно. Стекла лили в аудиторию рассеянный жемчужный свет, процеженный через белую вату облаков. Под легким ветерком плавно покачивались верхушки молоденьких елей, и глупый снегирь то и дело вспархивал с колючих ветвей, будто скатываясь пушистым кругляшом, похожим на спелое яблоко.
— Здравствуйте!
Вилен Виленович перевел на меня отсутствующий взгляд, и мигом оживился.
— А-а, Миша пожаловал! Очень хорошо. Присаживайтесь!
Сам препод вскочил, отнюдь не со стариковской прытью, и бодро заходил, сунув большие пальцы за жилетку на ленинский манер.
— Ну-с, молодой человек, пытать не буду, но вы, уж будьте добры, утолите мои многие печали! Помнится, мы с вами спорили насчет дефиниций коммунизма и социализма? О, кстати! — поднял он палец, указуя в потолок. — Вы читали в «Правде» большую статью товарища Суслова? Нет? Обязательно прочтите! Я, честно говоря, и сам не хотел за нее браться. Читывал же Михал Андреича, читывал… Отжать цитаты — и сути останется с воробьиную погадку! А тут… Удивил меня наш идеолог, удивил… «Путь к коммунизму»! Мощно! Свежо! Товарищ Суслов замахнулся на переосмысление марксизма-ленинизма в свете современных реалий!
— Да, — кивнул я, — он мне что-то такое рассказывал…
Поняв, что проговорился, прикусил язык, но поздно — Вилен Виленович, щурясь, грозил мне мосластым пальцем.
— Чем дольше знаю вас, Миша, тем больше поражаюсь! Ну-с, так как там с коммунизмом?
Снегирь за окном всё не унимался, пытаясь зацепиться за ускользающую макушку ели. Следя за кульбитами весьма упитанной птички, я затянул:
— Ну-у… На мой взгляд, самым главным достижением коммунизма должно стать вовсе не изобилие, когда каждому по потребностям, а всеобщее духовное благоденствие. Процитирую одного товарища, моего тезку: «Коммунизм — это общество, в котором удалось преодолеть диктатуру физиологических потребностей (голод, жажду, безопасность, любовь и принадлежность) ради развития потребностей духовных». Взойти, втащить весь род людской на вершину пирамиды Маслоу! Это же цель целей! Если разобраться по-хорошему, то освобождение человека от экономического принуждения во имя его духовной эмансипации, и есть основополагающая идея марксизма. А социализм… Ну, это общество, которое… М-м… Нет, лучше так — это общество, целенаправленно и осознанно развивающее себя в коммунизм. Материальные интересы тут как бы перестают доминировать, замещаясь интересами идеалистического плана. Правда, у нас в этом хватает архаичного и бестолкового, но… Люди есть люди.
— Цель целей… — измолвил Вилен Виленович, словно пробуя на вкус, и забурчал: — Давайте зачетку, Миша, пока я вовсе не расчувствовался!
Я вывел «Ижика» со стоянки и покатил, с Ломоносовского свернув на Вернадского, в сторону Лужников. Спидометр показывал разрешенные «60», а стрелка внутреннего барометра качалась у отметки «Ясно». Да и близость каникул тянула настрой в плюс.
Скоков со своими добровольцами предлагал завалиться в подмосковный дом отдыха — зимой они пустуют, и студенческой компании там будут рады. Ну, если, конечно, молодежь не упьется вусмерть…
И вдруг меня пробрал холодок. Не зябкое дуновенье из неплотно прикрытого окошка, а ледяное касание опасности.
От самого универа за мной неотступно следовал белый, заляпанный грязью «Жигуль». Похоже, не отмытый с поры осенней слякоти. Юркая машинка держалась позади, не приближаясь и не отставая, а за ее ветровым стеклом маячили два лба, почти смыкаясь борцовскими плечами.
Сперва я грешил на 7-е управление, но это явно не их стиль. Так грубо «семерка» не работает. «Ижа» передавали бы по эстафете, четко и профессионально — ни за что не догадаешься, что тебя ведут. А эти тупо сели на хвост.
«Ла-адно…»
За мостом я чуток добавил газку. «Жигули» начали отставать, но вот колеса завертелись быстрее — и дистанция между нами восстановилась. Меня посетило сомнение: возможно, это просто обострение паранойи? Проверим…
Выехав на Комсомольский проспект, я резко свернул в переулок, набирая недозволенную скорость. Поворот влево… Вправо… Прямо… Под арку во двор… Разворот. Выждав несколько минут, тронулся, юркнув на соседнюю улицу. Никого.
И что это было?
Покусав губу, я прижался к обочине, и вышел рядом с телефонной будкой. Почему от вопросов у одного меня голова болеть должна?..
Прикрыв за собой стеклянную дверь, я оглянулся, будя старую привычку, и бросил в щелку две копейки. Номер, по которому я звонил, продиктовал сам Андропов. «Малейший непорядок, — строго инструктировал он. — звони!»
Звоню…
— Алло? — откликнулась трубка высоким девичьи голосом.
— Михаил Гарин говорит, — вытолкнул я, чувствуя себя по-дурацки. Что люди подумают?..
— Слушаю вас! — провод донес напряжение телефонной барышни. — Что-то случилось?
— Даже не знаю, — вырвалось у меня, пополам со стыдливым смешком. — В общем… За мной ехала машина… Белые «Жигули», первая модель. Во Фрунзенском районе я попытался от нее оторваться. Вышло не сразу, и… Вот, звоню вам.
— Секундочку!
Я завис, вслушиваясь в шумы на линии и в глухие отголоски. Шаги… Тугой толчок в ухо…
— Миша? — девичий голос звучал взволнованно. — Ребята из «семерки» заметили белый «Жигуль»! Преследовали его до Фрунзенской набережной — и обнаружили брошенным. Опергруппа работает. Миша! — зачастила трубка. — Постарайтесь выехать на Ленинградку ровно через час! Ладно? Ребята проследят за вами до самого дома. А завтра не пользуйтесь машиной вообще! Она слишком заметна, понимаете?
— Понял, — выдал я подсевшим голосом. — Сяду на электричку.
— Спасибо, Миша, до свидания! Все будет хорошо!
Я аккуратно повесил трубку и открыл скрипнувшую, заледенелую дверь.
«Начинается… — ежились мысли. — Знать бы, что!»
Глава 5.
Скорое пришествие каникул малость размагнитило дисциплину. Из универа я умотал еще до обеда — пообещал Быкову, что зайду к нему во вторник, прямо домой. Надо человеку «Коминтерн» установить. Ну, и ликбезом займусь… Прочту лекцию завкафедрой!
Дверь я открыл своим ключом — на звонок никто не среагировал. Меня даже кольнуло беспокойство. Не разуваясь, я вышел в зал — и тревоги заколыхались не на шутку. Всё вверх дном, будто после обыска…
Платья, рубашки, кофточки раскиданы по всей комнате — на диване, на стульях, на столе. С телевизора бессильно свисало мамино вечернее платье, а торшер украсился папиными галстуками. Лишь на кресле аккуратно сложены Настины вещи.
Волненья схлынули, стоило лязгнуть дверному замку. Напевая что-то из репертуара Эдиты Пьехи, мама толкнула белые створки в мелкую расстекловку.
— Мишенька! — воскликнула она, по-девчоночьи швыряя сумочку на диван. — Мы уезжаем! В Чехословакию!
Обхватив меня, мама затанцевала, а я обалдело топтался в такт, вконец растеряв понимание.
— По путевке, что ли?
— Не-ет! — звонко пропела родительница, кружа меня. — Нет, нет, не-ет… Папу направляют в Прагу! — выпалила она ликующе. — Тамошний завод «Тесла» вливается в какое-то наше… это… производственное объединение! Ой, не помню названия… Что-то с микроэлектроникой. И папа там будет работать! До самого лета! И мы с ним — я и Настя!
— А-а… — стало доходить до меня. — А я-то думаю, чего они весь вечер шушукались! А они вон чего…
— Ну, да! — радостно и молодо засмеялась мама. — Это ж такая морока — паспорта, ОВИР, собеседования… А сегодня утром звонок — документы готовы! — прервав очередное па, она виновато глянула на меня. — Только на нас троих, Мишенька… Сказали: ты пока невыездной…
— Подумаешь! — смешливо фыркнул я, притиснув партнершу. — Нужны мне ваши чехи!
Мамуля ласково чмокнула меня в уголок рта, и запела:
— Пакуемся, пакуемся! Где мой большущий чемода-ан?
— Возьми лучше сумку на колесиках!
— Точно!
Щелкнула незапертая дверь, впуская вихрь по имени Настя.
— Привет, привет! — завопила она, кидаясь мне на шею. — Мы уезжаем! И-и-и…
Я завертел ее, и сестренка поджала ноги, пища от радости.
— А папа где? — крикнула мама из спальни.
— Идет!
Отец вошел, не выпуская из глаз легкую ошалелость.
— Лидочка, подписали всё… — растерянно сообщил он выбежавшей маме. — Билеты вот… Вылет через четыре часа…
— Ой-ёё, ёжечки ёё! — взволновалась «Лидочка». — А мы успеем?
— Успеете! — выдал я бодрую гарантию. — Времени — вагон и маленькая тележка. Собирайтесь! Кушайте! А я пока машинку выведу…
Спускаясь по лестнице, благословлял Андропова. Оперативненько они мою семеечку сплавили! Родня — всегда слабое звено. Сам я как-нибудь выкручусь, а если похитят маму или Настю? Дескать, меняем на послезнание, дорогой наш объект «Ностромо»! А будешь капризничать и упираться, отправим по почте ушко сестрички. Тебе какое прислать, левое или правое?
«Еще бы Марика прикрыть… Ну, а ты на что?»
Вздохнув, я покинул подъезд, не шаря глазами вокруг, по новой привычке. Телохранов-прикрепленных мне все равно не засечь, лучше уж изображать олимпийское спокойствие, вперемешку с библейским умиротворением…
К гаражам натоптали тропинку — она огибала дом, минуя ельничек, убереженный бравыми строителями. Открыв бокс затейливым ключом, я завел Маринкин «комби».
Папе пришлось соврать — сказал, что своего «Ижика» отдал в ремонт. Как говорят французы, «лучше маленькая ложь, чем большая драма»…
Прогревая движок, я нахохлился на холодном сиденье. Внезапный отъезд родных взбаламутил душевные осадки, и как будто выдал отрезвляющего пенделя — ничего не кончилось, дружок! Ведь слежка мне не приснилась, кому-то я занадобился!
«В общем, чем скорее ты уверуешь, что налаженное бытие не видимость, а суть, — зудели мысли, — тем вероятней печальный исход. Ты просто исчезнешь, как только выпотрошат твой сверхинформированный мозг — до последней лексемы и цифры. Так что, бди!»
— Бдю, — буркнул я, и вывел машину из бокса.
От Зеленограда до Шереметьево легко добраться за полчаса, но я не спешил. Тише едешь — дальше будешь. Времени полно, а тяжких дум в голове еще больше.
С какого-то дня или месяца я стал беспомощно барахтаться, пробуя разобраться в том, что складывалось в стране. Великие перемены несли Союз, как вешние воды — детский кораблик, сложенный из тетрадного листка.
Процессы шли самые, что ни на есть, продуктивные и конструктивные. С усилием раскручивался изрядно заржавевший механизм народного хозяйства. Каждый день, как когда-то в тридцатых, запускался новый завод, выбрасывая дефицит на полки магазинов. Армия неуклонно сокращалась, а офицерские жены молитвенно складывали ладони, бродя по
Радовался ли я этим тектоническим подвижкам? Еще как! Но и сознавал прекрасно, что в заскорузлых умах номенклатурщиков зреют поганые мысли. О тихом саботаже. О вредительстве. О провокациях.
И еще эти сны… С нового года меня посещали странные сновидения, слишком четкие и логичные для обычных грёз подсознания. Да они еще и повторялись — дважды, а бывало, и трижды. Мой химеричный мозг словно пытался достучаться, донести некое сверхзнание о текучем, стремительно менявшемся будущем.
Вот и сегодня мне снились орущие толпы людей с факелами, бэтээры с солдатами на броне, злобно распущенные рты, изрыгавшие гнусную брань, стрельба и кровавая давильня…
Если честно, пугали и угнетали не сами сюжеты снов, а то, что они могли быть вещими.
«Вот только этого мне еще и не хватало! — мрачно подумал я, прислушиваясь к возне на заднем сиденье, где хихикали и перешептывались мама с Настей. — Видеть будущее? На фиг, на фиг…»
— Пап, — спросил я, лишь бы отвлечься, — а жить вы где будете? В Праге?
Отец, задумчиво созерцавший проплывавшие пейзажи, встрепенулся.
— Нет, наших спецов расселят в Миловице, там стоят части ЦГВ… э-э… Центральной Группы Войск. Танкисты и летчики. Мне даже фотки показывали — приличный, такой, городишко — многоэтажки, Дом офицеров… Оттуда километров сорок до Праги, где у «Теслы» главная контора. Район такой… То ли Глаубетин, то ли Хлаубетин. Вот там. Придется помотаться, конечно…
— Так я не в Праге буду учиться? — разочарованно протянула Настя.
— Доча, сам не знаю пока! — обернулся к ней папа, прикладывая пятерню к сердцу. — Или в Миловице, или в Праге, в школе при посольстве. Разберемся на месте!
— Ты только правильно разберись! — озаботилась доча. — Ладно?
— Ладно, ладно! — светло и весело рассмеялся отец.
Я понимал его. Человек впервые в жизни выезжает в загранкомандировку, да еще в длительную! Конечно, «курица — не птица, ЧССР — не заграница», но все-таки…
— Так там завод будут строить или как? — поинтересовался я, собирая инфу.
— Или как! — жизнерадостно хохотнул папа. — Корпуса уже стоят, сейчас дело за начинкой. Будем нашу электронику собирать — и в Европу! Кстати, твои «Коминтерны» тоже в серию пойдут. Знаешь, какое у них экспортное название? «Совинтель»! Как у всего нашего ПО. Нет, это не программное обеспечение, а…
— …Производственное объединение, — кивнул я. — Кстати, нам выходить.
Заболтавшись, мы и не приметили, как оказались в Шереметьево. Разгрузив бедный «Иж-комби», я взял вес двух пухлых чемоданов, и тотчас же с прозрачных стен аэропорта поплыл деловитый, хотя и приятный голос дикторши, опадая с металлическим призвуком:
— Уважаемые пассажиры! Начинается регистрация на рейс Москва — Прага…
Будучи многажды оцелован, я стоял у стеклянной стены, оправленной в сталь, и смотрел на бетонное поле. По белому борту «Ил-62» чертилась красная линия, подводя горделивое «Československé aerolinie».
Губы сызнова наметили улыбку, и я опять стер ее — негоже радоваться в момент прощания. Громадье планов тасовалось в моей голове, и даже какая-то растерянность набухала — куда ж мне столько свободы? Оставили одного «на хозяйство»!
«Ох, и похозяйничаю…» — уголки рта дрогнули и полезли вверх.
От надсадного рокочущего свиста турбин заныли стекла, и лайнер тронулся, словно нехотя. Видели меня родные или нет, но я все равно замахал рукой, отсылая крайний привет.
«Ильюшин» медленно вырулил, разогнался и легко, как бы невзначай, оторвался от земли, по-птичьи поджимая шасси. Устремился вверх, набирая высоту, пока не канул в облака.
Я остался один.
«С Ритой!..» — улыбка победно шелохнула холмики щек.
Спал я плохо, а электричка от Крюкова до Ленинградского телепалась минут сорок. Поневоле задремлешь. Пригрелся — и уплыл в осовелый нереал.
Ночью мне снова снились баррикады и автоматный огонь, выкашивавший озверелую толпу. Майданный дух ощущался столь явно, что в носу свербело от вони жженой резины. Поначалу тлела надежда, что видения пошли на ум из воспоминаний о будущем, но я четко различал во сне не киевскую площадь Калинина, а Останкинскую телебашню… Главное здание МГУ… Ленинградский вокзал…
«Подъем!»
Вялый, я прошелся по перрону ломким шагом, заряжаясь бодростью от ходьбы, а в метро меня опять развезло. Сквозь мучительный полусон донесся проникновенный женский голос:
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Университет».
Лишь только за окнами вагона замельтешили желтые плитки путевой стены, я встал, перебарывая ленивую натуру, и обещая себе выспаться, как следует.
Покинув ротонду вестибюля, обрадовался нетронутому снегу на клумбе. Решительно набрав горсть жгучего холода, умылся, стеная и вздрагивая. Выдохнул, смаргивая тающие снежинки, и достал носовой платок. Хорошо!
Мозги продрало ледяной резью, растворяя вязкую, клейкую дрему, и я окончательно воплотился в явь. Сразу же и настроение полезло вверх. Каникулы! Уже! И аж до седьмого февраля.
Это было здорово — соскочить с беличьего колеса учебы, дать себе передышку. Да просто посидеть в тишине и покое, обдумывая житие! Одного воскресенья мало, выходной — как большая перемена между двух недель беготни.
Поправив вязаную шапочку, я заулыбался довольно, и тут, словно вторя студенческим радостям, солнышко рассупонилось, снимая с себя белые облака с сизой опушью. Москва заиграла, заблистала отражениями в живых лучах. И туманящийся шпиль МГУ, и белая «летающая тарелка» цирка, и узорная кладка кинотеатра «Прогресс» высветились ярче и четче, будто в первые дни весны.
Вдохнув полную грудь холодного воздуху, пахнущего ночной порошей, я бодро зашагал к ампирному Дому преподавателей. Прореха в тусклой зимней хмари распускалась все шире, оголяя блекло-голубое, словно вылинявшее небо, а негреющий солнечный свет зажигал мириады высверков — бликовали окна и витрины, хромированные бамперы малолитражек и выпуклые стекла автобусов. Свернув, юркнула за угол «Волга» с длинными усами антенн — наверное, кагэбэшная «дублерка» с моими прикрепленными.
Мельком меня задела странность: перекрестный поток машин на обеих магистралях редел. По проспекту Вернадского еще неслись «ГАЗоны» с хлябающими бортами, взрыкивали кургузые, заляпанные известкой «МАЗы», сыто урчали «Жигули» с «Москвичами», а по Ломоносовскому прокатился желтый коробчатый «Икарус» — и движение иссякло.
«Гигантская флюктуация!» — подумалось мне рассеянно.
У громады Дома преподавателей скромно серела телефонная будка. Набрав номер Быкова, я терпеливо выслушал три гудка, а затем холодная трубка отозвалась простуженным голосом:
— Алло?
— Григорий Алексеевич, это Гарин!
— А-а, Миша! А тут уже Арсений Ромуальдович подошел, расставил всё…
— Работает? — кисло спросил я, чувствуя прилив раздражения.
«Тогда на фига переться в такую рань?!» — возопила не выспавшаяся натура.
Будто уловив перемену в моем настроении, провод донес булькающий смех.
— Миша, не уходите, мы сейчас спустимся!
Хмуро кивнув, как будто Быков мог меня видеть, я повесил трубку. А по ту сторону застекленной двери творилось нечто пугающее.
Совершенно опустели оба проспекта, и знакомый, приевшийся рокочущий зык, складывающийся из рева сотен моторов, стих до нуля — я отчетливо слышал, как скрипит снег под ногами прохожих, как вперебой чирикают драчливые птички на голых ветвях раскидистого вяза.
Непонятная тишина напрягала, но тут слух уловил возвращение дорожного шума — слабый, дрожащий, он нарастал, звуча глухо и монотонно. Оглянувшись, я увидал в стороне университета приземистые горбатые силуэты защитного окраса — шла колонна БТР-70.
По мне мурашки галопом пробежались, а заполошные мысли раскрутили колесо ассоциаций.
«Значит, не сон?! Не сон это был!»
Надрывая движок, броневики обогнал суетливый «УАЗик», напрямую бросаясь к Дому преподавателей. Подпрыгивая на бордюрах, «козлик» газанул, разметывая колесами лежалый снег, и резко затормозил в двух шагах от меня. Хлопнув дверцами, выскочили двое плотных парней лет тридцати. Ниже пояса — джинсы и берцы, выше пояса — пилотские куртки-«шевретки». А не эти ли двое следили за мной, гоняя на «Жигулях»?
— Ностромо? — властно обронил молодчик азиатской наружности, по виду — казах или киргиз. На плече у него висел «Калашников» с откидным прикладом.
— И чё? — «закосил» я под дурачка.
Происходящее со мной напоминало глупый, затасканный боевик, и воспринималось, как кино, не морозя страхами.
— Да он это, Азам! — нетерпеливо дернулся напарник вполне средне-русской внешности.
— Едешь с нами! — решил казах.
— Ага, щаз-з!
Я совершенно не понимал, что происходит. Мозг проворачивал версию за версией, стыковал их с реалом, данным в ощущениях, но любой из вариантов бытия нес угрозу. Все мои чувства кратно обострились, сердце ритмично гоняло кровь, и, когда Азамат наставил на меня «Вальтер-П38», тело сработало на рефлексе, обходя эмоции и обгоняя мысли.
Мгновенье — и казаха со сломанными пальцами отнесло, да хорошенько приложило к радиатору «УАЗа», а холодная, не согретая еще рукоятка пистолета удобно легла в мою ладонь.
Русый подельник метнулся в сторону, скалясь от напряга. Его толстые пальцы-сосиски ухватились за вполне себе табельный «Макаров», однако я успел первым. «Вальтер» пихнул в руку отдачей, и молодчик содрогнулся, откидывая голову — лоб буравило пулевое отверстие.
Он еще падал, когда мимо меня, будто заслоняя собой, скользнул прикрепленный. Казах, опираясь локтем о бампер, тужился встать на колено, здоровой рукой подтягивая АКС, но пуля, влажно чмокнув, прободала ему печень.
— Что это за хрень? — воскликнул мой телохран, мотнув чубатой головой в сторону ревущих бэтээров.
— Сейчас узнаем! — я подскочил к Азамату и опустился на корточки. Бок его мок кровью, напитывая свитер гнусной чернотой, а губы вздрагивали, словно вознося молитвы Аллаху, и надували розовые пузыри. — Слышишь меня?
Раскосые, влажные от боли глаза сфокусировались.
— Ты в курсе, что с такой раной не живут? — резко сказал я, не испытывая даже тени жалости. Передо мной лежал поверженный враг и, как мне подсказывало чутье, опытный убийца, безразличный к чужим страданиям. А к своим собственным? Я наклонился ниже: — Ты ничего не хочешь мне сказать?
Искаженное лицо казаха передернулась страшненькой улыбкой.
— Думаешь, вот так вот, всё и выложу перед смертью? А хрен тебе в зубки, Ностромо, или как тебя там…
Утомившись от тирады, Азамат откинул голову на бампер, прикладывая трясущиеся сломанные пальцы к страшной ране.
— «Ёжик резиновый… — хрипло вытолкнул он, опуская веки, — ш-шёл и насвистывал… дырочкой в правом боку…»
— А если я спасу тебя?
Казах ощутимо вздрогнул, широко раскрывая узковатые глаза. Полуживой, он уже холодел, чувствуя, как подкрадывается смерть, как методично и равнодушно овладевает его сильным, тренированным телом.
— Жи-ить! Жи-и-ить! — проскулил он, и зачастил униженно: — Всё, всё скажу! Спаси только! Спаси-и…
Я сунул «Вальтер» за пояс и, брезгливо морщась, накрыл рукою простреленную печень. Было неприятно ощущать под ладонью слабые толчки теплой густеющей крови. Умирающая плоть мелко содрогалась, вызывая отвращение и неприятие.
А мне даже тужиться не пришлось, цедя свою неведомую энергию, она сама обильно стекала с пальцев, врачуя.
— М-м-м… — замычал Азамат. — Жжет как…
— Миша!
Я узнал встревоженный голос Быкова, а затем расслышал его торопливые шаги.
— Все в порядке, товарищ майор, — браво доложил прикрепленный, и я невольно ухмыльнулся: все тайное становится явным. Еще осенью у меня вырисовалась забавная версия, что завкафедрой подрабатывает в ведомстве Андропова. Угадал.
— Етто что, вообще? — грузно подбежал Вайткус, оторопело крутя головой.
— Ты в порядке? — наклонился ко мне завкафедрой.
— В полном, Григорий Алексеевич, — мой голос сохранял серьезность тона. — Эта парочка хотела меня покатать, и все время обзывала каким-то Ностромо… Ну?! Это я не вам, товарищ майор…
Быков за моею спиной засопел, а казах с трудом сглотнул и облизал запекшиеся губы. В его черных глазах плясали боль и радость.
— Динмухамед Кунаев… — хрипло выговорил он. — Димаш призвал меня, мы с ним из одного клана — ойык… Но главный у них другой…
— Кто? — выдохнул Ромуальдыч, упирая руки в колени.
— Я его не видел, слышал только… — прохрипел Азамат. — Димаш звал его Андреем Павловичем…
— Кириленко! — вырвалось у меня.
— С-сука… — тяжко охнул «товарищ майор».
— Это типа переворот? — я махнул рукой в сторону проспекта, хотя тот снова опустел.
— Они говорят — революция… — дрогнули губы казаха. — Членов Политбюро переловят и посадят в Лефортово, как Ленин «министров-капиталистов»… Блокируют Министерство обороны и Генштаб, ГРУ и КГБ, МВД… и что там еще? Займут телефонные станции, вокзалы… Обязательно — телецентры в Останкино и на Шаболовке… Блок-посты порасставят, комендантский час введут и пропуска…
— Ну, с ауссвайсами «революционеры» поторопились, — фыркнул я, ожесточенно счищая чужую кровь снегом и сыпля розовыми хлопьями, — пока что мы Москву не сдали!
Веры словам «Азама» у меня не было, сознание отторгало безобразную правду, но уж больно коррелировали с нею мои несуразные «вещие» сны…
— Связи нет! — крикнул прикрепленный, выглядывая из телефонной будки.
Зыбкую тишину надорвал вой моторов и брякающий цокот гусениц — с Вернадского на Ломоносовский выворачивали БМП вперемежку с тентованными армейскими «Уралами».
И тут, откуда ни возьмись, выехала еще одна вереница машин — лобастых «ПАЗиков» и новеньких бортовых «КамАЗов», забитых горланящими бомжеватыми мужиками. Впереди, качая рептильным передком, катил ржавый, облупленный БТР-40А, на борту которого трепетало алое полотнище с намалеванным второпях лозунгом: «Вся власть Совѣтамъ!»
Не думая, повинуясь инстинкту, я нашарил «Калашников» Азамата, и тут облезлый БТР-40 развернул спарку крупнокалиберных пулеметов Владимирова, выдавая очередь. Тяжелые пули, толщиной в палец, ударили веером по фасаду Дома преподавателей, высаживая окна, расколачивая в пыль лепнину и прочие «архитектурные излишества». Шеберстя и позванивая, сверкая льдисто и колюче, посыпались стекла.
Уже на бегу я понял, что не у одного меня прорвало — прикрепленный обогнул «дублерку» с поднятой крышкой багажника, пристраивая на плечо РПГ-7. Присев на колено, он выстрелил, и граната, оставляя дымный след, унеслась к бэтээру. Она вошла в бронированный борт, как нож в картонку, и тут же полыхнуло изо всех щелей, вышибая крышки люков. БТР вильнул, сшибая столб, а мужики в кузовах «КамАЗов» хором заматерились, потрясая кулаками и швыряясь пустыми бутылками. Самый смелый пальнул дуплетом из двухстволки, дробью проредив ветки вяза, и воробьиная стая взмыла грязным облачком.
Грузовики с автобусами, газуя изо всех сил, умчались, а БМП, учащенно лязгавшая в авангарде военной колонны, резко развернулась поперек дороги, скрежеща «гусянками» по асфальту.
Следовавший за ней «Урал» повело на тормозах.
В распахнувшуюся дверцу выглянул бледный лейтенантик в бронежилете 6Б1, напяленном на шинель.
— Вы что, с ума сошли?! — заголосил он, лапая кобуру.
Кто-то высунулся в люк БМП, подтягивая «калаш», но снять меня не успел — хлопнул пистолет с глушителем, и стрелок завалился на броню. Прикрепленный тут же перевел оружие на лейтенанта.
— Стоять… — вытолкнул тот севшим голосом. — Руки вверх…
Через борт «Урала» сиганул тщедушный солдатик в каске поверх ушанки, и заверещал:
— Бросить оружие!
— Я т-тебе щас брошу! — выразился Ромуальдыч, придвигаясь поближе ко мне, и поигрывая «тэтэшником».
Оба прикрепленных и завкафедрой, набычась, усилили фланги.
Колонна замерла, движки клокотали на холостом ходу, а рядовые с сержантами спрыгивали и спрыгивали. Я снял «калаш» с предохранителя.
Не знаю, чем бы все это кончилось — в голове всё чаще мелькала скорбная строчка: «Погиб смертью храбрых…» — но тут, перекрывая рычание мощных моторов, завизжали тормоза.
Громадный черный «ЗиЛ-114» подкатил, пронзительно шипя поддувом в простреленные шины, и ткнулся бампером в БМП, перегородившую дорогу. В глаза сразу бросились кругляши-вмятины, прострочившие лакированный кузов вдоль и поперек. Задняя дверца отворилась, блеснув зеленью пуленепробиваемого стекла, и к солдатам грузно вылез Устинов.
Он выглядел смешно — в пижамных штанах, заправленных в сапоги, в майке-алкоголичке, едва прикрытой полушубком с маршальскими погонами, — но никто даже не улыбнулся. Лоб министра обороны прятал скверно намотанный бинт, испятнанный красным.
— Здравия желаю… — порывом зашелестело по толпе. — Здравия желаю…
Дмитрий Федорович устало обвис на дверце лимузина и нахмурился, оглядывая армейцев.
— Здравствуй, Миша, — рокотнул он, узнав меня, и выпрямился, раздраженно отмахиваясь от офицера охраны в истерзанном кителе. — Товарищи! Мы годами готовились защищать нашу Родину от нашествия извне, а враг напал изнутри, коварный и подлый враг! Мы пока не знаем, кто у них главный…
— Вроде, Кириленко, — обронил я. — Мы взяли «языка», Дмитрий Федорович.
— Вот оно как… — глухо проговорил Устинов, и яростно рубанул рукой. — Гадов надо остановить! Если не сдадутся, уничтожить! Без пощады и жалости! Откуда вы, бойцы?
— 2-я гвардейская Таманская мотострелковая дивизия, товарищ маршал Советского Союза! — отбарабанил лейтенант в «бронике», вытягиваясь и даже, по-моему, привставая на цыпочки.
— Временно переходите под мое командование, — лязгающим голосом сказал маршал, обводя взглядом строй, — как старшего по званию. Какой объект вам приказали занять?
— Т-телецентр, — побледнел лейтенант, — Останкинский…
— За мной! — гаркнул маршал.
Он оглянулся, подыскивая средство передвижения, и тут же подкатила тюнингованная «Волга».
— Садись, Федорыч! — ухмыльнулся в окно Ромуальдыч. — Подброшу!
Министр проворно уселся на переднее сиденье, а я юркнул на заднее, ставя автомат на предохранитель. Вайткус подмигнул мне в зеркальце, ну, и я натянул улыбку в ответ, хотя в душе мутило. Послушать Устинова, так все ясно, как дважды два, а вот у меня ответ не сходился…
— Гони! — резко обронил Дмитрий Федорович, и «Волжанка», чуть дрифтуя на снежных наметах, набрала скорость.
Брежнев нервно мерил шагами кабинет. Подойдет к столу, щелкнет по «рогатым» часам со штурвальчиком, нахмурит лоб — и возвращается к окну. Людно стало в Кремле.
Рядом с передвижкой телевизионщиков, распустившей кабели, зеленела парочка восьмиколесных бэтээров. Курсанты в полном боевом… Десантники в расстегнутых полушубках, чтобы все видели тельняшки… А генералов-то, а генералов…
Верховный главнокомандующий усмехнулся. Во-во, пускай порастрясут штабной жирок, им полезно…
— Леонид Ильич… — прошелестел голос Дебилова.
— Да, Коля? — живо обернулся Брежнев.
— Там товарищ Андропов… — с запинкой доложил главный помощник. — Они задержали Кунаева, вели допрос во внутренней тюрьме, но Динмухамед Ахмедович всё требовал личной встречи… С вами…
— Димаш здесь? — оживился генсек.
— Да.
— Пусть войдет!
Дверь прикрылась ровно на секундочку, чтобы раствориться, впуская Кунаева в наручниках, взмыленного Андропова и абсолютно невозмутимого офицера охраны.
— Рад тебя видеть, Юра, — отрывисто сказал Брежнев, пуская беглую улыбку, — но с товарищем Кунаевым я поговорю один на один.
Первый секретарь компартии Казахстана с усталым удивлением воззрился на генсека. Товарищ?..
— Леонид Ильич… — слабо воспротивился председатель КГБ.
— Один на один, Юра, — надавил генеральный. — И снимите с товарища Кунаева наручники.
Охранник глянул на Андропова, тот обреченно кивнул, и тонкие оковы негодующе клацнули. Динмухамед Ахмедович проводил глазами чекистов, хмуро растирая запястья, а, стоило двери закрыться, обессиленно рухнул на скрипнувший стул.
В мятом костюме и не свежей рубашке, с легкой щетиной на обрюзгшем лице, он выглядел опустившимся интеллигентом, из тех, кто за полстакана крепкого или крепленого читает по памяти пушкинские стихи.
— Леонид, — Кунаев исподлобья мазнул взглядом по визави, и выговорил сдавленным голосом: — Почему Политбюро не знает о госте из будущего?
— Политбюро знает, Димаш, — усмехнулся Брежнев. — Не в курсе только Гришин, Кириленко и ты. Ну, Гришина мы выведем на ближайшем Пленуме, а вот Андрею и так многое известно. В свое время Черненко подслушивал, что говорилось в этом кабинете, и делился с ним секретами…
— Но зачем?! — грянул Димаш, ударив по столешнице кулаками. — Зачем лишать республики всего — и загонять обратно, в «тюрьму народов»? Какой смысл?!
— Вечно Кириленко напортачит, — хозяин кабинета хладнокровно плеснул из графина в стакан, и отхлебнул. — Ничего ему поручить нельзя… Вот что, Димаш… — он присел напротив Кунаева, и вынул красную папку. — Для зачина, как Юра любит выражаться, ознакомься вот с этими распечатками. «Гость из будущего», как ты говоришь, посылал лично мне письмо… Впрочем, без подробностей. Читай.
Недоверчиво посматривая на Брежнева, помятый казах развязал тесемки папки, и вынул стопку листов, подшитых и проштемпелеванных грозными печатями.
Генеральный секретарь с бесовской улыбочкой следил за менявшимся выражением лица Первого секретаря Казахстана.
— Целиноград — в Астану? — заохал потрясенный Кунаев. — Да что же это такое… Латиница… Погромы…
— Ты читай, читай…
Перелистнув последнюю страницу, Динмухамед Ахмедович осторожно, опасливо даже, отложил красную папку.
— Понял? — коротко молвил Брежнев.
Кунаев кивнул, бессмысленно водя ладонями по столешнице.
— А ведь я знал Назарбаева… — вытолкнул он глуховато. — Он сейчас секретарь парткома Карагандинского металлургического комбината… О-ох… И я же еще послал людей захватить «гостя»… Этого… как его… Ностромо.
— Мишей его зовут, — хмыкнул генсек. — А людям твоим очень не повезло! Миша — парень жесткий.
— Господи, что же мне теперь делать? — тоскливо заныл Первый секретарь.
— Прежде всего, — вкрадчиво сказал Генеральный, — не стонать — и принять извинения. Кириленко использовал тебя втемную по моему прямому указанию. Да и весь этот дурацкий переворот — моя затея. Не веришь? Сам же читал, как Ельцин путч организовал в девяносто первом! А я действовал по той же методе. Кириленко пригнал кучу автобусов с маргиналами и уголовным элементом — для массовки. Вывел на улицы всяких диссидентов с правозащитниками — пусть кричат, митингуют, безобразничают… Вот, полюбуйся!
Он включил телевизор с коробочки пульта. «Рекорд-Нео» живо осветился, взрываясь яркими цветами. Картинка прыгала, выхватывая то орущие лица, то мотавшиеся плакаты — «Долой КПСС!», «Слава Україні!», «Свободу Прибалтике!», «Bye-bye, UR!»
Копотно-черный дым от горящих шин уходил в небо жирными шлейфами.
— Военные и милиция разгонят толпу, — спокойно продолжил Брежнев, — и вот тогда придет мое время. Мы устроим грандиозную чистку! — жарко выдохнул он, руками опираясь о стол. — Отправим в лагеря и владык областного масштаба, и проворовавшихся директоров, и хитромудрых нацменов — всю ту «контру», что десять лет спустя станет жечь партбилеты, грабить всеобщее достояние, науськивать «титульных» на русских! Превентивный удар, понимаешь?
— Как Сталин в тридцать седьмом… — прошептал Кунаев, со скрипом ведя ладонью по небритой щеке. — Извел врагов народа, чтоб не вредили…
— Вот! — торжествующе вытолкнул генсек. — Ты понял! Бороться на моей стороне готов? Работать готов?
— Всегда готов! — моложаво рассмеялся казах.
— Но учти, — построжел Леонид Ильич, пристукнув кулаком, — о том, что «революция» — это спектакль, а я — режиссер, знают только трое — я, ты и товарищ Кириленко.
— Четвертого не будет! — твердо сказал Динмухамед, и крепко пожал протянутую руку.
Глава 6.
Телецентр в Останкино едва выглядывал из облаков чадного, угольно-черного дыма. Клубы маслянистой гари возносились выше башни, распухая, заворачиваясь в себя, и окна ресторана «Седьмое небо» тускло проблескивали сквозь грязную пелену.
Глаза рыскали невольно: где же они, восходящие полотнища огня, что рвутся из телестудий за расколоченными стеклами? Однако многоэтажный куб хранил невозмутимость пирамид — пылали покрышки, извергая смрадную копоть.
Я содрогнулся, передергивая плечами — льдинка подозрения скользнула за шиворот.
— Вон они! — рявкнул Устинов, тыча мосластым пальцем в лобовое.
— Вижу, — обронил Вайткус, выкручивая руль.
Вдоль берега Останкинского пруда суетились и перебегали фигуры, одетые пестро и незамысловато — мелькали, тасуясь, яркие спортивные куртки, драные полушубки и ватники, стародавние серые пальто с каракулевыми воротниками, изгвазданные кожухи и шинели без хлястиков. Картина могла бы вызвать гомерический хохот, если бы не ружья в руках опереточных инсургентов.
Отдельные раскатистые выстрелы порой частили, сливаясь в грохочущий треск. Напоминая о смерти, по крыше «Волги» чиркнула пуля — или жакан из охотничьей берданки.
— Г-гады! — вытолкнул Устинов сдавленным горлом.
Неуклюже выбравшись из машины, он вскинул руку.
— Лейтенант! — разнесся бешеный министерский рык. — Обходи пруд! Держишь Первую Останкинскую! Перекроешь все входы и выходы! Гражданских гнать, боевиков задрипанных вязать или… Или расстреливать на месте!
— Есть, товарищ маршал Советского Союза!
— Кончай с регалиями!
— Есть!
Два «Урала», усиленные бээмпэшками, ринулись мимо лодочной станции, а министр обороны разлаписто полез на броню тормознувшей БРДМ — мускулистые руки десантников втащили его наверх. «Бардак», напустив выхлопа, ринулся к телецентру, пуская короткие очереди из спарки КПВТ — она долбила звонко и гремуче, гвоздя неприятеля. Пулеметчик не вел прицельный огонь, пугал больше. Громадные, убойные пули щепили деревья, пропахивали утрамбованный снег вместе с коркой асфальта, но порой кромсали и живые тела, запросто отрывая конечности — боевики, которых не зацепила очередь, пугливо шарахались, шустро отползали по снегу, мигом теряя воинственный запал.
Посреди улицы скучилась забытая массовка — жалкая толпа демонстрантов, прикрывавшаяся плакатами, как щитами. Наезжая, БРДМ рявкнула сигналом, и «борцы» порскнули в заснеженные кусты.
— Убогие… — выцедил Ромуальдыч, подтягивая «ручник». — Етта… В телецентр надо, пока «контрики» туды не забрались!
— Надо! — поддакнул я, и выполз из машины.
Очень не хотелось вставать во весь рост — вредно для здоровья. Пригибаясь в остаточном стеснении, я чуть было не словил зудящую пулю, и живо пал на коленки, пуская короткую по стрелку, мужику в тулупе и с карабином наперевес. Не дожидаясь ответки, юркнул за дерево. Следом метнулся Ромуальдыч, уложивший обладателя тулупа с первого выстрела.
Я мимоходом поразился мгновенному перевороту в сознании — еще вчера мысль о разборках в Останкино показалась бы мне дичайшей для «застойного» реала, а сегодня, вон, подсчитываю, сколько у меня осталось патронов в обойме…
— Гадство! — охнул Вайткус, отдергивая голову. Чешуйки коры брызнули метелочками.
Позиция наша была не ахти — пара кряжистых деревьев, да подстриженный кустарник, присыпанный снежком. Впереди, правда, торчал брошенный «Жигуль» с распахнутыми дверцами, прикрывая сектор обстрела. Машинке уже досталось — шины спущены, стекла высажены…
Парочка в камуфляже, до глаз замотанная шарфами, выскочила из-за доски объявлений и кинулась через дорогу, строча по нам из древних ППШ.
— Обходят с фланга!
Вайткус снял бегуна — тот будто споткнулся, и ушел в кувырок, роняя оружие. Я успел выхватить «Вальтер», и подстрелил второго — выстелившись, «контрик» пополз к бордюру.
— Миш, — откинувшись спиной на корявый ствол, Ромуальдыч деловито сменил обойму, — а ты зачем в етту заварушку ввязался? Только честно?
— Ну-у… — я сунул пистолет за пояс, и подтянул «калаш». — Как ни крути, как ни верти, а часть вины за эту заварушку на мне. Тут уж… Вот, не вмешивался бы, не забрасывал Ю Вэ подметными письмами, и огонь в Останкино открыли бы лет тринадцать спустя! А так… Но, если честно, виноватым себя не чувствую. Меня другое волнует — что здесь, вообще, творится, и кто это все устроил!
— Ты же сам говорил, что Кириленко, — свел брови Вайткус.
— Ну, да, возможно… — сняв перчатку, я подышал в кулак, согревая пальцы. — Андрей Палыч — четвертый по «росту» в советской иерархии. Да как бы не третий! Он же военно-промышленный комплекс курирует, а это, считай, больше половины бюджета. Я уж не говорю об интеллектуальных ресурсах — там, вообще, за восемьдесят процентов… Вон, даже мой Физфак. Он же весь на оборонку заточен! Так что… Но что-то мне в этой картинке не нравится! Я и думаю… А если Кириленко всего лишь исполнитель? Кто тогда заказчик?
— Етто ты лихо… — заерзал Ромуальдыч. — А чего? Оч-чень даже может быть…
И тут по нам ударила чуть ли не рота автоматчиков — так мне показалось. Огонь велся настолько плотный, что высунуться из-за дерева было бы самоубийством — пули молотили без пауз, меча ошметки коры, а на голову сыпались отстреленные ветки.
«Если контру прикрывают… — мелькали рваные мысли в голове. — Они в обход… и перекрестным огнем…»
Неожиданно пальба резко усилилась. Качая маятник и стреляя от пуза, словно пуская «огненный вал», к нам подбегала «великолепная пятерка» крепких, здоровых парней в камуфляже. Четверо залегли на флангах, очередями подгоняя бегущих по льду пруда, а пятый — смуглый парень с ушанкой на бритой голове — присел на колено.
— Гарин? — выдохнул он. — Салям! Еле угнались за тобой!
— Кто такие? — строго спросил Вайткус, приподнимая вороненый «ТТ».
— Свои! — оскалился бритоголовый. — Мы тебя, Миша, еще в Первомайске «пасли»! Ну, меня-то ты не видел, а Марину Исаеву помнишь? Мы все из ее группы!
— Так бы сразу и сказали! — ухмыльнулся я через силу, и протянул руку. — Миша.
— Рустам, — представился мой визави, по-прежнему скалясь. — Твоего прикрепленного ранили, напарник повез его в госпиталь — и маякнул нам! Знакомься!
— Умар, — подсел еще один смуглолицый, перекладывая «калаш» в левую.
— А мы — Иваны! — хохотнул добрый молодец кавказского обличия. — Все трое! Лично я — Иван Второй! — приподнявшись, он осмотрелся: — Чисто!
Иван Первый, с коротким рыжим волосом, зато с пышным чубом, выбившимся из подшлемника, сунул мне рацию в чехле.
— Держи. Твой позывной — «Шестой».
А Иван Третий тряхнул золотистыми кудрями добра молодца, сощурился, словно приглядываясь к Ромуальдычу, и тут же вытаращил синие глаза «истинного арийца»:
— Товарищ Вайткус?
Арсений Ромуальдович развернулся и важно поднял палец:
— Слыхал? Меня тоже все знают!
— Кто б сомневался? — фыркнул я, прикидывая, сколько еще патронов в «рожке».
С левого фланга накатил отчетливый автоматный перестук, и Иван Первый вытянул губы дудочкой, фальшиво засвистев из арии Кармен.
— Если я все правильно понимаю, — молвил он с усмешечкой, — проводить тебя до дому не удастся?
— Проводите лучше до телецентра, — заворчал я. — Хоть входы-выходы забаррикадируем…
— Вперед! — скомандовал Рустам.
Мы вскочили и понеслись, растягиваясь в цепь и постреливая — отбивая желание вести огонь по нам. Удивительно, но убитых валялось немного. Шины догорали, распадаясь в труху. Под самыми стенами аппаратно-студийного комплекса скорчились, прикрывая голову руками, «борцы с коммунистическим режимом».
Интеллигент, похожий на алкоголика, или алкаш, смахивавший на интеллигента, сжимал обеими руками древко с самодельным плакатом: «Долой КП!» Опустившись на карачки, «борец» поскуливал, вздрагивая от близких выстрелов.
Мимоходом пнув демонстранта, я добился того, что он повалился на спину, в позу дрисливого Табаки, выкатывая глазки за линзами очков и перекашивая рот.
— Говорит Второй, — зашипела рация. — Вход забаррикадировали! Молодцы, видеоинженеры… Бегом сюда, прикрою!
Я взял с места. Расколоченные стеклянные двери были заложены, завалены диванчиками, столами, креслами и прочей мебелью. Весь этот баррикадный гарнитур подпирался опрокинутым шкафом.
Скользя на скрипучих осколках, я перебрался через шаткий завал, и чуть не сбил с ног миниатюрную шатенку с забытыми наушниками на шее.
— Пардон, мадемуазель… — вырвалось у меня.
— Ничего, ничего! — боязливо вытолкнула шатенка.
— Связь есть? — я деловито повесил «калаш» на плечо, и поправил пистолет.
— Нету! — мадемуазель зачарованно следила за моими манипуляциями. — Пропала…
— Вот ч-черт… А почта? Электронная?
— Работает! — обрадовалась девушка. — Там, — махнула она в сторону лестницы, — на третьем этаже!
— Рустам! — крикнул я бритоголовому, снявшему шапку в помещении. — Я на третий!
— Яхши!
Заскакав по гулким лестницам, выбрался в длиннущий коридор. Почти все двери стояли распахнутыми настежь, а пол устилали бумаги, бобины с размотанными пленками, и даже чей-то истоптанный пиджак.
В первой же комнате я вышел на цель — посреди обширного стола красовался «Коминтерн-2». Запыхавшись, упал на грюкнувший стул, и врубил комп. МикроЭВМ. Экран монитора осветился, радуя душу бесхитростной мелодийкой.
Лишь теперь в мое поле зрения попал абориген — молодой парень в чистенькой спецовке с ужасом и недоверием смотрел на вторгшегося бандоса.
— Привет, — буркнул я, пальцами пробегая по клаве.
Есть почта? Вот она… Клик-клик.
Логин… Пароль… Ввод.
И тут меня накрыло. Абориген говорил что-то, напряженно кривя рот, но я не слышал слов — тело мое изрядно тряхнуло, прошибая нервным разрядом, и на явь наложилось смутное видение.
Заводской корпус с битыми, пыльными и закопченными стеклами… Ржавые трубы, будто в корчах изгибавшиеся компенсатором… Решетчатая мачта на растяжках… Полустертый слоган на обшарпанной стене: «Слава труду!»
И словно долгий и беззвучный крик отчаяния. Девичий крик. Ритин.
— Вы чего? — пробился тревожный голос телевизионщика.
— Н-нормально… — замычал я. — К-контузило маленько.
Плавный поток сознания ухнул водопадом, забился бурливой горной рекой. Еще позавчера я перевез Риту на Маринкину квартиру… А товарищ Андропов велел каждому сотруднику выучиться юзать… Набираем rosita@sovmail.su… И тишина.
Ну, это еще ничего не значит! Марик может сидеть дома и лопать пирожки с чаем, а «Коминтерн» тупо не включен. Ладно, зайдем с тылу…
israel@sovmail.su. Пусть даже Изя не в Центре, но, может, Ваня заметит? Хм. А они там?
Я раздраженно повел плечами. Что у них тут за спинки, сидеть невозможно! А, это мой «Калашников»… Повесим на стул, пусть висит… За пустяковым шевелением натуры прятались нетерпение, беспокойство и страх. О-о! Динавицер ответил! М-да, узнаваемый стиль…
Мои пальцы заклацали, вбивая текст.
Ровно три минуты спустя пришел ответ:
Я отписался в том смысле, что обозреваю красоты Останкино, и мрачно уставился на монитор. «Лебединое озеро», значит? Угу, угу… Про путч ГКЧП, обстряпанный Ельциным, узнал от меня лишь один человек. Дорогой Леонид Ильич Брежнев. Ладно, это потом.
Вскочив, чтобы мчаться на Арбат, искать Марика, я схватил автомат, и в это время замигала иконка. «Вам письмо!»
Нетерпеливо кликнув «мышей», я открыл короткий, развязно-глумливый текст:
По лестнице я слетел, едва не растянувшись в фойе. Иваны и Рустам уже вовсю знакомились с местными девушками, а Умар бубнил по рации, докладывая Первому.
Прокатившись по скользкому полу, как по льду, я вытолкнул:
— Мою девушку похитили! Поможете?
Рустам мигом посерьезнел, и натянул шапку, которую мял в руках.
— Идем! У нас «РАФик»!
— Лучше нашу «скорую» возьмите! «Буханочку»! — воскликнула девушка со стетоскопом на шее. — И там целый тюк с белыми халатами!
— Катенька! — умилился бритоголовый. — Умничка!
Катенька зацвела розовым во все щеки…
Часто перебирая ногами ступеньки, Иванов поднялся на третий этаж и двинулся по коридору, уминая ковровую дорожку, гасившую шаги. Ту сосредоточенную, чуть торжественную тишину, что обычно полнила здание, сегодня будто отменили напрочь.
По коридору энергично сновали офицеры, озабоченные и серьезные, мимоходом здороваясь с Борисом Семеновичем. Селекторы с телефонами пищали да трезвонили за каждой дверью, электризуя атмосферу отчетливым напряжением и неясными тревогами.
— Добро на розыск Кириленко получено, — торопливо докладывал Синицын, поспешая за генерал-лейтенантом. — Наши опергруппы работают в связке с милицией и военными. По крайним данным, «Кирилл» скрывается в районе Химок, либо за МКАДом — Истра, Сходня, Красногорск… Дороги перекрываются, товарищ Шелепин вывел усиленные патрули, ленинградское направление отслеживается с вертолетов…
— А эти… борцы? — Иванов отвлекся на секунду, пожав руку Цвигуну, медлительному и полноватому.
— Шо, не сдаёмся? — ухмыльнулся Семен Кузьмич победительно.
— Не дождутся! — отшутился Борис Семенович.
Рассеянно поручкавшись с Цвигуном, Синицын сделал вдох и подвел черту:
— Очагов сопротивления осталось три — в Останкино, на Белорусском вокзале, и вокруг станции метро «Арбатская». Пленных… э-э… то есть, задержанных — тысячи, автозаков не хватает. Перевозят в обычных «Икарусах» под конвоем десантников, и размещают в казармах — в военчастях под Москвой.
Размеренно кивавший генерал-лейтенант остановился у дверей кабинета.
— Забыл спросить… Вы из Первомайска давно?
— Позавчера прилетел.
— Ага… Тогда последний вопрос: как там мисс Вирен поживает?
— Всё идет по плану, — Игорь Елисеевич приосанился, заговорив вдумчиво и солидно. — Мы… хм… «слили инфу», устроив так, что Елена Вирен смогла всё хорошо расслышать. И скрытая телекамера запечатлела немалый интерес этой самой мисс! Сейчас готовим хорошо залегендированную эксфильтрацию. Если информация всплывет на Западе, сразу станет ясно, кого мы завербовали — скрытого друга или скрытого врага.
— А что именно слили?
— М-м… — Синицын затоптался. — Землетрясение в Румынии… Крупнейшая авиакатастрофа близ Тенерифе — это, когда два «Боинга-747» столкнутся, и погибнет почти шестьсот человек… «Блэкаут» в Нью-Йорке…
— Ясно, — по-птичьи кивнул Иванов. — Ладно, пошли отдуваться!
В приемной сидел Юра Плеханов. Завидев знакомые лица, он отчетливо успокоился, повеселел даже.
— Товарищ Андропов вас заждался уже! — живо поднявшись, дежурный секретарь сам отворил замаскированную дверь в кабинет. — Врывайтесь!
Борис Семенович пропустил Игоря вперед, затем вошел сам. Председатель КГБ стоял у окна, раздвинув плотные коричневые шторы, и глядел в прозрачный зимний день.
Расслышав клацанье дверной защелки, он обернулся и кивнул, складывая руки за спиной.
— Всё высматриваю разницу между вчера и сегодня, — сказал Ю Вэ, задумчиво склоняя голову. — Излом времен! А за стеклом всё то же…
— Ну, не скажи… — затянул Иванов, окидывая взглядом площадь. — Ни одной машины! Вообще пусто! Вон, парочка «дядей Стёп» маячит у метро… Как вымели Москву!
— Еще не вымели, — тонко улыбнулся Андропов.
Спецназовцы в белых халатах и шапочках выглядели забавно, но их лица были суровы и полны холодной решимости. Я и сам вырядился в санитара, а «Калашников» уложил в ногах — пускай снаружи видят лишь бригаду «скорой помощи».
И снова на меня нашло. Правда, в этот раз, третий по счету, ни в какой транс, даже секундный, я не впадал, не бледнел и глазки не закатывал. По-прежнему внимал отрывистым переговорам Иванов, поглядывал поверх крутых плеч Рустама Рахимова, сидевшего за баранкой — на снежные просторы, встопорщенные косматыми елками.
И в то же время в голове будто кино крутили. Я видел извилистую колею, уводившую за ворота, мимо весовой, мимо приземистых мастерских, между громадных корпусов, сжимавших проезд — и вот он, 2-й суперфосфатный!
Ну, тогда я не вангую вовсе! Это уже телетаксия какая-то, а не проскопия! Я вижу дорогу как бы глазами Риты. Или «Кирилла»?
Меня передернуло. Да какая разница!
Томительное ожидание выматывало, выедало жалкие остатки терпения и выдержки. Поэтому, стоило за прыгавшим лобовым стеклом разойтись деревьям и прорезаться бетонным коробкам химкомбината, вяло курившихся дымом да паром, я подскочил на пухлом сиденье.
— Подъезжаем!
— А куда? — пригнулся Рустам. — Объехать, может?
— Нет-нет! Прямо через весовую, и скорости не снижай!
— Правильно, — кивнул Умар Юсупов. — Сирену не включай, а вот мигалку…
— Врубать?
— Давай!
Серая, меченная красными крестами «буханка» шустро миновала ворота. Из сторожевой будки выскочила парочка «партизан» — в ватниках, с ППШ на груди, — но стрельбу поднимать не стала. «Скорая», все-таки. Мало ли… Вдруг кому из командиров поплохело?
— Куда? — отрывисто бросил Рустам.
— Мимо мастерских! — заспешил я, привставая. — Вон туда, где компенсатор! И прямо!
Громадные трубы, изогнутые буквой «П» и кое-как укрепленные решетчатыми стойками, шипели паром. На их круглых боках отливали яркой охрой потеки ржавчины и белели небрежно намалеванные буквы с цифрами. Нырнув под компенсатор, как в триумфальную арку, «буханка» угодила в узкий промежуток между гигантскими корпусами, бетонные панели которых мало отличались по цвету от запыленных стекол.
— Влево! И направо!
Тоскливое чувство близящегося провала стеснило грудь, но я упрямо сжал зубы. Встал, согнувшись, и вцепился руками в переднее сиденье.
«А фиг вам! Всем!» — метнулась злая мысль, будто выманивая из глубин естества простенькую идею. Я припомнил всю гамму ощущений, когда на меня находило, засвечивая картинки будущего, сосредоточился и…
Коленки дрогнули, подламываясь, но ничего, устоял. Знаю, что будущее нельзя предсказать — колоссальное число случайностей, которое множится, ветвится и интерферирует каждый миг, не просчитаешь. Но я видел, что произойдет за ближайшие полчаса! И безо всякой сновидной чепухи — ясно, четко, точно!
— Парни… — вытолкнули мои губы. — Чую, всё будет хорошо!
— А иначе я не согласен! — осклабился Умар, оборачиваясь с переднего сиденья и обдавая запахом курева.
Впереди открылась асфальтированная «улица» между цехами. Старый суперфосфатный, под номером один, чудился уплощенным рядом со вторым, вымахавшим метров на сорок в высоту. Но первый хоть гудел да погромыхивал, выдувая в трубу плотный дым, а вот новый корпус лишь эхо пускал рикошетами. Огромные рамы с частым металлическим переплетом пока не знали стекла, и внутрь цеха заметало снег — белые искристые шапки оседали на серых фундаментах и ребристых контейнерах FESCO.
— Там засада! — напрягся я. — Сворачивай направо, в ворота!
Одна из громадных створок, обвисавших на петлях, стояла распахнутой, дугами прочертив снежную корку до самого трещинноватого асфальта. А на другой, белым по синему, тянулась трафаретная надпись: «РЕАКЦИОННОЕ».
«Буханка» юркнула за ворота, и все шумы разом усилились.
— Девушка здесь, — быстро заговорил я, поглядывая в окна, — но снаружи не подойти, всё простреливается. Двинем по цеху, только, пожалуйста, слушайте меня! Тут этих сраных борцов — сотни полторы, а нас шестеро, зато я их первым замечу!
— Маринка кое о чем намекала, — усмешка тронула уголок рта Рустама. — Выдвигаемся!
Автоматы спецназ перекинул за спину, чтобы не мешали, и вооружился ПБ — бесшумными пистолетами, внешне похожими на «Макаровы» с навинченными глушителями.
По гулкому трапу с дырчатыми ступеньками мы взобрались на площадку вокруг огромной круглой суперфосфатной камеры, похожей на серебристый газгольдер. Камера чуть заметно вращалась, прокатывая свой вес по роликам толщиной в руку, а внутри, под неподвижной крышкой, фосфоритовая мука мешалась с горячей серной кислотой. Ото всей этой химической реакции накатывало тепло, в воздухе носился неприятный парной запах, а кое-где растекались лужицы.
Фонари под толстыми, заляпанными колпаками и решетками, цедили тусклый оранжевый свет, сгущая тени за мощными квадратными колоннами и выпуклыми боками емкостей. Пол, сваренный из железных листов с катанной рубчаткой, гудел под нашими ногами, но не выдавал — весь цех полнился неумолчным грохотом приводов, глухим воем насосов и вентиляторов, шипеньем и клокотаньем в извивах труб — крашеных стальных, тускло блестевших титановых и даже стеклянных, заключавших в себе бурлящие молочно-белые струи.
Никто из спецназовцев не мог видеть дозорного в расстегнутой тужурке и потной футболке, но я знал, что он спускается по трапу — по ту сторону булькающего сгустителя, клацая сапогами по изъеденной керамической плитке, и отряхивая следы известки с мятых штанов.
Жить ему оставалось недолго — моя рука поднялась в жесте внимания и указала, откуда ждать «борца». Умар мягко вскинул оружие…
Я похолодел: а вдруг мне просто почудилось, и там никого? Но нет, губастый дозорный показался секунду спустя. Ступал он неуклюже и косолапя, но реакцией обладал на «пять с плюсом» — завидев нас, шуганулся, перехватывая «калаш».
ПБ вздрогнул первым. Пуля разорвала «революционеру» горло, и кровь хлестнула, окатывая бок сгустителя в натеках серой краски.
Никакими отрицательными эмоциями или переживаниями я в этот момент не маялся. Вообще ничего не чувствовал, кроме изматывающего желания найти и уберечь. Сколько новых зарубок на рукоятке «кольта» мне надо строгануть за сегодня? Одну? Две? А какая разница? Чем больше сгинет вражья, тем лучше!
Хотя, возможно, подобное равнодушие к чужим смертям объяснялось двойственностью натуры попаданца — я до сих пор делил душу между прошлым и будущим. Не получалось у меня полностью погрузиться в настоящее! Да и какое из них считать подлинным? То, в котором живу сейчас, или то, в котором жил? И выходит странный психологический выверт — многие люди из тех, кого знаю, кто живет здесь и сейчас, мертвы для половинки моего «Я». Мне памятны похороны и Брежнева, и Суслова, и Андропова.
И этот дозорный наверняка не дожил до 2018 года. Тогда какой смысл расстраиваться?
Переступив лужу, подкрашенную розовым, я показал Иванам три пальца и вытянул руку в сторону медленно крутившихся фильтров. На счет «пять» оттуда вышла троица с автоматами за спиной. Средний торжественно нес колбу — со спиртом, без вариантов! — а собутыльники нагрузились немудреной закуской. Сто к одному — подчистили холодильник у местных работяг. Кстати, а где сами аппаратчики и машинисты насосных? Надо пошукать…
В отделении фильтрации было тише, чем в реакционном — я расслышал хлопки выстрелов и даже то, как тихонечко лязгают затворы ПБ. Тремя «борцами» меньше. Гулко лопнула колба, разбрызгивая медицинский спирт, раскатились баночки и сверточки с обедами.
— Туда! — махнул я, и первым нырнул под огромную вращавшуюся печь — слегка наклонный барабан, обмазанный огнеупором.
Пыль под «печкой» была истоптана, указывая верный путь. Из потемок проступила неоштукатуренная стена, выложенная из красного кирпича, и облупленная дверь, висевшая не на петлях, а на грубо приколоченных кусках резины.
— Дальше я сам.
Внушительности в моем голосе звучало маловато, но спецназу хватило. Выдохнув, я приотворил расхлябанную створку и шагнул за сбитый порог, попадая в небольшую, совершенно пустую комнату. Свет сюда едва пробивался сквозь замазанное белилами окно. А чуть в стороне желтела свежим деревом еще одна дверь, не крашенная, но уже захватанная.
Не успел я толком осмотреться, как она со звоном, растягивая набитую пружину, открылась, выпуская… Сеню Лёвина. Встреча была настолько невероятной, что я малость завис.
Да, мне было дано узнать будущее, вот только представилось оно, как ролевая игра на дисплее — фигурки бегают, фигурки стреляют, падают… Но лиц-то не видать почти! Знание передалось куцее: мне навстречу должен выйти подручный местного «главнюка». А грядущее подложило мне сюрприз…
— И ты здесь? — вытолкнул я, оглядывая комсорга в камуфляже.
Лёвин сложил руки за спиной и покачался с пяток на носки. Взгляд его расширенных от возбуждения глаз прыгал по мне, а губы кривились в улыбке злобного торжества.
— Попался! — Сеня облизал пересохшие губы, и вооружился «Стечкиным», выдернув пистолет из кобуры за спиной. — Андрей Палыч не верил, что ты придешь. Я еле убедил его, что ты явишься обязательно! — с ухмылкой оглядев мой белый халат, он заговорил глумливо и быстро, словно боясь не успеть высказаться: — Что, в комсорги факультета вылез? Молоде-ец какой! Ну, Диму я еще морду набью! Нашел, кого рекомендовать, с-сучок замшелый!
— Дим переводится в Новосибирск, в Академгородок, — сказал я, соображая, успею ли выхватить «Вальтер». Не знаю, к добру ли видеть на полчаса тому вперед, и так ли уж мне нужно ванговать, но вот дар сверхскорости утрачен с концами. А как бы он пригодился сейчас…
— До сраки мне его перевод! — прошипел Лёвин, наводя на меня здоровенный «Стечкин».
Я не успевал выстрелить, лишь сжал пальцы на рукоятке «Вальтера», потянул…
Чоп! ПБ Рахимова сказал свое веское слово, и экс-комсорга отнесло к стене, пачкая спину известкой, а побелку — кровью.
— Спасибо! — выдохнул я.
— Пожалуйста! — сверкнул зубами Рустам.
Держа пистолет в опущенной руке, я открыл дверь и вошел. Обширную комнату заставили ящиками со сломанными приборами, а на стеллаже вдоль стены покоились раскуроченные самописцы. У зарешеченного окна, под которым щелкала батарея, стояли двое — изрядно постаревший, всклокоченный Кириленко, одетый, как на рыбалку, и Рита в джинсиках и свитерке. Ее коротенький полушубочек спускал рукава со стула рядом.
Напряг разжал свои тиски, и я вольно вздохнул, как будто вчуже наблюдая за спором врага и подруги.
Член Политбюро держался одной рукою за оконную решетку, словно ища опору, а другой вяло тер дряблую щеку.
— Да ничего вы не понимаете! — с чувством и злостью выговаривала девушка. — Миша все равно найдет вас! И убьет!
— Нашел уже, — подал я голос, чувствуя радостные жимы в душе.
— Мишка! — взвизгнула Рита, бросаясь навстречу. — Мишечка!
Она с такой силой притиснула меня, что я пропустил вдох, а затем угодил под длинную очередь поцелуев.
— Я тебя не послушала, пошла сама на старую квартиру, а там эти… Я теперь всегда-всегда буду тебя слушаться! Честно-пречестно!
Девушка тараторила, а я молча улыбался, любуясь блеском в черноте ее глаз. От меня даже уплыло на секундочку понимание того, где мы.
Кириленко вернул нас в явь, кашлянув. «Главнюк» жался к окну, разведя руки, чтобы мы видели — он без оружия.
— Миха… Ты же Миха? — выговорил Андрей Павлович дребезжащим голосом. — Ты… убьешь меня?
— А зачем? — пожал я плечами. — Вас и так пристрелят.
— Кто? — каркнул «Кирилл», ощутимо вздрогнув.
— Не знаю, кто, но знаю, по чьему приказу. Или вы думали, что, проделав всю грязную работу, заслужите уважение и благодарность? Даже не надейтесь! Таких опасных свидетелей, как вы, в живых не оставляют, — обняв Риту левой рукой, я отступил к двери. — Бегите, товарищ Кириленко. Бегите, и не оглядывайтесь! Пошли, Рустам.
В пустой комнате, где пластался убитый Лёвин, собрались Иваны с Умаром.
— Движуха пошла! — хохотнул Юсупов. — «Войска дяди Васи» так и шуршат!
— Уже легче! — хмыкнул я, еще плохо сознавая «хэппи энд». — Надо не забыть им сказать, что всех работяг согнали в бомбоубежище — это за серным цехом.
— Сейчас… — Умар вытянул тангетку рации, и забубнил, вызывая Первого.
Всем скопом мы спустились и вышли по другую сторону 1-го суперфосфатного, где снежные наносы мешались с ядовито-желтыми наметами серы. Невдалеке фырчали два БТР, сквозь гул и шип пробивались очереди и одиночные. Рита тихонечко ойкала и жалась ко мне, а я стоял под голубым небом и ярким солнцем, и каждой клеточкой впитывал мгновения счастья.
Вдали, за градирнями, черной тенью скользнул длиннотелый, распластанный «ЗиЛ-114», и пропал, сливаясь с темным ельником.
Глава 7.
Худой «Боинг-727», рейсом из Бейрута, недолго кружил над безрадостными барханами — лениво валясь на крыло и разморено пошевеливая закрылками, потянул к аэропорту Эль-Мутана. В иллюминатор косо вплыл Багдад — пустынного цвета россыпь кубиков, куполов и штырей, кое-где заляпанная зеленой пеной.
«В Багдаде все спокойно!» — припомнила Исаева.
Заунывный хамсин, удушающая пыльная буря, подует не скоро, но в воздухе все равно висела легчайшая дымка, полупрозрачными лессировками пеленая город, придавая ему вид нездешний и сказочный.
Едва лайнер теранулся о бетонку, пуская дым из-под колес, пассажиры загомонили, славя Аллаха и хватая пожитки.
Марина колко усмехнулась, не боясь обидеть попутчиков — белоснежный хиджаб, расшитый мелким жемчугом, скрывал ее лицо до самых глаз, искусно подведенных по местному обычаю. Длинное воздушное платье в тон головной накидке скрывало девушку, позволяя любоваться лишь изящными ступнями, оплетенными модными босоножками.
Весь багаж Исаевой составляла дорогущая сумочка, а иной клади и не полагалось восточной принцессе. Держась прямо и гордо, девушка продефилировала к терминалу.
В гулких объемах аэропорта витал монотонный шумок, озвучивая многолюдное хождение и разноязыкий говор. Губы Марины снова дрогнули — жгучим арабам в своих «ночнушках»-галабийях и платках-игалях было достаточно видеть ее черные глаза… нет, лучше так — черные очи в разлете ресниц. Остальное похотливые бородачи додумывали сами, угадывая красу фигуры по извивам трепещущей ткани.
Ершова она углядела сразу. Одетый по-европейски, в традициях иракской верхушки, он сливался с местной мужицкой породой, такой же смуглый и черноусый. А карие глаза прятались за темными очками в серебристой оправе. Ага, встрепенулся…
Марина, дразня суженого, придала походке оттенок эротического танца, и Ершов сорвал очки, ширя глаза и ломая губы в восторженной улыбке.
— Ассаляму алейкум, Халид! — пропела «Роситу», памятуя, что на Востоке не одобряют мужчин, первыми обратившимся к девушке.
— Ва-алейкум ас-салям ва-рахмату-Ллах, ас-сайида Исаеф аль-мухтарама! — пылко, но почтительно ответствовал Григорий, сгибая шею в дозволенном поклоне, но не тая горящего взора.
— Уходим, — шепнула по-русски Марина, — а то на нас уже оглядываются!
— Не на нас, — залучился Ершов, — на тебя!
— Веди, любезник…
А снаружи-то, под выцветшим небом, далеко не знойно!
— Холодина какая! — поежилась Исаева, усаживаясь в машину. — Багдад называется…
— Плюс двенадцать с утра, — Ершов нырнул за руль, и с ходу покинул стоянку — мощный мотор рявкнул, подгоняя зализанный, словно обточенный ветром «Мазератти». Взгляд водителя то и дело соскальзывал на прекрасную пассажирку.
— На дорогу смотри! — заворчала Марина, переходя на деловитый тон. — Что с акцией, товарищ майор?
— Действуем по плану «Б», — сосредоточился «Халид».
— Подожди… Как?! — поразилась девушка. — Прямо сегодня?
— Так вышло, Марин, — стал оправдываться Ершов, излагая мысли отрывисто и скомкано. — Ахмад Хасан аль-Бакр верит нам полностью! Стоило мне упомянуть Саддама Хуссейна… Ну-у… — он качнул головой. — Зря я считал себя знатоком арабской ругани! Аль-Бакр так полоскал своего зама… Портовые грузчики из Адена покраснели бы! Нет, я его прекрасно понимаю. Саддам рулит всеми спецслужбами, и Ахмад Хасан боится его. Каждый день! Каждую ночь! Аль-Бакр сам предложил перенести акцию на сегодня. Через два часа он встречается во дворце Каср ар-Рихаб с вождями палестинцев. Присутствие Хуссейна строго обязательно. А наш Освальд, наш Гаврила Принцип — курд. Мало того, Аббас еще и шиит!
— Он молод? — негромко спросила Марина, водя глазами по изгородям песчаного цвета, над которыми выплескивались листья финиковых пальм.
— Тридцати нет, — молвил Григорий, непримиримо сжимая губы.
— Его убьют… — девушка словно размышляла над судьбой немного убийцы.
— Аббас — шахид! — чуть повысил голос майор. — Его мечта — умереть за веру, а если при этом еще и жизнь отнять у страшного врага… Главного врага! Ты бы видела, с какой детской радостью он смеялся, стоило мне передать ему спецпатроны — там в каждую пулю, помеченную зеленым, оружейник запрессовал по клыку свиньи!
— Да-а… — недобро усмехнулась Исаева. — Страшная месть! — она прищурилась, оценивая Гришину мужественность. Пожалуй, «товарищ майор» перерос спесивых брутальных мачо, обретя спокойную уверенность. Война выжигает лишнее. — Тогда… Не объяснишь ли, для чего здесь я? Зачем было мчаться из Тель-Авива в Бейрут, а оттуда — сюда? М-м?
Ершов насупился.
— Ты мне нужна! Аль-Бакр поклялся сделать меня советником, а затем и директором 5-го Управления в Спецбюро «Мухабарат»!
— Муха… Как?
— «Джихаз аль-мухабарат аль-амма», — произнес «Халид», словно зачитывая заклятие. — ГРУ, по-русски. А 5-е Управление — это контрразведка.
— Внушительно, — мягко улыбнулась Марина. — Андропов тебя сразу повысит до полковника. Только причем тут я?
Григорий смущенно засопел.
— Ну-у… Аль-Бакр обещал меня женить на принцессе из Дома Хашимитов, а я… Я сказал ему, что обручен с Мармарин из Ливана, и что она самая прекрасная девушка на свете, и… И тогда он велел звать тебя сюда.
— Договаривай, договаривай… — промурлыкала «Росита».
«Халид» капитулировал.
— Ну-у… Аль-Бакр хочет сыграть нашу свадьбу тут, в Багдаде, — промямлил он. — Сказал, что директору не место в холостяках…
— Останови машину, — потребовала девушка.
Удрученный «Халид» притормозил, и Марина поцеловала его. В угасшем взгляде Григи полыхнуло ошеломление.
— З-за что?.. — пролепетал он, касаясь щеки.
— Дурачок ты, Ершов. Трогай!
В просторном внутреннем дворе Каср ар-Рихаб, выложенном мраморной плиткой, и заставленном фаянсовыми вазонами с кустами роз, было людно. В узорчатой тени галереи, за тонкими резными колоннами, выше распускавшими каменные кружева, толпились гражданские в строгих суконных парах и при галстуках на западный манер, а на солнце кучковались военные — кто в полевой, а кто в парадной форме, обвешанные орденами.
Палестинцы изрядно нервничали, поглядывали трусовато, ощущая себя бедными родственниками, и жались посередке.
— Отведайте, Мармарин-ханум, — пророкотал вальяжный Аль-Бакр, протягивая крохотную тарелочку с ароматной пахлавой. — Французский вам ближе, чем арабский, м-м?
— Гораздо. Спасибо, — улыбнулась Марина, намечая ямочки. — Ваш язык я все равно освою, в нем слышится древняя певучесть… От тягучего зова муэдзинов у меня просто мурашки по коже! Только вот рано звать меня «ханум», я ведь еще не замужем.
— Эт-то дело поправимое! — посмеиваясь, президент Ирака зорко оглядел двор, и осекся. — А вот и наша мишень…
Девушка, щепетно держа липкую пахлаву, обернулась. Вокруг сухого фонтана шагал вразвалочку рослый усач в форменке цвета пустыни и в черном берете набекрень. Хищно улыбаясь, он сжимал зубами раскуренную гаванскую сигару. Саддам Хуссейн Абд аль-Маджид ат-Тикрити.
Откусив тающее во рту лакомство, Марина холодно подмечала малейшие детали — тупое самодовольство Саддама, его вялые и небрежные козыряния, цепкий и жадный взгляд, как у царедворца, что в шаге от заветного трона.
— Аллах акба-ар! — взвился вдруг тонкий срывающийся крик.
Юркий офицерик, шагнувший из строя, вскинул «Калашников» с кошачьей прытью. Гвардейцы-телохраны мгновенно открыли огонь, но пять пуль с зеленым ободком долетели первыми, разрывая грудь незадачливому диктатору.
Саддам и Аббас рухнули одновременно, заливая кровью драгоценные мраморы, вот только убитый смотрел в Вечность с обиженной гримасой, застывшей на искаженном болью лице, а его убийца блаженно улыбался мертвыми губами, словно привечая толпу безотказных гурий.
— А ведь действительно, — хладнокровно молвила Исаева, распробовав пахлаву, — вкусненько.
— Вы истинная супруга воина! — восхитился аль-Бакр, словно не замечая поднявшуюся суматоху. Ершов и пара офицеров пониже званием отшагнули к галерее, держа руки на кобурах.
— Ну, тогда еще кусочек, — решила Марина, прикидывая, позволительно ли мусульманке носить «Беретту» в дамской сумочке…
Скоков весьма внятно объяснил дорогу — езжай, дескать, на северо-восток, между Электросталью и Пушкино. Там, говорит, прячутся замечательнейшие, заповедные места, и дом отдыха им под стать. Отгрохали «Верхоталье» для всяких светил науки, вот только зимой ученых туда не загонишь.
«А какие там пирожки… — стонал Ванька, закатывая глаза. — А борщи какие…»
Против такого «вкусного» аргумента я не мог устоять, и выехал в начале первого. На «Ижике». Я правил, рядом со мной царила Рита, а на заднем сиденье шептались и хихикали Аля с Зиночкой. Они, правда, затихли, когда мы проезжали центр — бэтээры на перекрестках и усиленные военные патрули напрягали девчонок. А вид сгоревших машин, разбитые витрины гастрономов да универмагов кого хочешь опустят в минор. И Ритка, молодчинка, комментировала иные сцены из московской жизни — как желтые польские погрузчики «оперативненько» разбирают баррикады, дворники сдирают со стен всякую антисоветчину, а колонны мусоровозок вывозят «революционный» хлам.
Дважды нас останавливали милиционеры в касках и с автоматами, но кагэбэшный пропуск действовал безотказно — мне отдавали честь и желали счастливого пути.
Дорога заняла часа три — и вот он, дом отдыха АН СССР, наше убежище на все каникулы! Внушительная колоннада при входе, высоченные потолки — державный сталинский ампир.
Усадьба для советского дворянства крепко сидела на опушке тихого зимнего леса, а дальше стелились обширные луга, речка, пильчатая кромка черно-синего ельника… Пышные снега укрыли и траву-мураву, и камыши, обещая живительные лыжные прогулки, благолепную тишину и покой. На целую декаду…
Впрочем, мои стариковские мечтанья обсыпались в студенческом наплыве, как новогодняя елка, достоявшая до апреля. Дюжие школяры с физфака и мехмата, из «Бауманки» и Физтеха мигом смели торжественную дрему приюта академиков — гомон и хохот загуляли по обоим этажам. Студиозусы волокли с собой картонные ящики из-под телевизоров, набитые звякающими сосудами — от пива «Жигулевского» до коньяка «Наири» двадцатилетней выдержки. Затарились!
Дом отдыха будто расколдовали, превращая во дворец молодежи — даже чопорная директриса в строгом костюмчике от фабрики «Большевичка» медово улыбалась и хихикала над похабными анекдотами.
Наукоемкое заведение выходило из зимней спячки.
Краснощекие поварихи бравурно гремели кастрюлями и сотейниками, обещая на ужин жаркое и гору выпечки, а непоседливое студенчество направило свою ядрёную энергию в мирное русло — человек тридцать парней и девушек с гиканьем укатили на лыжах. Я выдыхал московскую гарь и суперфосфатные испарения в первых рядах, в авангарде, однако Ритка справлялась лучше моего — там, где я вкладывал силу, напрягая мышцы и срывая дыхание, она скользила изящно и невесомо, как будто паря над лыжней, и смеялась, задористо крича: «Догоняй!»
Ах, какое же это блаженство — вывалявшись в снегу, набегавшись до потери пульса, забраться под душ и мычать от первобытного упоения под тугими, горячими струями!
Фыркаешь, как тюлень, изнемогаешь, силы иссякли, но «полотенце пушистое» протрет до скрипа пылающую кожу — и ты оживаешь! Всплываешь, как будто на волне приятной истомы, готовый утолить и голод, и любовь.
— Пошли? — спросила Рита, прихорашиваясь у зеркала.
— Пошли, — согласился я, любуясь подругой.
Марик еще малость покрутилась, оценивая в отражении новый спортивный костюм, белый с голубым, улыбнулась мне в зеркале, и толкнула тяжелую лакированную дверь. Я вышел следом, беря за руку ожидавшую меня девушку.
— Такого Мишу, каким ты был вчера, — негромко заговорила Рита, — наверное, только Марина и видела. Безжалостного и беспощадного…
— Не преувеличивай, — улыбнулся я, надуваясь внутри от гордости. — Иногда я прощаю врагам своим. Хотя… Может, и зря.
— Не зря! — мотнула девушка влажными волосами. — В каждом человеке намешано всего — и доброго, и злого. Надо только выдерживать баланс между светом и тьмою, скользить по лезвию бритвы! Чтобы и до мерзостей не опускаться, и обиды не спускать. Правильно же? Ой, я совсем забыла тебе сказать! — спохватилась она. — Вчера по этому… по е-мейлу письмо пришло, из Праги, от твоей мамы. Телефоны еще молчали, а ты как раз в магазин побежал… Ну, я и ответила за тебя. Лидия Васильевна жутко волновалась, я и не стала тебя дожидаться, сразу ответила. Написала, что нормально всё, и ты жив-здоров. Так, покуролесили алкоголики, хулиганы, тунеядцы…
— Молодец! — я легонько притиснул Риту и коснулся губами бархатистой щечки. — Мамы не виноваты, что детки у них непутевые…
Сказал — и выругал себя. Вот, зачем девушку расстраивать?
— А моя — ноль внимания… — тихонько пробормотала Сулима, длинно вздыхая. — Даже не позвонила ни разу, как будто и нет меня! Папе я написала вчера — у него на работе есть ЭВМ, а маме… Ох… Даже, если бы знала, куда, не написала бы. Не хочу! Блин-малина… Ой!
— Да ладно, — улыбнулся я.
— Нет, я же тебе обещала, что не буду больше выражаться! Ты, если я сказану чего, по губам мне надавай!
— Сразу?
— Ага!
— Сейчас… — поцелуй вышел не крепким, но долгим.
Мимо прошагала Тимоша, затянутая в длинный теплый халат.
— Хватит лизаться! — хихикнула она. — А то всё остынет!
— Идем уже, — выдохнула Рита, улыбаясь мне ласково и просветленно. В ее глазах цвета поздней ночи я увидел всё, что хотел — нежность, признательность, веру, мечту.
— Пошли скорее, — в моем голосе звучало и легкое, самого удивившее смущение, и дурашливая тревога. — А то эти проглоты всё слопают!
— Побежали! — рассмеялась девушка.
— Всем налито? — возвысил голос Жуков, оглядывая стол. Левую руку, задетую пулей, он держал на отлете, форся ранением.
Я плеснул себе коньяка в рюмашку с потертым золотистым ободком по краю, а Рите и Але, до которой смог дотянуться, коварно подлил «шампусика».
— Что-то Изи не видно, — обратила внимание Сулима. — И не слышно!
Ефимова смешливо прыснула в бокал, похожий на стеклянный пузырь.
— Не устоял! — хихикнула Тимоша. — Развезло!
— Ой, да спит он! — Альбина спешно допила шампанское. — Они всю ночь с Ваней дежурили, — девушка тепло улыбнулась: — Стояли в дозоре! На Юго-Западе постреливали, и на Ленинском. Эти… транспортеры до утра носились по проспекту. Тетя Дуся рассказывала, там целую банду окружили, от милицейских мигалок весь квартал синим светом переливался… Ага…
— А Дюша рано-рано пришел… — негромко проговорила Зиночка, вертя в пальцах допотопную рюмку. — Вся рука в крови, а он улыбается! Довольный такой…
Рита моляще глянула на меня, мои губы дрогнули, и она тут же, с хмельным задором, похвасталась:
— Мишу тоже ранило!
— Ой, больно было? — расширила глаза Ефимова.
— Да пустяки, чиркнуло по плечу, — отмахнулся я, ненароком замечая, что коньячные пары добавили жестам широты. — Рубашку, гады, продырявили. И перепачкалась вся…
— Ой, а где тебя?..
— В Останкино.
— А в «Новостях» передавали, — вступила Тимоша, — там самые бои шли! Вроде бы Кириленко готовился выступить по телевизору. Фюрер недоделанный!
— Да он не сам, — внес поправку Дюха, — «контра» хотела видеокассету прокрутить в прямом эфире, с записью.
— Ой, да ну его совсем!
Рита снова поглядела на меня, я кивнул, и она встала.
— Ну, мы пошли, девчонки! Поздно уже.
— Ой, завтра не встава-ать… — довольно потянулась Альбина.
— Спокойной ночи! — пожелала нам Тимоша, лукаво улыбаясь.
— Споки ноки!
Меня немного вело от выпитого, но на мраморных ступеньках я ни разу не споткнулся. В пустынном коридоре тишь пока не устоялась, из-за дверей изредка долетал девичий смех или вибрировали неумелые гитарные аккорды.
— Когда был маленький, — неожиданно припомнилось мне, — я иногда видел вещие сны…
— Да ты что?! — восхитилась Рита. — По-настоящему?
— Ага… Ничего серьезного — так, по мелочи. То приснится, как у дедушкиной «Победы» колесо спустит. То, как меня осы ужалят… Я тогда, помню, специально залез в сарай, чтобы проверить, и нашел то самое гнездо. Правда, сбивать палкой, как во сне, не стал. А про колесо я деду рассказал. Он меня выслушал — и прихватил запаску в дорогу.
— Пригодилась?
— Ага… А теперь мне опять, как тогда, стало будущее сниться… Да не только сниться — вчера наяву видел, что произойдет через полчаса!
Я не спьяну болтал, мне просто необходимо было раскрыть Марику свою новую тайну. Смутно на душе, тревожно, боязно, а Рита — умничка, уловит самую суть, заценит и успокоит.
— Мишка! — горячо зашептала девушка. — Это же здорово! А если потренироваться? Да ты будешь знать будущее хоть на месяц, хоть на год вперед! Нет, ну вообще-е…
— Только ты никому, ладно?
— Да ты что?! Конечно! А то еще отберут тебя у меня…
Пока Рита открывала дверь номера, пытаясь попасть ключом в скважину, я ей мешал, лапая за грудь и целуя шею.
— Какой ты приставучий… — зажималась девушка, справляясь со створкой. Игриво смеясь, она вбежала в комнату.
— Ой, а сама? — я поспешно закрыл дверь.
— Мне можно, — с великолепной уверенностью заявила Рита. — Я девочка! — мигом сбросив спортивку, она протянула руки: — На меня!
Чистая застеленная простыня холодила, но мы ее быстро согрели, вертясь, крутясь, вставая на коленки или ложась на спину…
…Мне очень по душе те долгие минуты, что вязко тянутся после восхитительного момента соития. Ты жадно дышишь, унимая бурное дыхание, облизываешь пересохшие губы, а рядом лежит твоя девушка, делясь нежным теплом. Ее груди колышутся, вздымаясь на фоне светлеющего окна, ты слышишь учащенное дыхание, но вот ваши сердца поугомонились, спал любовный жар — и руки сплетаются снова, даря мимолетные ласки. Двуспальный рай…
— Я тебе еще не надоела? — пробормотала Рита.
— И не надейся, — дремотная улыбка Будды тронула мой рот.
— Я перецеловала тебя везде, каждый сантиметрик, раз по десять…
— Везде, везде? — изобразил я сомнение. — А вот здесь, за ухом?
Девушка навалилась на меня, дотягиваясь и легонько прикусывая мочку.
— Давай укроемся?
— Давай. Где одеяло? А, вон…
— Нет-нет, лежи! Я сама…
Девушка перекатилась в постели, встала и прошла к окну на цыпочках, замирая. Облитая лунным сиянием, она была неотразима.
— Какая красота!
— Согласен…
— Да я не про себя! — хихикнула Рита. — Глянь!
Я подошел и обнял любимую за плечи. За окном простилалась снежная равнина, казавшаяся серебристо-голубой в отраженном свете. Западины темнели, уходя в густую синеву и оттеняясь лиловым.
— Будто на другой планете… — прошептала девушка, кладя ладони на мои руки. — А мы совсем одни… — она встрепенулась: — Помнишь?
— Как сейчас! — примерил я добродушную улыбку.
Дотянувшись до куртки, нашарил в кармане маленькую бархатную коробочку. Я купил его перед Новым годом, когда все понял про себя и Риту. За колечко 750-й пробы с бриллиантиком отдал почти шестьсот рублей, но оно того стоило — авторская работа! Да и камушек ни за что не вывалится — советская ювелирка надежна, как автомат Калашникова.
Неожиданно во мне вызрело понимание, что за всеми этими суетными мыслишками прячется обыкновенная робость. Хотелось что-то такое сказать, памятное, даже пафосное, но не голышом же!
Я молча раскрыл ладонь. Девушка вывернула голову, и пискнула:
— Мне?..
Слов не было, мыслей тоже. Моя голова нелепо дернулась, изображая кивок.
В ночном свечении бриллиантик сверкнул иглисто и холодно, преломляя голубой блеск лунных морей.
— О-о-о…
«Да что ж ты так нервничаешь? — уговаривал я себя. — Будто мальчик, влюбившийся в соседку по парте! Уймись!»
Вдо-ох… Вы-ыдох… Вдо-о-ох…
— Выйдешь за меня?
Рита стремительно крутнулась в кольце моих рук, и часто закивала.
— Да! Да! Да! Миленький… — два жарких поцелуя в шею. — Любименький… Да, Мишенька, да-а!
Накинув овчинный полушубок, Брежнев спустился на плавучую веранду. Та даже не колыхнулась — при Сталине умели строить. Озеро, обрамленное лесистыми горами, разлилось стеклянной гладью. Зеркало вод не замерзало, даже слюдяных заберегов не видать — юга!
Снегу, правда, хватало, рыхлого и липкого, но вершины лишь подернулись белыми разводами, по-прежнему зеленея темной хвоей — всю неделю без осадков. Дорога к даче вождя чернела мокрым асфальтом, лишь на обочинах серели подтаявшие сугробы. А если б выпало, то всё — не пройти, не проехать…
Генсек торопливо, пока никто не видит, раскрыл начатую пачку «Дуката» и закурил, упиваясь ароматным дымком. Прижмурился от щекочущей струйки, затянулся жадно.
Размеренные шаги за спиной его не обеспокоили — прикрепленные ходят пружинисто и бесшумно, в любую секунду готовые открыть огонь на поражение. Это кто-то из команды…
— Искали, Леонид Ильич?
Брежнев окончательно расслабил плечи, поворачиваясь навстречу Андропову. Председатель КГБ зябко кутался в пальто, обмотав шею серым шарфом.
— Мерзнешь, что ли? — ухмыльнулся генеральный. — А горячее сердце чекиста?
— Остыло с возрастом, — лицо Андропова перетянуло улыбочкой.
Хохотнув, Леонид Ильич затушил окурок о край урны, и заговорил серьезным тоном:
— Как там с Кириленко? Нашли что-нибудь?
— Напали на след, Леонид Ильич, — бодро доложил Ю Вэ. — Позавчера обнаружили «ЗиЛ» Андрея Палыча — в Калининской области, у дома лесника. Махнулись, говорит! Кириленко пересел на старый «Москвич», а егерю, или кто он там, оставил свой лимузин.
— Хитер! — хмыкнул генсек.
— Скорее, глуп, — наметил улыбку Андропов. — Загнал бы «ЗиЛ» в чащу — и кто бы его нашел? А так… Гаишники приметили «Москвичонок» в Ленинграде. Отсекаем все пути отступления, милиция работает по плану перехвата. Подключили наших оперов и даже курсантов. Ищем!
— Ты вот что, Юр… — ворчливо заговорил Брежнев. — Запомни: живым он нам не нужен. Устраивать показательное судилище? А зачем? Слыхал, небось, какой вой на Западе подняли? «Огонь по мирным демонстрантам»… «Жестокие расправы с борцами против кремлевского режима»… Тьфу!
— А чего еще от них ждать? — фыркнул председатель КГБ. — Хорошо, Леонид Ильич, я уточню задание для опергрупп.
— Во-во, уточни… Ладно, пошли, Юра, а то и правда, колотун!
Политбюро собралось в столовой сталинской дачи. Именно дачи, сделал ударение генсек. Не дворца мраморного, не терема — так, скромного теремка, выкрашенного в зеленый. По слухам, краску того же цвета использовал Карлсон для своего домика на крыше…
Бегло улыбнувшись несерьезным мыслям, Брежнев устроился за большим столом, бросая взгляды на собравшихся. Многих перелет из Москвы встряхнул, растормошил по-хорошему. Хоть и не лето, однако Абхазия всё та же — и горы, и море.
Михаил Андреевич побрюзжал, как водится, о трате народных денег, но перемена мест и ему по душе. Суслов по привычке сидел в своем старом пальто, хотя отопление уже дали — батареи щелкали вовсю, изгоняя промозглость.
— Приступим, — неторопливо сказал генсек, и разговоры за столом стихли. — Та-ак… Отсутствуют товарищи Гришин и Кунаев. По уважительным причинам. До чего Москву довели, сами видели, так что Виктору Васильевичу есть, чем заняться. А Динмухамед Ахмедович весь в трудах, аки пчела…
Члены Политбюро вежливо посмеялись, и Брежнев предоставил слово академику. Все задвигались, будто желая согреться, а Велихов, скромно сидевший в сторонке, тут же вышел к большой карте Кавказа.
— Нынешний план автономизации, товарищи, — бойко начал он, — не менее успешен, чем деление страны по территориальному признаку, но более приближен к действительности. Мы не дадим разгуляться национализму, используя межэтническую рознь! Начнем с Грузии, — Евгений Павлович шлепнул ладонью по карте, заходившей волнами. — Наша группа предлагает обмен территориями между Грузинской ССР и РСФСР. Российская Федерация получает Абхазию, Южную Осетию, Джавахетию и полосу вдоль турецкой границы до самой Армении, а Грузии взамен достанутся мусульмане Кабардинской, Балкарской, Карачаевской, Черкесской, Чеченской, Ингушской и Абазинской АССР!
По столовой разнеслись негромкие смешки.
— Ну, да, те еще джигиты! — ухмыльнулся Велихов. — Аналогичный фокус проделаем с Азербайджаном. Обменяем Дагестан, только без земель к северу от Терека и береговой полосы до Дербента и устья Самура — на Карабах… — он с шорохом ткнул пальцами в карту. — На район Садарака, а это единственное место, где Нахичеванская АССР граничит с Турцией… На «коридор» между Арменией и НКАО, где восстановим Советский Курдистан… На Мугань — область между низовьем Куры и границей с Ираном… На острова у побережья Каспия и полосу по левому берегу Аракса от Армении до Мугани. Вот так вот, если вкратце.
— Неплохо, — оценил Суслов. — Тут и прямая связь с Армянской ССР, и… — он усмехнулся. — Да-а… «Титульным» кланам станет не до «самостийности»! Горцы не дадут им скучать. М-м… Но все-таки, если рассматривать худший сценарий, как нам тогда сберечь хотя бы военные объекты и предприятия союзного подчинения?
— А очень просто! — присевший Велихов снова вскочил. — Придадим им статус союзных территорий, как в той же Индии!
— Ага… Ну-у… Неплохо.
— Тогда ставлю на голосование, — взял бразды генсек. — Кто за данный проект? Кто против? Воздержался? Единогласно!
А солнце, будто празднуя, сквозило лучами сквозь кисею на окнах, зажигая блики на граненых графинах. Природа голосовала «за».
Глава 8.
— Ох, как я устала! — стонуще воскликнула Рита, переступая порог, и сразу смолкла, боязливо прислушиваясь.
— Не пугайся, — ухмыльнулся я, — мои только к лету заявятся.
— Здорово! — протянула девушка, тут же мило краснея. — Нет, не потому что твоих нет! Просто… Мы одни!
Я принял шубку, и Марик вышла в зал, мягко ступая, будто крадучись — ее толстые вязаные носки умиляли наивным простодушием.
— А хорошо тут у вас! — донесся девичий голос. — Просторно! Ой, а балкон какой большой… Лоджия, да? И тепло…
Улыбаясь, я избавился от тяжелой куртки и скинул подмокшие «прощайки». Тихое, незамутненное приятство наполняло меня до краев. Радовал даже отъезд родных. Конечно, можно было вернуться и в Маринкину квартиру, но своя уютней.
Толкнув створки, забранные волнистым стеклом, я шагнул в зал — и мои губы изогнулись вовсю, как на смайлике.
Рита, слегка пританцовывая под неслышный напев, красовалась в одних зимних носках. Стройные бедра изгибались, чаруя, плоский животик то западал, то напрягался слегка, очерчиваясь выпуклей и четче. Груди упруго покачивались, топорща набухавшие соски, или приспело колыхались, прыгая налитыми мячиками. Век бы смотрел!
— Соску-училась же, наверное! — заныла девушка, капризно надувая губы.
Я молча сграбастал ее, и понес в свою комнату. Всю бы жизнь таскал сию приятнейшую тяжесть! Хихикающую, обвивающую шею восхитительно гладкими ручками, лезущую с поцелуями…
— Все равно… — тянул Ритин голосок. — Не зря же говорят — кто свадьбу в мае играет, всю жизнь будет маяться! А вдруг правда? И надо же сначала твоих дождаться. И папу позвать… Или съездить! Да?
— Да, — улыбнулся я, притягивая к себе самое дорогое существо, и делясь с ним одеялом.
— А давай в августе? — загорелась девушка.
— Давай.
— Как раз у папульки отпуск, и сессия закончится! И у твоей мамы тоже… И надо же еще платье купить! И тебе колечко…
Рита вытянула ноги, прижимаясь ко мне теснее, и затихла. Ее головка лежала у меня на груди, и черные пряди щекотали шею, но я замер, чтобы неловким движением не отогнать девичий сон.
За окном стыла тьма, лишь в открытую форточку заглядывала яркая звезда — ее мерцающий свет струился, сливаясь с ясным запахом снега. Хлопья опадали вкосую, виясь мягко и невесомо, и скачущие мысли утишали свой бег.
Меня не пугала семейная жизнь — опыт есть. Надо только избегать досадных упущений, глупых житейских ошибок — и несколько лет счастья обеспечено. А это очень, очень много. Не бывает вечной любви, всё в этом мире преходяще. Правда, баловница-природа уготовила для человеков славный вариант исхода. Как там, у пиита?..
Всё так, всё тщетно, но безысходность можно обойти. Если двоих связывают не только постель и доводящий до исступленья быт, то любовный жар не тухнет в одночасье, а греет всю жизнь, спокойным и нежным теплом.
Грустно будет наблюдать, как увядает ее красота и притупляется твой ум, но даже в печали отыщется светлая сторона.
«К лету надо решить «квартирный вопрос», — сонно подумалось мне. — Ты просто должен, обязан ввести… нет, лучше внести молодую жену в свой собственный дом. И чтобы Марик радовался самому красивому невестину платью, и белой свадебной «Чайке» с ленточками… Только без дурацкого пупса! Рано Ритке беременеть! Сама еще, как дитя… Пусть сначала институт окончит, поработает на финансовой ниве лет пять… Вот, потом можно и в декретный отпуск уходить…»
Разумеется, в памяти всплыла Хорошистка. Я усмехнулся, косясь на уснувшую Риту, словно она могла прочесть мои мысли.
Время, хоть и недолгое, а заврачевало раны. Промыло «маленькие серые клеточки», оставив в лотке воспоминаний лишь приятное золото. Мне было хорошо с Инной, хоть и никогда не признаюсь в этом Марику.
Моя грудь дрогнула, сдерживая глупое хихиканье, стоило мне вспомнить деда Семена. Ведь умудрился же старый повеса прожить в мире и согласии со всеми своими «полюбовницами»! Ага, так и вижу Ритку с Инкой, тетешкающими моего ребенка с отчеством «Олегович»… Нет, пусть лучше родится «Олеговна»…
Я поморщился — пошлятина на ум пошла. Зато сплошь позитив — ни страданий, ни метаний, ни слезной горечи…
Мне было неудобно лежать в одной позе, но идею перевернуться набок моя млеющая натура пока отвергала — еще Ритин сон перебью… Я ощущал тихую, вкрадчивую поступь первосонья, когда мозг уступает обволакивающему сюру, а тело цепенеет в истомной сладости, как вдруг будто повеяло сырым соленым ветром.
Слух ловил заполошный плеск воды и пыхтение старого мотора, а в смутных тенях путались голоса. Краешком сознания я скользнул по чужим тревогам. Тяжкая усталость загнанного зверя, всепоглощающий, выматывающий страх…
И тут же словно кто резкость навел — я увидел Кириленко. Старый, потасканный, с обрюзгшим небритым лицом, он сидел на корме мотобота, ссутулившись и свесив руки с колен. Рыбацкое суденышко, тарахтя и качаясь, хлопая днищем по накату волн, уходило в ночь, не зажигая огней.
В крошечной будке, куда еле вмещался широкоплечий рулевой в зюйдвестке, вполнакала тлела лампочка, освещая компас. Развернувшись всем телом, рыбарь прогудел, шевеля рыжей шкиперской бородкой:
— Все в порядке, Андрей Палыч, вышли из тервод! К утру будем на Готланде!
Кириленко мелко покивал, безразличным взглядом погружаясь в ночной туман, укрывший его от погранцов. Слезящиеся глаза под набрякшими веками так и тянуло закрыть, но холодный тошнотворный страх не унимался, сковывая напрягом и отчаяньем…
…На улице бибикнула машина, и видение из будущего истаяло.
«Уйдет, значит… — подумал я, с трудом привыкая к новому дару. — Ну, и пусть…»
Стукануть Андропову не выйдет. Как объяснить, откуда картинки? Послезнание тут ни при чем, я вижу новое будущее, небывалое в моей прошлой жизни. Да и не буду я ничего объяснять! Еще чего не хватало… И так еле отбился, сохранив хоть видимость свободы — под колпаком 9-го управления! Хватит с меня.
Рита ворохнулась, запыхтела, укладываясь на бочок и прижимаясь ко мне теплой попой.
— Мишечка? — пробормотала она. — Ты не спишь еще?
— Не-а, — моя ладонь платонически огладила грудь девушки — тугую, словно вылепленную из воска, только живую, теплую, с нежной кожей, скользившей под пальцами атласно и шелковисто.
— Я совсем забыла тебе сказать… Я очень люблю тебя… Очень-преочень…
В темноте губы коснулись девичьего плеча, туда и пришелся поцелуй. В эти утекающие мгновенья будто весь мир сфокусировался на моем диване-кровати, обретая неизбывную гармонию. Я закрыл глаза.
Мне снилась Рита.
Кириленко брел расшатанной походкой запойного. Усталость одолевала его, гнула к земле, отбирая последние силы. Вторую неделю подряд скрываться, убегать, ночевать на чердаке, а то и вовсе на теплотрассе! Голод и страх изводят постоянно, страх и голод…
Андрей Павлович покачнулся, уловив божественный запах сдобы, выдутый на улицу вентиляцией.
— Су-уки… — проскулил он, разрываясь от жалости к самому себе.
Как члену Политбюро, ему полагались аж три повара. Ах, чего только эти искусники не выставляли на стол! Осетрину с хренком… Настоящий «оливье» — из нежного мяса раков, перепелиных яиц и прочих вкусностей… Котлетки по-киевски…
Горбясь, Кириленко глянул на часы. Пора. Голодуха настолько завладела сознанием, что даже тревожные переживанья подавила. Чекисты поймают? А, пусть… В тюрьму бросят? Ну, и ладно. Зато хоть поесть дадут! Щей из комбижира!
В столовую он вошел, отворачиваясь и стараясь не дышать — парные запахи первого и второго одолевали, кружа голову. Да и стыдно было за мятые, грязные брюки, давненько не знавшие «стрелок», за нелепый, потертый кожух и кроличью шапку, измазанную в солидоле.
В общем зале брякали тарелки и щелкала касса. Осторожно ступая, советские служащие в расстегнутых пальто, с ушанками под мышкой, несли подносы с комплексными обедами. Сглотнув, Андрей Павлович шмыгнул в туалет.
Паче чаянья, общественные удобства не напускали зловония, а за приоткрытыми дверцами в кабинки тихонько журчала вода, омывая фаянс в ржавых потеках.
Ровно в полдень «объект МЖ» посетил рыжеволосый мужчина в потертых джинсах и простеньком свитере. Зеркало на стене отразило напряженный и пристальный взгляд.
— Андрей Павлович? — излишне четкое произношение выдавало иностранца.
— Да, — вздрогнул Кириленко, пугливо оборачиваясь.
Рыжий довольно кивнул, и отвернул кран, изображая человека, занятого личной гигиеной.
— Меня зовут Фред Вудрофф, — представился он, умывая руки. — Являюсь вице-консулом Соединенных Штатов. Мне известно о вашей роли в организации выступлений недовольных режимом, и…
— Ни черта вам не известно! — грубо оборвал его визави. — Это всё Брежнев затеял, а меня подставил, бровеносец хренов! И теперь свору ищеек спустил по моему следу, чтобы… Не-е, не поймать, а грохнуть! И концы в воду!
Вудрофф внимательно слушал, в третий раз намыливая руки.
— Что вы можете предложить моей стране? — с оттенком небрежения спросил он. — И чего хотите сами?
— Хочу вырваться отсюда! Спастись хочу! За границу, к вам, буржуинам! Вот же ж, не верил, что в предатели запишусь, так эти довели! Здеся, — Кириленко хлопнул себя по шапке, — хранятся имена, адреса, явки, пароли! И я хочу так блызнуть по гадам этим, чтобы тута стеклы повылетывали! Бороться, да! С режимом! Но чтоб так — борцы здеся, а я — тама! И еще… — Он выдохнул, переждав прилив слабости. — Вы же искали… этого… как его… предиктора? Ну, «Ностромо»?
— Д-да, — с запинкой ответил американский резидент.
Андрей Павлович довольно ухмыльнулся.
— Ну, так я знаю, кто он и как его найти!
— Это меняет дело… — медленно проговорил Вудрофф, отряхивая руки. Сунув их под загудевшую сушилку, он блеснул голливудской улыбкой. — Toварищ Кириленко, вы сейчас выйдете обратно в коридор, и увидите дверь с табличкой «Служебный вход». Открывайте ее и ступайте во двор. Там стоят темно-желтые «Жигули» ВАЗ-2106. Садитесь на заднее сиденье, и ждите. Вас отвезут в безопасное место, и вот там мы все обсудим подробно… — вице-консул подмигнул: — За ужином!
Вяло улыбнувшись, бывший член Политбюро вывалился в коридор на заданную траекторию. В остывших «Жигулях» он нахохлился, переживая измену Родине, но перспектива застолья вытеснила все мысли, отбросила их прочь, как кукушонок — птенцов из гнезда.
— Мне отмщение, — хихикнул Кириленко, ежась, — и аз воздам! Так воздам, что кое-кому жарко станет!
Оборонительная линия Бар-Лева тянулась по всему восточному краю Синая, как оплот против египетских вояк. По берегу Суэцкого залива выставили временные твердыни, защитив ДОТы клетками, сваренными из арматуры и набитыми камнем, а вот вдоль канала зарывались в землю основательные железобетонные бункера — уж слишком узка «копанка». Супертанкеры еле влезают в Суэцкий канал, и только диву даешься, глядя, как стальная махина, налитая аравийской нефтью, упорно тащится между Африкой и Азией.
А уж навести понтонный мост — и вовсе не проблема. Египтяне не раз форсировали Суэц, успевая перебросить танки… пока не получат отлуп, а «Кфиры» не разбомбят переправу.
Щурясь на солнце, Рехавам Алон опустил стекло. Джипы осторожно петляли по узкой ухабистой дороге с бордюром из фронтовых вех — вбитых в песок швеллеров и обрубков двутавровых балок. За этой ржавой межой — минные поля.
Начищенным металлом отливал канал под лучами солнца, перевевались ветром пески на той стороне, и мерцало белым огнем соленое озеро, растекшееся по пустынной глади.
Примаков, деливший заднее сиденье с Рехавамом, потянул носом:
— Солью пахнет. И водорослями.
— Отсюда километров тридцать до Средиземного моря, — кивнул Алон. — Муцава… э-э… форт Оркаль — самый северный на Бар-Лева. Ну, не Линия Сталина, конечно, но все же…
— Оркаль — это целый блок, — развернулся Хофи с переднего места. — Тут аж три опорных пункта: Оркаль-Алеф, Оркаль-Бет и Оркаль-Гимель. На каждом по три танка, а в полукапонирах стоят батареи 155-миллиметровых САУ…
—…И даже 175-миллиметровых! — похвастался лопоухий водитель — и прикусил язык под строгим взглядом.
— Муцава… — со вкусом повторил Примаков.
Машины миновали стальные ворота в толстых бетонных стенах, фланкированные могучими кубами ДОТов, и заехали во двор современного замка. Хоть и без рыцарей в сверкающих латах, но взвод бравых бойцов ЦАХАЛ выстроился в почетном карауле.
Ицхак Рабин и Шимон Перес ехали в одном джипе, и Алон подмигнул Хофи. Директор Моссада тут же насупился, пойманный на улыбке одобрения.
Перес, как министр обороны, а, стало быть, хозяин, пригласил гостей спуститься на нижние этажи форта. Внизу всё выглядело по-армейски просто, даже малость убого — грубый бетон со следами опалубки, неяркий свет голых лампочек, стол, табуретки, карты на стенах. Стук дизель-генератора почти не доносился, куда громче гудела вытяжка, посапывая за решетками жестяных коробов.
Усевшись, Евгений Максимович снял темные очки, и с улыбкой осмотрелся.
— Вроде бы и дипломатические отношения восстановлены, — благодушно проворчал он, разводя руками, — а нынешняя моя миссия снова «неофициальная да конфиденциальная»! Повторюсь: я всего лишь замдиректора ИМЭМО, и не имею полномочий, но наше руководство хотело бы проконсультироваться перед совещанием в Сочи. И Садат, и Хафез Асад, и Пьер Жмайель, и король Хуссейн уже дали согласие на встречу…
— Я обязательно приму участие, — склонил голову Рабин. — И… понимаю стремление к миру высоких договаривающихся сторон. Особенно сирийцев.
— Ну, да! — фыркнул Примаков. — Когда ваши танки у стен Дамаска!
По бункеру загулял общий смех, разряжая остаточную напряженность.
— Хочу сказать большое спасибо вашему ГРУ, — блеснул зубами Перес. — Мы от них получили шикарные, просто шикарные данные по сирийской армии, оттого и прошли долину Бекаа гуляючи!
— Это как раз тот случай, — тонко улыбнулся советский посланник, — когда старую русскую поговорку следует перефразировать: «Новый друг лучше старых двух»!
— Второй «старый» — это Египет? — отзеркалил улыбку Алон.
— Он самый, — энергично кивнул Примаков. — С Сирией все понятно — Дамаску не выгодно бодаться с Тель-Авивом. Асаду нужен мир, чтобы противостоять истинным врагам — туркам. Всё портят Голаны! И мы… хм… мы предлагаем передать Голанские высоты Ливану.
Иудеи переглянулись и заерзали.
— Ливанцы вам точно угрожать не будут, да и не смогут, — невозмутимо продолжал Евгений Максимович. — К тому же Израиль вышел на границу по Литани, и уступка Голан станет для официального Бейрута достойной компенсацией потерь квадратных километров.
— Интересно… — затянул Рабин. — Очень интересно… А на что надеется СССР?
— На военные базы в Тартуссе и Латакии, Триполи и Сайде, — спокойно ответил замдиректора ИМЭМО.
— Очень интересно! — оживился премьер. — Следовательно, ваша страна сумеет предложить мир по-хорошему, но и принудить к нему по-плохому! Но, как я понимаю, главным вопросом на переговорах в Сочи станет судьба Синая. А посему официальный Каир тоже необходимо… хм… удовлетворить. И мы… хм… извините, что невольно копирую… Мы предлагаем отдать Египту сектор Газа.
— Ого! — развеселился Примаков. — Отличный ход! И от тамошних палестинцев избавитесь, и…
— О, это не все! — перебил его Рабин, оборачиваясь к карте на крашеной стене. — Вот! — он хлопнул по нарисованной границе между Египтом и Суданом. — Треугольник Халаиба! Пока это ничейная территория, но Каир имеет все права на него.
— Скажу больше, — тон Примакова обрел внушительность, — наши геологи обнаружили в Халаибе нефть. А напротив Газы — на дне моря — газ. Согласитесь, это поднимает ставки!
— Интересно… Очень интересно… — задумчивый взгляд премьер-министра блуждал по бетонному потолку. — Слушайте, а ведь есть реальный шанс, что война закончится!
— Очень на это надеюсь, — хлопнул ладонью по столу тайный эмиссар.
Алон присмотрелся к нему, и мягко, почти мурлыча, сказал:
— Ну-ка, ну-ка… Вытаскивайте туз из рукава!
— А вы неплохой психолог, ребе, — усмехнулся Примаков, осторожно прислоняясь спиною к стене. Холод от бетона не исходил, и Евгений Максимович расслабил плечи. — Да, есть еще одна тема… Насколько щекотливая, настолько же и привлекательная. Причем, и для нас, и для вас.
— А именно? — задрал бровь Рехавам.
— САДР! — коротко обронил посланник. — Марокко наперегонки с Мавританией пытаются оттяпать Западную Сахару, оставленную испанцами. Наши аналитики полагают, что Израилю есть смысл помочь сахарцам, подбрасывая тем деньжат и оружия через Эфиопию. А как только партизаны из Фронта ПОЛИСАРИО прогонят оккупантов, израильский капитал сможет разрабатывать богатейшее месторождение фосфатов Бу-Краа! Алгоритм такой: Москва открыто признает САДР, заключает с сахарцами договор и те передают нам гавани бухты Дахла под военно-морскую базу — на девяносто девять лет. Дальше — больше. Мы прикрываем ребят из ПОЛИСАРИО с моря и с воздуха, а попутно создаем советско-сахарскую фирму по отработке Бу-Краа. Но это де-юре! А де-факто фирма выйдет советско-израильской.
— Очень интересно… — Рабин забарабанил пальцами по столу, выдавая волнение.
— Да! Но глянем шире! — в повышенном голосе Евгения Максимовича зазвучал неподдельный азарт. — Давайте включим в нашу совместную зону стратегических интересов весь Магриб! Почему бы вам, как и нам, не поддержать берберов? Арабы их угнетают, а ведь имя берберам — легионы! Так давайте поможем им обрести независимость! Оружием, деньгами, военспецами. И очень скоро троны короля Хасана, Муамара Каддафи или Хуари Бумедьена зашатаются! Разумеется, это игра в долгую, но выигрыш в ней сулит Израилю обилие дешевой нефти, как минимум. И прочный мир, что еще ценнее.
— Очень, очень интересно… — Ицхак Рабин возбужденно потирал руки.
Алон Рехавам с улыбкой следил за тем, как переглядываются Перес с Хофи, нетерпеливо елозя. За один свой визит Примаков задал работы и правительству, и министерству обороны, и разведке на годы вперед. Это как в бизнесе — чтобы получить прибыль, нужно вложить деньги. В политике немного сложней — там надо инвестировать в людей, в правителей, в территории, — порой в открытую, чаще тайно. Зато дивиденды обещают быть сказочными!
«Вложимся, — подумал Алон, — куда мы денемся!»
Папа сдавал на права еще в Зеленограде, но Мишкиной уверенности пока не выработал — водил осторожно и очень небыстро. Даже если улица пустовала, стрелка спидометра дрожала у шестидесяти.
Настю утешало, что отец сидел за рулем «Волги», хоть и служебной. Школа-то при посольстве! Неужто долговязого отпрыска какого-нибудь атташе или консула подвозят на «Москвиче»? Небось, «Чайку» гоняют!
Анастасия Гарина ерзала на заднем сиденье, рядом с мамой. Папа напрягал плечи, вертя баранку и зорко высматривая нарушителей — боялся покоцать заводскую машину, а мама поглядывала на него с легкой улыбкой. Или следила за пражской жизнью.
— Волнуешься? — шепнула она дочери.
— Немножко, — призналась дочь.
Три недели подряд она ходила в гарнизонную школу. Дети офицеров, служивших в Милавице, ничем не отличались от тех, чьи отцы-ракетчики несли дежурство в Первомайске. Но какой толк от переезда в ЧССР, если вокруг все тот же СССР? Советские дома, советские люди… Но есть же разница, просто должна быть! И не в одной же букве она заключается!
Хорошо, что папа работал в Праге — там и завод, и КБ, а мотаться каждый день за сорок километров туда, потом обратно — это «черте что и сбоку бантик». Повезло, что какой-то чин собрался уезжать в Союз — и освободил жилплощадь. Тоже служебную, зато в самой Праге! В районе Глаубетин, прямо напротив папиной работы — высокого здания с эмблемой «Теслы» на крыше…
— Петь, а ты интересовался насчет лаборанта? — деловито спросила мама, поправляя Настин бант. — Помнишь, я тебя просила? Ну, хотя бы на полставки…
— На полную ставку, майне кляйне, на полную-ю! — пропел отец, выворачивая руль. — Появилась вакансия в отделении химводоочистки. Нашим процессорам нужна чистейшая аш-два-о. Пойдешь?
— Конечно! — обрадовалась родительница. — Ой, как хорошо-то!
— Выходишь с понедельника! — сказал родитель-водитель, посмеиваясь. — Настенька, приехали!
Девушка встрепенулась, глядя в окно на пятиэтажное здание. Ого… Это сколько же тут дипломатической… как там Миша говаривал? Дипломатической школоты!
— Все, я пошла! Не провожайте!
Настя решительно вылезла из машины и независимо поцокала к школе, скашивая глаза на дубленочку. Миша говорил, ей очень идет…
— Ни пуха! — крикнула мама.
— К черту! — с чувством ответила девушка, держа сумку-портфель немножко на отлете, чтобы не задеть капроновые колготки. Чуть что — и стрелка!
Пришлось, правда, выдержать словесную битву с мамочкой, желавшей во что бы то ни стало напялить на дочечку шерстяные колготы. Как в садике, прямо! А то, что в Чехословакии теплее, ничего? А то, как она будет выглядеть — ужасным колхозным чучелом! — нормально, вообще? И при чем тут мальчики? Нужны они ей… И не собирается она ни перед кем фигурять! Еще чего! Ну, хочется же комфортно себя чувствовать, чтобы ничего не стыдиться! Ну, хорошо, хорошо, подол можно и ниже середины бедра, согласна…
Настя перешагнула школьный порог и с ходу окунулась в знакомый гвалт и суету — малолетки орали и носились в бестолковом броуновском движении, обтекая старших, как бурлящая речка — пороги.
— Новенькая?
Девушка оглянулась, смеривая взглядом дылду с красной повязкой на рукаве. Дылда был белобрыс, а его синие глаза в опуши светлых, словно выгоревших ресниц, смотрели с пытливым интересом.
— А где тут девятый «А»? — надменно вздернула подбородок Настя, но, припомнив Мишины уроки, быстренько скорректировала позицию, с милой улыбкой защебетав: — Я тут первый день, еще не разобралась!
— Да я там учусь! — оживился дылда. — Пошли, покажу. Четвертый этаж, направо!
Звонок догнал их на лестнице.
— Меня Слава зовут, — отрекомендовался белобрысый, ускоряя шаг, и ухмыльнулся: — Можно просто Славик! А тебя?
— «Славика» еще заслужить надо! — в девичий голос вернулась былая засносчивость. — Я — Настя.
— Очень приятно, — честно сказал Слава, и распахнул перед нею дверь класса. — Прошу!
Войдя следом за девушкой, он громогласно объявил, будто глашатай:
— Позвольте вам представить Настеньку! Прошу любить и жаловать!
Гарина обожгла его карим прищуром, и мельком оглядела класс. Парты в два ряда… Оно и понятно. Тут-то всего человек пятнадцать, от силы. Любопытных, оценивающих…
— Будем любить! — расплылся толстощекий мальчиш в белой водолазке под велюровым пиджачком, и его соседка, хорошенькая блондинка в кудряшках, тут же огрела изменника «Алгеброй и началами анализа».
Настя прыснула в ладошку — уж больно забавно мальчиш вжал голову в плечи, жмурясь, как нашкодивший кот.
— Из посольских? — звонко осведомилась кудрявая, пряча учебник.
— Из заводских, — улыбнулась Гарина.
— О! — поразился Слава. — «Совинтель», что ли?
— Ну-у, да. А ты откуда…
— Так и мои оттуда! — засмеялся дылда. — И Генкины! — он хлопнул по плечу толстощекого, и подсуетился, выдвигая стул за партой: — Сюда, сюда! Извольте присесть!
Настя подумала, и присела. Надо же с чего-то начинать?
Скорый подкатывал к станции, замедляя ход, как будто машинист решил остановиться прямо посреди заснеженного леса. Но вот тепловоз потянул состав живее, сосны поредели, сквозя белым простором — и распахнулись заснеженные поля с редкими черными проталинами. А небо и вовсе провисало серой, клочковатой хмарью, обещая «выпадение осадков». До весны еще далеко…
Старец Корнилий, сидевший напротив, в окно не смотрел — выпадая из образа благообразного монаха, он читал «Неделю», шевеля губами, из-за чего приходила в движение седая окладистая борода, как у Деда Мороза.
Корнилий, в миру старший научный сотрудник НИИ «Прогноз», сам вышел на меня. Как я понимаю, по наводке Андропова или Иванова.
Рахимов меня честно предупредил, что напишет рапорт обо всей нашей операции по освобождению заложницы, вернее, заложников, ведь боевики «Кирилла» захватили целую смену. И Рустам в красках описал всю мою прекогницию, или как там, в научных кругах, именуют способность ванговать. Надеюсь, у Ю Вэ хватило ума не посвящать в интимные подробности Политбюро «и лично товарища Леонида Ильича Брежнева»… Но вот начальнику кагэбэшного института, полковнику Тетерину, намекнули прямым текстом.
Честно говоря, я даже рад. А то ходи, переживай… Знают — не знают? Знают! Ну, и фиг с ним…
— Подъезжаем… — Корнилий зашуршал газетой, и нацепил очки с полукруглыми стеклышками, сразу обретая сходство с Альбусом Дамблдором. — О-хо-хо, чудны дела твои, господи… Знаете, Миша, я был очень рад нашей встрече. Вы-то кисло отреагировали… Нет-нет, я вас прекрасно понимаю! Лишь отъявленные шарлатаны рвутся выставить напоказ свои «сверхспособности», а вот истинно одаренные таятся. Не привычны люди выделять себя из вида хомо сапиенс, приучены мы быть как все… Хотя… — озорная улыбка раздвинула густые усы. — И сам-то грешен! В обитель я сразу после войны пришел. И жена, и дети под немецкими бомбами сгинули, хоронить нечего было… Поначалу-то молился, кланялся светлым образам, и вроде как обрел покой. А вот веру утратил! Да-а… Нас целый взвод был, которые с фронта, да в монахи. И настоятель наш с передовой. Он-то, когда Хрущев задумал покончить с монастырем, пригрозил новый Сталинград устроить! Биться, говорит, будем до последнего, а святое место не сдадим! И отступил «кукурузник»! Да-а, были схватки… А я всю жизнь искал в человеке хоть малый след ангелической природы — то, чем мы выше животного начала, чем мы ближе к истинной божественности. Это еще на войне началось… Ранили меня подо Ржевом, да в голову. С тех самых пор побаливает она в непогоду, да всякие видения насылает. Не сразу, но понял я, что вижу не бред помутненного сознания — это мне грядущее приоткрывается! Однажды, в те самые дни, когда Гагарин полетел, было мне знамение. Как раз «Ан-2» пропал, да не там искали его. И я часа два на телефоне висел — убеждал, уговаривал, и помогло-таки! И экипаж спасли, и пассажиров — геологическую партию… Да-а… Вот тогда-то и дошло до меня, какое есть мое предназначение. Меня и в КГБ на заметку взяли, и в лабораторию секретную пристроили, а теперь там и вовсе институт… Да только проку маловато. Нам не ведомо даже, на каких глубинах естества искать зачатки всеведения и всемогущества…
— Знаете, где-то читал или слышал, — туманно выразился я, — что секреты мышления следует искать и вовсе на квантовом уровне.
— Очень даже может быть, — серьезно кивнул Корнилий. — О, приехали! Пойдемте, Миша, пойдемте… Уж не знаю, какой из меня наставник, но, как говорится, приложу все силы и старания! Надолго вы академку взяли?
— На неделю.
— Ну, нам хватит! — уверенно молвил старец, поднимаясь и накидывая зимнюю рясу — длинное черное пальто из кашемира. Обжав седую гриву волос скуфейкой, отороченной мехом, он картинно составил двоеперстие и произнес напевно, немного рисуясь: — И преподам тебе, чадо, научение духовное, и отворю тайны, сокрытые от смертных, и познаешь ты себя, и овладеешь даром святониспосланным — провидеть, да прорекать! — кашлянув, будто застеснявшись, Корнилий добавил обычным голосом: — Пошли, чадо, а то на автобус опоздаем…
Глава 9.
Старец перекрестился на тускло поблескивавшие купола, и смешливо хмыкнул, расщепляя бороду задумчивой улыбкой.
— Надо же… Безбожником заделался, а плоть привычку хранит. Иной раз глядишь на мир, думаешь о чем-то, а рука сама будто крестным знамением осеняет! Да-а…
— А… можно узнать, почему вы от бога отреклись? — осторожно заинтересовался я. — Или это слишком личное?
— Да не то, чтобы отрекся… — потянул Корнилий, соображая. — Вот на войне веры во мне хватало! Она помогала выжить, да вражье одолеть. Слаб человек! Не каждый опору в себе самом находит, а перенести весь тот ад мировой бойни, осатанелости людской, смертоубийства неистового… Трудно! Ох, и трудно… Но, коли веруешь, надежда не меркнет, да и тягости военные уже не так давят. Хотя нас, таких, мало было. Ну, какой комсомолец на передовой скулить станет: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Спаси и сохрани!» А нам, христьянам, веры в себя не хватало. Скудна была наша вера в товарища, в командира, в идею, наконец. Вот и искали бога… После победы комсомольцы грады заново отстраивали, а мы к обители прибились. Грехи замаливали, души свои израненные, страстями темными терзаемые, залечивали. И дом родной у нас был, и семьи, и дети, да только война все отняла, ничегошеньки не оставила… Я ж не сразу сюда подался, — он кивнул на стены монастыря. — Сначала до дому поспешил. Дай, думаю, хоть следы какие найду! А коммуналку, где нам комнату дали в сороковом — в пыль разнесло, в щебень! Сколько я там лопатой ковырял… До самой осени маялся. Ольгин крестик отрыл, дочери старшенькой, и всё… Охо-хо… Черно на душе, пусто. А сюда добрался, и стала вроде заполняться пустота, да только… Хм… Понимаете, Миша, суть жизни монастырской — в уединении. Труды и молитвы не столь уж много времени отнимают, и долгими часами ты погружен в общение с вечностью. Ты препарируешь прожитое, ищешь в нем смысл и значение, пытаешься понять, для чего дано тебе бытие, и однажды осознаешь равнодушную истину — Вселенная не имеет начала и конца, она непознанна и непознаваема, и Творец ей совершенно не ко двору… Бог — лишний элемент Мироздания, лишняя сущность! А уж когда хладное знание вытеснило во мне наивную веру, я обрел ту самую силу, коей мне не доставало во младости лет. Ныне я верю в себя, в свой разум, способный вместить бесконечности и совладать с печалями… Вот только к обители сей привык, и покидаю ее редко. Нельзя хорошо мыслить в городской сутолоке — там человек тонет в житейских мелочах, весь недолгий срок свой проводя в суете. Мирянин будто страшится познать истину, увериться в тщете всего сущего. Вот и мается, не ведая, к чему приложить разумение свое…
Мы миновали ворота монастыря, и будто перенеслись в былое, к началу времен сегодняшних — обитель возвели перед Ливонской войной, защищая пределы Руси от набегов «псов-рыцарей». Церкви и звонницы, охваченные крепостными стенами, хранили благодать тишины и покоя. В поле зрения редко попадал монах, семенивший по очищенным от снега дорожкам. Звякали ведра на коромысле, глухо тюпал колун, разваливая чурки, да над трубами дрожал горячий воздух.
— Нам сюда, — Корнилий осторожно спустился по тропинке, заботливо присыпанной золою, на дно неглубокого оврага. Впереди, смыкая прясла стен, высилась могучая башня. Стояла она в понижении, но возносила шатер кровли высоко.
— Это башня Верхних решеток, — махнул рукою мой провожатый. — Она запирает ручей каменными сводами, а в осаду куда ж без воды? Ну, и решетками перегораживает, чтоб лазутчики не залезли по течению. Я тут расстарался лет десять тому — выставил с братией балки между подошвенным и средним ярусом, как в древние лета. Сверху накатили бревна потоньше, уложили бересту, да притоптали землицу. И превратилась боевая камера в келью! Поживете тут, а с настоятелем, да с братьями вам лучше не знаться. Дважды в день инок будет приносить еду. Заходите, Миша!
Корнилий отпер толстенную дверь, сколоченную из бруса, и провел меня в каморку, откуда монахи или боевые холопы отстреливались от ливонцев. Впрочем, одна бойница льдисто поблескивала застекленной рамой, а в другую уходила труба от печи-каменки. Мир…
Света не хватало, в келье густела полутьма, и Корнилий зажег пару толстых свечей. В их мерцающем свете я различил широкую полку, вделанную в стенную нишу, и лежак — тяжелую деревянную раму с переплетом кожаных ремней. Сверху его застилали овчины.
— Ну, устраивайтесь, Миша, — старец помахал рукой, гася спичку. — Вот дрова, вот береста на растопку… Заниматься начнем завтра, а сегодня побудьте один. Угомоните ваши мысли, не торопитесь жить!
Улыбнувшись на прощанье, старший научный сотрудник НИИ «Прогноз» покинул башню, притворив за собою дверь. И словно отсек все шумы извне.
Я скинул куртку, приседая на топчан. Надо мной желтел потолок из крепко сплоченных бревен. За окошком, пронизавшем толстенную кладку, виднелся лесок, черный на белом, похожий на строчку иероглифов. Снег лежал нетронутый и умятый, посверкивая на закатном солнце.
Летом, наверное, деревья застят горизонт наросшей зеленью, а сейчас все насквозь видать. Луг там или поле стелется, перелесок темнеет… Под самой башней — наледь лиловым отсвечивает. Видать, тот самый ручей.
— Вот тебе и весь сказ… — пробормотал я смиренно.
Отворив взвизгнувшую дверцу печки, бросил на тлеющие уголья скрученные свитки бересты и подложил дров. Огонь нехотя разгорелся, отразившись сполохами на вогнутой стене. Треск и щелканье поленьев озвучили первобытный уют, а труба загудела бодро, вытягивая дым и напуская тепло.
Я снял с полки пару шерстяных одеял, вроде тех, что раздают проводницы в вагонах, и обнаружил маленькую закопченную иконку. Ликов святых было не разобрать, да и какая мне разница, чьи скорбные очи угадываются под наслоениями жирной сажи?
«Корнилий… — усмешка напрягла губы. — Свой среди чужих, чужой среди своих. Монах-атеист! Каких только особей не наплодило человечество…»
Подумав, я вышел в сени набрать дров. Пришлось оставить дверь в келью открытой, чтобы выпустить чуток света, иначе поленницу не разглядишь. И напустить холода.
Быстренько вернувшись с полной охапкой, я заперся и скормил каменке парочку дубовых полешек. Огонь принял угощенье, жадно облизывая сухое дерево трепещущими алыми языками. В трубе завыло басистей, а протянутые ладони уловили волны жара, насылаемые каменной кладкой. Сверху неведомый печник вмуровал раковистую пластину чугуна — над нею восходило сухое пекло. Паутина на гладких бревнах потолка полоскала, как флажок на ветру, и всё явней проступали запахи — горьковатого дымка, смолистого дерева, текучего воска.
Я медленно присел на топчан и сложил руки на коленях. Корнилий, заводя разговор о «научении духовном», отделывался туманными лексемами, как будто позаимствованными у фантастов. Он упоминал о «психодинамическом резонансе», о «растормаживании нейронных состояний» и «фатум-инверсии», но какими именно штудиями я буду упражнять свой дух, старец умалчивал. Впрочем, «старшему научному сотруднику» хотелось верить. Будучи чужд и корысти, и честолюбия, отрешась от земного, монах-безбожник постигал истину…
…Гулко хлопнула дверь в башню. В сенях старательно затопали, отряхивая снег с валенок, и ко мне ввалился краснощекий инок, закутанный в тулуп. Неловко поклонившись, он выставил на приступочек чугунок, да ломти каравая, замотанные в рушник, а на край каменки пристроил малость помятый, но до блеска начищенный медный чайник.
— Спасибо! — обрадовался я, чуя позывы голодной плоти.
— Богу благодарение, — забормотал послушник, смущаясь, и вывалился обратно в сени. Негромко скрипнул башенный створ, вжимаясь потуже в косяк — видать, монашек навалился.
— Кушать подано, — крякнул я, потирая ладони. — Садитесь жрать, пожалуйста!
В чугунке прела теплая еще, разваристая картошка с капустой, без единого мясного волоконца, понеже пост великий. Я умолол простенькое яство, жмурясь от аромата свежеиспеченного хлеба. А до чего вкусен бублик с чайком… Воистину, простое — лучшее!
Сыто отпыхиваясь, приоткрыл печную дверцу, выпуская на стену огневые отсветы, и погасил свечи. В бойнице сразу же забелел кончик луны на ущербе, колюче мигнула звезда.
«Всё будет хорошо, Квизац Хадерах!» — улыбнулся я просветленно — и с хряском зевнул, смазывая посыл.
Проснулись мы поздно, в десятом часу — уж больно много сил потратили ночью. Меня же неделю не было, а Рита даже позвонить не могла, маялась одна… Девушка долго жаловалась мне на печальную судьбу брошенной невесты. Сначала в зале, сидя на столе и болтая ножками, пока я сдирал с себя сто одежек и все — гадство какое! — с застежками. Затем на кухне… Нет, на кухне — это потом, после ванной и спальни. Хороший вечерок получился, долгий…
Марик однажды, стыдясь и запинаясь, спросила у меня, не слишком ли она развратна. Ну, нельзя же только о том и думать, где бы да как бы заняться
Лиши нас амурных утех, и научно-технический прогресс завязнет, утратив мотивацию. Никому не ведомо, как звали гоминида, наловчившегося извлекать огонь, но — спорим! — первый в неписаной истории костер он разжег для своей лохматой подруги, чтобы та могла согреться.
Да вся наша культура, великолепный сей Дворец Мысли и Духа, рассыплется — асексуальным творцам нечего станет воспевать. Красота людская ощущается нами через призму эротического восприятия, а отлученные от секса, мы уподобимся бесполым уэлссовским марсианам, холодным и равнодушным, хоть и мозговитым тварям. Впрочем, ненадолго, понеже вымрем. Ведь никому из лишенных основного инстинкта даже в голову не придет плодиться и размножаться. Мучиться, не спать сутками… Чего для?
Впечатленная моими пламенными речами, Рита дала торжественное обещание приставать ко мне везде и в любое время…
…Я осторожно повернул голову, и девушка, уловив через подушку шорох пробуждения, улыбнулась, не открывая глаз.
— Выспался? — она потерлась щекой о мою грудь, дотянулась губами до плохо выбритого подбородка. — Колючка…
Выпростав руку из-под одеяла, Рита огладила мне лицо, словно исследуя впадинки и округлости.
— Я так и не расспросила тебя, вышло чего или нет из… Как ты тогда сказал? Мастер-класс?
— Знаешь… да. Хоть не зря разлучался! — я зажмурился, ощущая легкое касание девичьей ладони к векам, и поцеловал ласковые пальцы. — Корнилий научил меня по-настоящему сосредотачиваться… Или концентрироваться? Не знаю даже, какое слово тут лучше подходит. В общем, отрешаешься от всего. Война вокруг или извержение вулкана — не важно. Ты спокоен, как пятьсот тысяч индейцев, и фокусируешь свою энергию туда, куда тебе нужно. И в самого себя тоже. А еще было такое упражнение — психодинамический резонанс. Видела, наверное, как буксующую машину из ямы выталкивают? Ее как бы раскачивают, набирая инерцию, и та — раз! — выезжает. Вот и у нас такая раскачка была — старец брал меня за руки, и мы по очереди слали друг другу энергию. Тут самое главное — попасть в некий нутряной ритм, чтобы не сбиваться, и тогда тебя всего просто окатывает силой. С чем бы таким сравнить… А, ну вот — с душем. Представь: стоишь ты в ванной, струйки по тебе хлещут. Затем все сильнее, сильнее — и вдруг рушится целый водопад! Это было классно…
Я смолк, памятью возвращаясь в башню Верхних решеток. Меня тогда просто переполняла Сила, я ощущал себя всемогущим — погружал руки по локоть в холодную туманность, перебрасывал звезды с ладони на ладонь, как горячие пирожки, лениво отмахивался от зудящего квазара, словно гонял надоедливую муху. Да, это было чудесное наваждение, но Корнилий терпеливо подводил меня к простенькой мысли: это эволюция, Миша, а тело твое — имаго, куколка, и лишь от тебя зависит, в кого именно ты разовьешься через десять, пятьдесят, сто лет! Не веришь, что проживешь столь долго? А откуда тебе, чадо, ведомы границы твоих возможностей? Ты даже не представляешь, на что способен!
— И ты теперь можешь видеть будущее? — очарованно проговорила девушка. — Когда только захочешь?
— Могу… — задумчиво вымолвил я. — А вот хочу ли? Очень неинтересно жить, зная все наперед. Впрочем, до полного всеведения мне как до Луны пешком! И слава богу. Хм… Это присловье отдает глумлением… Пару раз я… вслушайся только! Я фатум-инвертировал пространственно-временной континуум… Было похоже на цветное кино, только показывали мне то, что произойдет через год…
— Здорово… — выдохнула Рита. — А меня ты там видел? Год спустя?
Я привлек ее к себе, и моя невеста заерзала, тискаясь ко мне поближе, чиркая по груди отвердевшими сосками.
— Знаешь, чего я боюсь? — вытолкнула она негромко. — Вот, прихожу сюда раньше тебя, а потом бегу открывать, и думаю — как у нас с тобой все хорошо! Слишком даже. Так не бывает, думаю, это должно закончиться, и нам будет очень плохо! Скажи, что я ошибаюсь. Пожалуйста!
— Ты ошибаешься, — сказал я бархатистым голосом, — и мы будем счастливы очень-очень долго.
— Правда? — шепнула Рита, замирая.
— Правда. Просто ты у меня — особенная. И я у тебя — особенный. Понимэ?
— Понимэ. Ты — мой, а я — твоя, — вывела девушка собственное уравнение, и вдруг всполошилась: — Ой, мы ж забыли совсем!
— Что? — удивился я, витая в высших сферах.
— О самом главном! На меня!
В одиннадцать мы трапезничать изволили, выйдя то ли к позднему завтраку, то ли к раннему обеду. В меню были пельмени — Рита, скучая вечерами, налепила их целый мешок. А в пельменях что главное? Думаете, мясо? Не-ет… Тесто! Оно должно быть тонким и плотным, чтобы не выпустить вкуснейший мясной сок…
Телефон зазвонил, как всегда, не вовремя. Ворча, я выбрался в прихожую и снял трубку.
— Алло?
— Михаил Петрович? — провод донес энергичный молодой голос. В моем воображении сразу же нарисовался пухлощекий парниша с роскошным чубом. — Ваша машина готова! Ух, и машинка… Кла-асс! Короче, мы ее перекрасили, закрыли кузов — и установили телефон «Алтай-3М».
— Вот спасибо! — обрадовался я. — А когда можно забрать?
— А уже! — довольно воскликнул абонент. — Минут двадцать, как подогнали к вашему гаражу. Пользуйтесь на здоровье!
— Спасибо! — повторил я, но трубка донесла короткие гудки. — Риточка, я в гараж, там машина…
— Сначала доешь, — строго велела девушка, — а то так и убежишь, голодный!
Быстро доев пельмешки, я накинул куртку, чмокнул Риту в подставленные губки, и выскочил за дверь.
«Еще не женился, — подумал умиленно, щелкая кнопкой лифта, — а уже сцены из семейной жизни! Сценки…»
Дорожки вокруг нашего дома выскребли до асфальта, а вот набитую тропу к гаражам одно лишь солнце подчищало, растапливая утрамбованный снег. Я миновал «лесополосу» из высоких елок, и оглянулся.
Да, чутье меня не подвело — из окон гаражей не увидать, хвоя застит. Тогда откуда прикрепленные следят за мной? Я ничуть не сомневался, что нахожусь под их неусыпным контролем, а ребятки из 9-го управления дежурят днем и ночью. Вот только где? В принципе, из крайнего подъезда, особенно с первого этажа, открывается вид на половину гаражей. Но у меня-то вторая полка… Надо завернуть за передний ряд боксов, и… Ага!
Я оглядел широкий заезженный проезд между гаражами, уходившими в близкую перспективу — к невысокому пригорку, заросшему кустами и увенчанному типовым магазином «Продукты». Можно было и раньше догадаться — из окна подсобки просматриваются обе полки! Сидишь себе с биноклем, скучаешь, приглядываешь за объектом, да бубнишь в рацию: «Все спокойно. Без происшествий».
Замерев, я не сразу понял, что вижу своего «Ижика». Неподалеку от ворот бокса почивал серый пикап, чей кузов покрывал обрезиненный тент, натянутый на ребра дуг.
— Нормально… — пробормотал я, обходя машину.
Красили профессионалы из кремлевского гаража — слои приятного светло-пепельного оттенка легли ровно, без натеков, и тускло блестели на свету. Серый цвет — самый неприметный, он сольется с любой тенью. А тент… Не очень-то он мне и нужен, зато силуэт автомобиля сразу стал другим, неузнаваемым. Что и требовалось доказать.
Полюбовавшись через стекло на компактный телефон, встроенный на место бардачка, я загремел ключами, открывая ворота бокса. Вот тут-то меня и накрыло.
Как говаривал старина Корнилий, «спонтанная фатум-инверсия». Несколько минут спустя к гаражам съедутся два «Москвича», красные «Жигули» и блекло-салатная «Волга» с шашечками такси. Из них полезут «борцуны с проклятым режимом». Восемь на одного…
Хотя… Нет. Опершись рукой на распахнутую створку, я сосредоточился, тупо уставясь перед собой. Ага… Это не совсем по мою душу… «Борцуны» щупают на прочность охрану «объекта «Ностромо». Ла-адно…
Как ни в чем не бывало, я завел еще теплый движок, и загнал «Ижа» в бокс. Прикрыл левую воротину, чтобы рикошетом не попортить свеженький окрас, и метнулся к верстаку. Там, в ящике с инструментом, притаился «Вальтер». У меня всего три обоймы, но долгой перестрелки не ожидается…
Я похолодел. Страх дохнул на меня сквознячком из ледяного погреба. Меня сегодня не убьют… Ага! А если все эти Ф-корреляции вовсе никакое не знание будущего, а примитивные глюки?!
Мгновенным усилием воли уняв всплеск малодушия, я снял пистолет с предохранителя и замер в воротах, держа оружие в опущенной руке. Мне бы вполне хватило времени махнуть стволом, поднимая тревогу, но прикрепленные
Опер, засевший в торговой точке, вооружился винтовкой с оптическим прицелом, и вышиб стекло в зарешеченной раме навинченным глушителем… Еще двое забираются на крышу гаража — снег с темного рубероида давно уж стаял, ноги не скользят… Четвертый не спеша подъезжает, следуя за «такси»…
Мягко опустив веки, я настроился.
«Ра-аз… Два-а… Три!»
Шаг из-за створки. Плавный разворот… Левой рукой цепляем запястье правой… Вскинув «Вальтер», я нажал на спуск в тот самый момент, когда «борцун» в белой куртке, пригнувшись, выскочил из-за крайнего бокса, перехватывая «Калашников» за цевье. Грохнул выстрел, и автоматчик будто налетел на прозрачную стенку — пуля просверлила ему грудь, пачкая белое красным.
Из-за соседнего гаража выбежал еще один смертник, помахивая «Стечкиными» в обеих руках. Я мгновенно пригнулся, и снайпер из магазина снял «пистолеро», вышибив тому мозги. Сначала в снег с оплывшими отпечатками шин упали «Стечкины», затем опрокинулся сам стрелок.
В чистом воздухе разнеслись сухие щелчки ПБ. Где-то за боксами тонко заверещали, и тут же взревел «жигулевский» двигун.
Пок. Пок. Пок-пок. Взвизгнули тормоза, и малолитражка с глухим стуком врезалась в дерево. Моя очередь…
Привстав на колено, чтобы не мешать снайперу, я вздернул «Вальтер». Секунду спустя за гаражами рванула «Волга». Я успел сделать пару выстрелов, но ганфайтер из подсобки был быстрее — «ГАЗ-24» пошла юзом, с размаху прикладываясь об бетонный угол бокса. Мгновенный скрежет — и тишина…
— Эй, не стреляй! — окликнули меня с крыши. — Свои!
Я резко задрал голову, прикрываясь от солнца левой ладонью. С крыши бокса, уперев руки в колени, скалил зубы крепкий парень лет тридцати.
— В порядке? — лаконично спросил он.
— В полном, — ответил я.
Спрятав пистолет, расслабленно полез за руль «Ижика», чувствуя, как меня потряхивает. Ничего, это пройдет. Нормальная реакция ошалевшего организма…
Сняв трубку телефона, я наклацал номер. Диск крутить в машине оказалось неудобно, вот и выставили кнопки…
— Алло? — ответил нежный голосок.
— Привет, — улыбнулся я поневоле, раздвигая онемевшие губы. — Проверка. Работает!
— Ничего себе! — возликовала Рита. — И теперь можно прямо из машины по телефону? Здо-орово!
— Ага! Я тебе перезвоню, а то тут еще кто-то на линии…
— Ага, ага!
— Алло?
Почему-то мне думалось, что звонит тот самый «маляр» из кремлевского гаража, но трубка ответила голосом Андропова:
— Здравствуй, Миша. Ты в порядке?
— В полном, — улыбнулся я, релаксируя.
— А то тут мне доложили о ЧП…
— Это была проба сил, Юрий Владимирович. Пытались нащупать слабину в системе охраны. А, может, и полезли сдуру, нарушая приказ…
— Понятно… — тяжко вздохнула трубка. — Миша, а вы не могли бы подъехать ко мне на дачу? Прямо сейчас? Я дам сопровождение…
— О`кей… В смысле, выезжаю.
— Жду.
Перезвонив Рите и наговорив ей кучу ласковых глупостей, я добился того, что подруга важно дозволила мне отъехать, только ненадолго, а то борщ остынет. С фасолькой.
«Ижик» катил шустро — дорога чернела чистым, порою мокрым асфальтом. Примета весны, можно сказать, хотя нет гарантии, что ночью не повалит снег. И опять солнцу воду вытапливай…
Я глянул в зеркальце — «дублерка» исправно катила позади, словно преследуя.
«Свои…»
А ребятки из «девятки» шустрые. Пока я звонил, пока выезжал из бокса, они ни единого следа не оставили, всё подчистили. Трупы загрузили в санитарную «буханку». Битую «Волгу» куда-то отбуксировали… Не удивлюсь, если и снайпер окошко застеклил!
Адреналин больше не булькал в крови, а я, продолжая рулить, мыслью прошелся по телу, расширяя сосуды, замедляя биение сердца, приводя в норму всю биохимию, разносимую кровью от сердца и обратно. Вот, точно, правду сказал Рите — не зря пересекся с Корнилием! Ныне я, как говорится, познал себя — и нащупал путь к истинной мощи, к перерождению в Человека Всемогущего.
"Ужас и восторг звучали в голосе Низы Крит…" — пришло на ум.
Ну, не мне равняться с богом — ту самую, нащупанную стезю, одновременно пугающую и влекущую, не одолеть и за двадцать поколений. Но шаг-то сделан…
«От чистого истока в прекрасное далёко, — закрутилась в голове полузабытая строка, — в прекрасное далёко я начинаю путь…»
Стыдливо принимая пафос, я съехал с Рублевки в ворота андроповской госдачи. Гигантские пихты заслоняли большой деревянный дом, в два или в три этажа. Красота!
Охранники лишь кивнули мне, когда я, оробев, вышел из машины — видать, коллеги предупредили по рации. А тут и хозяин показался — в домашних заношенных штанах и старой латаной кофте.
Спустившись по ступенькам, Андропов пожал мне руку и пригласил в дом, но я неуверенно затоптался на ступеньках.
— Может, лучше променад устроить? — промямлил я, кивая на аллею, что уводила вглубь ухоженного парка.
— Сейчас, — кивнул Ю Вэ понимающе, — только куртку наброшу.
Прибарахлившись, он вернулся, и мы вдвоем степенно побрели по дорожке.
— Опасаетесь прослушки? — покосился председатель КГБ.
— Есть немного… — признался я, беспечно щурясь на весеннем солнышке. — Ваши вряд ли, а люди Пельше? Да ладно, черт с ними со всеми… Юрий Владимирович, я надеюсь, вы скрыли от Политбюро инфу о моих новых… хм… пророческих способностях?
— Об этом никому не известно, кроме парней Иванова, — твердо сказал Андропов, — а они люди проверенные и перепроверенные.
— Вот и отлично! — облегченно кивнул я, поднимая себе настроение.
— Ну, и как у вас с Корнилием? — не сдержался Ю Вэ. — Сладилось?
— Вполне. Давеча на год вперед заглянул. Юрий Владимирович… — в горле у меня пересохло. — Если вы только за этим вызывали, то я… Я о другом поговорить хотел, — и бухнул: — Не пора ли вам, так сказать, идти на повышение? Не думайте, что тороплю вас — время торопит. Очень уж оно удачно! Ведь Брежнев не зря затеял весь этот перформанс с путчем, ему нужно зачистить политический ландшафт! Правда, о "жестоких расправах" пока лишь одни "голоса" трубят…
— Враг мой — моя нерешительность! — нервно-зябко потер руки председатель КГБ. — Надо хватать вражье по горячим следам, а я всё операциям названия подыскиваю, чтоб позвучнее!
— Это осторожность, Юрий Владимирович. Путин такой же…
— Кто? — не понял Андропов.
— Да неважно, — зачастил я, ругая себя за длинный язык. — Мне кажется… А, чертовы интеллигентские увертки! Уверен — вам стоит серьезно готовиться к Большой чистке! А под шумок, как Иосиф Виссарионович, прополете и для себя. Того же Цинева долой, Чебрикова — и далее по списку.
— Боюсь, момент уже упущен… — председатель КГБ досадливо закусил губу.
— Нет, — парировал я, унимая волнение, и заговорил тоном Воланда на Патриаршьих: — Двадцать пятого марта в Сочи — важная международная встреча. Брежнев будет мирить арабов с евреями. А двадцать седьмого, когда Леонид Ильич вернется в Москву, на него устроят покушение — прямо по дороге из Шереметьева. Расстреляют «ЗиЛ» из крупнокалиберных пулеметов! Пока об этом знают только двое — я и вы. Вот пусть всё так и останется! Не надо никого предупреждать и ничего предотвращать тоже не надо! Ну, если хотите, подгоните толковых ребят на дальние подступы, чтобы перехватить пулеметчиков. Генсека не убьют, ранят только. А дальше ваш ход, Юрий Владимирович! Организуйте перевозку раненого в больницу на Грановского — я потом объясню, почему именно туда… И устройте всесоюзную облаву, самую увлекательную из охот! Развяжите настоящий «красный террор»! Помните? Когда в Ленина стреляли? Семьдесят седьмой — тридцать седьмой… Пусть правозащитники подвывают, сравнивая даты, не обращайте на них внимания! Главное, что народ разозлится по-настоящему, возмутятся даже те, кто шепотом поет матерные частушки про Брежнева. Вот он, самый подходящий момент! Справитесь — и станете третьим, после Леонида Ильича и Михаила Андреевича…
Побледневший Андропов остановился. Глаза его за стеклами очков казались большими, а губы вздрагивали, будто шепча неслышное. Минуту спустя он глубоко вздохнул, и пожал мне руку.
— Мы, как два заговорщика! — дернул губами Ю Вэ, испытывая нервный подъем. — Спасибо вам, Миша.
— Одним «спасибо» не отделаетесь! — поежился я. — У меня к вам большая-пребольшая просьба, Юрий Владимирович… Я очень не хочу повторения сегодняшнего ЧП! В общем… В общем, мне нужна квартира, о которой не известно врагу! После Большой чистки станет спокойнее, а пока…
— Где-нибудь на Ленинском… — затянул Андропов, раздумывая. — Подойдет?
— Подойдет! — поспешно согласился я. — Только, чтобы насовсем!
— Дайте мне один день, Миша!
— Даю! — вытолкнул я. От радостного облегчения вышло напыщенно и театрально. Никогда не умел просить!
Мы оба рассмеялись, сбрасывая все тревоги и передряги воскресного дня. Не знаю, окрепла ли наша странная дружба, но ниточки, что связывали меня с руководителем крупнейшей спецслужбы мира, явно заплелись в прочные веревочки…
…Выезжая на Московский проспект, я позвонил Рите.
— Кисочка, купить чего-нибудь?
— У нас хлеб кончился! — передала девушка грустную весть. — Да, и еще сахару совсем мало осталось… Я пирог испекла! Приезжай скорее, ладно?
— Ладно! Мчусь, лапочка!
Положив трубку, я только головой покачал, задирая брови. Откуда, из каких глубин естества всплыли эти «кисочки»? Мои губы проговаривали «имена ласкательные» мимолетно, как будто всю жизнь сюсюкали! Наверное, сделал я вывод, наши с Ритой отношения выходят на новый уровень. Так бывает, знаю.
Сначала тебя тянет к ней, ты томишься по ее телу, хочешь быть рядом, а потом понимаешь однажды, что любимая стала тебе родной…
«Всё будет хорошо, — заклинал я безразличное грядущее. — Всё будет очень хорошо и даже лучше!»
— Мотор я перебрал, масло заменил, солярки полный бак, — рокотал Петерис, обтирая руки ветошью. Растопырив толстые короткие пальцы и забавно скашивая рот, почесал рыжую бороду запястьем, но все равно оставил на подбородке жирный черный мазок. — Так что… Отплываем!
Кириленко стоял в тени лодочного сарая, нахохлившись и вертя головой в непривычном капюшоне. Застоявшийся страх привычно колыхался в душе, не баламутя ёдкий осадок. Говорят, человек ко всему привыкает. Только вот к вечной тревоге вряд ли приноровишься…
«Зато чокнуться можно!» — подумал Андрей Павлович, неприязненно взглядывая на огромного латыша. Ноги, как сваи, а руки, как ноги. Такое впечатление, что голова прямо из плеч растет. Матерый человечище…
— Я готов, — вытолкнул Кириленко.
— Тогда на борт. Сегодня как раз четверг, день Перкунаса. Божок нам в помощь, хе-хе…
Сходни едва выдержали тушу Петериса, даже мотобот качнулся, кренясь. По дощатой обшивке было набито через трафарет: «Перкунас».
Боязливо нащупывая ногами поперечины, бывший член Политбюро перебрался на зыбкую палубу. Крошечная, прокуренная каютка пряталась под остекленной рубкой, но спускаться туда не хотелось.
Деревянные лавки, отполированные рыбацкими седалищами, а посередке столик из выскобленных досок — на него выставляют миски с варевом, льют водку в захватанные стаканы, хлещут замусоленными картами. Крашенные фанерные стенки заклеены красотками из польского «Экрана», а в гулкие борта шлепают волны. Как техничка мокрой половой тряпкой…
Нет уж, лучше остаться в этом… как его… кокпите. Кириленко устало присел на скамью, сколоченную из реек, и оглянулся. Юрмала почти безлюдна, не сезон. Кое-где светятся редкие окна, а за соснами, вдоль пустынного проспекта Гагарина, горят фонари, путая столбы со стволами.
«Беглец… — сумрачно подумал Андрей Павлович. — Хуже — перебежчик…»
Непривычная тоска поджала сердчишко. Странно… Будучи у власти, ему никогда не приходилось горевать, тосковать, отчаиваться. Хотя чего тут странного? Что за горе могло быть у человека, имевшего всё? А вот, как лишился чинов и званий…
«Да уж хрен! — озлобился Кириленко. — Я вам всем еще устрою!»
— Мы плывем или как? — резко выдал он.
— Мы идем, — прогудел рыбарь невозмутимо. — В это время погранкатер должен как раз проходить мимо устья Лиелупе на юг. Пока он завернет обратно, мы успеем проскочить. Так что… До Швеции тут недалеко!
Отбросив швартовы, он завел дизель. Тот ворохнулся в утробе суденышка, где-то под единственным пассажиром, и глухо взревел, пуская дрожь по корпусу. Погоняв движок на высоких оборотах, Петерис дал малый ход — и погасил огни.
Ночь темна, море спокойно. Туман, правда, редкий, рваный, но «Перкунас» низко сидит в воде, погранцы могут и не заметить… Лед всего дня два, как сошел, больших льдин быть не должно, сносит всякую мороженую мелочь. Колотун, но хоть ветра нет…
Тихонько стуча дизелем, мотобот свернул к устью, и вышел в море. Балтика встретила качкой, но терпимой — нос плавно задирался и опадал, с горки на горку, с горки на горку…
…Кириленко сходил в каюту и вернулся на палубу, кутаясь в клетчатое одеяло. На перепаде стужи и ростепели донимала не холодина, а мерзкая сырость. Вроде и оделся потеплее…
Он снова повернул голову к покинутой земле. Грань между водой и твердью была неразличима, однако размытые огоньки вдоль Рижского взморья четко отделяли сушу. Территорию СССР.
Вернется ли он сюда, хоть когда-нибудь?
— Вернусь! — шепнул Андрей Павлович непослушными губами. — А то как же! Скинем тебя, Ленька, ни дна тебе, ни покрышки, и посадим взаместо… А хоть бы и меня! Ох, я вам и устрою…
…Берега Советской Латвии утонули за мутным горизонтом, и Кириленко съежился, теряясь в промозглой тьме. Умом он понимал, что море Балтийское — большая лужа, но душу выстуживал ужас. Нескончаемый простор — и тьма над бездною…
Вдруг стеклянная будка осветилась слабым желтым светом, и Петерис обернулся, удерживая штурвал одной рукою.
— Прошли терводы! — довольно загудел он. — К утру будем на Готланде!
Андрей Павлович не ответил — «бывший» грезил будущим величием. Триумфальный приезд… Нет-нет, прилет! Его «Боинг» сядет в Шереметьево — и он спустится по трапу, снисходительно помахивая ликующей толпе, шагнет на красную ковровую дорожку, а почетный караул…
Соленая волна плеснула в борт, брызгаясь холодной водой, и Кириленко вздрогнул, выныривая из мечтаний в сырые и мерзкие потемки. Прерывисто вздохнув, он плотнее затянул одеяло. До Шереметьево еще далеко…
Глава 10.
— Толкай! — надсадно выдавил Ванька, изо всех сил упираясь в деревянный ящик с грубо намалеванными бокалом и зонтиком. — Жми!
— Жму… — закряхтел я, подвигая тяжеленную тару еще на вершок. Хорошо еще, самодельную тележку на колесиках выпросили у грузчиков из гастронома, а то бы — никак! Каждый ящик — полтонны…
— Есть! — выдохнул Скоков, и обтер лоб рукавом белого халата. Сестра-хозяйка была непреклонна: «Штоб все в белых халатах! Шо? Монтаж? Ну, нехай себе монтаж… В белых халатах!»
— Покатили! — вытолкнул я, отдуваясь, и потянул тележку, пускавшую тяжкий гул по коридору.
— Последний… — запыхтел Иван, упираясь в ящик сзади.
— Надо сегодня обязательно собрать и наладить. Успеем?
— Успеем! — хихикнул Скоков. — Вся ночь впереди!
В комнате, выделенной под томограф, вовсю орудовали «три богатыря» — Бурлаков, Зелинский и Дорошин. Укрепить станину и нарастить каркас было самым простым делом — они справились еще в четверг, после занятий. Вчера собрали раму, навесили тали…
— Весь комплект! — гордо заявил я, подкатывая тележку.
— Продолжим наши игры! — ухмыльнулся Федя Бурлаков. Поигрывая монтировкой, он надвинулся на короб. С треском и визгом распались дощатые щиты, открывая «подарочек» — магнитную катушку в сборе.
— Цепляй!
Заклацали тали, натянулись стропы… Скрипнула, подаваясь, рама.
— Вирай помалу!
Массивная катушка оторвалась от ящичного днища, зависая и входя в плавное кружение. Вася Дорошин напрягся, тормозя разворот.
— Вира!
Первый в мире томограф мы собрали к вечеру. Еще не начало темнеть, а тяжеленная махина вся открывалась взору. Правда, не прикрытый панелями, аппарат казался освежеванным — связки проводов, клемники, трубки торчали наружу.
Пока Дима Зелинский оттаскивал пустую тару, Иван с Васей разобрали раму импровизированного крана — и комната сразу раздвинулась будто. Врачи заглядывали поминутно — толклись в дверях, оказывая почтение. А вот тетя Шура не ведала трепета: властная, как все уборщицы, она явилась со шваброй наперевес, ворча и звякая ведром — и светлая напольная плитка мигом засияла чистотой.
Техничка гордо удалилась, переваливаясь, и сканер обступила Ванина команда.
— Налаживаем!
«Богатыри» полезли со щупами тестеров, а я подсел за пульт. Дисплей «Коминтерна-2» пока ничего не показывал — высвечивал дежурную цифирь.
«Устал, однако…»
Я откинулся на спинку стула, давая отдых гудящим мышцам, и виновато глянул на друзей. Стыдновато как-то… Вон, ползают, тискаются под глыбой МРТ, тестируют, а я сижу…
«Ничего, — подумалось бурчливо, — зато вся слава — им! Пущай погреются в лучах «юпитеров»…»
Нет, поработали мы хорошо, отчетливо, но простой электромагнит — тупиковый путь. Надо строить новый томограф — на сверхпроводниках. Катушки из ниобий-титанового сплава… Двойной криостат — с жидким азотом в первом дьюаре, и с жидким гелием — во втором…
— Ага, вот они где!
Я вздрогнул, услыхав Ритин голос. Девушка заглядывала в комнату, держа в руках картонную коробку. Обойдя подругу, бочком проскользнула Светлана с двумя термосами в руках.
— Вы нас не ждали, — заулыбалась она, — а мы приперлись!
— Поесть вам принесли! — объявила моя невеста.
— О-о-о! У-у-у! — восхищенно заревели наладчики, мигом бросая приборы.
— Тут суп, гороховый с копченостями, горячий еще… — соблазняла Рита, выкладывая кастрюльку, обмотанную полотенцем. — Хлеб — вот… Свет, а тарелки где?
— У Маши. Маш! Маша-а!
— Иду, иду! — донес гулкий коридор.
— Спасительницы! — стенали парни, подлащиваясь. — Не дали с голоду помереть!
— Вы еще нужны Родине! — хихикнула Сулима, наливая мне супчику. — Кушай! А я тут посижу. Люблю смотреть, как ты ешь!
— Подавлюсь же, — улыбнулся я, вооружаясь алюминиевой общепитовской ложкой.
— Ничего-ничего! По спинке похлопаю.
В дальнейшем я выпал из пространственно-временного континуума, полностью поглощенный трапезой. Близняшки смеялись, спрашивали, что это за помесь саркофага со станком, а парни стучали ложками и едко комментировали пробелы в девичьем образовании.
— Тоже мне, бином Ньютона! — пренебрежительно фыркнула Рита. — Резистивные магниты создают гомогенное поле, а во-он те градиентные катушки меняют его, где надо, локализуя ЯМР-сигнал.
«Три богатыря» взирали на нее, изумляясь и благоговея.
— Истинная спутница физика! — театрально восхитился Скоков, тут же прогибаясь. — А добавочки?
Моя девушка лишь улыбнулась, зачерпнув гущи.
— Лопай, физик!
— А мне? — ревниво воззвал я.
— И тебе, — проворковала Рита. — Пожиже, и с ветчиночкой… Кушай, солнышко мое лучистое!
Южной лучезарности, что сквозила в сочинском воздухе, до Москвы не добраться — климат не тот. Серые лохматые тучи смыкались над аэропортом, занавешивая синее небо. Голые деревья стыдливо жались за обочиной, а бурая, попревшая трава никла к сырой земле, черной и оттаявшей, но мало впитавшей солнечного тепла — нигде ни пятнышка зелени.
Расстегнув плащ, Брежнев откинулся на мякоть диванной спинки. Брыластые щеки дрогнули благодушием.
«Черноморский саммит», как выразились американские газетчики, оставил его довольным. Вроде всех замирил… Даже нагловатого — и трусоватого — Садата. А Жмайель, похоже, так и не поверил до конца, что его пригласили на встречу в верхах — зажался старикан, в глазах переполох… Но ничего, свою роль он отыграл, да и заварушка в Ливане сходит на нет.
Генсек качнул головой, припомнив кислое выражение на лице Асада — пришлось жать руку сдержанному Рабину…
«Дурак старый! — снисходительно подумал Брежнев. — Ему мир обеспечили, а он все о каких-то высотах жалеет! Радовался бы…»
«ЗиЛ-114» катил по пустынному шоссе, следуя за «сто семнадцатым». Капризный ветер отогнал тучи, комкая облачность, и лучи солнца высветили мокрые деревья — капли влаги на ветвях засверкали алмазным блеском…
Генеральный засмотрелся на мелькнувшую красоту, и мысли приняли иное течение. Все эти встречи да саммиты больше для «мировой общественности», для картинки на телеэкране и газетных заголовков. Никто же не видит, как мотаются за моря и океаны тайные посланники, как правители втихушку сговариваются и торгуются, выклянчивая лишний цент или квадратный метр спорной территории.
Зато публика скоро оценит «достигнутые договоренности». С первым же урожаем израильтяне завалят магазины «Овощи-фрукты» сладкими плодами рожкового дерева, а по гастрономам разъедутся фуры, забитые мороженными цыплятами с птицефабрик в ОЭЗ. Из Новороссийска, Одессы, Севастополя…
Ну, и его добрым словом помянут. Не все ж анекдоты сочинять…
Генсек заерзал, соображая. Главное все равно останется за кадром, и проявится очень постепенно, исподволь. Военно-морские базы в Латакии, Тартуссе, Тире и Сайде — это очень серьезная заявка. Мистер Форд еще толком не оценил новую реальность, однако забеспокоился. А чего вы хотели, мистер президент? Активная внешняя политика…
Прерывистый грохот ударил неожиданно, как подлый выстрел из-за угла.
«Крупным калибром бьют…» — мелькнуло в голове.
Очереди тяжелых пуль гвоздили машину с обеих сторон, дырявя сталь и расколачивая толстые стекла. Рев двигателя, грохот попаданий, визг шин — всё смешалось в адском коктейле, и плескало в уши, терзая слух.
Резкая боль взорвалась в боку. Леонид Ильич хрипло крикнул, подаваясь вперед, где маячило бледное, заляпанное кровью лицо офицера охраны, и тут ударило рикошетом, впиваясь в грудь.
Благостная тьма накатила, отнимая сознание.
Нет, не гожусь я в заговорщики! Три недели подряд меня мучали переживания, то затухая, то распаляясь. Спасибо Рите — девушка чувствовала мое состояние, и тормошила меня, отвлекая. Ну, или завлекая. Да я и сам находил себе занятия — вгрызся в учебу, вылизал до блеска программу музредактора, вспомнил, что облечен званием комсорга факультета, и устроил собрание в честь 8 Марта, плавно перетекшее в вечеринку…
А вот уговаривать себя не получалось. Умом-то понимал, что летальный исход «дорогому Леониду Ильичу» не грозит, но душа не принимала, пусть даже мелкой, но подлости. Ведь уберечь Брежнева от покушения было не трудно: расставит Андропов засады на самих «пулеметчиков» — и всего делов. Повяжут, как барашков на Курбан-байрам. А я вместо этого уболтал Ю Вэ…
Нет, будь Брежнев врагом, вроде Яковлева, или опасным ничтожеством, как Горбачев, меня бы мучало нетерпение — да когда же киллеры ударят из КПВТ?!
«А генсека-то за шо?»
Вздохнув, я встал из-за пульта, и обошел томограф, укрытый светлыми панелями. Аппарат издавал резкие стуки и басисто гудел — словно форточку открыли на шумную улицу. А полость зазывно круглилась, готовая втянуть в себя пациента, как макаронину.
Скоков в десятый или в сотый раз проводил «чек-ап», сопя и хмуря брови. Ваня стоял на коленках перед снятой панелью, и вдумчиво оглядывал высокотехнологичные потроха.
— Долго еще? — спросил он, не поднимая головы.
— Да откуда ж я знаю? — ложь далась мне легко. — Как привезут какого-нибудь пациента, так и сделаем его испытателем…
— Боюсь! — шумно вздохнул Иван.
— Чего вдруг? — деланно удивился я. — Мы ж проверили всё на подопытных мышах… э-э… министрах.
— Ха! Так им уже поставили диагноз, мы его подтвердили только!
— Не вибрируй, Ваня! Самого трясет…
Расстегнув белый халат, я достал из пиджака пластмассовый гребешок и причесал челку. Зеркало отразило сжатые губы и тревожный взгляд. Спокойнее, «Ностромо», спокойнее…
Продолжая бездумное хождение, остановился у окна. Конкретного плана не было, слишком много переменных. Уж сколько раз я пытался заглянуть в будущее, прикидывая, к лучшему ли рокировка, но сознание барахталось в тумане.
Леонид Ильич, вроде бы, серьезно взялся за номенклатуру, разворошил гадючник, но хватит ли у него воли Иоанна Васильевича или Иосифа Виссарионовича, чтобы завершить начатое? Не поддастся ли придворной швали, хором выпевающей осанну? Да и староват генсек…
Юрий Владимирович лет на восемь моложе, хотя… Разве в возрасте дело? Просто Андропов давненько, лет десять уже, настроен на перемены. Есть у него желание изменить старые, заскорузлые порядки, а нынче, когда Ю Вэ здоров, ему и сил на это хватит. Надо лишь немного помочь председателю КГБ выйти на сцену, обойдясь без дворцовых переворотов и апоплексических ударов табакеркой…
…Расслышав завывание сирены, я сильно вздрогнул. Началось!
Во двор ворвался лимузин-универсал, больше смахивавший на катафалк, чем на «скорую». Охрана, путаясь с санитарами, окружила носилки.
— Началось… — выразил мою мысль Скоков.
— По местам! «Богатыри» где?
— Да где ж им еще быть? — с запинкой ответил Иван. — В столовой, вестимо!
Я распахнул двери в коридор. Сияние хрустальных люстр отливало в узорах напольной плитки и гасло в деревянных панелях. Гвалт и хлопанье створок мигом развеяло старомодную помпезность «Кремлевки», возвращая больничную суть.
Бригада врачей заполнила широкий проход шумом и гамом, и ворвалась в МРТ-процедурную.
— Всё готово, — спешно доложил я главврачу. — Кто?
— Брежнев! — выдохнул доктор медицинских наук.
Скоков побелел, будто с холода, и я погрозил ему кулаком: эй, товарищ, больше жизни!
— Сюда Леонида Ильича, — и строго посмотрел на мнущийся консилиум. — Будете стажироваться, товарищи!
Товарищи неуверенно покивали.
На ходу вдевая руки в халат, вбежал начальник охраны Рябенко.
— Это не опасно? — резко спросил он, оглядывая величественный томограф, продолжавший ритмично отбивать звонкие удары.
— Нет, — обронил я и нарочито плавно уселся перед микроЭВМ.
Генеральный секретарь на носилках выглядел именно тем, кем был — пожилым человеком в крови. Пиджак с него содрали, и разорвали рубаху, затампонировав раны на груди и в боку.
Дрогнув, поднялись веки. В глазах, затуманенных мукой, проявилось узнавание. Хрипло упало:
— Ми-ша…
— Да, Леонид Ильич! — подскочил я. — Все в порядке, не волнуйтесь! Томограф испытан, он сразу покажет форму ран, характер, особенности…
— Ага… — вытолкнул генсек. — Закурю нескоро…
— Чувство юмора живо и здорово, — улыбнулся я с натугой, — а мясо зарастет! Ваня?
— Все готово!
Прикрепленные бережно переложили Брежнева на стол томографа.
— Ремень снять, — скомандовал я. — Убрать из карманов мелочь, часы долой.
— Чисто!
— Леонид Ильич, наденьте наушники, а то внутри шумно. Мы будем вам давать команды, а вы слушайтесь!
— Ладно… — прошелестел ответ.
Я подбежал к пульту, и упал на стул, мельком замечая Андропова, кивнувшего сначала мне, потом начохру.
— Не дышать… Дышите!
Врачи рывком склонились за моей спиной, изучая мутноватое изображение. Кто-то бубнил:
— Кость не задета… Раневой канал… Осколок!
— Так это что… В разрезе? С ума сойти…
— Гемоторакс совсем незначительный…
— Вижу, вижу… Товарищи, вижу!
— Коронарные сосуды целы!
Главврач выпрямился — и пожал Ивану руку. Скоков зарделся…
Томограф молчал, а медсестрички старательно оттирали кровь с гентри, с любопытством заглядывая в полость. Ваня обессилел настолько, что даже на девушек в белых халатиках не реагировал. Он сидел на подоконнике, привалясь к раме, и глядел за стекло, рассеивая внимание.
— А чего ты меня конструктором назвал? — слабо вытолкнул Скоков.
— А кого? — буркнул я.
— Ты хоть помнишь, сколько подсказок давал? — сощурился Иван, являя искру жизни. — И, если бы только по физике! Одни шиммирующие катушки чего стоят. Да мы без тебя еще год бы колупались! А ты — Иван Скоков, Иван Скоков…
— А что? — ухмыльнулся я. — Звучит! Иван Скоков, доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий…
— Да ну тебя!
— Ладно, ладно! Доктор физико-математических наук…
— Щас как дам!
— О, воспрял телом! — мой тон сменился на серьезный. — Вань, главное, что этот томограф — наш, советский. А за меня ты не беспокойся, без славы не останусь…
В процедурную зашел Андропов, и Ваня моментально спрыгнул с подоконника. Кивнув ему, Ю Вэ сказал, малость нервничая:
— Операция прошла успешно. Миша… Мы тут посовещались с товарищами… В палату Леонида Ильича занесли телевизор и провели телефон. Надо бы и микроЭВМ установить… Возьмешься?
— Если договорюсь с деканом, — ухмыльнулся я, — чтобы с занятий пораньше отпускали!
— Декана беру на себя. А завтра с утра… — очки председателя КГБ блеснули на солнце. — Генеральная уборка!
Конец марта в Вашингтоне — знаковые дни. Природа давно уже проснулась — деревья пока голые, но вылезла на свет первая трава, пушистыми зелеными ковриками застилая газоны. Народ скидывает тяжелые теплые куртки, греясь на солнце — плюс пятнадцать! И тут начинает цвести сакура.
Скромные вишневые деревца, расплодившиеся по столице благословенных Штатов, за одну чудную ночь окутываются пышными невестиными облаками лепестков, и они будто плывут вдоль раскидистых авеню, теснятся на ужатых стритах, цепляются трепещущей фатой за корявые ветви.
Правда, первой зацветает магнолия, и уже розовые облака качаются ветром над тротуарами, истекая сладким кремовым ароматом…
«Ну, не застал».
Даунинг усмехнулся, жмурясь на солнце — на лужайке Белого дома вымахала старейшая магнолия. Сто пятьдесят лет назад деревце посадил Эндрю Джексон, седьмой президент Штатов, тот самый, что прославился драчливостью — сто раз стрелялся на дуэлях!
— Сэр, — почтительно напомнил вышколенный морпех в парадке, — мистер президент ожидает вас в солярии.
— Да, да, иду, — с готовностью закивал Джек.
Поднявшись на верхний этаж, недоступный для зевак, он толкнул дверь и вошел в светлую, залитую солнцем «Небесную комнату». М-да… Недаром президенты любят этот маленький «пентхауз» на крыше Белого дома! Вознесенный над суетой, солярий словно парил в потоках воздуха и света, даруя покой душе…
— О, неужто сам мистер Даунинг почтил нас своим вниманием! — услышал он ехидный голос Форда, и смутился.
— Простите, сэр, — неловко пробормотал Джек, и церемонно поклонился Первому Джентльмену. — Засмотрелся.
— Бывает, — ухмыльнулся президент. — Присаживайтесь.
Прохладно кивнув Киссинджеру, хихикавшему в кулачок, Даунинг уселся на пухлый диван.
Джеральд Форд после инаугурации, казалось, отдыхал. Словно истощив силы на выборах, взял тайм-аут. Никаких инициатив, ни одного громкого заявления. Глухо, как в танке.
Джека терзали смутные сомнения, что эта русская poslovitsa не совсем точно описывает ситуацию, но она нравилась ему своей брутальной выразительностью.
— Ну, что ж, джентльмены… — президент хлопнул себя по коленям. — Сразу пойду с козырей. Мистер Кириленко передал нам точные данные о предикторе! Теперь мы знаем, кто он, где живет… Не морщитесь, Джек! — рассмеялся он. — Да, это снова работа Вудроффа, но я чувствую за Фредом лишь горячее желание загладить былой грех. С этим двойником… М-да. Подставил он нас крепко, но… Вы же сами говорили, что этот… Максим Валцефф передавал точную, правдивую информацию, делился знанием будущего. О будущем… из будущего… Ну, лучше не гадать. Вы хотите что-то добавить, Джек?
— Да, сэр, — кивнул Даунинг. — В прошлом году — и в тайне от директора ЦРУ — я затеял небольшую операцию. Двое агентов попались КГБ — так и было задумано. А вот третий агент, вернее, агентесса, сама сдалась чекистам. Она русская по крови, но родилась и выросла в Америке. КГБ ее завербовал… Ну, не буду утомлять вас подробностями моей затеи. Главное в том, что наша мисс Бонд проникла в ту самую спецгруппу генерала Иванова, которая охотилась за предиктором, и вызнала кое-какую секретную информацию — то, что называется «послезнанием»…
— Например? — заерзал Генри Киссинджер.
— Например, землетрясение в Румынии. Оно случилось четвертого марта, но Чаушеску предупредили заранее — и в феврале началась эвакуация. А вот сегодняшнюю катастрофу предотвратить не удалось — на взлетной полосе аэропорта Лос-Родеос… это на Канарах… столкнулись два «Боинга-747». В компаниях «КЛМ» и «Пан-Ам» не поверили анонимным сообщениям, и… Пятьсот восемьдесят три человека погибли.
— Ужасно… — поежился Форд.
— Всё еще ужаснее, сэр. Русские предупредили о теракте в аэропорту Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, но испанцы не вняли. В итоге террористы рванули бомбу в зале ожидания. Никого не убило, но администрация решила закрыть терминал, а все самолеты направлять в Лос-Родеос… Понимаете? Ну. Вот что стоило этим заносчивым кабальеро задержать боевиков? И не потребовалось бы запрещать полеты! А не было бы толчеи, не случилось бы и столкновения…
— Увы, джентльмены, — вздохнул Киссинджер, — частенько глупость человеческая оценивается в жизнях.
— Тем более, Генри! — президент шлепнул ладонью по низкому лакированному столику. — Тем более я прав в отношении этого… Мики! Мы тут поспорили немного… — он покрутил кистью, обращаясь к Даунингу, и выбрал суховатый тон: — Спасибо, Джек, вы меня окончательно убедили… сами не зная того. И вы не зря здесь. Этого Кириленко… Надо вытрясти из него всё! Любая мелочь может иметь значение. Вот только всякие тайные операции, вроде похищения Мики, я запрещаю! Цэрэушники опять подставились, испытывая на крепость охрану предиктора!
— Видит бог, сэр, — ворчливо заметил Джек, — я пытался образумить этих идиотов.
— Знаю, — утомленно вздохнул Форд, и щелкнул пальцами. — Мы пойдем другим путем! Генри, надо бы организовать встречу с Бреж-невым, — сбивчиво выговорил он. — И поскорее!
— Не раньше лета, мистер президент, — озаботился глава Госдепа.
— Пускай! — рубанул рукою хозяин Белого дома. — Встречусь с Леонидом — и подкину ему идею интернационализации предиктора! Пускай, мол, выйдет польза всему мировому сообществу. Или, как русские любят выражаться, всему прогрессивному человечеству.
— Идея неплоха, сэр, — задумался Даунинг. — Создать некий международный центр, пусть даже в России… Хм… Знаете, сэр, а ведь может сработать! Но только в том случае, если мы предложим Москве нечто ценное, очень и очень заманчивое — то, что принесет русским реальную и весьма ощутимую выгоду.
— Может, Аляску вернем? — захихикал Киссинджер.
— Думаете, им Сибири мало? — фыркнул Джек.
— Нет, нет! — вскинул руки Форд. — Тут надо хорошенько подумать. А варианты есть! Думайте, джентльмены, думайте… Сроку — месяц. И помните, — в его голосе прорезалась жесткость, — эту игру мы не должны проиграть! Ни в коем случае. — Он криво усмехнулся: — Ставки сделаны, господа, ставок больше нет!
— Ой, а мы успеем обратно? — волновалась Рита. — А то задержат еще…
— У меня пропуск есть, — улыбнулся я, предвкушая сюрприз.
Мне, и правда, выдали закатанную в пластик картонку — «Пропуск номер такой-то на право прохода по городу Москве в запретное время».
Комендантский час объявили с одиннадцати вечера до шести утра. Нарушители шли под трибунал, а всяких «борцов» и провокаторов разрешалось расстреливать на месте.
Жестко, зато безопасно. Даже уголовники залегли на дно, а уж всякие «подпольщики и агенты империализма» и подавно. Усиленные патрули шагали пустынными улицами, прочесывали дворы и парки, подвалы и чердаки. Город к ночи затихал — и спал спокойно. А с утра москвичи шуршали свежими газетами, высматривая рубрику «Сообщения ГКТО».
Инфа от Госкомитета труда и обороны поступала сжато, но частенько с любопытными подробностями. А вечером дикторы — чернявый Кириллов или кудрявый Балашов зачитывали сводку в программе «Время», да с роскошными репортажами.
В Мытищах накрыли подпольную типографию, где печатали антисоветские листовки… В Свердловске захватили боевиков из «Демсоюза», увлеченно грабивших сберкассу… На днях расстреляли Новодворскую… Во Львове арестовали группу бандеровцев… В Ленинграде выловили «фашиков»…
Я свернул к «красному дому», и притормозил у подъезда.
— Пошли, — мой голос звучал совершенно обычно, — покажу кое-что.
Выйдя из машины, я открыл дверцу Рите.
— Миша… — сощурилась девушка, принимая мою руку. — Ты от меня что-то скрываешь! Думаешь, я не вижу? Недели две, как минимум!
— Ровно месяц, — вздохнул я, капитулируя, и вытащил из кармана ключи. — Вот. Выбирай любой.
Ах, как приятно было смотреть в округлившиеся черные глаза!
— Это… что? — прошептала Рита. — Это…
— …Наша квартира.
Девушка не взвизгнула, не кинулась меня тискать — она лишь ласково прижалась, обнимая за шею, нежно поцеловала в щеку, и замерла, всхлипнув разок.
— Ну, вот, здрасте, — улыбка развела мои губы. — А я-то думал, обрадуется…
Рита посмотрела мне в глаза, смаргивая слезинки.
— Мишечка… — пробормотала она, запинаясь. — Ты… Другого такого нет! Ты самый лучший! Ох… — девушка прижалась мокрой щекой. — Ну, вот за что мне столько счастья? Мне одной?
— Правильно, делиться надо, — вытолкнул я, пряча смущение за натужным юмором. — Что это ты всё одна да одна… Еще парочку невест, ага?
— Я вот тебе дам — парочку… — улыбнулась Рита, шмыгая носом.
— Пошли, жадина, познакомишься с жилплощадью!
Весь этот месяц я приводил квартиру в норму — купил кухонный гарнитур и холодильник «Розенлев», старую кровать ручной работы (спасибо краснодеревщику — не скрипела от слова «совсем»!), телевизор и диван, после чего мои капиталы иссякли.
Так что паркет циклевал и натирал сам. И мойку заменил…
— Ой, какой лифт интересненький!
Как и в любом порядочном «сталинском доме», лифт ходил между лестничными пролетами. Я раскрыл деревянные створки с окнами, и пропустил Риту.
— Мы на шестом.
— Ага!
Кабина с гулом вознесла нас, куда нужно, и вот она, вожделенная дверь в отдельную квартиру.
— Трехкомнатная! — голос мой звучал хвастливо, но и горделивые обертона тоже угадывались. — Спальня, гостиная и кухня выходят во двор, а еще одна комната — на улицу.
— Ух, ты… А потолки какие… — Рита задрала голову, шагая длинным и широким коридором.
— Три метра, — скромно прокомментировал я.
— А кухня? Это кухня?! Ничего себе… И мусоропровод! Ну, вообще…
— Ох, я с ним и намучился! — сокрушенно покачал я головой. — Никакой герметичности!
— Воняет? — наморщила носик девушка.
— Да нет, тараканы лезли. Еле вывел! Так что смотри, не впусти букашек-таракашек…
— Ни за что! — пылко пообещала Марик, и взяла меня за руку. — Пошли!
— Куда?
— В спальню! Буду говорить спасибо! Большо-ое спасибо!
…Я встал ночью и тихонько вылез из-под одеяла. Рита даже не пошевелилась — умаялась…
На цыпочках прокравшись к холодильнику, достал трехлитровую банку с квасом и присосался. Жажда обуяла.
Спрятав сосуд и тихонько прикрыв дверцу, я зачем-то шлепнул себя по голым ягодицам, словно тестируя на упругость, и выглянул в окно.
Во дворе стыла темнота, лишь у дома напротив бегали синеватые лучики фонарей — это проходил «патруль порядка».
«Всё будет хорошо!» — в миллионный раз повторил я свое излюбленное заклинание.
И разве ж оно не действует?
Глава 11.
Рассказывают, что Сталин, когда лечился в «Кремлевке», вел себя очень скромно — здесь правил не он, а врачи.
«Немощь, хвори… М-да».
Брежнев невесело хмыкнул и с опаской подвинулся, устраиваясь поудобней. Больничная койка, щелкая механикой, изогнулась здоровенным креслом.
— От так, от так… — бормотал генсек, удерживая рычажок. — К-хм…
Раны подживали, слабость от большой потери крови уходила помаленьку, а дела не ждали — копились и копились. Хорошо, конечно, что помощников куча. Так ведь не всякие бумаги доверишь разгрести, пусть даже архинадежным людям.
Генсек покосился на телефоны, тускло блестевшие гербами, и нацепил очки, всматриваясь в текст на экране монитора.
— Мафиози! — посокрушался Брежнев. — Дожили… — и заворчал с долей ревности: — Ишь, как Юра развернулся! Ну-ну… А это кто тут челом бьет? Ах, Димаш…
Кунаев рапортовал четко, по-военному:
— Молодец, — добродушно буркнул Леонид Ильич, — быстро управился.
Со вздохом удовольствия откинувшись на подушку, он посмотрел за окно. С кровати мало что увидишь, а шкандыбать в такую даль — до самого подоконника, дозволялось лишь в присутствии врача и пары санитаров. Брежнев ухмыльнулся — он-то, конечно, санитарочек предпочел бы, вот только не удержать им генерального секретаря. Так, втроем, и завалятся…
Генеральный секретарь боязливо хихикнул, ожидая, не ёкнет ли плоть, не кольнет ли. Пронесло…
Он расслабился, отдыхая.
А палата хороша — просторно и тихо, никаких соседей. Может, именно здесь Иосиф Виссарионович лежал?
Закряхтев, Леонид Ильич дотянулся до пульта. Навел его на телевизор, нажал красную кнопку… «Рубин-нео» расцветился сполохами ярких красок. Вот, до чего техника дошла…
Полпервого скоро. Очаровательная Элеонора Беляева из «Музыкального киоска» живо заговорила своим приятным голоском:
— А напоследок — «АББА». Долгоиграющая пластинка, выпущенная фирмой «Мелодия», носит название «Прибытие». Это четвертый студийный альбом группы, куда вошли уже ставшие популярными композиции «Мани, мани, мани» и «Танцующая королева». Давайте, послушаем!
Огромный концертный зал полыхнул светом безжалостных прожекторов, загомонил тысячеголосо и жаждуще. Но вот бородач ударил по клавишам, и хорошенькая шатенка запела волнующе и вкрадчиво, словно жалуясь тебе одному:
Брежнев, жмурясь, дослушал шлягер, и разочарованно вытянул губы, стоило на экране проступить заставке с часами. Жаль, что та блондиночка лишь припев выдает. Посмотришь, вроде и нет в ней ничего такого, а вот, поди ж ты… Тянет!
Секундная стрелка резво обежала полциферблата, и в фокусе возникла дикторша — тоже беляночка, только строгая и скучная. И в очках. Куда ей до той светленькой очаровашки… Как ее… Агнет? Или Анни-Фрид? Вечно он их путает…
— Здравствуйте, товарищи! — энергично вступила Анна Шатилова. — В эфире — «Новости». Как стало известно, Государственный комитет труда и обороны сокращает запретное время, и устанавливает его на срок с полуночи до пяти часов утра. Данная мера связана с успешным подавлением антисоветского подполья во всех крупных городах страны. Несколько бандформирований националистов, поддерживаемых из-за рубежа, еще продолжают сопротивление в Карпатах и на Кавказе, но они успешно блокируются силами ГКТО…
«А Юра молодец… — подумал Леонид Ильич как бы вчуже. — Зачистил на совесть. Хм… Получается, я поступил, как провокатор? Срежиссировал спектакль, чтобы лишние фигуры с доски долой, а получилось-то, что разворошил настоящий гадючник! Выманил тарантулов из норок… Да-а… Герой… Звезду на грудь!»
Он смешливо прыснул, пугаясь.
— Срочное сообщение из-за рубежа, — оживилась дикторша. — Кардинал из Венеции Альбино Лучани предал огласке секретные документы, изъятые у Личо Джелли, так называемого «досточтимого мастера», возглавлявшего масонскую ложу «П-2». Оказалось, что целый ряд министров, высокопоставленных военных, а также кардиналов Ватикана состояли в ложе, подчас исполняя волю самого Джелли, недаром прозванного «Кукольником»…
Включилась видеокартинка из Рима — возбужденные толпы орали и свистели, потрясая самодельными плакатами.
— …Выступление Лучани стало настоящей информационной бомбой, — продолжал голос за кадром. — Итальянцы испытали настоящий шок, узнав, что творится в верхах, тем более что Личо Джелли активно сотрудничал с ЦРУ и мафией. В контактах с американцами был замечен и целый ряд кардиналов — Альбино Лучани потребовал от папы римского отлучить их от церкви, призывая Ватикан к очищению от скверны и смирению. Председатель Совета министров Италии Джулио Андреотти подал в отставку. Пост премьера временно занял лидер христианских демократов Альдо Моро. Четыре дня назад, выступая во Флоренции, Моро заявил о необходимости «исторического компромисса», то есть включения итальянских коммунистов в правительство. Эта примиренческая идея вызвала раскол в ХДП, а Соединенные Штаты сочли инициативу Моро недопустимой, поскольку коалиция с левыми угрожает интересам НАТО…
— Задергались, буржуины! — хихикнул генсек, и поморщился — веселье отдалось болью в груди. — О-ох…
Возможно, подумал он, легонько потирая рану под плотной повязкой, этот чертов «еврокоммунист» Берлингуэр потому и провел своих крикунов в парламент, что мы перестали ему платить? Заручиться третью голосов — это серьезно, это успех…
— К другим новостям, — сухо сказала дикторша. Отложив бумаги, она устремила на зрителя зоркий взгляд. — Сразу после того, как Советский Союз признал Сахарскую Арабскую Демократическую Республику, борьба народного фронта ПОЛИСАРИО против захватчиков из Марокко и Мавритании резко усилилась. Как мы уже сообщали, двенадцатого марта сахарцы атаковали военную базу оккупантов в Бир Нзаран, одну из двух самых укрепленных, и неделей позже разгромили ее. Уже в первых числах апреля сахарцы взяли штурмом марокканскую крепость в Гельта-Земмур, используя танки Т-55 и артиллерию. В течении весны силами ПОЛИСАРИО сбито более двадцати самолетов «Ягуар» и Ф-5 «Тайгер», несколько вертолетов «Пума», уничтожено около четырех тысяч солдат противника. На двадцатое апреля намечен официальный визит генерального секретаря фронта ПОЛИСАРИО Мохаммеда Абдельазиза в Москву. Как отметил товарищ Громыко, Советский Союз полностью поддерживает свободолюбивый народ Западной Сахары в его борьбе за независимость…
Усмехнувшись, Брежнев убавил звук — как, однако, Центральное телевидение приглаживает ситуацию! Танки сахарцам подкинул Алжир — Бумедьену это бронированное старье ни к чему, за нефть он себе что-нибудь поновее купит, у тех же французов. А вот артиллерия… Там одними пушками не обошлось — через изворотливых и шустрых евреев ПОЛИСАРИО перебросили пусковые установки «Куб». Суда загружались по ночам в Тартуссе, и швартовались в Дахле, у мыса Рио-де-Оро.
Нет, сахарцы молодцы, здорово вдохновились — отбили Дахлу и Аргуб, все побережье Агергер удерживают, а мавританцев так шуганули, что у тех вся охота пропала слюноточить на «халявные» территории. Абдельазиз божится и клянется уже к лету вернуть Эль-Аюн, занятый марокканцами. Может, и не брешет… Арабы — вояки хреноватые, а в САДР прописаны берберы, ребята бойкие, и с Аллахом накоротке, без тупого фанатизма…
«Нет, надо, наверное, поддержать Михаила Андреевича, — рассудил генсек. — Переправить оружие марокканским горцам — и затеять вооруженное восстание в тылу Королевской армии! Каково? Нет, стоящая идея! Подложить такую свинью Хасану II… Но эти подробности не для ЦТ!»
Подумав, Брежнев снял трубку и набрал номер.
— Алло? — буркнули на том конце провода.
— Что-то не в настроении Михал Андреич… — не без желчи протянул генсек.
— Дела, Леонид, дела… — вздохнула трубка. — Вместо того, чтобы внуков по даче гонять, в кабинете торчу. Как здоровье?
— Да как… — хмыкнул Леонид Ильич, осторожно погружая спину в подушку. — Жить буду! Михал Андреич, помнишь, ты мне про «экспорт революции» толковал? В Марокко? Дескать, они нам апельсины, а мы им «Калашниковы»!
— А-а… Ну, да. Созрел, значит? — в голосе Суслова прорезалась ехидца.
— Созреешь тут… — буркнул Брежнев. — Скучно, зато времени полно. Вот и думаю, обмозговываю… Только, давай «калаши» прибережем… Ну, или фифти-фифти с израильскими «Галилями» и «Узи». Заметем следы, хе-хе…
— Согласен! — энергично откликнулся Михаил Андреевич.
— Ну, тогда тебе еще одно дело на стол!
— Да уж справлюсь как-нибудь… — проворчал телефон.
— Давай…
Брежнев положил трубку, и тут же в дверях возникла медсестра.
— Перевязочка! — певуче объявила она.
— Может, не надо, а? — скуксился генсек.
— Надо, Леонид Ильич, надо! — сурово ответила сестричка.
Пациент тяжко вздохнул, и капитулировал.
— …Ровно тридцать лет тому назад, для проверки максвелловского закона распределения молекул по скоростям, Штерн, совместно с Истерманом и Симпсоном, провел несколько необычный и очень трудный эксперимент, в котором применялся метод молекулярных пучков, — самозабвенно вещал препод. — При этом наблюдалось свободное падение молекул пучка в поле силы тяжести, а источником атомов служил расплавленный цезий…
Я слушал рассеянно — на прошлой неделе сам ставил опыт Штерна. Запарился атомы регистрировать. Методом поверхностной ионизации…
Звонок!
Школяры мигом встрепенулись, заерзали, а профессор, неодобрительно посматривая на часы, отложил мел. Скоков перевесился сзади, сбивчиво шепча:
— Подписали, Миш! Всю программу приняли без разговоров! Я им целый свиток накатал, и никто даже не вякнул!
— Вот что МРТ животворящий делает, Вань! — я назидательно ткнул пальцем в потолок. — Зря, что ли, выпрашивал «Кремлевку» для испытаний? Реклама! Всё Политбюро в очереди на томографию. Они тебя еще и теребить станут, в позе «Чего изволите?» А ты не стесняйся, проси! Всё дадут, еще и спасибо скажут!
Синицына, сидевшая напротив, прыснула в ладошку.
— Иван, ты себя по телику не видел! — хихикнула она. — Весь такой ва-ажный…
Скоков зарделся.
— Вот состаришься, сама к академику Скокову поскачешь, — пригрозил я девушке. — И жалобно так: «Мне бы томогра-аммочку!» А молоденькая секретарша мило тебе улыбнется, и прощебечет насчет записи на прием к товарищу академику.
— В очередь, Синичка, — хохотнул отмщенный Иван, — в очередь!
Анна коварно сощурила фиалковые, как у Элизабет Тейлор, глаза.
— Даже любимую женушку без очереди не пропустишь? — сладко зажурчала студенточка. — М-м?
Румянец на пухлых щеках Скокова, начавший было спадать, яро полыхнул от шеи до ушей, доводя накал почти до свекольного сияния.
Победительно улыбаясь, Синичка упорхнула.
— Ох, и натерпишься ты с ней… — выразил я неуверенное сочувствие.
— Да нет, — Иван расплылся в совершенно мальчишеской улыбке, — Анька хорошая. Ну, любит иногда стервозиной прикинуться, чего там… Да это в ней детство играет! Слишком она добрая, вот и строит из себя.
— Да-а, товарищ академик… — покачал я головой, деланно сокрушаясь. — Не видать тебе молоденьких секретарш с ногами от ушей… Синичка их прямо в приемной заклюет!
Весну я недолюбливаю, уж слишком слякотное время года. «Весна красна»… Ага… Весна грязна! Сыро, зябко, голые ветви сквозят безрадостно… А вот осень мне по душе. Опадающие листья шуршат в напеве меланхолии, тебя забирает светлая печаль… Хорошо!
Но вот конец апреля я признаю. Ни пыли, ни комаров, ни духоты, зато молоденькая листва развернулась, развесилась травянистым наметом. Взгляд пока еще проникающ — сплетения веток лишь слегка затушеваны свежей зеленью, но эта полуодетость, юное бесстыдство дерев, приятны глазу.
Высматривая подмосковные красоты, я аккуратно свернул на Московский проспект. Надо было перевезти на новую квартиру микроЭВМ. Староват, слабоват «Коминтерн-1», зато — ручная работа! Будет красоваться в мемориальном музее имени меня…
— Не дождетесь! — буркнул я, подкатывая к родительскому дому.
Вот, тоже странность человечьей души — как быстро мы отвыкаем от родного гнезда, стоит нам устроить свое собственное. Зачинается новая семья, и вот уже папа с мамой оттесняются на второй план бытия. Связи утончаются, своя жизнь поглощает тебя целиком…
Я покачал головой, выбираясь из машины. Тут, как и везде, главное — мера. Надо держать баланс, не позволяя расти отчужденности, но и не сводя общение к потребительству: «Пап, а ты нам не займешь? Мам, а ты не посидишь с ребенком?..»
Опыт у меня был. Я исправил свои прошлые ошибки, но как бы не наделать новых. И ведь ничего же сложного нет в житии! Надо всего лишь вспоминать иногда, что мама с папой по-прежнему любят тебя. Нынешнего верзилу с претензиями они знали и в образе ковыляющей мелкоты, и сопливого первоклашки. Родители не могут не переживать за чад своих. Ну, так развей, истрепли их тревоги, утоли печали! Это же так просто — не зарастать корой себялюбия!
Вздохнув, я потоптался перед лифтом, и решил топать по ступенькам. А то слишком много я сижу. Дома сижу, в машине сижу, в универе… А надо бегать! Для здоровья полезно.
Взбежав на пятый этаж, дальше я пошагал, не торопясь, успокаивая дыхание. Невнятные звуки, слышимые с «родной» лестничной площадки, донесли скрытую угрозу. Я насторожился, и последний пролет одолел, ступая бесшумно.
На площадке творилось непотребство. Угрюмый типчик в спортивном костюме, пыхтя и матерясь шепотом, душил нашего соседа, Евгения Иваныча, ухватив того локтем за шею. Лицо у соседа побурело, на белой рубашке расплывалось обширное кровавое пятно, но он не сдавался. Пав на колени, Иваныч перебросил «спортсмена» через себя.
Подскочив, я с ходу добавил типчику, всадив костяшки пальцев в бычью шею.
— Иваныч, ты как?
Сосед, вяло отталкиваясь ногой в тапке, уперся в стену. Рука его зажимала рану в правом боку — кровь сочилась между пальцев.
— В печень, гад, метил, — простонал Евгений Иванович, откидывая голову и облизывая губы. — Не попал, вроде… Ох, больно-то как…
— Сейчас, сейчас… — засуетился я.
Финка с окровавленным лезвием валялась рядом, и я тут же воспользовался ею, наплевав на отпечатки — взрезал соседу рубашку, оголив рану. Проведя рукой, убедился, что печень цела — и наложил пятерню. Потекла энергия…
Откуда она бралась во мне, хотел бы я знать… Корнилий на полном серьезе утверждал, что наш мозг не вырабатывает ее, а лишь полем своим активирует некую внешнюю силу. Не знаю, но силы этой во мне с избытком, девать некуда!
— О-ох… — выдохнул Евгений Иванович. — Жжет-то как… Правду о тебе говорят… — слегка покраснев, он сжал губы.
— Правду, правду, — улыбнулся я. — И не расстраивайтесь слишком сильно. О вашей службе в КГБ мне давно известно.
Сосед уныло вздохнул.
— Надо вызвать наших, — пробормотал он. — Этот гад лез в вашу квартиру, но он явно не уголовник.
— О, как! — задрал я бровь, долечивая раненого. — Сейчас я…
Быстро зайдя в соседскую квартиру, сполоснул руки и вытащил за порог телефон, подтягивая длинный шнур.
— Держите! — присев на корточки, я изобразил тумбочку.
Евгений Иванович набрал номер непослушным пальцем, дождался ответа, и пробормотал в трубку серию чисел.
— Всё! — выдохнул он.
— Еще не всё, — парировал я, лейкопластырем заматывая руки типчику. Два шлепка привели его в чувство. Голова пленного мотнулась последний раз, он издал мычание и раскрыл глаза.
— Не дергаться, — посоветовал я ему, и очень нехорошо улыбнулся. — Как звать? Кто послал? Цель?
— Да пошел ты… — вяло прошипел пленник, добавив непечатную тираду.
Первым моим желанием было врезать ему пару раз, у меня даже пальцы заныли, но я передумал. А если опытным путем?
Вот, я накладываю руку — и боль уходит. Попробовать наоборот?
Вмяв ладонь в плотное брюшко типчика, нащупал солнечное сплетение. Парниша ворохнулся, злобно зыркая на меня, и вдруг сильно вздрогнул. Лицо его исказилось, он засучил ногами, и завизжал — тонким, сиплым голосом.
— Пу-усти-и!.. А-а-а! У-у-у!
Я улыбнулся: работает. Мое психодинамическое поле, или как оно там называется, разбередило нервный центр, прижигая болевые рецепторы.
У пленника потекла кровь из прокушенной губы, и я отнял ладонь.
— Имя!
— В-вадим! — вытолкнул типчик, глядя на меня с суеверным ужасом. — Вадим Супрун, погоняло «Супер»! Меня послал Старый, он рулит в московском «Демсоюзе». Как звать, никто не знает, но Старый — из военных, это точно. Полковник в отставке. Может, и генерал. Он в Медведково живет, на Полярной. Я покажу! Мне приказано устроить в квартире засаду…
— Как ты прошел мимо постов? — подал голос Евгений Иванович.
— А, это… Вчера сантехники приезжали, видели? В подвал, трубы чинить, полезли пять человек, а вылезло четверо!
— Пятеро! — надавил сосед. — Сам считал.
— А пятый — кукла! — мелко захихикал Супрун, всхлипывая. — Надувная!
Я ударил вовремя. Рука пленного помаленьку смещалась к боковому карману, и хруст локтевого сустава остановил подлое движение. «Супер» взвыл, а во мне толкнулась радость: неужто сверхскорость возвернулась? Локоть иначе не перебить…
— Ах, я старый дурак! — сморщился Евгений Иваныч. — Не обыскал!
— Да сам виноват, — проворчал я, выуживая «Беретту».
Гул лифта доносился, скользя по краю сознания. Блеснуло светом сквозь щелки в запертых дверцах, а затем с верхнего этажа ссыпались Иваны, все трое, а снизу взбежали Рустам с Умаром.
— Онени эшак сиксин… — выразился Юсупов. — Иваныч, ты как?
— Миша меня подлатал, — слабым голосом отозвался сосед.
— В больничку его, — сказал я, — а этот отведет нас к своему шефу.
— Нас, но без вас, — с легкой улыбкой поправил меня Рахимов. — Ты нынче человек семейный. Ну, почти! Вон, лучше замок смени. А мы уж как-нибудь сами… Вставай, давай, кутпуруш!
Заработав пинок, типчик захныкал, но живо воздвигся, готовый вести куда угодно, лишь бы подальше от меня.
— Пистолетик… разрешите? — Умар ухмыльнулся, протягивая руку.
Разочарованный, я протянул ему «Беретту». Типчика увели, соседа унесли. Гудение лифта ушло в иную октаву на спуске. В подъезд вернулась вспугнутая тишина — боязливо растеклась по углам, затаилась.
Уныло вздохнув, я переступил порог родительской квартиры, и побрел за шваброй. Замок — потом. Сначала надо кровь подтереть на площадке, а то соседка, что живет напротив — капитальная тетя Нина — с работы скоро вернется. Она склад сторожит, сутки через трое.
Я уже завершал влажную уборку, когда лифт выпустил могутную соседку, нагруженную сумками.
— Чистоту наводишь? — одобрительно грянула тетя Нина, майор авиации в отставке.
— Так точно! — ответил я по-строевому, надраивая плитку.
«Вкалывай, вкалывай, человек семейный! — мелькнуло в голове. — Ну, почти…»
Кириленко неторопливо брел просторами «Маленькой Одессы». Окрестности его не слишком интересовали. Все эти порядком запущенные бунгало или кирпичные доходные дома, наспех отстроенные в двадцатых годах и не знавшие с тех пор капремонта, не вызывали в душе ни малейшего отклика. Даже небоскребы Манхэттена оставили Андрея Павловича совершенно равнодушным.
Зато внутри скворчала плавленная смола, черная и липучая — та самая, в которой, по слухам, черти кипятят грешников. Совесть пытала день и ночь, не давая роздыху. Кириленко засыпал под утро, совершенно измучанный.
Раньше хоть «рыцари плаща и кинжала» доставали, снова и снова выспрашивая подробности. А он их и не скрывал. Кремлевские секреты? Да пожалуйста, сколько угодно!
Андрей Павлович, запахнув плащ, усмехнулся. Американцы как дети, право… С таким энтузиазмом перечитывали его показания… И никто, даже сам директор ЦРУ Пуш… Или Буш? Ну, не важно. Так даже он не задавался вопросом: «А кому нужны эти пованивавшие тайны?» Довлеет дневи злоба его.
Кириленко со вкусом повторил эту, невесть когда вычитанную фразочку, и нахохлился.
Всё началось еще в Швеции. Деловитые Джоны, высокомерные Свены… «Кадиллаки» и «Боинги»… Арланда — Хитроу — Ла-Гуардиа…
Ах, как же Лёнька, гад, подставил его! Обдурил, как пацаненка!
Сыграешь, мол, главную роль в постановке «Четвертая революция» — и станешь моим преемником!
— Ага… — желчно вытолкнул перебежчик. — Да кому ты нужен, старый дебил? Когда это свидетелей выдвигали? Их, вообще-то, задвигают, а потом закапывают!
Он остановился, не доходя до пересечения с Брайтон-бич-авеню. Тяжкие думы продолжали вертеться в голове жерновами, перемалывая воспоминания, суждения, желания…
Это он от обиды разговорился тогда. Опомнился, да поздно. Хотя мозголомов из Лэнгли он запутал порядком! Какой такой «Ностромо»? Ах, этот… Так их там целая компашка! Ага! Миха? Михаил, что ли? Извиняюсь, мистер, но «Миха» — это кликуха, а зовут того молодчика Данилом. Фамилия? А я у него фамилию не спрашивал! Учится где-то в Москве… В вузе каком-то. То ли на физика, то ли на лирика… Да откуда я знаю! Подполье? Явки, пароли? Пиши, начальник…
Кириленко поежился — ветер с океана задувал, накидывая сыростью. Паршиво-то как… Стать на старости лет «власовцем»…
Какая разница, утаил ты что от назойливых цэрэушников, или раскололся до самой задницы? Все равно же — изменник Родины! Ты — здесь, среди эмигрантского отребья, а где-то неподалеку пакостит Солженицын, строчит пачкотню…
Андрей Павлович криво усмехнулся. А ты-то чем лучше «вермонтского отшельника»? Да такой же Иуда…
Переморщившись, он двинулся к перекрестку, лишь сейчас разглядев молодого мужчину, шагавшего навстречу. На его бесстрастном и неприметном лице выделялись глаза холодного серого цвета. Взгляд их был цепок, даже так — прицелен.
«Неужели добрались?..»
Встречный расстегнул «молнию» на куртке, и вынул пистолет с навинченным глушителем. Кириленко с последним облегчением изогнул губы — и пошатнулся, остановленный выстрелом в грудь. Тело мягко повалилось на грязный асфальт, безжизненными плетями раскидывая руки. На мертвом лице проявилась спокойная, умиротворенная улыбка. Вторая пуля, выпущенная в голову, словно закрепила ее.
Мы с Ритой вернулись домой, разгоряченные, будто переняв отсветы алых стягов. По Красной площади я шел в колонне МГУ. Веселый шум полнил столицу, гуляя от улицы Горького до храма Василия Блаженного. Ты окунался в качавшееся море флагов, портретов, искусственных цветов — и как бы растворялся в праздничной суете, позволяя нести себя людским волнам.
Диктор громогласно взывал: «Слава рабочему классу!», и колонна завода «ЗиЛ» дружно кричала «Ура!», а когда мимо Мавзолея шествовали студенты, динамики разносили по-левитановски торжественное: «Слава советской молодежи!»
На трибуне, отечески улыбаясь, стоял Брежнев, а поблизости, невидимые с площади, дежурили врачи. Плечом к плечу с Леонидом Ильичом, точно в таком же плаще и шляпе, поблескивал очками Андропов. Западная пресса наверняка сильно возбудится, анализируя сей важный факт — и делая далеко идущие выводы.
— Устала! — пожаловалась Рита.
— Маленькая моя… — заворковал я и пошел обнимать. — А новоселье?
— А массаж? — лукаво улыбнулась девушка, протягивая руки: — На меня!
Огромный овальный стол на точеных — да нет, не ножках! — ногах достался мне даром. Из коммуналки на Арбате выезжали жильцы, получившие ордера, а вот мебель они оставляли — тяжелые, основательные раритеты начала века. Все эти грандиозные купеческие шкафы и монументальные комоды не впишутся в малогабаритные квартиры, да и как их в двери-то протащить?
И пылились шедевры мебельщиков на лестницах с черного хода, дожидаясь пилы и топора… Ну, а я действовал тоньше — убил выходной на разборку. Перевез в пикапе сначала роскошный сервант с фигурными дверками, витыми колонками, да мраморными полками, затем комод вишневого дерева, в ящиках которого Марик поместилась бы свободно, и стол работы самого Свирского, поставщика двора Его Императорского Величества.
Вот только стульев, подобающих этакой обстановке, была явная нехватка. Гостиный гарнитур от Генриха Гамбса пришелся бы очень кстати.
— Миша! — донесся из кухни Ритин голос. — А ты хлеба купил?
— А как же! — солидно откликнулся я. — Аж три буханки.
— А, вижу… Порежь, пожалуйста!
— Бегу…
Мои губы поползли в улыбку: и куда столько? Жаркое, солянка, заливные, домашняя колбаса с Украины, нарезка, салаты… А на комоде дожидалось то, что Рита обозначила «немножечко к чаю» — торт «Прага», шарлотка с яблоками, да вазочка с конфетами «Гулливер».
Разумеется, мне даже в голову не приходило брюзжать — моя невеста пробовалась на роль хозяйки-домоправительницы, а уж тут экзерсисы в стиле Лукулла вполне уместны. Это ж сколько слез прольется, если гости не лопнут от угощенья!
Так что я покорно таскал из кухни в гостиную холодное и горячее, не забывая чмокать Риту в шейку. Но не более того — руки-то заняты.
Звонок грянул, принося вызволение от кулинарных забот.
— Иду, иду! — отозвалась хозяйка, торопливо шлепая тапками.
Я выглянул в коридор, мазнув глазами по фигурке. Ножки бесподобные… Хоть в шлепанцах, хоть на шпильках.
— Привет, привет! — зазвенела Маша.
— Это мы! — подтвердила Светланка. Голосок ее, казалось, переливался.
— Женька! — взвизгнула Рита. — Ты, что ли? Юрка! Ну, ничего себе!
Заранее расплываясь, я поспешил к гостям. В прихожей топтались Зенков с Сосной, оба в парадках ВДВ.
— Здравия желаю! — гаркнул я.
Жека захохотал, шлепая ладонь в ладонь, а затем мою пятерню перехватил Юрка Сосницкий, сжимая как клещами. Черные усики придали ему лихого задора, а лычки младшего сержанта — авторитета «в натуре».
— Мишель! Привет!
— Увольнительная?
— Аж на неделю!
— В Баку нациков гоняли, — понизил голос Сосна. — Дали отпуск вместо медалей!
— Не боись, мон шер! — засмеялся Зенков, притискивая меня за плечи. — Обороним штатских!
Я уловил опасно блеснувший взгляд Риты.
— Секундочку, товарищи бойцы! — пропела она, исчезая за дверью спальни, но вскоре вернулась, протягивая Женьке коробочку бордового цвета.
— Чего это? — вытянул голову Сосна.
Из коробочки блеснул орден Красной Звезды. Зенков благоговейно выложил его на ладонь, а Юрка пролистнул орденскую книжку.
— Твой? — выдохнул он.
— Мой, — криво усмехнулся я, впадая в неловкость.
— Они Останкино штурмовали! — расширяя глаза, затараторила Маша. — Там за телецентр бой был! Ромуальдыч всё-всё рассказал!
Сладкоголосые сирены расписали мои подвиги на три голоса.
— Да ну вас в баню, девчонки, — закряхтел я.
— Мы согласны! — засмеялись красавицы вперебой.
Звонок снова принес мне облегчение. Пришли Аля с Изей, Зина с Дюхой — и Ваня с Синичкой.
— Ну, наконец-то! — завопил Динавицер, врываясь. — Разобрались по парам!
— Ой, ну ты как скажешь! — мило покраснела Альбина.
— А чё?
— К столу! — закруглила Рита разговоры в передней. — А то остынет!
На маленьком балкончике все не вместились. «На улицу» пустили курильщиков — Женю, Ивана и Юрку, а прочий сильный пол столпился у дверей. Дюха то и дело вертел головой, высматривая представительниц пола прекрасного, но я его успокоил — прелестницы в полном составе заперлись в кабинете, где усиленно шушукались. Иногда в коридор долетал девичий смех, но уж что веселило наших подруг — бог весть…
— Восемьдесят тысяч лишенцев! — витийствовал Изя. — Прикиньте?! На всех нар не хватит!
— Ничего, — хмыкнул Скоков, аккуратно стряхивая пепел в баночку, — Сибирь велика. И ты еще не всех сосчитал! Кого-то шлепнули при попытке к бегству, кого-то приговорили к расстрелу… Плюсуй еще тыщ двадцать, как минимум. Это я не от себя — декан как-то обмолвился…
— А пуркуа бы и нет? — пожал плечами Зенков. — Очень даже может быть.
— А знаете, что это мне напоминает? — Юрка затянулся, и выдул сизую струю. — Зачистку!
— Да просто чистку! — стукнул кулаком по косяку Дюха. — Как в тридцать седьмом.
— И чё? — затянул Динавицер. — Это, как с картошкой! Не переберешь по осени, не выкинешь порченую, к весне получишь не картофелехранилище, а картофелегноилище!
— Ты не по годам мудр, мон шер ами! — нараспев промолвил Женька.
— А то я не знаю!
— Мальчики-и! — донесся зов. — Девочки хотят танцевать!
— Дюш, — улыбнулся я вечному ди-джею, — врубай!
— Есть! — молодцевато козырнул Жуков, ныряя за штору.
Верный «Грюндиг», незаменимый спутник молодецких забав, задолбил на низких частотах, выдавая узнаваемый перебор бас-гитары. Группа «Аврора»!
В апреле[1] четверка из СССР впервые выступила на «Евровидении» — и победила. Целый месяц хит «Красная осень» днюет и ночует во всех приемниках.
Рита в кокетливом передничке улыбнулась мне издали, но Альбина опередила ее, показав подруге язык.
— С самого выпускного с тобой не танцевала! — сказала она, чопорно кладя ладоши мне на плечи, и я обхватил тонкую талию.
Жесткий ритм то бурлил порогами звонких нот, то разливался плавным, завораживающим течением, пока не иссяк тающим призвуком.
— Вы поженитесь? — шепнула Аля, замерев после кружения танца.
— Поженитесь.
— Завидую… — девичий вздох толкнулся мне в грудь приятными округлостями.
— Алечка, — я склонился к маленькому ушку, — всё у вас будет хорошо, вот увидишь.
— Думаешь? — дрогнул голос Ефимовой.
— Знаю!
— Ой, Мишенька, спасибо!
Альбинка обняла меня за шею, прижалась губами — и отшагнула.
А мелодия, что рвалась из кассетника, заволновалась, рассыпая удары. Вступили скрипки, пролился чарующий голос:
Рита гибко подвернулась под мою руку, и глянула, будто винясь. Я ласково привлек ее к себе, и девушка крепко обняла меня, тиская со всех сил.
[1] В РИ конкурс песни «Евровидение» должен был состояться 2 апреля, но забастовка сотрудников Би-би-си сорвала его. Пришлось переносить на 7 мая. Автор полагает, что в описываемой реальности техперсонал не бастовал.
Глава 12.
«Стерегущий» долго шел курсом на юг вдоль пустынного берега, а оказалось, что по левому борту виднелся узкий полуостров Рио-де-Оро. Он, как мол, прикрывает обширную бухту Дахла.
Сдвинув бескозырку, матрос Гирин почесал за ухом. В общем-то, бухта на карте точно также окрещена, Рио-де-Оро. Вот штурмана и решили, чтобы не путаться, отделить сушу от воды. Слушали. Постановили: называть залив по здешнему обычаю — Дахла…
— Вань! — донесся гулкий голос Баныкина. — Айда на палубу!
— Иду! — заторопился Гирин.
Наверху было не так душно, как в кубрике. Правда, ветер, что играл ленточками с якорями и задирал матросский воротник, долетал из знойной, иссушенной пустыни, зато вдоль берегов струилось холодное Канарское течение, облегчая жизнь.
Невозможно лазурная Атлантика оставалась за кормой — БПК плавно обходил мыс Дернфорд с краю полуострова, разваливая форштевнем тихие воды Дахлы.
— Лепота! — ощерился старшина Пахомов, уперев руки в боки. — Ты погля-янь…
Иван живо обернулся. На фоне обливных океанских валов смещался гигантский ТАВКР «Минск». Голубовато-серый авианосец не ведал качки, всею своею массой выглаживая волны, как исполинский утюг. Матрос усмехнулся. Бывало, он завидовал парням, что служат на «Минске». А если подумать? Ведь это «Стерегущий» — корабль охранения для «плавучего аэродрома»! Ну, и крейсер «Грозный» впридачу. Во-он его силуэт, далеко-далеко, почти теряется в слепящих бликах…
— Гирин!
— Я! — матрос четко развернулся на зов капитан-лейтенанта.
«Фрол», как всегда, сосредоточен и строг.
— Поможешь капитану третьего ранга, — велел каплей, кивая на вышедшего Якушева. Белая форма замполиту шла.
— Есть!
— Смотрите! — закричал Баныкин. — Нас встречают!
Навстречу «Стерегущему» шла, кивая острыми носами, целая армада рыбацких лодок. А вдали, прорастая домами, крепостями и мечетями поперек Рио-де-Оро, оконтуривался Вилья-Сиснерос.
Гирин ухмыльнулся. А местные называют городишко — Дахла!
Бедные штурмана…
— Готов? — приблизился замполит.
— Так точно, товарищ капитан третьего ранга!
— Экий ты строевой, — улыбнулся каптри, кладя руки на леера. — Нравится? — кивнул он на оба берега, близкий и дальний.
— Очень! — честно выдохнул Иван.
— Вот ведь странность, — покачал замполит головой. — Точно такие же места где-нибудь в Заполярье назовут суровыми, а к пустыне это прилагательное как будто и не относится.
— Тепло же… — высказался Гирин.
— Еще как! — рассмеялся Якушев. — На севере без этого тепла околеешь, а здесь сдохнешь без воды. Там, — кивнул он в сторону Африки, — на многие сотни километров тянутся бесплодные пески и растрескавшиеся скалы, но берберы научились жить даже в этом пекле… Да, вот еще что, — спохватился он, мигом переходя с доверительного на деловой тон. — Будь, пожалуйста, начеку. Идет война. Месяца не прошло, как сахарцы турнули отсюда мавританцев, а теперь марокканцы лезут…
Издав гудок, «Стерегущий» медленно и плавно, с изяществом кита, прижался к пирсу. Толпа смуглых людей на причале закричала радостным хором, словно соскучившись. В их руках трепетали черно-бело-зеленые флажки САДР и красные — СССР.
— Пошли сдаваться! — хохотнул замполит.
До самого вечера Вилья-Сиснерос шумел и полоскал стягами. Даже заунывные кличи муэдзинов, сзывавших к намазу, не слишком проредили толпу гуляющих. Народ веселился, празднуя близкую, вполне ощутимую свободу и желанный, выстраданный мир.
Ни одному матросу советской эскадры, не говоря уже об офицерах, не удалось в одиночестве побродить вдоль набережной — каждого обязательно обступали галдящие сахарцы.
Стемнело разом, как и полагается в тропиках. Дрожащий в мареве шар солнца окунулся за горизонт, распуская багровые, желтые да лиловые сполохи — и отбой.
На борт БПК Гирин поднялся уже в потемках. «Грозный» глыбился рядом со «Стерегущим», поодаль сиял танкер «Днестр» — подсвеченные мачты, лебедки, надстройки выделялись в ночи ясно и четко. Серый силуэт БДК-182 терялся в тени «днестровской» иллюминации, а «Минск» и вовсе почивал на рейде, своей громадой застя слабые огни с африканского берега, где пластался пыльный поселочек Аргуб.
Сирена боевой тревоги взвыла, пробирая до дрожи. Гирин бросился к боевому посту — и столкнулся со старшиной.
— Тихо, тихо! — угомонил его Пахомов. — Это не нам. Летуны работают!
Иван нехотя расслабился. Со свистящим рокотом в небо поднялся «Ка-25Ц» — в луче прожектора округлился здоровенный обтекатель РЛС «Успех» под кабиной вертолета.
— Нет, нет! — донесся из темноты голос Якушева. — Какой Аргуб? Аусерт! Это за двести километров отсюда, к юго-востоку! Арабы перебросили туда бронетехнику!
— «Базальтами» их раскатать, — пробурчал невидимый Фролов, — к такой-то матери…
— Угадал! — хихикнул замполит.
— Что, не понял?
Ответа «Фрол» не расслышал — носовая палуба «Минска» ярко полыхнула огнем. Раскатился ломкий гром, заклубилась, вспухла подсвеченная туча дыма, и из нее с ревом вырвалась ракета, вытягивая пышный «лисий хвост» выхлопа. Следом ушел второй «Базальт», а за ним — третий и четвертый.
— …ракетно-штурмовой удар! — пробился громкий голос Якушева.
Взлетную палубу ТАВКР залил голубоватый электрический свет. Свистя и ревя, «Як-38» не стал пробовать «вертикалку», а взлетел с коротким разбегом, экономя горючее. Теперь боевой радиус штурмовика разом подскочит километров до трехсот.
Толкаемый синим язычком огня, «Як» набрал высоту, унося под крыльями четыре ФАБ-250. Разбегаясь по очереди, в сторону Аусерта ушли два звена. Рев, опадающий с неба, утих, и Гирин расслышал слабый стрекот «Ка-25Ц» — вертолет добросовестно указывал цели…
«Ну, и повезло же мне со службой! — довольно подумал Иван. — В Индийском океане купался, в Атлантическом… Да ладно, скоро скупнусь! И вот, вот! — он жадно разглядывал «Минск». — Сила-то какая! Силища!»
Облако дыма над спаренными пусковыми контейнерами почти развеялось, но легчайшая кисея все еще брезжила в отсветах бортовых огней. А где-то вдали, над ночной пустыней, неслись на сверхзвуке «Базальты», как мечи Азраила, готовясь сокрушить и смешать с горячим песком.
— Маргарита Николаевна, вас подвезти? — бархатисто зажурчал Гога, улыбаясь масляно — и чуть-чуть тревожно.
Сулима глянула на него, слегка приподняв бровки, но ехидцы не сдержала-таки:
— Папина «Победа»?
— Вообще-то, «Волво»! — с вызовом ответил однокурсник.
Видимо, надменность, прозвучавшая в голосе, ему самому показалась смешной и напыщенной. Гога стыдливо зарумянился…
— Знаешь, у моего парня тоже есть машина, — Рита повертелась у зеркала в фойе. — Тюнингованный «Иж»! Электронные впрыск и зажигание, вариатор вместо коробки передач, круиз-контроль… И всё это он сделал сам!
— Подумаешь! — однокурсник презрительно скривил губы. — «Ижака» подшаманил!
— Ты не понял, Гош, — мягко сказала девушка, нарочно придавая голосу обидную снисходительность. — Тут главное слово — «сам»! Чтобы быть с кем-то, надо быть кем-то. А кто ты?
Мило улыбнувшись пламенеющему Гоге, Рита продефилировала к институтским дверям, стараясь не покачивать бедрами слишком уж выразительно, но дразнящее движение выходило само собой.
Уже спустившись по ступенькам на тротуар, девушка сбавила шаг. Что-то ее растревожило, волнуя глухо и не явно. Гога? Да нет, причем тут этот манерный «пупсик», упакованный в джинсу? Симпатичная мордашка — и ноль мужественности. Вообще ничего мужского, кроме вторичных половых признаков! Впрочем, дурочку, согласную кататься на папином «Волво», он найдет… Ой, да бог с ним, с этим «золотым мальчиком». Блин-малина! Что же ее зацепило?..
Рита обернулась. А-а… Та женская фигурка в сторонке!
— Мама? — пробормотала она.
Нехотя, через силу, девушка повернула обратно. Вот за что уцепился взгляд! Старое мамино пальто!
Рита шла медленно, и с каждым шагом на нее рушилась всё новая и новая лавина воспоминаний. Она даже не подозревала, что столько образов удержалось в памяти.
Маленькая Ритка-маргаритка сидит на санках и визжит от счастья, а молодая мама, хохоча, бежит по снегу, взяв салазки на буксир…
Котенок тычется мордочкой в молоко, пачкая носик, а мама показывает, как гладить зверька, чтобы не против шерсти…
Они обе за столом, в окнах стынет ночь, а в уютном круге света настольной лампы — задачник и тетрадки. Рита-второклашка сердито сопит, не понимая, что от нее хотят, а мама терпеливо объясняет, как сложить и разделить…
Восьмой класс. Заметно округлившаяся Рита жалуется на противных мальчишек, что дразнятся: «Сисяндра! Сисяндра!», а мама, улыбаясь, взвешивает руками свой пятый размер, и дает женский совет: «Ноль внимания, фунт презрения»…
— Здравствуй, — девушка вытолкнула из себя слово вежливости, так и не сумев договорить «…мама».
— Здравствуй, Риточка…
Родительница, женщина высокая и стройная, скукожилась будто, сжалась, боясь услыхать грубость в ответ, и робко подняла умоляющий взгляд. Риту резануло жалостью — и нахлынуло. Обида, горе, ненависть, любовь — всё разом смешалось в горючую влагу.
Девушка заплакала, морща лицо, плечи ее затряслись, и мама подсеменила, осторожно обнимая дочь. И зарыдала сама.
— Прости! Ну, прости ты меня! — выдавливала она то, что копилось давно, не имея выхода. — И что на меня нашло тогда?.. Бросила вас с папой… в самый тяжкий момент… Ну, какая я мать после этого? Какая жена? Да тут… не то, что вы… сама себя прокляла! Прости-и-и…
Рита неловко охватила руками мамины плечи. А слезы все капали и капали, набухали — и скатывались по щекам щекочущими струйками. Любить — значит, прощать? Ей вспомнился Миша, и губы дрогнули улыбкой.
— Пошли, мам, — выдохнула дочь.
— Куда? — всхлипнула мать.
— Домой.
— Нет… — мама с сожалением покачала головой. — Мне на поезд… Я на день приехала. Увижу тебя, думаю, и обратно. Посмотрю только… Стою, ты выходишь… Красивая такая, взрослая… Ох-х… Узнает, не узнает? Узнала… Доченька…
Девушка зажмурилась, когда мама отерла слезы с ее щеки — и прижалась к родной ладони. Той самой, что гладила по головке, заплетала косичку, кормила с ложечки. Это не сентиментальность, думала она отстраненно, это родство. Глубинный зов крови, что заставляет ребенка, отданного в дом малютки, искать свою мать, бросившую его.
— Мамочка… — пролепетала Рита.
Письмо от Суслова пришло по электронке — Михаил Андреевич в витиеватых выражениях звал «проведать старика». Зная главного идеолога, я не стал откладывать визит, хотя дел и без того хватало. Семейных, так сказать. Через неделю мои заявятся, и надо было отгенералить обе квартиры — и папину-мамину, и мою. Наведаются же обязательно!
Дождавшись зеленого, я вывернул на Кутузовский. «Ижик» урчал исправно и бодро, словно успокаивая хозяина. А хозяину было малость не по себе. Суслов, родители, Рита суть жизнь моя — такая, какой сложилась или удалась. Но это всё внешнее, а вот внутри меня зрело нечто, изрядно пугавшее меня.
Нет, я был абсолютно здоров — настолько, насколько сие вообще возможно. Просто моя чертова — ну, или мессианская! — Сила зачала новый сюрприз. Любой «молчел» радовался бы ему, прыгая от счастья, но старпер, засевший в моей голове, тщился быть как все…
Меня холодил мимолетный случай, произошедший месяц тому назад, когда я лечил Евгения Иваныча. Сосед жив-здоров, на днях бегать начал вокруг Черного пруда, а я тысячу раз мусолил секундное воспоминание: как мне надо было распороть рубашку Иванычу, и я воспользовался ножом киллера.
Прокручиваю и прокручиваю картинку: тянусь, тянусь за финкой… И пальцы сжимают липкую от крови рукоятку. Только я не брал клинок — он сам прыгнул мне в руку! Шевельнулся на керамической плитке пола, встал на острие, покачиваясь, и лег в ладонь.
В горячке этот фокус прошел как бы мимо меня, лишь ледышка испуга долго таяла в сознании, а потом приходилось отмахиваться, отбрыкиваться от назойливой истины.
Неделю маялся, старательно обходя слово «телекинез», пока не припомнил давнее — как лез под парту за ручкой, а колпачок никак не давался в руки. И дался…
За МКАДом я съехал на обочину, и протянул руку к телефону «Алтай». Черная трубка шевельнулась. Перекосилась, стукнув тихонько… Соскользнула с рычажков, провисая в воздухе…
Я обреченно взял ее и сунул на место.
«Ничего, — подумалось с нервной иронией. — Подумаешь, трубка, нож, колпачок… Вон, магистр Йода целый истребитель из болота вытащил!»
Глянув в зеркальце, я пропустил спешащую «Волгу», и выехал на шоссе.
«Может, Миха Гарин и не урод вовсе, а вполне себе норм, — неторопливо текли мысли. — Просто то, что в тебе проклюнулось или только проклевывается, у остального люда не развито вообще. Это как с музыкальным слухом — не дано, значит, не дано. Будешь фальшивить всю жизнь…»
Подъезжая к госдаче Суслова, мне даже сигналить не пришлось — ворота нараспашку, а прикрепленный кивнул, как старому знакомому.
Я заехал, скромно притулившись с краю стоянки, и покинул машину. А запах-то какой… М-м… Благорастворение воздухов. Смолистый парфюм хвои витал, леча лучше всякого ингалятора.
В доме хозяйничала Майя.
— А, Миша пришел! — обрадовалась она. — Давненько тебя не было!
— Всё в делах, аки пчела! — ухмыльнулся я.
— Лети наверх, пчелка! — засмеялась Майя Михайловна. — Уже целый шмель из тебя!
Улыбаясь, я поднялся на второй этаж, и постучался в дверь, отделанную кленом.
— Можно?
— А, Миша пришел! — повторил отец за дочерью. — Проходи, садись. Ну, как жизнь? Юрий Владимирович не сильно обижает?
— Терпимо, — улыбнулся я, присаживаясь на старый стул с сиденьем, обитым кожзамом. — Обещает до осени вывести всю антисоветчину.
Суслов серьезно кивнул.
— Меня, признаться, радует эта… э-э… чистка. До сих пор, как вспомню тот «МАЗ»… Морозит! — словно подтверждая свои слова, он передернул плечами.
Я обратил внимание, что «человек в калошах» выглядит если и не молодо, то моложаво — нету на лице и руках неживой желтизны, стариковской пергаментной сухости. И глаза блестят…
— Есть одна тема для обсуждения, Миша… — неторопливо заговорил «тезка». Покусав губу, он продолжил: — На конец июня запланирована встреча в верхах. Наш генсек будет улыбаться в объективы, пожимая руку Джеральду Форду…
— Газетчики все кости президенту перемоют, — усмехнулся я, наспех изображая пытливого студента. — А то как же — первый выезд за рубеж, и сразу в Москву!
— В Ялту, — тонко улыбнулся Суслов. — Ну, тамошняя суета — это так, для хроники, а все пункты повестки уже месяц активно прорабатываются и в Кремле, и в Белом доме. Американцы вышли с очень заманчивыми инициативами… Я бы их разделил на три неравные части. Первая — открытая, для огласки. Не знаю уж, чем Форд купил воротил с Уолл-Стрит, но целый пул инвесторов готов вкладывать в народное хозяйство СССР миллиарды долларов. Тут и особые экономические зоны, и топливно-энергетический комплекс, и… ну, и так далее.
— Было бы очень здорово, — сдержанно прокомментировал я. — Понятно, что конкуренты Штатам ни к чему, вот они и будут вкладываться в сырьевые отрасли.
Кивая, Михаил Андреевич подтянул старые домашние штаны с пузырями на коленях.
— Именно так. Вторая часть — закрытая. Форд предлагает разделить мир на зоны влияния, причем втайне даже от союзников по НАТО. И, наконец, третья — особой государственной важности. — пожевав губами, хозяин дачи решительно договорил: — Американцы предлагают интернационализацию предиктора.
Я похолодел.
— Ах, вот оно что… — потянул с напряженной улыбкой.
— Вы не подумайте лишнего, Миша, — заторопился Суслов. — Мы свое согласие обставили рядом условий. Предупреждать о стихийных бедствиях и катастрофах будем бесплатно, а вот за все остальное… Пускай инвестируют! И вас, Миша, никто никуда не запрет, ни на каком совсекретном объекте! Вы слыхали о НИИ «Прогноз»?
— Слыхал, — ответствовал я, соображая, известно ли моему визави о Корнилии.
— Мы предлагаем вам стать младшим научным сотрудником этого института. Времени это не отнимет… разве что в июне лично встретитесь с президентом Соединенных Штатов. И ответите на три его вопроса.
Делая вид, что раздумываю, я поднапрягся, чтобы ощутить психосущность «красного кардинала» — это у меня получалось с раннего детства. Поэтому, кстати, я редко обижался на маму — знал, что строгость ее — напускная.
А Михаил Андреевич не ловчил и был искренен. Американцам он не доверял, но… Если деньги утром, а стулья — вечером, почему бы и не сыграть в «ихний покер»?
Вероятно, я переборщил с усилием воли… Гулкая тишина в голове, возникнув, росла и набухала звуками — такого со мной еще не происходило. Сосредоточившись, я услышал спокойный шорох слов: «Неприятно… Нехорошо, да… А что делать? Миллиарды на дороге не валяются… Согласится Миша, нет? Я бы повыкобенивался…»
Речь смутно напоминала сусловскую, но «тезка»-то молчал!
«Поздравляю, — кисло подумалось мне, — ты у нас еще и ридер! Полное собрание уродств! Хомо новус недоделанный…»
— Ну, надо, так надо, — пожал я плечами, сбрасывая легкое оцепенение. — Стану. Встречусь. Отвечу.
— Вот и ладушки! — облегченно вытолкнул Суслов, хлопая в ладоши — и словно разряжая атмосферу. Зловещий политический морок, что таился в углах, сгущая тени, исчез.
Хм. И вправду светлее стало… Или мне почудилось?
— Ну, раз уж мы оторвали вас от дел, Миша, — бойко заговорил Михаил Андреевич, — наш долг — накормить вас ужином! Согласны?
— Согласен, — нацепил я улыбку. — А к чаю что-нибудь будет?
— Торт! — объявил хозяин, задирая палец.
— Согласен! — у меня получилось уловить мыслеобраз пышного «Киевского» с розочками.
У Сусловых в меню простые блюда, без изысков, но повара знают толк в готовке. А приличный кусок торта, да с чайком, мне сейчас не помешает. Надо же как-то переварить новый метаморфоз…
«Имаго… — мрачно думал я, спускаясь за хозяином по лестнице. — Вот тебе и имаго… И что из этой куколки вылезет? Ждите ответа…»
Самолет из Праги сел без опозданий, и шумливый пассажиропоток ринулся в аэропорт, отягощенный ручной кладью всех форм и размеров. Тащили даже картонные ящики — загруженность полок чешских и советских магазинов пока еще не уравнялась.
— Идут! — обронил я вслух, узнавая моих.
Впереди бодро шагал отец с двумя огромными кожаными чемоданами и сумой через плечо, а за главой семьи плелись мамочка с дочкой — обе катили сумки на колесиках, раздутые как рюкзаки у запасливых геологов.
Первой меня заметила Настя. Я легко взял ее мысль: «Мишенька, миленький…» — и тут же, засовестившись, блокировал ридер-потенцию.
— Мишка! — воскликнул папа. — Здорово!
— Привет чехам! — ухмыльнулся я. — И чешкам!
Радостно пища, сестричка повисла справа, а слева меня притиснула мама.
— Ох, а похудел-то как! — запричитала родительница.
— Фиг! На два кило поправился!
— Он еще растет! — рассмеялся отец, и прижался легонько, словно стесняясь проявления чувств.
— Вы надолго? — я отобрал один из чемоданов. — Ого! Ничего себе…
— Всё, что нажито непосильным трудом! — засмеялась мамулька. Раскрасневшаяся, блестя глазами и белозубо улыбаясь, она походила на кинозвезду в окружении фанатов.
— Работы там — море! — папа по эстафете отнял сумку у мамы. — Вряд ли успеем до Нового года…
— Папу главным инженером назначили! — похвасталась Настена. — Правда, здорово?
— Здорово! — чистосердечно признал я. — Нам не сюда.
— Так ты на машине? — обрадовался папа, сворачивая к паркингу. — Аллес гут!
— А как же! — фыркнул сын. — Когда это Гарины возвращались из дальних краев с пустыми руками?
Мама озадаченно обошла серого «Ижика».
— Сына, у тебя ж вроде зеленый был?
— А перекрасили!
Пока семейка рассаживалась, я запихивал багаж под тент, соображая, как бы мне и не соврать, и правды не раскрыть.
Усевшись за руль, сделал вид, что в упор не вижу любопытных взглядов, но папа, с улыбкой доброго инквизитора, постучал пальцем по телефону «Алтай».
— Рассказывай, давай.
— Всего не выдам — подписку давал, — внушительно молвил я, трогаясь. — В общем, предложили подработку — на неполный день… Младшим научным сотрудником в одном секретном институте. Ну, какие порядки в «ящике», ты и сам знаешь!
— Аллес капут! — согласился отец.
— А платят сколько? — просунулась сзади мама.
— Сто девяносто в месяц.
— И девяносто у Револия Михайловича? Ого!
— Да нет, того приварка уже не будет.
— Ну, не разорваться же ему, майне кляйне!
— Нет, ну все равно — очень даже прилично… Да еще за неполный день!
— А то!
Разогнавшись на шоссе, я, в который уже раз, запереживал — коридор возможностей сужался. Этот год подводил меня к целой череде важнейших решений, вот только особого выбора не оставлял. «Да» или «Нет», без вариантов.
И ведь я прекрасно сознавал, под чем подписываюсь, точно знал, на что соглашаться, а от чего оказываться. Просто… Наверное, во мне оживали подзабытые отроческие страхи… Или, наоборот, старческие опасения? Я боялся опять ошибиться…
А шанс прожить жизнь в третий раз мне не выпадет.
Мы выволокли чемоданы с сумками из лифта. Пихаясь, толкаясь и смеясь, протиснулись в прихожую.
— А чем это пахнет? — первым принюхался папа. — О, «борщецкий»! Аллес гут. Автора, — он нацепил тапочки, — автора!
Я загадочно улыбнулся и шагнул в зал. Рита стояла, вытянувшись в струнку, и у меня в голове отложилось вдруг, что ничегошеньки я не понимаю в женщинах. Вот, все толкуют о женской интуиции, даже о магии, и никто даже не вспоминает о таланте нравиться. А ведь это редкое качество. Как изящество. Далеко не каждая красотка изящна. Смотришь порой на длинноногое создание — ну, совершенство же! А стоит прелестнице сделать хотя бы шаг, и все очарование исчезает, как зажженный магний — пленительный образ огрубляется мужицкой походкой…
…Рита одела скромное платье, чуть-чуть выше колена, синее в крапинку, и с белым воротничком. Минимум косметики, максимум природной красоты — темненькая, большеглазая, яркая!
Я шагнул к девушке, и взял ее за руку.
— Знакомьтесь, — обернулся к родителям, — это Рита. Моя невеста.
Папа совершенно растерялся, а Настя подпрыгнула, радостно взвизгнув, и захлопала в ладоши. Мама поступила иначе — приложила ладони к лицу, боясь расплакаться.
— Риточка… — еле выговорила она дрожащим голосом. — Риточка…
— Я… — толкнулось у моей девушки. — Я очень люблю Мишу, и…
Мама, начиная плакать, обняла Риту, и они заревели дуэтом. Настя сперва свою старшую подругу поцеловала, потом меня, шепнув на ухо: «Тили-тили-тесто…», после чего зашмыгала носом за компанию.
— Грусть, печаль… — пробормотал я.
— Женщины, сына, — вздохнул отец. — Они с другой планеты… Аллес капут!
— Это мы от счастья! — тонким голоском ответила мама. — Вам не понять!
— Так, а я о чем? — хмыкнул папа. — Пойдем, сына, спрыснем радость…
— Ку-уда? — осадила его подруга жизни. — Мы тоже хотим!
Заночевать пришлось в моей комнате, которая скоро достанется сестричке. Вести машину после двух бутылок вина, что уговорили четверо Гариных, не считая Насти, было чревато.
Мама одолжила Рите свою новую ночнушку, и я впервые лег в постель с не раздетой девушкой.
— Будем спать, да? — сонно пробормотала моя невеста. — А то я стесняюсь… Услышат еще… — она хихикнула. — Помнишь, Настена дразнилась: «Невеста без места!», а ты так ловко ввернул: «С местом!»? Миш… А твои не обиделись… Ну, что мы отдельно будем жить?
— Да ну… Мама, может, и расстроится немного — поначалу, но она же умница. Поймет, что так — лучше.
Девушка уложила голову мне на плечо, и я не сдержался. Услышал гулкую тишину в голове… Взял Ритину мысль…
И стыдливо хихикнул, как старая дева, листающая «Плейбой».
Не-ет… Я обо всем расскажу Марику, но только не о ридеризме! Не надо раскрывать девичьи тайны…
Мне снилось будущее.
Глава 13.
Пресловутый НИИ «Прогноз» прятался на втором этаже Военно-медицинской академии, занимая четыре небольшие комнатки. Было еще несколько лабораторий, разбросанных по Ленинграду — одну встроили в госпиталь Бурденко, другую — в клинику на Пироговской набережной, третью еще куда-то засунули.
Сверхсекретный НИИ рассеялся по городу, пропадая из глаз.
Мой пропуск позволял входить в любое помещение, кроме тех, что обозначены литерой «Т». Не интересовался, правда, что же там скрывается, под этой буквочкой, как-то не до того было.
Почти месяц минул с того памятного дня, когда я встретил родных — и представил им Риту. Хотя, причем тут день? День, как день. А вот ночь…
Я видел сон. Хотел добавить — «вещий», но это определение слишком скудно. Мне снилась моя будущая жизнь, вся, до самого конца. Долгая жизнь, интересная, порой пугающая, чаще радующая. С неожиданными встречами и потрясающими событиями, волнующими приключениями и великими открытиями.
Образцово-показательное житие.
За минувшие недели память растеряла третьестепенные детали, вроде того, кто где сидел на заседании Политбюро в апреле 2004-го, или чем меня угощал папа Иоанн-Павел I в 1994-м.
Да и ладно, мелочи не в счет. Главное в ином.
Вот, скажем, европейцы просто обожают стабильность. Только в какой-то убогой, мещанской версии. «Счастье, — бубнят, — это когда ты точно знаешь, что будешь делать через год!» А вот мне их счастьеце поперек горла, хотя я точно знаю, что буду делать и через десять, и через пятьдесят, и даже через сто тринадцать лет! Да, дата моей смерти — 10 июля 2088 года. Ох, и наживусь…
Весь июнь, всю летнюю сессию я терпеливо привыкал к знанию того, что смертному не положено знать. Ведающий свою судьбу лишается надежд, его желания угасают. Ему нечего ждать от жизни. А мечты… Мечты сбудутся. Чего переживать? О чем тревожится? Судьба обласкает тебя, даровав всё, и отнимая лишь одно — волю к жизни.
Рите я ничего не говорил, старательно изображая интерес к близкой свадьбе или заботы летней сессии. Просто положился на время, справедливо полагая, что хитрая человеческая натура вывернется-таки из фатальной ловушки.
И вот позавчера задышал вольно. Прочь, тоска! Прочь, нытье! Новые надежды обживались в выморочной душе.
А все просто. Тот, кто знает свое будущее, волен изменить его. Лишенный этого печального знания может как угодно исхитряться, тщась обдурить всесильный рок. Бесполезно — «всё будет так, исхода нет».
Но коли известно, что станется в жизни с тобою, то, как говорится, возможны варианты. Примеры? Да сколько угодно! Вот, скажем, этой осенью подкатит ко мне парторг, и в туманных выражениях поинтересуется, не пора ли мне вступить в сплоченные ряды КПСС. Я отверчусь — не достоин, мол, не готов пока к столь ответственному шагу! Оно и верно — в этом времени с коммунистов спрос по всей строгости.
Парторг, верный сталинец, недовольства не выразит — отнесется с пониманием к моему выбору. Теперь же…
А вот не буду я отнекиваться и увиливать! Напишу заявление! Еще и Суслова попрошу дать рекомендацию… И стану кандидатом в члены КПСС. Дадут мне два года испытательного сроку — и вручат партбилет. Уж я постараюсь…
И обойду судьбу.
— Миша, здравствуй! — навстречу мне шагнул Корнилий, взметывая черную рясу. — А я смотрю и думаю — ты или не ты?
— Он это, он! — посмеиваясь, я крепко пожал руку старцу.
— Слух прошел, будто американцы пожалуют…
— По мою душу, — усмешка у меня вышла кривой, хотя визит Форда волновал меня мало. — Сыграю роль старой пифии. Товарищ Брежнев от своих щедрот дарует презику три бесплатных ответа, а уж чего спросит Первый Джентльмен… — я пожал плечами.
— Бог тебе в помощь, — серьезно сказал монах-атеист, и перекрестил меня.
«Аминь!» — чуть не сорвалось с моих губ, но я устоял — в вопросах любви и веры лучше обойтись без шуточек…
Коридор наводнили сотрудники Секретной службы и КГБ вперемежку. Американцы тщательно ощупали и обнюхали каждый квадратный сантиметр стен, пола и потолка в моей рабочей комнате на предмет «жучков», а наши присматривали.
Я в это время подбирал себе одежду помешковатей, чтобы скрыть фигуру. Парик а ля хиппи уже украсил голову, как орлиные перья — воина ирокезов, а знаменитая нашлепка придала хищную горбинку моему безупречно прямому носу. Очки довершили старый новый образ — чуть затемненные очки искажали цвет и разрез глаз, зрительно их увеличивая.
Генерал Руденко заглянул, присвистнул, и показал большой палец.
— Ваш выход!
Сутулясь, удерживая на лице отрешенность, как и подобает пророкам, я прошел в рабочую комнату. Оттуда все вынесли — и комп, и принтер, и шкаф с бумагами. Оставили лишь стол, да пару стульев. Тяжелые гардины задернули дневной свет, напуская сумраку, за что штатовцам стоило вынести благодарность — полумрак сгладит издержки грима.
Заняв стул, я сложил руки на груди, и подумал, что смахиваю на Лидочку из «Наваждения» — когда она хмурит брови в стиле Вольфа Мессинга, и грозно роняет: «Входите!»
А вот и Шурик…
Дверь отворилась, впуская вальяжного мужчину средних лет, в безукоризненном костюме. Обшарив комнату смятенным взглядом, он через силу улыбнулся.
— Хэллоу!
— Здравствуйте, мистер президент, — заговорил я в неторопливой манере Сталина, копируя голос вождя. Правда, по-английски акцент солнечной Грузии не давался, но повадкам зачем перевод?
— Присаживайтесь, — я плавно повел рукой, воображая, что в пальцах у меня погасшая трубка.
Форд уселся напротив и сложил руки на столе.
— Наверное… — затянул он, успокаивая нервы. — Наверное, именно вас или ваших коллег я должен поблагодарить за удачные выборы?
— О, мистер президент, — скупо улыбнулся я, уходя от прямого ответа, — вы тоже приложили достаточно усилий.
— Так вы — Миха? — прямо спросил мой визави.
— Это первый вопрос? — вкрадчиво произнес я.
— Нет-нет! — президент США покрутил шеей, словно галстук жал, и осклабился. — Вопрос номер один. Возможен ли мой третий срок?
— Сэр, — улыбнулся я. — Вы уже изменили будущее — стали президентом вместо Джимми Картера, — и теперь в этом нет предопределенности. Но и точного знания — тоже. Чтобы вас избрали в третий раз подряд… Ну, тут задачка в два действия. В первом вы должны очень понравиться американцам. Сотрудничайте с СССР, чтобы поднять уровень жизни в США — и выборщики отдадут вам голоса избирателей! Но тут есть одна тонкость. Если заодно не ублажите конгрессменов, сенаторов и их спонсоров, задачку не решить. Ведь во втором действии нужно будет убрать помеху — отменить статью Конституции. Да-да, ту самую, что ограничивает президентство двумя сроками. Ну-у… Четыре года у вас есть, так почему бы не попытаться? Потребуются наши рекомендации — дадим, — я тонко улыбнулся: — Оплата через Госбанк.
Джеральд задумчиво кивнул, и встрепенулся, отвлекаясь от мечты догнать и перегнать Рузвельта.
— Грозит ли Америке опасная катастрофа, пока я в Белом доме?
— Да, мистер президент, — мое лицо приняло постный вид. — В семьдесят девятом году, двадцать восьмого марта произойдет радиационная авария на АЭС «Три-Майл-Айленд». Расплавится половина активной зоны реактора на втором энергоблоке. Правда, основные потери понесет ваша атомная промышленность — почтенная публика до того напугается, что после ЧП ни одна станция не будет введена в строй. Кстати, вот вам бесплатная рекомендация: примите меры — и спасете атомную энергетику США. И еще один момент — советский обогащенный уран в двенадцать раз дешевле! Улавливаете разницу?
— Да уж… — промычал Форд, суетливо потирая ладони. — И последний вопрос… — он замер в нерешительности, но пересилил себя: — Когда состоятся… мои похороны?
— Вы действительно хотите это знать? — мягко спросил я.
— А вы? — президент навалился грудью на столешницу. — Вы знаете, когда покинете… — он повел рукой. — Сию юдоль скорби?
— Знаю.
— Вот и я… — президент ослабил узел галстука, и спросил с натужной бесшабашностью: — Так сколько мне осталось?
— Двадцать девять лет.
— О-о… — повеселел Первый Джентльмен. — Спасибо!
— Не за что, — улыбнулся я, и заскучал.
Все разъедутся — звенеть бокалами, жевать икру, болтать о разрядке, а мой удел — писать подробнейший отчет для КГБ…
Жара разморено обвисала на сосновых лапах, нагоняя смоляного духу. В тени аллеи хоронилась легкая прохлада, и Андропов с удовольствием подставлял лицо ветерку, веявшему меж краснокорых стволов.
Думать ни о чем не хотелось. Как военные говорят? Доклад закончен…
Брежнев, неторопливо шагавший рядом, хмыкнул:
— А ты, Юра, оказался решительней, чем я полагал. Хорошо, очень хорошо… Считай, сорок процентов министров сменили, половину первых секретарей обкомов! И это только самые верхи! — помолчав, он ворчливо добавил: — Молодец, что на меня перестал оглядываться… Знаешь ведь, как моих… э-э… выдвиженцев обзывают? «Молдавско-днепропетровская мафия»! А я, стало быть, крестный отец, хе-хе… Давай-ка присядем, Юр, а то притомился я, без палочки-выручалочки… Учусь ходить!
— Конечно, конечно… — Юрий Владимирович обождал, пока его спутник осторожно, хватаясь за спинку скамьи, присядет, и лишь затем опустился на сиденье, припорошенное иголками.
— Белки, — прокомментировал генсек. Подумал, и согнал с лица добродушную улыбку. Сказал очень серьезно, глуховатым от волнения голосом: — Принимай страну, Юра. Сам потащишь Союз к светлому будущему.
Председатель КГБ застыл. Сказанное отвечало сокровенным, выношенным желаниям, но он просто не был готов. Вокруг будто засверкало, запереливалось нечто колоссальное, красное с золотом.
А Брежнев даже не улыбнулся. Покивал понятливо, вздохнул…
— Прошло то время, когда по восемнадцать часов из кабинета не вылезал… — он несильно хлопнул себя по коленям, повел ладонями взад-вперед. — Силы уже не те, Юра. Да и разве в немощи дело? Ну, вот испробовал я себя, и понял, что вождь из меня никакой. С харизмой нужно родиться! Я же не правил, а юлил, как арбитр, чтобы и нашим, и вашим! А так нельзя. Нельзя стране без твердой руки! Понимаешь? Народу царь нужен. Чтобы любить и славить, коли хорош, а уж если плох, то проклясть и расстрелять! — Леонид Ильич покосился на Андропова, и тихонько рассмеялся: — Что, не ожидал? Думал, докладом отделаешься — и свободен? Нет уж, Юра, хватай бразды — и вперед…
— Неожиданно — не то слово, — вытолкнул Юрий Владимирович. — Мне казалось, что Щербицкий…
— А что — Щербицкий? Не-ет, Юра, — замотал головой генсек. — Этого преемника мне «хохлы» навязывали, а я поддакивал. Пока не разобрался, что Костя и сам не прочь, да и Андрей Палыч туда же… Мне и Романова подсовывали. И что? Мужик дельный, не спорю, но он на своем месте! «Хозяин Ленинграда». Кстати, с Гришиным как?
— Посадили, — бросил Андропов.
— Тогда вернем Егорычева, — деловито молвил Леонид Ильич. — Пускай столицей рулит, москвичи его помянт… К-хм! Что-то я отвлекся… Давай, поступим по такому алгоритму, как Миша наш любит выражаться. Тщательно продумаем новую Конституцию, соберем Верховный Совет и примем. Нужна иная конфигурация власти! Ну, для меня уже приготовили тепленькое местечко — буду председателем партии. Внесем в устав, да и все… А в генсеки кого? Мысли есть?
Председатель КГБ растерялся, а Брежнев хихикнул.
— Что, думал, генеральным станешь? А к чему тебе партийная бодяга? Совет Министров Косыгину доверим, он у нас единственный, кто в экономике смыслит, а тебя двинем в президенты СССР! Звучит?
— Звучит, — запнулся Юрий Владимирович. — Тогда в генсеки — Машерова.
— Машерова? — Леонид Ильич обдумал, и кивнул. — Годится, как ты выражаешься. Этот партизан шороху наведет! Вот такая у нас выйдет система сдержек и противовесов… Советская! А, кстати, надо бы всех этих барствующих партайгеноссе из Верховного Совета турнуть. Пускай их места рабочие займут, колхозники, служащие…
— Уже! — тонко улыбнулся Андропов. — Там целая толпа депутатов перекочевала на нары. С конфискацией.
Брежнев гулко захохотал, качая головой.
— Сработаемся, товарищ президент!
Поезд подкатывал, сбрасывая скорость, и я глядел за окно, не отрываясь. Забелели за кисточками тополей корпуса «Фрегата», потянулись садик-огородики частного сектора, лентой полированного металла блеснул Южный Буг.
— Соскучился? — Рита подсела поближе, обнимая.
— Год — не срок… — затянул я. — Но все-таки…
— А что ты хочешь? Мы здесь родились.
Я кивнул, перебирая и гладя девичьи пальцы. Рано, конечно, говорить о привычке, но острое удовольствие первых свиданий отошло. Рита стала частью моих будней.
Бывало, мы весь день занимались своим делами, ограничиваясь мимолетными ласками. Сижу я, корплю над программой, а девушка подойдет тихонько, чмокнет в щеку, приобнимет — и нет ее. А благое тепло остается.
Мы даже поссорились однажды! Что-то я не так ляпнул, Рита надулась. Мое огорчение набрало силу до стона. Покружил по кабинету — и пошел извиняться. А в дверях — сникшая девушка. «Прости, — говорит покаянно, — я такая дура…»
Мы долго, с жаром, как последние влюбленные дурачки, убеждали друг друга в своей вине: «Это я виноват…» — «Нет-нет, это я всё!» — «Да при чем тут ты…»
И всё закончилось примирительным сексом.
А нам открылась новая грань близости. Рите так понравилось, что она, наполовину со смехом, обещала мне регулярно «включать стервозину» и устраивать семейные сцены. Просто, чтобы было за что каяться в постели.
А что до моей телепатии… Мне кажется, что из нас двоих истинный телепат — Марик. Девушка улавливает тончайшие нюансы в моем состоянии, малейшие перепады настроения.
Рита никогда мне не мешала. Когда я работаю, ее не слышно и не видно, но стоит подумать о ней, как она материализуется, плюхаясь ко мне на колени.
Иной раз меня тревожит мое «всеведение», тяготит знание того, что суждено, и наваливается тоска. А девушка будто чует — приблизится, прижмет мою голову к груди, не возбуждая, а утешая. И унимается душевная хворь…
…Поезд выехал на громыхающий мост. В окне показался остров, и Третья мельница вдали… А по зеленоватым водам сплавлялся белый «катер» — теплоходик ПТ-2. Или ПТ-4. Они оба курсируют по Бугу, заходят вверх по течению Синюхи. Речные автобусы.
Рита длинно вздохнула.
— Совсем скоро уже… — пробормотала она.
— Свадьба? — угадал я.
— Угу… — девушка прижалась теснее. — И я стану твоей женой… Ритой Гариной…
«Невестина робость… — мелькнуло в голове. — Знаем, проходили».
— Зато ты оденешь великолепное белое платье, — завел я тоном искусителя, — и будешь самой красивой за историю дворца бракосочетаний…
— …И ты возьмешь молодую жену на руки, — улыбнулась Рита, — и усадишь в машину…
— В белую «Чайку»! — подхватил я.
Девушка засмеялась, обнимая меня за шею, и воскликнула тихонько:
— Подъезжаем!
На солнце заблестела чересполосица путей, и завиднелся вокзал, синий с белым. Металлическим голосом занудил репродуктор, доносясь глухо и невнятно:
— Поезд «Москва — Одесса» прибывает на первую платформу…
Поклажи у нас было немного, сплошь подарки родителям невесты. Если честно, я был рад, что на семью Сулимы снизошел мир и покой. Блудная мама и жена вернулась домой.
Представляю, что она пережила… «Тетя Света» мне всегда нравилась — высокая, стройная, пышногрудая… Рита в нее пошла.
Я никогда не оправдывал будущую тещу, но и не обвинял. Со страху, с отчаяния чего только не наговоришь. Думаю, когда арестовали ее мужа, Светлана потеряла себя. Обратно в нищету, считать каждую копейку… Да она чуть не прибила Николая Алексеевича в тот бедственный день!
А потом всё счастливо разрешилось и… Что ей было делать? Возвращаться к мужу, с которым сама же развелась второпях? А какого мнения о ней будет и он, и Ритка? Подумают, что вот, раз прежнее благополучие вернулось, можно и самой дать задний ход!
И маялась, бедная, целый год… Да дольше!
— О чем думаешь? — опалил ухо девичий шепот.
— О твоей маме, — сознался я.
— О теще? — хихикнула Рита. — Думай, думай! Зятю полезно. Не волнуйся только, ты ей всегда нравился.
— Разве? — удивился я. — Не замечал…
— А мужчины вечно не замечают элементарных вещей! — фыркнула девушка, церемонно беря меня под ручку. — Помнишь, как ты меня в раздевалке увидел? Я, главное, иду такая вся топлесс, а тут ты!
— Не забывается такое никогда, — протянул я мечтательно.
Рита шаловливо пихнула меня плечом.
— Я маме вечером рассказываю, как ты пялился, а она перебила и спрашивает: «Пялился или любовался?» Ну, я подумала, и сказала, что любовался. И не хихикал, а спросил, не сержусь ли я на него… «Вот! — сказала мама. — Миша взрослее моих студентов, и тебе с ним будет хорошо!» Я ка-ак вспыхну, как крикну…
— …С негодованием, — подсказал я.
— «Мама!» кричу, а та улыбается… — Рита оглядела зеленую улицу Шевченко, и вздохнула: — Все какое-то… Не такое. Странное…
— Отвыкли, — мимоходом я глянул в витрину магазина «Ткани», и поймал отражение в большом зеркале. Прикрепленный беззаботно вышагивал за мною, и черные очки плоховато маскировали его. Этого парня, стриженного под новобранца, я видел в поезде. А второй где?
Скосив глаза, я приметил напарника «оболваненного» — тот вышагивал по другой стороне улицы. Служба идет…
Мы с Ритой свернули на Дзержинского, и замолчали — пульс начал частить. Я нисколько не опасался, что Николай Алексеевич откажет мне в руке дочери, но все равно ёжился в душе. А, судя по тому, как крепко девушка сжала мою руку, она волновалась тоже.
Детский страх? Вдруг родители не позволят? Или нечто, куда более глубинное, натягивало наши нервы?
Мимо своего дома я прошел равнодушно — он уже не мой. Чужие люди заселили нашу квартиру, обжили ее, заполнили объем иными запахами и голосами. Отчуждение былого.
— Пришли, — Ритин голосок явно подрагивал.
— Всё будет хорошо! — вытолкнул я свою любимую мантру.
Вот и она, та самая пятиэтажка. Тот самый подъезд. Тот самый этаж…
Палец вдавил кнопку звонка, и глухая трель донеслась из-за двери. Девушка прижалась ко мне — и отпрянула. Вдруг папа с мамой увидят?..
Торопливое шарканье тапок оборвалось лязгом замка, и дверь распахнулась. За порогом стояла Светлана Романовна, умело накрашенная и причесанная. Модное платье из трикотина не прятало ее фигуру, самую малость подпорченную родами. И еще я углядел следы долгой разлуки — «тетя Света» здорово похудела. Даже некогда пухлые щеки опали, придавая лицу утонченность.
— Риточка! Мишечка!
По очереди поцеловав дорогих гостей, женщина затащила нас в прихожку.
— А папа где? — преувеличенно радостно спросила Рита, сбрасывая туфли.
— Сражается с новым костюмом! — нервно хихикнула Светлана.
— Я победил! — донесся голос хозяина, и вот он сам, представительный и спортивный. Замерев, он оглядел нас с Ритой. — Какая красивая пара… Да, Светик?
— Очень! — вытолкнула «Светик». Ее и без того влажные глаза набухли слезной влагой.
Пока она не расплакалась, я проговорил, унимая переживания:
— Николай Алексеевич, Светлана Романовна! Я люблю вашу дочь, и прошу ее руки.
Ну, разумеется… Слезы потекли у обеих. Николай Алексеевич приобнял дочь, и подвел ко мне.
Терпеть не мог таких сцен в сериалах, аж пальцы поджимались от неловкости, но вот в жизни… Ритуал словно будил во мне скрытую генную память, связывая через века со всеми родичами.
— Миша, — голос Сулимы дрогнул, — я очень рад, что именно ты стоишь здесь сегодня. Знаю, верю, что Ритке… что Рите будет хорошо с тобой.
Светлана часто закивала, утирая слезы обратной стороной ладони.
— Папочка… — заныла девушка. — Мамочка… Я вас так люблю!
Тут терпение иссякло, и семейство Сулимы зашмыгало трио. А я держался изо всех сил, боясь, что сдамся, и плакать мы станем квартетом…
Поражаюсь я нашим мамам! Комсомолки же, атеистки, даже «слава богу!» от них не услышишь, а как пришло время женить любимого «сыночку», да замуж выдавать любимую «дочечку», так сразу целый ворох суеверий на уме.
Вот нельзя жениху невесту видеть до свадьбы! Хоть ты убейся — нельзя и всё. Народные приметы — это вам не наука какая-нибудь, тут вековой опыт, понял? Ага, говорю смиренно. А что еще скажешь?
Зато, когда увидел Ритульку в белом платье… Даже дышать перестал. А она хлопает своими глазищами, и шепчет: «Что, так плохо, да?»
Ну, думаю, всё — отказала мне вторая сигнальная! Мычу только в рептильном восторге, и глаза в потолок. Отдышался, а тут и речь вернулась.
«Риточка, — говорю, — хочу быть только с тобой! Мне просто не удастся встретить другую девушку, настолько же красивую, изящную, желанную, нежную…»
Невеста ответила мне улыбкой ослепительной радости — я даже устыдился того, что в голове прошмыгнули юркие мыслишки о любовницах и прочих фантазиях либидо.
Ночь перед свадьбой я провел один в нашей трешке, а семейства Сулимы и Гариных разместились в родительских апартаментах. Настя под вечер заперлась в ванной, и шептала мне в трубку телефона, выдавая секреты. Правда, до главной родительской тайны она так и не докопалась — ее выставили из кухни вместе с Ритой, и заперли дверь…
А утром по аллее Лесные Пруды катили аж две белых «Чайки» — одна для родителей, а другая для жениха и невесты. Вместе с нами, на откидных сиденьях, ехали еще двое — Машенька Шевелёва в статусе очаровательной свидетельницы, и свидетель — Женька. Парадка на нем сидела, как влитая — справный офицер выйдет.
И не замучают капитана Зенкова «бармалеи», как в прошлой моей жизни, и станет Маша генеральшей — истинно, истинно говорю вам!
Забавно… Помню все-все события того долгого дня, а вот выстроить их в строгой последовательности, связно, с толком и расстановкой, не получается. Сплошной разрывчатый калейдоскоп.
…Во дворце бракосочетаний стояла небольшая очередь. Шелестели и веяли свадебные платья, женихи млели, замерев, как манекены. Из-за высоких дверей гремел Мендельсон, обрекая пары на счастье.
А вот и наша процессия вошла в зал, выстраиваясь полукругом. Музыканты в углу втягивали животы, пялясь на Риту, а скучавший фотограф забегал, щелкая со всех ракурсов. По-моему, жених ему только мешал.
Музыка гремела, высокие окна полыхали, и в их свете темнела статная регистраторша с манерами императрицы. Волнение достигло высшего градуса, даже моя феноменальная память пестрит лакунами.
— …Уважаемый Михаил! Согласны ли вы взять в жены Маргариту?
— Да! — ответил я без колебаний.
— Уважаемая Маргарита, согласны ли выйти замуж за Михаила?
— Да! — прозвенел Ритин голосок.
— Прошу вас подойти к столу и скрепить ваш союз.
Первой расписалась девушка, за нею я.
— В присутствии родителей и свидетелей, — вдохновилась «императрица», — объявляю вас мужем и женой! Поздравьте друг друга поцелуем… — наши сухие губы соприкоснулись. — Можете обменяться кольцами!
Моя жена, путая пальцы, нацепила мне простенькое колечко, я надел на ее пальчик давнишний подарок со сверкнувшим камушком…
Отдышался лишь на крыльце. Николай Алексеевич раскупорил шампанское, а я подхватил на руки Риту, Риту Гарину, и понес ее — легкую, словно бесплотную. Ангелицу, прости, господи…
День, словно вышколенный лакей, выдался покладистым и предупредительным — палящее солнце прикрыл тучками, раздул прохладу ветерком, но и плюс не опускал, чтобы невеста не озябла.
Гаишники, будучи в сговоре с погодой, отдавали нам честь и не задерживали в дороге — обе «Чайки», «Волги», «Жигули» вовремя подкатили к ресторану «София».
Тутошний зал вполне нас устроил. «Советский» уж больно элитен, «Арагви» слишком разгулен, а на кафе я не согласен.
Понятия не имею, откуда взялось столько гостей… Тут жених не властен — обе мамы сами писали пригласительные. Я позвал лишь одноклассников, да Ромуальдыча. Ну, и Марину с Ершовым — Рустам сообщил по большому секрету, что эта парочка сыграла свадьбу в Багдаде. Ну, совет им да любовь…
В гулком зале ресторана я реально успокоился. Пускай добрая сотня народу улыбалась нам с Ритой, но меня взаправду отпустило. Тревоги, страхи, опасения — долой! Не о чем беспокоиться, я это знал точно. Капризничаешь? Желаешь чуток подправить судьбу? Да пожалуйста! Нынче ты способен на многое. Вон, женился на красавице, рядом с которой голливудские звезды — серые мышки…
— Садись, женушка, — я с улыбкой подвинул Ритин стул.
— Присаживайся, муженек! — прощебетала девушка.
— Теперь наша очередь, — прямо, по-военному, объявил Зенков. — Да, Машенька?
Машенька зарделась и кивнула, тупя глазки, а чей-то нетерпеливый столовый прибор застучал по графину с требовательным звоном.
— Товарищи! — встал мой отец. — Родные! Друзья! Все, кто собрался за этим столом! Сегодня у нас праздник — породнились две семьи, чтобы создать третью. Я не говорун, да и зачем слова? Посмотрите на молодоженов, и вы все поймете! Они счастливы, и им уготована долгая жизнь, в любви и согласии, — он демонстративно покачал бокалом, и громко добавил: — Горько!
— Горь-ко! Горь-ко! — с энтузиазмом подхватили гости.
Мы с Ритой встали ради показательного поцелуя.
— Раз! Два! Три! Четыре…
Зал плыл и качался, разноцветный и шумный. Светланка старательно сияет — Юрку не отпустили, служба… Изя… Альбина… Зиночка поднимает фужер… Дюха… Ромуальдыч с Мартой в седых кудряшках… О! Маринка! Загорела-то как… А Ершов возмужал… Смуглый, как араб…
— Чтоб было счастье молодым, давайте все упьемся в дым!
— Ур-ра-а!
И завертелась, закрутилась карусель, набирая обороты…
И правда, как карусель… Я станцевал со всеми — с Ритой, с мамой, с тещей, с обеими близняшками, с Алей и Тимошей, даже с Настей. Голова кружилась, и зал как будто покачивался.
Шепнув жене, что «мне надо», я оставил ее на попечение свидетелей, и выбрался в фойе. Здесь было куда тише и малолюдней. Весьма представительные Старос и Шокин степенно беседовали в уголку, а пальма в кадке назойливо лезла к ним, щекоча стрельчатыми листьями. Стайка девушек, вероятно, Ритиных однокурсниц, хихикала у зеркал, стреляя глазками в мою сторону.
— Миша! — Видов, придержав двери, быстро зашагал ко мне, не реагируя на девичьи шепотки. — Поздравляю! — он крепко пожал мою руку. — Извини, остаться не могу! Инна на сохранении, и…
— С нею все в порядке? — напрягся я, взглядывая на помятое лицо Олега.
— В полном! — заверил меня Инкин супруг. — И она, и он! У нас будет мальчик!
Глядя на благостное лицо Видова, я одновременно испытал прилив вины — и успокоения.
— Тогда это тебя надо поздравить!
— Спасибо! — засмеялся актер. — Ну, побежал я!
— Давай…
Не подобает в день свадьбы вспоминать о другой, но прожитое не зачеркнешь. Что бы там ни было, но Инна мне не чужая. Не стоит ворошить прошлое, и гадать, вышло бы у нас с нею, или нет. Но и отказываться от того, что было между нами, я не хочу. И не буду.
Жизнь порой описывает причудливый зигзаг, сразу и не поймешь, к добру или к худу. И как твой поступок, приравненный ко греху, отзовется в будущем, не знает никто…
«Я — знаю», — мелькнуло в голове.
Посетив удобства, прислушался к музыке и гомону, гулявшим по всей «Софии». И неожиданно разобрал знакомые голоса, наплывавшие из-за приоткрытой двери с буквой «Ж». Подслушивать нехорошо, но я сделал вид, что начищаю туфли бумажной салфеткой…
— Девчонки, девчонки! — пищала Маша, задыхаясь от восторга. — Я беременна!
— Ой, а Женя знает?
— Алечка, ну конечно! Ну конечно! Я ему сказала тогда: «Давай без резинки?» А он аж осип: «Ты, правда, этого хочешь?» Представляете?!
Улыбаясь, я на цыпочках удалился, и вышел в коридор — справа большие окна, за которыми пронзительно синели сумерки и калились стопы авто, а слева — низенькие кожаные диванчики для любителей перекурить.
Один такой, потасканный красавчик с галстуком в кармане пиджака, мрачно дымил, жуя длинную сигаретину и роняя пепел на брюки. Подняв голову, он сфокусировал взгляд на мне.
— А-а, Риткин женишок… — вяло вытолкнул потаскун, блеснув золотой коронкой в уголку распущенного рта. — Миха, что ли? А я — Гога! Спорим, что я твою невестушку… — он показал неприличный жест, и гулко захохотал, всхрапывая, как жеребец.
— Рита — моя жена, — спокойно проинформировал я молодчика, разглядывая, как уродца в кунсткамере. — Если только увижу с нею рядом, ты у меня проявишь чудеса гибкости и откусишь свой член. Ну, или что там у тебя болтается…
Гога набычился и заскреб ногами, вставая. Наносить увечья говнюку я не стал — выбросил ладонь в жесте отражения, и резко скомандовал:
— На место! Спать! Забыть!
Красавчик плюхнулся худой задницей в мякоть диванчика, и завалился набок, мгновенно засыпая. Тут же из-за угла вышагнул Рустам, хотя признал я его не сразу — в приличной черной паре с галстуком Рахимов стал неузнаваем.
— Мы им займемся, — сказал он и подмигнул: — «Росита» хочет станцевать с тобой!
— Бегу!
Ускорив шаг, я тут же сбавил его, застав отца с тестем. Оба навеселе, но себя блюдут.
— О, Миша! — обрадовался Николай Алексеевич. — Ты-то нам и нужен!
— Третьим не буду, дядь Коль! — рассмеялся я.
— Не, не, не! — замахал руками папа. — Тут… Тс-с! Тайна! Скажешь только жене, потом! Же-не! — отчетливо изумился он. — Коль, ты понимаешь?!
— Дети растут, Петь, — пригорюнился Сулима, и тут же воспрял. — Зато ка-акие дети у нас получились!
— Да-а! — расплылся мой родитель. — Гордимся?
— Изо всех сил!
— Так что за тайна, — вернул я отцов в забытую колею.
— Тайна! — подтвердил папа, и понизил голос: — Ну, зачем вам посуда и наволочки? Мы тут скинулись… Коля!
— Мы вам дарим путевки! — подхватил Сулима. — Свадебное путешествие!
— Спасибо! — обрадовался я. — А куда?
— На Кубу! Только — тс-с!
Я провел пальцами по сжатым губам, изображая «молнию», и «выкинул ключик», копируя Риту. Отцы торжественно пожали мне руку и, слегка пошатываясь, направили стопы к объекту «МЖ».
А из зала, отворяя двери громким ритмам, выглянул Зенков.
— Поздравляю, мон шер! — весело воскликнул он. — Невесту украли!
— Как украли? — внутри намерзла тонкая корочка льда.
— Да не по-настоящему! — расхохотался Жека. — Настя твоя увела. Айда выкупать!
«Ил-62» летел в Гавану с пересадкой в Гандере. Заштатное, можно сказать, местечко, но Рита пищала от радости, спускаясь по трапу в «настоящую Канаду». Громадное гулкое пространство аэропорта с виниловыми стульями и диванами, девушку не слишком впечатлило. А женская уборная, с ее рядом крутящихся стульев перед стойкой и огромным зеркалом, рассмешила даже.
Зато ломившиеся полки магазинчиков Рита разглядывала долго и потрясенно, теряясь в пестроте ярких оберток, и я повел ее в «Макдональдс» — заесть стресс.
Наш самолет тоже подкрепился, и продолжил полет, никого не потеряв, а то бывали «отставшие», выбиравшие «свободу». Да пусть их… Меньше народу — больше кислороду.
Путь на Кубу дался мне легко. Мы же не пересекали часовые пояса — буравили небо с севера на юг, вот и не болела голова.
«Остров Свободы» мою жену совершенно очаровал. Пальмы! Океан! Мулаты в белых штанах!
На три дня мы остановились в бывшем «Хилтоне», переименованном в «Гавана либре». Бродили по старому городу — «Москвич» кубинской госбезопасности с парой длинных антенн ненавязчиво «страховал» нас. Гуляли по набережной Малекон, провожая роскошный закат. А вечером завалились в кабаре «Тропикана». Нас усадили за столик в первом ряду среднего сектора — обзор полный.
Смуглые тела танцовщиц, едва прикрытые перышками, да блестками, завораживали — диковатыми, почти кроманьонскими, колдовскими извивами, и Рита пообещала обязательно разучить самбу. Сказала, что мужа надо соблазнять хотя бы изредка. Вот и станцует для одного меня — без перьев и блестяшек.
А позавчера мы приехали в Варадеро.
Сезон дождей, хоть и заканчивается в августе, но ливни шуровали через день, начинаясь, как по расписанию, ровно в час дня.
Только что жарило белое солнце — и вдруг небо темнело, словно занавеска задергивалась. Набежавшие тучи выжимали из себя первые капли, крупные и тяжелые — с вишню. И сразу — лавина теплой воды! Отбушевав, ливень прекращался так же внезапно, как и начинался. Марево испарений вставало над землей, и лишь кондиционер в номере спасал от духоты.
Мы заселились в отель «Варадеро Интернасьональ». Нас пугали змеями, скорпионами и мохнатыми, с ладонь величиной, пауками аранья, но никакой живности, кроме крылатых муравьев размером чуть больше осы, нам не попадалось.
Отель притулился к авениде Примера, растянувшейся километров на двадцать вдоль океана. Тихо, чисто и скучно. Улица чаще всего пустовала, лишь изредка ее оживляли антикварные авто, словно сбежавшие из музея — «Форды», «Бьюики», «Шевроле» пятидесятых годов. Прокатят мимо, сипя дряхлыми движками — и тишина…
Правда, все эти пустяки совершенно не трогали Риту. С самого утра она бежала к океану. Атлантика — под боком! Выходишь из отеля — и вот они, бездонные разливы берилла или топаза — смотря, какая погода на дворе. Необъятный пляж из мельчайшего белого песка распахивался сразу за чередой пальм.
Жара частенько спадала, под ветром даже зябко делалось, зато вода прогревалась до плюс тридцати. Окунуться в небывало прозрачные волны, рвануть сажёнками, отфыркиваясь по-тюленьи — это мне нравилось. Но еще больше я любил валяться в шезлонге, наблюдая за тем, как резвится Рита, плескаясь русалкой. А самое шикарное видение случалось в финале зрелища, когда девушка, вдоволь накупавшись, выходила на берег.
В этот момент я даже темные очки снимал, чтобы вобрать зрением «рождение Афродиты». Ступая длиннущими ногами и в меру вертя попой, Рита являла себя народу, тая в глазах немного снисходительную улыбку. Две синих ленточки бикини больше подчеркивали, чем скрывали, привлекая внимание к спрятанному от чужих глаз…
…Гибко изогнувшись, девушка присела в соседний шезлонг. Ее рука сразу нащупала мою, и наши пальцы переплелись.
— Хорошо! — выдохнула Рита. — Правда?
— Истинная, — улыбнулся я, снова надевая черные очки, — беспримесная.
— Слуша-ай, — в голосе моей суженой прорезалась слабая надежда. — А ты, случайно, «Рефреско» не захватил? Жажда обуяла!
— Так ты ж бутылку выкинула.
— Да не выкидывала я! В урну бросила…
— Вот! — наставительно поднял я палец. — А по здешним правилам, лимонад или пиво можно купить, только сдав бутылку.
— Дурацкие правила! — сердито пробурчала Рита. — И даже «зеленый» сертификат не поможет?
— Бесполезно.
На Кубе мы песо не пользовались, платили «красными» сертификатами «А» и «зелеными» с литерой «В». Последние были весомее. Двадцать пять песо (а это ползарплаты кубинца) равнялись пяти «красным» сертификатам, или одному «зеленому».
— Разве что долларом поманить… — подал я идею. — Он еще зеленее!
— Нетушки! Ладно, перебьюсь как-нибудь…
Девушка отвернула голову, следя прищуренными глазами за колыханьем перистых листьев пальм.
— Знаешь… — Ритины губы дрогнули, продавливая ямочки. — Самое приятное, когда выходишь на берег, это перехватить твой взгляд, — улыбка сверкнула белыми зубками. — Тебя до того тянет, ты хочешь так неприкрыто…
— Хочу чего? — переспросил я, притворяясь непонятливым.
— Меня! — девушка мило покраснела. Легкий загар пока не прятал румянца. — И я радуюсь! — сказала она с легким вызовом. — Вот, думаю, Мишка еще не потерял ко мне интереса…
Я снял очки и, чуть жмуря глаза, посмотрел на голубой простор, у берега набегавший прибоем цвета разведенного изумруда. Вот они в чем, подлинные драгоценности природы…
— Риточка… Я тебе не рассказывал… Месяца два назад мне… Даже не знаю, как сказать… — медленно, но верно выдавалась тайна. — В общем, я видел свое будущее, свою судьбу. Будто кто кино прокрутил про мою жизнь, до самого последнего печального кадра, где белым по черному: «Конец фильма». Не буду рассказывать, что да как, скажу только одно… Я никогда тебе не изменю. У меня не будет любовниц, как у деда. Буду жить только с тобой, с тобою одной.
Девушка смотрела на меня, не отрываясь и даже не моргая. Ее и без того огромные глазищи распахнулись еще больше. Затем Рита всхлипнула, и перелезла ко мне на колени. Прижалась, и даже на поцелуи не растрачивалась, лишь рассеянно водила пальцами по моей груди.
— Спасибо… — пробормотала она.
— За что? — улыбнулся я, перебирая Ритины влажные волосы. — За верность?
— Нет, за доверие…
А меня вдруг качнуло, словно мы плыли на плоту. Или мне почудилось? Не-ет… Гулкая тишина покрыла все звуки мира — перестал шелестеть прибой, ветви пальм не шуршали больше. Маленький оркестрик, наяривавший вдали на барабанах, гитарах и маракасах, смолк. Разряженные марьячос бренчали по-прежнему, встряхивая сомбреро, но музыки не слыхать.
И тут в мою несчастную голову хлынул бурный поток размытых картинок и приглушенных звуков, что в беспорядке опадали до низких, хтонических частот, или взвивались, утончаясь, до высоких. Чужие мысли, прорва спутанных образов, просеивались через мозг, как сквозь сито, и я едва дышал, цепенея под рушащимся водопадом информации.
В какой-то неразличимый момент явилось смутное понимание — вот эта инфа из Африки… эта откуда-то с севера, из Америки или Европы… а вот из Союза, самая узнаваемая.
Мутные течения слов, картинок, военных секретов, тайных или явных знаний расщепились на миллиарды струек. Я мельком увидел, что пишет Джеральд Форд, сидя в Овальном кабинете, а какие каракули выводит малолетка, сочиняя письмо бабушке.
И вдруг информационные хляби иссякли, как дневной ливень.
«Брейнформинг? — подумал я обессиленно. — Тьфу! Брейнсерфинг! Информационное шунтирование… Оно или не оно? Да оно, вроде… Адресуешь запрос человечьему разуму — и получаешь нужную инфу? Вот только этого мне еще и не хватало… Ну, и дурак! — мысли потекли по иному руслу. — Это ж такое затеять можно, тако-ое… Разузнать, что за финансовую операцию решил провернуть какой-нибудь Скуперфильд из списка «Форбс» — и самому сделаться мультимиллионером! Выяснить, кто заказал Улофа Пальме — и пустить в расход самих киллеров! И это только прямые воздействия… А минимально необходимые? Не-е… Ротшильд был прав… Кто владеет информацией, тот владеет миром!»
Дрожащей рукой я провел по Ритиной спине, дотягиваясь до влажных плавочек.
— М-м? — отозвалась жена, потягиваясь.
— Есть хочешь? — выдавил я.
— Хочу, хочу! — вдохновилась девушка. — Лангуста на гриле! И чтоб пина-колада!
— В «Лас-Америкас»? — моему голосу прилило бодрости.
— Ага!
— Ну, пошли… Только море смоем, — я неуклюже пошутил: — А то засолимся, как две селедки!
— Обяза-ательно! — сладко улыбнулась Рита. — Залезем в ва-анну… Ты мне потрешь спи-инку… Вытремся, а пото-ом…
— Пошли скорее! — я спустил на песок хихикавшую женушку, и вскочил, не чуя и следа недавней разбитости. Голова ясная, словно мозги освежились под душем…
— Побежали!
Зазывный девичий смех рассыпался, позванивая хрустальным колокольчиком, и затерялся в шелесте пальм.
Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!
Понравилась книга?
Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет: