Шпионские страсти никак не минуют Мишу Гарина. Напротив, ставки растут.
Разворачивается гонка вооружений, в которой СССР ведет. Множатся конфликты, наивысшего накала достигают кризисы в Иране и Польше, и уже самые хладнокровные люди всерьез готовятся к "ядерной ночи" и "ядерной зиме"...
А Миша мечется, не зная, что или кого ему спасать. СССР? Мир? Или любимую женщину - и еще не рожденную дочь?
Хребет Гранд-Тетон вставал за высокорослыми елями, дыбился величественной скалистой громадой, подступая к синему небу. И лес, и горы хранили тишину, лишь река шумливо выгибалась излучиной, пронося чистые воды, прозрачные до самого дна.
Нетронутая, не загаженная цивилизацией земля Америки…
«Последний клочок!» — усмехнулся Дэвид.
— Редко здесь бываю, джентльмены, — проворчал он вслух. — А жаль! Здесь всё, как при деде… Такое впечатление, что фургон только-только остановился, и переселенец — такой, знаете, продубленный солью! — вкапывает в землю колесо…
—…А в тенте конестоги трепыхается пара индейских стрел! — с ехидцей подхватил Генри.
— Да нет, — миролюбиво улыбнулся Дэвид, — краснокожие деда не трогали. Говорят, тут даже семья шайенов прижилась — вон там их типи стояли, за речкой…
Внимательно следивший за ним Джейкоб кивнул понимающе.
— Припадаете к истокам? Мне это знакомо…
— Время — деньги, джентльмены! — нетерпеливо буркнул Генри. — Простите за грубость, но из нас троих серьезно пострадал один я, потому и нервничаю. Мой банк просел оч-чень основательно, год уйдет лишь на то, чтобы сгладить потери!
— Вот потому мы и здесь! — весомо сказал хозяин ранчо, шлепнув ладонью по старой столешнице, выскобленной дожелта. — То, что случилось с вами, Генри, может произойти с каждым из нас! «Координатор» обнаглел до крайней степени! Раньше его рекомендации касались только бизнеса, и мы им следовали…
—…Потому что нам это было выгодно, — вставил Джейкоб.
— Именно! — разгорячился Дэвид. — Но какое ему дело до наших политических взглядов? Проплатим ли мы президенство Ронни Рейгана, или Джимми Картера — это наш выбор! Да с какой стати мы вообще должны кому-то подчиняться⁈ Что за бред? Зачем мне терпеть кого-то над собой?
— О! — Генри вскинул палец, указуя в низкий потолок. — Сто лет назад была свобода, Дейви! Гарриман, Вандербильт, Карнеги — вот настоящие короли!
— Вот и давайте вернем нашу свободу! — перехватил инициативу Дэвид. — Свергнем «координатора» — и заживем! Так, как хотим мы, а не самозваный властелин мира!
Генри сразу поскучнел, а Джейкоб поинтересовался с цепкой осторожностью:
— Вы предлагаете стать на тропу войны, Дэвид?
На какие-то считаные мгновенья застыла тишина. Почудилось даже, что донесся клекочущий, тоскливый крик грифа-стервятника, вившего круги над долиной Джексон-Хоул.
— Да! — резко вытолкнул Дэвид. — Что-то мы потеряем, но, когда одержим победу…
— Если одержим! — фыркнул Генри.
—…Когда мы победим, — упрямо договорил хозяин, — то с лихвой возместим утраты. И править будем сами! Что скажете?
Джейкоб, задумчиво глядевший за окно на далекие горы Тетон, ответил, не поворачивая головы:
— Я согласен.
Генри оскалился.
— Знаете, джентльмены, что было ненавистнее всего? Вовсе не миллиардный ущерб, а унижение! Меня, как щенка, ткнули в дерьмо, повозили мордой… — задохнувшись, он смолк, а затем сказал с неожиданным спокойствием:
— Согласен!
Новенький внедорожник всё больше и больше нравился Зенкову — широкая, квадратная машина имела брутальный вид и такой же норов. Выкрашенный в защитный болотный цвет «ГАЗик» размалевали черными полосами «под тигра» — еще не бронетранспортер, но уже не «козлик». И весит тонны две, от силы, для десанта — самое то.
Мощный дизель носил «суперкозлика» и по шоссе, и по полям. Не танк, конечно, но легкая броня спасала от осколков или пуль на излете. Главное, что стекла не пробьешь — прямо «членовоз»!
За рулем сидел худущий «Кузя»; в верхний люк высунулся гибкий и верткий «Змей», держась за рукоятки ДШК; огромный «Квадрат» развалился сзади, баюкая «Стрелу-3», а сам Жека устроился рядом с водилой.
После чумазых китайских фанз и монгольских юрт, пропахших кизяком, он чувствовал себя непривычно и странно, проезжая по улицам Гданьска. Но именно обычность, окружившая Зенкова, напрягала и взводила нервы.
Правильно сказал бывалый комбат: «Тут не Азия, прапор, тут народ подлее!»
За окнами проплывала Ленинградская аллея, по левую сторону застроенная «фаловцами», в приблизительном переводе — «зданиями-волнами». С виду обычные десятиэтажные «дома-корабли», только выставленные не по линеечке, а плавным зигзагом — и сразу целыми караванами. Растягиваются на полкилометра…
— Не спеши, мон шер, — буркнул Зенков недовольно. — Разогнался… Мы патруль или где?
— Виноват-с, ваше благородие, — бодро отозвался Кузьмин. — Исправлюсь!
— А по сопатке?
Сзади хихикнули. Бравый водила оскалился, а Жека, цепко обшарив глазами пустой проспект, снова уткнулся в боковое стекло, заляпанное капельками грязи.
Нет, прав майор… «Лучше перебдеть, чем недобдеть!» Нет-нет, не о том он думал… Чертов «Кузя», сбил… Во! «Пора, пора поступать!» Ну, прав же комбат?
Можно, конечно, всю жизнь в прапорах проходить, а лет через -дцать выйти в отставку с ответственного поста завсклада военчасти… Нет уж!
Навоевался он вдосталь, и опыту нахватался — будь здоров. Африка, Йемен, Ирак, Афган… Керулен можно и не считать, они там почти не воевали, так только, постреляли чуток. Зато целых две недели — отпуск!
Прапорщик мягко улыбнулся. Неясно даже, кто из девчонок больше ему обрадовался — Маша или Юлька! Была у него одна болтушка, а теперь вдвоем как насядут…
— Тащ командир! — хищно пригнулся Кобрин. — Непорядок какой-то, кричат… Вон, у того подъезда, где киоск!
Зенков углядел «тот подъезд» — и впрямь, толпа. Руками машут, орут… Команду отдавать «Кузе» не понадобилось, тот сам свернул.
— «Квадрат», «Змей» — за мной!
— Есть!
Блиндированные дверцы у «газона» широкие, тискаться не нужно — выпрыгиваешь в полном боевом. При виде советских десантников толпа притихла, но тут же зароптала снова.
— Чо ше стало? — громко поинтересовался Кобрин, чье знакомство с польским языком выходило за пределы военного разговорника.
Тетки сразу завопили вразнобой, но «Змей» умудрился-таки вычленить из ора ценную информацию.
— Мародеры! — обронил он, кидаясь к подъезду. — На третьем!
Зенков метнулся за ним, следом затопал «Квадрат».
Все квартиры в «фаловце» выходили на длиннущую общую галерею, что тянулась снаружи. Справа открывался проспект, слева пестрели десятки дверей, окрашенных в разные цвета, отделанных деревом или оббитых дерматином.
— Номер… Да вон!
Тонкий визг донесся из распахнутой двери, тут же обрываясь жалобным дребезгом битой посуды.
— Курва маць! — рявкнул голос погрубее.
Перехватив «калаш», Зенков ворвался в квартиру. Везде валялась одежда, газеты, осколки фаянса. Маленькая перепуганная женщина жалась в углу, подобрав ноги и запахивая рваный халат, а рядом с опрокинутым столом раскинул руки здоровенный мужик с выкаченными глазами, блестевшими, как стекляшки. Его клетчатая рубаха мокла кровью.
— Яцек, Яцек… — шепелявила хозяйка, рассеянно оглаживая синячище на всю щеку. Узнав русских, она пала на коленки с костяным стуком, причитая и воя: — Забили Яцка! То они забили!
Из комнаты вырвался небритый громила, габаритов не меньших, чем убиенный. В моряцком кителе, в солдатских шароварах и новеньких кедах он выглядел бродягой или дезертиром — на вторую версию указывал пистолет-пулемет «РАК», казавшийся игрушечным в огромных, мозолистых ручищах.
Наверное, первым желанием громилы было заткнуть женщину — и ствол метнулся к ней. Тут до убийцы дошло, что ненависть вторична, а первична опасность в образе русских солдат. Дезертир ощерился, разворачиваясь к дверям, но доли секунды Женьке хватило вполне.
Вышибив «РАК» ударом берца, Зенков всадил громиле коленом в вислое брюхо, и добавил «калашом» по испитой харе. Хоть и без приклада, но заехал хорошо — разбитые губы мародера брызнули красным. Удержавшись на ногах, громила взревел, и бросился вон, готовясь сшибить «Квадрата», маячившего за дверью. Сержант вежливо отшагнул — и дезертир бешеным носорогом вылетел на галерею…
На мгновенье Жеке показалось, что громила проломит бетонный парапет, но нет, тот выдержал, загудел только. Рев взвился в вой, мелькнули нелепо раскоряченные ножищи в кедах, и громадное тулово полетело вниз под яростные крики толпы.
— Я свой, я свой! — плаксивый крик вернул Зенкова на квадратные метры. — Отпустите!
«Змей» вывел из разгромленной спальни подельника громилы, тощего и несуразного мужичка в длинной ярко-красной куртке.
— Спустите! — взвизгнул подельник, согнутый в три погибели. — Я жалобиться буду!
Жека нехорошо улыбнулся.
— «Квадрат», спусти его!
— Эт-можно, — прогудел сержант.
Ухватив трепыхавшегося мужичка, «Квадрат» поднатужился, да и скинул того с галереи. Жуткий вопль оборвался, едва просверлив воздух. Толпа взревела еще пуще…
— Пошли, — буркнул Зенков.
— Пшепрошичь, пани… — виновато забормотал «Змей».
— Дзекую, дзекую — лопотала хозяйка. Синячище на ее щеке наливался багрецом.
«Пора, пора, — думал Женька, спускаясь по гулкой лестнице. — Выйду в лейтенанты, а потом… Я не я буду, если Машка не станет генеральшей!»
Полянку мы нашли идеальную. Ровная, зеленая, она выходила на опушку сосняка, но открывалась не в сторону города — пологий склон, лохматый от травы, скатывался к уютной низинке, поросшей тальником. Стоячей черной дугой ее прочерчивала безымянная речушка, вероятно, приток Клязьмы, а дальше вставали молчаливые ели в дружной компании берез, вздумавших желтеть.
— «Колючка» как раз за ними, — перехватил мой взгляд Киврин, — и КСП… Но нам же не видно?
— Значит, ее нет! — ухмыльнулся я.
— Мужчины-ы! — звонко завился голос Лизаветы. — Костер прогорает!
— Несем! — поспешно откликнулся я.
— Тащим! — закряхтел Володька, кое-как обхватывая целую кипу хвороста.
Похоже, что не мы первые, кто набрел на поляну — давнее кострище уберегало траву, занимая глинистую плешь, заботливо обложенную камнями. Костер лизал пламенными языками котелок, над которым священнодействовали Ядвига с Ромуальдычем. Они опускали в воду разные травы, как ведунья с ведьмаком, обнюхивая каждый листик, и степенно рассуждали о пахучем настое, по сравнению с которым «Чай индийский высшего сорта» — безвкусное пойло.
За мангалом следил Корнеев, то и дело посматривавший на Ядзю, а прочие закуски сочиняли в шесть рук Лиза, Наташа и Рита, обступив плоский, ноздреватый валун, застеленный газетами.
То, что моя девочка, моя красавица — «в положении», замечалось сразу, но живот пока не сильно уродовал стройный стан. Грации что-то живо обсуждали, поглядывая на особей мужеска полу, и хихикая.
«Бублик» пыхтел, охаживая топориком здоровенный сук, а Фейнберг растерянно топтался в сторонке.
Сгрузив дрова и улыбнувшись в ответ на благодарный синий взгляд Ядзи, я громко сказал:
— Герман, давайте расставим шезлонги!
— Давайте! — с готовностью откликнулся Джеральд. — А где…
— А вот! — я деловито потащил из багажника «Волги» легкие складные стульчики из трубчатых рамок, обтянутых брезентом.
— Э-э… — завис ученый. — Шезлонги?
— Миниатюрные! — ухмыльнулся я.
Мы окружили костер походными седалищами, и тут Витя солидно провозгласил:
— Кажись, готово!
— Кажись? — я сурово нахмурил брови. — Проверь, нету ли крови.
— А-а… — непонятливо затянул Корнеев.
— Ножом надрежь, и глянь!
— А-а! Да тут… Ага… Нету. Готово!
— К столу, товарищи! Ромуальдыч!
Вайткус торжественно звякнул стеклопосудой.
— Етта… Кому что?
— Девушкам вино, мне коньяк, — тут я не выдержал, улыбнулся коварно, — а товарищу Бергу — «Столичной»!
Алкоголь расплескался по бумажным стаканчикам, и коллектив поручил мне сказать тост.
— Я поднимаю свой… м-м… бокал вовсе не в честь великого праздника — до моего дня рождения две недели с хвостиком, а до Нового года еще больше… — нездешний «Мартель» качнулся в стакашке. — Я хочу выпить за дружбу! В наш коллектив влился Герман… Откуда он, никто не знает, это тайна… — девчонки хихикнули. — Зато всем нам хорошо известна старая истина — дружбу надо крепить! Желательно — от сорока градусов и выше. Ну, за дружбу!
— Ур-ра-а! — воскликнула Лиза, и стаканчики сошлись с коротким шорохом.
Сделав хороший глоток, я с удовольствием следил, как за стеклами очков мученически ширятся глаза Фейнберга, принявшего вызов russian vodka. Одолел-таки!
— О-о…
Ядзя с Ритой одновременно протянули свои стаканы с морсом.
— Запей, запей!
— О, сэнк ю… — Джеральда передернуло. — У-ух! Крепка, зараза!
Все рассмеялись — и набросились на закуску.
— Вить… — шепнул я, и Корнеев с готовностью пришатнулся. — Ядзя на каком месяце?
Виктор заалел, как галстук на шее юной пионерки.
— На четвертом… — вытолкнул он, рдея.
Я укоризненно покачал головой.
— Соблазнил бедную девушку, и радуется…
— Да она сама! — громким шепотом ответил Корнеев. — Еще тогда… Прямо в больнице… Я и сам не понял, как вышло…
— Ладно, ладно… Знаем мы вас, ловеласов! Ядзя!
— А? — встрепенулась Корнеева.
Ядвига напомнила мне Инну, только не утонченную горожаночку, а в образе здоровой барышни-крестьянки, вскормленной парным молочком, да медом с пасеки, да свежайшей кабанятиной.
— Витя тебе, конечно, не напомнил о должке… — проговорил я в обличительном тоне.
— О каком? — распахнулись голубые озерки.
— Что значит — каком? — нарочито строго нахмурился я. — А кто мне компенсирует неявку на свадьбу в количестве двух поцелуев?
— Чего-чего? — завозилась Рита, посматривая на Ядвигу, что закатилась переливчатым смехом.
Мне было понятно, что веду себя несолидно, но на что только не пойдешь, лишь бы сплотить коллектив.
— Ну, я же не был у них на свадьбе, — терпеливо растолковал я.
— Ну? — Ритины бровки начали сходиться.
— Ну, и вот. Не был… Невесту не целовал… Выходит, она мне должна три поцелуя!
— Ставки растут! — гулко захохотал Ромуальдыч.
— Верну! — пылко воскликнула Ядзя, и приложила пятерню к груди. — Клянусь! Все четыре!
— Ну, тогда выпьем…
— За любовь!
Вторая порция коньяка уняла нервный натяг, словно колки струн скрутились — и струны ослабли.
— Хорошо тут у вас, — пьяно улыбнулся Фейнберг. — Хорошо и… и всё!
— У нас, Герман, у нас!
— Да, да! — усердно закивал Джеральд. — Генерал Иванофф обещать, что скоро очень я увидал… увижу свою жену. Ее вывезли в Мексику, оттуда на Карибы… Самолетом в Касабланку… Сейчас она в Италии…
— О, совсем рядом! — подхватил я, отставая от «новенького», и тут же пристал к Володьке, спросил его громким шепотом: — Ты предложение делал уже?
— К-какое? — промямлил Киврин, хотя и он, и Наташа зарумянились одновременно.
— Руки и сердца!
— Н-нет еще… — забарахтался холостяк, пугаясь наплыва чувств. — Просто… понимаешь…
— Това-арищ Киврин! — мое начальственное сопение вышло в меру свирепым. А то я не знаю, что Володька второй месяц таскает с собой колечко с камушком! — А ну, перед лицом своих товарищей!
И наш робкий аналитик медленно встал. Деревянной походкой зомби обошел костер… Суетливо порылся в карманах, бросил на меня панический взгляд… Нет, нашел! Маленькую коробочку, обтянутую синим бархатом…
— Наташ… Наташенька… — зазвучало в полной тишине, только костер потрескивал. — Выйдешь… за меня?
Тихое «да…» слетело с девичьих губ, как опадающий листок. Закружилось с клубившимся дымком, поднялось выше елей и унеслось к небесам, туда, где заключаются браки.
Обратно «Волгу» повела Рита. Меня не развезло, я вообще не напиваюсь, но рисковать — зачем? Тут и ехать-то… Но лучше не надо. Пусть всё будет хорошо…
Покачиваясь на переднем сиденье, я думал об этих и прочих пустяках, и с умилением глядел на водительницу. Ну, вот какая жена стерпит, чтобы его благоверного одарили четырьмя долгими поцелуями?
— Наглая такая эта Ядзя! — Рита словно подслушала мои мысли. — Ладно там, ты под хмельком, но она-то не пила! Нет, чтобы быстренько отделаться… чмоки-чмоки в обе щеки! Нет же, в губки! Да еще долго так! Хорошо, хоть Витька заснул…
— Ну, подумаешь, — ворохнулся я, — четыре разика…
— Каких четыре? Пять!
— Разве? — промямлил я.
— А вот, представь себе! И Лизка к тебе приставала, и Наташка…
— А ты?
Рита притормозила. Потянулась ко мне (я подался навстречу) и нежно поцеловала.
— Молодец, что Володе придал ускорения, — молвила она, светло улыбаясь. — Наташка счастли-ивая… А как Джеральд захорошел! — хрустальный смех наполнил салон. — Я сразу Староса вспомнила… Тоже, ведь, американцем был! Ничего же, обрусел, на человека стал похож… Ах, Мишечка! Как бы я хотела… — девичьи пальцы в волненьи переплелись с моими.
— Чего бы ты хотела? — ласково спросил я.
— Пусть хоть один год, один этот год! — вырвалось у Риты. — Пусть всё будет хорошо! И у нас, и вообще!
— Пусть! — воскликнул я, целуя Ритины пальцы.
Девушка со смехом отняла у меня руку, щелкнула рычажком переключения передач. Машина тронулась, и покатила.
Если бы я только знал, какой выдастся год впереди…
Что случится осенью, чего нам ждать зимой…
Но я улыбался в счастливом неведении. А «Волга» бодро фырчала, наматывая на колеса считанные километры, и оставляя позади прожитые секунды и минуты, в которых измеряется жизнь…
«Всё будет хорошо, — думал я назло провидению, — и даже лучше!»
«Гости съезжались на госдачу…» — улыбнулся Андропов. Все «безразмерные» черные «ЗиЛы» не смогли разместиться во дворе, и выстроились вдоль забора. А еще охрана, все эти «лидеры» и замыкающие… Целая автоколонна получилась.
Идея вывезти Политбюро «на пленэр» пришла в голову Брежневу. Ну, а раз так, то принимай незваных, Леонид Ильич!
Председатель партии, словно мысли Ю Вэ считав, бодро проворчал:
— Ничего, Витя справится! Она у меня готовить любит…
— На такую-то ораву? — хмыкнул президент.
— Так мы ж не всем гамузом! — хохотнул Леонид Ильич. — Капитонова не будет, и Долгих, и Катушева… Даже Романов не смог вырваться, на что уж партийную дисциплину блюдет. Кунаев вторую неделю по степям носится, хе-хе… — завидев Мазурова с Пельше, он оживился. — Пойду курну, пока Витя не видит!
— Всё будет доложено, — шутливо погрозил Ю Вэ.
— Эх, чекистская твоя душа! — вздохнул Брежнев с наигранным огорчением. — Не смыслишь ты, Юра, в маленьких радостях жизни!
Хозяин дачи торопливо спустился с крыльца, закуривая сигаретку «Дукат», как бы не третью за утро. Поздоровался за руку с Сусловым, и начал свой «обход» — привечал гостей, кивал офицерам из «девятки»… Поднимал людям настроение.
«А заодно поддерживал давний образ души компании», — подумал Андропов, и протянул руку подходившему Суслову.
— Михаил Андреич, я вас приветствую!
— Здравствуй, Юра, — церемонно кивнул главный идеолог.
— До меня слухи дошли, что вы на пенсию собрались? — Юрий Владимирович подпустил прищур к глазам. — А чего так?
— Пора, Юр, пора… — выговорил Михаил Андреевич, кротко улыбнувшись. — Возраст! Ну, еще годик меня потерпите… Юра… — взгляд, брошенный из-за очков, был быстр и пристален. — Это правда, что ты задумал Чаушеску сместить?
— Свергнуть, если уж на то пошло, — неловко усмехнулся президент СССР. — Уж больно зарвался «Коленька». Не знаю, был ли культ Сталина, но личность — была! А тут… Всю власть загреб под седалище, с Западом любезничает, с нами через губу разговаривает… Нет, так не пойдет! Просто… — он сменил тон на доверительный. — Понимаете, не хочется дело до вторжения доводить. Право, легче организовать переворот — в лучших американских традициях!
— Понимаю, — серьезно кивнул Суслов. — Этот… «Гений Карпат» извратил социализм не хуже «великого кормчего». А кого прочите на… хм… вакантное место?
— Да там целая очередь! Георге Апостол, Ион Маурер, Киву Стойка…
— Пожалуй… — затянул Михаил Андреевич. — Эти не подведут, — он усмехнулся уголком рта. — По крайней мере, в первые годы! М-да… Нет, идея хороша, тут я согласен. Пообещаем восстановить Муреш-Венгерскую АО, и венгры из Трансильвании активно поддержат смену власти. Присоединим Румынию к Восточному Общему рынку… Юр, я правильно понял?
— Абсолютно, — серьезно ответил Андропов. — Восточный блок, раз уж так назвали, должен быть един и нерушим, что у Балтики, что у Черного моря.
— И у Адриатики? — тонко улыбнулся Суслов. — М-м?
— А это уже второй пункт нынешней повестки, — отзеркалил улыбку Юрий Владимирович. — Тито умер, но югославы послушно исполнили последнюю волю покойного вождя — избрали Президиум, вступили в СЭВ уже по-настоящему… Вон, даже со своим Движением неприсоединения завязали — подписали Варшавский договор! Примем, конечно… — он широко, по-мальчишески ухмыльнулся. — А как итальянцы запрыгали, стоило нашим крейсерам в Дубровнике отшвартоваться! Ничего, пусть привыкают. А вот с Албанией — проблема…
— Пронунсиаменто? — щегольнул словцом Михаил Андреевич.
— Ну, а как еще? — президент сохранил серьезность. — Энвер Ходжа сам не уйдет. Албания и без того нищая, а сколько он еще начудит? Мехмет Шеху… Есть там такой — второй после Ходжи, и стоит за «примирение с братьями по социализму»…
— Вроде, подходящая кандидатура, — рассудил Суслов. — Но это мое личное мнение, Юр! Надо все хорошенько обдумать, рассмотреть варианты…
— Для того и собрались, Михаил Андреич! — развел руками Андропов. — Для зачина, так сказать…
В дверях показалась Виктория Петровна, и певуче объявила:
— Борщ готов! Прошу к столу!
Елена фон Ливен ощущала сразу и азарт, и вину. Азарт будил профессиональные навыки, вбитые многолетними тренировками, а вина разжигала злость.
Нет, «Люцина» всё понимала прекрасно — Борис просто тревожился за нее. Это льстило, это нравилось, но и сопротивление вызывало… С выбрыками.
Ну да, ну вот такая она! Не скромная домохозяйка, прячущаяся за мужниной спиной, а вольная амазонка! Да и потом, разве работа «в поле» — ее каприз? Нет же! В образ Ирены Зарембской войти больше некому, а иначе проникнуть в подполье, в недра «Солидарности» не получится.
Боже, она целый день вдалбливала Борюсику, что ничего не кончено, и гордиться победами в «тихой войне» глупо. Зачистили тысячи мерзавцев? Молодцы! Вот только их место займут миллионы! Называйте их обманутыми, жертвами манипуляций или еще как, но суть одна — на мутной волне инспирированного «народного гнева» выплывут трусоватые «умеренные», вроде Леха Валенсы, и возьмут власть. Доведут до конца план «Полония», задуманного убиенным Бжезинским.
«Ох, уж этот Збиг… — думала фон Ливен, одолевая подъездную дорогу. — Его высокоинтеллектуальная тупизна прямо завораживает неоконов…»
У небольшого особняка, выстроенного в два этажа, толклись крепкие ребята пролетарской наружности — личная гвардия председателя «Солидарности». Перед Еленой, хранившей ледяное спокойствие, парни неуверенно замялись.
— Пшепрошичь, пани… Радиофон и оружие сдаем.
«Пани Заребска» молча рассталась с «ВЭФом», затем достала из сумочки увесистую «Беретту». Гвардейцы уважительно кивнули, и расступились.
— Проше вейшчь, пани!
И девушка вошла в приоткрытые двери.
«И куда теперь?»
По сводчатому коридору первого этажа бегали и суетились десятки людей, напоминая Смольный в октябре. Надрывались телефоны, мешалось множество голосов, стрекотали пишмашинки и шуршали ворохи бумаг.
Фон Ливен кивнула себе — «дресс-код» она просчитала верно, натянув джинсы и блузку с курточкой. Тут все так бегали — хоть в поход, хоть в народ.
Заступив дорогу взмыленному бородачу, Елена резко спросила:
— Где Лех?
Бородач, поправив очки, сползавшие с потного носа, ткнул пальцем вверх.
— Там где-то!
Второй этаж напоминал первый, та же суматоха с неразберихой, но народу поменьше. И тут в коридор стремительно вышел Валенса — усатый, взлохмаченный, в заношенных «ливайсах» и новенькой белой рубашке.
— Пани Ирена! — замаслился он улыбкой. — Прошу, прошу! Куда ж ты пропала?
— Не поверишь, — отрывисто бросила девушка, заходя в приемную. — Охотилась на Машерова с нашим толстяком!
— И где этот неугомонный? — в голосе Валенсы зазвучала натянутость.
— Угомонился! Работал спецназ.
— Русские? — прищурился председатель.
— Ты не поверишь! — хохотнула «Люцина». — Жиды!
— Да-а, мне докладывали…
Лех, похоже, чувствовал себя неловко и, как будто в порыве загладить неприятную подозрительность, предложил тоном, развязным от смущения:
— А давай выпьем!
— А давай! Ух ты, — вскинула бровки Елена, — «Шато-Марго»?
— Привыкаю к буржуйской жизни! — Валенса со смешком протянул ей бокал.
— За революцию! — выдохнула девушка, не переигрывая.
— За нашу победу! — серьезно подхватил мужчина.
Выпив, он полез со слюнявым поцелуем, но Ливен отстранилась, молвив с ехидцей:
— А Доната позволяет тебе приставать к другим женщинам?
— Вечно ты все испортишь… — поморщился Лех, и тут словно некий душевный нарыв вскрылся в нем. Председатель побледнел, и в его голосе прорвались истерические нотки: — Сегодня, Ирена, все решится! Прямо вот здесь! Помнишь, ты как-то сказала, что госпереворот можно устроить лишь в одном случае — когда мы сами попадем в правительство? Помнишь?
Возможно, Валенса устраивал еще одну проверку, но рискнуть стоило.
— Всё правильно, — кивнула Елена, отставляя пустой бокал. — Будь в Польше демократия, тебя бы и без того выбрали, как Гитлера в тридцать третьем. А, раз ее нет, нужно иметь хотя бы маленькую власть, чтобы добиться большей. Вон, как Пиночет провернул. Иначе придется действовать методом Фиделя Кастро — партизанить и штурмовать!
— Всё правильно! — с жаром повторил Лех, замолк на пару мгновений, и выпалил: — Скоро сюда подъедет Ярузельский!
— Кто-о⁈ — изумилась фон Ливен. — Наш трусливый министр обороны?
— Да! — залучился председатель. — Мы долго друг друга обхаживали, и вот, как-то пересеклись на пустынном шоссе. Он — на «Чайке», я — на подержанном «Фиате». Короче, если все пойдет по плану, этой ночью «Железный Войцех» станет председателем Военного Совета национального спасения! Он тут же введет военное положение, интернирует Грабского и генерала Милевского, вместе с «партийным бетоном», назначит себя Председателем Совета Министров… А я, — он надулся и ткнул себя пальцем в грудь, — стану его заместителем!
— Ну, ты меня удивил… — покачала девушка головой. — М-м… Дай подумать… Войцех понял, что «Солидарность» не даст ему жить и править спокойно, и пошел на союз с тобой. Так?
— Так! — просиял Валенса.
— Но тогда возникает вопрос: а зачем, вообще, вводить военное положение, если гонять «Солидарность» не придется? И как тогда сплотить поляков? Точнее — кого назначить врагом? Коммунистов? И последнее. Что скажут русские?
— Вот! — вознес палец Лех. — Русские и есть наши враги! Разве не так? А тех, кто сомневается, мы убедим завтра! — похоже, выдержанное бордосское ударило ему в голову — лицо налилось нездоровой краснотой. — Выведем многотысячную демонстрацию — и ее расстреляют русские солдаты!
— Что за бред? — нахмурилась «Люцина», моментально уяснив подлую задумку.
— Переодетые в русских солдат! — хихикнул Валенса, наслаждаясь сладким моментом триумфа. — Но! — он вскинул толстый палец. — Учти, теперь ты отсюда выйдешь только завтра к вечеру. Изоляция касается всех, даже меня!
— Понимаю… — затянула Елена, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Иллюзионист не выдает секрет фокуса.
— А что делать? — Валенса лицемерно вздохнул. — Люди есть люди… Кстати, вон за той дверью — душевая и биде!
— Пошляк! — поморщилась девушка.
Председатель весело, но и немного нервно захихикал.
— Послушай, Ирена… А не сыграешь ли роль моей секретарши? М-м? Я так буду выглядеть гораздо представительней!
— Договорились… — усмехнулась Ливен. — Если пристроишь меня на хорошее место, когда… хм… сместишь «Железного Войцеха».
В глазах у Валенсы разгорелись темные искры, и Елена даже немного загордилась собой, верно вычислив своего визави, бывшего работягу, а нынче — политика, матереющего день ото дня.
— Договорились! — эхом отозвался Лех, усмехнувшись. — Доната моя хороша и на кухне, и в постели, но мне всегда нравились независимые и умные женщины…
До чего бы еще дошел разговор, неизвестно, но в этот момент широко открылась дверь, впуская «революционный» гомон — и высокого, нескладного министра обороны — в генеральском мундире и непременных темных очках.
«Пиночет польского разлива!» — мелькнуло у фон Ливен, а в следующую секунду она вспорхнула с кресла, цепляя самую обворожительную из своих улыбок.
— Добрый вечер, пан Ярузельский! — зажурчала она. — А мы вас заждались!
Войцех слегка покраснел, смешался, но ему подсобил Валенса, направив будущего «Верховного правителя» в кабинет.
— Прошу! — небрежно обернувшись к девушке, он велел: — Подадите вина, Ирена.
— Сию минуту! — захлопотала «Люцина».
Заговорщики скрылись за дверью, а Елена быстренько выставила на поднос пару бутылок с вином и виски. Прислушалась, и закатала штанину джинсов, доставая запасной радик, прицепленный к ноге.
Переключить в режим диктофона… Готово. Памяти у «Теслы» хватит ненадолго, минут на двадцать, но запечатлеть для истории детали заговора эта электронная плашка успеет.
Порог кабинета фон Ливен переступила, стараясь не переигрывать с качанием бедер. Улыбочка…
Двое мужчин смолкли, оборачиваясь к ней, а Елена непринужденно выставила спиртное на отдельный столик. Ага, тут и буфет есть… Закуску… Подсохла закуска, да и черт с ней… Сюда ее, поближе к бутылкам… А радиофону будет удобно за резной дверцей…
Выйдя в приемную, «Люцина» мгновенно стерла улыбку.
«Думай, думай, голова… Как связаться с нашими — и не попасться? Думай, ты же у нас умная женщина…»
В Иванове будто качались весы — омахивая стрелкой дугу от облегчения до ожесточения. Хотелось и потискать Елену, утешить ее, и отшлепать. Впрочем, второе ощущение принимало уж больно игривый оттенок…
Девушка сидела напротив, забравшись с ногами в глубокое кресло. Она выглядела очень уставшей и расстроенной.
— Знаешь, — тихо сказала Елена, — я тогда понимала каждую мелочь, но все равно, витал какой-то сюр… М-м… Слишком много мерзости! Эти… демонстранты, они были такие радостные, воодушевленные… Махали дурацкими плакатами… «Да здравствует свобода!», «Русские, возвращайтесь домой!» В таком вот духе… Сотни тысяч человек, Боря! Я, конечно, не сама смотрела, а трансляцию — там, в приемной, стоял большой телевизор. Понимаю, что оператор может поработать с разных ракурсов, создавая обманчивое впечатление массовости, но снимали с нескольких точек, и с какого-то этажа Дворца Культуры и Науки тоже. Море голов! А потом вышли эти, в нашей форме… Подкатили бэтээры, они поспрыгивали с брони, и сразу начали стрелять. Веером! Длинными очередями! Люди падали, как кегли… Паника началась, давка, а эти выродки только «рожки» меняют… Двести убитыми и… Я не помню уже, сколько тысяч раненых. Ужасно… А самое ужасное, что люди-то думают на нас!
Генерал-лейтенант мрачно кивнул. Перемотал кассету, и вдавил клавишу «PLAY».
— Ваши «партизаны», смотрю, разбушевались, — послышался Ленин перевод, наложенный поверх глуховатого голоса Ярузельского, бесстрастного, чуть ли не равнодушного. — На прошлой неделе подбили три русских танка, поза-позавчера еще два…
— Да-а! — резковатый голос Валенсы сочился довольством. — Заделали мы русским козу, хе-хе… Не, они терпеть не стали, сразу десант отправили в рейд. Ну, так… Мы ж тоже не пальцем деланные! Кстати, спасибо за мины. Иначе… Нет, мы бы все равно их разделали, но слишком большие потери… А нам зачем?
— Мне доложили, что двум русским бронеавтомобилям удалось вырваться…
— А! Это, которые в Тухольских борах? Да-а! Мы тогда на самих загонщиков облаву устроили, ха-ха! А этих, что скрылись… Найдем! Найдем, не пожалуем!
Иванов раздраженно шлепнул по кнопке «STOP», и тут же, словно дождавшись сигнала, постучали в дверь.
— Да-да! — отозвался генлейт, досадливо морщась.
В кабинет шагнул сам Цвигун. В ладном костюме-тройке он выглядел верным ленинцем, а тяжелая поступь и набрякшие веки выдавали застарелое утомление.
— Здравствуйте, Елена, — сказал он очень спокойно, и добавил без тени улыбки: — Вы — настоящая боевая подруга разведчика.
— Рады стараться, вашбродь, — вытолкнула девушка.
Семен Кузьмич наметил улыбку, изогнув уголок губ.
— Всегда хотел спросить, — заговорил он натужно-обычным голосом. — А почему вы представляетесь баронессой? Вот, Александр Карлович фон Ливен… Вам он кто?
Елена задумалась.
— Прадед, кажется… — смущенно выговорила она.
— Так вот, — внушительно сказал Цвигун, — вашему прадеду… а, может, и раньше кому… император пожаловал титул светлейшего князя. Вот и к деду вашему, Александру Александровичу, обращались, как к его сиятельству, и к отцу вашему, Владимиру Александровичу.
— Ох, застыдили вы меня совсем… — пробормотала фон Ливен конфузливо. — Это так Америка повлияла, там только одних королей уважают — автомобильных или нефтяных! Понимаете, все эти аристократические онеры были от меня далеки, да и толку от них раз Империи нету. А вот, что род свой не помню… Вот это плохо.
— Будешь себя так вести, — мрачно пробурчал Иванов, — на тебе он и закончится.
— Значит, продолжить род надо! — дерзко высказалась девушка, и показала генлейту язык.
Теперь пришел черед краснеть Борису Семеновичу.
— Что, уела? — хмыкнул Цвигун. Снова построжев, он кивнул на магнитофон. — Слушал?
Иванов хмуро кивнул.
— Юра… Юрий Владимирович велел дать запись в прямом эфире, — без охоты заговорил он. — И пусть те подонки выступят! Троих мы словили-таки, и вывезли в Гродно. Они много чего наговорили на камеру! И кто отдал приказ стрелять, и сколько за эту гнусность платили… Ох, и намаемся мы с этой их брехней!
Семен Кузьмич скорбно улыбнулся.
— Не о том думаешь, Боря, — сказал он вполголоса. — Ну, провокация… Ну, и что? Мало ли их было! Вот и назовем реальных виновных, предъявим доказательства, выведем на чистую воду.
— А у тебя о чем голова болит? — насупился генлейт.
Председатель КГБ недовольно посмотрел на него.
— Борь, в Польше другое началось… — заговорил он с вкрадчивой мягкостью. — Неужто не заметил?
— Какое другое? — полюбопытствовала Елена.
— Война! — жестко вытолкнул Цвигун. — Опосредованная… Словечко еще такое есть, мудреное… Прокси-война. Но хрен редьки не слаще.
— Не хреново девки пляшут, — в ошеломлении забормотал Иванов, — по четыре сразу в ряд…
Тряска прекратилась, как будто нудная боль прошла. Стих рев дизеля, защелкал остывающий металл, а в открытую бронедверцу надуло запахом хвои.
Кряхтя, с усталым удовольствием распрямляя ноги, Зенков выбрался из «Тигра» — слух прошел, что горьковчане так и назвали свои бронеавтомобили. Но Жеке было не до того.
Двое суток не спавши, не евши! Как в войну, прямо… Так сейчас же не Великая Отечественная!
«А какая?» — ледышкой скользнула мысль.
— «Змей»! — негромко позвал прапорщик.
— Все спокойно, тащ командир, — доложил Кобрин.
Зенков огляделся. Полосатый внедорожник старлея Бергмана, покоцанный осколками, скособочился неподалеку. За ним маячила БМД, еще пуще испятнанная попаданиями — пули лупили гроздьями, всю краску посдирали.
С лущенной брони тяжело спрыгнул Марьин. Пошагал, припадая на левую ногу — штанина закатана, бинт мокнет красным… Не смертельно, но болезненно.
— Товарищ майор… — Женька козырнул по старой памяти и, лишь отдав честь, вспомнил, что потерял голубой берет во вчерашнем бою. Поморщился, и договорил: — Вроде все спокойно. Отсюда и до моря, и до ближайшего городишки расстояние одинаковое… — он смолк, закидывая голову.
За путаницей колючих сосновых лап надрывались турбины боевых самолетов. В прогале мелькнули хищные силуэты Су-24, меченые красными звездами, а не «шахматными досками» польских ВВС.
— Наши! — крикнул «Кузя», и мигом схлопотал от «Квадрата».
— Цыц!
Морщась, майор прислонился к «Тигру», и поманил Бергмана. Тот подбежал грузной трусцой.
— Товарищ командир…
— Не время, старлей, — отмахнулся Марьин, раскладывая карту на теплом капоте. — Глядите! В засаду мы попали вот здесь. Отступали лесом… потом вот по этой дороге… вот досюда. А теперь… — он усмехнулся. — Слушайте последние известия. Радист наш, хоть и салабон, а дело знает туго — связался со штабом в Легнице. Короче. В Варшаве переворот, как в Чили, и случилось это безобразие в ночь на двадцатое. Всю власть захапала тутошняя хунта, главные — Ярузельский и Валенса…
— Валенса⁈ — выпучил глаза Бергман, он же «Борман», и стушевался. — Простите, товарищ командир! Ладно, там, «Железный Войцех», но Валенса… Профсоюзный бонза!
— И тем не менее, — нахмурился майор. — Их уже поддержали Штаты, а «мировая общественность» потребовала немедленно вывести наши войска…
— А мы? — напрягся Зенков.
— А мы их послали! — ухмыльнулся Марьин, и сосредоточился. — Короче. Приказано двигаться в направлении на северо-восток, в Подляшское и Верминско-Мазурское воеводства… — он встрепенулся, расслышав далекие глухие разрывы.
— Наши работают! — зашептал Кузьмин, боязливо косясь на «Квадрата». — Штурмовка…
— Туда! — приказал майор, махнув в сторону бомбежки. — По машинам!
Перевалив две невысокие гряды, густо поросшие соснами, «Тигры» и БМД выехали к небольшому военному городку. От комендатуры, штаба и казарм мало что осталось — бомбы с ракетами основательно перепахали военчасть. С десяток бойцов в польской форме очумело бродили у развалин склада, но, завидев десантников, разбежались.
— Прапор! — крикнул командир, не слезая с брони. — Двигай к гаражам! Там, по-моему, еще что-то уцелело. Пригодится в хозяйстве… И солярку, солярку ищи! Баки сухие!
— Есть! «Кузя»…
— Ага!
— Деревня! «Агаганьки»… — фыркнул «Квадрат», но воспитывать не стал.
Бетонные гаражи вскрылись наполовину, кирпичи перемешались со щепой, с искореженным металлом — пахло кислой вонью взрывчатки и цементной сушью.
Пара боксов уцелела. В одном стоял бортовой «ЗиЛ», а в другом — БРДМ.
— Берем! — решил Зенков. — «Кузя», займись…
— Только на ней движок бензиновый, — предупредил Кузьмин.
— Да и хрен с ним…
— Нашел! — раздался трубный глас «Квадрата». — Ого! Восемь… не, десять бочек! Полных!
— Бензина?
— Соляры!
— Живем!
Взревел движок БРДМ, и машина выкатилась на свет. Тут же, рокоча гусянками, подвалила БМД. Майор бочком, отпуская матерки, пристроился на орудийной башенке.
— Заправляемся по полной! Прапор, старлей! Принимайте боеприпасы — нарыли на складах. Как только не сдетонировало…
— А это чего? — сунулся «Квадрат».
— Закусь!
— Ух, ты… — расцвел сержант, хватая ящик. — Тушенка… Сгущенка! А это чего?
— Хлебцы, — понятливо улыбнулся Марьин. — В дороге поедим, здесь задерживаться не стоит… И поглядывайте кругом!
— Бдим, тащ майор! — бодро доложил «Змей». Дуло ДШК хищно шевельнулось, и кто-то военнообязанный шарахнулся в кустах на пригорке.
— Ни стшелай! — пронесся испуганный вопль. — Ни стшелай!
— Да на фиг ты мне сдался… — проворчал Кобрин.
— Прапор! Поведешь «Бардак».
— Есть!
— Грузимся!
Управились минут за двадцать, даже пару бочек с дизтопливом привязали на корму БМД, а внутрь запихали провизию и флягу с водой. «Кузя», по неистребимой хомячьей привычке, даже пару ЗИПов приволок.
— По машинам! Марш!
Первым тронулся «Тигр» Кузьмина, замыкающим выехал «Борман».
Зенков рулил вторым, и радовался, что впереди не БМД катится, а то наглотался бы смердящего дизельного выхлопа.
Держась за баранку одной рукой, он загреб ложкой тушенку, и захрустел хлебцем. М-м…
Что может быть вкуснее! Ну, разве что сгущенка…
«Пустим баночку на десерт!» — ухмыльнулся Жека, и добавил прыти мотору, чтобы не отставать от «Кузи». Как там Мишка Гарин говаривал?
«Всё будет хорошо, и даже лучше!»
«Лучше бы не ел!» — подумал Зенков. Банка тушенки да банка сгущенки — это, конечно, хорошо, так ведь в сон клонит!
«После сытного обеда, по закону Архимеда полагается поспать…»
А ты за рулем, да еще в авангарде, и впереди, за открытой бронезаслонкой, тряская лесная дорога. Сама монотонность ямистого пути, бесконечное однообразие сосновых стволов по близким обочинам вгоняла… нет, даже не в дрему, а в некое снулое оцепенение. И ты, как автомат, крутишь баранку, отсчитываешь километры, но реагируешь на всё заме-е-едле-енно-о… Как во сне…
Неожиданно лесной шлях, заросший травой, влился в грунтовку — широкую и не слишком давно грейдерованную — а по ней, кроша глину, рокотали танки.
Пока Жека очнулся, «Бардак» едва на «Т-72» не наскочил. Тормоза! Заднюю!
Потея от страха и шипя со стыда, прапор полез в башню к пулемету. Вовремя заметив, что танки замерли, а с их брони спрыгивают и несутся к БРДМ автоматчики, он и сам схватился за «калаш». Высунулся, все еще плохо разумея, с кем его свела неверная судьба.
— Бросить оружие! — металлический голос репродуктора ударил по ушам, швыряя в явь. — Кто такие?
— Свои! — хрипло выкрикнул Зенков, кляня себя за лень. Ну, мог бы чертова белого орла на броне замазать! А парни с автоматами уже рядом, затворы так и клацают…
Положение спас Марьин — его «Тигр» вынесся вперед, и майор явил себя народу. Обгоняя танковую колонну, хрустя обочечным гравием, подъехал «винтажный» БТР-152. Прокатился, замирая. Из распахнутой дверцы выглянул сам Главнокомандующий Объединенными Вооруженными силами государств-участников Варшавского договора.
Невысокий, кряжистый маршал Куликов выглядел в полевой форме рослым, этаким советским Наполеоном.
— Майор Марьин, товарищ маршал! — гаркнул «Маша», представляясь. — Вывожу часть вверенного мне батальона из зоны боев!
— А-а, десант! — заулыбался Виктор Георгиевич, и тут же сощурился, кивая на колонну тентованных «Уралов», перемешанных с БТР-70 — и все мечены белыми орлами. — А что это у тебя за «хвост» тянется, товарищ майор?
— Поляки, но наши, товарищ маршал, — смутился Марьин. — У нас от роты две «Тигры» уцелели, да БМД. «Бардак» мы затрофеили…
Куликов полоснул Жеку взглядом, как лезвием.
— Из боя вышли с победой, боеприпасами разжились, — докладывал майор, — и тут натыкаемся на польскую колонну! Ору нашим: «К бою!», а командир ихний… подполковник Залевский… полотенцем белым машет. Так, мол, и так, отказываемся хунте служить! Они все из 8-й Дрезденской механизированной дивизии…
— Вижу, — обронил маршал, скользнув глазами по отличительной белой трапеции на бортах бэтээров, и усмехнулся. — Нормально, майор. Мы тоже «хвост» тащим — освободили по пути зэков из лагеря интернированных, а там сплошь «партийный бетон»! Грабский, Милевский, Мочар, Ольшовский… Всё тутошнее Политбюро. Ну, я им втолковал политику
— Есть, товарищ маршал! — козырнул Марьин, и замер.
Издалека, нарастая, раскатывался тяжкий свистящий клекот. «Шилка», следовавшая в «маршальской» колонне, беспокойно ворохнула башню, задирая четыре ствола.
— Не боись, майор, — ухмыльнулся Куликов. — Свои!
Вынырнув из-за леса, над колонной прошелся громадный «крокодил» Ми-24, хлеща винтами и закручивая вихорьки ржавой хвои.
— По местам! Марш!
Связавшись с инвертором, мы здорово запустили работу с хронокамерой. Ну, а что делать? Лишних людей нету, все заняты, а у Фейнберга неполный допуск.
Единственно, что успели — телекамеру оставили напротив. А то мало ли… Вдруг Терминатор явится.
Пусть лучше дежурные из первого отдела справляются с залетными Т-800…
— Эй! — Киврин невежливо сбил меня с мысли. — Оглох?
— Чего-чего? — я до того задумался, что не сразу понял, где печатаю шаг. Почудилось даже, что мы с Володькой топаем по коридору почившего объекта Х-1410. Такой же темноватый проход, и тусклые полусферы светильников на далеком потолке горят через одну, и сквознячок потягивает запашком нагретой изоляции…
— Я говорю, инвертор надо где-то испытывать! — терпеливо повторил завлаб. — Ну, не знаю… В пустыне где-нибудь, или в степи, чтобы все ровно, плоско до горизонта. Километра два дальности гарантирую — тахионные ундуляции мы уже раз десять моделировали. А сейчас практика нужна! Два с половиной километра — это на пределе, энергетическая сфера получается метров пять в поперечнике — она, считай, половину любого танка уделает. Микрогнезд с антивеществом будет, как дырок в сыре — развалит и броню, и экипаж… Но ты-то хочешь, чтобы инверсионная машина доставала на все двести кэмэ!
— Не я, — поднял я палец в назидание, — а министерство обороны. Половину любого танка надо с орбиты уделать.
— Да как⁈ Рассеивание, знаешь, какое? Энергосфера раздуется в тысячи раз! Мегаватт вбухаем уйму, а толку ноль! Так только, озоном будет попахивать слегка, от ионизации…
— Володя, — сказал я прочувствовано, — родина надеется на тебя! Думай, соображай…
— Ага… — проворчал Киврин. — И получишь к пенсии Орден Сутулого на грудь! Ладно, помаракуем… — вздохнул он.
Мы вошли в мой «дом нумер два» — родимую лабораторию локальных перемещений. Бандура тахионника громоздилась памятником самой себе, а темная хронокамера в «наушниках» бета-ретранслятора бликовала на солнце темно-зеленым, как стекло у бутылки из-под шампанского. Облака, выцедив хиленький ночной дождик, стыдливо разошлись, и лучи били в окна прямой наводкой. Овально отсвечивал начерченный круг подставки, уныло свисали суставчатые манипуляторы.
— Наташка сегодня Ленку Браилову вспоминала, — заговорил Владимир, утишая голос. — А мне даже как-то стыдновато стало. Вот, думаю, я и забыл уже! И про Ленку, и про Мишку… А ты?
— Помню, — хмыкнул я невесело, — но смутно. Совесть не дает забыть насовсем. Сам же их отправил! Туда, не знаю, куда… Времени сколько уже прошло — и тишина…
А дальше всё происходило совершенно по-киношному. Лаборатория сотряслась, всё поплыло, как в отражении на воде. Сквозь двойные стеклянные панели хронокамеры бесстыдно забелела чужая облицовка. Я моргнул, а все уже прошло.
Только на подставке громоздилась небольшая коробка.
— Вам посылка… — растерянно забормотал Киврин. — Получите и распишитесь…
Не дослушав, что там еще донес поток его сознания, я бросился к техотсеку. Поспешно отворил обе дверцы, просунулся в хронокамеру — и расплылся в улыбке. На фанерной крышке посылочного ящика было четко выведено фломастером: «Михаилу Гарину, лично в руки».
Подхватив увесистую тару, я метнулся обратно в лабораторию.
— Что, что там? — забегал Володька в манере большой приставучей мухи.
Отмахиваясь от назойливого жужжания, я вскрыл посылку. Внутри лежали книги, журналы, газеты, а сверху — пухлый конверт с письмом, открытый, не заклеенный.
Я торопливо выцепил тетрадочные листки, исписанные четким почерком Ленки Браиловой. Киврин азартно сопел у меня за плечом, но не отгонишь же…
Страницу за страницей я вычитывал письмо из другого мира, передавал, не глядя, Киврину, а мозги закипали, как чайник на плите. Идеи роились самые сумасшедшие, но это всё поверх громадного облегчения — живы Браиловы, нежданная родня моя!
— Фантастика… — бормотал за спиной Володька.
— Научная! — поправил я его, и сунул обе руки в посылочный ящик.
«История СССР» для студентов… Сверим часы, ага… «Техника-молодежи», «Наука и жизнь», «За рубежом», «Литературная газета»… «Земля за океаном» Пескова… Посмотрим… Сборник Губарева «К звездам!» с ракетой на обложке… А это что?
— Ого! — воскликнул Киврин. — Да тут фотки!
Пакет из плотной коричневой бумаги был набит снимками, черно-белыми и цветными.
…Счастливый Мишка тискает счастливую дочку, белокурую обаяшку, а счастливая Ленка прячет свой пузень за мужней спиной.
…А вот «старая» фотография. Свадебная. Мишка подхватил на руки Инну в пышном белом платье. Девушка обнимает его за шею, смеется…
Я поневоле стиснул зубы. До чего же хороша… И до чего же жених в черном похож на меня, тогдашнего! С ума сойти… Словно просматриваешь реплику собственной жизни. Да так оно и есть…
Повертев в руках сборник «К звездам!», я деловито заговорил:
— Мне завтра перед Устиновым отчитываться, заодно провентилирую вопрос… э-э… насчет испытаний. Что, если нам на Байконур махнуть? М-м? Степь да степь кругом…
— Самое то! — заценил Володька.
— Тогда собирай фотографии, книги, и понесли.
— К Марине? — уточнил аналитик.
— Ну, да… — проворчал я, тайком сунув в карман фотку с «моей» свадьбы. — А с Ивановым пусть уже сама договаривается, не хватало нам еще и этой мороки…
Последнюю пару недель Вакарчук чувствовал себя под прицелом. Очень неприятное ощущение!
И он прекрасно понимал при этом, что дурью не мается — угроза из едва приметной, что изредка блистает зарницею на горизонте, надвинулась вплотную, становясь прямой и явной.
Никто, разумеется, не сообщал прессе о «мятеже олигархов», и почтенная публика знать не знала о тайной битве. Вообще, мало кто мог разглядеть систему в том хаосе, что сотрясал «коллективный Запад». Брокеры, дилеры, трейдеры — все эти служки капитала дурели на своих биржах, судорожно хватаясь за пачки акций. А «ценные бумаги» то падали в цене, уравниваясь с туалетной, то ракетировали к небу. Миллиарды вспухали, появляясь из ниоткуда, и таяли, исчезая в никуда.
И лишь один Степан был в курсе происходящего — богатейшие кланы Европы и Америки осаждали воздушный замок «координатора», штурмовали его виртуальные стены с неутомимостью идиотов. Олигархи теряли десятизначные суммы, но упорно шли на приступ, зная — все их потери вернутся сверхприбылями, стоит только свергнуть «координатора».
Никогда такого не было! Олигарх — сверхэгоист, ему ли договариваться с себе подобным, чтобы плечом к плечу? Да ни за что! Но вот же ж… Припекло, видать…
Фыркнув, Вакарчук бережно уложил в ящик последнюю картину — «Портрет юноши» Рафаэля — и отряхнул руки.
— Всё, Чак! Спускай!
Молчаливые грузчики, подозрительно похожие на кубинцев, снесли ящик вниз. Степан подошел к окну, и осторожно выглянул наружу. Бронированный фургон как раз отъезжал от подъезда.
«Там шедевров — на пару миллиардов точно, — мелькнуло в сознании. — То-то Пиотровский удивится!»
Могучим рывком Призрак Медведя швырнул Вакарчука на пол, устланный драгоценным персидским ковром.
Степан даже вякнуть не успел от возмущения — снайперская пуля гулко и звонко ударила в бронестекло, расколачивая маленькую дырочку, и в нее тут же влетела другая, того же убойного калибра, гвоздя малахитовую облицовку камина. Ярко-зеленые крошки так и брызнули.
— Нашли? — ошеломленно выдохнул Вакарчук, перекатываясь набок.
— Как видишь! — каркнул Чарли, пробегая на карачках. — Стреляли из дома напротив. Еще вчера там было пусто, я проверял… Уходим!
— Куда?
— Подальше!
Гостиную они покинули вовремя. Сразу две реактивные гранаты, летя по вихлявшейся траектории, рванули, вышибая окна, напуская громыханья, дыма и жалящих осколков. Дымные шлейфы еще не разошлись в вечернем воздухе, как по их следам пронеслась шипящая противотанковая ракета TOW, разматывая за собою тонкий кабель.
— Бежим!
Выскочив на площадку, беглецы поступили благоразумно — лифтом пользоваться не стали. Эта «восходящая комната», ровесница Элиши Отиса, вполне могла стать склепом на двоих. И Вакарчук дунул вниз по роскошной мраморной лестнице.
Рвануло знатно — фугас с грохотом вынес тяжелые дубовые двери, раскалывая резной массив, и полетели кирпичи, обломки, душное облако пыли и дыма…
— Быстрее, бледнолицый! — гаркнул индеец, вжимая голову в плечи.
— Да я и так, краснокожий! — выдохнул Степан, инстинктивно прикрываясь рукою.
Мощности взрыва хватило, чтобы «вздулся» потолок да просел пол. Старые балки не выдержали, изломились — и всё роскошное убранство элитных квартир на трех этажах обрушилось с гулом и треском. Мраморы и граниты, шелковые шпалеры и веджвудский фарфор — за пару секунд всё смешалось в гору мусора, пылящую посреди каменных стен. Лишь высокая острая крыша устояла, нелепо венчая пустоту.
— Черный ход!
— Без тебя знаю…
«Роллс-Ройс» у парадного… Нет, светиться ни к чему, там всё пристреляно. А вот подержанный фургончик «Ситроен» в переулке дождался-таки хозяев.
Вакарчук нырнул на переднее, Чак плюхнулся за руль, с ходу заводя движок. Довольно замурлыкав, машина тронулась в путь. Дальний путь.
— Куда? — лаконично спросил Чак.
— Нью-Йорк, — коротко обронил Степан. Подумал, и сказал: — Лучше вкругаля, через Монреаль. Паспорта где?
— В бардачке.
Порывшись в «корочках», «Брайен Уортхолл» выбрал французские.
— Я — Франсуа Перенн, а ты — араб.
— Похож, — невозмутимо откликнулся Призрак Медведя, выруливая на Лоундес-сквер.
— Салям, Али ибн… и так далее, — грустно вздохнул Степан. Перехватил недоумевающий взгляд индейца, и забормотал, смущаясь: — Мебель жалко… Дорогая… Музейная…
Чак лишь плечами пожал.
— Через Монреаль, — разлепил он губы. — А дальше?
— А дальше мы начнем свою войну! — жестко выговорил Вакарчук.
— Хау, — с удовлетворением заключил Призрак Медведя.
Аэродром «Чкаловский» выглядел, как воздушная гавань провинциального городка, но парочка «семьдесят шестых» на стоянке правили впечатление. Главная авиабаза ВВС!
А то, что вокруг березки желтеют, так это даже к лучшему — осенний колорит чужие взгляды отводит.
Я медленно обошел УИП-50С, возлежавшую на танковом шасси. Больше всего «Установка инверсионная пустотного исполнения» походила на фотоаппарат с несуразно большим объективом. «Оптика» — это тазер, что-то вроде тахионного лазера, а «фотокамера» — ядерная энергетическая установка, помощней БЭС-5 «Бук».
Число «50» на шильдике меня просто умиляет — наивная детская хитрость, должная обмануть коварных шпионов. Цифры обозначают дальнодействие инвертора. Он у нас и за десять кэмэ достанет, в момент обратит танковый взвод или ракетный катер — аннигиляция так и брызнет! Радиации куда меньше, чем при взрыве тактического спецзаряда, зато поражение — с гарантией.
А на табличке — скромненькие полста метров… Не раскрыть тебе нашей тайны, гражданин Гадюкин!
— Миша!
Я рефлекторно заулыбался, услыхав родной голос.
— Что, опять задерживают?
— Не-ет! — воскликнула Рита, смешно семеня. — Объявили погрузку! Сначала в Энгельс летим, там во-он тот двигун выгрузим, для «Ту-22», а потом — на Байконур!
В удобном комбинезоне, поддерживавшем весьма округлившийся живот, мой «пузатик» быстренько ковылял, приучая будущую дочку к физкультуре и спорту.
— В Энгельс, так в Энгельс, — согласился я, обнимая Риту, и спросил, деланно озаботившись: — А можно говорить: «беременная девушка»?
— Нельзя! — важно сказала половинка. — Я — беременная женщина!
— Тетей Ритой ты станешь лет через сорок, да и то не уверен, — в моем голосе прорезалась наставительность. — А пока ты просто залетевшая девчонка. Понятно?
— Ага… — прижалась девчонка.
Солнце село, начали сгущаться тени. Заблистали синие лучи прожекторов, нагоняя темноты, и тут же по бетонному полю раскатился свистящий рокочущий гул турбин. Не выделяясь в сумерках фюзеляжем, окрашенным в армейский серый цвет, выруливал «Ил-76». Десятью минутами раньше в его гулкое нутро гуськом поднялись бойкие, зубастые десантники — им брать Августов.
Вспомнив Ремарка, я усмехнулся. Да нет, Эрих-Мария, на Западном фронте — перемены! И какие! Скажи мне о них год назад — не поверил бы, однако нынешняя реальность именно такова.
На днях немцы-осси освободили Бреслау, бывший Вроцлав, и закрепляются по Одеру, а наш, Восточный фронт, протянулся от Сувалок до Белостока. И обе извилистые красные линии на военных картах медленно, но верно сближаются — идет Четвертый раздел.
«За что боролись, на то и напоролись», — злорадно думал я, гладя теплые Ритины плечи и провожая взглядом смутный силуэт «Ильюшина», ритмично накалявшего малиновый маячок.
Грабский с Милевским провозгласили Восточную Польшу, ратуя за возвращение Белостокской области в состав Белоруссии, а «Железный Войцех» с паном Валенсой «выбрали свободу» — и мигом нашли покровителей Польши Западной, бойкой молодой демократии, где свято чтут права человека, за что и страждут от «советской агрессии»…
— Етта… Миша! — голос, донесшийся из темноты, звучал бодро. — Грузимся!
— А Киврин с Корнеевым где?
— Они — следующим рейсом! Хе-хе… Витёк ругается — Ядзя с нами летит, а он один остается!
Рита прыснула в ладошку, а я назидательно вывел:
— Разлука полезна! Пошли, «пузатик»…
— Грузиться?
— Лучше б тебе дома оставаться, так ты ж…
— Ни за что! — перебила меня «беременная девушка». — Я с тобой хочу!
— Пошли уж, Маргарита Николаевна, — сказал я с ворчливой нежностью.
И мы пошли.
На авиабазе «Энгельс-2» задержались ненадолго. С помощью талей, погрузчика и такой-то матери, здоровенный турбореактивный НК-25 вытащили и увезли.
Рампу подняли, гермостворки сошлись, и наш «Ил» снова запросился на взлет. Экипаж суетливо бегал по гулкой грузовой кабине, а я лишь теперь удивлялся, утомленно и сонно — никакого интернационала, половина летунов сменилась.
Прежний командир корабля, спокойный, рассудительный Иваныч вежливо распрощался с пассажирами, а ему на замену прибежал потный и раздраженный Азамат. Помощник командира — Талгат, штурман — Ержан, бортинженер — Кайсар. Бортоператор, и тот — Мансур! Сплошь одни казахи!
Дремотно помаргивая, я осмотрел сводчатую самолетную утробу. Рита с Ядзей, уморившись, спали — мы им постелили на узких жестких скамьях. Марина пристроилась рядом, недовольно ворочаясь — возня с разгрузкой перебила ей сон. Вайткус укладывался основательно — натащил откуда-то грузовых сетей и сложенного брезента. Чем не перина?
Оглядевшись, и не приметив Рустама с Умаром, я решил, что оба ищут счастья в техотсеке, где устроены места отдыха для экипажа. Свои, как-никак. Азия-с. Договорятся как-нибудь…
Рассудив, что всех перехитрил, забрался в танк. Бандуру УИП мы сместили на левый край, а справа приделали коробчатую кабину для наводчика. Миновав эту стальную будку, я пролез в бывшее боевое отделение, и был жутко разочарован — спецназовцы оказались хитрее.
— Занимайте места согласно купленным билетам! — хихикнул Рахимов, потягиваясь.
— Вот гады! — ухмыльнулся я.
Юсупов довольно хмыкнул, а Рустам присоветовал:
— Полезай вперед, сиденье мехвода пока никем не забито…
Низко пригнувшись, я сунулся, куда сказано, и разложил сразу два «спальных места» — оператора и механика-водителя.
Мягко, удобно… И самолетному гулу не одолеть броню.
— До Байконура просьба не будить… — пробормотал я, постанывая, и уснул, как будто кто выключил явь.
Сны меня одолевали смутные и беспокойные, а вот подъем растревожил всерьез.
— Вставай… Миш, вставай!
Узнав Рустама, я быстро протер глаза, и начал с шутки а ля механик Зеленый:
— М-м… Что у нас плохого?
— Миш, мы над морем летим, — негромко ответил Рахимов.
Я рывком поднес руку с серебряным «Ролексом». Та-ак… Ага…
Четыре часа я точно проспал… Море, значит… Тогда…
— Мы или к Турции подлетаем, или к Ирану, — медленно выцедил я.
— Под нами не Каспий точно, — хмуро вставил Умар. — Я, когда в иллюминатор выглянул, как раз берег мелькнул. Пляж был галечный, а на Каспийском везде песчаные.
— Значит, к туркам в гости… Чертовы казахи!
— Я стучался в рубку, — молвил Рахимов. — Глухо.
— Это угон, — подвел черту Юсупов. — Или это они тебя умыкнули!
Я рассеянно кивнул, подумав: «Почти что дежа-вю… Как в романе, где автора заело на самоповторах…»
— Марина знает?
— Нет еще, — мотнул головой Умар. — Спит Маринка.
— Буди. И доложи. Девчонкам пока рано говорить… Рустам, скажешь Ромуальдычу. Оружие при вас?
— «Стечкин», — Рахимов шлепнул себя по боку.
— ПэБэ, — доложил Юсупов, заведя руку за спину.
— Действуйте, — велел я, и кисло поморщился. — А мне тут надо сюрпризик готовить…
Причины не доверять спецназовцам просто не существовало в природе — эти ребята не умеют предавать. А вот экипаж «семьдесят шестого»…
Османы давно ностальгируют по утраченной империи. Сбросили последнего султана — и чуть ли не в тот же самый год заныли о единстве тюрок, о тюркской цивилизации от Балкан до Алтая… А туземцы и рады! Куды ж холопу без господина?
— Да здравствует ленинская национальная политика! — выразился я, будто выругался, и набрал код на лючке. Панель щелкнула и откинулась.
Ах, до чего же мне не хотелось вводить программу самоликвидации! Три месяца мы вкалывали, делали и переделывали, испытывали, настраивали! Сколько светлых мыслей нам явилось, сколько сумасбродных идей и озарений! А та уйма труда, что вбита в сборку и доводку? Бывало, до того устанешь, что прямо в танке и заснешь. Просыпаешься от Ритиного или Наташиного звонка: «А ты где?» — «Ой, сейчас, сейчас, Риточка… Наташа… Ядзя… Марта… Заработались мы тут!»
И всё это в пыль⁈
«А что делать?»
Сжав зубы, я ввел программу. Сначала запустится реактор… Зарядятся энергонакопители… Муфта фокального комплекса сместится на нулевую отметку, формируя энергосферу вокруг инверсионной машины… По сути, УИП-50С обратит саму себя!
В броне, в эмиттере, в ЯЭУ, в бортовой ЭВМ народятся микроскопические гнезда антивещества — буквально несколько миллиграмм на весь танк — и вспыхнут лиловым огнем распада. И останется угонщикам полуоплавленное гусеничное шасси, тонн двадцать металлолома…
Выматерившись, я захлопнул лючок — и ощутил неприятное зависание. Самолет шел на посадку.
«Ил» садился весьма небрежно — коснулся ВПП колесами, сотрясся, тяжело «скозлил» и снова сел, стирая о бетон дымящиеся шины. Мрачный Вайткус отодвинулся от иллюминатора, и вытолкнул:
— Инджирлик!
— Да ладно! — я приник к мелкому круглому окошку в забортный мир.
Поля, бетонные поля… И не березки никнут, а пальмы колышут перистыми листьями. На стоянках выстроились многие десятки «Фантомов», «Скайхоков» и прочих «Иглов». Подальности неуклюже разворачивался «Боинг Сентри» с тарелкой АВАКС на горбу…
— Черт бы вас всех подрал…
Приземистые серые здания авиабазы — склады, укрытия для самолетов, узлы связи — лежали угловато и плоско, турецкий и американский флаги полоскались рядом…
— Етта… Что будем делать? — Ромуальдыч смотрел прямо в глаза, и все, как по команде, тоже уставились на меня.
— Что смотрите? — буркнул я. — Думать будем!
«Семьдесят шестой» остановился, словно выдохшись. Створки тут же загудели, медленно расходясь, напуская теплого, надушенного воздуху. Вздрагивая, съехала рампа — и внутрь бегом повалили рейнджеры — мордатые, здоровые, шумные.
— Выходить! — заорал сержант с толстенной шеей, дергая «черной винтовкой». — Как это… Спускать! Бистро-бистро!
— Ромуальдыч! — резко сказал я, притискивая Риту. — Следи за Ядзей!
Вайткус молча кивнул, и Ядвига сама к нему придвинулась.
— А мы где? — пролепетала жена, растерянно хлопая ресницами.
— В Турции, — заворковал я, ступая по рампе. — Ты только не бойся ничего…
— К-как это? — черные глазищи окатили меня волной изумления. — В Турции⁈
Янки довольно вежливо оттеснили нас подальше от «Ильюшина», поближе к армейским грузовикам, пятитонкам М-809, смахивавшим на «КрАЗы».
— Эти чертовы казахи угнали наш самолет! — гневно вспыхнула Марина.
И лишь теперь «эти чертовы казахи» ступили на пыльный турецкий бетон.
— Улы Туранга данк! — заорал Азамат, перекашивая рот.
— Азат Казакстан аман болсын! — с надрывом подхватил Ержан.
— Они ругаются? — боязливым шепотом спросила Ядзя.
— Да нет, — брезгливо кривясь, ответил Ромуальдыч. — Славят великий Туран и свободный Казахстан, придурки…
Подъехал джип с тощим чином в фуражке. Чин разложился, как складной метр, и стал водить длинными костистыми руками: гражданских (то есть, нас) увезти; секретный аппарат (то есть, инвертор) осмотреть, проверить и доложить.
Нас никто не обыскивал — гражданские же, а мы не оказывали сопротивления. Образцово-показательный плен.
— Мотаем отсюда, — сказал я тихонько, — пока эти не проверили.
— А почему? — Ядзя вытаращила синие глазищи, став похожей на киношную блондинку, глупенькую очаровашку.
— Докладывать будет некому!
Губастый чернокожий водила осклабился, завидев беременную красотку, и даже усадил ее в кабину. Остальных двое рейнджеров загнали в кузов под тент, а сами уселись с краю, лениво болтая между собой. На нас — ноль внимания. Гражданские же…
А я все поглядывал — мельком, искоса — на оставленный «Ил», и мысленно подгонял черномазого шоферюгу — техники в оливково-зеленой униформе и в бейсболках, еще не популярных, уже деловито осматривали наш «танчик»… Стоит им вдавить любую клавишу на пульте –программа запустится и…
809-й зарычал, трогаясь. Я облегченно выдохнул, и сказал, не поворачиваясь к Рустаму:
— Начнется салют — снимайте эту парочку.
— Понял, — обронил Рахимов, глядя вдаль.
— Девчонки… — вытолкнул я, почти не шевеля губами. — На «Ил» лучше не смотрите. Зажмурьтесь!
«Салют» грянул, стоило нам отъехать метров за двести. Засверкали ослепительные ярко-фиолетовые вспышки, складываясь в чудовищный сполох, высвечивая и джип с чином, и горстку пыжившихся казахов, и толпу «Джи-Ай», усердно перемалывавших жвачку. А в следующее мгновенье всех их смел белый пламень, как кегли разбрасывая обгорелые тела. Страйк.
Основную долю излучения погасил фюзеляж — он выдулся пузырями и лопнул — запорхали лоскутья размягченного дюраля, закувыркался киль. Вспучились отломленные крылья, огненными клубами пыхнул керосин, окатывая ближние «Фантомы».
Один удар сердца, один миг нещадного горенья, и «семьдесят шестой» развалился, а исковерканный танк, раскаленный докрасна, тяжко сполз на бетон по дымящимся останкам самолета.
Пока я моргал, словив «зайчиков», спецназовцы сняли рейнджеров, перебив обоим горла закаленными ребрами ладоней. А тут и грузовик затормозил, прямо как по заказу.
Спрыгнув на бетонные плиты, я столкнулся с афро-водилой. Посерев от ужаса, тот трясся, глядя на унимавшийся позади Армагеддончик. Меня негр, похоже, принял за демона из страшилок вуду — вскрикнул, выхватил «кольт»…
Опередив «кразиста», я врезал ему по черной морде, но не рассчитал сверхскорость — раскрошил челюсть и переломал шейные позвонки. Взял из воздуха падавший пистолет, сунул за пояс, прыгнул за руль…
— Привет! — выдохнул я, улыбаясь пассажирке.
— Ага, — невпопад ответила Рита.
— Миша, гони в горы! — крикнула Марина, перевешиваясь через борт. — Курды помогут, они Ершова уважают! На восток, по шоссе! Потом свернем!
— Держитесь там!
— Держимся!
— И бдите!
Я кинул взгляд на приборы. Солярки хватает…
— Всё будет хорошо, Мишечка… — выговорила пассажирка. Голос ее подрагивал. — Слышишь?
— Слышу, маленькая.
Разогнать тяжелую машину непросто, зато и остановить — проблема… По всей базе метался персонал, бегала солдатня, с воем носились пожарные машины. Еще один армейский грузовик, мчавшийся к хлипким воротам из металлической сетки, не привлек подозрительных взглядов.
М-809 высадил створку будто мимоходом, та лишь ржаво взвизгнула, ломаясь и царапая бампер. Кто-то шарахнулся на КПП, и под колеса лег асфальт, уводивший на северо-восток, туда, где синела пильчатая линия гор.
— Всё будет хорошо… — твердила Рита заветную мантру, и я мотнул головой, словно отбрасывая сомнения.
Рехаваму Алону даже не пришлось маскироваться — пожилой еврей выглядел, как всякий престарелый турок. Да и кому еще придет в голову прогуливаться под пальмами в черной паре и в шляпе того же траурного цвета? Только старперу…
Правда, пришлось повозиться, чтобы арендовать ресторанчик на главной улице, но оно того стоило — весь этот район рядом с авиабазой не зря прозвали «Маленькой Америкой». Офицеры из Штатов снимали здесь дома, отоваривались, вместе с рядовыми, в местных магазинчиках, закупались сувенирами и прочим ширпотребом. А где янки развеяться, пропустить стаканчик-другой? И вечерами в Инджирлике громко звучала английская речь — даже резвые турецкие зазывалы покрикивали: «Кам он, кам он!»
Алон горделиво усмехнулся, высмотрев свеженамалеванную вывеску — «Saloon Bon-Ton». Они даже распашные дверки навесили у входа — «крылья летучей мыши» называются. И стилизация под ковбойское питейное заведение сработала — американцы повалили на звуки расстроенного фортепиано.
Ариэль Кахлон в стетсоне перебирал аккорды, неумело, но со старанием, а на стене висела знаменитая табличка: «Не стреляйте в пианиста, он играет, как может». Чем не вестерн?
Полковник взял на себя закупку съестного и горячительного, а в ролях поваров, барменов и официантов выступали его «гвардейцы». Давняя примета: белые господа не замечают прислугу. Они могут обсуждать при них важные, подчас секретные вещи, как будто у тех нет глаз и ушей…
Впрочем, нельзя сказать, что Алон использовал служебное положение, лишь бы увильнуть от грязной работы — в постоянных разъездах легко заводить полезные знакомства. А во время ланча или «файв о’клока» почему бы старичку и самому не заглянуть в «салун»? Побаловать себя чашечкой кофе, допустим? Тем более, что у Гилана Пеледа открылся талант барристы…
Рабби придержал за собой качающиеся дверки, и меланхолически прошествовал в уголок, за столик у окна. Правда, не потому что любил следить за прохожими. Просто напротив, совсем рядом, устраивались двое офицеров в его звании.
Наивная самоуверенность янки всегда смешила Рехавама — заокеанские гости вели себя по-хозяйски, нагло и хамовато, но это вовсе не испорченность. Просто они такими выросли. Американцу с рождения внушают, что белая раса превосходит все прочие, а его нация — исключительная, самая-пресамая!
И маленькие Джонни впитывают эти затхлые истины, как сухая тряпка — воду. Попахивает нацизмом? Так это он и есть! Однако большого Джона, когда тот вырастет, укорять подобным нельзя — обидится. Не поймет, поскольку заматерел, окончил Гарвард или Вест-Пойнт, а внутри остался тем же мальчиком — туповатым, убого информированным мещанчиком, не способным мыслить хорошо.
Но затвердившим на всю жизнь, что он — патриций, а всё остальное человечество — жалкие плебеи, которым не повезло родиться в «сияющем граде на холме».
Впрочем, для разведчика это их поганое качество полезно. Русские не станут говорить о тайном при свидетелях, памятуя, что «болтун — находка для шпиона», а вот американцы могут и не заметить всяких там турок или прочих недочеловеков…
Юваль, похоже, вжился в образ ресторатора: проявлять услужливость, сохраняя достоинство — это надо уметь. Приняв заказ у американских пилотов, спецназовец мигом передал его на кухню, и материализовался рядом с Алоном.
— Чего изволите, бей-эфенди?
— Чашечку кофе, пожалуйста, — смиренно проговорил полковник. — И… Да, и пирожное.
— Хорошо, эфендим…
Юваль одним движением протер столик и выставил серебряный стаканчик с бумажными салфетками. Стремительно удалился, спеша обслужить «почтенного старца», а старец, не торопясь, вынул крайнюю салфетку. С обратной стороны Ари выписал четкими печатными буквами:
«Ой-вэй… — напрягся Алон. — Получается, Марина права — Штаты что-то затевают против Ирана… Ираку тоже достанется. А всю заварушку подадут под соусом „установления мира в Персидском заливе“. Знать бы, когда наступит день „К“…»
Подлетел Юваль, выставил кофе в белой фаянсовой чашке, а в ажурной вазочке — пирожное, и улетел, незаметно прихватив смятое донесение Кахлона. Сервис…
Рехавам пригубил горячую «кахву», черную и до того крепкую, что напиток казался вязким.
—…Нет, Джорджи, — донесся негромкий голос седоусого американца по соседству, — оперативную группу ВВС, которая, собственно, и выполнит основную работу, составит мое 401-е крыло — на Ф-4Е. Мы развернем его, максимум, за три дня — здесь и в Эрзуруме.
Алон продолжал смаковать кофе, рассеянно глядя в окно, и четко представляя себе штатовца — в полковничьем мундире со всеми онерами.
— Да я не против, — хмыкнул розовый от солнца сосед седоусого. — Просто… Неплохо бы прикрыть турецкую границу «тяжелым» корпусом — нам же меньше мороки в случае ответки… Или 5-й корпус перебросить из Западной Германии, или… не знаю… ну, 3-й…
— Тут не скажу… — затянул седоусый. — А мобильные соединения задействуем точно. 1-й экспедиционный батальон морпехов перебросим на «Тараве», 2-й — на «Сайпане». И обязательно подключим 18-й воздушно-десантный.
— А вот это правильно! — оживился полноватый. — Корпус — по воздуху?
— Нет, переправим морем…
«Ага! — порадовался Алон. — XVIII ВДК… Морем — это тридцать пять — сорок дней…»
Неожиданно нарисовался Юваль, и полковник досадливо поморщился.
«Как же ты не вовремя, дружок!»
«Официант» мимоходом поклонился, оставляя счет, и «бей-эфенди» глянул, по-стариковски внимательно и строго. Под суммой стояла корявая приписка:
Аккуратно сложив листок, полковник достал бумажник и отсчитал несколько лир. Нахлобучил шляпу, подхватил тросточку и степенно покинул заведение.
В узком переулке его догнал Кахлон.
— Русских — семеро, — доложил он вполголоса. — Я узнал Марину, Вайткуса и Рустама с… Омаром… Нет, того зовут Умар.
— Немедленно свяжись с КГБ, и сообщи им, — приказал Алон. — А заодно передай Ершову в Багдад, чтобы знал, где его «Мармарин».
— Будет исполнено, рабби, — почтительно поклонился Ариэль.
— Да, и скажи ребятам, пусть будут готовы. Чую, придется сворачивать наш «бизнес»…
В этот самый момент над Инджирликом замерцало бледно-фиолетовое сияние, и ахнул гром, похожий на близкую канонаду. Потрясенный Рехавам схватился за стену, чтобы устоять под губительной воздушной волной, но та накатилась слабым порывом, донося грозовой запах ионизации.
«Двадцать пять подземных чертовых хранилищ… — мелькнуло у него. — И в каждом — по две пары чертовых атомных бомб…»
— Чисто, рабби! — возликовал Ари, показывая толстую ручку-дозиметр.
— Чуйка меня не обманула, — взбодрился полковник. — К дьяволу ресторацию! Ищем русских!
Грузовик с ревом пожирал километры пути. Я направлял его куда-то на северо-восток, туда, где на карте изгибался Евфрат. Глаза искали убежище, и легко находили его — на севере вставал хребет Центрального Тавра. Юркнешь в глухое ущелье, где неба — синяя ленточка, и нет тебя, пропал. А нам надо пробиваться на восток, к озеру Ван и еще дальше, на границу с Ираном, затерянную между диких гор.
Шансов было мало. Похоже, что «чертовы казахи» угнали самолет по собственному хотению, а не по велению дядей из ЦРУ. И американцы, если их прижать, возмутятся: «Не виноватые мы! Они сами прилетели!»
И дипломаты, хоть и поджав губы, отступятся. А кто еще на помощь придет? Военные? Ага, наши высадят десант в стране НАТО… Учинить войнушку ради спасения пятерых граждан СССР? Мило.
Нет, Марина права — вся надежда на Ершова и его курдов. Вот только до Курдистана еще пилить и пилить…
Поверху со свистящим рокотом пронесся вертолет «Хьюи-Ирокез»', за ним еще один. Вертушки летели над самим шоссе, сдувая пыль с осевой.
— Они перекроют нам дорогу! — закричала Рита, гневно сжимая кулачки.
Я вертел головой, но… Ни свернуть, ни обогнуть.
Внезапно от обочины справа потянулась грунтовка, уводя за вздыбленные холмы плоскогорья. Резко выкрутив руль, я согнал пятитонку с гладкого асфальта, и М-809 затрясся по турецким ухабам.
Когда грузовик таранил ворота авиабазы, во мне жила чуть ли не абсолютная уверенность в окончательной победе, но сейчас, наоборот, росло и крепло понимание — мы проиграли.
Вся эта пиротехника со спецэффектами или убийственный мордобой хороши в голливудском суперблокбакстере, а реал куда грубее и скучней, здесь частенько побеждает зло.
Да я даже не знаю, куда так резво веду машину! Уловив в зеркальце заднего вида блеск хлещущих лопастей, Рита охнула:
— Сзади! Миша, они сзади!
Мои руки, как по команде, завертели баранку, и грузовик, качаясь и подпрыгивая, вынесся в тесную долину. Скрежет гальки на бережку извилистого ручья, рев двигателя, отражавшийся от травянистых круч, смешались с грохочущим сверестеньем винтов.
Я даже испытал стыдное облегчение, когда пара вертолетов зависла впереди, разметая пыль и прелую траву. За сдвинутыми дверями «Ирокезов» скалились морпехи, поводя шестиствольными пулеметами.
— И сзади тоже! — застонала Рита.
Перебивая рык и вой моторов, грянул металлический глас с небес:
— Уок аут вис юр хэндс ап!
— Выходим, — буркнул я, пряча глаза. — С поднятыми руками…
Вакарчуку было проще, чем прочим гонимым — в свое время он скупил добрый десяток квартир, разбросанных по всему Нью-Йорку, от Лонг-Айленда до Манхэттена. Вот на одной из таких «явок» они с Чаком и затаились. На ночь.
А с утра вышли на тропу войны. Призрак Медведя взял на себя разведку, и убыл в Покантико-Хиллз, а Степан направил стопы в Сохо, в район чугунных зданий и модных баров, где крикливая богема пропивала скудный заработок, хвалясь сомнительными талантами.
Брайен Уортхолл, почтенный богатей, как бы исчез — Стивен Вакар натянул порядком заношенные джинсы и кожанку, чтобы раствориться среди местного населения, побрился, и будто помолодел. Хотя, ему ли печалиться о минувших годах?..
«Вальтер» за поясом успокаивал не особо, но и всемогущества «жирных котов» бояться не стоило. Безусловно, большие деньги — большая власть, но, чтобы держать под контролем огромный мегаполис, никакой армии не хватит.
Нарочно не оглядываясь, Степан сбежал по ступенькам в паб «Аэроплан» — сюда частенько наведывались старые летчики, чтобы за пинтой свежесваренного пивка предаться воспоминаниям о боевой молодости.
Как их «летающие крепости» бомбили наглых «джерри», захапавших пол-Европы! А как они сживали со свету корейцев, пересевших с рикш на реактивные «МиГи»! Правда, и их самих били изрядно, но точно не парнишки Ким Ир Сена, а русские…
Вакарчук кивнул бармену и, сдув пену с тяжелого бокала, неторопливо двинулся вглубь уютного полуподвальчика, под потолком которого качался на цепях самый настоящий «Ньюпор», слетевшей сюда с небес Первой мировой.
За отдельным круглым столиком сидел выдающийся экземпляр ушедшей эпохи — плотный старикан, налитой здоровьем. Лысый, но с окладистой бородой, свирепо пошевеливая мохнатыми бровями, он больше всего смахивал на патриарха байкеров — кожаная косуха как будто указывала на страсть к мотоциклам. Однако Нолан Майер презирал двухколесное братство — его тянуло в небо.
— Мистер Майер? — зажурчал Степан, присаживаясь. — Вы позволите?
— Так ты ж уже сел! — добродушно фыркнул старик. — Гнать тебя, что ли?
— И то правда, — Вакарчук нацепил самую обаятельную из своих улыбок.
Майер глянул на него, щуря крохотные синие глазки, и засопел.
— А откуда это ты меня знаешь?
— Считайте меня ангелом! — ухмыльнулся Стивен. — Нам, пернатым, положено ведать о человеках… Нет, если серьезно, то я давненько приглядывался к вам, мистер Майер. А подсесть сегодня заставила одна нужда… Ага, я вижу, вы не из тех, кто терпит пустую болтовню!
— Эт-точно, — проворчал Майер, и милостиво сказал: — Можешь звать меня Нолан.
— Стивен, — протянул руку Вакарчук, и его визави крепко пожал ее. — Просто я, понаблюдав, сделал пару выводов. О ваших мечтах, которые вы записали в несбывшиеся. Например, о полетах…
— Слышь, ты, ангел небесный!.. — разозлился Нолан.
— Я могу исполнить оба ваши желания, — хладнокровно договорил Степан.
— Оба? — из-под нахмуренных век сверкнули голубенькие глазки.
— Я здесь потому, что вы первоклассный пилот, — раздельно проговорил Вакарчук. — И потому еще, что вы дважды пытались убить Дэвида Рокфеллера.
Майер сгорбился, а лицо его обрюзгло.
— Мой сын, — хрипло вытолкнул он. — Я продал машину и дом, чтобы Сэмми выучился, и мой мальчик преуспел! Мы с Мэри в шутку называли его «банкиром» — его взяли в «Чейз Манхэттен бэнк»… А потом… — Нолан налился кровью и тяжело задышал. — Сэма подставили! Стянули деньжата, а всё свалили на моего мальчика! Сэм прорвался к этой… к этому… к боссу, а тот его выставил. Обобрал до нитки, и выгнал! Женушка, эта крашенная вертихвостка, бросила Сэма. Он запил, а потом… Сэмми шагнул в окно с тридцатого этажа. Я их похоронил в один день — Мэри не пережила, сердце не выдержало…
Степан положил ладонь на сжатый кулак Нолана.
— Этого уже не исправишь, — сказал он с той мягкостью, что прикрывает жесткость. — Но в моих силах помочь вам отомстить. И за сына, и за супругу.
— Тебе-то зачем? — отвернулся Майер, стыдясь откровенных слов.
— А у нас с Рокфеллером война, — криво усмехнулся Вакарчук. — Однажды его киллеры выследили меня, но я ушел. Только вот прятаться не собираюсь. Скажите сразу: вы по-прежнему полны решимости, и готовы воздать?
— Да! — выдохнул пилот, витиевато «зафакав».
— Тогда слушайте. Охрана в резиденции Рокфеллеров — отборная, но натасканная против обычных угроз. Снайперу не подобраться к «Хадсон-Пайнз», где проживает Дэвид Рокфеллер, но вот воздушный налет им отразить нечем!
Майер тяжко закряхтел.
— Стив, я даже во Вьетнаме не летал, — глухо выговорил он. — Вся эта реактивная хрень — не для меня…
Вакарчук тонко улыбнулся.
— «Тандерболт» сорок третьего года вас устроит?
— Да! Да! — глухо воскликнул Нолан, всякий раз подпрыгивая на стуле. — Да!
— Тогда слушайте…
Покатые холмы радовали зеленью, как летом, а живописные перелески будто сбегались на водопой к синей полоске Гудзона, отражавшего осеннее небо.
Не имея слов, чтобы выразить свой восторг, Нолан Майер затряс головой и глухо захохотал. В тесной кабине «Тандерболта» смех потерялся, но все равно — прогресс. Когда он смеялся в последний раз? А как раз перед похоронами…
Лицо пилота застыло, обретая хищное выражение. Нет, нельзя сказать, будто он ненавидит хозяина «Хадсон-Пайнз». Ненависть — это ярость слабых, а его никто еще не равнял с дрисливыми задохликами.
Майер сощурился. Видел он однажды фильм… Название забылось, а играл там Аль-Пачино. И вот его герой сказал очень и очень верные слова: «Жертвы имеют право на справедливость».
— Всё будет по справедливости, Сэмми… — выговорил Нолан непослушными губами. — Мэри…
Ну-ну… Не раскисай, старикашка! Ты погляди только, какая машина! Сорок лет, долгих сорок лет не довелось тебе слышать грозный гул мотора, позванивавшего на высоких оборотах, не ощущать дрожи, что пронизывает аппарат — и словно одушевляет истребитель-бомбардировщик, старенький «Джаг»!
Майер любовно погладил близкий борт. Он не стал перегружать самолет. Трех бомб и бака с напалмом вполне достаточно. Ну, и эрэсы навесил, куда ж без них…
— Приготовиться, пилот, — скомандовал Нолан, и мягко подал рычаг управления от себя.
«Джаг» послушно заскользил, как с горки, снижаясь. Понесся на бреющем, незаметно пересекая границу имения Рокфеллеров.
«Хадсон-Пайнз»!
Большой дом под старину завиднелся вдали, и Майер развел губы в мрачной усмешке. Сначала пара очередей…
Восемь крупнокалиберных пулеметов «Кольт-Браунинг», прятавшиеся в крыльях, задолбили разом — огненные росчерки трассеров уносились, сходясь в точке перспективы — на усадьбе. Пули толщиной с палец гвоздили стены, раскалывая кирпичи, вынося окна и трепля крышу.
«Добавим огоньку!»
Реактивные снаряды с шипением сорвались с направляющих, распуская дымные хвосты. Лимузин у входа вспух клубом пламени, посыпались тесаные камни фасада…
Ручку на себя!
«Джаг» плавно набрал высоту, одновременно закладывая вираж. Ага, кто-то выбежал из особняка…
— С горячим приветом! — усмехнулся Майер.
Три увесистых авиабомбы унеслись к земле, вихляя стабилизаторами. Самолет качнулся, облегчившись, и понесся, описывая круг.
«Подарочки» рванули убийственным трио, раздувая облака огня и дыма. Снесло стены… Ага… Последний штрих…
Вниз ухнул бак с напалмом. Копотная хлябь жаркого пламени вспухла, накрывая развалины «Хадсон-Пайнз», испепеляя всё живое, что могло случайно уцелеть.
— Вот так, Сэмми… — вымолвил Нолан. — Вот так, сынок…
Вертолет, закручивавший винтом воздух, он заметил случайно. Винтокрылая машина поднялась с лужайки у дворца «Кайкит». Ну, истреблять весь клан не стоит, он не убийца. А этот «Алуэтт»…
На геликоптере зацвели крестовые злые огни — две очереди прошли ниже «Тандерболта».
«А вот я не промахиваюсь, с-стрелок!» — мрачно улыбнулся Майер.
Хватило четырех стволов — рой пуль калибром 12,7 миллиметра порвал «Алуэтт». Отгрыз французской вертушке хвост, и та закрутилась, закувыркалась горящим комом изувеченного металла и растерзанной плоти.
А «Джаг» плавно набрал высоту.
«Отбомбился!» — улыбнулся Нолан, и вольно вздохнул.
На его душу снизошел покой.
Тюрьму из бетонных блоков построили турки — за территорией авиабазы. Американцы пришли на готовенькое, и переделали по своему образу и подобию. В камерах не осталось решеток, а узкие окна заделаны толстыми стеклами, хоть кувалдой их охаживай.
«Зато унитаз из нержавейки!» — тускло улыбнулся я.
Неделя в заключении не тянулась, как жвачка на морозе. Монотонная череда дней и ночей прошла незаметно. Нас даже не допрашивали. Так только, отпечатки сняли, сфотали, документы отксерили…
После «косметического ремонта» мне выдали паспорт на имя Ивана Жилина, но вот «пальчики» мои остались теми же. Неужто в ЦРУ не озаботились снять их? Возможностей у них было до фига. И больше.
А директор тюрьмы, пухлый от жира янки, не зря нас стращал — вот, дескать, прилетят по вашу душу мальчуганы из Лэнгли, и расколетесь, запоете, выложите всё, что знали и не знали!
Хорошо, хоть девчонок поместили в отдельную камеру — здесь, за стенкой. Я с ними перестукивался по вечерам, когда у вертухаев смена. Просто так колотили кружками, и слушали ответ, лишь бы убедиться — все на месте, живы и здоровы.
Эмоции унялись быстро, стоило мне стать «бездомным и смиренным». День-ночь, сутки прочь.
Жестокая ярость, стыдное ощущение позора и собственной беспомощности — всё схлынуло. Впрочем, я не размяк, и решимость моя никуда не делась — она трансформировалась в терпеливое ожидание. Нужного момента, нужного человека, нужной ситуации…
Громко, грубо забрякал замок, распугивая мысли. Стальная дверь пропустила в камеру Гассана, турка в американской форменке. Недобро глянув из-под сросшихся бровей, вертухай шевельнул усами, и буркнул:
— Кам аут. Фор интеррогейшен.
Его английский звучал, как у неуча в пятом классе.
— Якши, — лучезарно улыбнулся я.
— Кам аут, — хмуро повторил Гассан, и неуклюже развернулся на пороге, открывая спину.
Убить? Да легко. Перешибить шею, и всего делов. Отобрать пистолет… Ага. А потом что?
Я-то, допустим, смотаюсь отсюда, а наши как? Это в глупом боевике всё легко и просто — режиссер опускает нудные детали. А в реале побег «на рывок» заканчивается меткой стрельбой охраны по движущимся мишеням…
Турок провел меня по всему этажу, длинным полутемным коридором, мимо запертых дверей с номерами, и мягко втолкнул в кабинет, обставленный более чем спартански — стол да пара стульев.
За столом сидел Джек Даунинг. Я сразу узнал его, да и директор ЦРУ нисколько не постарел за минувшую пару лет. Все такой же свежий и невозмутимый, одетый без особого вкуса, в общем стиле «белых воротничков».
— Присаживайтесь… Миша! — сказал он на чистом русском, и довольно улыбнулся.
— Все-таки в Си-Ай-Эй нашлись мои отпечатки, — кивнул я своим мыслям, внешне сохраняя невозмутимость.
— О, да! Цэрэушные досье всегда в полном порядке, — Даунинг навалился на крепкий стол, обычный кухонный, за которым обедают в малогабаритных квартирах. — Но узнал я вас по глазам — снимал хороший фотограф. И в одном вы можете быть спокойны, Миша — во всей Турции я один знаю, кто таков Иван Жилин. Информацию по миссии «Новус» не передадут в общий доступ еще лет сорок.
— Это утешает, — серьезно ответил я.
— А вы все такой же… Ироничный — и жесткий, словно напружиненный, — директор ЦРУ снова откинулся на скрипнувшую спинку стула. — Скажите… А вы можете меня убить? Вот прямо сейчас?
— Могу, но чего для? Зачем создавать новые проблемы, когда старых — выше крыши?
— Ага… — сделал для себя вывод Даунинг. — Вы и честны по-прежнему. Признаюсь, я принимал вашу откровенность за наив. Пока не понял, что правдивость экономит русским силы…
— Сила в правде, — усмехнулся я. — Послушайте, Даунинг… А к чему вам вот это все? Вчера выбрали нового президента, и он не тот, кто нужен вам. Да и нам тоже. Рейган — бойкий балбес. Не государственный муж, думающий на поколение вперед, а дешевый политикан, которому лишь бы срок отбыть. Он подсадит Америку на долги… Впрочем, ни мне, ни вам не интересны подробности конца эпохи Pax Americana! Ближайшее будущее куда занимательней… Форд уже списан, сейчас по Белому дому ковыляет «хромая утка». Но и вам не удержаться — Ронни посадит в ЦРУ своего человечка.
— Да, — спокойно кивнул Даунинг, внимательно глянув на меня. — Я не ожидал, что богатейшие кланы объединятся — и возьмут верх над «координатором».
По-видимому, он проверял меня на осведомленность.
— На то и стая, — ухмыльнулся я. — Надеюсь, им хватит ума не устраивать междоусобиц в борьбе за трон.
— Могу поделиться секретной информацией, — Джек отзеркалил мою ухмылку. — Кто-то выкупил музейный самолет времен Второй мировой, и разбомбил имение Дэвида Рокфеллера. От самого миллиардера и прислуги мало что осталось.
— Ergo, как говорили римляне, «координатор» жив, и дает сдачи.
— То есть, вы не знали, что всё произойдет именно так?
Лишь теперь я понял настойчивость «следователя», и затянул:
— Ах, вот что вас интересует… Нет, Джек, не знал. Всё мое «послезнание» истощилось еще год назад, если не раньше. Микроскопическое воздействие на реальность возвело в степень последствия. А предсказывать будущее не может никто — слишком велика масса случайностей, которые следует учесть. А ведь они еще и интерферируют между собой, эти случайности, затухают или множат вторичные события… Восьмого декабря Марк Чепмен должен, вроде, застрелить Джона Леннона… Но случится ли это злодеяние? Понятия не имею.
Даунинг медленно поднялся, и заходил по допросной, сложив руки за спиной. У окна он приподнялся на носочках, выглядывая на улицу, и невесело хмыкнул:
— А ваши друзья постоянны… Даже завидно.
Наверное, у меня на переносице образовалась складочка, до того я свел брови.
— Вы о чем?
— Я прилетел еще вчера, Миша. Сидел тут, разбирался с вашим делом… Даже за гибель солдат винить вас нельзя — не полезли бы, куда не надо, не было бы умертвий. Я прав?
— На все сто, — твердо ответил я, гадая, к чему клонит Даунинг.
А тот обернулся, усмехаясь кривовато, и проговорил:
— Самолет угнан националистами, пассажиры не оказали сопротивления… Что делать?
— Доставить нас в аэропорт, — быстро подсказал я, — и отправить на родину!
Директор ЦРУ печально вздохнул.
— Да, это самое разумное, но ни Пентагон, ни Белый дом на это не пойдут. А вдруг они разговорят советских ученых, и вызнают военные тайны? Или, хотя бы, вынудят «выбрать свободу»? — он помолчал, опять подглядывая в окно. — Так и кружит, так и кружит… Я их с вечера наблюдаю… Всю команду этого хитроумного иудея, что вытворяют дела, непозволительные даже ЦРУ!
— Вы о ком? — изобразил я озадаченность.
— О Рехаваме Алоне, — на губах у Даунинга мелькнула понимающая улыбка. — Да, это будет оптимальный вариант… — протянул он, и заговорил с деловитой резкостью: — Поступим таким образом, Миша. Завтра утром всех вас погрузят в автозак, и повезут… Ну, скажем, в Мерсин, чтобы морем этапировать… Ну-у… К примеру, в Гуантанамо. По дороге автобус сделает остановку в Тарсе… где его встретит Алон и его команда! Желательно нейтрализовать водителя и охрану без жертв. М-м… Об этом я переговорю с полковником… А затем вы продолжите путь, Миша, но уже в компании друзей и товарищей. Хм… Если мои глазастые информаторы правы, в порту Мерсина отшвартована яхта «Зоар». На этой посудине Моссад не однажды перевозил беглецов, тайных агентов, а то и конвоировал пойманных нацистов.
— Спасибо… — растерялся я.
— Не за что, — усмехнулся директор ЦРУ. — Только не думайте, что я, как это у вас выражаются — перековался. Нет. Просто для Америки самый достойный выход из создавшейся ситуации — сделать вид, что ничего не происходит. Вы сами прилетели, и сами… куда-то подевались. А мы тут ни при чем! Но все же… — он сверкнул зубами. — Удачи вам, Иван Жилин!
Ночь выдалась прохладной, и все с большим желанием вышли на обширный тюремный двор. Свежий воздух наполнял наши легкие надеждой, и остужал особо горячие головы. Впрочем, мне удалось переброситься парой слов с Рустамом и Умаром.
Ровно в восемь разъехались громыхающие ворота, и показался чисто американский «воронок» — обычный автобус, бело-синий «Блю бёрд», только с редкими решетками на окнах.
— Гет ан зе бас! — бурчливо скомандовал Гассан, и мы в точности исполнили приказ.
Я пропустил сиявшую Ритку к окну, и примостился рядом.
— Говорила же! — жарко зашептала она. — Всё будет хорошо!
Двое здоровых автоматчиков уселись впереди, накачанными челюстями перемалывая целые комья «Ригли». Зафырчав, наш автозак тронулся.
Осталась позади тюрьма, растаял в дымке Инджирлик…
Свобода?..
Я был до того напряжен, что достопримечательности древнего Тарса скользили мимо моего внимания. Кроме «Ворот Клеопатры» — у древней полуразваленной арки наш автобус остановился. Водитель и оба охранника, потягиваясь, вышли покурить под сень перистых пальм… И тут же нарисовалась гвардия Алона.
Ариэль и Юваль будто проявились из светотеней, молниеносно укладывая на травку жвачных здоровяков. Водитель сам задрал руки, не противясь злу, а в автобус вбежал Ливлат Цион.
— Шалом! — заорал он, шлепая ладонью в мою пятерню. — выходим по одному! Ха-ха-ха!
— Етта… До чего ж приятно видеть знакомую рожу! Здоров, полковник!
Рехавам Алон во всем белом, смеясь, пожал руку Ромуальдычу, и бережно принял ладошку Марины.
— Мадам, не обессудьте! Ваш супруг поставил на рога весь Курдистан, но мы-то были рядом!
— Не извиняйтесь, рабби! — засмеялась «Росита». — И мы все еще в тылу вероятного противника.
— Едем!
Мы набились в два гигантских «Кадиллака», пластавшихся под пальмами, и покатили, набирая скорость. Рита сидела рядом со мной, с другого боку зевала Ядвига. Напротив, на откидных сиденьях, дремали Рустам с Умаром. Курчавый Гилан вел машину, болтая с Вайткусом.
Всё было хорошо, и даже лучше! Точно так, как я заклинал судьбу, но некое внутреннее напряжение мешало расслабиться, не позволяло доверять миру вокруг.
«Дай бог, чтобы все, происходящее с нами, осталось лишь приключением, о котором мы будем с улыбкой вспоминать после! — молился я. — Аминь!»
Остроносая дау резво пересекала Ормузский пролив, словно убегала — попутный ветер влажно шелестел, наполняя парус-сетти. Контрабандисты дрыхли на палубе, подложив под головы ковровые сумки с гашишем и золотишком — нестройный, разноголосый храп причудливо ложился на мерный шум волн.
Лишь капитан в стеганом халате и захватанном тюрбане стоял у руля — Черный Абдулла напоминал Щукину потасканного, обносившегося Синдбада-морехода. Борода придавала улыбке капитана зловещий очерк, а жгучие глаза таили плотоядную шакалью натуру. Правда, с Шуриком Абдулла не торговался, цену за проезд запросил умеренную — уважил «хаджи».
Щукин тихонько вздохнул. Когда начальник 2-го отдела вызвал его к себе и долго, в самых туманных выражениях, расписывал сложную ситуацию в Персидском заливе, Шурик ничего не понимал, вообще. Только кивал, порою вставляя смутное «А-а… Ну, конечно…» Да, дескать, империалисты ни за что не расстанутся с арабской нефтью. Разумеется, будут пакостить, они такие…
А вот, когда Капитон Иваныч поинтересовался, правда ли, что оперуполномоченный Щукин владеет арабским и фарси, до опера стало доходить.
«Так точно, товарищ полковник!» — браво ответил Шурик.
Спасибо тете Калерии — с детства ставила ему произношение. Саму-то где только не носило. С юных лет Советскую власть в Гиляне устанавливала, за Джунаид-ханом гонялась, а когда чуток остепенилась, перешла на посольскую работу. С сорок третьего — в Тегеране, потом в Багдаде и, вроде бы, в Каире. До сих пор как бедуинка — смуглая, тощая и очень подвижная…
…Щукин поежился — свежий порыв бриза окропил лицо холодными солеными каплями. Пока добирался до места на крейсере «Грозный», разнежился — круиз «Из зимы в лето»! Заодно и свыкся со статусом нелегала.
Шурик согнал улыбку. Одному Аллаху известно, как он тогда, в кабинете Горохова, не заорал: «Да! Да! Я согласен!»
Это же мечта была, самая сокровенная, и, как ему думалось, несбыточная — войти в образ Штирлица. А она сбылась… Пусть и на восточный манер, но сбылась же!
Конечно, до резидента ему ох, как далеко. Александр Щукин в роли Хаджи-Махмуда всего лишь полевой агент, но всё же, всё же…
Шурик вздохнул — счастливо и тревожно. Свыкся-то он, свыкся, а вот вжиться…
Трудно. Всё вокруг очень и очень чужое, зачастую враждебное. Творить намаз пять раз в день — самое простое, элементарное, в привычку уже вошло.
Даже контрабандисты вместе с ним славили Аллаха в заутреню-фаджр. Раскатывали коврики по палубе, и…
«Субхаанакя аллаахумма ва бихамдика, ва табааракясмука, ва та’алляя джаддука, ва ляя иляяхэ гайрукь…»
…Солнце еще и не думало вставать, когда отчаливали — смутные фигуры еле проступали в темноте, а вот резкая гортанная речь звучала поразительно чисто и ясно.
«Бисмилла!» — и за расписной кормой дау зачернели скалы острова Кешм, пряча светлеющий горизонт, а впереди дышал Ормузский пролив, накатывая пологие валы.
Гигантские супертанкеры только готовятся к отплытию, накачиваясь «черным золотом» в портах, а экипажи иранских катеров терпеть не могут «собачью вахту» — перед рассветом самый сон… Правда, в тесных закутках на корме дау припрятаны «Узи» и даже пулемет «Гочкис», но это на крайний случай — стычка с флотом, пусть даже «москитным», станет фатальной для Черного Абдуллы. Легче «подмазать», кого надо…
Мысли в голове замедляли свое кружение, Щукиным овладевала дрема.
— Иншалла! — пробилось из яви в сон, и он вздрогнул, ошалело вертя головой.
— Земля, хаджи! — беззубо заулыбался хромой Мустафа, держась за натянутый штаг.
— Аль-Хамду ли-Ллях! — поспешно восхвалил бога Шурик, и вопросы, ждущие ответа, завертелись вновь, теребя сознание.
Впереди, отражая зоревые лучи, дыбились скалы и стелились песчаные берега полуострова Мусандам — владения султана Омана, его величества Кабуса бен Саида Аль Саида, да будут благословенны дни его.
Теперь нужно добраться до Тумрита, где окопались американские летчики, там встретить связиста и — в порт Салала. Именно туда, изгнанные изо всех гаваней Персидского залива, сплылись корабли США. И начнется работа в тылу врага…
— Иншалла… — прошептал Хаджи-Махмуд. — Дай бог…
Мне всегда больше нравился Горький, чем Чехов. Наверное, оттого что пролетарский классик был не чужд изыска, красивостей, вычурности даже, не удовлетворяясь «простыми средствами» Антоши Чехонте.
Однако море не смеялось по-горьковски, и не стонало по-чеховски. Необъятная синяя гладь беззаботно колыхалась на осеннем солнце, словно готовясь к зимним штормам. Хотя какая уж тут зима! Плюс восемнадцать в тени…
Нас, правда, задела краешком буря, разыгравшаяся западнее, у берегов Антальи, и яхту отнесло к Кипру. Мы не стали спорить с ветром, даже задержались чуток в Фамагусте, поправить такелаж, а с утра легли на прежний курс — в Тартуссу.
Базы советского флота строились и южнее, в Сайде и Тире, но до Сирии куда ближе. А нам бы только до своих добраться!
— Влажное всё… — жалобно вздохнула Рита, скидывая простыню. — Морская романтика…
— Лучше дома, да? — улыбнулся я.
— Ну!
«Беременная девушка» подсела ко мне, и положила голову на плечо.
— А все равно, — вымолвила она задумчиво. — Хорошо! Ну, да, в камере было страшно, но… Знаешь, меня не покидало ощущение, что все происходящее… как дети говорят: «Не взаправду»! Понарошку, будто в театре самодеятельности. Казахи эти… Янки с турками… Всё так несерьезно! А теперь и вообще — красота! Еще бы не эта сырость…
— В следующий раз будем спасаться на яхте покомфортабельней, — ухмыльнулся я, — с кондиционерами и ванными!
— Да хотя бы с душем! — хихикнула Рита.
— Тебя не тошнило в качку? — запоздало озаботился я.
— Не-а! Вестибулярочка у меня тренированная. Чемпионка Первомайского района по художественной! Помнишь?
— Помню… а как же… — выговорил я стариковским дребезжащим голосом.
— А «старпер» — это что? — лукаво прищурилась девушка. — «Старый перец» или…
— Или! — засмеялся я. — Одевайся скорей, а то нам шакшуки не достанется.
— Фу-у! — надулась Рита. — Не хочу я этих яйцов с помидорами!
— Не яйцов, а яиц.
— Все равно не хочу!
— Пошли, пошли, «пузатик»…
— Опять дразнишься?
— Вот, наглая! — изобразил я возмущение. — Сама же рвалась в роддом! А туда с тонкими талиями не пускают!
Девушка тут же выпятила губу «сковородником», и заныла:
— Ты меня теперь разлю-юбишь, жиропупу…
Пришлось мне идти обнимать и ворковать:
— Ну, здрасте! Ты ж у меня красоточка… Венерочка…
— Ага, венерочка… Кроманьонская! Бегемотиха с восьмым размером и во-от с таким животярой!
Узкая дверь в каюту отворилась, и внутрь заглянула Марина.
— Капризничает? — белозубо улыбнулась она.
— Кочевряжится, — подтвердил я.
— А нам положено! — важно заявила «жиропупа», и показала мне язык.
— Кому это — нам?
— «Пузатикам!» — гордо задрав голову, Рита покинула каюту.
— Ковыляка, — сказал я негромко, и шагнул следом.
Яхта выглядела настоящим парусником — той самой бригантиной с «флибустьерского дальнего синего моря». Прямые паруса на фок-мачте были убраны, «Зоар» шла под грота-триселем с топселем. Вдобавок ловили ветер стаксели, растянутые между мачтами и окрылявшие бушприт.
Мощный дизель на яхте тоже имелся, но он молчал за ненадобностью — ветер с норд-веста задувал, как полагается, ладное суденышко так и неслось навстречу Азии.
Нельзя было сказать, что я совершенно успокоился, но в эти неспешные часы, стоя в тени парусов, вбирая плеск волн и скрип снастей, я испытывал полное умиротворение. Ну, почти полное…
— Етта… Миша! Не отрывайся от коллектива!
Вайткус, снова вернувший себе образ добродушного медведя, качнул пузатой бутылкой кьянти.
— Присоединяйся! Спрыснем.
Улыбавшийся Рустам протянул мне пластиковый стаканчик.
— А по какому поводу пьянка? — я подставил посуду.
— Здрасте! — фыркнул Ромуальдыч, прицельно наклоняя горлышко. Рубиновая струя плеснула, наполняя сосуд наполовину. — Седьмое ноября, однако!
— А я и забыл совсем… — смутился я. — Ну, поехали!
Одноразовые стаканчики сошлись без шума. И Ядзе налили, и Марине, и даже Рите — «пузатик» чокался гранатовым соком.
— Ура, товарищи!
Легкий «Дассо-Фалькон» домчал Ершова за какой-то час, аккуратно сев в аэропорту Бейрута, но для Григи время тянулось густой смолой, мучая неизвестностью и выматывая нервы.
Двое суток он мотался по горам и долам Курдистана, пока турецкие рыбаки не передали весточку — семеро «руслар» бежали из тюрьмы, и с ними «Мармарин-ханум». Сами поднялись на борт яхты «Зоар», и отчалили, держа курс на зюйд-ост…
Всесильному шефу «Мухабарат» было даже немножечко стыдно за то, что его волнения и тревоги распространялись лишь на драгоценную Мармарин. Но… а как иначе? Она ведь не просто жена и мать его сына! Марина — единственная.
Сбежав по трапу, Григорий небрежно пожал руки встречавшим офицерам.
— Салям, салям… Новости есть?
— Да, сардар, — почтительно поклонился лощеный Аббас. — Моссад избегает комментариев, но мне удалось кое-что узнать по своим каналам. Русских на яхту привела команда полковника Алона — его группа весьма автономна и находится на особом положении…
— Алон? — оскалился Ершов. — Замечательно! Где яхта сейчас?
— В море, сардар…
— Тогда… В Сайду! На русскую базу! У флотских найдется самолет-амфибия, а ждать… Мне некогда ждать!
— Будет исполнено, сардар…
И минуты не прошло, как несколько джипов с охраной из свирепых курдов вынеслись с территории бейрутского аэропорта. Миротворцы в белых касках взяли на караул.
База ВМФ СССР не поражала величиной, как та же Камрань, и делила гавань с рыбаками, ютясь за порушенными стенами Морского замка, будто прикрывшись шторкой.
У новенького бетонного пирса терлись о шканцы несколько эсминцев и сторожевиков, а кораблей выше рангом в ПМТО не водилось. Поговаривали, что к базе припишут противолодочный крейсер «Москва», но мало ли что болтают досужие мариманы.
Военно-морской закуток облюбовали и летуны — на голубой воде покачивались два гидросамолета Бе-12 «Чайка». Своими надломлеными крыльями, устало касавшимися воды, они и впрямь напоминали чаек.
Невозмутимый часовой на КПП в темпе распахнул решетчатые ворота с красными звездами и якорями, и весь кортеж шефа «Мухабарат» вкатился на небольшой плац. Негодуя на утомление, Ершов не вышел, а выскочил из машины, и стремительно зашагал навстречу здешнему начальству.
Маленький, сухонький каперанг, весь в черном, несмотря на плюс двадцать, торопливо семенил навстречу.
— Получен приказ из Москвы — оказывать всяческое содействие, — затараторил он на ходу, опуская поклоны и расшаркиванья. — Так что… Ждем ваших указаний.
— Тогда поднимайте обе «Чайки», товарищ капитан первого ранга! — перешел Грига на русский. — Необходимо найти яхту «Зоар» — и снять с нее… советских ученых!
— Есть! — улыбнулся командир ПМТО, лихо козыряя.
— Ну и, очень желательно, вывести какой-нибудь ваш сторожевик — разведка сообщает о нехорошей активности американцев у побережья. Там вовсю челночат «Орионы». Боюсь, ищут они ту же яхту, что и мы!
— СКР «Ладный» вышел в море… э-э… сардар.
— Отлично! А я, с вашего позволения, на одну из «Чаек»!
— Сардар… — затянул каперанг.
— Там моя жена!
— Понимаю… — воспоминания юности на секунду затуманили взгляд моряка. — Катер подан, сардар! Командир гидросамолета — Юра Четверкин. Это вон та «Чайка», что ближе к нам. Ну… Ни пуха, ни пера, сардар!
— К черту! — энергично выразившись, Ершов ссыпался по трапу в белый катерок, и парочка матросов, загорелых до черноты, лихо разогнала глиссирующий кораблик, умеючи подрулив к серому носатому «Бе-12». Из люка, открывавшегося внутрь, высунулся пилот в синей робе, и протянул мускулистую руку.
— Салям алейкум!
— И вам того же! — выдохнул Грига, хватаясь за цепкие пальцы и заныривая в гулкое нутро самолета-амфибии.
— О-о! — обрадовался летчик. — И по-нашему могёт! Прошу в кабину. Покажешь, куда и что. Куда лететь, что искать…
— Триста километров к северу, где-то на линии между Фамагустой и Тартуссой! Яхта «Зоар»… Парусник, бригантина!
— Заходь, — Четверкин завел Ершова в пилотскую кабину, и вручил шлемофон с ларингами. — Держи. Надень, надень… Иначе ни хрена не услышишь!
По очереди раскрутились, взревели турбины. Кресты лопастей слились в мерцающие круги, и «Чайка», глухо гудя реданом, бьющимся о волны, взлетела, просыпая блеск капель.
Внизу проплыл длиннотелый сторожевик, и «Чайка» заложила вираж, описывая протяженную дугу с юга на север. Однако под днищем самолета переливалось все то же синее море, сверкавшее на солнце мириадами блесток, и совершенно пустынное.
Сердце Ершова дважды давало сбой, но все не то. Сначала греческая рыбачья шхуна завиднелась, а затем и вовсе «Калипсо» показалась — Жак-Ив Кусто спешил снять подводный мир, бессолнечный и безмолвный, пока есть спрос.
— Вижу! — вдруг заорал штурман. — Вон она!
Грига так резко подался вперед, что ремни врезались в грудь, сбивая дыхание. Да, это была она, «Зоар»! Ну, не могут же болтаться в углу Средиземной лужи сразу две бригантины!
Уговаривая себя, Ершов облизывал сохнущие губы, слыша, как попискивает пульс в ушах, и до рези в глазах всматривался в ладное суденышко.
— Эй, марконя! — гаркнул Четверкин радисту, молоденькому, но богатырских статей. — Спишь?
— Обижаете… — прогудел тот, поводя могутными плечами.
— Свяжись с «Ладным», пусть двигает сюда!
— Есть…
— Э! Э-э! — заорал помкомандира. — Они что, совсем с ума посходили⁈
Грига заледенел — буквально с неба свалились два истребителя, и закружились в зловещем танце, облетая яхту.
— «Фантомы»!
Один из самолетов сделал «горку», перевалился, срываясь в пике, и «спустил с поводка» неуправляемые ракеты «Зуни». Одна канула в волны, а вторая разорвалась на полубаке яхты, осколками подрезая снасти — заполоскал лопнувший кливер.
— Сбить! — в ужасе и ярости засипел Ершов. — «Ладному» — сбить! Там наши!
— Если достанут… — пробормотал Четверкин, бледнея.
— «Оса» достанет! — рокотнул радист. — Флотские приняли… Наблюдаю пуск!
— Уводим борт! Не то достанется нам!
«Чайка» отвалила в сторону, завывая, описывая циркуляцию вокруг места преступления — два стервятника чинили расправу над беззащитной яхтой.
— Жаль, что Тель-Авив далеко, — улыбнулся в усы Алон. Упершись руками в фальшборт, он глядел, сощурясь, на обливные высверки моря. Легкое марево выдавало близость берегов древнего Леванта. — Скоро вам сходить!
А у меня в памяти будто страницы листались — всё, что с нами приключилось, возникало и таяло.
— Спасибо вам за все, рабби! — сказал я совершенно искренне. — Я понимаю, конечно, что четыре или пять огнестрелов не играют против базы ВВС, но все равно… Увидал Ливлата с Ари и, как-то, знаете, сразу поспокойней стало!
Рехавам рассмеялся.
— Не за что! Мы там были по своим делам, наш общий друг попросил…
— Ершов?
— Нет! Масуд Раджави. Летом он тайно слетал в Баку, и вернулся не с пустыми руками. Целые поленницы зенитных ракет приволок! И «С-125», и новейшие «С-300». Они тайно устанавливаются в Иранском Азербайджане — от Загросских гор до Эльбурса… Этакая «Линия Раджави»!
— Верно выбрали направление! — усмехнулся я. — Американцам больше неоткуда ударить. Из Залива их выперли, а Диего-Гарсия далеко…
— Миша-а!
Ритин голос влился в уши, будя низменные желания.
— Тут я, лапочка! — меня так и тянуло сюсюкать.
— Смотри, там самолетики!
Я глянул на север, и будто смерзся — два черных силуэта летели прямо на яхту, держась низко над волнами. Полминуты не прошло, а звено «Фантомов» с ревом пронеслось над мачтами.
— Что им надо? — крикнула Ядзя.
— Прячьтесь! — заорал я. — Ритка!
«Беременная девушка» заковыляла мне навстречу, и в этот момент истребитель-бомбардировщик спикировал, швырясь НУРами. Оперенный «карандаш» одной ракетки булькнул в воду, зато вторая вскрыла палубу на баке. Взрывом порвало паруса, а выкорчеванный бушприт задрался вверх.
«Зоар» качнуло, и Рита слабо вскрикнула, падая. Краем глаза углядев самолет с красной звездой, я бросился к «пузатику».
— Рит!..
Мой голос будто растворился в тяжком реве налетающего «Фантома». Я в бешенстве оглянулся — истребитель словно падал на меня, а искривленные крылья придавали машине зловещий драконовский облик. А дракон-то огнедышащий…
Забился огонь пушки «Вулкан», и мелкие, но пакостные снарядики полетели в нас. В меня. В Риту…
Я суетливо отшагнул, и повалил на палубу привставшую девушку, прикрыл, спиною чувствуя, как рука пилота вжимает красную кнопку.
Во мне жило ясное, трезвое понимание, что мое тело Ритку не защитит. Двадцать миллиметров — калибр убойный, прошьет насквозь и меня, и Риту, и еще пяток человек. А когда рванет — изувечит, четвертует, расчленит…
Понимал прекрасно, дурак, а все равно прижался к плачущей девчонке, обнимая ее, тиская… Вдруг помогу спастись? Уберегу… Ведь не убежать, не спрятаться! Секунду жить осталось… Вот же ж, глупость какая…
Мысли во мне не мелькали даже, а рывками протаскивались, как на ленточках старинного телеграфа.
Снаряды задолбили по палубе, зловредные осколки с тяжким звоном ударили по литым кнехтам, и долетели рикошетом, полосуя рубашку, впиваясь в ноги, в спину, чиркая по голове… Боль словно швыряла раскаленные угли на голую кожу.
Как во сне, я высмотрел черный промельк «Фантома». Ракету, поразившую вражину, не приметил, только и углядел, как истребитель лопнул, разваливаясь в воздухе.
«Так тебе и надо», — всплыла затухающая мысль, и погасла.
Бесчувственная тьма сомкнулась вокруг, запирая меня в коконе резучей боли, и погасила сознание.
Помню, чуток просветлело, минуту или день спустя. Какие-то тени реяли вокруг, я ощутил себя лежащим, затянутым шершавыми бинтами. Уши тронул надрывный крик Риты: «Он живой⁈», и тут же, сквозь говор и гул, пробился властный голос Ершова: «Спецбортом в Москву!»
«Откуда он тут, на яхте?» — последним усилием додумав, я ощутил, как лопается пузырь кокона — и канул в черное, бесконечное и безначальное…
Вход в палатку к радистам стоял распахнутым, а пологи были аккуратно подвязаны ремешками. Ветер задувал холодный, сырой, колыша парусиновый верх, но полушубок хорошо хранил тепло тела. Зенков даже расстегнул пуговицы, чтобы не взопреть.
—…Продолжаются бои за город Белосток, — металлически вещало радио. — Бригады националистов из НАК — Новой Армии Крайовой — отступают, сдавая улицу за улицей, дом за домом. Их вытесняют танкисты 4-й гвардейской Кантемировской дивизии, а также бойцы 16-й Кашубской бронетанковой дивизии и 23-й Варшавской, имени маршала Рокоссовского.
С начала декабря бомбардировкам подверглись аэродромы НАК в Свидвине, Познани, Пиле и Быдгоще, после чего авиация Организации Варшавского договора завоевала полное господство в воздухе. Лишь в Померании Новая Армия Крайова сохранила мощную систему ПВО. Под ее прикрытием в портах Гданьска, Гдыни и Свиноуйсце разгружаются военные транспорты НАТО…
Мимо палатки, укрытой за рядом потрепанных елей, проехал восьмиколесный БТР, качая рептильным передком, и голос диктора пропал в надсадном реве. Морщась, Женька торопливо подкрутил захватанную ручку верньера, набавляя громкости.
—…Вчера утром силами Фольксмарине был потоплен британский транспорт «Форт-Розали», — отрапортовал мужественный баритон. — В боевой операции участвовали сторожевые корабли «Эрнст Тельман» и «Карл Маркс», противолодочный корабль «Пренцлау», а также торпедные катера «Эрнст Грубе», «Бурн Кюн» и «Хайнц Капелле». По сообщениям Национальной народной армии ГДР, это уже второй натовский транспорт, торпедированный у берегов Поморья.
— Прошедшая неделя отмечена победами и на суше, — подхватил строгий женский голос. — В воскресенье 7-я танковая дивизия и 4-я мотострелковая, под командованием генерал-полковника Хорста Шехбарта, освободили город Бреслау, бывший Вроцлав, и заняли оборону по реке Одер. К другим новостям…
Старший прапорщик Зенков разогнулся, перехватывая задумчивый взгляд Марьина. Полковник сидел, нахохлившись, накинув полушубок на плечи в манере батяни-комбата, и только новенькая «эксперименталка», да лихо нахлобученный берет выдавали настоящее время.
— Будто Совинформбюро, — пробормотал «Маша» рассеянно, — только радуешься победам немцев… — он вскинул руку, глядя на «Командирские». — Всё, «кусок», наше время истекло. Выдвигаемся!
— Есть! — четко козырнул Жека, про себя добавив: «…полкан!»
А то — «кусок», «кусок»… Можно подумать, прапоры только тем и заняты, что армейское имущество стяжают… Некоторые, вообще-то, неделями бани не видят, и нормального борща! Тревога за тревогой, рейд за рейдом… Сплошные БД.
Покинув землянку, еще пахнувшую свежим деревом и смолой, Зенков выскочил на «террасу», прикрытую масксетью. Брошенная польская военчасть стояла неподалеку — добротные, теплые казармы, и котельная работает, но Марьин приказал закапываться и «слиться с природой».
Личный состав постарался — укрылся тремя накатами, как в войну, а в лесу расставили теплые палатки с печками «поларис». Только внутри не коптилки светили из снарядных гильз, а лампочки мерцали, запитанные от дизель-генератора.
Главное, ни с воздуха, ни со спутника не углядишь. А военчасть сделали приманкой — сколотили из досок что-то похожее на танки, зажгли несколько фонарей… И налетели «мотыли» на огонь! Закружилась как-то четверка «Су-22» с «шахматными досками» на килях, вот только отбомбиться не успела — «Шилки» из засады опустили всех. А «взлетка» рядом совсем — целёхонька, любой борт примет.
Морща нос, Зенков глянул на небо. Пасмурно, сумрачно — говорят, здесь всю зиму так. Да и ладно… Разве это зима? Плюс два с утра! А вчера вообще дождь шел…
Откинув три полога ближайшей палатки, Жека просунулся в теплое обиталище. Сержанты млели, валяясь в одних кальсонах и тельняшках.
— Хватит котов у печки изображать! Вылет через двадцать минут.
— Варшаву берем? — ухмыльнулся огромный, бугрящийся мышцами Бородин, прозванный «Квадратом».
— Пока на Белостокском воеводстве потренируемся, — хмыкнул «кусок».
Полог вспучился, заволновался толстой тканью, и впустил капрала Януша Еленя, отличника боевой и политической подготовки. Капрал вытянулся во фрунт, и бросил к фуражке два пальца.
— Пан хорунжий, интернациональный взвод готов выполнить любой приказ командования!
— Учитесь, тюлени, — с чувством сказал Зенков, набрал воздуху и гаркнул: — Минута на сборы! Р-распустились, мать вашу!
— Есть, тащ командир! — басисто зарявкал «Квадрат», щелкая набитыми пятками и лихо отдавая честь. Хоть и в подштанниках, но берет нацепил…
Рокоча винтами, «Антей» грузно развернулся, и гул поднялся на октаву, расходясь по лесу. Огромный самолет покатил по узкой полосе, набирая скорость. Вверху уже вились, поблескивая, «маленькие» — сопровождение из «мигарей».
Взревев, «Ан-22» поднялся в воздух, словно стряхивая вес. Пронесся над сосновым бором, закручивая вихри турбуленции, и окунулся в низкую облачность.
Зенков поерзал и вздохнул. Тянуло подремать перед высадкой, но дрожь винтов, отдаваясь в спину, бодрила. Да тут и лететь-то… Чай, не «большой радиус».
Зато какой сюрприз будет «белополякам»! Рота десантников в тылу! Жека улыбнулся, и прикрыл глаза, вспоминая Машенькино лицо. На фото, где она с Юлькой, «малая» совсем уже «большая». Так скоро и папу забудет…
«Свидимся, — пообещал им старший прапорщик. — Еще немного, еще чуть-чуть…»
На Сида Мэлика Щукин вышел случайно. Впрочем, в данном случае, случайность вполне закономерна, ибо нечаянная встреча стала следствием кропотливой «подрывной работы».
Александр долго и тщательно искал нужных людей среди американских экипажей. Их тут шлялись тысячи, накачиваясь контрабандным пивом и подкрепляясь туземной шаурмой. Негров с белыми опер отсеял «на потом», а вот к смуглым мариманам во всем белом приглядывался внимательно. И удача заулыбалась «Махмуду-Хаджи».
…Их было трое — Сид Мэлик, Омар Нури и Абдел Юссеф. Потомки арабов-эмигрантов, они держались вместе, но четвертому в их компании обрадовались, ведь Щукин был больше, чем «свой». Махмуд-Хаджи не порывал со своей знойной родиной, а славил Аллаха, не отрываясь от корней, и даже исполнил долг всякого мусульманина — совершил паломничество в Мекку.
Опер сыграл на тяге троицы к истокам — и на мучительном раздрае. Понятно, что черный или белый Джон заявился к берегам Аравии, выполняя приказ командования, но Мэлику, Нури и Юссефу каково? Пока корабли Штатов пугают иранцев с иракцами — ладно, можно и потерпеть. А если прикажут стрелять и бомбить? По своим? По возможным родичам? Да есть ли грех ужасней⁈
Щукин начал с того, что строго отчитал Мэлика. Дескать, никакой ты не Сид, а Саид, парень арабской крови. Твои достойные предки пронесли зеленое знамя пророка от Гималаев до Атлантики, а житейский поворот, в силу коего ты оказался за океаном, якобы определил судьбу. Однако выбирал ее не ты, а твои родители.
Но вот теперь, Саид, выбор за тобой. И за вами, Омар и Абдель…
Хозяин заведения был из черкесов, потому и звал свою лавку духаном. Щукину тут нравилось. Сидишь на мягких коврах, низкий резной столик завален фруктами, а посередке — кувшинчик с гранатовым вином.
— Достопочтенный хаджи, — учтиво вопросил Мэлик, — а дозволено ли нам пить его?
Шурик солидно огладил рукою короткую бородку, и назидательно ответствовал:
— Запретны, Саид, и считаются нечистыми лишь те напитки, о которых сказал пророк (да благословит его Аллах и да приветствует): «Грех от этих двух деревьев — финиковой пальмы и виноградной лозы». Пейте в удовольствие, уважаемые, но не пьянейте!
Троица дружно закивала, серьезно и просветленно. По-арабски морячки говорили через пень-колоду, познания Шурика в «инглише» не выходили дальше военного разговорника, и четверо общались на фантастическом языковом винегрете, помогая себе гримасами и жестами. Взаимопонимание было полное…
Матросы выглядели смешно, сидя по-турецки среди узорных подушек с кисточками, но Щукин даже не намечал улыбки. Сохраняя спокойную значительность, он наводил прищур за моряцкие спины, за тонкие витые колонны, поддерживавшие навес, туда, где шелестели ряды пальм и распахивалась синяя гладь. Вид портили серые громоздкие силуэты крейсеров «Калифорния» и «Саут Каролина», а на рейде проседала громада «Энтерпрайза». От авианосца веяло угрозой, прямой и явной.
Все четверо отпили хмельной наливки, и Омар, переглянувшись с друзьями, смиренно испросил совета:
— Что нам делать, достопочтенный хаджи? Завтра выходим в море, и… мы узнали «топ сикрет» — корабли нанесут удар по иранской базе Чабахар, и по острову Кешм. И как нам быть?
— Это ваш и только ваш выбор, уважаемые, — негромко заговорил Александр, холодея. — Перед вами три пути, но лишь один из них достойный. Вы можете исполнить приказ неверных, и обрушить смерть на головы мужчин и женщин, чтущих мир или защищающих родные дома. Вы можете отказаться убивать, но этим накажете лишь самих себя. Вы можете обрушить смерть на головы неверных, посягнувших на землю ваших предков… Выбирайте свою дорогу, и ступайте по ней.
— Благодарим вас, достопочтенный хаджи, — торжественно измолвил Саид. — Мы сделали свой выбор!
— Бисмилляхи р-рахмани р-рахим! — провозгласил Щукин нараспев, словно благословляя. — С именем Аллаха, Милостивого и Милосердного!
Отвесив низкий поклон, моряки удалились. Они шагали в ногу, солнце скатывалось по их белым форменкам, а зыбкие тени пальмовых листьев оглаживали широкие спины.
Странно чувствовал себя оперативник. Он обманом направил воинов на путь истинный…
«Но это точно не грех, — усмехнулся Шурик, — не харам!»
Лэнс Килкенни сразу поверил тому странному богачу, за спиной которого маячил неулыбчивый индеец. Правда, первой мыслью было: «Мексиканец!», но, уловив однажды ледяной взгляд непроницаемых обсидиановых глаз, Лэнс уверился: точно не мекс.
О’Риордан, как всегда, тетешкал свои подозрения, а вот он сразу вцепился в богатея. Да когда еще нагрянет такая-то удача!
Килкенни самодовольно улыбнулся, взглядывая на круг неба, синеющего в горловине люка. Четыре тяжелых танка «Конкэрор»!
«Безвозмездно, — сказал толстосум, мягко улыбаясь, — то есть, даром!»
Танковый взвод вместе с прицепами и тягачами, плюс целый грузовик, набитый снарядами… Ух! Это вам не убогие трубчатые бомбочки «Сэмтексом» набивать!
Главное же, цели у них сходные. Богач желает наказать барона Ротшильда? Да мы-то всей душой! Такое знатному ростовщику устроим, что вся Англия вздрогнет…
Вздохнув, Килкенни глянул в перископ. Дорога, дорога… Рощицы, поля… Мирная жизнь. Лицо Лэнса, меченное шрамом, перетянуло страшненькой улыбкой.
Самое удивительное заключалось в том, что он в жизни не помышлял стать бойцом ИРА. Мирный был человек, законопослушный. Вплоть до «Кровавого воскресенья» в Дерри, когда бравые «томми» расстреляли мирных демонстрантов. Ни за что, ни про что. А его загребла Королевская полиция Ольстера, как боевика.
«Да я просто мимо проходил!» — орал Лэнс, катаясь по бетонному полу и уворачиваясь от ударов подкованных сапог. Ах, мимо…
Его, избитого, хлюпавшего расквашенным носом, заставили стоять на носочках, согнув колени и в наклоне. Долго так продержаться сил нет, но чуть пятками пола коснешься, сразу бьют палкой по спине, да с размаху, да с оттяжечкой, чтобы позвоночник перебить.
Перебили…
Спасибо доктору О’Лири, выходил. Полгода колесил в каталке, но встал-таки на ноги. Ох, сколько ярости клокотало в Лэнсе… Бешеной! Вулканической!
За одну осень Килкенни сплотил «активную ячейку» из таких же безбашенных ирландцев, как и он сам. Две бомбы рванули на параде английских карателей в Риджентс-парке. Еще одну подбросили в автобус, подвозившем пополнение в Уорренпойнт. А как красиво кувыркалась полицейская машина, подбитая из РПГ! Красивей только казармы под Белфастом горели, обстрелянные из миномета…
«А теперь в танчики поиграем!» — ухмыльнулся Лэнс.
— Меллори, долго еще?
— Подъезжаем, командир! — откликнулся Деклан.
— Ага… Шон, заводи!
Вскоре танк сотрясся, взревев мотором. Не бог весть что, восемьсот «лошадок», но как-то же таскает шестьдесят пять тонн железяк.
— Меллори, связь!
— Готово!
— Мулкахи! Дохерти! Маклохлинн! Говорит Лэнс! Заводите свои лоханки!
— Понято! Эй, замок показался!
— Ага…
Командирская башенка чуток подвернулась. Красивый домик у барона… И шпили, шпили везде…
— Тягачи развернулись… — пыхтел в наушниках Меллори. — Сдают задом… Там кустарник, но мы его пройдем, не заметим даже… А потом сразу эспланада… Всё!
— Шон, блесни!
— Да легко! — хохотнул О’Риордан.
Махина «Конкэрора» вздрогнула, гулко цокая гусеницами по трейлеру. Со скрежетом перевалилась на сходнях — и вцепилась траками в газон.
— Выходим на позицию, ребята!
Танки взревели, напустили бензинового перегара, и тронулись, качнув орудиями. Густой кустарник ложился под «гусянки», как трава, треща и перемалываясь под жестокой сталью.
Эспланада перед замком открылась вся, плоская и зеленая, как расстеленный ковер. А в перекрестии прицела горбился острыми крышами замок Уоддесдон.
— Ронан! — крикнул Лэнс заряжающему. — Осколочно-фугасный!
— Готово! — снаряд хищно скользнул в пушечную «норку».
— Киран! Беглым по первому этажу! Остальные рухнут сами, хе-хе…
— Готово! — прогудел наводчик.
— Огонь!
Пушка громыхнула, напуская вони и дыма. Снаряд влепился в двери холла, не заметив дубовый массив, и разорвался внутри, вынося входные двери, выдувая окна стеклянным крошевом. Еще три снаряда угодили в необъятную мишень — рухнула часть фасада, посыпалась крыша…
Второй залп снес пару нижних залов, и правое крыло просело, разваливаясь, напуская тучу пыли. Сквозь клубящееся рыжее облако пробивалось веселое пламя — в тон.
— Огонь по угловой башне!
Канонада стихла после шестого или седьмого залпа. Килкенни вылез из люка, и гордо оглядел дело рук своих.
Замок лежал в руинах. Немногие уцелевшие стены не поднимались выше подоконника второго этажа. Груды кирпича и камня копотили пылью и напускали тошнотворную гарь — где-то там, под завалами, растерт глава клана Ротшильдов, парочка его хитрозадых менеджеров и прислуга.
Жалости Лэнс не испытывал даже к «горняшкам». Англичанки? Англичанки. Вот и пусть узнают, каково это — мучаться и гибнуть в «обществе всеобщего благоденствия»! Ирландкам это ведомо.
Рот Килкенни искривился в мучительной гримасе.
— Отбой, — вытолкнул он, и махнул рукой командирам остальных танков. — Грузимся!
Кто-то от полноты чувств пальнул в воздух из револьвера, но жалкий треск выстрела после грома орудий вызывал лишь добродушный смех.
— Domine Deus, miserere nobis, — забубнил Лэнс, склоняя голову, — suscipe deprecationem nostrum…
Растрепанная птица, взмахнув крыльями, села на ветку дерева, что качнула листьями в паре футов от Килкенни, и будто с удивлением, по-пташьи дергая клювастой головкой, оглядела чудовищные машины болотного цвета, смердевшие пороховым чадом.
— Amen! — тяжко обронил Лэнс.
Шли всю ночь. Снялись в полной темноте, и малым ходом выгребли в море — непобедимая армада, выстроенная колоннами в кильватер.
«Олбани» и «Лонг Бич», «Чикаго» с «Ингландом», «Хэлси», «Бэйнбридж», «Калифорния», «Тексас», «Вирджиния»… Обтекаемые тела крейсеров шли без единого огонька, перли бездушными массами железа и плоти, начиненные тысячами тонн убийственных боеприпасов.
Эта темная сила окружала два самых могучих корабля, два плавучих аэродрома — «Энтерпрайз» и «Китти Хок». Разойдясь с южной ударной группой, они направлялись к северу — равнять с землей иранские поселки на острове Кешм, что впритык с русской базой. Неужто «рус ха» удержатся, не поддадутся?..
А «южане», зорко охраняя авианосный «Констеллейшн», держали курс на Чахбехар — громить персидский флот. Правда, иранские летчики пилотировали точно такие же Ф-14 «Томкэт», что занимали добрую половину палубы «Энтерпрайза», но разве способны какие-то персы одолеть доблестных янки?..
…Сид Мэлик отстоял вахту и даже поспал часа три. Больше не смог — душа изнывала, требуя деяний.
— Рано, рано… — прошептал Мэлик.
Десять лет назад беда уже накрывала «Энтерпрайз» своим черным крылом, но «Большой Пожар» был сцеплением случайностей, а нынче Аллах призвал своих шахидов, дабы обратили они изворотливые умы на защиту веры…
Сид слабо улыбнулся. Нет, ни он, ни Омар с Абделем не рвутся в мученики, но если нарастающий день станет последним… Что ж, это будет славная гибель!
— Не сейчас! — слетело с сухих губ. — Я только жить начал…
Мэлик глубоко вздохнул — светало, и громадная взлетная палуба простерлась в серых сумерках. Ряды и шеренги самолетов стояли кучно, впритык, со сложенными плоскостями крыльев. А вон — на корме, по правому борту — его «Томкэт». Летает на нем «Дакота» Джордж, зато весь уход за истребителем — на Мэлике.
Нури обслуживает «Крусайдер», он на той стороне, ближе к левому борту. Отсюда и не разглядишь… А, нет, вон киль выглядывает.
Юссеф тоже на «Томкэте» — и в самом опасном месте. Рядом сплошь «Интрудеры», увешанные тысячефунтовыми авиабомбами, «восемьдесят третьими», или «семьдесят седьмыми» — с напалмом. А вон, ближе к борту, целое звено, отягощенное «восемьдесят четвертыми». Две тысячи фунтов в каждой дуре!
Мэлик вздрогнул, заметив летунов, бредущих цепочкой от надстройки. Первая волна готовится к боевому вылету.
Сердце зачастило — пора!
Крадучись, Сид пробрался к «своему» истребителю. На него никто не обращал внимания — обычный техник, в обычной робе. Плавучий остров «Энтерпрайз» вмещал в себя население целого поселка, со всеми даже за год не увидишься.
Медленно выдохнув, Мэлик забрался в кабину «Томкэта». Джорджи спит еще — ему взлетать во вторую волну…
Повинуясь умелым рукам, палубный истребитель начал оживать — закачались стрелки приборов, засвистели турбины, набирая обороты…
Сид внимательно осмотрелся. Ага! С высоты виднее. Вон Нури вскинул руку! Мэлик тут же махнул ему, улавливая отзыв далекого Абделя. Все на месте! Двигуны зарокотали…
«Начали!»
Долго он катал «Томкэт» по бронированной палубе, нацеливая носом, куда нужно — в стаю «Корсаров», плотно сбитых, «упитанных» штурмовиков, по-акульи раззявивших воздухозаборники. На каждом «Корсаре» бомб навешано, как шаров на рождественской елке, а под крыльями «Томкэта» — четыре здоровенных дальнобойных «Феникса», да по паре «Спэрроу» и «Сайдуиндеров». Есть, чем запалить костер!
«Ну, как договаривались… Стреляешь первым, Саид! Ну⁈»
— Аллах акбар… — прошептал Мэлик.
С громовым шипением «Феникс» выпустил яркий хвост огня, срываясь с подвески, но в воздухе не удержался — грохнулся на палубу, и шагов двадцать пронесся юзом, пока не врезался в «Корсара». БЧ рванула, подбрасывая, ломая штурмовик, а ракетный двигатель все еще извергал тугое пламя. В это мгновенье сдетонировал боезапас — и вспышки разрывов поглотили «Феникс».
Но подлинный ад разверзался по левому борту — огромные фугасы в две тысячи фунтов рвались пачками, сотрясая гигантский авианосец, разваливая борт, потроша корабельное нутро до самой ватерлинии. «Интрудеры» не взрывались даже, а попросту исчезали в вспышке, оставляя по себе жалкие элементы носовой части фюзеляжа.
«Подбросим дровишек в костер!»
Воздушная волна сдвинула «Томкэт», самолет заскользил, разворачиваясь, и «Фениксы» полетели веером, то касаясь палубы, то подлетая, смахивая на те плоские камешки, что «жабками» скачут по воде. «Сайдуиндеры» и «Спэрроу» упорхнули следом, как поленья в топку.
Чудовищный взрыв расколол палубу, выворачивая «Энтерпрайз» наизнанку. Листы брони встали дыбом, и «Томкэт» скатился с горки, заваливаясь на крыло. Двигатель все еще работал, и пробегавшего мимо техника засосало в компрессор — тяга в десять тонн!
Откинув фонарь, Саид перепрыгнул на крыло соседнего истребителя. Поскользнулся, но упал удачно, на ноги. Взмахнул руками, ловя равновесие, и понял, что корабль кренится на левый борт. Палуба сейчас напоминала колоссальную разделочную доску, по которой сползали в море изувеченные самолеты, горящие или взрывающиеся — как нашинкованные овощи в суп…
— Нури! — хрипло крикнул Саид, но его голос пропал в тяжком грохоте. — Юссеф! Ах, ты…
Истребители и штурмовики падали и падали за борт — их будто сгребал незримый меч Азраила, очищая изуродованную палубу. Громадные пробоины разворотили ее — две на корме, и две ближе к миделю, слившиеся в общий провал, на краю которого зависал искореженный «остров» надстройки. В общем-то, пробоины куда больше напоминали кратеры — из них валил черный жирный дым и вырывались полотнища жаркого пламени.
Вот последний «Интрудер» рухнул в пекло, как с обрыва, и вверх с грохотом взлетели обломки — полное впечатление, что проснулся маленький рукотворный вулкан.
Хватаясь за стойки подъемника, застрявшего на полпути, Саид отдышался. А утро-то в самом разгаре… Уже и солнце встало — его малиновый диск вот-вот оторвется от мутного горизонта, от неровной линии иранского берега.
Весь строй армады смешался — одна половина крейсеров, словно пастушьи овчарки, кружили вокруг «Китти-Хока», а другая выдвигалась к тонущему «Энтерпрайзу», злобно пуляя в небо зенитными «Талосами».
Утерев пот и размазав копоть по щекам, Мэлик пригляделся. Со стороны Ормузского пролива летели остроносые самолеты с красными звездами на крыльях. Вот только это были вовсе не «Форджеры», неуклюжие штурмовики «Як-38», а, похоже, новейшие истребители.
Джорджи называл их «Як-141», брезгливо фыркая и многословно доказывая, что русские никогда не доведут «вертикалки» до ума.
«Выходит, довели!» — Саид задрал голову.
Звено «Яков» изящно увернулось, совершив противоракетный маневр, и пронеслось над «Энтерпрайзом», свысока наблюдая за гибелью поверженного гиганта.
С громовым скрежетом наклонилась надстройка — и замедленно рухнула в дымящийся провал. Не провал — разлом!
С оглушительным стоном лопались стальные борта, и передняя часть палубы заметно задиралась, оголяя форштевень. Обе половины корабля все еще держались вместе, сплоченные хребтом киля, но корма тяжелела, утягивая на дно носовую часть.
— Саи-ид! — донесся слабый крик.
— Ома-ар! — завопил Мэлик, и радостно захохотал. — Живой!
— Нога только… Помоги!
Саид упал на колени. Держась одной рукой за стойку, другой он дотянулся до напряженной пятерни Нури, ухватился, и потянул на себя.
— Машалла… — прокряхтел Омар, подтягивая раненую ногу, кое-как перетянутую оторванной штаниной, мокнувшей кровью. — Как говорил хаджи… Что-то вроде «Так пожелал Аллах»… Да?
— Да! — восторженно воскликнул Мэлик, и заорал на всё море: — Машалла-а!
Иван Гирин не знал, куда себя девать. Раньше эта фразочка ставила его в тупик, слишком уж заумным был словесный изворот, а вот теперь дошло. Моряцкую душу рвало на части.
Хотелось и на Кешм метнуться, посбивать вволю гадские самолеты с белыми звездами на крыльях. И на «Грозном» оказаться, помочь ребятам из команды — крейсер получил пробоину на ватерлинии. Нос погрузился в воду чуть ли не до якорных клюзов, да еще сильный крен на правый борт.
Это долбанная «Калифорния» постаралась — запустила целый пучок зенитных «Талосов». Янки сдуру решили, что их хваленый «Энтерпрайз» потопили русские «Яки». Пилоты увернулись от американских «подарков», или те сами свихнулись на почве РЭБ, а вот одна паршивая ракетёшка ударила по крейсеру.
Ну, командир корабля не дрисливым оказался, и дал сдачи — «спустил с поводка» свору П-35. «Томкэты» перехватили парочку «крылаток», но две или три все же добрались до «Калифорнии» — и саданули в борт. А в каждой БЧ больше полутонны взрывчатки!
Вроде, говорят, не затонул крейсерок, но стал больше похож на подводную лодку — палуба на уровне моря, волны об надстройку плещут…
Но и здесь тоже хочется быть! Сжимая кулаки, мичман оглядел обширную гавань Чахбехара. Прямо у пирса горел иранский эсминец «Паланг». Еще три корабля совершали эволюции на рейде — «Демавенд», «Саханд» и «Сабалан». Тоже эсминцы — крейсеров у Ирана не водится.
А ТАВКР «Минск» скромно тулится с краю, как та рекомая хата…
— Товарищ мичман, почему не на вахте?
Строгий голос за спиной сработал, как сигнал — Гирин вытянулся, и отчеканил:
— Вахту отстоял, товарищ капитан третьего ранга!
Якушев смилостивился.
— А чего не спишь? — спросил он, не совсем по уставу.
— Да ребята просили глянуть, как тут… — Иван неуклюже пошутил: — За переборками не видать!
Каптри понимающе кивнул, и протянул мичману бинокль.
— На, глянь.
Гирин охотно глянул. Тяжелая оптика рывком приблизила горизонт. Четко виднелось серое корыто «Констеллейшен», сбоку — крейсер «Гарри Ярнелл»… Или это «Уорден»? Похожие силуэты… А вон там — «Гридли». И, вроде, «Бейнбридж»…
— Не пойму… — забормотал Иван. — Там еще что-то с моря подгребает… Ого! А на нем иракский флаг!
— О, это «Ибн Маржид»! — оживился Якушев. — Фрегат… Тот же сторожевик. Учебный, но зубастенький. На нем наши «Термиты» стоят, П-15, и французские «Экзосеты», новейшие противокорабелки. Видать, Тегеран с Багдадом крепко подружились, раз уж «спина к спине у мачты»! О! Выше, выше смотри!
— Самолет? — затянул Гирин. — Вроде, «Ту-16»…
— «Ту-16РЦ», — выразительно кивнул каптри. — Наши по-тихому вооружили иракцев. Как чувствовали!
— РЦ? «Разведка и целеуказание»? — нахмурился Иван, опуская бинокль. — Они что, всю морскую систему передали? А мы?
— Не жадничай, мичман, — замполит потер шею, разминаясь. — Передали «Успех», а у нас — «Легенда»! Мы-то со спутников работаем, иракцы — с самолетов. Ну, с «вертушек» еще. Чуешь разницу?
Гирин шумно вздохнул.
— Да нет, мне не жалко, — пробормотал он, розовея. — Просто… Ну, невмоготу в сторонке стоять!
— Понимаю, — мягко улыбнулся Якушев. — Только нас сами иранцы попросили не лезть. Это их драка!
— Нет, ну, если так… — заворчал Иван, успокаиваясь и снова приникая к окулярам.
«Ибн Маржид» приближался — вон, какие буруны распускает. А палубные истребители все вьются над авианосцем, как пчелы над ульем…
…Американцы налетели ранним утром, обстреляли иранскую флотилию «Гарпунами», отбомбились, а персы подняли с аэродромов три или четыре эскадрильи — и F-14 «Томкэт», и F-4 «Фантом», и F-5 «Тайгер». Спасибо сбежавшему шаху — закупился у амеров! И началось…
Воистину адская карусель закрутилась над портом — самолеты виражили с ревом и воем, стробоскопически сверкали авиапушки, трассеры затейливо скрещивались, и вились ракетки «воздух-воздух». Раз за разом в небе вспыхивали клубы огня и дыма, и падали в море обломки, распускались белые куполки парашютов. А полчаса назад военные с обеих сторон будто на паузу бой поставили…
…Жужжа и стрекоча, мерцая лопастями, над приземистой, песочного цвета застройкой Чахбехара, проплыли «Ка-25РЦ».
— Это «ж-ж-ж» неспроста, — веско и без тени улыбки заявил Якушев.
— И вон еще, — Гирин махнул биноклем в сторону дальних причалов.
Оттуда отваливали два ракетных катера — «Пейкан» и «Джошан».
— Выходят на позиции? — пробормотал мичман.
— Похоже на то… — затянул каптри, жмурясь на солнце.
Хороший декабрь у иранцев — тепло, как в Союзе весной. И не душно…
Яростно зашипели ракеты, срываясь с направляющих. Факелы вытягивались дымными, клубящимися шлейфами, словно указывая, откуда выпущены «противокорабелки». Стреляли отовсюду — с катеров, с эсминцев, с фрегата «Ибн Маржид», с наземных установок «Утес». Ракеты сбивались в стаю.
Американцы занервничали. Зенитные «Талос» могли поразить старенькие П-35 на маршевом участке, да и «Томкэты» с ними справятся. Но если в полете — десятки и десятки ракет? И как справиться с «Экзосетами»? Пусть и маломощные, но французские «изделия» летят над гребнями волн — попробуй-ка, обнаружь «горячий привет»!
Три «Экзосета» ударили в борт крейсера «Уорден», «тридцать пятые» добавили, вышибая надстройки и пусковые установки.
«Бейнбридж» огрызался вовсю, сбивая «Термиты», но ему сразу поплохело, стоило с «Демавенда» прилететь громиле П-500.
«Базальт» страдал той же болезнью, что и «тридцать пятые» — невысокой скоростью на старте, но, видимо, корабельные зенитчики проморгали пуск. Или не ожидали от эсминца ничего «тяжеленького». Да нет, мелькнуло у Гирина, скорей всего понадеялись на авиацию. А пчелки берегут улей! Вон, так и реют над «Констеллейшеном»! Рейте, рейте…
С разницей в восемь секунд, чтобы не пострадать в облаках раскаленных газов, стартовали еще три «Базальта». Иранские ракеты даже не целились в авианосец, будто брезгуя — и вламывали крейсерам. Нынешние корабли не проседали под тяжестью броневых плит — борта и палубы просаживались насквозь. Одна надёжа — засечь и сбить. Засекали… Сбивали… В воздухе вспухали облака разрывов, но не всякую атаку отобьешь.
А за ракетной волной накатила другая — с множественным ревом, парами и поодиночке, неслись десятки истребителей с персидскими красно-бело-зелеными розетками на крыльях.
— Они уходят! — заорал Гирин, подсигивая от возбуждения. — Уходят!
Якушев суетливо перехватил бинокль. Да, похоже…
Громадный «Констеллейшн» неуклюже разворачивался, отваливая по широкой дуге от чужих берегов. Рой американских «пчелок» вяло отбивался от наседавших иранцев, а крейсера, один за другим, отступали. «Бейнбридж» густо дымил, «Уорден» едва держался на воде, кренясь развороченным бортом. «Гридли» зарывался в воду из-за сильного дифферента на нос.
— Так вам и надо! — мстительно вытолкнул Гирин, и сорвался с места. — Надо ребятам сказать!
Якушев лишь улыбнулся в ответ, мимоходом оглядывая хищные силуэты «Яков-141», выстроившихся на палубе. Пара звеньев прогревала двигуны — на всякий случай, а за опущенными фонарями темнели фигуры пилотов. Полная боевая готовность.
— Слава богу, обошлось, — пробормотал замполит. Оглянулся — никто не видит? — и осенил себя крестным знамением.
Сначала сторожевику «Гриф» сильно не повезло — вывели корабль из боевого состава Балтфлота и поставили на отстой. Однако геополитику корчило, вероятный противник всё норовил напакостить первому в мире государству рабочих и крестьян, малевал на картах «полумесяц нестабильности», и СКР расконсервировали. По рекам провели из Ленинграда в Баку, перекрестили в «Советский Азербайджан», и стал сторожевик флагманом Краснознаменной Каспийской флотилии, ее красой и гордостью.
Выйдя из прошлогоднего ремонта, корабль не только засиял новой краской. Бомбометы с торпедными аппаратами убрали с его палубы, и 37-мм спарку не пожалели, зато встроили пусковую установку ЗРК «Шторм».
Сухопутные знатоки брюзжали — не по рангу, мол. Чай, не крейсер! Зато флотские холили и лелеяли грозное оружие — враг не пройдет. И не пролетит.
На Каспии установилась тишь да гладь. Не завывал злой северный ветер хазри, не гнул крутые волны — сторожевик рассекал спокойную воду, невидимую в темноте, и качка на мостике почти не ощущалась.
Командир корабля, седой и моложавый Тахмасиб Мехти, сильно нервничал. Это выражалось в том, что он не расхаживал валко по рубке, а высиживал на откидном сиденье, с отвращением жуя фильтр не закуренной сигареты.
Срочный выход в море для военного моряка — обыденность, а вот приказ… Он слегка напрягал Мехти.
Покинув Ленкорань, «Советский Азербайджан» должен был идти курсом на юг, заходя в иранские терводы. И ждать появления высотной цели (параметры прилагаются)…
Не появится? Отбой. Появилась? Сбить, к такой-то матери!
Вздохнув, командир вышел на палубу, гадая, где кончалось море и начинался космос. Щелкнула зажигалка, мигом погасив слабый свет созвездий, зато не дожеванная сигарета наконец-то задымила.
Палуба сторожевика плавно поднималась и опускалась — необъятная жидкая грудь Каспия мерно дышала, дразня ноздри запахом соли и йода.
Мехти поморщился — приказ все еще тревожил его. Сбить «Боинг» Е-3 «Сентри» с системой АВАКС! Каково⁈ Это же не «Фантом» какой, а громадный самолетище! Да еще из чужой акватории…
— Товарищ капитан второго ранга! — вопль радиста распугал тяжко волочившиеся мысли. — Цель воздушная, высотная, скоростная!
— Параметры цели? — окурок сверкнул оранжевыми искрами.
— Высота четыре сто, скорость восемьсот, пеленг двести тридцать пять на корабль, не меняется! Дистанция сто двадцать, расчетное подлетное время — пять минут!
— Приготовиться к отражению воздушной атаки! Расчету ЗРК — готовность!
— Есть готовность!
— Цель… дистанция пятьдесят!
— Ракеты в зоне поражения!
— Цель уничтожить!
— Пуск!
Темнота и благостный покой вне рубки раздернулись полыханием маршевых струй и грохотом старта. Две ракеты унеслись, снова опуская зыбкую тьму.
— Сопровождаю цель… Тридцать секунд до поражения…
Кавторанг замер, перестав дышать.
— Есть! Цель поражена!
Мехти вольно вдохнул. Далеко впереди и высоко-высоко, разваливался сбитый самолет. Он падал медленно, мерцая огнями и рассыпаясь над горами Эльбурса. Падала мощная антенна вместе с обтекателем, падала бортовая Ай-Би-Эм, кувыркались тела операторов и все еще воющие двигатели.
«Больше осадков не ожидается», — мрачно усмехнулся Тахмасиб, и отдал команду:
— Курс норд-вест!
— До дому! — по своему «отрепетовал» рулевой.
«Надо было сделать карьеру в Багдаде, чтобы кататься в „Чайке“ по Тегерану!» — лениво подумал Ершов, наблюдая в окно, как его бронированный «членовоз» въезжает в ворота советского посольства.
В ярком свете фонарей десантники из Рязани, выряженные, как дембели — аксельбанты нацеплены, форма подшита, береты набекрень — активно мешались с пасдарами, «стражами исламской революции». Эти тоже щеголяли в беретах, только ярко-зеленых.
«Угадал! — ухмыльнулся Грига. — Масуд здесь!»
Своих аскеров он приструнил заранее, чтобы не дрались и не задирали коллег — его курды, хоть и ходили в школу, оставались диковатыми горцами.
Отмахнувшись от посольских, Ершов взбежал по ступенькам того самого здания, где Сталин принимал торгаша Рузвельта и алкаша Черчилля. Навстречу вышел посол.
— Владимир Михайлович! — сверкнул белыми зубами Григорий. — Наше почтение!
— Рахбар на месте, — улыбнулся Виноградов, пожимая протянутую руку. — Волнуется очень! Говорит, что сбежал из дворца — у нас хоть не слышно этой дурацкой беготни… А… вы уверены?..
— В налете? — обронил Ершов, широко шагая. — Более чем. Моя «Мухабарат», ваши ГРУ и КГБ, даже Моссад — все сходятся в одном: налет на Тегеран состоится обязательно! Американцы больше двух месяцев готовились нанести этот подлый удар. Что же они, возьмут вдруг, и откажутся? Не-ет… Слишком много долларов потрачено, чего стоят одни переброски войск из Европы в Турцию!
— Не понимаю… — проворчал посол, поспешая. — Ладно, там, Рейган, но Форду зачем вся эта авантюра?
— Хочет войти в историю! — криво усмехнулся Ершов.
Они переступили порог «того самого» зала, и Масуд Раджеви, метавшийся на фоне телеэкранов, резко затормозил.
— Салам!
— Салам, рахбар, — Грига почтительно поздоровался с иранским вождем. — Ну, что? Будем ждать?
— А дождемся? — Раджеви пристально глянул на директора всесильной «Мухабарат».
— Обязательно! — отрезал Ершов. — Присаживайтесь, Владимир Михайлович…
Бригада техников работала ловко и быстро. Вязки проводов убирались с глаз долой, а телевизоры «Рубин-нео», расставленные в два ряда, один над другим, включались по очереди: «Сельмас», «Тебриз», «Мехабад», «Зенджан», «Хамадан», «Казвин»…
Все места и местечки, где иранские зенитчики и советские военспецы развернули зенитные ракетные комплексы «С-125» и «С-300», оказались под прицелом телекамер. Неплохой идеологический ход — запечатлеть триумф и фиаско.
Поклонившись, техники вышли на цыпочках.
— Аналитики в Багдаде и в Москве, похоже, думали одинаково, — рассеянно говорил Григорий, проводив рабочих глазами. — Ударить Штаты способны только со стороны Турции, именно туда всю осень перебрасывали авиацию и даже тяжелую бронетехнику. И целью станет именно Тегеран. Мы-то весь год расписывали, какое плотное кольцо ПВО окружило Багдад со всех сторон! А штатовцы рисковать не любят… — он присмотрелся к экранам. — Везде ночь… Ничего, гореть будет ярко! М-м… А! И только о дне «Ч» наши умники гадали: «Где-то в начале декабря…» Но сама логика, да и обильная практика давали подсказку — операция «Иранская свобода» может начаться совсем в другом месте, просто чтобы отвлечь внимание!
— Нападение на наш флот! — воскликнул Раджеви, в досаде шлепая себя по коленям. — Ну, конечно! Это был отвлекающий маневр! Захре ма-ар…
— И как там «Энтерпрайз»? — спросил Виноградов с ухмылкой, лишь бы поднять тонус высокому гостю.
— Утоп! — хохотнул рахбар. — Носовую часть американцы отбуксировали в Фуджейру, а корма на дне!
— Янки как шпана, — усмехаясь, выговорил Ершов. — Испугаешься — забьют, дашь сдачи — наложат в штаны… Началось!
— Тебриз! — встрепенулся Раджеви, жадно вглядываясь в экран. Там пушили «лисьи хвосты» зенитные ракеты, устремляясь с направляющих, и бросая дрожащие отсветы на локаторы, на кунги, на тягачи. А вот из вертикальной трубы-контейнера вырвалось облако светящегося дыма, вынося новейшую ракету. Пыхнула — и понеслась…
Черное небо осветилось бесшумной вспышкой. На мгновение блеснул стремительный силуэт самолета — и тут же распался, скручиваясь клубком огня.
— Готов! — азартно вскрикнул Виноградов.
— Это «Муравьед»! — определил Ершов. — Ф-111, тактический бомбовоз… Долетался!
А пуски зачастили — стартующие ракеты освещали землю, как огромные пляшущие костры. Но и небо горело — сбитые самолеты лопались в вышине, вспышка за вспышкой.
— «Фантомы»! — выкрикнул посол, привставая. — Вон! Передача из Сельмаса! Ох… Война в прямом эфире…
Заполыхали экраны сверху — в уголку мерцали надписи на фарси: «Мехабад», «Зенджан»…
Над Казвином два «Муравьеда» сбросили бомбы, чтобы облегчиться и удрать, но не вышло — обоих достали гонкие «С-125», испытанные еще Вьетнамом.
Целая эскадрилья «F-4Е» завернула обратно, не долетая до Хамадана, но тут уж не выдержали иракские пилоты — с аэродромов под Эрбилем поднялись в воздух новенькие перехватчики «МиГ-25». Развивая скорость втрое выше звуковой, они догнали «Фантомы», и отымели их в извращенной форме — ракеты «воздух-воздух» били прямо в сопла.
Самые благоразумные из американских летчиков не орали в микрофоны, срывая голос, как их разделывают иранцы, и как тактика трех «без» — безнаказанно бомбить беззащитных людей с безопасного расстояния — выворачивается наизнанку. Умные по-тихому возвращались в Инджирлик, сбрасывая боеприпас по дороге. Но таких было мало — Штаты терпели полный разгром.
— А давайте выпьем! — вскочил Ершов. — Понимаю, дружище Масуд, что ислам против вина, так спрыснем радость водочкой!
Раджави колебался недолго. Находясь в блаженнейшем состоянии выигравшего, он расслабленно махнул рукой, и принял из суетливых рук Виноградова хрустальную стопочку «Столичной».
Согнав с лица блуждающую улыбку, Ершов скупо провозгласил:
— За победу!
Даунинг глядел за окно, сжав губы и сузив глаза — понимал, что на служебном лимузине катается в последний раз.
То крайнее раздражение, даже бешенство, до которого его довели в Инджирлике, унялось, заместившись усталым безразличием. Да сколько можно, в самом-то деле?
Даже служебный подъезд Белого дома ничего не затронул в душе. Подумаешь… И побелее видали…
На приветствие агента Секретной службы Джек молча кивнул. Правда, несколько удивился, когда его провели в Овальный кабинет. Светлое и просторное помещение, знакомое по кинохроникам, не впечатляло. Какой-нибудь Свердловский зал в Кремле выглядел куда пышней и величавей.
Изумляло иное. За столом по-хозяйски развалился Форд. Откинувшись в кресле, он сложил руки на животе, освещенный со спины через окна в мелкую расстекловку. А напротив, утопая в мякоти глубокого кресла, восседал Рейган. Будущий президент с интересом следил за директором ЦРУ, изгибая губы в снисходительной, отеческой улыбке.
Холодно кивнув Рональду, Даунинг обратился к Джеральду, не повышая градус эмоций:
— Сэр, я подаю прошение об отставке.
Брови у Форда полезли вверх.
— Вы не устаете меня удивлять, Джек, — выговорил он, пряча недовольство. — А причину вашего… м-м… демарша можно узнать?
— Если вы хотите уйти из-за меня, — вступил Рейган, профессионально выговаривая слова, окрашивая каждое по всем канонам сценической речи, — то инаугурация произойдет лишь в конце января, по-моему.
— Нет, мистер Рейган, причина не в вас, — вежливо сказал Даунинг, и прямо глянул в глаза Форду. — Сэр, в Китае и Японии есть такое выражение: «потерять лицо». Так бывает, когда сановник не выполняет своих обещаний и оказывается в смешном положении. Так вот, я потерял лицо, когда вы или ваши люди в Пентагоне отдали приказ уничтожить яхту «Зоар»! И мне неприятно думать, что те русские и израильтяне, кто спасся после налета, будут винить меня в своем несчастье!
— Э, подождите, Джек! — повысил голос пока еще действующий президент. — А почему, собственно, вы дали уйти тем русским?
— Чтобы «сохранить лицо» Америке! — резко ответил директор ЦРУ. — Националисты или сепаратисты угнали военный борт в Инджирлик? Ладно, мы тут ни при чем. Но почему бы не извиниться перед русскими, и не вернуть их на родину? А заодно повязать угонщиков — и передать тех Советам?
— Вот как! — саркастически усмехнулся Форд. — Угонщики, к вашему сведению, погибли при взрыве секретной установки, как, кстати, и наши граждане — сгорел чуть ли не взвод офицеров и рядовых Джи-Ай! Или они не в счет?
— А нечего было лезть, куда не просят! — жестко отрезал Даунинг. — Существовал вполне цивилизованный способ — вызвать летный экипаж из Советского Союза и отправить «Ил-76» в Тбилиси, вместе с грузом и пассажирами. Зачем нагнетать обстановку зря, буквально на пустом месте? Да еще во время подготовки операции «Иранская свобода»?
Форд налился кровью, обретя цвет лица, сходный со свекольным.
— Вы еще скажите, что провал операции был предрешен именно из-за этого ЧП в Инджирлике! — выкрикнул он в запале.
— В том числе, — твердо молвил Джек.
В эти тающие мгновения он ощущал себя легко и свободно. Какое же это счастье — не скрывать истину, не выкручиваться, а говорить правду, только правду и ничего, кроме правды!
Попыхтев, Джеральд малость успокоился, и переглянулся с Рейганом. Тот красноречиво покачал головой.
— Вот что, мистер Даунинг, — заговорил Форд официально. — Я не принимаю вашу отставку. Извольте дослужить своей стране вплоть до вступления в должность нового президента Штатов!
Директор ЦРУ молча поклонился, и вышел.
Шагая мимо Зала Кабинета, он расслабил узел галстука, и улыбнулся. Расстаться с тяготившим его постом не удалось, но приятное чувство легкости и свободы осталось.
«Это знак!» — подумал Даунинг, молитвенно заводя глаза к потолку.
Стальная дверь в элитную квартиру лишь снаружи была отделана темным полированным дубом, внутри ее тяжелила броневая плита.
— Только гранатометом высадишь! — похвалился Вакарчук.
Повинуясь движению ключа, замок покладисто лязгнул. — Прошу!
— Зря мы сюда, — заворчал Чак, подозрительно осматриваясь и даже принюхиваясь. — Ты же тут Фримена селил. Забыл уже?
— Да помню я! — легкомысленно отмахнулся Степан. — Ну, ладно, ладно… Уходим. У меня и другие норы есть!
Чужую тень Призрак Медведя уловил боковым зрением, но не поспел — незнакомец, затянутый в черный джинсовый костюм, бесшумно шагнул из обширной ванной, и выстрелил навскидку. Пистолет с длинным набалдашником глушителя будто чихнул, а пуля вошла Вакарчуку в грудь.
Проклиная свою медлительность, индеец выхватил «Вальтер». Два выстрела слились в один, но киллер успел выскочить за дверь, хоть и припадая на раненую ногу.
— Т-твою ж мать! — не думая, Чак перешел на русский — на ином языке не выразить переполнившую его ярость и боль.
Он упал на колени и разворошил рубашку на Степане, обильно мокнувшую кровью.
— Зато наградят… — пробулькал Вакарчук, пуская черную струйку с губ, дрогнувших в улыбке. — Посмертно…
И умер.
Медленно выдохнув, Призрак Медведя ладонью прикрыл неподвижные веки друга — и стремительно покинул квартиру. Бронированная дверь замкнулась с жирным щелчком, словно пасть чудища, отведавшего человечинки.
Кровавые капли вели индейца, как волка, упустившего оленя-подранка. Заодно и тоску отгонишь — некогда на охоте тосковать.
— Врешь, — бормотал Чак, люто скалясь, — не уйдешь!
В холл наемный убийца спускаться не станет — там охрана. На крышу ходу нет. Двинет по колонной галерее…
Метнувшись от входа к колоннаде, Призрак Медведя услыхал зловещий зуд пули. Увесистый калибр щелкнул по камню, выбивая щербину у каннелюры. Индеец мрачно улыбнулся — хромой стрелок теряет силы.
Мягко толкая ногами мраморный пол, Чарли пронесся через всю галерею, не заглядывая между круглившихся колонн — пятна крови указывали путь, — и с разбегу прижался спиной к стене:
— Х-ха! — вышибло воздух из легких.
Киллер засел у входа в западное крыло — пуля чиркнула по полу, вызванивая — не подходи!
Опустившись на колено, Чак выстрелил в белую, отделанную золотом дверь. За дрогнувшей створкой охнули, показалась нога в черной штанине, она вяло сучила, скребясь по полу башмаком. Вторая пуля перебила конечность.
Мгновенным прыжком одолев порог, индеец отнял пистолет, пьяно качавшийся в руке стрелка, и присел рядом.
— Кто тебя послал? — бесстрастно спросил он.
Искаженное болью, залитое потом лицо киллера словно плавилось от злобы, а голубенькие глазки смотрели, не мигая.
Призрак Медведя приставил дуло к колену наемника, и нажал на спуск. Подранок заверещал, словно подхватив короткий напев выстрела.
— Кто тебя послал? — хладнокровно повторил индеец, тыча дулом в пах.
— Это Мо-орган! — взвыл чужак. — Генри! Старший, который! Не стреляй только! Не…
Третья пуля оборвала дозволенные речи.
Имение Морганов раскинулось на Лонг-Айленде, занимая приличную площадь и выходя к заливу Хантингтон. Тропинки и просеки ветвились от подъездной дороги, уводя к берегу, на травянистые лужайки или в тень деревьев.
Впрочем, зима внесла свои коррективы — мерзлый песок пляжа стыковался с льдистыми перепончатыми заберегами, бурая трава пучками торчала из-под белых наметов, а кривые черные ветви обвисали безрадостно и голо.
Невидимая обслуга расчистила от снега лишь центральные аллеи, сгребая сырые комья на газоны, где вились натоптанные стёжки.
Чак внимательно осмотрелся. Он стоял прямо под развесистой яблоней, и озябший дозорный, что ходил взад-вперед по дорожке, не замечал его. Секретов в том насчитывалось два — индеец стоял совершенно неподвижно, слившись с замерзшим садом, а белый маскировочный костюм помогал терпеть легкий морозец.
Часового, что обходил южный сектор периметра, Чарли снял и забросал снегом четверть часа назад. Как раз подъехал хозяйский «кадиллак» — необъятная приземистая машина цвета темной бронзы.
Генри Стерджис Морган-старший, не смотря на восьмой десяток, выглядел моложаво. Правда, сивая гривка на его голове, окаймлявшая изрядную плешь, явно не годилась для скальпа.
Призрак Медведя дернул губами в подобии улыбки.
А ведь чует угрозу хозяин поместья, тезка знаменитого пирата! Вон, сколько охраны снует вокруг и около особняка. Ничего, он дождется…
Сила и храбрость важны для воина, кто спорит, но нельзя забывать и о терпении.
Полчаса спустя солнце село, утонув в сизой хмари, и длинные синие тени слились в неразличимый сумрак. У главного здания, вдоль подъезда и центральной аллеи зажглись фонари, сгущая темноту. На террасу выбрался сам Морган-старший.
Отужинав, он расслабился, в чем ему помогла стопочка драгоценного «Хенесси Ботэ дю Сикль Коньяк». Вяло отмахнувшись от телохранителей, дедушка Генри неторопливо зашагал по выметенной дорожке, кутаясь в меховую доху.
Чак двинулся наперерез, ступая медленнее старика-разбойника. Если телохраны опытны, они перехватят быстрое смещение.
«Не перехватят…»
Стоило Генри Моргану-старшему увидать перед собой белое привидение, как он задохся от ужаса. Вырваться крику помешал нож — клинок вонзился в морщинистое горло по рукоять. Сиплый клекот вспух редким клубом пара, и Чак ловко подхватил доху, вытряхивая из нее мертвеца.
Скинуть камуфляж, сунув его в сугроб — секундное дело. Индеец накинул на голову меховой капюшон и застегнул доху на пару петель. Возвращался он неторопливо, копируя шаркавшую стариковскую походку.
Персонал почтительно ожидал босса на террасе, но «старик», сутулясь, добрел до лимузина и устроился на месте водителя, не забыв потопать, чтобы не выпачкать коврик под ногами.
В зеркальце было видно, как заволновалась прислуга, но бежать к машине не решился никто — знали крутой нрав хозяина.
Мотор взревел. Чак, взглядывая на зеркала, погонял шатуны с поршнями, и тронулся с места. Решетчатые ворота на выезде чернели узором наполовину — охранник бросился бегом, распахивая вторую створку, чтобы не дождаться гневного сигнала.
«Умный мальчик…», — усмехнулся Призрак Медведя.
«Кадиллак» неуклюже вывернул и понесся, набирая скорость.
Индеец откинул капюшон. Далеко уйти не удастся. Еще минут пять, и охрана наткнется на труп. Поднимут тревогу…
«Успею», — прикинул Чак.
Вопрос не в этом… Дальше-то что делать? Как быть? Кем и где?
Возвращаться на Пятую авеню? А смысл?
Товарища и друга больше нет, а мертвая плоть всего лишь опустевший сосуд, выпитый судьбою до дна.
«На Кубу? — безразлично подумал Гоустбир. — Наверное… Больше некуда».
Рита достала из холодильника блюдо, на котором разлеглась селедка под шубой. Темно-розовый слой майонеза, пополам с тертой свеклой, выпукло покрывал салат, а поверху Настя нарисовала огромную снежинку, пуская струйку «Провансаля».
Девушка грустно улыбнулась, глядя за окно. За темными соснами разливались желтые огни переулка, что скатывался к проспекту Козырева. Людей на улицах почти не видно, кроме самых запоздавших, да и транспорт накануне Нового года предпочитает дремать в гаражах. Лишь изредка проносились светло-оливковые «Волги» с шашечками, да новенькие такси ВНИИТЭ-ПТ, серые с красными крышами. Миша называл их «микриками»…
Рита длинно вздохнула, и попыталась прижаться лбом к холодному стеклу. Увы, не дано — огромный живот упирался в подоконник. Хорошо, хоть особый комбинезон поддерживает «пузо», а не то всё обвисло бы.
Глаза увлажнились, и ночные огни задрожали, расплываясь.
— Снег пошел… — тихонько сказала Настя, обнимая девушку со спины.
— Да… — вытолкнула Рита.
— Не реви, — нарочито сурово сказала Гарина-младшая. — Всё хорошо! Тебе же сказали — состояние стабильно-тяжелое.
— Вот именно, что тяжелое… — пробормотала будущая мама.
— Тут главное слово — стабильное! — с чувством молвила будущая тетя. — Поняла? А кома… Подумаешь, кома! — она небрежно повела плечиком.
— Ты не представляешь, до чего тяжко его видеть! — вырвалось у Риты. — Лежит… Неподвижный… Весь обклеенный датчиками, трубками какими-то. И только приборы попискивают… Тоже, как ты, утешают — сердце бьется, легкие дышат…
— Ох, Ритка… — теперь и Настя вздохнула. — А ты с Мишечкой разговаривала? Доктор сказал, что он может слышать…
— Болтала, — слабо улыбнулась Гарина-средняя.
Зависла тишина, перебиваемая мурчаньем холодильника.
— Девчонки-и! — донесся зов Лидии Васильевны.
— Иде-ем! — откликнулась Анастасия Петровна, и затеребила старшую подругу. — Пошли, пошли! Хватит нюнить! Не-не-не! — она бережно перехватила блюдо. — Тебе нельзя тяжести таскать!
— Пошли уж… Кот, отстань!
— У-у, животное! — неодобрительно затянула Настя. — Вон, сколько уже наложили! И тебе еще мало?
— Ма-ау! — басисто отозвался Коша.
— Проглот! — засмеялась Мишина мама, дотягиваясь до макушки наряженной елки и увенчивая деревце красной звездой.
Рита старательно улыбнулась свекрови, хотя благодарность испытывала самую настоящую. Бросили, ведь, всё, приехали к ней, запасшись носовыми платками… У Лидии Васильевны — любящий муж, у Настены — жених. Хотя обе дуэтом уверяли, что так уж вышло — заявку на пропуск в самый канун подписали… Ну-ну.
— Наливайте, Лидия Васильевна! — громко и бодро сказала она. — Пора!
— Шампанское не будем, — живо ответила Гарина-старшая, — проявим солидарность с обеими вами… А точно — девочка?
— Точно, — улыбнулась Рита, — дважды УЗИ делали.
Сразу вспомнилось, как холодный датчик скользил по надутому животу, а на сером экране «Узис-3» проявлялись белесые тени, складываясь в ножки, ручки, головку… В ее дочь!
Отсылка к памяти сбавила минор. Ведь всё, как всегда! Те же самые гирлянды перемигиваются на елке, из телевизора рвется веселый говор «Кабачка 13 стульев». А Мишечка…
Он ведь живой! Только как бы спит. Но обязательно проснется! Рита улыбнулась, глядя, как Лидия Васильевна раскупоривает абрикосовый сок «Глобус». Не-ет, вовсе не из солидарности отказались гостьи от шампанского! Просто раньше именно Мише доверяли открывать бутылку игристого и пенистого, а теперь…
Покачав в руке бокал сока, девушка внезапно заговорила о том, что для нее самой стало табу.
— Знаете, я потом долго корила себя, всё искала вину, но так и не нашла… — Рита глянула поверх накрытого стола, в черноту за шторами, чуть тронутую желтыми блестками, рассыпанными по этажам. — Там, на яхте, была… такая… невысокая надстройка, но авиапушка пробивала ее насквозь — снаряды рвались с противоположного борта. Единственное укрытие — под бронепалубой, но надо было сделать десять шагов дотуда. Спуститься, открыть дверь, залечь… А времени нет! Вообще! «Фантом» стреляет, гад, и стреляет! Я упала, а Миша прикрыл меня… У него было такое лицо… Он словно прощался — и просил прощения. Думал, что не сможет меня защитить… Ну, да, хватило бы и одного снарядика — они мелкие такие, в два пальца толщиной, но нас бы порвало запросто. А пушка ударила по палубе, и брызнули осколки! Рикошетом! Я чувствовала, как Миша вздрагивал… Ох… Потом всё так закрутилось, завертелось… Я что-то делала, кого-то звала… Всё, знаете, как в тумане! По-настоящему я пришла в себя на борту самолета. На спецборту…
Лидия Васильевна всхлипнула.
— А давайте выпьем за Мишу! — сказала она звонким голосом.
— Давайте! — поддержала Настя.
Три бокала сошлись, издав гаснущий звон.
— Вкусненько, — оценила Рита, и чуть огорчилась, глядя на рассеянную маму Миши. — Ну, вот, и вы!..
— Нет-нет! — встрепенулась женщина. — Просто на ум пришло… Помнишь, ты как-то… Это в Германии было… Ты тогда рассказывала, как с девчонками лечила Мишу — наложением рук. И помогло же!
— А-а… — затянула девушка, отставляя бокал. — Да-а… Слушайте, а надо попробовать! — вдохновилась она.
— Так я и говорю! — с жаром поддержала Лидия Васильевна.
— Начинается, начинается! — подскочила Настя. — То есть, кончается! Год кончается!
Пани Каролина так и не допела — на экране высветились куранты Спасской башни. Легкий снежок косо скользил, трогая кремлевские ели, и крупным планом — чуть напряженное лицо Андропова. Так и не привык Юрий Владимирович к прямым трансляциям…
— Дорогие товарищи! — четко, даже слишком четко выговорил президент. — Мы провожаем уходящий тысяча девятьсот восьмидесятый год с разными чувствами… Много случилось всего — и всякого. Мы тщательно и последовательно перестраиваем плановую экономику, внедряя рыночные элементы, развиваем социалистическую интеграцию, и уже второй год подряд рост нашего ВВП превосходит четырнадцать процентов!
Мы одерживали победы, а нас пробовали на прочность. Наши ресурсы не дают коллективному Западу покоя. Но по обе стороны Атлантики снова просчитались, не учтя главный ресурс Советского Союза — человеческий! Народ и партия едины!
Именно поэтому мы поддержали народную Польшу, не дали расколоть соцсодружество зачинщикам переворота в Варшаве, и его заказчикам. Правда, в Вашингтоне нам прочат долгую войну с поляками… — он спокойно улыбнулся. — Нет, товарищи, войны не будет. Однако не стоит забывать о польском национализме и шляхетском гоноре — вот в чем корень всех бед! Надеюсь, четвертый раздел Польши охладит пыл националистов. ГДР уже приросла Силезией и Померанией, а к Советскому Союзу отошла польская часть Восточной Пруссии и Белостокская область. Но, в отличие от беспредела, учиненного властями Варшавы на так называемых «возвращенных землях» сразу после войны, поляки не будут подвергаться гонениям — ни в ГДР, ни в СССР. Национализм, товарищи, несет прямую угрозу завоеваниям Октября и вне наших границ, и в самом Союзе. Но мы не позволим врагам раздувать междоусобицы на нашей земле!
Добавлю к сказанному, что социалистическое содружество ныне сплочено, как никогда прежде. Новый лидер Югославии, Иво Милевич, решительно демонтирует порочную систему объединенного труда и основанную на ней «договорную экономику». Именно благодаря Милевичу была достигнута провозглашенная югославским руководством цель: «И после Тито — Тито!»
Иону Георге Мауреру, Генеральному секретарю Румынской компартии, лишь в ноябре вручили президентский скипетр, однако он успел за столь короткое время сделать многое. Например, восстановил Муреш-Венгерскую автономную область… Так же и Мехмет Шеху, Первый секретарь ЦК Албанской партии труда и Председатель Совета Министров Албании, успешно реализует курс «примирения с братьями по социализму»…
— А давайте, загадаем желание! — воскликнула Настя.
— Написать на листочке, — улыбнулась Лидия Васильевна, — потом сжечь — и выпить вместе с пеплом?
— Фу-у! — покривилась Гарина-младшая. — Еще чего! Да просто задумаем — и захотим, только сильно-пресильно!
— А давайте! — по-детски обрадовалась Рита. — Загадываем!
—…Поздравляю вас с новым, тысяча девятьсот восемьдесят первым годом! — донеслось с экрана. — С новым счастьем, товарищи! С новыми победами!
Накатил дальний гул, куранты звонко отыграли мелодию — и поплыл набат.
—…Три! Четыре! Пять! — громко считала Настя.
«Пусть Мишечка выздоровеет! — взмолилась Рита. — И пусть всё-всё-всё будет хорошо!»
— Двенадцать! Ура-а!
Бокалы, налитые соком, сошлись, цокая и звеня. Огромная голубая планета вкатывалась на следующий виток вокруг Солнца.
Зябко кутаясь в шубку, Рита поднялась по ступеням к заводской проходной. Настя сегодня отдыхает после смены — очень гордая, она довезла подругу на Мишиной «Волге». Второй месяц с правами. Водит грамотно, осторожно, хоть и ойкает шепотом…
Рита сморщила носик — ей самой за руль рано пока. Доча упрется в руль… Да не дай бог!
Тот, кого она ждала, покинул проходную — крепкий мужчина лет сорока.
— Дик Владимирович! — запищала девушка. — Дик Владимирович!
Мужчина удивленно глянул на нее, поправив темные очки.
— Простите… — затянул он.
— Вы же Сухов? — затараторила Рита. — Военный представитель? Как это… Военпред?
— Ну, да… — подрастерялся Сухов. — Хм… Чем обязан такому вниманию?
— Понимаете… — заспешила девушка, и выдохнула, успокаиваясь. — Меня зовут Рита, я жена Миши Гарина. Помните такого?
— А-а! Ну, да, помню, конечно! — обрадовался военпред. — А где он сам?
— В больнице! — выпалила Рита. — Миша в коме, и… Понимаете… Он рассказывал мне однажды, что вы тоже обладаете… м-м… энергией или силой… Не знаю, как вы ее называете… Вы ее не потеряли?
Усмехнувшись, Сухов снял очки.
— Взгляните.
Девушка присмотрелась. Очки, как очки… Вот только на черных стеклах светились прозрачные точки, будто прожженные взглядом.
— Дик Владимирович! — Рита сложила ладони. — Помогите Мише!
— К-как? — оторопел военпред.
— Просто поделитесь силой! — горячо заговорила девушка, хватая Сухова за рукав. — Мы сегодня соберемся — я, Света, Наташка, Зиночка, Аля, Марина… У нас однажды получилось — мы спасли Мишу! В тот самый год, когда вы с ним встретились! Наложили руки — и передали Мише нашу энергию. У меня или у Светки той силы — ка-апелька! Но, когда мы вместе, она хоть что-то, да значит. А у вас ее много!
— Да мне не жалко, — растерялся Дик Владимирович. — Просто… Я никогда не пробовал… хм… делиться…
— Так попробуйте! — воскликнула Рита. — Да? Поехали⁈
— Поехали! — махнул рукой Сухов. — Уговорили…
Убедить охрану кремлевской больницы оказалось непросто, но этим «тупым сторожам» не стоило злить Риту. Звонок самому Иванову сработал, как «сим-сим», а тут и Марина Ершова подъехала — охранники увяли.
«Эгрегор!» — гордо подумала Гарина, оглядывая подруг.
Девушки шагали по гулким коридорам, шикая, прикладывая палец к губам, но тут же поднимая голоса.
— Ой, девчонки, я боюсь! — запричитала Альбина Динавицер.
— Да чего? — вытаращилась Рита.
— Ой, не знаю… Я Мишку целую вечность не видела! А вдруг у нас ничего не получится?
— Типун тебе на язык! — энергично завернула Тимоша — так свои продолжали звать, по старой памяти, Зиночку Жукову.
— Девочки, не ругайтесь, — попеняла подругам Света Сосницкая, и вздохнула: — Житие мое…
— Какое житие твое? — передразнила ее Наташа Истли, косясь на Сухова, и затянула: — Молоде-ежь!
— А сама-то! — засмеялась Марина Ершова, и в испуге зажала рот ладонью.
Военпред ничего не говорил, лишь головой качал, посмеиваясь, да с любопытством глядел вокруг — в «кремлевке» он не бывал.
— Тс-с! — сказала Настя, осторожно открывая дверь палаты.
— Недолго, — сказала очень строгая медсестричка, вряд ли намного старше самой Анастасии.
Девушки клятвенно закивали, поправляя белые халатики.
В палате стояла лишь одна единственная койка. Миша Гарин лежал, как его положили — одеялом укрыт по грудь, голова утопает в пухлой подушке. Проводки от налепленных датчиков тянутся к стойке приборов, какая-то трубка торчит изо рта…
Экран монитора старательно выписывает плавные синусоиды и пильчатые линии, ритмично попискивая и мигая.
— Дик Владимирович, — почему-то шепотом позвала Рита, — становитесь за спинкой кровати. Ладно?
— Ладно, — кивнул Сухов, занимая отведенное ему место.
— Мы начнем — и сразу вы.
— Понял…
Марина осторожно потянула одеяло, раскрывая пациента.
— Тимоша, Аля, — велела она негромко, — вы со мной.
— Ой, совсем, как тогда… — зашептала Альбина.
Рита со Светой и Наташей встали по другую сторону койки.
— Начали! — выдохнула Настя.
Девичьи ладоши легли на Мишину грудь и живот.
— Дик Владимирович… — Ритин голос вздрагивал от напряжения.
Военпред резко кивнул, и осторожно, боязливо даже возложил обе пятерни на голову коматозника, кончики пальцев сдвигая на лоб.
Гарина облизнула губы — в ладони толкнулся потаенный жар.
— Теплее, теплее… — голос Марины позванивал.
Приборы запищали, и Рита испуганно вздрогнула.
— Всё нормально, девчонки! — пробормотала Светлана. — Пульс участился… И наполнение хорошее…
— Ой, Дик Владимирович, даже мне печет!
— Нормально, нормально, товарищ Сухов! — нервно хихикнула Наташа.
Рита вздрогнула, уловив шевеление под руками.
— Девчонки! — охнула она.
Миша Гарин моргнул — и открыл глаза.
Джек меланхолично собирал манатки, пакуя в картонный ящик, когда позвонили из Белого дома. Рассеянно оглядывая свой бывший кабинет, Даунинг слушал вежливого пресс-секретаря, и его брови медленно вползали на лоб.
— Хорошо, Джеймс, — промямлил он, — выезжаю.
Вызов к президенту раздражал и злил. Какого черта⁈ Форд выехал из апартаментов Белого дома, вдвоем со своей Бетти, и место хозяйки заняла Нэнси Рейган.
И куда экс-директору ехать теперь? К Первой Леди на чай?
А ведь он хотел спокойно, без дурацкой спешки собрать свои вещички, прогуляться напоследок, набираясь впечатлений для будущей ностальгии… И опять всё кувырком!
Или президент нацепит ему блестящую цацку на грудь?
…Даунинг криво усмехнулся, глядя за окно лимузина. Со служебным «Линкольном» он распрощался еще на днях…
Удивительно, но Белый дом встретил его сосредоточенной тишиной. Никакой беготни по случаю заселения президента № 39.
Шла тихая, незаметная глазу работа — госслужащие принимали входящие и слали исходящие.
— Мистер Даунинг? — строгая глыбоподобная дама, затянутая в глухое платье, чопорно кивнула Джеку. — Президент примет вас в Желтой Овальной комнате.
Даунинг с трудом удержался от того, чтобы не пожать плечом, и зашагал следом за женщиной, ступавшей по-мужицки широко и грузно.
В Желтой комнате затаилась пугливая тишина. Она цеплялась за картины, развешанные по стенам нежно-канареечного цвета, или забивалась под антикварную мебель, как пугливая кошка.
Долго высиживать и напрягаться Джеку не пришлось — щелкнула дверь, и вошел Первый Джентльмен. После инаугурации минуло всего два дня, но Рональд излучал спокойствие и бодрость, как будто избрался на второй срок.
— Добрый день, Джек, если позволите так себя называть, — легко поздоровался президент, перетягивая улыбку в угол мужественного рта.
— Я не против, сэр, — вытолкнул Даунинг.
Рейган повел рукой, указывая гостю на диван, и непринужденно расселся напротив.
— Актерствуя, вживаясь в роли, — доверительно заговорил он, — поневоле становишься психологом… Вижу, что вы раздосадованы и нервничаете. Понимаю. Поэтому сразу начну с главного… Я предлагаю вам возглавлять ЦРУ и дальше. Ну, по крайней мере, на весь мой первый срок!
Ошалевший разведчик не сразу ответил.
— М-м… — замычал он. — Довольно неожиданное предложение, сэр… Но я готов принять его. Только… А как же Кейси?
— О, не переживайте за Билли! — рассмеялся Рейган. — Работы хватит всем! Ага… — прищурился он. — Узнаю подозрительный взгляд завзятого шпиона! Вам непонятен мой выбор, Джек? Объясню. Знаете, какое кредо у мистера Кейси? «Задействуй негодяев, если хочешь быстро выполнить работу!» Знаете, я не лицемер, и понимаю, что за политику не берутся в белых перчатках, но гордиться собственной нечистоплотностью… Это уже перебор. Нет, я бы смирился с позицией Билла… если бы вы, Джек, не показали иной пример. Помните, как мы тут собрались втроем, и вы запросили отставки? Вы меня поразили тогда. Самим своим желанием — сохранить лицо Америки! Сидите, сидите… — упруго поднявшись, президент сделал два шага к балкону, и развернулся на месте. — Меня ругают и будут ругать — за жесткость, за непримиримость… А, не важно! Не важно, потому что всеблагой Господь на моей стороне, а я желаю народу Америки лишь блага! — помолчав, словно обдумывая это нескромное убеждение, Рональд спросил: — Кстати, Джек, а что там рвануло тогда, в Инджирлике? Что-то атомное?
— Хуже, сэр, — усмехнулся Даунинг. — Инверсия времени.
Президентский лоб изрыли морщины.
— Это как? Сгоревшая спичка снова горит — и делается целой?
— О, нет, сэр! Там всё куда сложней. Как мне объясняли наши физики… В общем, следствие не возвращается к причине. Просто какая-то часть атомов потухшей спички меняет знак — частицы становятся античастицами. И тут же — аннигиляция! Вспышка! Взрыв!
Напряженный взгляд Рейгана обрел колючесть.
— Русские это умеют, а мы — нет?
— Умеем, сэр, — весомо ответил директор ЦРУ. — В Аламагордо испытали инвертор… его подняли на самолете, и смогли обратить мишени — всякие списанные танки — на расстоянии в сорок миль. Было такое впечатление, что броня лопалась как пузырь, надутый из жвачки! Следующий этап — размещение инвертора на орбите. Из космоса можно будет мгновенно поразить любую цель на Земле, будь то корабль, бункер или ракетная шахта. Форд так и не решился, побоялся рвать договора о неразмещении…
— Я — решусь! — отрезал Рейган, и презрительно фыркнул: — Договора — это бумажки! Их соблюдают, пока это выгодно, а раз выгоды нет — рвут! Вот что, Джек… Пусть эти ваши физики напишут для меня доклад — так, чтобы я понял! — его губы изогнула хищная улыбка. — Трумэн грозил коммунистам атомной бомбой, а я их пугану инвертором времени. И удачи нам, Джек!
Я вышел из метро, чуть прихрамывая, но все равно, это куда лучше, чем ковылять с палочкой. Звездная внешность обеспечивала улыбки девушек, но зачем мне их жалостливые взгляды?
Хотя сейчас более-менее нормально. Боли миновали. В первую неделю я не мог разогнуть ноги в коленях, связки будто усохли, но ничего, разработал потихоньку.
Больше внимания требовали пролежни. Язвы на щиколотках я залечил, спасибо Сухову. А то сидеть мог, лишь подкладывая под зад надувной круг, но и эта неприятность миновала. Остался самый неприятный шрам на темечке, похожий на лысинку — тонкая розовая кожица затянула скальп, и волосы там не росли.
Я усмехнулся. Конечно, плешка для красавчика невыносима, но пережить можно. Пере-жить. Улавливаешь, звезда экрана? Коса смахнула всего лишь клочок шевелюры, но ты-то жив! И цел! Оба глаза лупают, обе ноги топают, обе руки хлопают в ладоши…
«Радуйся, придурок!»
Я с удовольствием измерил взглядом этажи высоток, выстроившихся вдоль проспекта. Утренний морозец скатился до нуля, а небо расчистилось от надоевших туч — в холодной синеве плескалось негреющее солнце. Картинка!
Прибавив шагу, я вышел к роддому имени Грауэрмана, серому четырехэтажному зданию. Обещал же своему «пузатику», что попадет именно сюда!
Второй день Рита лежала там, регулярно отзваниваясь, утром и вечером. Она бы и чаще болтала со мной, и дольше, но суровые медики отобрали у нее радиофон — санитария и гигиена прежде всего…
Я переступил порог соседнего дома в два этажа, обжитого врачами, и обратился к дежурной:
— А свидеться тут можно?
— Какая палата? — отрывисто поинтересовалась врачиня.
— Вторая.
— Фамилия?
— Гарина… Э-э… Жилина!
— К Жилиной нельзя!
— Ну, хоть глянуть… — заныл я, льстиво сгибаясь.
— Ладно, — буркнула медичка, и грозно воздела перст. — В халате! Дверь не открывать, с роженицей не разговаривать!
Моя голова чуть не отвалилась, усиленно кивая.
Накинув халат, я дисциплинированно поднялся на второй этаж, и по переходу попал в роддом. Тутошняя медсестра тут же увязалась за мной, и зорко следила, чтобы посетитель мужеска полу не разводил антисанитарию.
— Подождите, я вас запишу! — она открыла пухлую, потрепанную тетрадь. — Полностью фамилия, имя…
— Жилин, Иван Федорович.
— А вы ей кто?
— Муж, — одним гнусным слогом я разбил девичьи мечты.
Дверь в палату сквозила чистым стеклом, и я разглядел Риту. Нет, вовсе не перепуганную и не тоскующую — она лежала поверх одеяла, в просторном больничном халате, и листала журнал «Крестьянка». Ножки в коротких белых носочках вытягивались из-под полы, и вяло пошевеливали пальчиками.
Задумавшись, девушка опустила периодическое издание, тут же замечая меня. Обрадовалась, заулыбалась, а уж как я изображал счастье — челюсти заболели. Пересахарил, конечно, но позитива добавил.
Как мы с Ритой объяснялись знаками и жестами — это отдельная тема. Медсестричка сдалась первой — зафыркала, не в силах удержать смех, и убежала на пост. А я еще минут пять постоял, рисуя пальцем на стекле сердечки, пока громкое сестринское «Хм!» не достигло моего слуха.
Усиленно помахав на прощанье, я вербально сказал постовой:
— До свиданья!
Девушка знойно улыбнулась, тревожа сердце захожего симпатяги.
— До свида-анья, Иван… Федорович! — сладко затянула она.
— Нет уж, — буркнул я, шагая по переходу. — Если б я был султан, был бы холостой! Переживай теперь за главную жену…
Похоже, за время комы я отвык работать. Больничный не в счет. Хожу себе, гуляю… Прогуливаю… Даже не звонил в лабораторию. Киврин сам со мною связался, бодро доложил об успехах. «Ага» — сказал я, и продолжил валяться с томиком Хемингуэя…
В гулких залах «Новоарбатского» рассеянность покинула меня. Надо было запастись хлебом насущным. «Орловским», по шестнадцать копеек буханка, а заодно и колбасой насущной, и сыром, и навагой для Коши. Кто нас еще накормит? Всё сам, всё сам…
Молоденькая продавщица свесила мне полкило «Российского», столько же «Докторской», завернула все в серую бумагу, бойко защелкала костяшками счетов, и начеркала карандашом на обертке, озвучив сумму неожиданно грудным голосом:
— Два семьдесят в кассу.
Кассирша продолбила закаленными пальцами по тугим клавишам, и гремящий аппарат высунул чек с чернильными цифрами, будто язык показал. Полная женская рука безжалостно оторвала его, и протянула мне.
— Следующий!
Надо же, даже не глянула на красна молодца! В нахлобученном белом колпаке, обжимавшим пергидрольную челку, кассирша смотрела в пространство скучающим взглядом, терпеливым, как у буренки.
Набив продуктами модный пластиковый пакет из-под джинсов «Аврора», я поднялся в кафе. Пюре с парой зажаристых биточков, да с хрустящими огурчиками пошло впрок — меня настигло благодушие.
Вообще-то, у меня жена на сносях, и я, по идее, должен переживать, но вот, не переживалось как-то. Даже обычную свою мантру — «Всё будет хорошо» — твердить не пришлось. Я точно знал, что с Ритой ничего не случится. Единственная неприятность заключалась в том, что роды начнутся ночью — завтра или послезавтра.
Неспешно выхлебав чай с рогаликом, я продолжил свой «шопинг». Купил лезвий «Шик», пену «Флорена», и задержался у стеллажа, заставленного телевизорами. «Рубин», «Рекорд», «Горизонт», «Тесла», «Колормат»…
На всех экранах цвела одна и та же картинка — парад на площади в центре Варшавы, перед Дворцом Культуры и Науки. Поза-позавчерашняя трансляция. В записи, наверное.
Наши заняли Варшаву недели две назад. Наводили порядок, переселяли виновных из правительственных кабинетов в тюремные камеры, а Эрих Хонеккер, по слухам, предложил устроить парад в честь победы над «американскими наймитами».
Там и кантемировцы прошлись, и немцы, и те части Войска Польского, что заняли сторону СССР и ГДР. Мне вся эта парадная суета живо интересовала, ведь, пока все смотрели сводки с фронта, я в коме валялся.
Громкость у теликов была приглушена, но хор Игорей Кирилловых за кадром звучал ясно:
—…Как заявил Генеральный секретарь ЦК КПСС Петр Миронович Машеров, нам удалось бы избежать многих жертв, если бы преступный варшавский режим не был поддержан США и послушной им НАТО. Ведь только за последнюю декаду прошлого года были потоплены военные транспорты «Форт-Грандж», «Шаста», «Санта-Барбара» и «Кобург», а это тысячи и тысячи тонн мин, снарядов, ракет и бомб! Но вот, перед самым Новым годом, военные порты в Гдыне и Свиноуйсце были заняты войсками ГДР, а над Данцигом, бывшим Гданьском, зареял восточно-германский флаг…
На экране разворачивалось красочное действо — объятый пламенем американский транспорт «Килауэа» плавно ложился на борт, погружаясь в пар и дым, в холодную свинцовую воду Гданьского залива…
…Серые «Старлифтеры» вылетали в Польшу ежедневно, перетаскивая боеприпасы из Дании. Их «снимали» перехватчики Восточной Польши или зенитчики. Вот изящная С-125 срывается с пусковой, пуша «лисий хвост» факела, и высоко-высоко «накалывает» транспортник — вспухает серебристо-белое облачко разрыва. А вот пилоты в дурацких конфедератках уныло рассматривают переброшенные «Ягуары» — истребители чудом уцелели, прорывая ПВО, фюзеляжи сквозят пробоинами…
Меня порадовало отсутствие наших генералов на первых ролях — по центральной варшавской площади вышагивали «правильные» поляки, да немцы, а Северной группы войск и не видать. Правильно, так и надо. На то она и прокси-война, чтобы своих не терять. Зато теперь вся Восточная Пруссия — наша. Калининградская область выросла вдвое, раздвинувшись до самого Эльблонга. Плюс Белосток… Нормально. Хороший ответ на вопрос: «За что боролись⁈»
Да и «осси», небось, радуются — Силезию вернули с Померанией! Плюс Данциг…
Переложив пакет в левую руку, я зашагал к переходу — «Дом книги» притягивал меня неудержимо…
Дома мы с Кошей хорошенько закусили. Кот урчал в уголку, перемалывая отварную наважку, а я сочинил яичницу.
Два желтка вспухали влажными линзами, чуть подрагивая в нежном разливе белка. Ковырнешь вилкой — и потечет вкуснейший холестерин, густея оранжевым соком, замывая поджаристые розовые колечки сосисок и распаренную мякоть красных томатных долек… Поэма!
Помидоры я сам вчера с овощного принес, восемь рублей кило. Дорого, конечно, зато — настоящие. Хоть и тепличные, но пахнут.
Звонок раздался из прихожей — негромкая трель телефона. Будучи на релаксе после чая с пряником, я встал, кряхтя. Шлепал тапками, и думал, где бы мне пристроиться с хорошей книжечкой — урвал в букинистическом. Наверху? Или в гостиной?
«Наверное, с работы, — лениво подумал я, снимая трубку. — Ничего не знаю, я на больничном…»
— Алё?
— Иван Федорович? — заворковал приятный женский голос.
Мне удалось не буркнуть: «Вы ошиблись номером», как уже бывало, а вовремя вспомнить свой «оперативный псевдоним».
— Д-да, это я.
— Здравствуйте, это из роддома беспокоят, — прощебетала трубка. — Поздравляем, у вас девочка! Ребеночек здоровенький, три шестьсот…
— Уже? — глупо спросил я. Все мысли смело, как пыль ветром.
— Уже! — засмеялись на том конце провода.
Глубокомысленно вслушиваясь в короткие гудки, я посмотрел на кота. Усатый-полосатый, облизываясь, глянул на меня.
— Всё, Коша, — вымолвил я с картинным трагизмом, — не дадут нам больше покоя!
Кот не поверил мне. Зевнув зубастой пастью и почесав за ухом, он решил полакать молочка.
Весна в степи ранняя. Уже к концу марта простор земли затягивается травой, пушится ворсистым ковром до горизонта. Лежачие кусты саксаула дымятся лиловым цветением, но самое яркое — тюльпаны.
Точечный, пестрый рисунок бесчисленными красно-оранжево-розово-белыми мазками на сочном зеленом фоне. А сверху — необъятная синева.
Впрочем, это всё — Ритины радости, меня влекут иные «цветки». Во-он там, вдалеке, на стартовых столах космодрома. Кабель-мачты и опорные фермы, на которых «висят» ракеты «Союз», расходятся при огненном запуске — распускаются ажурными «лепестками»…
Выйдя из гостиницы «Космонавт», я размеренно, в темпе анданте, зашагал по Аллее Космонавтов. Деревце, посаженное Гагариным, вымахало за двадцать лет, но ему еще расти и расти…
— А ты? — повернулся я к Почтарю. — Принял участие в озеленении?
— А как же! — горделиво хмыкнул Паха, и осторожно качнул полным ведром. — Мы с Леоновым рядом сажали…
— Они с Леоновым! — смешливо прифыркнул Устинов.
Министр обороны щеголял в гражданском костюме, правда, без традиционной шляпы.
— Да-а! — расплылся Почтарь зубасто.
— Доволен? — улыбнулся я, высматривая у Пахи прежнюю сутулость.
— Не то слово! — вытолкнул одноклассник. — Сам же знаешь, если мечтал, мечтал, и вдруг всё сбылось! Это же… Это…
— Счастье, — договорил я за стеснительного Пашу. — Только одних мечтаний маловато, да и вдруг ничего не сбывается. Покорячиться нужно вволю!
— Во-во… — поворчал Устинов, и засопел. — Стало быть, ручаетесь за «шаттлы»? — вернулся он к разговору, начатому в гостинице. — Бомбить они нас точно не будут?
— Точно, — кивнул я, и пожал плечами. — Обычный грузовик, Дмитрий Федорович. Тридцать тонн на орбиту, двадцать — оттуда. Да и не в грузе дело. Просто американским ученым сильно не повезло — их космическую программу грубо урезал Никсон. Они-то хотели станцию орбитальную заделать, да такую, чтобы там полсотни человек работало! Выпускали бы сверхчистые лекарства, которые только в невесомости получишь, монокристаллы для сверхпрочных деталей, тех же подшипников, и много чего еще. Вот тогда «шаттлы» пригодились бы. Доставили на станцию сырье — обратно забрали готовую продукцию! А сейчас НАСА намается — полеты в космос станут чуть ли не в десять раз дороже, а спуски на Землю — порожняком…
Устинов пихнул Почтаря в бок, лукаво усмехнувшись:
— Это подсказка такая — давайте быстрее строить большую станцию! Хе-хе…
— Намек! — тонко улыбнулся я, выходя на берег Сыр-Дарьи.
Хоть и дуют тут зимой злые ветры, а юг чувствуется — пойма и островки заросли тугаями — непролазными дебрями из колючих кустарников и кривых, крученых деревьев. А местами вымахивал камыш в два человеческих роста.
Флора оживляла и улицы Ленинска у меня за спиной — тут повсюду стройные тополя и раскидистые карагачи, тамариск и ветвистый джузгун с ажурной корой, а вот газонов мало, не хватает воды городской траве.
— Ну, ладно, — Почтарь опустил ведро, взвизгнувшее дужкой, и ухватился за лопату, воткнутую в землю. — Просьба не отвлекать!
— Наглец! — добродушно рокотнул Устинов, разворачиваясь кругом. Отойдя шагов на пять, послушав ширканье заступа, он проговорил вполголоса: — ГРУ накопало кое-что по вашей теме, Михаил… э-э… Иван! Тьфу ты…
— Для своих я — Миша, — ухмылка будто сама изогнула мои губы.
— Ох, уж эти секретчики… — посопев, министр продолжил. — Боуэрсу удалось инвертировать старый танк с «Боинга» за сто миль. Это где-то сто шестьдесят километров. Главное, что они не только дальность увеличили, но и мощность подняли. Вплоть до двух десятых килотонны в одном тахионном импульсе.
— Ничего, Дмитрий Федорович, — криво усмехнулся я, — наш инвертор выдает почти половину килотонны, а энергосфера разворачивается за двести пятьдесят кэмэ.
— Это радует, — поежился Устинов.
— Понимаю, — дернул я уголком рта. — Меня больше успокаивает иное — у американцев нет наших рассеивателей. Им нечем прикрыть свои бункеры, корабли или бронетехнику, а у нас такая защита есть. На себе испытал! Боуэрс сейчас над другим бьется… Судя по тому, что его инвертор испытывался с борта тяжелого «Гэлэкси», то весу в нем… Тонн девяносто-сто, как минимум. А для того, чтобы эту махину отправить на орбиту, ее вес необходимо снизить впятеро. Шаттл больше не вытянет, а «Сатурны» кончились!
— Ага! — каркнул Устинов, воодушевляясь.
— Да, — кивнул я, — и это во-первых. А во-вторых, энергии ему хватит, максимум, на один хороший импульс. Но! — помолчав, я суховато добавил: — Этот драный импульс может ударить и по секретному заводу, и по аэродрому, и по московскому Кремлю. Я всего лишь консультант, Дмитрий Федорович, но иного способа противодействия не вижу, он тут один — шаттл с инвертором надо сбивать к такой-то матери!
Длинно вздохнув, глава военного ведомства вяло махнул рукой.
— Да нет, Миша, вы правы… Без «прямых действий» не обойтись. Ла-адно… Будем готовы. — Улыбнувшись, он кивнул на Риту, что прогуливалась у гостиницы, катая коляску. — Так и не уговорил?
— Бесполезно, — покачал я головой, изображая удрученность. — Оставайся, говорю, а она мне: «Фигушки! Я с тобой хочу!»
Гулко рассмеявшись, Устинов крепко пожал мою руку.
— Больше не отвлекаю, Миша! Ступайте. И держите меня в курсе!
Тяжело, по-медвежьи ступая, он двинулся к ожидавшей его черной «Чайке», что пласталась на углу, а я поспешил к призывно машущей Рите.
Никогда прежде не страдавший избыточным чадолюбием, я неожиданно полюбил заглядывать к Юльке в кроватку или в коляску, видеть ее беззубую улыбку, и то, как «дочечка» радостно угукает, встречая «папочку»…
На Западе Байконур именуют полигоном Тюратам. Это станция такая, Тюратам, на железной дороге Оренбург — Ташкент. Мы там сходили с Ритой, когда приехали.
Аэродром «Юбилейный» рядом, но брать билеты на самолет мы, честно говоря, побоялись. Для отговорки — из-за ребенка. Маленький же… А если честно… Хм. Один раз мы уже сюда слетали. Вот только сели в Инджирлике.
И я до сих пор не знаю, по чьей воле казахи угнали самолет. По своей? Или им приказали? Если не Даунинг, то кто?
А на Байконуре местных хватает… Я почему и не хотел, чтобы Рита сюда ехала, в степь — прошла по Средней Азии нехорошая волна, подняла человечью муть. В центральной прессе ни слова о массовых драках в Чимкенте, или о том, как русских студенток насиловали в Душанбе. Но «процесс пошел».
Самому паршиво делалось. Стоило ослабить гайки в «прошлых» восьмидесятых, как тут же начались погромы и резня. Но сейчас-то на Горбачева не свалишь — в ЦК его нет, и в Северо-Кавказском окружкоме такой не числится. Ельцина и вовсе выгнали за пьянку. Яковлев расстрелян, а советским ханам и князькам сложно пробиться в Политбюро — республиканские компартии или Верховные Советы больше не водятся в Союзе. Может, именно поэтому вскормленные ленинской национальной политикой «элиты» и затеяли бунт? По всему южному подбрюшью СССР, от Тбилиси до Алма-Аты?
Ну, разумеется! Разумеется, никакие мятежи пока не просматриваются. Однако, если Центральное телевидение и Всеобщее Вещание стесняются показывать межэтнические разборки, то это вовсе не значит, что повсюду царит покой и благоволение.
Лично меня напрягает недовольство окраин — позаривают, позаривают зарницы, обещая грозу и бурю! Кунаев в Казахстане, вроде, держит ситуацию под контролем, но хватит ли ему решимости идти до конца? А момент истины наступит обязательно!
Если ответим жестко, в манере Тяньанмэня, спасемся. Начнем торговаться и мямлить — всё развалится к чертям собачьим…
…Тяжелые, неприятные мысли ворочались в голове, пока я добирался до своей ОИИЧ-40. Отдельной инженерно-испытательной части. Таких на Байконуре полно — у связистов, ракетчиков, космодромной команды. Вот и мы пристроились.
Нашей спецгруппе выделили целый лабораторный комплекс на Карла Маркса, довольно широком проспекте, застроенном плоскокрышими пятиэтажками. А дальше в степь — огороды…
Вода здесь, правда, солоноватая, но уже протянули трубы от водозабора «Ближний» — артезианских скважин, километрах в пятнадцати к югу. Пить можно…
Пофыркивая, «Волга» заехала во двор, похожий на школьный — его с трех сторон обступали беленые корпуса в два-три этажа.
Ближе к чахлым ясеням, высаженным вдоль высокого забора, почивал наш «танк» — тяжелый тягач АТ-Т, за кабиной которого глыбился мобильный инвертор того же типа, что почил в Инджирлике.
«Танк», закутанный в брезент, составлял загадку своими угловатыми формами, но строгая охрана гоняла любопытствующих.
— Товарищ командир! — просительно окликнул меня водитель, белобрысый сверхсрочник.
— Свободен, Веня! — обрадовал я его, и пошагал по тропинке, огибавшей левое крыло.
Ну, если уж сравнивать наши лаборатории со средней школой, то за углом глыбился «спортзал» из силикатного кирпича — наш монтажно-испытательный корпус с огромными, в два этажа, воротами в торце.
Я открыл дверь в великанской створке, и перешагнул высокий порог.
Внутри было шумно. На легких стапелях разлеглась «космическая» версия инвертора, по сути — базовый блок орбитальной станции «Алмаз-2». Обитаемый отсек, размером и формой напоминавший «Салюты», уже вьет витки вокруг Земли, кружится по полярной орбите.
У нас не было ограничений по массе, как у янкесов — «Раскат» поднимет хоть девяносто тонн, а наш тахионник весит каких-то семьдесят. Пристыкуем к нему ТКС «Луч-2» — и в небеса…
— Етта… Куды ж ты тулишь? — сварливо загремел Ромуальдыч, невидимый за ускорительной секцией.
— Сейчас, сейчас… — натужно бубнил Почкин, кряхтя в подвыповывернутом положении.
— Герман! — глухо загудел голос Киврина из полости эмиттера. — Суй в дырку!
— Джаст уан момент… — засуетился Фейнберг, крепя кабель. — Готово!
— Крути! Я держу…
А бедный Витя Корнеев нетерпеливо дергался, сидя на скрипучем деревянном диванчике, наказанный любовью и заботой — Ядзя кормила его рассыпчатым пловом, воркуя, да приговаривая:
— Ложечку за ма-аму… Ложечку за меня-я… Жуй, жуй, глотай…
Витёк послушно глотал, с тоской поглядывая на оставленное рабочее место.
— Приятного аппетита! — не удержался я.
У Корнеева рот был полон, вместо него ответила Ядзя.
— Не завтракал сегодня, и даже не обедал! — пожаловалась она. — Представляете?
— Безобразие! — гневно отчитал я «питомца». — И как тебе не стыдно, Корнеев, девочек обижать?
Витя только мычал и тряс головой.
— Чтоб всё съел! — сурово велел я. — И два пирожка сверху!
За моей спиной послышался музыкальный смех Марины.
— Он же толстым станет, и некрасивым! — звонко воскликнула «Росита».
— Не успею, — вздохнул Корнеев между двумя ложками, — лопну!
— За Ивана Фе-едоровича… — тут же заворковала Ядзя. — Ам!
Мы с Мариной отошли, и улыбка начохра поблекла.
— Ершов зовет в Багдад, но… не могу, — с запинкой проговорила девушка. — Здесь явно что-то затевается. Не в Ираке, а в моей стране! Вот… — она вытащила из кармана куртки сложенный лист размером с афишку. Четкий текст пятнал его на казахском и русском:
— На Колыме места всем хватит, — ровным голосом сказал я. Посмотрел на Марину, огорченную и растревоженную, и ласково погладил ее по руке: — А давай заведем патрули порядка? Не дружинников, а добровольцев? Оружие выдадим…
— Давай! — улыбнулась «Росита». — А горком не будет против?
— А я на них Ромуальдыча напущу!
Марина засмеялась, а во мне ледяной занозой засел непокой.
Когда мы уезжали из Ленинска, по всем его улицам полоскали красные флаги и лилась музыка. Близился День космонавтики!
Чуть ли не главный праздник для Байконура, хоть взаправдашний поселок с таким названием живет-поживает далеко в степи, и никакого отношения к космодрому не имеет. Но раз уж привилось слово, укоренилось в умах, то всё — не выкорчуешь.
Даже в Алма-Ате нас встречали громадные плакаты с ракетами, спутниками и звездами — страна гордилась своими королевыми и гагариными. «Мы первые!»
А уж как я оказался в казахской столице…
Лишь в поезде мне удалось до конца оценить глубину женского коварства! Это была настоящая тайная операция — всю неделю моя Ритка, Лизочка Пухова и Наташка Киврина вели подрывную работу.
Мол, доколе нам пахать по выходным? Пора направить комсомольский энтузиазм в русло культурного досуга! Девчонки талантливо изображали глубокое раздумье, чтобы вдруг просиять, и как бы нечаянно вспомнить: «О, в воскресенье же чемпионат по фигурному катанию! Ой, надо же… Так это ж рядом совсем — в Медео! Тут ехать-то… Поехали? Ну, давай съе-ездим! Ну, пожа-алуйста!»
Уж не знаю, входил ли в хитрый план приезд моей мамы, зато последний довод истаял, как эскимо в бане.
«А Юлька с кем останется?» — «Так Лидия же Васильевна же приезжает! И Настена! Ты что, не знал?»
«…Же ж!» — буркнул я в ответ, капитулируя, и моментально был оцелован…
…Маме космический городишко понравился. Как ни странно — своей удаленностью, как обжитой оазис в тоскливой бескрайности степи. Потом бабушка увидала внучку, и Байконур для нее пропал.
Настя поначалу морщила свой прелестный носик, как взбалмошная «центровая» штучка в отстойной глубинке, но вот запуск «Союза» ее реально потряс — в обоих смыслах. Хоть и далеко смотровая площадка, а тяжкий гром старта накатил, да так, что от ракетного гула все нутро трепетало.
Разумеется, сестричка моментально составила компанию Наташе и Лизе с Ритой, а потом и Марина присоединилась. Нам с Володькой оставалось лишь смириться. Уж денек-то можно потерпеть без хронодинамических радостей!
— А мой где? — Наталья завертела головой, оглядывая привокзальную площадь, и медленно опустила пухлую сумку, не опуская тревожных глаз.
— Да вон он! — воскликнула Лиза.
Киврин явился эффектно — вылез из белого «рафика» с шашечками.
— Такси заказывали? — гордо ухмыльнулся он.
Водитель маршрутки, молодой симпатичный казах, высунулся в окно:
— Все в Медео? Садитесь!
Я уселся на переднее, и протянул руку таксисту, старательно выговорив:
— Амансыз-ба, аталар!
— Аманмын, — живо ответил водила, расплываясь в улыбке, — рахмет!
— Больше ничего не знаю, — гордо сказал я, откидываясь на спинку.
Таксист засмеялся, из-за чего раскосые глаза смежились в щелочки, и весело окликнул пассажиров:
— Все на месте?
— Все! — вразнобой закричали девушки.
— Поехали!
И «рафик», уютно зафырчав, тронулся. Пассажирки болтали и щебетали, приникая к окнам, а я малость загрустил. Меня сладко мучала та пронзительная печаль, что вкрадывается осенью.
Мимо нас, поглощая маршрутку, проплывали улицы красивого советского города. Однажды я побывал здесь, когда Алма-Ату обозвали Алматы на грубом наречии. Я поморщился.
«К черту воспоминания о будущем! Думай о настоящем!»
Мы проехали пафосную площадь Республики, по сути, городскую окраину, и уже ничего не мешало любоваться горами, блистающими снегом на вершинах. Самая высокая — пик Комсомола — матово отсвечивала синеватым льдом.
А дальше по дороге раскинулись яблоневые сады, обиталище знаменитого «апорта». Улица Горная тянулась по ущелью, где стекала речка Малая Алматинка, и обступали ее зеленеющие сопки — полное впечатление, что асфальтовая лента вьется где-нибудь в отрогах Сихотэ-Алиня, а не Заилийского Алатау.
Лишь свечки пирамидальных тополей давали подсказку — тут не Дальний Восток, вокруг — Средняя Азия.
— Могу спорить на что угодно, — заговорил водитель, взглядывая в зеркальце, — вам на чемпионат!
— Выиграли! — хихикнула Лиза.
Я и сам с удовольствием глянул на отражение — синяя олимпийка приятно облегала девушку.
— А вы здешний? — поинтересовалась Наташа, рефлекторно поправляя челку.
— Коренной! — ухмыльнулся водитель. — И отец мой отсюда, и дед.
— А зовут вас как? — Настя чуть вскинула бровки, чтобы синева глаз расплескалась пошире, и таксист тут же послал ей лукавый прищур.
— Айдар! А вас?
— Анастасия! — важно представилась сестричка.
— Да⁈ — Айдар вылупился, как смог. — Здорово! У меня жена тоже Настя!
— Казашка?
— Не-е! — рассмеялся водитель, плющась. — Скорей уж, казачка! Мы с ней в Ленинграде познакомились, а сама она из Нальчика. Вот такой у нас интернационал!
Дорога выписала плавный поворот, и впереди обозначился Медео — над входом застыли бронзовые силуэты конькобежцев, скользивших по бетонной панели. Полоскали флаги, с легких решетчатых мачт бликовали прожектора, а вдали зеленела селезащитная дамба — взгляд скользил по затравевшему склону, цепляясь за три белых «галочки» — смотровую площадку на старом гребне плотины.
— Приехали! — объявил Айдар. — Если что, я тут еще часика три пробуду точно.
— Будем знать! — прозвенела Лиза.
Марина, выходя, качнула сумочкой, но как-то слишком увесисто. Я подал ей руку, и шепнул:
— ТТ?
— «Стечкин»! — мило улыбнулась «Росита».
Краткого диалога хватило, чтобы снова напрячься.
— Ты чего? — шепнула Рита, беря меня под руку.
— Ничего, — я добавил тону бархатистости. — Любуюсь видами. Лизонькой, Наташенькой… Есть на что посмотреть со вкусом!
— Бесстыдник! — заклеймили меня.
— И еще какой!
Пожалуй, легковесный треп прикрыл мою настороженность.
— Пошли скорее, — воскликнула Лиза, страстная поклонница двойных акселей и тройных тулупов, — а то все билеты разберут!
Мы прибавили шагу, замечая целую вереницу желтых «ЛиАЗов» и красно-белых «Икарусов». В сторонке выделялась коробчатая «Магнолия» — передвижная телестудия, от которой уползала вязка кабелей.
— Алё! — Настя недоуменно глянула на радиофон, тряхнула его и воззвала снова: — Алё! Странно… Не работает…
— Связи нет, — просветил ее Володька, беззаботно щурясь. — Горы!
— Да причем тут горы… — забурчала сестричка, пряча радик. — Авария, наверное… Я маме обещала позвонить, как приеду, а на вокзале… забыла совсем!
— Чучелко! — ласково сказал я, приобнимая Настю. — Не волнуйся, маме не до тебя. Она вся поглощена воспитанием подрастающего поколения.
— Юлька такая хорошенькая-хорошенькая! — засюсюкала сестренка, складывая кулачки на груди.
— Ну, так обрадуй бабушку, — вкрадчиво шепнул я ей на ухо. — Еще одной девочкой! Ну, или мальчиком. Костя давно готов!
— Я не готова, — вздохнула Настя. — Знаешь, чего боюсь? Что, вот, старая жизнь кончится и начнется новая, семейная. А вдруг того хорошего, что было, в ней уже не останется? Понимаю, придет другое, но понравится ли оно мне? Только ведь ничего уже не изменишь!
— А ты не переживай, — усмехнулся я, подходя к кассе. — Пусть все идет своим чередом… — и протянул деньги под стекло, глянув на схему трибун. — Семь билетов, пожалуйста, по два рубля.
— Во дерут… — забурчал Киврин. — Я на Олимпиаду за пять рэ покупал, на отборочный, так то Олимпиада!
— Не ворчи! — Наташа чмокнула его в нос. — И не будь жадиной!
— Я не жадный, — заулыбался Володя, — я домовитый.
— Пошли, домовитый!
Мы устроились на трибуне не в худшем месте, довольно близко к арене, где ползали ледовые комбайны, похожие на синих жуков, и начищали каток.
— В Медео самая чистая вода в мире, — делилась своими познаниями Лиза, — и лед получается идеальный! — раскрыв свою объемистую сумку, она торжественно достала пирожки. — С капустой. Держи!
— Теплый еще! — изумился я, вгрызаясь в блестящий, словно лакированный бочок.
Надо ли говорить, что открытие чемпионата я пропустил, занятый более увлекательным делом? Наташа раздавала рогалики с коржиками, а Настя бережно разливала чай из термоса по бумажным стаканчикам.
— Мне половинку, — улыбнулся я сестренке, — чтоб не остыл.
— Тебе, может, с мякотью? — отзеркалила мою улыбку Настя, и чуть не пролила паривший чай. — Ух, ты! Моисеева и Миненков! Они в Инсбруке второе место заняли, в феврале еще!
Киврин, сидевший рядом, пихнул меня локтем.
— Держи! — он протянул полевой бинокль, потертый, но по-прежнему сорокакратный.
— О-о! Самое то… — я навел оптику на Моисееву.
Не зря же ее постоянно признавали самой хорошенькой фигуристкой, даже на мировых ристалищах.
Ну, в общем-то, да… Фигурка, личико… Косметики, конечно, наложено, как на гейше, но уж таковы правила любого шоу, начиная с театра. Иначе зрители увидят бледное пятно вместо лица.
— Костюмы красивые, правда? — сказала Рита, толкаясь мне в плечо.
— Костюмы?
А, ну да, черный костюмчик с синим отливом…
Все-таки, до чего ж мы разные! Женщины обращают внимание на внешнее, оценивая одежду, туфельки, прическу, а мужчины зачастую и не видят вовсе «обертку»! Они оценивают «конфетку» — суть, а не форму, раздевая девушку глазами, исследуя ее фигуру и формы.
Поэтому прелестницы, собираясь на свидание, зря мучают себя вопросом, что же им надеть — платья нам только мешают…
Энергично загремел пасадобль, и пара, застывшая на льду, ожила, закружилась в жестком ритме. А я, пользуясь моментом, оглядел трибуны в бинокль.
Удивительно, но стадион был полон едва наполовину — целые ряды пустовали. Вот телеоператор ссутулился, плавно ведет камеру, держа танцоров в прицеле… Тьфу ты! В фокусе.
«Забавно…» — мелькнуло у меня.
Рита как раз шушукалась о чем-то с Настей, и я отклонился назад. Марина, сидевшая выше, подалась ко мне.
— Марин, глянь на крайнюю трибуну слева.
— А что там?
— Сплошь казахи! Тут везде народ с русскими мор… э-э… лицами, и только там — нерусь.
«Росита» приложила бинокль к глазам, и теперь мне были видны лишь пухлые губы четкого рисунка.
— Да-а… — приоткрылись они, выпуская согласие. — Странно…
Музыка смолкла и трибуны заплескали.
— Пять — шесть, пять — семь, пять — шесть, пять — восемь… — разнесся голос диктора.
Зрители шумели волнами, одобрение сталкивалось с возмущением.
— Ну, чего они? — огорченно воскликнула Настя. — Ну, хороший же прокат!
—…Наталья Линичук и Геннадий Карпоносов! — гулкие динамики окатили арену жестяным призвуком.
Вот только не удалось фигуристам восхитить зрителей техникой и артистизмом — микрофон противно взвизгнул, и гортанный голос окатил стадион:
— Свобода Казахстану! Да здравствует Алаш-Орда! Русские, убирайтесь в свою немытую Россию! Казахстан для казахов! Смерть русским оккупантам!
Неизвестный, засевший в будке диктора, не говорил, не толкал речь, а выкрикивал лозунги. Но одними оскорблениями не обошлось — замерцали огоньки выстрелов, и тут же донесся сухой автоматный треск. Буквально тремя рядами ниже пули щепили сиденья.
Мои эмоции в тот момент словно выключились, я как будто вчуже следил за терактом, пригибаясь сам и клоня Риту.
— Это алашисты! — крикнула Марина, словно изумляясь людской подлости.
— Уходим! — гаркнул я. — За мной!
Мое тело действовало на рефлексе — пригнуться, соскочить рядом ниже, рвануться к той самой «казахской» трибуне — туда очереди не долетали. Напряжение, что копилось еще на Байконуре, скручиваясь во мне пружиной, выходило сейчас наружу, освобождая от страхов — легкие дышали вольно, мышцы послушно несли меня, глаза шарили вокруг. Ага…
По крутым ступенькам ссыпались двое автоматчиков в шапках-бориках. Один из них оступился, но другой, с волосами до плеч, развернулся к нам, скалясь и вскидывая «калаш». Грохнул «стечкин», снося хиппующего стрелка, а тут и я допрыгал, ломая горло его неуклюжему напарнику. Вырвал автомат из слабеющих рук, рассовал по карманам запасные магазины…
— Киврин!
— Я! — Володька тоже вооружился, падая на одно колено и резко крутя головой.
— Шапку возьми!
— Есть!
Я оглянулся только раз — девчонки мчались за мной, пригибаясь, вжимая головы в плечи, но никаких криков и слез. Боевые подруги!
А стадион ревел и стонал — толпы людей ломились к выходам, спасаясь от расстрела, и «алашисты» не целились — пули поражали сплошную мишень.
— Сволочи! — выкрикнула Лиза. Голос ее мучительно вибрировал. — Какие же они сволочи!
— Володя! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Замыкаешь!
— Есть!
Ага… Борик я подцепил не зря! Автоматчик с пышными, сросшимися бровями и черными усами скобкой, бросился ко мне — и растерялся, не зная, палить ему в «оккупанта», или тот свой. А вот я нажал на спуск без опасных раздумий. «Калашников» коротко татакнул, посылая две пули — и Киврин перебросил новый трофей Марине. Та на ходу передала свой «Стечкин» Рите.
— Володька! Прикрой!
— Давай!
Паче чаяния, казахи с «безопасной» трибуны за нами не охотились — обычные люди, они тоже спасались, не зная, что самозваные вожди уготовили им долю избранных.
В полутемном коридоре — пара неонок болталась на перебитых проводах — раздался испуганный женский визг. Рита присела, вскидывая тяжелый пистолет, и дважды нажала на спуск. Вспышки выстрелов бросили огненный отсвет на ее напряженное лицо. Пули ушли в потолок, сыпя бетонной крошкой, но все же кто-то взвыл в полутьме, а к нам бросилась… Ирина Моисеева. Все в том же костюмчике, изрядно порванном, но босиком.
— Вы… Помогите! — отчаянно выкрикнула она, шаря глазами по нашим лицам. — Вы… кто?
— Свои, свои! — обронил я на ходу.
— Поможете? — выдохнула спортсменка, моляще ширя глаза.
— Да куда ж мы денемся… Бегом!
— Машина нужна! — крикнул Киврин.
На выходе мы увидели застреленного милиционера — парадная форма на груди была изорвана пулями и мокла кровью.
— Девчонки!
— Мы тут! Мы не отстаем!
Я оглянулся на мгновенье, запечатлевая восхитительную картину — шары Лизиных грудей красиво подпрыгивали, натягивая олимпийку. А руки воинственно сжимали автомат. У атомного века свои амазонки…
— Быстрей!
Народу прибывало, люди выбегали, частенько волоча раненых на себе, крики страха и боли нарастали, но у меня своя задача. И свой долг.
— «Рафик»! — заголосил Киврин. — Вон наш «рафик»!
Я круто развернулся.
— Стойте! — одышливо крикнула Настя. — Тут Айдар! Он ранен!
Будь наш водила в борике… Нет, стрелять я бы не стал. Но и помогать… Еще чего! Однако коротко стриженую голову Айдара венчала форменная фуражка-шестиклинка.
— Куда тебя? — сухо выдохнул я, тормозя.
— Нога… — простонал казах.
Сунув автомат сестричке, я подхватил Айдара. С другого боку пристроился Киврин.
— Терпи, казах… — пропыхтел я. — Ключи где?
— В кармане…
Мы с Володькой усадили таксиста на переднее сиденье, и я, оскальзываясь на гравии, обежал маршрутку. Просунулся за руль и махом завел движок.
— Залезаем! Залезаем!
Девчонки, пихая друг друга, влезли, а последним, едва захлопнув дверь, поместился Киврин.
— Держитесь!
«Рафик», швыряясь камушками, выскочил на дорогу, и помчался, набирая скорость. В зеркальцах заднего вида металась толпа и разворачивался автобус с выбитыми окнами. В сторонке горел перевернутый «луноход» — желтый «уазик» с синей полосой по борту.
— Надо переждать… — застонал Айдар, кривя лицо. — В город нельзя, у «алашистов» заставы везде… М-м-м… Жын-шайтан… — он отдышался. — У меня тут дед живет, недалеко…
— Покажешь дорогу, — вытолкнул я, подворачивая баранку.
За строем тополей бурлила норовистая речка, склоны курчавились свежей зеленью, а небеса невинно голубели. Что им до кровавых людских разборок? У них впереди — вечность…
«Ага… — криво усмехнулся я. — Если „разумные существа“ не спалят планету на хрен! Они это могут…»
По дороге мы катили осторожно, потому и не попались в ловушку — «алашисты» перегораживали Горную автобусами, а за обочинами выкладывали пулеметные гнезда из мешков, набитых песком.
Бодаться с нациками я даже не пытался — свернул на грунтовку, по совету Айдара, и объехал опасное место по берегу Малой Алматинки, шумливому, гремучему потоку чистейшей воды. Выезжать обратно на дорогу было боязно, и мы, загнав «рафик» в лесок, вышли к пустынной Горной. Вовремя.
— Связи нет, — доложил Киврин, пряча радиофон, — глухо.
— Света тоже, — мои глаза зацепили поваленную опору ЛЭП.
Пока я с Володькой переговаривался вполголоса, из долины накатил гул, и в сторону Медео проследовала пара милицейских автобусов, желто-синих кургузых «Уральцев». Пяти минут не оттикало, как заколотил пулемет, затрещали очереди пожиже.
А мы рванули дальше, спускаясь и петляя, пока не свернули на Каменское плато, где блестели купола обсерватории. Дед Айдара проживал неподалеку, соседствуя с бесконечным садом совхоза «Горный Гигант».
Дом старого Малжана Ильясова, выстроенный из камня, сливался со скалистым пригорком. Сбрасывая газ, я заехал прямо в маленький уютный дворик — с одной стороны распахивался вид чуть ли не на всю Алма-Ату, а с другой — на крытые снегом горы.
— Осторожно! — забегали девушки. — Ой, у него вся нога в крови!
Айдар всхлипывал только, и сильно жмурился, когда накатывала резучая боль.
— Рит, придержи дверь…
Седой аксакал не причитал, когда я с Володькой занес в комнату его внука, а живо растопил печь. Наполнив котел водой, он поставил ее греться, и натащил чистых, хоть и ветхих простыней, тут же порвав их на бинты. Девчонки помогали деду, а я помог Ирине — сыскал для нее войлочные тапки. Товарищ Ильясов меня простит.
— Невозможно, немыслимо… — бормотала фигуристка, зябко обнимая себя за плечи. — Просто безумие какое-то…
Смеркалось, и я запалил керосиновую лампу, брюзжа:
— Это не безумство, а торжество ленинской национальной политики. Здешний народ до сих пор на племена и кланы делится, а мы ему государственность, партию — нате! Что растили, то и вырастили — национализм созрел…
— Правду говоришь, — бесшумно подошедший дед с кряхтеньем уселся на лавку рядом с Моисеевой. — Были у нас ханы, да беки, а нынче первые секретари, да председатели. Только суть та же. Эх, да что далеко ходить! Мой отец, прадед Айдара, уж как гордился, что наш род жулаир к Старшему жузу относится, хоть и племя наше, кушик, бедным считалось… Считалось! — фыркнул он, и морщины на загорелом лице дрогнули. — Этот счет до сих пор ведется! Откуда Кунаев? Из клана Ысты Старшего жуза! И, думаете, сейчас его самого валят? Не-ет! Отгоняют от кормушки весь род Ысты!
— И какой клан отгоняет? — сощурился я.
— Говорят, что Шапрашты, — без охоты ответил Ильясов. Вздохнув, он погладил колени натруженными руками. — Неправильно всё это… Мы за Советскую власть боролись! За наш, новый мир! А старый-то, вишь, как извернулся… — старик медленно покачал седой головой. — На фронте я в разведбате служил. Нас пятеро было из Алма-Аты, а взводный — русский, откуда-то из Брянска. Илларионом звали. Строгий был, но не злой. И своих не подтягивал, он же не из племени был, а из народа! Так немцы однажды насели крепко… Ранили Иллариона, мы к нему, а он нас отгоняет: «Уходите, мать вашу, прикрою! Иначе вместе ляжем!» Отходим мы, зубы жмем, но приказ выполняем. А взводный крыл фрицев из «дегтяря», пока патронов хватало… Слышим затем, как грохнуло — это он немчуру подпустил поближе, да и рванул чеку. Граната противотанковая — и сам насмерть, и вражья с собой забрал, сколько смог… А мы живем.
Поднатужившись, Маржан встал, упираясь руками в колени.
— Ладно… — вздохнул он. — Девушки и без меня справятся, а я схожу в обсерваторию — у астрономов дизель-генераторы, и почта… эта… электронная. Может, разузнаю чего…
— Я провожу, — шагнула из прихожей Марина.
— Ну уж… — недовольно заворчал дед.
— Майор Ершова, — представилась «Росита», намечая улыбку.
— А, ну тогда другое дело, — взбодрился Ильясов. — Пошли!
И двое разведчиков растаяли будто, канув в сумерки. А к моей спине прижалась Рита. Обняла за шею, и задышала в ухо.
— Тихо как… — пробормотала она. — А дед говорил: «Стреляли…»
— Не бойся, — погладил я девичью, всё еще девичью руку. — Переночуем здесь, к утру хоть что-нибудь выяснится… А нет, так сами справимся. Аэродром тут недалеко, прорвемся…
— А я не боюсь! — зашептала Рита, крепче стискивая руки.
— Задушишь! — фыркнул я, и замер. Со стороны города глухо донеслась пулеметная очередь.
Будучи президентом, Андропов очень редко появлялся на старой конспиративной квартире — и не по чину, и дела не пускают.
Но иногда его тянуло сюда, даже некая ностальгия пробивалась. Все же изрядный кусок жизни прошел под знаком щита и меча.
Охрана незаметно оцепила весь квартал, в нескольких машинах, припаркованных поблизости, засели парни из «девятки», и лишь затем подъехала черная «Волга». Не бронированная, и даже не «дублерка», но начохр смирился. В самом деле, огромный «ЗиЛ» вызвал бы нездоровый интерес. Пусть хоть так…
Дверь в подъезд стояла открытой, рядом вдумчиво смолил сигарету прикрепленный, и президенту СССР оставалось лишь прошмыгнуть к лифту, да вдавить кнопку «4».
В дверях знакомой квартиры его встретил Питовранов.
— Здравствуй, Женя, — обронил Андропов, переступая порог.
— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — чуть поклонился Е Пэ, вежливо сторонясь.
— Ишь, какой почтительный… — заворчал Ю Вэ, вешая плащ.
— Ну, а как же, — дипломатично улыбнулся Питовранов.
Выглядел он по-прежнему импозантно, смахивая на ученого или интуриста, какими их снимают в кино.
— Прошу! Налить?
— Плесни.
Евгений Петрович подхватил синюю бутылку, и наполнил рюмку рейнским «Либфраумильхе».
Президент выцедил налитое, смакуя.
— Уф-ф! — отставив рюмку, он повалился на скрипнувшее кресло. — Хорошо! Жаль, времени немного, а то бы я… М-да… И ночка, чую, будет та еще… Ладно. Начнем с твоей темы. «И хороши у нас дела»?
— По-разному, — тонко улыбнулся Питовранов. — Чарли Гоустбир связался с нами из Гаваны, и доложил о ликвидации Моргана. Короче говоря, все три клана, что участвовали в заговоре против «координатора», лишились своих главарей. Разумеется, на биржах сильно «штормило» — курсы акций то взлетали до небес, то падали на самое дно. К марту все вроде успокоилось, но это внешне. А в глубине идет ожесточенная война, продолжается дележка, и никто не хочет уступать! Для того и нужен был «координатор», чтобы находить баланс, но…
— Короче, хаос, — буркнул Андропов. — Выводы?
— Практически все буржуины понесут огромные потери, и будут их нести, пока не договорятся. В принципе, богатейших семей в мире всего восемь десятков, причем, многие из них связаны узами брака, а посему компромиссы грядут… Думаю, трясти Запад будет еще долго, весь этот год, но нам это только на руку — разобщенные олигархи уступят и в Африке, и в Латинской Америке, и в Юго-Восточной Азии. Наше влияние, подкрепленное экономическими программами, усиливается, и мы уже способны защитить и вложения, и наших партнеров…
— Fleet is being? — усмехнулся президент.
— Yes, — серьезно кивнул Е Пэ.
— Ладненько… — Ю Вэ сложил ладони, словно для молитвы, и поднес ко рту. — С Цвигуном говорил? В курсе уже?
— «Полумесяц нестабильности»? — кривовато усмехнулся Питовранов. — В курсе. Но там всё сложнее. Да, казахские, узбекские и таджикские националисты зашевелились чуть ли не в один день, но сваливать всё на внешнее влияние нельзя. К сожалению, те самые народные массы частенько поддерживают «нациков». Можно, конечно, уговорить себя, что в беспорядках участвуют сплошь одни маргиналы, но это не так.
— М-да… — Андропов поморщился. — Кунаев сегодня по телефону орал: «Кто виноват⁈ Товарищ Ленин виноват!» И что ты ему скажешь? Пестовали нацменов, холили, и боком нам вышла «коренизация»! Почему при царе было тихо? А потому что все кланы были равны — и стояли ниже государя! А теперь… — помрачнев, Андропов сжал губы.
— Я слышал, сам Суслов продвигает план «новой автономизации», — осторожно проговорил Е Пэ.
— Да, и многие согласны с Михаилом Андреевичем… Договариваться с националистами нельзя! — резко сказал Ю Вэ. — Иначе получится, что мы признаем их! Нет! Буквально час назад я отдал приказы командующим военными округами — Среднеазиатским и Туркестанским… — он посмотрел на часы. — А к одиннадцати соберем Политбюро — ночью, считай, как при Сталине… Будем вводить военное положение.
— Ого! — Питовранов озабоченно покачал головой. — Хотя… Согласен. Действовать надо жестко. Убрать слизь! Мародеров, насильников, убийц… Прямо на месте!
Андропов мрачно кивнул.
— Именно так, Женя. Тут главное, чтобы щепки не полетели, пока лес рубят. Ну, да ладно… — устало поднявшись, он сказал: — Пожелай мне удачи.
— Всё будет хорошо, — глухо молвил Е Пэ, блеснув очками. — И — победы нам всем!
Спал я недолго, а во втором часу пришла моя очередь стоять в дозоре. Тревога витала вокруг, сгущаясь, словно вечерняя тень. Ни дед Маржан, ни Марина все еще не вернулись, и меня успокаивало лишь то, что в стороне обсерватории никакого шума или световых эффектов не наблюдалось.
С порога я оглянулся. Девчонки дрыхли, и даже Айдар заснул после долгого копошения. Тихонько подхватив автомат, я вышел из дому и осторожно прикрыл дверь.
На улице было прохладно, зябко даже. Хорошо, хоть ветра нет. И луны не видать. Неяркие звезды мерцали тускло и колко, а горы застыли недвижимой громадой, пильчатым валом черноты.
Зато город внизу виднелся ясно — обычная алматинская дымка рассеялась к полуночи. Правда, любоваться было нечем.
В паре-тройке мест пылал огонь, а, судя по сполохам, вспыхивавшим до самого центра, десятки домов уже догорели, калясь угольями в потемках.
Еле слышно доносились сирены пожарных машин и вой карет «скорой помощи» — с высоты были видны лучи фар, шарящих по темным улицам. Фонари горели далеко не везде — надо полагать, трансформаторным будкам тоже досталось. Целые кварталы вязли в полном мраке, а рядом светились пустынные площади…
Я глянул в бинокль. М-да… Угольно-черные остовы «Икарусов» на остановке… Пара срубленных тополей — видать, ими перегораживали улицы, но до полноценной баррикады руки не дошли. И… Ага! Рядом с каким-то памятником застыла БМП-1.
Так-так-так… Стало быть, военные в городе. Оперативно…
Невнятное ойканье отвлекло меня, и я мигом навел автомат на смутные тени, отшагнув за толстый ствол яблони.
— Стой! Кто идет?
— Свои! — отозвалась Марина.
— Вы где пропадали? — я и повеселел, и даже ослабел в облегченьи.
— Чай пили с астрономами! — хихикнула «Росита», и мигом посерьезнела. — С Байконуром связаться не удалось, но мы вышли на Леонова…
— Алексея Архипыча?
— Ну! Он тут по делам был, а когда начались погромы, выбрался к штабу военного округа. Там сейчас командующим генерал-полковник Язов… В общем, часа три назад ввели военное положение — по всему Казахстану и Средней Азии. Пока только в Ашхабаде тихо, а в Ташкенте и Душанбе — то же самое, что здесь. Во Фрунзе — так, местами…
— Всё четко спланировали, гады, — забурчал из темноты Ильясов. — Организовали, вывели на улицы провокаторов всяких…
— Город блокирован, — подхватила Марина, — въезд и выезд строго по пропускам. Десятки боевиков убиты или задержаны, их допрашивают на какой-то промтоварной базе, где пустуют склады… В общем, ночка будет та еще! Алексей Архипович по секрету сказал, что кое-какие… м-м… адреса уже оцеплены. Пройдет команда — и начнется. Мародеров и бандосов — к стенке, по законам военного времени!
— Туда им и дорога, — сурово высказался дед.
Далеко-далеко, но четко протарахтела пулеметная очередь, сверкнув в ночи, будто сваркой.
— «Душка» работает, — определил Ильясов. — Знать бы, по кому…
Выстрелы из ДШК словно стали сигналом к атаке — по всему городу забились злые огни. Вдоль улиц, выше крыш зачертили трассеры.
Колотя воздух винтами, проплыли вертолеты — «двадцать четвертые» хищно кружили над крышами многоэтажек, а «Ми-8» зависали над дворами в частном секторе, сбрасывая десант.
Неожиданно грохнуло танковое орудие — шар огня высветил перекресток, загороженный поваленными киосками, а в следующее мгновенье рвануло в двухэтажном доме на углу, разнося крышу — то ли пулеметчик там засел, то ли гранатометчик.
Тут мне в бок ткнулась теплая и сонная Рита. Я даже не вздрогнул — до того засмотрелся на грозную картину умиротворения, что разворачивалась в низине.
— Стра-ашно… — пробормотала девушка, и поежилась.
— Чего не спишь? — я ласково притиснул ее.
— Да вот… — вздохнула Рита. — Проснулась — и думаю, думаю… О тебе, о себе, о Юльке… Как она там? И не позвонишь даже!
— Да уж…
Мы недолго стояли вдвоем, следя за губительным мельтешением огней, пускавшим короткие резкие отгулы — стрельба то стихала до полного покоя, то ширилась вдруг, впадая в дикое неистовство.
Настя, закутанная в одеяло, подошла и прильнула ко мне с незанятого боку. Я приобнял сестричку за гибкую талию.
— И тебе не спится?
— Неспокойно как-то… — вздохнула девушка. — Знаешь, я сегодня поняла одну простую вещь — жизнь очень коротка… И может стать еще короче — внезапно и совершенно независимо от тебя самой. Прилетела пуля — бац! — и всё… Вот, вернусь в Зелик, позвоню Косте и скажу ему «да»… Он уже делал мне предложение, а я сказала, что подумаю… Нет, надо спешить жить, иначе можно не успеть!
Володька сменил меня в два ночи, а под утро всех разбудило ворчание мощного двигуна. Спал я одетым, поэтому сразу выскользнул во двор, прихватив «калаш». Ладонью зачерпнул студеной воды из бочки на углу, омыл лицо — вот и весь утренний туалет.
Мотор взревел, и фары окатили меня светом — я мгновенно отшагнул в тень. Сердце колотилось, а в голове метались обрывки мыслей. Я узнал угловатые формы БТР-70, и ощутил тошную беспомощность. Башенка бронемашины задирала к небу ствол КПВТ, и что против такого калибра мой автоматишко?
Неожиданно прямые лучи пересеклись тенью, и знакомый голос спросил, совершенно по-домашнему:
— Миша, ты здесь?
— Алексей Архипович! — выдохнул я. — Фу-у… Я уж думал — всё!
Посмеиваясь, Леонов шагнул из смутного полумрака, очерчиваясь в призрачном зоревом сиянии.
— Всё только начинается, Миша! — воскликнул космонавт. — Собирайтесь, отвезем вас в аэропорт… — он с интересом кивнул на АК-74. — Трофейный?
— Так точно.
— Алексей Архипович? — долетел с крыльца тоненький Ритин голос. — Это вправду вы?
— Вправду, Риточка! — расхохотался Леонов. — Собирайтесь, в самолете выспитесь…
Избавится от сонливости не удавалось, организм то и дело впадал в дрему, даже в неудобье бэтээра. Рев двигателя забивал все звуки снаружи, но вроде на улицах стыла тишина. Во всяком случае, пули по броне не щелкали, и на том спасибо.
До аэропорта БТР добирался по Кульджинскому тракту с выездом на Кремлевскую. И вот оно, главное здание с аркой и башенкой. Летайте самолетами «Аэрофлота»!
В гулких залах застоялась тишина — никого. Лишь за окнами цепочкой топали десантники, маршируя от «Антея», чьи винты еще вращались по инерции. Но главная причина безлюдья виднелась подальности — догорающий «Ил-62». Уж чем лайнер не полюбился нацикам, история умалчивает.
— А для нас готовят «Як-40», — доложил Киврин, со стоном падая на диванчик. — Машина безотказная, так что скоро воспарим…
Девчонки последовали примеру Володьки, благо, мест хватало, и тут их растормошили «ВЭФы» и «Теслы».
— Связь заработала! — радостно воскликнула Лиза. — Ура!
Моисеева плющилась от радости, дозвонившись до своего Андрюши — раненого Миненкова отправили в военный госпиталь. Рита изнывала, стесняясь звонить моей маме в шесть утра, а до меня дозвонился Ромуальдыч. Он еще дня три назад, накопив отгулы, умотал в Петерфельд, что на севере Казахстана.
Немцы там селились еще лет сто назад, и, раз уж их автономию в Поволжье отменили, в ЦК решили создать Немецкую АО в Казахстане — на стыке Целиноградской, Кокчетавской и Карагандинской областей. А руководить поставили Андрея Брауна, родственника Марты Вайткене, благоверной Ромуальдыча.
Вайткус долго и сбивчиво рассказывал о толпах, орущих: «Аман болсын Казакстан!», о том, как «достойные представители титульной нации» избивали «не местных» палками и арматуринами, как мародерствовали и творили беспредел. Само собой, наш техдиректор мигом сколотил отряд самообороны, и хорошенько погонял мародеров, очищая ухоженные улочки Петерфельда. А в День космонавтики нациков сволокли в загон, что за городом в степи. На ветру, под моросящим дождиком, бандиты живо присмирели — скулили и мокли.
— Етта… Ей-богу, впору заново выстроивать Джезказганлаг для «степного отребья»! Ни своим жизни не дают, никому!
— Согласен, — вытолкнул я, с трудом разлепляя глаза…
… «Як-40» разбежался и взлетел — легко, будто вспорхнул. Под крылом зеленела степь, по-азиатски бескрайняя. Сонно поморгав на травяной простор, я сказал:
— Рит, позвони маме. Пусть берет Юльку и едет на «Юбилейный». Нам туда час лету… И шуруйте-ка вы в Москву!
— А ты? — спокойно спросила Рита, не размыкая глаз.
— А я останусь. Надо же проект закончить.
— И я остаюсь, — безмятежно улыбнулась девушка. — С тобой.
— Неспокойно же, Рит… Сама же видела… — забарахтался я.
— «Же ж»! — передразнила меня Рита, и серьезно добавила: — Тагдыр… Это по-казахски — судьба.
«Атомная пустыня!» — подумал Даунинг, оглядывая белые пески.
Собственно говоря, никакой это не песок — задувавший ветер перевевал дюны из кристаллов гипса. Коварная чолла щетинилась колючками на гребне, а в междурядье шуршала юкка.
Однако туристам безразлична жизнь полигона, они «фотаются» рядом со стартовой площадкой «Фау-2», толпятся около места испытаний «Тринити», первой атомной бомбы. А уж сколько этой дряни рвануло под землей… Пустыня вздрагивала много-много раз, и грунт проседал, выпуская облачка радона…
Директор ЦРУ поежился, рукой цепляясь за раму джипа. Водитель с лычками главного сержанта дисциплинированно вымолвил, не поворачивая головы:
— Подъезжаем, сэр.
Кургузый «Виллис» скатился на высохшее дно соляного озера, и помчал по гладкому «катку». Впереди пластал натруженные крылья С-5 «Гэлэкси», гигантский грузовой самолет, выкрашенный в унылый серо-синий цвет. Издали было видно, что носовая часть транспортника откинута кверху, а людишки-муравьишки тщатся запихнуть в грузовой отсек громадину инвертора времени.
Встречать высокого гостя выбежал сам Лит Боуэрс. Небритый, в изгвазданных джинсах и линялой, потной футболке, он никак не тянул на руководителя проекта.
— Сроки, Лит, сроки! — попенял ему Даунинг вместо приветствия. — Всё понимаю, но нельзя же вечно переносить дату испытаний!
— Да, сэр, — виновато развел руками Боуэрс. — Всё упирается в массу! Будь у нас «Сатурн-5», мы бы вывели нашу «игрушку» на орбиту! Вон, смотрите, — обернулся он к «Гэлэкси». — у нас получилось сто сорок тонн «усушить» до девяноста, но «шаттл» поднимет не больше двадцати пяти!
— И что? — нахмурился Даунинг. — Никак?
— Можно гарантировать, — осторожно заговорил Лит, — что «игрушка» выдаст два-три полновесных импульса с низкой орбиты. Если честно, — замялся он, — то два. Наверное…
— Понятно, — буркнул Джек. — Энергия?
— Да, сэр, — физик виновато развел руками. — Вернее будет сказать, острый дефицит энергии.
— Понятно… По данным разведки, русские хотят использовать портативный ядерный реактор… — глядя на огорченного Боуэрса, директор ЦРУ смягчился. — О’кей, Лит. Но в атмосфере-то ваша «игрушка» работает?
— О, да! — заново вдохновился конструктор. — Правда, пришлось повозиться — парни из «Локхида» оборудовали люк в днище грузового отсека…
— Босс! — тонко прокричал толстяк в бейсболке и огромных темных очках. — Запихали!
Жирное тело неприятно колыхалось на бегу, не умещаясь в широченные джинсы и безразмерную футболку, и Даунинг прикрыл ладонью скривившиеся губы.
— Сэр?.. — ждуще глянул Боуэрс.
— Показывайте вашу «игрушку», Лит…
«Гэлэкси» взлетел, и стал набирать высоту. Двигатели упруго рокотали, подтягивая самолет к синей стратосфере.
— Энергии хватает на десять импульсов, — громко заговорил Лит, шлепая «игрушку» по панели. — Целая очередь! Но тут места много, можно еще пару накопителей втиснуть, и выйдет сверхтяжелый истребитель!
— Тридцать две тысячи футов, — сообщил интерком жестяным голосом. — Выходим на цель.
Даунинг заинтересованно приник к мониторам.
— До мишени около ста миль, — сообщил Боуэрс, заметно нервничая. — Тахионный пучок практически не реагирует с плотными слоями, но активно теряет заряд… Сейчас… Вот!
Мишень — каркасный дом — заметно подрагивала на экране. Бледный пузырь энергосферы окутал здание, и оно не сгорело даже, а будто рассеялось в ярко-фиолетовых вспышках.
— Готово! Танк!
Невесть, где добытый «Т-34» полыхнул желто-белым накалом. Стальная броня вскипела, мгновенно испаряясь. Светившаяся малиновым цветом башня погрузилась, кренясь, в расплавленное нутро, а пушка изогнулась, как вареная макаронина.
— Сто двадцать миль! — похвастался Лит. — На пределе!
— Неплохо… — затянул Джек, довольно кивая. — Очень даже неплохо…
— Да, сэр… — молвил Боуэрс, и разом поскучнел. — Будь Джеральд жив… Он знал множество нюансов, до которых я так и не смог… м-м… допереть. И всё бы у нас вышло замечательно… Просто замечательно…
«Переживает, — криво усмехнулся директор ЦРУ. — Чует Иудин грех…»
— По данным разведки, — прищурился он, — мистер Фейнберг жив и здоров.
Лит страшно побледнел, до синевы.
— Правда, сэр? — пролепетал он.
— Правда, — сухо признал Даунинг.
В следующую секунду он испытал неловкость — лицо Боуэрса осветилось счастливой детской улыбкой.
— Батискаф устроен очень просто, как дирижабль, — бодро рассказывал глубоководник с наголо обритой головой, которого все звали Эдиком. — Только в поплавке у него не гелий, а бензин, и гондола из толстой стали. Бензин легче воды, и не сжимается. Погружается батискаф под весом железной дроби в бункере, а всплывает, освободившись от балласта. Так уходил на глубину «Триест» или «Архимед», но это вчерашний день! — он гордо шлепнул по выпуклому боку «Поиска-6». — Сейчас для этого используется синтактная пена — маленькие полые сферы из прочного стекла в полимерном наполнителе. Мы это дело так и зовем — сферопластиком…
Гирин отошел шагов на пять, чтобы охватить взглядом обтекаемый батискаф с обводами обычной субмарины — ну, возможно, не в меру упитанной, белой в синюю полоску. В длину «Поиск-6» вытягивался почти на тридцать метров, а трехэтажная гондола напоминала цистерну.
Бритоголовый Эдик обвел взглядом толпу любопытных матросов, и подбоченился.
— Мы уже испытали эту лоханочку, — он ласково похлопал по борту глубоководного аппарата, словно коня по шее потрепал, — спускались на дно Камчатского разлома, а это шесть километров!
Мичман глянул в трюм, где недавно почивал батискаф. Судно-носитель недаром звалось «Богатырь» — и трюм глубок, и кран могуч. Правда, на фоне «Минска» оно как будто скукоживается…
— Так вы что, «Энтерпрайз» подымете? — прогудел вопрос из толпы.
— Да на фиг он нам сдался! — простодушно ответил Эдуард, и ухмыльнулся. — А вот пару самолетиков выудить — это вполне! Слушайте, товарищи, у меня, у самого вопрос… К-хм… Кадровый! Пилот батискафа у нас есть — это я, а вот инженер запаздывает. Прилетит не раньше завтрашнего дня, вот только американцы ждать не будут! Короче, добровольцы есть?
— Я! — поднял руку Гирин, и все обернулись к нему.
— Ага! — оживился пилот. — А какая БЧ?
— Радиотехническая, — отрапортовал Иван.
— То, что надо! Ну, все… Готовимся к подвигу… э-э… К погружению!
Каперанг Гокинаев, командир «Минска», не возражал — он даже «благословил» мичмана на глубокий поиск. Замполит Якушев и вовсе иззавидовался, но Гирин обещал всё-всё рассказать в мелких подробностях.
Честно говоря, решимость его несколько увяла, стоило ему сравнить разморенный плеск зеленых волн и холодную черноту бездны. Разумеется, ум бодрился — какая, дескать, бездна? Километра три, от силы…
— К погружению! — непривычно резко скомандовал Эдуард.
Океанолог, а по совместительству оператор «механической руки», пожилой Иван Сергеевич браво ответил:
— Готов!
— Готов, — эхом отозвался Гирин.
— Скорость погружения — один метр в секунду.
За толстыми иллюминаторами качался зеленистый свет. Очень постепенно он пригасал, а берилловая влага густела, добирая голубизны, мягко переходившей в синеву.
Десять минут спустя глубиномер показал сто метров, а когда стрелка прошла отметку «300», батискаф окутала тьма с легким лиловым оттенком.
— Тезка, — обронил Иван Сергеевич, — включи носовые фары.
Мичман включил — и обалдел. В лучах света шел снег! Только он не падал, а поднимался с глубины — «снежинки» реяли плавной метелью, всплывая.
— Это не то, что ты подумал, — хихикнул оператор, обретая сходство не то с Калининым, не то с Троцким, и поднял палец. — Планктон!
— А-а… — затянул Гирин, соображая. — А я думал, муть такая… Со дна.
Час спустя в конусе света отливала лишь кристально чистая вода — необъятная пустота вокруг пугала. Мичман поежился, и Эдик бросил через плечо:
— Вань, надень, что потеплее. Плюс десять!
Моряк послушно натянул «кусачий» бабушкин свитер. Старая боялась, что внучок простудится на Северном флоте.
— Вижу дно!
Гирин жадно вгляделся в кругляши иллюминаторов.
— Дно чистое, светлое, табачного цвета, — бормотал Иван Сергеевич, наговаривая в диктофон. — Твердый диатомовый ил. Температура воды за бортом — плюс шесть…
Темно, холодно, но жизнь не сдавалась. Местами голое дно расцветало, будто клумбами — в слабом течении колыхались сиреневые, красные, желтые актинии. На редких камнях покачивали венчиками морские лилии, из норок высовывались розовые щупальца офиур, а крупные алые голотурии задирали, словно хвосты, длинные мясистые выросты.
Ослепленный прожектором, завис удильщик, похожий на луковицу, ощерил тонкие стеклянные зубы.
Эдик переговорил с «Богатырем» по ультразвуковому телефону, и покивал, как будто его могли видеть наверху.
— Вышли правильно, — сказал он, включая двигатели. — Сейчас пройдем метров двести на зюйд-ост, и чуток спустимся…
«Поиск-6» поплыл по-над дном, ослепительно-белым.
— Это тот самый «снег», — разговорился Иван Сергеевич. — Микроскопические скелетики отмершего планктона оседают на дно, откладываясь по паре сантиметров за тысячу лет!
На белейшем фоне резко выделялись угольно-черные глыбы лавы, блестящие, как антрацит. На обломках прижились губки, похожие на фарфоровые тюльпаны, а причудливые горгонарии простирали окаменевшие, мраморно-перламутровые ветви.
— Виргулярии! — ткнул пальцем океанолог, указывая на еще одну неведому зверушку, похожую на гнутую пружину, вылезшую из старого дивана.
— Вы лучше вперед гляньте, исследователи, — заворчал пилот.
Иван глянул. Впереди проступал ровный склон серого цвета… Да какой склон! Борт это!
— «Энтерпрайз»! — выдохнул мичман.
— Сейчас мы его… Иван Сергеевич!
— Готов! — обронил ученый, подсаживаясь к рычагам манипулятора.
Батискаф подвсплыл, шаря прожекторами по необъятному борту авианосца. Блеснули обломки лееров, и стайка огромных креветок порскнула в стороны.
— Выходим к палубе…
Палубный настил вставал дыбом, заворачиваясь исковерканными броневыми листами, или чернел выгоревшими провалами.
— Вон лифт!
— Ого! — не сдержался Гирин. — Там вроде самолет застрял!
— Еще какое «ого!», — жадно заурчал Эдуард. — Ф-15 «Си Игл»! От-тлично… Засекреченные устройства связи и передачи данных, система боевого распознавания… Да просто материал крыла! Инженерам всё сгодится… Та-ак…
«Поиск-6» медленно приблизился и замер. Прожектор выбил блик от фонаря. Иван вздрогнул… Нет, это не летчик, просто тень наложилась…
Палубный истребитель сильно помял крыло, запутавшись в тросе аэрофинишера. Потому и не выпал за борт.
— Иван Сергеевич, крепим такелаж! — отрывисто велел пилот.
— Есть!
Шарнирный манипулятор двигался, как живой, цепляя зацепы, и надо было поглядывать на оператора, на его напряженное лицо и капельки пота на лбу, чтобы понять, кто тут жив и умен.
— Готово! — выдохнул Иван Сергеевич. — Всё, ждем «Крюка»!
— А мы его заметим? — озаботился Гирин.
— Кого? — не сразу понял Иван Сергеевич. — А-а! Нет, тезка, наш «Крюк» — глазастый! Это такой подводный робот. Он бы и без нас нашел авианосец, но так быстрее.
— Американцы уже перебросили в Салалу свой «Элвин», — сказал Эдик, разворачивая батискаф. — Завтра они будут здесь…
— А мы уже тут! — захихикал ученый, потирая ладони. — Кто первым встал, того и тапки!
Подъем из глубины длился часами, но мичман не скучал — погружение множило мысли и рождало фантазии.
А стоило ему вновь оказаться под солнцем, на палубе «Богатыря», то он далеко не сразу привык к свету, теплу и шуму — холодная безмолвная прорва цепко держала сознание…
…Блестящие канаты мерно наматывались на гигантский барабан, виток к витку.
— Вон он, вон он! — загалдели матросы, тыча пальцами в прозрачные воды.
Смутная тень «Си Игла» оформилась в крылатый силуэт, и вот острый нос самолета показался из воды. Покачиваясь, истребитель повис над морем, истекая струями, и вот сместился, обессиленно лег на палубу.
— Инженеры уже прилетели, — заговорил Эдик за спиной мичмана. — Разберут, распотрошат, и будут вдумчиво ковыряться в военных тайнах…
Он рывком стянул с себя свитер, и блаженно зажмурился, подставляя лицо и грудь жаркому светилу.
— А пусть не лезут! — ухмыльнулся пилот батискафа, и подмигнул мичману.
— Готовность десять минут! — металлически лязгнул интерком, и пульс у Почтаря участился. Надо же… Третий полет, а всё, как впервые.
Космодромная команда заперла люк, перекрывая ветер, гулявший по степи, но травяной дух всё еще витал по кабине.
Кубасов поерзал в кресле бортинженера.
— Никак не могу привыкнуть, — пробурчал он, — что ТКС стыкуется задницей!
Почтарь смешливо хрюкнул.
— Привыкните, Валерий Николаевич! — жизнерадостно сказал он. — Я-то с самого начала на «Лучах», «Союз» только в макете видел. Да нормально всё… Постажируетесь — и пересядете в кресло командира!
— Что-то мне подсказывает… — мрачно заворчал Кубасов. — Это мой последний полет. Возраст, Паша, возраст! «Вверх таких не берут», хе-хе…
— Да ладно вам!
Успокаивая старшего товарища, Павел немного гордился своим новым статусом. Командир-то он! Пилотируемому варианту ТКС года три всего, а он уже и на «Луче-1» слетал, и на «Луче-2» инженерил. Теперь, вот, и вовсе в «капитаны» выбился.
Понятно, что сразу не освоишься. ТКС вдвое длинней «Союза», а тяжелей — втрое…
Интерком отчетливо щелкнул.
— Ключ на старт! — глухо пробубнил руководитель пуска.
— Есть ключ на старт! — браво отрепетовал Кубасов.
— На борту порядок, — солидно доложил Почтарь. — К старту готовы.
— Внимание! Протяжка один.
— Есть протяжка один!
Павел представил себе, как в этот самый момент тысячи датчиков шарят по огромному телу ракеты, выискивая малейший, микроскопический разлад.
«И не найдут! Тьфу-тьфу-тьфу…»
— Продувка.
— Есть продувка!
Зачмокали пневмоклапаны, прошипел, просвистел по магистралям аргон. Чисто!
— Ключ на дренаж.
— Пуск!
— Протяжка два.
— Есть протяжка два!
Почтарь быстро облизнул пересохшие губы. Минута до старта…
— Контакт «Земля — борт»!
— Зажигание!
— Предварительная…
К ушам притек чудовищный грохот огня, бьющего из дюз. Передвижная ферма обслуживания разъезжается по рельсам, бросая ракету висеть на столбах пламени.
— Промежуточная… Главная… Подъем!
«Поехали!» — детское ликование рывком смело мысли и загасило тревоги. Ракета качнулась, зависла на два удара сердца — и потянула, потянула вверх.
— Подпрыгивает «Пятисотка»… — выдавил Кубасов, одолевая перегрузку. — Тангаж и рысканье в норме…
Павел хотел было ответить в манере старого космического волка, но лишние «же» наседали, давили бесцеремонно и тяжко, застя свет, оттягивая щеки.
— Полет устойчивый, — упрямо просипел Павел. — Давление в камерах сгорания — в норме…
Вторая ступень, отделяясь, увесисто дала под зад.
«Вверх, вверх, до самых высот…»
— Есть сброс обтекателя…
— Триста двадцать секунд… Активный участок полета завершается.
Небо в иллюминаторе потемнело, словно в грозу, наливаясь чернотой. Занялись первые звезды.
— Есть отделение корабля от носителя!
«Земля… Кака-ая… Круглится…»
— Пятьсот тридцать секунд. Полет нормальный, — скучный голос Кубасова разрушил весь «романтизьм». — Корабль вышел на полярную орбиту.
— Вижу светящуюся точку — вправо на полтора деления от центра.
— Дальность десять километров. Идет разгон, — браво отрапортовал Кубасов, как бы между делом, и продолжил расписывать земные красоты. — Самая чистая атмосфера — над западом Тихого океана. Почему, не знаю. Над континентами она более мутная, особенно над Европой. Очень чистая в горах, а самая прозрачная над сушей — над Австралией и в районе Камчатки… Нет, над Австралией все равно чище, и песок там тоже очень чистого цвета… такого… светло-желтого… Да сам увидишь.
Почтарь с удовольствием кивнул. Пускай их «вторая основная экспедиция» засекречена, и фото экипажа «Луча-3» не напечатают в «Комсомолке», но Земля-то останется прекрасной и удивительной! Огненные россыпи ночных городов… Малахитовые воды вокруг Кубы… Выжженные плато Тибета цвета корицы…
Всё это будет его! Как-то у него поинтересовался один нищедух, не разумея, что же такого ценного в «неосязаемых впечатлениях»? А вот того! Еда — на день, одежда — на сезон, а впечатления — на всю жизнь!
— Двигатель включился, — прислушался он, тая улыбку. — Немного подрагивает, подрагивает машина… Переходим к сближению.
— Есть! — отчеканил Кубасов.
— Станцию наблюдаете? — справились с Земли.
— Да вон она! — Павел сбился с «космического» тона, и мигом построжел. — Станцию наблюдаем. Дальность пять тысяч метров. Крен девяносто градусов.
— Цель точно по центру, — поддакнул Кубасов. — Сближение идет нормально. Набирается скорость.
Маленькая искра орбитальной станции сияла, как самая яркая звезда неба. Сильно вытянутый носовой отсек «Луча» чуть заслонял ее, но оптика не врала — блеск «Алмаза-3» дрожал в перекрестье визира.
— Дальность одна тысяча метров. Крен постепенно выбирается.
— По нашим данным, — подключился ЦПУ, — у вас всё идет штатно.
— Всё в норме, — подтвердил бортинженер.
Вспыхнула надпись «Наличие цели», и Почтарь начал разворот.
— Есть захват!
— Дальность триста девяносто метров… Скорость три метра в секунду. Идем в графике.
Раскинув полупрозрачные крылья солнечных батарей, станция наплывала из черноты. Напряг дал себя знать — на лбу у Павла выступил пот, собираясь в мелкие горошины.
— Дальность? — расклеил он дрогнувшие губы.
— Дальность двести метров, — доложил Валерий Николаевич. — Наддув в норме. Подходим к станции.
— Идет торможение… Корабль готов к стыковке. Заметно работают движки — такие вспышки, вспышки идут… Вижу стыковочный узел, подсвеченный!
Цветные огни на станции просматривались идеально. Зеленый справа, красный слева — по горизонтали. Две пары белых огней мигали сверху вниз.
— Дальность шестьдесят метров… Станция пошла вправо… Начал гасить бок…
Почтарь быстро и слегка раздраженно утер лицо салфеткой.
— Есть гашение боковой… Идем на стыковку.
— Ожидаем касания… Есть касание!
Корабль резко дернулся, гася инерцию, и штырь «Луча» вошел в приемный конус «Алмаза».
— Есть сцепка! Приехали…
— Поздравляем! — включилась Земля. — Открывайте люк корабля. И аккуратно отворачивайте пробку.
— Паша, ты на один оборот отверни, и послушай, шипит или не шипит.
— Ну, отвернул… Зашипело. Выравнивается давление.
— Превосходно. Открывайте люк станции.
Почтарь первым вплыл на станцию. Прохладно, темно и очень тихо. Подсвечивая фонариком, он устремился к главному посту управления, и щелкнул тумблером. Зажегся неяркий свет, и тут же зашелестели вентиляторы, перемешивая стоялый воздух рабочего отсека.
Павел оглянулся. Первая основная прибралась за собой. Аккуратно закреплены книги бортовой документации, инструменты и приборы на своих местах. А к столу приклеены липкой лентой сухарики в пакете и при них таблетки с солевыми добавками.
Хлеб-соль от Джанибекова и Хрунова!
Ухмыляясь, Почтарь оттолкнулся и поплыл к переходному отсеку. Из недр корабля глухо донесся голос Кубасова:
— Паша! Принимай груз!
— Ловлю!
Первым лег в дрейф плоский зеленый ящик со снарядами калибра 23 миллиметра для пушки — довольно удачной модификации хвостового орудия бомбардировщика «Ту-22», доработанной для стрельбы в вакууме. Правда, наводить короткоствольное орудие следовало, ворочая всею станцией, лишь бы компенсировать отдачу. А иначе никак — каждый боеприпас тянул на полкило!
Уложив четыре снарядных ящика, Павел с почтением сопроводил ракету «космос-космос». На Земле ее упаковали в контейнер, заполненный азотом.
Командир корабля бережно вставил его в револьверную шлюз-камеру, и тщательно задраил пусковое устройство.
Выцеливаешь супостата, жмешь кнопку «Пуск»…
Лючок ПУ распахивается, диафрагма контейнера рвется, и — хлоп! — азотное облачко выстреливает ракету. Клик! Щелк! Проворачивается обойма…
Зарядив все восемь кессонов, Почтарь развернулся в воздухе, напарываясь на серьезный взгляд бортинженера. Кубасов молча протянул ему красный конверт.
Стараясь не суетиться, Павел вскрыл пакет и зачитал суровые строчки.
— «Колумбия» стартует утром двадцать первого, — сказал он ровным голосом. — Приказано сбить.
— Успеваем! — Кубасов кивнул со спокойным достоинством. — У нас три дня в запасе… — неуверенно развернувшись, он повел головой в сторону ТКС. — Там еще вода и продукты… Поможешь?
— Валерий Николаич! — фыркнул Почтарь. — Ну, а как же? Там, кстати, и моя контрабанда заныкана — фляжка армянского коньяку! Пригодится в хозяйстве…
Разбудили их в три часа утра. Почему манерная Элис называла утром глубокую ночь, останется на ее совести. Везде темно и тихо, а им: «Подъем!»
Джон Янг зевнул до того широко, что услышал хряск за ушами.
«Еще не хватало челюсть вывихнуть! — мрачно усмехнулся он. — Интересно, а допустят к полету с такой смешной болячкой?»
— Боб, — заворчал он, ревниво поглядывая на дремлющего Криппена, — хватит валяться!
— Встаю, командир… — простонал Роберт, и потянулся до сочного хруста.
«Еще один кандидат в инвалиды…» — мелькнуло у Янга.
Вообще-то, они оба баюкали человеческие слабости, как бы отгораживаясь от действа, ужасного и влекущего, что развернется несколько часов спустя. Страх не холодил — пугала неизвестность, как во все времена.
Недаром в астронавты охотно берут летчиков, те лучше подготовлены к космическим стартам. А вот они с Криппеном — флотские, оба закончили службу в звании кэптена, и сжились с океаном. Но что такое бездна вод в сравненьи с бесконечностью?
«Скоро узнаешь!» — усмехнулся Джон, и бодро сказал вслух:
— Завтракать, пилот!
— Слушаюсь, сэр! — Криппен дурашливо отдал честь.
После завтрака на астронавтов напялили оранжевые скафандры и усадили в автобус. В эти вялотекущие минуты Янг чувствовал себя немного посторонним. Он глядел в окно и дичился собственного отражения.
А больше ничего и не видать — тьма непроглядная. Единственное светлое пятно на горизонте — белый самолетик «Колумбии» да пара сигар ускорителей по бокам ржаво-оранжевого топливного бака.
Ворча, автобус одолевал дорогу, и с каждым ярдом «Спейс-шаттл» прибавлял в росте.
— Какое же оно всё громадное… — пробормотал Роберт.
Янг молча кивнул. Они вышли у стартовой площадки, а совсем рядом с ними воздвиглась гигантская башня обслуживания, высотой с семнадцатиэтажный дом.
Работали насосы, струился стылый пар, осаждая иней, и металл стонал, корчась из-за нечеловечески холодного горючего, готового литься, когда градусы упадут до абсолютного нуля.
— Пошли, — буркнул Джон.
Лифт поднял их на платформу с «последним туалетом на Земле». Янг вопросительно глянул на Криппена, тот мотнул головой, и криво усмехнулся:
— Занимаем места в партере!
Парни из наземной службы проводили Джона первым — по узкому трапу-мостику к шаттлу. Помогли надеть парашют, и командир неуклюже перелез через кромку люка в свой корабль.
Минуя среднюю палубу со спальными местами, он поднялся по короткой лесенке в кабину, прямо к своему креслу. Наземники заботливо уложили командира корабля в ложемент и пристегнули — Янгу эти процедуры показались зловещими. Его будто готовили к усекновению главы на гильотине.
— Всё о’кей, — бодро прогудел здоровяк в комбинезоне с эмблемой НАСА, и умело закрепил шлем на горловине скафандра. — Всё тип-топ… Поскучай еще часика три, хе-хе…
Астронавт еле сдержался, чтобы не послать доброхота по адресам, хорошо известным морякам, и усмехнулся. Он сидит верхом на огромной бомбе. Кислород плюс водород. Жидкие!
«Подумаешь…» — Джон расслабился, и глянул в темноту за окнами. Кряхтя, люк одолел Криппен — его устроили на кресле справа.
«Разве что не тетешкали, как младенца», — ухмыльнулся Янг.
Только он успокоился, как в наушники толкнулся сварливый, взвизгивающий голос:
— Хьюстон вызывает командира корабля «Колумбия»!
— Командир корабля на связи, — мужественным тоном ответил Джон.
— Ага… Для вашего приземления выбрана взлетно-посадочная полоса базы Эдвардс в пустыне Мохаве. Если над базой случится дождь, садитесь на полигоне «Уайт Сэндс» в Нью-Мексико.
— Понял, Хьюстон…
В наушниках щелкнуло.
— Говорит директор полетов. Начать проверку готовности к запуску!
— Вас понял, Хьюстон, — визгливо отозвался руководитель запуска. — Все операторы на местах, системы готовы. Проверка готовности к запуску! Технический контроль-один?
— Готов.
— Технический контроль-два?
— Готов.
— Технический контроль-три?
— Готов.
— Контроль полетных систем?
— Готов.
— Воздушная обстановка?
— Готов.
— Хьюстон, это центр управления запуском космодрома Ванденберг. Все системы готовы.
— Вас понял. Это ЦУП, мы готовы к запуску по расписанию.
— Вас понял, Хьюстон. Запуск по расписанию…
…Ровно в семь утра строгая хронометристка повела обратный отсчет.
— Пятнадцать… Четырнадцать… Тринадцать…
С трудом повернув голову, Янг глянул на пилота. Криппен неловко сложил пальцы колечком — «ОК, командир!»
— Девять… Восемь… Семь… Шесть…
— Зажигание!
— Пять… Четыре… Три…
По кораблю прошла дрожь — маршевый двигатель изверг лавину огня. Пляшущие оранжевые отблески трепетали за остеклением кабины. Шаттл подался вперед, слегка наклоняясь, но выпрямился на счет «ноль» — заработали могучие ускорители. Неслышно отстрелились болты, крепившие челнок к стартовой платформе.
— Отрыв… — прохрипел Роберт.
Перегрузка наседала. Два «же»… Три «же»…
— Две минуты двенадцать секунд…
— Отклонение?
— В порядке, ЦУП.
— Курс?
— На курсе. Порог безопасности пройден.
— Высота сорок четыре километра четыреста метров…
— Отделились ТэТэУ!
Янг с трудом сглотнул.
— Восемь минут сорок шесть секунд. Скорость семь тысяч семьсот метров в секунду… Отделился бак!
Джон рассеянно прислушался.
Паф! Паф! Паф! Это подрывались болты, освобождая шаттл — и тот окунулся в безмолвие орбиты. Лишь тихонько шелестели вентиляторы. А за окошком выгибала лазурную спинку Земля…
— Космический корабль «Колумбия», — торжественно провозгласил Криппен, — вышел на полярную орбиту!
Осипший голос подвел пилота, но Янг лишь улыбнулся, прощая этакую малость. Полет как бы вывел гравитацию за скобки — во всем теле необычайная легкость. Так бы и затанцевал! А за окнами вьются светящиеся частицы Гленна — чешуйки, отпавшие от корпуса.
Карандаш, плавно кувыркаясь, проплыл за спину…
— Что мы хоть везем, ты в курсе? — спросил Джон, чувствуя прелесть невесомости. Полное впечатление, что висишь вниз головой.
Роберт сделал страшные глаза, но командир успокоительно улыбнулся:
— Они не слышат, я отключил.
— Точно не знаю… — осторожно вымолвил пилот, поглядывая на зрачки телекамер. — Какой-то инвертор… Похоже, чины из Пентагона собрались подергать русского медведя за хвост!
— Ла-адно… — хмурясь и досадуя, затянул командир. — Включаю.
—…вызывает «Колумбию»! — тут же ворвалось в наушники. — Хьюстон вызывает «Колумбию»!
— «Колумбия» на связи, Хьюстон, — бойко отчеканил Янг. — Проверка систем!
— О’кей, — выдохнули на Земле. — Так… Механические замки отсека полезной нагрузки в порядке, но пилоту все равно нужно будет выйти в открытый космос, чтобы окончательно настроить военный… э-э… спутник.
— Я готов! — бодро откликнулся Роберт.
— Действовать по инструкции!
— Понял.
— Так… Давление воздуха в кабине?
— Примерно одна атмосфера… Четырнадцать фунтов на квадратный дюйм!
— Состав?
— Двадцать один процент кислорода, семьдесят девять — азота.
— Так. Давление понизить до шести десятых атмосферы, состав воздушной смеси изменить. Пусть будет двадцать восемь процентов кислорода и семьдесят два — азота. Оставайтесь при пониженном давлении ровно четырнадцать часов — надо удалить излишки азота из крови, а после этого отправляйтесь в шлюзовую камеру.
— Да, сэр! — по-военному ответил Криппен. У него даже рука дернулась, чтобы отдать честь.
А вот голос, доносившийся с Земли, неожиданно подобрел, стыдливо бурча:
— Удачи, ребята!
— Прогуляйся! — натужно пошутил Янг.
— Подышу свежим вакуумом! — хихикнул Криппен. Как показалось Джону, нервно.
Они висели в тесном пространстве средней палубы, переодетые в «пустолазные» скафандры — влезать в удобные, «разношенные» оранжевые полагалось лишь при взлете и спуске.
Роберт протиснулся в «шкаф» шлюзовой камеры, и запахнул за собой люк, как будто отрезая пути к отступлению. Драгоценный воздух вырвался наружу, виясь редким облачком кристаллов замерзшей влаги.
Янг покусал губу. Всё вышло немного сложнее, чем ему казалось. Ну, наверное, на Земле как раз сочли, что упрощают задачу для экипажа — не нужно задействовать манипуляторы и вынимать спутник с мудреным названием «Хроноинвертор». Опасная военная «игрушка» останется в грузовом отсеке. Надо только развернуть корабль днищем к звездам, а инвертор повернуть на шарнире, выставляя… м-м… эрегированным перпендикуляром. Направить дулом вниз.
«Колумбия» как раз проплывала над Сибирью, вдоль терминатора — одна половина Земли уже освещена Солнцем, а другая совершенно темная. Быстро накатывает серая полоса сумерек, а над нею розовеют облака…
— Ты там с «воротами» осторожней, — подал голос Джон, лишь бы не молчать.
— Да уж как-нибудь, — толкнулся в уши ответ.
Громадные створки грузового люка были очень тонкими, на Земле их открывали с помощью противовесов, иначе согнутся в изломах. На орбите силы тяжести нет, но лучше бы поберечь матчасть…
Створки разошлись чуток, и отсек полезной нагрузки прорезала четкая полоса света, бросая блики от зеркальных панелей инвертора, и золотой фольги, укутавшей его заднюю секцию. Или нижнюю? Да черт их разберет…
— Нет, все-таки придется использовать манипулятор! — долетел запыхавшийся голос Криппена. — Инвертор… он тут как пушка на лафете — нижняя рама прикручена к корпусу… Веса нет, но масса-то осталась! Двадцать четыре тонны!
— Давай… — заворчал Янг, и пошутил, криво усмехнувшись: — Пульт найдешь?
— Да уж как-нибудь…
В следующую секунду тяжкий грохот сотряс шаттл, и Джона крепко приложило к переборке. Новый удар почти обезглавил «Колумбию», отрывая пилотскую кабину с ошметками грузового отсека и левого крыла. Режущий свист разгерметизации стих сам собой — воздух покинул кабину вместе со шлюз-камерой. В глаза ударило ярчайшее солнце, не затуманенное атмосферой; его жесткий свет не грел, а жег.
Вцепившись в поручень, Янг с ужасом наблюдал сквозь огромную дыру, как плавно удаляется толстое правое крыло, поворачиваясь то верхней, белой стороной, то нижней, выложенной защитными черными плитками.
Киль с двигателями крутился ниже, сталкиваясь с проклятым грузом, так и не отцепившимся от днища и огрызка левого крыла. Инвертор брызгал лиловыми вспышками, как при коротком замыкании, плавился и распадался, вздувая сразу десяток мелких бледно-синих пузырей, а посреди всего этого чудовищного разгрома барахталась мелкая человеческая фигурка — на том конце натянутого фала, как пойманная рыба на леске.
— Роберт!
— Тут я… — запыхтело в наушниках.
— Скафандр хоть цел?
— Да вроде…
— Сейчас я тебя вытяну!
— Сам сначала привяжись…
Янг последовал мудрому совету, и вцепился в фал. Перехватываясь, он подтягивал Криппена, моля бога, чтобы пилота не задело кувыркавшимся килем и гроздью маршевых ЖРД.
— Цепляйся!
— Сейчас…
— Руку давай!
— Сам держись…
Выловив Боба, Джон всхлипнул от натуги. В этот самый момент три дюзы, увязанные какими-то кольчатыми кишками, наподдали по кабине.
«Смахивают на рождественские колокольчики…» — мелькнуло у Янга.
— Хватайся!
— Да что толку? — горько вымолвил Криппен, держась за мягкий пояс спального места. — Этот гадский инвертор… Видел такие… пузыри? Это энергосферы. Всё, что в них попадает, меняет знак — и аннигилирует! Спонтанная хроноинверсия! Понял? Что ты на меня смотришь⁈ — скривился он с досадой. — Ну, да, да! Я тебе ничего не рассказывал. Потому что не мог! «Тop secret»! А сейчас… Какая, к дьяволу, разница? — пилот вяло повис. — Помню, на ранчо у деда осаживал смирную кобылу… Только вот лошади можно снова дать шенкелей, и скакать, а тут… Затормозишь — и орбита сразу вниз…
— Хватит мне из небесной механики читать! — раздраженно буркнул Янг. — Сколько еще мы продержимся? Ну, хоть примерно?
— Мы снижаемся, Джон, — спокойно ответил Боб. — А потом начнется баллистический спуск. Продержимся! — хмыкнул он с прежней горечью. — Мы не доживем даже до утра по земному времени. Войдем в плотные слои — и в уголь! В дым!
— Лезем на полетную палубу! — непримиримо рявкнул Янг. — Попробуем связаться с Землей!
— А толку? — безразлично пожал плечами Криппен. — Нам жить осталось… Два витка, от силы…
— Я их вижу, — спокойно сказал Кубасов, отнимая лицо от нарамника перископа. — Летят чуть выше — у нас на траверзе, как говорят флотские. Дальность — шестьдесят семь километров, и мы потихоньку догоняем «Колумбию»…
— Тесно стало на орбите, — криво усмехнулся Почтарь.
— Да уж… — сгорбившись, бортинженер глянул в мощную оптику. — Ага! Они делают «полубочку» — и раскрывают створки!
— Всё! — выдохнул командир. — Больше ждать нельзя! На следующем витке они пройдут над Сибирью… Всё! — повторил он. — Будем считать, что вышли на позицию!
Решительно оттолкнувшись пальцами ног, Почтарь подплыл к пульту ракетной установки. Шаттл очень четко вырисовывался на экране локатора.
«Цель захвачена».
Лизнув губы, Павел откинул колпачок с красной кнопки, и вдавил две клавиши.
— Пуск! — отдал он шепотом приказ, и вжал кнопку.
Станция даже не вздрогнула — две ракеты вынеслись, плавно скользя, пыхнули стартовыми ускорителями, и пропали, сверкнув вдали парой искорок. А время потянулось, как вязкая смола, бередя душу тревогами, да сомнениями.
Хоть «Колумбия» и рядом, «подарочки» долетят не сразу. А если промах? Тогда придется повторить атаку на следующем витке.
«Ага, — насупился Почтарь, — когда амеры сами отстреляются! Хорошо, если по тайге, а если по Норильску?»
— Есть! — хрипло воскликнул Кубасов, вжимаясь в нарамник. — Попадание! Цель поражена! И еще! Обе попали!
Повеселев, Павел приткнулся к здоровенному телескопу. Самолетный контур шаттла безобразно расплылся — киль с гондолами медленно кувыркнулся назад, путаясь в двигателях; одно крыло ухнуло вниз, словно пытаясь взмахнуть напоследок, другое отпало вместе с кабиной экипажа…
Корпус с грузовым отсеком страшно корежило — смялась створка, бессильно задралась «механическая рука», а инвертор разваливался, сверкая ярко-лиловыми сполохами.
Почтарь сжал губы. Все-таки скреблось на душе… Да, враги. Но космонавты… Они-то тут причем? То есть, астронавты…
— Houston, Houston, we have a problem! This is «Columbia» STS-1 speaking! — неожиданно прорвало эфир. — Houston, hear us?..
Кубасов медленно повернул бледное лицо.
— Они… Они выжили!
— Это ненадолго, — сухо вытолкнул Павел, ощущая полный раздрай.
И что ему делать теперь? Хорошо было деду в войну! Подбил танк — и всего делов! Ах, выжили фрицы? Полезли из люков, как тараканы? А в упор их! Раздавить гадину!
«Что, тоже связаться с Землей? — подумал Почтарь, и зло сощурился. — Хочешь всю ответственность на ЦУП переложить? И какой с тебя командир тогда?»
— Валерий Николаевич, остаетесь на хозяйстве! — резко заговорил он. — Американцы, конечно, редиски, но не добивать же!
— Подобрать хочешь? — просветлел Кубасов.
— Да, — сухо обронил Павел, и замялся. — Только… это… вернуться у меня не получится — на маневр тупо не хватит топлива. Сниму этих — и на посадку.
Бортинженер успокоительно махнул рукой.
— Мне запасов хватит на месяц, а на той неделе стартует «Союз»! Забыл? Так что… Летите, голуби, летите!
— Говорит «Орион-1». Проверьте герметичность, — сказали наушники голосом Кубасова.
— Принято, «Орион-2», — улыбнулся Почтарь. — Герметичность в норме, давление в норме.
— Дать команду на закрытие переходного люка.
— Даю команду.
Транспарант «Внешний люк открыт» погас.
— Понял вас, «Орион-1». Расстыковку разрешаю.
— Команда «Расстыковка» подана.
Легкий толчок — и ТКС отлепился от станции.
— Говорит «Орион-1». Прошло разделение… Визуально наблюдаю расхождение. «Алмаз» пошел слева от меня. Начинаю разгерметизацию…
Зашуршали СКД — сближающе-коррекционные двигатели — и Павел почувствовал слабенькое ускорение.
Освещенная Солнцем станция выглядела яркой и блестящей, как новогодняя игрушка, а внизу переливался Индийский океан — пассат морщил его светло-голубые воды.
— «Орион-2» вызывает «Орион-1», — сквозь шипение помех пробился ясный голос Кубасова. — Как слышишь?
— Нормально, — улыбнулся Почтарь.
Все же он принял верное решение — лететь. Потому и спокойно стало.
— Я связался с американцами… Спасибо, что в Хьюстоне поднатаскали, хоть и понимаю с пятое на десятое! В общем, их двое, оба живы и здоровы. Они в кабине! Пристыковаться не выйдет, сам понимаешь, пусть лезут к тебе «на ходу»… И будет просто замечательно, если снимешь их с первой попытки. Тогда сразу готовься к спуску! Как раз на Казахстан выйдешь…
— Не беспокойся, Николаич, — ухмыльнулся Павел. — У меня на вторую попытку ресурсов — йок! Справлюсь…
Он глянул в маленький круглый иллюминатор. Обломки летели гораздо ниже, и космонавт плавно развернул корабль. Выдал тормозной импульс — «Луч» пошел на снижение, одновременно догоняя кабину «Колумбии».
«Хорошо еще, не вертится…»
— «Орион-1» — «Ориону-2». Янки на связи?
— Так точно. Волнуются!
— Скажи им, пусть выходят! — прифыркнул Почтарь, чувствуя себя таксистом. — Вон, через люк…
— Сейчас передам!
Коротко прошипели крошечные движки корректировки. ТКС завис совсем рядом с кабиной-обломышем. Слабенький импульс, и корабль повернулся задом к «Колумбии».
— Николаич!
— Слушаю!
— Пусть с ж-ж… с кормы заходят! Люк не заперт, внутри вакуум! А то мне не разорваться, надо «Лучика» удерживать!
— Понял!
— И люк чтоб задраили! Мой, мой! А то не знаю, налажу связь или как!
— Ага! Жди гостей!
Ожидание не затянулось — еле слышные стук и грюк со стороны агрегатного отсека донеслись через корпус. Почувствовав возню за спиной, Павел с трудом оглянулся — и стукнулся шлемом о шлем.
За лицевым щитком скафандра с нашивкой «NASA» розовело абсолютно счастливое лицо, оживленно шевелившее губами.
— Just one moment, please… — прокряхтел Почтарь, дотягиваясь до нужного рычажка.
Постепенно прорезался свист — воздушная смесь вырывалась из баллона, наполняя отсеки корабля. Зажегся транспарант «Давление в норме», и командир «Луча» рукой в перчатке поднял «забрало».
— Welcome! My name is Paul.
— Glad to meet you, Paul! — заорал астронавт, что постарше годами. — Really, really great!
Второй американец, помоложе, просто сиял, не находя слов.
— Take your seats… — забарахтался Почтарь в глаголах чужого языка. — Fasten your belts, we’re about to land! — кашлянув, он перешел на родную речь: — Николаич!
— На связи, — толкнулось в уши. — Вижу вас в телескоп! Готов?
— Всегда готов! — Павел покосился на «пассажиров», разбитых стрессом. — Понемногу появляется Земля. У меня уже виден горизонт… Иду на спуск! До скорого… Или там, или тут!
Люблю этот день! Еще со школы. Веселый и суматошный субботник, флаги и стяги, да волнующую возню — на торжественных линейках принимают в пионеры.
У девочек бантики дрожат, а мальчики путаются, какой рукой салютовать… Зато какая гордость, какое счастье наступают потом!
«Всё! — звенит под косичками или вихрами. — Меня приняли!»
Я улыбнулся своим мыслям, глядя через улицу на плоскую двухэтажную школу из силикатного кирпича — за стройными, зализанными тополями резвилась детвора. Белый верх, черный низ — и алый трепет галстуков.
— Миша-а! — жалобным голосом позвала мама. — Долго ты еще Ваней будешь?
Рита тихонько засмеялась, прикрываясь ладошкой, а Настя, по-моему, даже не расслышала ничего — шагала, по-прежнему молчаливая и погруженная в себя.
— Мам, да это так, для служебного пользования, — отмахнулся я, толкая коляску одной рукой. — Договоримся с американцами, чтобы не баловались в космосе — сразу достану старый паспорт.
Юлька радостно загукала, беззубо улыбаясь.
— А видели, телевизионщики прилетели? — оживилась Рита. — Этих будут снимать… Астронавтов! А Пахе точно Героя дадут!
— Заслужил, — серьезно вставил я, и сделал «козу» Юлии Михайловне. Та вовсе сплющилась от восторга.
А вот Настя… Ее даже сканировать не надо было, чтобы распознать психосущность. Всё и так ясно, безо всяких ментальных вывертов — сестричка крайне расстроена.
Она, конечно, молодец, держится, сияет и пленяет, только вот улыбки ее фальшивы, как у амеров, а оживленность — деланная. И что же гнетет девчонку? Мальчишка…
— А Юльчонка кормить не пора? — забеспокоилась мама.
— Лопнет, — улыбнулась Рита.
— Да она худенькая совсем!
— Не худышка, а стройняшка. Фигуру бережет…
Не слушая женское щебетанье, я посматривал по сторонам, улавливая те приметы, что должны, по идее, пугать. Мы прошли мимо гарнизонного Дома офицеров — неподалеку скромно почивал БТР. А вон навстречу шагает патруль — впереди офицер, за ним, вразвалочку, двое сверхсрочников с «калашниковыми» на крутых плечах. И на школьном крыльце скучает, мнется десантник — крепкую шею оттягивает автомат без приклада. Парниша свесил на него руки, и поглядывает на старшеклассниц…
Приметы были, но страха не вызывали. По-моему, даже напротив — местные успокоились, будучи под защитой. Казахи, правда, показывались редко, хотя в Ленинске до погромов не дошло. И, что любопытно, когда на Политбюро единогласно понизили статус «братских республик» Средней Азии до уровня АССР, «титульные» упрекали в том не «русских оккупантов», а всех этих «алашистов», «моджахедов» и прочих недобитков. Дескать, передразнили медведя…
Запиликал радиофон, и я живо передал управление коляской Рите, отставая от моих красавиц.
— Алё? Ромуальдыч?
— Етта… Здорово! — отозвался техдиректор. — Я уже в Севастополе!
— Быстро вы, — улыбнулся я. — «Новороссийск» только вчера отшвартовался.
— Да вон он! Любуюсь! Етта… Главком флота всё согласовал с Федорычем… Э-э… С товарищем Устиновым. Инвертор морского базирования ставим на ТАВКР — займем место «Базальтов»!
— Ромуальдыч…
— Слушай, я тут в Раменском был, — увлеченно продолжал Вайткус, — в гостях у Гошки… мы с ним уже лет тридцать знаемся. Он сам инженер морской авиации, и курочит штатовский «Ф-15» в секретном ангаре — спецбортом из Оманского залива доставили, мокрый еще… Э-э… Ты что-то сказал? А то тут прибой…
— Ромуальдыч, мы вчера с Кивриным кумекали над корабельным инвертором… — терпеливо заговорил я. — И поняли, что моряки из нас, как из гаишника — балерина. А тут нужен спец, который всю судовую электрику с закрытыми глазами знает!
— Так я о нем как раз! — обрадовался Вайткус. — Мне Володька еще вчера нажаловался! Короче, этот друган мой, что «Морского орла» потрошит, рассказал о мичмане с «Минска», который эту самую «птичку» со дна доставал. Настоящий самородок, говорит, Кулибин и Попов в одном лице! Я сразу интересуюсь, как еттого двуликого звать, а Гоша и говорит: «Гарин!»
— Ка-ак?
— Во-во! Я и сам завис, как ты говариваешь! — довольно рассмеялся Ромуальдыч. — Стою, глазами хлопаю, а Гошка свою лысину чешет: «Ой, не так, но похоже… Гирин!» Ну, я сразу Федорычу звоню, тот — Горшкову… Короче, завтра еттот спец встанет передо мной, как лист перед травой!
— Ну, хоть что-то… — проворчал я.
— Етта… Я чего звонил… Марта в Ялте сейчас, принимает солнечные ванны, а я в Севастополе… — его тон стал просительным. — Слушай, подговори своих девчонок! Чего им там пылью дышать? Пускай сюда едут! «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!»
— Ладно! — пообещал я, догоняя «своих девчонок». — Пока!
Семейка моя незаметно догуляла до новенького «Универсама», выстроенного на углу Пионерской, и обе мамочки разом вспомнили, что хлеба нет, и чай кончился, и вообще, Мишечку нечем кормить. Хозяюшки скрылись за стеклянными дверями «советского супермаркета», а мы с Настей устроились на лавочке, в зыбкой тени развесистого карагача. Юлька начинала дремать, лениво жуя резиновое кольцо.
— Рассказывай, — негромко сказал я, обнимая сестричку за плечи.
Настя прижалась, и всхлипнула.
— Костя уехал… — вытолкнула она.
— О, как… — подивился я. — Неожиданно… И куда?
— Не знаю… — вздохнула девушка. — Вчера я ему не дозвонилась, а сегодня Ирка позвонила… ты ее должен знать — вы еще целовались в Новый год, помнишь?
— Чарующее воспоминание, — улыбнулся я. — И что же Ира?
— Она сказала, что Костя уволился — и уехал. Куда-то в Сибирь, на ударную комсомольскую… Ирка его спрашивала, в чем дело, а он говорит: «Устал!» От меня, наверное…
Я крепче притиснул Настю, и серьезно проговорил:
— Костя — нормальный парень, но слишком простой, что ли. И ты его не любила. Поэтому не жалей. Уехал, и уехал.
— Я не жалею, — вздохнула сестренка. — Обидно просто…
Моя ладонь ласково прошлась по тяжелым, густым волосам, скрепленных заколкой.
— Всё будет хорошо…
— Знаю, — грустно улыбнулась девушка.
— Чай подорожал! — донесся возмущенный голос мамы. — Был по тридцать восемь копеек, а стал по пятьдесят! О-ё-ё, ёжечки ё-ё…
— Лидия Васильевна, — рассудила Рита, — вот чая-то как раз и не было, или не достать. Зато теперь есть, и без очереди.
— Ну да, ну да…
— Тише вы! — строго прошипела Настя. — Раскудахтались… Юлька спит!
Мамочки приблизились на цыпочках, и осторожно присели.
— Сопит! — умилилась мама.
— В обе дырки, — улыбнулся я. — Слушайте, женщины… Вы же все в отпусках? Кое-кто даже в декретном… — стоило легонько ущипнуть Риту, как та внимательно посмотрела, словно разобрав некие вибрации в моем голосе. — А не съездить ли вам в Крым? Нет-нет, я вас не гоню с Байконура! Просто у меня, у самого командировка намечается в Севастополь, а тетя Марта сейчас в Ялте, у Ромуальдыча там дача… Шуруйте, короче! Водичка, конечно, холодновата, но загорать можно вполне. Плюс пятнадцать!
— Да мы там замерзнем! — капризно надула губки Настя, однако я чувствовал — сестричка рада скорой перемене обстановки.
— Ничего с вами не случится! — я решительно отмел возражения. — Хоть морем подышите, проветритесь…
— А Юлиус? — заколебалась Рита.
— Забирайте! — сделал я широкий жест. — Избавьте меня от этой плаксы!
— И ничего не плакса! — тут же решительно вступилась бабушка. — Очень даже спокойный ребенок! Описается — и то терпит.
— А и в самом деле… — Рита задумчиво навила локон на палец, глазами показывая на Настю. Я легонько кивнул. — Давайте, съездим? Хватит с нас этой степи!
— Правда что… Поехали! — залихватски махнула рукой мама.
— Полетели! — шепотом сказала Настя, прикладывая палец к губам, и впервые улыбнулась по-настоящему.
Президент изображал из себя глыбу льда — подчеркнуто спокоен и невозмутим. Это означало, что «ковбой Ронни» находится в бешенстве. Он даже не бегал по Овальному кабинету, меча молнии, а торчал у окна, глядя на Капитолийский холм.
Первого Джентльмена выдавали пальцы. Сложив руки за спиной, он то сжимал кулаки, то разжимал их.
— Все газеты, все каналы — об одном и том же, — сдавленно произнес Рейган. — «Русский космонавт спас американских астронавтов!» Джек… Вы верите в эту… ч-черт… «спонтанную хроноинверсию»?
— Нет, — спокойно ответил Даунинг.
— Ага! — каркнул президент, оборачиваясь. — Значит, все-таки русские⁈
— А больше некому, сэр.
— Слава богу, — криво усмехнулся Рейган, — я в вас не ошибся!
— Но мы все-таки допустили промах, перейдя «красную линию», — осторожно выговорил директор ЦРУ.
— Да, да! Согласен! — раздраженно вымолвил президент. — Но меня беспокоит иное… Мы остались без шаттла! «Челленджер» будет готов лишь к будущему лету, а русские запустят собственный инвертор в начале мая! Причем, не как у нас, в стиле «лайт», а тяжелый, под девяносто тонн! — пройдясь мимо окон, он потоптался на овальном ковре, и резко спросил: — Что с «полумесяцем нестабильности»?
— Всё идет по плану, сэр, — церемонно ответил разведчик. — Русские ввели военное положение в Центральной Азии, и тамошние «джихадисты» ушли в подполье. Мы формируем вооруженные отряды на территории Казахстана, Узбекистана и прочих «станов». Боевые действия пока нерегулярны, но страху моджахеды нагоняют, недаром их полевых командиров в советской прессе называют «басмачами», по старой памяти. Мобильные группы нападают на военные части, устраивают теракты… В общем, мутят воду. А сейчас мы разворачиваем работу на Кавказе…
— Очень хорошо, Джек… Очень хорошо… — Рейган присел за стол, барабаня нервными пальцами по кожаной папке. — Но мало! — его лицо исказилось. — Пусть эти ваши басмачи помогут в нашей — опасной, да! — однако необходимой, а потому неизбежной операции! Пусть отвлекают на себя внимание — налетами на военные базы и аэродромы, рейдами по тылам советской армии, подрывами поездов, автобусов… Да хоть резней в школах! Лишь бы хаос и смута! Не мне вас учить, Джек, сами знаете, как это делается. Назовем операцию попышней, повнушительней… М-м… А там что, в этой Азии — пустыня или горы?
— В основном, степь, — подсказал Даунинг.
— Тогда пусть будет… «Щит степи»!
— Цель операции, сэр?
Лицо президента перетянуло злобной улыбкой, и он грохнул кулаком по столу:
— Разбомбить Тюратам!
Гирин был и рад, и даже горд оказанным доверием. Ведь на Черноморский флот послали не командира БЧ-7, а его, как военспеца! Значит, он кой-чего стоит, и не даром флотский сухпай трескает…
Правда, когда его вызвали к самому Гокинаеву, Иван заробел.
«Доложите, товарищ мичман, о результатах второго спуска к 'Энтерпрайзу», — сходу потребовал каперанг.
Гирин, хоть и нервничал, но отрапортовал без запинки, как по писанному.
«Очень, очень неплохо, — покивал командир корабля. — А это правда, что вы за пять минут голыми руками деактивировали защиту на электронике „Си Игла“?»
«Так точно!» — отчеканил Иван, хоть и побурел слегка.
«Тогда вот вам предписание, товарищ мичман, — взял Гокинаев уставный тон. — Отбываете с вещами в Севастополь, в распоряжение Арсения Ромуальдовича Вайткуса. Свое звание и чин он вам сам сообщит, если посчитает нужным…»
…Гирин довольно вздохнул — и забыл выдохнуть. Навстречу ему шагала девушка… Прехорошенькая, стройная, длинноногая… Да мало ли красотуль дефилирует по Южному берегу Крыма! Но эта…
Она была особенной. Полным совершенством во всех отношениях. Иван восхитился изяществом гладкой руки, небрежно отмахнувшей золотистую прядь волос… И на него в упор глянули ясные и печальные глаза. Очи, в карей безбрежности которых хотелось видеть свое отражение — сегодня, завтра, всегда.
«А я не верил, что так бывает…» — одинокая мысль канула в блаженную пустоту.
Девичьи бровки слегка нахмурились, а губки дрогнули в досадливой гримаске при виде замершего мичмана, но не смогли удержать природной жизнерадостности — и явили улыбку.
«Ямочки на щеках…» — умилился Гирин.
— Вам поплохело, товарищ мичман? — с притворной заботой спросила красотуля.
— Да! — ляпнул Иван. — То есть, нет, что я говорю! Наоборот! Мне хорошо! Очень… — он шумно вздохнул. — Зря я не верил!
— Во что? — карие глаза распахнулись.
— Что так бывает… — запыхтел моряк, не зная, куда ж ему руки девать. — Ну, когда с первого взгляда…
Девушка строго погрозила пальцем, хотя во взгляде брезжил интерес.
— Но-но-но! Экий вы быстрый, товарищ мичман!
— Извините, пожалуйста! — Гирин испугался, и заспешил с оправданиями: — Я вовсе не хотел вас обидеть… Не ожидал просто, что вот так, сразу и вдруг… Только прилетел сегодня…
— И мы тоже! — оживилась незнакомка. — Мы с мамой в Ялте, а мой брат здесь где-то. Я его еще не видела, только что с автобуса… Меня зовут Настя.
— Иван! — вытолкнул мичман, бережно принимая узкую ладошку. Прикосновение пальцев к бархатистой коже будило в нем давнюю, полузабытую усладу. — Гирин.
— Как-как? — хрустально рассмеялась Настя.
— Гирин, — смешался мичман. — Иван Родионович…
— Ой, не обращайте внимания, Иван! — взмахнула кистью девушка. — Просто я — Гарина!
— Здорово! — восхитился моряк, все еще не веря удаче.
Дунул ветер, трепля девичье платье и длинный вязаный кардиган.
— А не подскажете, Иван Гирин, — затянула Настя, смешливо щурясь, — где тут Графская пристань? Ни разу не видела тамошние пропилеи…
— Конечно, конечно! — обрадовался мичман, неожиданно бледнея, и застенчиво спросил: — А можно… я провожу вас туда?
— Можно, — кокетливо ответила девушка этому рослому, широкоплечему, загорелому «молчелу» с обветренным лицом, робкому, как мальчик. — И туда можно, и обратно! У меня автобус в полчетвертого…
«Новороссийск» был громаден. Его необъятный борт, окрашенный в шаровой цвет, вздымался высоко над причалом, и обычного покачиванья, когда корабль то тискается к тверди, скрипя кранцами, то отваливает, натягивая канаты, не замечалось. Что авианосному крейсеру какие-то волны?
«Или авианесущему?» — задумался я. Ну, не важно…
— Прошу на борт! — капраз Черных, командир ТАВКРа, гостеприимно повел рукой.
— О, это очень большой корабль! — впечатлено молвил Фейнберг. — Очень, очень большой!
— Да-а! — просиял каперанг, и светлые лучики морщинок вокруг его глаз, заметные на загорелом лице, ужались, пропадая.
Я первым ступил на трап, косясь на Джеральда. Обвык профессор, хоть и не обрусел. По крайней мере, акцент у него сместился в «прибалтийские октавы». А что вы хотите? Герман Берг, славный потомок остзейских немцев…
Сегодня он был особенно оживлен — радовался, что «особисты» выдали, наконец-то, пропуск-«вездеход». На довольном очкастом лице читалось без перевода: «Постараюсь оправдать высокое доверие!» Вот и ладушки…
Кивнув вахтенному, я ступил на палубу «Новороссийска».
— Хоть в футбол играй! — выразился запыхавшийся Киврин.
— О, да! — с чувством поддержал его Фейнберг.
— Етта… — Вайткус поднялся последним. — Борис Пантелеевич, а вы тут надолго? Мы успеем хоть?
— Работайте спокойно! — весомо сказал Черных. — Ревизию в Николаеве мы прошли, и с докованием покончили. Экипаж заселяется. Как доделаете всё, выйдем на госиспытания.
— Ну, тогда ладно, — взбодрился Ромуальдыч. — Етта… А где мой «крестничек»?
— Да вон, — хмыкнул командир корабля, — несется уже…
Из-за надстройки, смещенной к правому борту, выбежал высокий, широкоплечий парень в синей робе и пилотке. Торопливо приблизившись, он лихо отдал честь.
— Товарищ капитан первого ранга! Мичман Гирин по вашему приказанию…
— Отставить, мичман, — благодушно проворчал Черных. — Поступаете в распоряжение товарища Жилина. Вопросы есть?
— Никак нет, товарищ капитан первого ранга! — отчеканил мичман.
Моим вниманием завладело его лицо, жесткое и бесстрастное, исполненное броской мужественной красоты. Серые глаза смотрели внимательно и спокойно, и даже широковатый нос не портил общего впечатления.
Кивнув нам, командир корабля отправился по своим командирским делам, а я протянул руку Гирину.
— Хоть и люблю уставные фразочки, но от армейщины далек. Иван Федорович!
— Иван Родионович, — ладонь у мичмана была сухой и сильной. — Да чего там! — внезапная улыбка сломала брутальный образ, выказывая натуру простую и простодушную. — Иван!
— Етта… — Вайткус хлопнул Гирина по плечу. — Товарищ Жилин не совсем Иван и не совсем Федорович, но так надо.
— Ромуальдыч… — с укором затянул я. — Ну, ты меня совсем раскрыл!
— Ваня — наш человек! — рокотнул техдиректор.
— Ладно! — я вторично поручкался с Иваном. — Миша!
— Ваня… — растерянно вытолкнул Гирин.
— Вот так — правильно! — заценил Ромуальдыч. — И ты, Ваня, не слишком-то верь в штатскую сущность Михаила Петровича! У этого гражданского две дырки в пиджаке проверчены — под ордена «Красной Звезды»!
Гирин глянул на меня уважительно, а я рукой махнул.
— Да ну вас всех…
И двинулся по палубе, мимо выстроившихся истребителей — не слабеньких и сыроватеньких «тридцатьвосьмых», а настоящих «вертикалок» — «Як-141». Тех самых, чертежи которых амеры содрали в моей «прошлой жизни», наклепав дорогущих «Ф-35».
А вот теперь — фиг им, а не чертежи!
Меня догнал Гирин.
— У нас, на «Минске», шестнадцать таких, — заговорил он, доставая рукой до острого носа «Яка». — А здесь — четыре полных эскадрильи! Вертолетов парочку оставили, они сейчас под палубой. У них общий с самолетами ангар, одноярусный, правда. Их там вот, за надстройкой поднимают, а вот тут, четко по миделю, подъемник для «ястребков». Михаил Петрович… — замялся он.
— Миша, — поправил я.
— А это правда… Миша, — с запинкой вымолвил Иван, — что вы тут лазер поставите?
— Не лазер, — улыбнулся я, приглядываясь к пусковым установкам «Базальтов», — а одну штукенцию, куда круче лазеров-мазеров! Пошли, будем выкорчевывать тутошние Пэ-У…
Убрать с носовой палубы две пусковых П-500 «Базальт» оказалось самым простым делом. Мы «выкорчевали» те «противокорабелки», что с обоих бортов подпирали орудийную башню со спаренными 76,2-мм пушками.
Именно на ее место надо было присобачить инвертор, и уж тут пришлось попыхтеть. Хоть и навалились всем миром, но лишь к вечеру удалось выдрать артиллерийскую установку. Мощный автокран с причала взял вес в двадцать шесть тонн, и аккуратно перенес башню на трейлер.
Натягавшись железа, я медленно прошелся вокруг, разминая мышцы. Громада корабля стыла подо мной всею своей статью.
Помню, читывал в Интернете крикливые побрехушки о «недоавианосцах СССР». И такие они, и сякие, и куда им до «Форрестолов» с «Нимицами». Недоумки писали. А, может, и умники, которым дали четкие ЦУ — охаивать всё «совковое». Вот и старались.
А «всо нэ так было, совсэм нэ так», по словам Иосифа Виссарионовича. Нельзя авианесущие крейсера типа «Кречет» представлять химерическими гибридами, неудачными и бесполезными.
Начать хотя бы с того, что заходить в черноморские проливы авианосцам воспрещено, а вот крейсерам — добро пожаловать. Хотя и не в турках дело. Просто Запад своим агрессивным напором вынуждал нас строить такие вот корабельные помеси, одинаково нужные и в обороне морских рубежей Родины, и в нападении на «госпожу Чужбину».
Плохо то, что «кречеты» так и не показали себя в полном блеске. Но в том вины судостроителей нет, причина в самолетах.
В той исторической действительности, из которой я счастливо выпал, масса искусственных помех и откровенный саботаж затянули работы по первой в мире сверхзвуковой «вертикалке». В моей прошлой жизни «Як-141» оперился лишь в конце восьмидесятых, чтобы пропасть вместе со сверхдержавой, его породившей.
И «Киев», и «Минск», и «Новороссийск» строили в расчете вот на этих «птичек». Я обвел глазами строй «Яков». Вон, даже здесь наберется с эскадрилью «Як-38»! Модернизированных, и всё такое, но куда им до «сто сорок первых».
А вот теперь советский флот обзавелся тремя полноценными авианосцами! Осталось только блеснуть…
Глаз укололся о дрожащий блик сварки. Матросики, вспоминая гражданские специальности, подтягивали кабели, шланги автогена, подкатывали лязгавшие баллоны с кислородом.
— Миша! Етта…
Из подбашенного пространства выбрался Вайткус, стряхивая промасленные верхонки.
— Остаюсь в ночную! — жизнерадостно сообщил он. — Сейчас подтянем свет, перетаскаем металл… Крановщик согласился задержаться. Сварим хотя бы поворотную платформу!
— Смотри, Ромуальдыч, — покачал я головой. — Инвертор легким не получится, там одних катушек сколько… Меньше двадцати пяти тонн — никак!
— Ну, и нормально! — воскликнул Вайткус. — Та же башня, даже легче чуток. Я, знаешь, чего придумал? Поставить гидроцилиндры от «БелАЗа»! Ежели они сорок тонн в кузове поднимают, то инвертор только так задерут. Хоть на тридцать градусов, хоть на все сорок пять. И — огонь по врагам рабочего класса! Любой самолет спустим.
Я усиленно почесал в затылке, глянул на огромную надстройку, черневшую на фоне заката, и вздохнул:
— Уговорили… Остаюсь!
— Наш человек! — весело оскалился Ромуальдыч.
Собрались в Комнате Рузвельта. Президент, хмур и озабочен, сидел во главе стола, что-то чиркая в бумагах, кивками, не поднимая головы, приветствуя съехавшихся генералов.
Даунинг исподлобья глянул на портрет Теодора Рузвельта, мордатого усача, висевший над камином. Тедди явно что-то знал…
Джек тихонько вздохнул. Он явился в числе первых, и занял стул напротив нового министра обороны. Каспар «Кэп» Уайнбергер елозил, умащиваясь поудобнее, а выглядел именно тем, кем, по сути, и был — бухгалтером. В бытность губернатором Калифорнии, Рейган взял его в свою команду, и Уайнбергер прославился, как «Кэп-нож» — до того любил урезать бюджетные расходы.
Третьим из «гостей» подсел Гарольд Браун, доктор наук из «Ай-Би-Эм», назначенный министром ВВС. А затем повалили «золотопогонники» — генералы Дэвид Джонс и Джон Весси, адмирал Уильям Кроу, генерал Бернард Роджерс…
— Господа, — проворчал Рейган, поднимая голову от бумаг, и повел рукой, — рассаживайтесь. Поговорим в узком кругу, обсудим операцию… «Щит степи»…
— Позвольте, сэр, — директор ЦРУ приподнял руку.
— Да, Джек, — в глазах президента вспухло тяжкое недовольство, и опало. — Слушаем вас.
— Полагаю, сэр, у нас есть время, — неторопливо заговорил Даунинг. — Немного, но есть. Русские до сих пор не готовят к старту тяжелую ракету «Раскат», а только ею можно вывести на орбиту… хм… «игрушку», как доктор Боуэрс называет хроноинвертор. В монтажно-испытательном корпусе на Тюратаме идет сборка ракеты-носителя «Союз», но это средний класс, более восьми тонн ей не поднять…
— Та-ак… — Рейган с видимым облегчением выпрямился, откидываясь на резную спинку. — Причины задержки известны?
— Да, сэр, — разведчик церемонно наклонил голову. — Буквально вчера военно-транспортный самолет перебросил инвертор с Тюратама в Крым. По нашим данным, русские устанавливают его на свой новейший авианосец, прибывший в Севастополь. На спутниковых фотографиях видно, как демонтируется носовая орудийная башня…
— Орудия на авианосце! — насмешливо фыркнул Кроу.
— Это авианесущий крейсер, господин адмирал, — холодно улыбнулся Даунинг. — На нем базируются четыре эскадрильи сверхзвуковых истребителей вертикального взлета и посадки, с дальностью действия более тысячи миль. У нас таких нет.
— Не отвлекайтесь, Джек, — кисло поморщился президент. — Вы хотите сказать, что нам нечего опасаться?
— В течение месяца — нет.
Военные заерзали, тихонько переговариваясь, лишь Браун спокойно улыбался директору ЦРУ.
— По не подтвержденным сведениям, — не спеша продолжил Даунинг, — русские ведут сборку сразу двух хроноинверторов — в закрытом городе Щелково-40, и в Новосибирске. Изготовление, проверка, испытания займут не менее четырех недель, поэтому в последних числах мая одну из установок могут переправить в Тюратам. И это — контрольный срок, — он мягко улыбнулся. — Я вовсе не пацифист, сэр, и полностью разделяю ваше беспокойство. Используют ли русские свою возможность вывести на орбиту инверсионное оружие? Скорее нет, чем да. Но мы, тем не менее, должны лишить их даже малейшего шанса.
— Будем считать, Джек, — неласково улыбнулся Рейган, — что вы меня успокоили! — дослушав генеральские смешки, он шлепнул ладонями по столу. — В таком случае, господа, у нас есть время для тщательной отработки операции. Мы должны быть полностью готовы, чтобы в «день Д» нанести быстрый и неотвратимый удар. Но! — президент задрал холеный палец. — Нанести максимально скрытно! И никаких ракет! Исключительно бомбардировка! Русские не должны воспринять наш удар возмездия за «казус белли». Поэтому вся территория Центральной Азии должна стать настоящей «черной дырой», откуда в Кремль не поступит ни единого телефонного звонка или радиограммы, пока я сам не дозвонюсь до русского президента! — помолчав, успокаиваясь, он взял тон ниже: — Ко «дню Д» необходимо резко активизировать всех тамошних джихадистов, подкрепив их рвение щедрыми подачками — деньгами, наркотиками, оружием… Стоит даже не пожалеть, и переправить с караваном из Пакистана двести или триста пусковых установок «Стингер», плюс тысячу ракет к ним… Не кривитесь, «Кэп»! Это важно!
— Понимаю, сэр, — понурился Уайнбергер.
— Мистер Браун? — Рейган вздернул бровь.
Министр военно-воздушных сил кивнул, и встал, с помощью Даунинга раскатав по столешнице карту Центральной Азии. Прижав ее обеими руками, он сгорбился, и уверенно заговорил:
— Джентльмены! Единственный пункт плана операции «Щит степи» не вызывал сомнений с самого начала. Мы можем использовать лишь те «Б-52», которые дислоцированы на острове Диего-Гарсия. Полагаю, четырех бомбардировщиков и одного «Стратотанкера» хватит, чтобы перебросить их в Пешавар, как на аэродром подскока. А затем бомберы двинут на север, за горы… Решающее значение для всей операции имеют отряды джихадистов. Их командиры уже воодушевлены нашими обещаниями признать независимые Казахстан с Туркестаном, поэтому лично я уверен в успехе… Смотрите, — он провел ладонью по шуршащей карте. — Весь юг Советского Союза хуже всего прикрыт силами ПВО, поскольку это направление не считается стратегическим, в отличие от западного. И все же необходимо «расчистить» достаточно широкий коридор для пролета наших «птичек». Иными словами, туземные бойцы должны будут вывести из строя РЛС под Душанбе, где размещаются части 12-й отдельной армии ПВО, и совершить налет на аэродром Айни. И это первостепенная задача, поскольку именно здесь пролетят наши бомбовозы. Вторая цель — расположение частей 15-й дивизии ПВО в Термезе и Ташкенте, а также аэродромы Кокайды и Чирик. Дальше — голая степь до самого Тюратама!
— Дэвид? — президент стрельнул взглядом в генерала Джонса, давнего «летуна».
— Хороший рабочий план, сэр, — неторопливо выговорил Джонс. — Только я бы перестраховался — подчистил бока! С запада наметил бы дополнительной целью части 17-й дивизии ПВО под Ашхабадом, а на востоке — РЛС и прочее хозяйство 33-й дивизии ПВО во Фрунзе.
— Принимается, — быстро сказал Браун.
Рейган мельком оглядел присутствующих, и хлопнул ладонью по столу:
— Джентльмены, действуем по вновь утвержденному плану!
«Глициния» стояла у самого моря, как будто начав взбираться на крутой лесистый склон, но заленившись. Сюда меня подвезли и высадили вежливые, накачанные ребята из «девятки», но, как оказалось, на любимую дачу Хрущева и Брежнева не попасть — «понаехавшие» из Москвы утопали к «Шатру», что в Малой Сосновке, на горном склоне неподалеку от Массандры. Там, по велению Сталина, выстроили после войны небольшой бревенчатый домик — в густом бору, шестьсот метров над морем. А Брежнев не удержался, и заказал тот самый «Шатер» рядом со сталинской избушкой — большой стеклянный павильон с раздвигающимися стенами.
Откровенно говоря, я не совсем понимал, зачем было приглашать меня на «выездное заседание Политбюро». Вероятно, Андропов зазвал, по старой дружбе. Ну, и ладно, устрою себе выходной. А то Ромуальдыч совсем уже загонял…
…Подъем от берега больше напоминал прогулку — солнце припекало по-крымски, и хвойный дух витал повсюду. Лучи порой жалили глаза слепящими высверками — и тут же находила зеленистая тень, будто извинение.
Само собой, поднимался я не один — прикрепленный шагал за мною в отдаленьи, ничуть не беспокоя. Да и мысли, что занимали меня, были скучными. Как подвести кабели к инвертору? Стоит ли городить вокруг него каркас и вешать бронепанели?
… «КрАЗ» с прицепом медленно выехал на причал ранним утром. Хроноинвертор горбился на трейлере, обтянутый брезентом. Матросы стянули тент — и вот она, «вундервафля»!
Если смотреть с борта «Новороссийска», инвертор походил на схему гиперболоида в старой книге. Эмиттер плюс ускоритель.
Утром мы «гиперболоид инженера Гарина» подняли, а уже к десяти вечера установили.
Поворотная платформа «системы Вайткуса» вращалась ровно, гидроцилиндры плавно задирали «дуло» ускорительной секции — маслянисто поблескивали зеркальные штоки…
Нет, все-таки без брони не обойтись. Жалко же! Влепит какой-нибудь придурок очередь из пулемета — и хана тахионнику…
— Тезка!
Сразу узнав голос, я встрепенулся. Навстречу мне шагал Суслов — в обычном своем костюме, высокий, костлявый, седой, но вовсе не старый — походка неторопливая и уверенная.
— Здравствуйте, Михаил Андреевич!
— Здравствую, здравствую! — легко засмеялся главный идеолог Страны Советов. — Пойдемте, Миша, а то всё съедят!
Мы зашагали к «Шатру». Прикрепленный поднес радик ко рту, роняя пару условных фраз — передал меня по эстафете.
— Да-а… — зажмурился Суслов. — Зря я не хотел ехать. Воздух-то какой! Не надышишься!
— Эт-точно…
Мы вошли в «Шатер» — со всех сторон виднелись сосны, а полупрозрачный потолок просвечивал желтым орнаментом. Полное впечатление, что находишься на поляне.
За банкетный стол никто не садился — «кремлевская сборная» распалась на группки, и стоя вела дозволенные речи.
— О-о, кто к нам пришел! — глухо забасил Брежнев.
Во мне даже испуг отозвался — не полезет ли он целоваться, но председатель партии сдержал свои порывы.
— Здравствуйте, Леонид Ильич! — с чувством сказал я. — Мне кажется или вы действительно подтянулись, посвежели?
— Будем считать, что в самом деле, хе-хе!
Громыко дипломатично поклонился издали, Устинов и Машеров крепко пожали мне руку, а Петр Миронович еще и горячо потряс ее, будто напоминая о наших общих приключениях. Цвигун с Ивановым кивнули в унисон. А вот и товарищ Андропов…
— Юрий Владимирович, мое почтение!
— Экий вы стали светский, Миша! — тонко улыбнулся президент. — Ну, тогда с вас и начнем!
— В качестве первого блюда? — отзеркалил я его улыбку.
— Иносказательно! — хохотнул Ю Вэ, и повысил голос: — К столу, товарищи!
Особыми изысками обед не поражал — мясное ассорти и прочая нарезка, салаты да заливные.
— Как продвигаются работы? — рокотнул министр обороны, промакивая губы салфеткой.
— В графике, — лаконично ответил я. — К параду 9 мая будем готовы. Остались мелкие работы, но их масса, и все очень ответственные. Справимся, Дмитрий Федорович, спецы у нас классные.
— Добро, — кивнул Устинов. — Тогда сразу после праздника выведем ТАВКР на госиспытания! Товарищу Горшкову не терпится отправить в Индийский океан целую флотилию, а «Новороссийск» сменит «Минск»…
— На «Минск» тоже ставить? — деловито уточнил я, накалывая вилкой шматик грудинки.
— Надо, Миша, — улыбнулся Дмитрий Федорович, — надо!
Суслов блеснул очками.
— Товарищ Устинов, — обратился он с обычной своей официальностью, — надеюсь, мы не будем грозить Соединенным Штатам из космоса? Этой… хроноинверсией?
— Исключено! — мотнул головой министр. — Да, мы сбили «Колумбию», но они первыми начали, нагло нарушив договор о неразмещении. Пришлось… хм… напомнить. А вот морское базирование… Тут мы в своем праве!
Андропов почти не ел, только соками накачивался. Облокотившись на стол, он сложил ладони и подпер ими подбородок.
— Честно говоря, — молвил Ю Вэ невнятно, — меня сейчас больше интересуют внутренние дела. Мы довольно ловко отошли от ленинской национальной политики, но люди, воспитанные на ее принципах, остались — на Украине, в Закавказье, в Средней Азии, в Прибалтике… Даже в Белоруссии! Не морщитесь, товарищ Мазуров, это правда. Петр Миронович не даст соврать… И так называемая «элита» заражена национализмом, и творческая интеллигенция… Что нам делать, скажите, пожалуйста? В срочном порядке восстанавливать бараки ГУЛАГа? Семен Кузьмич!
Цвигун поелозил, и навалился на стол.
— Сложность в том, товарищ президент, что у националистов наблюдается мощнейшая мотивация. Мы отменили республиканские компартии, Верховные Советы и Советы Министров. Мы лишили их власти! Не советской, которую они, мягко говоря, не любили, а ихней — царской, гетьманской или ханской — это уж у кого как. И тут им очень вовремя подыграли на Западе! Да вот, мне тут перевели тамошнюю утреннюю почту — «Фигаро», «Таймс», «Вашингтон пост»… Все хором тянут одно и тоже — о зверствах русских в кишлаках и аулах, да о героической борьбе порабощенных народов! За свободу и независимость! — председатель КГБ в сердцах швырнул на стол распечатки.
— Русские врывались в кишлаки, аулы, стойбища, — не выдержав, процитировал я Задорнова, — оставляя после себя лишь города, библиотеки, университеты и театры…
— Да-а… — криво усмехнулся доселе молчавший Громыко. — Какая горькая ирония!
— Так ведь правда! — воскликнул Цвигун. — А какой поток оружия, денег, методичек хлынул из Пакистана и Турции! На Кавказе мы еще кое-как справляемся, а вот Памир… Одно радует — в Горно-Бадахшанской АО люди за нас, за власть Советов!
— Помогают? — с интересом спросил Андропов.
— Как только могут! И тайные тропы показывают, и… и вообще…
«Выездное заседание Политбюро» оживилось, ударилось в воспоминания, заспорило, зашумело…
…Полчаса спустя все угомонились — переговаривались тихонько или задумчиво молчали.
— А меня другой кризис пугает, — негромко сказал я.
— Какой? — встрепенулся Суслов.
— На мой взгляд… — я задумался, подбирая слова. — Если наш союз нерушимый все же рухнет, то… Помните, как Бернес пел? «С того, что в любых испытаниях у нас никому не отнять»? Вот эта самая, не названная сущность, внутренний стержень народной души, вот что нынче слабеет! И тут даже две причины… Первую я вижу в том, что война унесла миллионы лучших, тех, кто не предаст идеалов революции — говорю это без пафоса! А вторая… Уходит старая гвардия, товарищи. К тем учителям, что сейчас провожают на пенсию, взывали трибуны, вроде Ленина или Кирова. Они закалялись в борьбе, в войне, росли над собой! А кто пришел им на смену? Люди, для которых «Великий Октябрь» или «Великая Отечественная» — всего лишь слова! И такие же… функционеры занимают места старых комсомольских вожаков. Они пишут протоколы собраний, составляют отчеты, ведомости и «ленинские планы»… А за всей этой макулатурой — пустота! Кого эти деятели поведут за собой? И куда? Вот, что меня пугает. Но как с этим быть, я не знаю…
Зависла тишина.
— Справимся, Миша, — негромко вытолкнул Суслов. — Мы это уже проходили — в двадцатых, в тридцатых… Смогли тогда, сможем и теперь. А смена подрастает! — он по юному, по-комсомольски подмигнул.
Колонны давно прошли, промаршировали матросы в парадках и курсанты, но народ всё не расходился. Нарядные севастопольцы гуляли, смеясь и болтая, а голосистая детвора складывала веселые визги в разудалый хор.
Повсюду полоскали красные флаги и флажки, гремела в отдалении музыка, будоража медными зовами, вот только Гирин почти не замечал радостной кутерьмы. Он будто плыл в разноцветном облаке — и сияло солнце, пригревая, и синело море.
А рядом шагала Настя.
Иван уже свыкся со своей любовью — признал, что испытанный им сердечный укол перерос шалую весеннюю влюбленность, вознесся на незнаемую ранее высоту. И дело вовсе не в том, что идущая рядом девушка красива, хотя это само по себе здорово, да еще как! Просто в душе постепенно укрепилось понятие, твердое знание — Настя именно та, с кем ему хочется быть всегда.
Мысли о женитьбе мелькали и пропадали — мичман не торопил жизнь, не теребил судьбу. Да если честно, то и побаивался: Настя — натура своевольная, откажет еще… А что может быть ужасней? И еще Иван стеснялся…
Да и стоило ли обрывать волнующую, волшебную пору сближения, когда двоих тянет друг к другу, но еще не перейдена крайняя грань?
— Слава казался сильным, а оказался слабачком, — негромко рассказывала Настя, аккуратно, зубками отщипывая эскимо. Облизнув губу, она глянула за «морской фасад», щурясь на солнце. — Променял меня на девицу «из своего круга»!
— Дурак! — чистосердечно обронил Гирин.
Настя рассмеялась.
— Скорее, я — дурочка! Да нет, ты не думай, я даже не обиделась. Просто… такое разочарование! Даже стыдно. Не разобралась в человеке, пленилась оберткой, а в сердцевинке — гниль…
— А… Костя? — с запинкой спросил Иван.
— Этот был проще, понятней… — девушка задумалась, мельком лизнув подтаявшее мороженое. — Его можно было уважать, хотя бы за честность. Костя был добр ко мне, заботился, но… Я не любила его. Ну, как… Можно быть благодарной, ласковой… Даже нежной! Но, если ты ничего к человеку не испытываешь, как с ним жить? Стерпится — слюбится? Да ну!
Самый важный вопрос колол Гирину язык, но время не пришло. Усилием воли он поборол стонущую натуру, и вздохнул.
— А у меня… У меня только Маша была. Так, ничего серьезного. Бабушка еще шутила: «Иван-да-Марья!» А так… Она мне нравилась, и… Ну, и всё. Я даже не знаю, что у нее самой было ко мне. Но, стоило мне сказать, что остаюсь на флоте, как Маша фыркнула, и гордо удалилась. И в том же месяце вышла замуж…
Двое медленно шагали к площади Нахимова, краем сознания улавливая отголоски праздника. Настя свернула в тенистый сквер, пропахший молодой листвой — и водорослями.
Гирин задумался, а девушка прижалась спиной к кряжистому вязу в два обхвата.
— Поцелуй меня, — напряжение в ее голосе едва ощущалось, оно вибрировало, резонируя с моряцкой душой.
Мир отдалился, перестал быть.
Сердце у Ивана бухало в самом горле, давя молодой кровью. Его жесткий, сухой рот коснулся нежных девичьих губ, и они дрогнули, раскрываясь. Поцелуй длился недолго, но мичману хватило краткого времени, чтобы обмереть.
— Они у меня липкие, да?.. — прошептала Настя, задыхаясь. — Ты всё эскимо слизал…
— Я люблю тебя! — выдохнул Гирин, холодея.
Карие озера напротив, в опуши камышей-ресниц, отразили счастье.
— Я тоже! Тебя!
И мир снова зацвел, зашумел, окружая двоих пленительной каруселью желаний и надежд.
Тахмасиб Мехти обожал свой родной город, издревле разноязыкий и пестрый. Недаром его прозывали «Кавказским Парижем». Хотя куда той худосочной Лютеции до полного жизни Баку!
В отличие от брата, подавшегося в торговлю, Тахмасиб с детства грезил морем, но даже бакинский толкучий рынок был ему мил. Сколько раз, возвращаясь со школы, он забегал на «толкучку»! Нет, навалы плодов земли, впитавших солнце, его не интересовали, как и стиляги с вороватыми глазками, толкавшие импортный ширпотреб, а вот книжные развалы — это да!
Мехти длинно вздохнул, оглядываясь на топавших за ним матросов, и невольно скосил глаза на погоны. Никак не налюбуется! Сколько нервов стоили ему эти три звездочки…
Зато не зря волновался в ту тихую ночь. Лихо они «спустили» тогда нездешний АВАКС! И пособили соседям отстоять Тегеран.
Ну, об этом Мехти узнал днем позже, а в те ночные часы, когда красные огни боевой тревоги разгоняли потемки в отсеках, душа полнилась страхами. Вдруг промахнемся⁈ Вдруг не того смахнем с небес?
Но вот накатило утро, и сам Горшков поблагодарил экипаж за службу. Хоть и по радиофону, но всё же…
Тахмасиб гордо улыбнулся.
Пускай Каспий «безвыходен» и пути к океану нет, но это всё равно море! А ракеты стреляют всё дальше, всё метче. Скоро «Советский Азербайджан» станет бить «вероятного противника», доставая до Оманского залива или Средиземного моря!
— Товарищ капитан первого ранга… — несмело обратился Тимур.
— М-м? — всплыл Мехти над своими высокими мыслями.
— Тут из комендатуры… Массовая драка на Завокзальной.
Каперанг сердито засопел.
— Не наш район, — буркнул он, раздраженно мотнув головой. — Бдите?
— Так точно, товарищ капитан первого ранга! — отчеканил Армен.
Мехти оглянулся. Лицо Маркаряна застыло непроницаемой маской, и лишь в черных, щедро опушенных ресницами глазах копилась растерянность и боль.
— Автоматы на грудь, — глухо приказал Тахмасиб. Глядя, как матросы справляются с «калашниковыми», он хмуро добавил: — Всё пройдет, Армен. Дебилов хватает, конечно, но не верю я, что здешний народ вдруг, как с цепи сорвался, сосед на соседа набросился! Здоровьем внуков клянусь, тут без накачки
— И я так думаю… — взбодрился Маркарян, спешно добавляя: — Товарищ капитан первого ранга!
— Шагом марш, — усмехнулся Мехти, — товарищ старшина первой статьи…
Отвернувшись, оглядывая пустынную улицу, он горестно усмехнулся. Когда по радио объявили, что военное положение охватит и Закавказье, каперанг всю ночь заснуть не мог. Переживал, ворочался, вставал и выходил на балкон — нервно выкурить сигарету, короткими жадными затяжками, подставляя разгоряченное лицо прохладному бризу. А покой не приходил…
У Мехти в голове не укладывалось, как можно было опуститься до погромов и резни. «Бей армян! Бей русских!» За что?
А русские мигом ввязывались в драку, и давали сдачи… Отметелят — и орут в избитые морды: «За что⁈»
Женский крик оборвал тяжкие размышленья. Из переулка выбежала круглолицая полная женщина в красной блузке и черной юбке. Увидала патруль, всплеснула руками и заголосила:
— Помогите! Убивают!
— За мной! — рявкнул Мехти, срываясь на трусцу.
Он бежал по узкому тротуару, то попадая в чахлые тени акаций, то выходя из них, и молча тетешкал мальчишескую похвальбу. Бежит же! На седьмом десятке, а резво-то как!
Патрульные ворвались в старый бакинский двор. Такие только здесь и увидишь. Пожалуй, еще в Одессе, да в Тбилиси.
Застекленные галереи дореволюционного дома замыкали двор, а на второй этаж вела открытая лестница, удерживаемая облупленными железными столбами. По ступеням, круша хлипкие балясины, скатывались трое или четверо разъяренных жильцов. Они орали и ярились, колотя друг друга, а с галереи несся женский вой да визг.
Мехти неожиданно ощутил прилив дикой злобы. Он бросился разнимать сцепившихся соседей, не жалея кулаков и забористого флотского мата. Тимур помогал ему, пинками разлепляя «хомо сапиенсов», впавших в паскудное неистовство.
Всех пятерых подогнали к ветхому дощатому сараю.
— Мордой к стене! — рявкнул каперанг.
— У меня лицо! — огрызнулся нарушитель порядка, мужчина средних лет в измятых чесучовых брюках и рваной рубашке. Его крупная физиономия вспухала кровоподтеками, наливавшимися цветом спелой сливы.
— У тебя харя! — гаркнул Мехти. — В зеркало глянь! Ты потерял человечий облик!
— Гасан первым начал! — заголосил чернявый мужичок в растерзанном пиджаке на голое тело, и в синих трусах.
— Заткнись, армяшка! — взревел его краснолицый сосед.
— Сам заткнись, азербаран!
Тахмасибу даже приказывать не было нужды — Тимур врезал обоим прикладом, по очереди.
А капитан первого ранга неожиданно успокоился.
— Я могу вас всех расстрелять, прямо тут, на месте, и будет тихо, — печально заговорил он.
— Не имеете права… — негромко заблеял Гасан.
— Имею, — жестко ответил Мехти. — Вы что делите, ш-шакалы? Родину? Так она у вас одна! — каперанг помолчал, играя желваками. — В войну я на торпедном катере служил. Командовал нами Николай Терентьевич из Горького, окал всё… А мотористом ходил Ашот Тер-Авакян. Ну на войне, как на войне — потопили немцы наш катерок. Я раненый, едва барахтаюсь… Осень стояла, водичка в Балтике ледяная, но Ашот вплавь добрался до берега — и меня спас. А если бы его пуля задела, то уже я бы выручал товарища. Товарища, понимаете? И родина у нас одна была — Советский Союз! И до сих пор так! Мы — товарищи! Мы никогда не оскотинимся, как вы, не превратимся в фашистов на радость всяким Джонам и Гансам, — он презрительно усмехнулся, оглядывая хмурых «террористов». — Я после войны женился на сестре Ашота. И что мне делать теперь? Гнать Варгине из дому? Или сразу с балкона выкидывать?
Мехти повертел пистолет в руке, словно удивляясь, откуда взялось оружие, и сунул в кобуру.
— Пошли отсюда, — резко скомандовал он, направляясь к подворотне.
Тимур с Арменом молча последовали за командиром. Женщины боязливо выглядывали с галереи, а «бунтовщики» глядели вслед патрулю, стоя как оплеванные. Помялись, да и разошлись по квартирам.
Форштевень авианосца лениво разваливал волну за волной, оттягивая буруны. Земля на севере пропала, канув в синее море, и теперь со всех сторон дышала бескрайняя вода, переливаясь валами на солнце, просвечивая в глубину.
Минут пять по левому борту резвились дельфины-белобочки, кувыркаясь и выпрыгивая в брызгах, пока им не надоело обгонять корабль. И снова вокруг ничейный простор.
На палубе было пусто, лишь самолеты в линеечку — пилоты отдыхали, а вахтенным не до солнечных ванн.
Киврин, восседавший рядом в одних джинсах, заношенных до белизны, фыркнул.
— Вспомнил, как мы вчера! — жмурясь, объяснил он. — Флотские выстроились, наглаженные, расфуфыренные, а мы как босяки!
Я улыбнулся. В принципе, делать на корабле нам было нечего, могли бы и с пристани парадом любоваться. Просто хотелось в самый распоследний раз еще раз всё проверить, убедиться, что настройки не сбились и сегодняшние испытания пройдут штатно.
А парад удался. Народищу… Все набережные рябили от голов и воздушных шариков. «В общем доступе» показалась «Москва», первый крейсер типа «Атлант». И два эсминца прошлись по Севастопольской бухте, тоже самые первые, только-только принятые — «Современный» и «Отчаянный». По сути — легкие крейсера. А вот тяжелый атомный «Фрунзе», второй из «Орланов», в это самое время огибал Европу.
Проход «Новороссийска» на параде удался вдвойне, став наиболее эффектным — два «Яка», на виду у всех, взлетели над палубой, воспарили — и прочертили круг над Севастополем. С пристаней неистово замахали флажками…
— Я вас… э-э… приветствую, — послышался негромкий голос.
Пока я поворачивал голову и, жмурясь, приподнимал темные очки, Володька вскочил, вытягиваясь во фрунт, и грянул:
— Здравия желаю, товарищ адмирал флота Советского Союза!
Главком Горшков, посмеиваясь, махнул рукой:
— Вольно! — опасаясь за китель, он присел на газетку, угодливо подстеленную Корнеевым. — Как настрой?
— Боевой, товарищ адмирал… — зарявкал Киврин, но главком поднял руки, тормозя служаку.
— Сергей Георгиевич, этого достаточно.
— Думаю, всё пройдет штатно, Сергей Георгиевич, — зажурчал я, незаметно грозя Володьке кулаком. — Отстреляемся, и можно будет наладить «учебку» для БЧ-2.
Горшков вывернул шею, чтобы оглянуться на инверсионную «пушку».
— А стреляет ваша установка мгновенно? Я имею в виду, сразу поражает цель?
— Быстрее скорости света! — похвастался я. — Тут главное, для тех же артиллеристов, забыть про всякие упреждения и сносы — надо нацеливать в упор. Скоренько регулировать мощность импульса и самой энергосферы, чтобы не расходовать без толку заряд накопителей…
— Не палить из пушки по воробьям, — перевел Горшков, кивая, и прищурился. — К-хм… А поприсутствовать можно?
— Так точно! — рявкнул Киврин.
— Уймись, — попенял я Володьке. — Только там тесно, Сергей Георгиевич. Хорошо еще, Ромуальдыч догадался кондиционер поставить…
— Вайткус? — оживился Горшков. — Он тоже здесь?
— А что в Советском Союзе происходит без Арсения Ромуальдовича? — развел я руками.
— Это верно! — фыркнул главком. — Ну, тогда забейте мне место.
— Есть, товарищ адмирал флота Советского Союза!
Я лишь вздохнул, с укором глядя на Киврина. Неисправим.
Пункт управления и впрямь вышел тесным — стальная коробка с нависающим подволоком. По переборкам расползаются вязки кабелей и проводов, за белыми решетками шелестит вентиляция, нагнетая прохладу, а половину места занимает пульт с экранами, да пара шкафов с электронной начинкой — «Коминтерн-5», суперкомпьютер от товарища Юдицкого.
Мы с Володькой устроились за пультом, а во втором ряду кое-как примостились Горшков, Черных и каптри Башан, командир БЧ-2.
— Контрольная проверка установки, — начал я мужественным голосом, думая следом, что и у физиков есть свои «уставные» фразочки.
— Всё работает штатно, — важно подхватил Киврин.
— Эмиссия.
— Запущена.
— Энергия.
— Есть выход на полную энергию! — бойко ответил Володька. — Есть включение баланса энергии!
— Стабилизация канала.
— Канал стабильный. Тахионный пучок локализован! — отрапортовал наш аналитик. — Конфигурация поля близка к расчетной, мелкие флуктуации в пределах нормы.
— Готовность!
— Есть готовность!
Инвертор наверху… Я почти чувствовал его. Тахионное поле бушует в ускорительной секции, снуя в магнитных ловушках. Оно будто ждет, когда же я выпущу его на волю — и укажу жертву.
— Внимание! — гаркнул Киврин. — Цель воздушная, групповая! Предполагаю атаку!
— Параметры целей? — включился я в игру.
— Высота четыре восемьсот, скорость девятьсот, пеленг сорок пять на корабль, не меняется!
— Взять на сопровождение. Приготовиться к отражению воздушной атаки!
Хорошая оптика выдала на экран картинку, пусть и дрожащую — встречным курсом летели два беспилотных «МиГ-21», управляемых по радио.
— Цель? — обронил я.
— На постоянном сопровождении, — забубнил Володька. — Ведем… Данные выработаны.
— Пуск!
Волнующее зрелище! Будто спецэффект из кино о будущем! Четкий силуэт налетающего «мигаря» замерцал, угодив в бледно-фиолетовый пузырь энергосферы, и — пф-ф-т! — рассеялся в радужных сполохах. В воду полетели оплавленные ошметки.
— Пуск!
Ведомый «МиГ-21» отвернул, ложась на крыло — и полыхнул. Из фюзеляжа будто ударили во все стороны конусы лилового света, а в море закувыркался дырявый, ломающийся… каркас? Самолет будто обглодали до костяка.
— Цель поражена! — Киврин замер, вглядываясь в показания приборов, и затараторил по новой: — Цель воздушная, групповая, высотная, скоростная! Пеленг сто десять, дистанция сто восемьдесят, расчетное подлетное время — десять минут!
Это летели мишени М-141. Инвертор над нами плавно развернулся, чуть приспуская «ствол».
— Пуск!
Над горизонтом трижды полыхнуло, донося горсти гамма-квантов, и товарищ Горшков захлопал в ладоши у меня за спиной. Я расслабленно откинулся на неудобную спинку.
— Враг будет разбит, — ухмыльнулся Киврин, — победа будет за нами!
Славно, что Ялта невелика. Чем ближе к ночи, тем на улицах делалось тише, как во всяком провинциальном городишке. Зато какие краски гуляли на закате! Красные тона — от разбавленного алого до густого кармина, желтые — от лимонного до прозрачного беж. И все это играло, слоясь и перемешиваясь, отражаясь в волнах.
А дачку четы Вайткусов я бы так не обзывал. Домище! Лет ему за сотню, наверное. Кто-то с любовью сложил стены из ракушечника, покрыв частые стропила черепицей. Пара кипарисов дополняла живописную картинку.
«Дачку» огораживал каменный забор, а от калитки к веранде вела короткая аллея с шелестящим «навесом» из виноградных лоз.
«Красотень!» — определила Рита, и как тут не согласишься?
Я стоял на обширном балконе, и любовался темнеющим морем. Из-за приоткрытой двери доносился говор — приятно возбужденный мамин голос сливался с рокочущим баритоном Староса. «Дядя Филя», как звала его Настя, наконец-то вырвался из беличьего колеса забот.
На кухне царствовала тетя Марта, перекликаясь с Ритой, а Юлька дрыхла в самой большой спальне.
В эти плавно текущие моменты бытия я не искал одиночества, но и к родне меня не тянуло. Так хорошо просто облокотиться о толстенный парапет, и бездумно пялиться в сумеречную синь, что сквозила над берегом, пряча город у моря, придавая Ялте романтичный и таинственный облик Зурбагана.
Отдаленные голоса, женский смех и шум прибоя одинаково ясно разносились в потемках, наполняя душу безмятежностью.
Звякнула балконная дверь, но внутренняя моя гладь не сморщилась досадливой рябью. Выступил хозяин, а за ним выкатился Старос, всё сильнее напоминающий колобка.
«Раскормила его мама…» — подумал я благодушно.
— Етта… — Вайткус раздвинул губы в горделивой улыбке. — Как тебе моя недвижимость?
— Зачет! — ухмыльнулся я.
— Первая линия! — со вкусом сказал Филипп Георгиевич. — Wow…
— Да-а… — залучился Ромуальдыч, и спохватился: — Как дела хоть? На поприще микроэлектроники?
— Дела идут, и жизнь легка! — хохотнул Старос, и тут же построжел, чуть виновато взглядывая на меня. — Буквально позавчера открыли мемориальную доску в Научном центре — с именем твоего отца, Майкл.
— Спасибо, — серьезно сказал я. — Надо, чтобы помнили.
— Самый большой памятник Питеру — это НПО «Совинтель», его детище… — негромко проговорил Фил. — А мы сейчас переходим на техпроцесс в полтора микрона. Да-а! Объем ОЗУ довели до шестнадцати мегабайт, а число транзисторов — до ста тридцати четырех тысяч! Really! — он оглянулся на дверь, и тихонько спросил у меня: — Мне показалось или Лида… твоя мама… сильно нервничает?
Ромуальдыч отчетливо фыркнул, а я с улыбкой качнул головой.
— Не показалось. Сегодня Настя приведет своего жениха! Будет знакомить с родней…
— О-о! — проникся Старос.
С треском распахнулось окно из кухни, и выглянула Рита.
— Идут! — объявила она задушенным голосом. — Быстро все вниз, встретим на веранде!
— Yes! — ответил я за Фила и за себя.
— Бегом, бегом…
Мы пробежали на цыпочках, а на гулких ступенях лестницы нас догнало шипящее мамино замечание:
— Не топочите так, а то Юлечку разбудите!
— Мы тихо, darling…
Вся семейка, включая родственный клан Вайткусов, выстроилась на веранде. Слабый свет фонаря, скрытого в гуще листьев винограда, больше затенял, чем открывал взгляду, и я полагался на слух.
До меня донесся деланно веселый голос Насти, потом шаркающие шаги на каменных ступенях, и вот лязгнула дверь. Сперва порог переступила сестренка — похоже, она отчаянно трусила.
— Привет! — воскликнула Настя высоко и звеняще. — О, дядя Фил! Здрасте! А это мой жених! Его зовут Иван. Правда, красивое имя?
Придерживая фуражку под низкой притолокой, на веранду шагнул Иван Гирин. Смущенный, он обвел взглядом будущих родственников, и растерянно замер, узнав меня.
— Михаил Петрович? — пролепетал мичман.
— Welcome, Иван Родионович, — улыбнулся я. — Проходите, и будьте как дома!
Иван Гирин испытывал восхитительное, ничем не замутненное ощущение счастья. Ему даже приходилось частенько отворачиваться, чтобы не сиять блаженной улыбкой.
Он лучился с того самого вечера, когда в ялтинском особнячке Вайткусов обручился с Настей. Тетя Марта отнеслась к помолвке очень серьезно, и даже где-то откопала два колечка — золотое досталось невесте, а серебряное — жениху.
Сам Иван мало что разумел в старинных обычаях, но помнил рассказы бабы Ани о том, как две семьи чинно собирались и обговаривали все детали будущей свадьбы. В ту пору он хихикал, увертываясь от бабушкиного полотенца, а нынче ему любая церемония в радость. Лишь бы подхватить однажды на руки Настеньку в пышном белом платье…
Мама Лида поначалу улыбалась и кивала тете Марте, но затем посерьезнела — юное комсомольское безбожие смешивалось в ней со стыдливой религиозностью, навеянной возрастом.
А на следующий день в гости к Вайткусам и Гариным нагрянула Елена фон Ливен, то ли давняя знакомая, то ли чья-то коллега — Иван так и не разобрался. Синие джинсы «Аврора» выгодно обтягивали ее стройные бедра, а выше облегал приталенный пиджачок. Спортивная и энергичная, Елена гордо выпячивала и без того высокую грудь — на черном вельвете костюмчика сверкал орден Александра Невского, красная звезда с суровым профилем князя.
Миша Гарин первым поздравил то ли баронессу, то ли княгиню, и был ею оцелован — под чуть-чуть ревнивым взглядом Маргариты…
…Всё воскресенье они с Настечкой прогуляли — грелись на древних камнях Херсонеса, босиком шлепали по кромке прибоя в Казачьей бухте, бродили по улицам, спускались по выщербленным лестницам-«трапам», лопали мороженое и целовались, целовались, целовались… Пока губы не начинали гореть.
Басистый гудок развеял амурные воспоминания.
Крейсер медленно входил в устье канала. Справа в чадной дымке, как за вуалью, прятался Порт-Саид. Слева и впереди глыбились суровые формы опорников Оркаля. Над бункерами полоскал бело-синий флаг со звездою Давида.
Гирин покачал головой. Казалось невозможным, что огромный корабль впишется в узенькую копанку, не заскребет днищем по близкому дну. Однако «Новороссийск» плавно заплыл, разгоняя мелкую волну.
Первыми шли оба эсминца, «Современный» и «Отчаянный», следом двигалась «Москва» — обрезанный нос «Новороссийска», чудилось, нависал над кормой крейсера. ТАКР «Фрунзе» и БМТ «Днестр» догоняли маленькую, да удаленькую эскадру, мрея в пыльной дымке.
Безрадостная пустыня веяла сухим песком по обе стороны, калилась на солнце или блестела седыми лишаями солончаков.
Мичман белозубо улыбнулся, оборачиваясь к близкой громаде атомного крейсера. «Фрунзе»…
Даже расставание не огорчало Ивана, ибо будущее уготовило ему череду радостных перемен в жизни.
На палубе «Новороссийска» он ненадолго — «перегонит» на Сейшелы, а на «Минске» вернется в Севастополь. И попрощается с морем на несколько лет — скоро ему поступать!
В Высшее военно-морское училище им. Фрунзе, на факультет радиоэлектроники. Для мичманов сейчас поблажки, а опыта у него сколько⁈ Осталось лишь теорию осилить…
А Настя будет с ним всё это время! В Питере! Только свадьбу сыграют в Севастополе…
Переполненный мечтаниями, Гирин еле вздохнул. Жить — хорошо!
Я даже не шел — фланировал. Неторопливо брел прогулочным шагом мимо стеклянных витрин и чахлых елочек, обещавших вымахать к замужеству Юльчонка.
У научного городка, тем более закрытого, хватает особых примет. Здесь редко встретишь стариков, а в очередях толпятся сплошь кандидаты с лауреатами.
Вон, навстречу дружно дефилируют девчонки в школьных платьицах, укороченных по моде — выше середины бедра. Право, мужскому роду надо бы скинуться на памятник Мэри Куант, осчастливившей нас мини-юбками!
Разумеется, разумеется, я человек семейный, солидный, и для меня заигрывать со старшеклассницами — моветон. Но улыбаться-то им могу?
Хорошенькие ученицы захихикали, отворачиваясь — и постреливая глазками. Ну, прелесть же!
А солнце сегодня какое! И светит, и греет. Духоты и в помине нет, зато тепло разливается кругом, торопя всё живое не опаздывать с любовью, ибо лето коротко.
Я прищурился. Высотки на той стороне улицы оживали — подъездные дороги запружены грузовиками с мебелью. В кузовах громоздятся тяжелые шкафы, отсвечивая зеркальными дверцами; матово белеют холодильники, трясутся фикусы и лапчатые монстеры. А новоселы суетятся, хохочут, предвкушая сцены из домашней жизни…
И в гастрономе напротив — сутолока. Надо же справить переезд! Кое-как сообразить салатики, выпить, сидя на тюках, да восторженно вдыхать запахи побелки да покраски. У них отдельная квартира! Ура!
Улыбнувшись, я свернул в переулок, и в нагрудном кармане ожил радиофон.
— Алё?
— Приве-ет! — зазвучал сладкий голосок Наташи Кивриной. — Щас я тебе Володьку дам!
— Давай…
— Привет! — рубанул басок аналитика. — Ты где?
— Домой иду, — независимо сообщил я. — На работу можешь не звать — нам, докторам, положены библиотечные дни!
— Знаем мы ваши библиотечные! — нагло захихикал Киврин. Слушай, тут новосибирцы проснулись, рапортуют, что собрали инвертор… в космическом формате, как они выразились. Так что, товарищ доктор физико-математических, светит нам дальняя дорога и казенный дом, в смысле монтажно-испытательный корпус!
— Все-таки запускаем? — настроение у меня стало портиться.
— Да нет… Я только что с Иваненко разговаривал. Дим Димыч клянется, что на самом верху против «размещения на орбите», но надо же быть начеку!
— Ну да, вообще-то, — приободрился я. — Ладно, дорогу ты помнишь, не заблудишься.
— Да куда там… Сегодня же вылетаю на космодром, отдохну от семейной жизни!
— Я вот тебе отдохну! — глухо донесся Наташкин голос.
— Слыхал? — трагическим шепотом вытолкнул Володька.
— Слыхал. Пока, жертва женского произвола!
Я уложил радик обратно в карман, и зашагал к дому, мало беспокоясь проблемами войны и мира. Хотя мне предстояло пережить Ритины вздохи и ахи, ведь режим военного положения в Казахстане никто пока не отменял…
И еще этот Рейган, туповатый ковбой… Он же не успокоится, пока не выпадет в нокауте. Был бы Картер… Джимми, конечно, тоже себе на уме, но с ним хоть договориться можно. Хотя…
Вот вам Форд. Осторожный, вроде бы, политик был, и замараться боялся — и на тебе! Учудил «Иранскую свободу»! А у драчливого Ронни и вовсе руки чешутся…
Хотя нынешнему президенту США далеко до Рузвельта — так, обычный политикан, разве что рисковый. Штаты при нем пойдут в рост — за счет будущих поколений.
Рейган, если можно так выразиться, открыл сейф Пандоры — начал усиленно занимать, приучая Америку жить в кредит. И когда-нибудь триллионные долги погребут страну за океаном, полвека не пройдет…
Мои шаги замедлились — переулок пошел в гору. Недавно его заасфальтировали — дорога отдавала матовой, зернистой чернотой и пахла битумом. Благо, что сосны уберегли.
Я задумался, оборачиваясь назад, к гудящему проспекту.
Вся эта мировая кутерьма завертелась по моим подсказкам, мне-таки удалось перелепить незыблемый монолит реальности. Вот и переживай теперь…
Однако, стоит только мыслям вцепиться в хронофизику, как я тут же, фигурально выражаясь, ляскаю пастью. «Не трогать! Моё!»
Нет, в самом деле. Я угодил в «светлое прошлое», надеясь затормозить «над пропастью во лжи», уберечь страну, которая родная мне. Набегался, наигрался в жмурки и догонялки со спецслужбами…
Вроде что-то стало получаться — ВВП растет, и все такое прочее, но мне-то ничего не перепало, я оставался посторонним на здешнем празднике жизни!
Вплоть до того незабываемого момента, когда меня вдруг озарило… Нет-нет, еще раньше! Я перечитывал брошюрку Козырева, мысли выкладывались в неповторимый узор… А стоило поставить опыт Аспэ, как я ухватился за тайны «жуткого дальнодействия», пугавшего Эйнштейна, и заподозрил, что это тахионы связывают запутанные кванты.
Через год заработала хронокамера.
Момент истины. Момент счастья…
Не надо было больше копировать чужие разработки и воровать чужие открытия — на поле у пределов знаний я откопал собственный клад!
Рита спросила как-то: «Неужели тебя не пугают все эти инверторы?»
Пугают, девочка моя, еще как пугают! Я-то точно знаю, какие опасные тайны можно нарыть в хронодинамике! И все же упрямо защищаю свои грозные «игрушки».
Да, атомная бомба — это страшно, но атомная электростанция исправно выдает ток. А генетики никто не боится? Никому не мерещатся чудовищные тени мутантов? Генные модификации близятся, и до чего мы доиграемся, забавляясь с дезоксирибонуклеиновыми кирпичиками жизни, не знает даже хрен…
Я отворил калитку, и меня выбежал встречать Коша. Питомец деятельно мурлыкал и терся об ноги, тревожно взглядывая на хозяина: «А кормить-то меня будут?»
— Идем, проглот, — ворчливо сказал я, поднимаясь на крыльцо.
Кот первым перескочил порог, и затопотал по направлению к кухне, откуда наплывали упоительные запахи жаркого.
Рита выглянула, улыбнулась, и выбежала на носочках — в передничке, разведя руки, испачканные в муке.
— Привет! — шепнула она, приникая губами.
— Привет! — ответил я, тиская свое сокровище. — Спит?
— Спит! — пискнуло сокровище. — Раздавишь! Пошли, буду тебя кормить…
Рита зашагала на кухню, а я пристроился сзади, обжимая ладонями всё еще тонкую талию и совершая развратные действия.
— Мишка, отстань! — шипела девушка, неуверенно и не слишком охотно подыскивая аргументы: — Юлька проснется…
— Ничего, она еще маленькая.
— Я стесняюсь при нем… — капризно завела Рита. — Кот всё видит…
— Отвернись! — велел я Коше, и тот глянул на меня одобрительно.
Полчаса спустя мы угомонились. Рита сидела у меня на коленях, обнимая за шею, и дышала в ухо, изредка целуя, а я расслабленно гладил ее спину.
— Ты весь в муке… — пробормотала девушка.
— Отряхнусь, — я приложился губами к ее волосам, и подул теплом.
— А ты в курсе… — загадочно начала Рита. — Настя беременна!
Она выдохнула сию благую весть с ожиданием всякой женщины на бурю эмоций, и я не стал ее разочаровывать.
— Да ты что? — по-моему, мне удалось изобразить крайнюю пораженность. — Ну, надо же…
Не говорить же подруге дней моих суровых, что Настя сама мне позвонила, и минут пять верещала в эфире, захлебываясь от непонятной мужчинам радости…
— Ага! — довольно поддакнула Рита. — Она на УЗИ ходила, почти трехнедельный срок!
— Почти, как у нас, — улыбнулся я, обнимая вестницу. — Тоже после нового года… Ивановна появится на свет. Ну, или Иванович…
— Да-а… — затянула девушка, подлащиваясь, и вздохнула, как мне показалось, чуть-чуть расстроенно: — А ты опять уезжаешь…
— Кто тебе сказал?
— Наташка звонила… Володька едет, Витёк… Ромуальдыч уже там! А нам переживай… Скажи мне, что всё будет хорошо…
— Всё будет хорошо, и даже лучше! — прошептал я Рите на ушко, и поцеловал мягонькую мочку.
Пока меня не было, степь помаленьку отцветала. Тюльпаны раскрывались редко, зато повсюду алели маки, даже редкая трава на проплешинах была будто обрызгана красными капельками.
Ветер разливами клонил ковыль, и нагонял горьковатый полынный дух. А небо потихоньку линяло, готовясь к знойному солнцепаду.
Впрочем, степные красоты меня не слишком волновали — наш автобус подъезжал к стартовому комплексу для Н-1 «Раскат». Пусковых установок выстроили сразу две — глаза издали примечали пару гигантских башен обслуживания, каждая с 50-этажный дом. А четыре решетчатых вышки молниеотводов поднимались еще выше.
— Через нее будем садиться в корабль, — приглушенно сказал Почтарь, кистью указывая на башню из стальных балок, схожую с треугольником. — Заправимся, и она откатится в сторону…
— А ракета? — заерзал Корнеев. — Не упадет?
— Ракета останется на стартовом столе, — уверенно заговорил Кубасов в аккуратном костюме и при галстуке. — Ее держат за днище сорок восемь пневмомеханических замков.
— Не убежит! — рокочуще хохотнул Устинов.
Министр обороны сидел к нам лицом, рядом с суетливым Козловым, генеральным конструктором, и насупленным Глушко, давнишним соперником Королева, знающим толк в двигателях.
— А долго еще? — поинтересовался я, жадно глядя в окно.
— Ну, как долго… — Козлов нервно-зябко потер ладони. — Тут рядом, на площадке сто двенадцать, монтажно-испытательный корпус — туда по железной дороге привозят ступени «Раската», и собирают вместе… э-э… лежа. А ТМК… э-э… тяжелому межпланетному кораблю устраивают предполетную проверку во-он в том МИКе, на площадке 2-Б. Потом его накроют обтекателем, отвезут на заправку — и подадут к ракете. Мороки хватает! — хихикнул он. Покосился на сумрачного Глушко, и добавил: — Главное, что с двигателями разобрались. А то, представляете, десятки ЖРД сразу! Помню, как наша красавица падала… Тридцать огневых струй складывались в общий факел так, что вокруг продольной оси возникал мощный крутящий момент. Мало того, что ракета вращалась, так ее еще и скручивало!
— Все равно, Дмитрий Ильич, даже двенадцать двигателей — это слишком много, — кисло вымолвил Глушко, — надо довести их число до четырех, как на «Сатурне-5».
Устинов развернулся к нему всем корпусом.
— «Раскат» отлажен, Валентин Петрович, — внушительно забасил он. — Спасибо вам, что перевели вторую и третью ступень на водород — теперь у нас есть тяжелая ракета-носитель Ее хватит, чтобы вывести на орбиту блок большой орбитальной станции в сто тонн, а вот наши, советские, челноки запускать… Пора браться за супертяж, товарищ Глушко, за ваш «Рассвет»!
Дмитрий Ильич благожелательно кивал, а Глушко резко побледнел, и замямлил, краснея от воскресших надежд:
— Да мы, в принципе, в инициативном порядке… Мы работали… Работаем над «Рассветом»! Там планировался… там будет центральный блок с четырьмя двигателями, работающими на водороде и кислороде, а к нему — вот так! — он показал на вздрагивавших пальцах, — крепится и полезная нагрузка, тот же челнок, и ускорители, от четырех до восьми, чтобы запускать в космос и сто, и сто пятьдесят, и даже двести тонн!
Автобус остановился, развернувшись, а Валентин Петрович продолжал с жаром втолковывать Устинову, какие ослепительные перспективы открываются перед советской космонавтикой.
Кубасов с Почтарем вышли, посмеиваясь, Козлов снисходительно улыбался. Он-то добился своего, продолжил начатое Королевым, и еще лет десять его Н-1 станет возносить на орбиту спутники и модули станции «Мир».
— Дмитрий Ильи-ич, — подлизывался Корнеев, — а правда, что станция будет большой? Я имею в виду, по-настоящему большой?
— Да куда уж больше! — хмыкнул генеральный. — Тысяча тонн весу, семь тысяч кубометров объемом, экипаж из пятидесяти человек! И это же не просто станция, вроде «Салюта», а и орбитальная верфь, орбитальный завод. Товарищ Байбаков рассчитает для «Мира» нормы выработки, и пусть только не выполнят план! Сразу премии лишим!
— Здо-орово… — выдохнул Витёк.
— А мы будем водилами! — расхохотался Почтарь. — Стартуем на «челноке», доставим на орбиту сырье или смену, а на Землю — с готовой продукцией! Нет, правда, здорово…
Устинову все же удалось вырваться из плена у восторженного Глушко — широкими шагами министр приближался к нам. Валентин Петрович тут же вцепился в Ромуальдыча.
— Ну, как вам экскурсия? — улыбнулся Дмитрий Федорович.
— Класс! — заценил Корнеев. — Плохо, что наше «изделие» не запустят…
— А это на крайний случай, — криво усмехнулся Устинов. — На самый крайний! Михаил, — он по-медвежьи развернулся ко мне. — Вы как, готовы?
— Всегда готовы, — без улыбки ответил я. — Проще всего запустить ту модификацию инвертора, что склепали новосибирцы — она идеально умещается под обтекателем. Мы тут покумекали со здешними спецами — и отволокли «изделие» в МИК. Стыковочный узел присобачат со стороны эмиттера. Выводим инвертор на полярную, стыкуем с «Алмазом-4» и…
—…Открываем огонь! — жизнерадостно заключил Корнеев.
— Балбе-ес! — ласково затянул я. — Знаешь, что в этом случае увидят космонавты с борта ДОС? Как по всей Земле красивыми, такими, огоньками пыхают термоядерные взрывчики! А лет через двадцать те американцы, что не сгорят сразу или не вымрут потом, изберут всем своим полудохлым племенем… Ну, не президента, конечно, а вождя. Устроят охоту на одичавших коров! С дубинами и копьями… А ученых будут сжигать на кострах!
— Да мы и сами одичаем, — пробурчал Устинов. — Ладно, поехали. Мне еще в Целиноград лететь — Язов туда перебрался, вместе со всем своим штабом. Валентин Петрович! Арсений Ромуальдович! По машинам!
Я оглядел циклопические башни обслуживания, и поднял глаза к небу. Где-то там, за голубым покровом атмосферы, наверняка кружит, наматывает витки спутник-шпион.
Осмотревшись — никто не видит? — я вытянул вверх руку, и показал средний палец.
«А вот вам всем!»
Даунинг молча разложил перед президентом глянцевые фотографии.
— Джек, — буркнул Рейган, — вы думаете, я могу разобрать, что тут изображено?
— Эти фото переданы со спутника «Кей-Хоул Кристал», сэр, — директор ЦРУ постучал ногтем по плотной карточке. — На снимке — космодром Тюратам. Три дня назад из Новосибирска сюда доставили боевую инверсионную установку «Факел». Вот она на железнодорожной платформе под брезентом… А вот ее завозят в МИК… По сообщениям нашего агента, инвертор снабдили стыковочным узлом и уже накрыли обтекателем. Все ступени ракеты Н-1 находятся в другом монтажно-испытательном корпусе, их проверяют и соединяют.
Лицо Рейгана обрюзгло.
— Значит, — медленно выговорил он, — время истекло…
— Сэр, — негромко сказал Даунинг, — наши аналитики не уверены, что ракета готовится для доставки на орбиту именно «Факела». Дело в том, что здесь, — он ткнул пальцем в снимок, — на площадке номер 2-Б, в МИКе для космических аппаратов, ведется предстартовое тестирование тяжелого межпланетного корабля «Заря-1»…
— Джек, — сухо молвил президент, кривя губы, — а когда ваши аналитики уверятся? После старта ракеты? — он с такой силой сцепил пальцы, что те побелели, и глухо заговорил: — НАСА работает днем и ночью, но всё равно, ожидать шаттл «Челленджер» раньше зимы бессмысленно. Всё, Джек, мы начинаем операцию «Щит пустыни»!
Рейган тяжело поднялся из-за стола.
— Что касается вашего участия в… м-м… общей миссии… — он навел взгляд на своего визави, как прицел. — Кстати, ваш вклад, Джек, очень и очень важен! Если эти чертовы джихадисты не поднимутся вовремя, советская ПВО ссадит бомберы, и тогда русские пойдут с козырей, а у нас сплошь двойки да шестерки на руках…
— Не беспокойтесь, сэр, — Даунинг встал и слегка поклонился. — Флеш-рояль не обещаю, но фулл-хаус вполне!
«Ставки сделаны, — звенело у него в голове, — ставок больше нет…»
Забираться внутрь нашего «танка», как мы вольно прозывали мобильную инверсионную установку, было некому, кроме руководителя проекта. Меня, то есть.
Разумеется, любой мехвод справился бы куда лучше моего, а секретность?
— Не царское это дело… — пропыхтел я, тискаясь под командирской башенкой и мимо шкафчика, набитого электроникой.
— Может, на буксире? — глухо донесся голос Киврина сверху. С брони.
— Да ну! — отозвался я, кряхтя. Держась за поручень одной рукой, другой откинул спинку сиденья, и с облегчением плюхнулся.
— Чего? — Володька просунулся в люк, и голос его прозвучал четко.
— Нормально, говорю! Смотри там…
— Ага!
Стоило завести дизель, и тупой рокот мигом отсек любые иные звуки. Вибрация отдавалась через тонкие подошвы ботинок, пуская дребезг по откидному столику — шариковая ручка медленно доползала до кромки…
«Упадет… Да и черт с ней».
Я приник к мягкому нарамнику перископа, и стронул тяжелую машину. «Танк» заворчал, лязгая «гусянками».
Левый рычаг на себя… МИУ выровнялась — сходни трала, «запряженного» зеленым «КрАЗом», вроде параллельны…
«Интересно, — подумал я, — кто сказал: „МЯУ“? Юм-мористы…»
В поле зрения возник Киврин. Он помавал обеими руками, зазывая меня на полуприцеп. Я медленно тронулся, направляя «танк», и добавил газку, лишь только траки заскрежетали по откинутым аппарелям. Вроде ровно…
Володька суетился, бегая по тралу, а «МЯУ» мягко перевалилась, подгребая ближе к тягачу. Киврин скрестил руки — всё!
Ну, всё, так всё… Уф-ф!
Я вылез наружу, с удовольствием принимая ласку горячего степного ветра — пот высох мигом.
— Етта… И куда его? — из кабины «КрАЗа» выглянул Ромуальдыч.
— На космодром! — я сдернул шлем с головы, и пригладил влажные волосы. — Поставим в один ангар с «изделием».
— А, ну правильно… Целее будет. Садись!
— Не-е! — отказался я. — Лучше тут, на ветерке!
Блеснув зубами, Вайткус скрылся в кабине, и вскоре тягач зарычал, с натугой потянул за собой трал. Вообще-то, по всем правилам, МИУ полагалось тщательно укрыть брезентом, но мне, если честно, лень было следовать всем пунктам инструкций. И я, довольно стеная, уселся на тот самый брезент, сложенный у панелей инвертора. Плацкарт!
Погромыхивая, трал катился по проспекту Карла Маркса, застроенному пятиэтажками. Отмахнула назад окраина Ленинска, потянулись ухоженные огородики, сменяясь невозделанной степью.
Простор радовал зеленью — трава увянет ближе к середине лета, и только лиловые разливы шалфея среди бурых злаков напомнят о степной жизни. А вдали уже завиднелись башни космодрома.
Даже жалко делалось — так бы и ехал, откинувшись на теплую панель, да глядел из-под руки на плоскую землю…
У КПП «КрАЗ» сбросил обороты, и притормозил. Бравые десантники обошли трал, с любопытством разглядывая невиданный аппарат.
— Жека⁈
Я сперва не поверил, но глаза выхватывали знакомое лицо. Зенков недоуменно завертел головой.
— Эй, десантура! — захохотал я.
Лишь теперь товарищ прапорщик заметил одноклассника — заулыбался, заорал:
— Мишка! Ты, что ли?
— Что ли!
Женька ловко запрыгнул на трал, оттуда на броню, и стиснул мою руку сухими, жесткими пальцами.
— Здорово! Ну, ничего себе! — вопил Зенков. Хлопнув меня по плечу, крикнул сослуживцам: — Дружбан мой! Гражданский, а уже две «Красные звезды»! За Останкино и…
— За Инджирлик! — подал голос Вайткус с подножки.
— Привет, Ромуальдыч! Ну, вообще!
— А ты в курсе, что Почтарь здесь?
— Паха, что ли? — изумился Женька.
— Паха! — фыркнул я, и вздернул палец вверх, добавляя в голос почтения. — Летчик-космонавт СССР Павел Почтарь! Понял? И, между прочим, Герой Советского Союза.
— Отстал я от жизни, мон шер! — расплылся в улыбке Зенков.
— Как твоя Юлька? — перевел я разговор на приземленную тему.
— Растет! А твоя? Сколько ей? Полгода есть уже?
— Четыре месяца! Твою догоняет.
— Ха-ха-ха!
Тут из тени «теремка» КПП выплыл огромный десантник, поражавший шириной плеч.
— А старт когда? — прогудел он. — А то мы не местные. Охота посмотреть на ракету! Настоящую чтоб!
— Завтра утром старт, не проспите! Почтарь, кстати, летит, Кубасов и Рюмин.
— Здорово! Подъем объявлю затемно! Ха-ха-ха!
Заработав еще с десяток дружеских тычков, да увесистых шлепков, я помахал однокласснику, спрыгнувшему на пыльное шоссе.
— До завтра!
— Давай!
«КрАЗ», погромыхивая тралом, набрал скорость, и фигурки десантников удалились, плавясь в ярком солнце. Меня кольнула школьная ностальгия. Родимая «12-я»… Десятый «А»… Циля Наумовна, Макароныч с Полосатычем…
«Это было недавно, — прорезался в памяти голос Хиля, — это было давно…»
Остров Диего-Гарсия совсем невелик — обычный атолл, затерянный посередине Индийского океана. Неровным, рваным кольцом он обрамляет голубую лагуну. Объехать ее можно за час, но ничего, кроме белого кораллового песка, кокосовых пальм и чахлого сахарного тростника, не увидишь.
Лет за десять до описываемых событий местное население отсюда депортировали, чтобы не мешали строительству стратегического объекта, и на берег высадились американцы.
Русские ударно строили свои базы в Восточной Африке, обосновались на Сейшелах, и Пентагону такая активность пришлась не по нутру. Вот и стал Диего-Гарсия «противовесом советской экспансии».
В лагуну вытянулись пирсы глубоководных стоянок для кораблей, вплоть до авианосцев, а берег застроили стоянками, ангарами, радарами, резервуарами… Всё ради крупного военного аэродрома с двумя «взлетками». В случае чего, можно и шаттлу сесть, и пассажирскому «Боингу», но пока что на базе «гнездились» тяжелые бомбардировщики «Б-52».
Пилот Корбен Мак-Рэшли всегда мечтал послужить на благословенном Диего-Гарсии, прозванном летчиками «Островом фантазий». А что? Потерянный и возвращенный тропический рай — да за счет налогоплательщиков!
Надо только взять джип, и отъехать подальше, затеряться в гуще пальм, окунуться в прозрачную воду лагуны, теплую и обволакивающую. Красота!
А служба… Ну, что служба? Раза два они вылетали, чтобы напомнить о себе. Покружили у берегов Ирана, прошлись вдоль аравийского берега… Хотели поперек Африканского Рога махнуть, но тут в воздух поднялись русские перехватчики, а с ними лучше не связываться…
…Ближе к вечеру Корбен решал непростую задачу: чем заполнить время до отбоя? Цедить виски со льдом, пока не сморит сон? Или все же рискнуть — и подкатить к Джоан, вертихвостке из госпиталя?
Командование решило за него, объявив тревогу. А уж какая она — учебная или боевая, выяснится позже. Главное, успеть вылететь, прежде чем русская ракета с ядерной начинкой рванет над лагуной. И Мак-Рэшли выскочил из офицерской казармы, как ошпаренный.
— Fuck! Fuck! — ронял он на бегу, словно брызги слюны.
Уолтер Браун, гнавший на джипе, подобрал его, затормозив так, что кургузый «Виллис» едва не встал на передок.
— Падай!
Худой, усохший Зэбони, оператор РЛС, и вечно румяный Крис, оператор РЭБ, расселись на заднем сиденье. Корбен запрыгнул на переднее, и машина резко взяла с места.
Мордатый Уолтер, еле ворочая бычьей шеей, вытолкнул:
— Карт-старт! Сечешь?
Мак-Рэшли похолодел.
— Что-то серьезное, командир?
— Скоро узнаем, — буркнул Браун, выжимая газ до упора.
Подхватив смуглого Лопеса, штурмана, джип пролетел под шлагбаум, выворачивая к огромному «Б-52», пластавшему крылья над стоянкой. Летчики гуськом поднялись в кабину через нижний люк. Все, кроме Корбена.
Запустить двигуны «Стратофортресса» можно двумя способами. Первый — штатный, требующий техников. Это, когда к самолету подтягивали кабели да пневмошланги, и запускали четвертый двигатель, а от него — пятый, который с другого борта. Потом четвертый запускал одновременно первый, второй и третий, а пятый — шестой, седьмой и восьмой. Процедура скучная — и долгая.
Однако по тревоге пользуются скорым «картридж-запуском».
В каждый двигатель «Б-52» встроен пиростартер, наподобие тех, что раскручивают турбины крылатых ракет. Энергии в картридже, пиротехническом элементе величиной с кружку, хватает, чтобы раскрутить вал.
Перебегая от двигуна к двигуну, Корбен открывал лючки и засовывал картриджи. Третий… Пятый… Восьмой!
— Запустить все двигатели! — трубно взревел Браун.
Запыхавшийся Корбен тут же вдавил кнопку, и выставил РУДы в нужное положение. За остеклением пилотской кабины повалили черные дымы — газы, отработавшие в пиростартерах. Мак-Рэшли досчитал до пятнадцати…
— Седьмой не запустился!
— Выруливаем!
Огромный бомбер медленно покатил по рулежке.
— Запущены все двигатели!
— О’кей! Приготовиться! Взлет с минимальными интервалами!
«Б-52» разгонялся по гладкому бетону, толкаемый турбореактивным грохотом. Океан в конце полосы стремительно приближался… У-ах! Летучая громада трудно, будто нехотя оторвалась от тверди, набирая высоту.
Мак-Рэшли глянул за стекло. Следом взлетал второй «Стратофортресс», третий разгонялся, четвертый выруливал…
— Отправимся вчетвером, плюс танкер, — пробурчал командир, теребя журнал кодовых сигналов. Сравнив их с индивидуальными кодовыми карточками, он нахмурился, и выбрал нужную — с боевой задачей. — Так, парни, — выдавил Уолтер севшим голосом. — Тревога не учебная. Летим бомбить Тюратам!
Корбен мгновенно вспотел.
— Следуем… — хрипло скомандовал Браун, обозлился и прочистил горло. — Следуем в контрольную точку!
Мак-Рэшли зажмурился. В контрольной точке им либо дадут новую цель, либо отменят старую, назначенную до вылета.
«Лишь бы отменили!» — взмолился пилот.
Стемнело быстро, но Каххар терпеливо выжидал отбоя. Завернувшись в теплый стеганый халат, он лежал на спутанной прошлогодней траве, как на матрасе, а прямо перед ним — руку протяни — натягивались плети колючей проволоки.
За оградой раскинулись владения 536-го зенитно-ракетного полка. Сами ракеты отсюда не увидишь, пусковые установки скрыты за валами капониров, зато на фоне слабого зарева, встававшего над вечерним Душанбе, просматривались, хоть и смутно, насыпные курганы. Русские загнали на них приемо-передающие кабины-кунги кругового обзора. Те раскорячились на колесах, и неутомимо вращались, удерживая антенны локаторов. Левее вырисовывались радиовысотомер и запросчик.
Каххар Набиев облизнул сухие губы. Страх скручивал внутренности, будто завязывая кишки в узел. Зря, зря он полез в полевые командиры, но выбор-то какой? Не будешь в активе — не видать тебе долларов! Всё приберет жирный, жирнючий Гафур по кличке «Тощак», а твой удел — жрать черствые лепешки, да мечтать о трюфелях под коньячок, столетний, как минимум…
Каххар оскалился. Нет уж, худышка, обойдешься как-нибудь! А уж он-то свое урвет…
Блеснул свет прожектора, и Набиев мгновенно сунулся лицом в траву — луч пробежал мимо, выбеливая бурьян.
— Каххар-джан! — громко зашептал Расул, и сразу повеяло чесноком. — У руси отбой!
Набиев подтянул руку — волосатое запястье обжимал серебряный браслет «Тиссо» — часами его наградил куратор из самой Америки.
— Ждем пятнадцать минут, — важно сказал он, — и выдвигаемся!
— Понял, Каххар-джан…
Оттикала четверть часа, и тихий свист послал вперед группу разграждения. Неуклюжий Расул преображался в эти минуты, становясь ловким и гибким. Защелкали кусачки, зашуршала колючая проволока…
— Вперед!
«Воины Аллаха» торопливо проползли на территорию военчасти, волоча за собой гранатометы. Группа прикрытия Хакима шуршала в стороне, тихонько лязгая затворами «калашниковых». Сам Хаким возился с излюбленным «ручником».
— Работаем!
Джихадисты разбежались, низко пригибаясь к земле. В темноте сверкнули слабые вспышки бесшумных пистолетов — снимали часовых.
Из темноты выдвинулся молчаливый Махмуд, глянул вопросительно.
— Действуй, — вытолкнул Набиев.
Махмуд даже не кивнул — нырнул в ночь, и пропал. Каххар зябко передернул плечами — этого равнодушного убийцу он и сам побаивался. Но надо же кому-то исполнять грязную работу! Например, вырезать спящих рядовых в казарме, начиная с дневального…
Полчаса — и все заняли свои позиции.
«А вот теперь — пошумим!» — ухмыльнулся Каххар, полагая, что изгиб его тонких губ выглядел бы зловеще при свете дня.
На фоне темной приземистой казармы вспыхнул огонек спички. Замерцал, описывая круг, и потух.
— Аллах акбар!
Короткий грохот выстрелов смел тишину. Пьяно вихляясь, пролетели гранаты, и рванули, просаживая тонкие стенки кунгов. Вспышка взрыва запечатлела, как клонятся и падают решетки локаторов. Из выбитых дверей кабины вырвалось пламя, его суетливое колыханье осветило место битвы.
Автоматная очередь, застрочившая из ночной черноты, поразила троих. Взвизгнул Саид, ломаясь в поясе. Упал Абдулла.
— Руси! Руси!
Проклиная всё на свете, Набиев вскинул гранатомет, и выстрелил по кунгу радиолокаторного запросчика — стреляли оттуда. Взрывом вышибло боковую панель, кудрявый сполох огня осветил вскочившего стрелка. Грохнул «Кольт» Махмуда, и «руси» упал, роняя «калаш».
Успокаивая тарахтящее сердце, Каххар приблизился к врагу. Тот был еще жив — сидел на земле, раскинув ноги, прислонившись к колесу кунга, и зло щерился, рукой зажимая распоротый живот.
— Заполучил, русский свиноед? — оскалился Набиев, замечая неподалеку Махмуда с Расулом.
— Ч-чурки… — заклекотал руси. — Заполучи, фашист!
Свободная рука смертельно раненого человека дернулась в последнем махе. Каххар ощутил поганое тепло между ног — кишечник опорожнился от мгновенного ужаса — но почувствовать стыд не успел. Заляпанная кровью «лимонка», посверкивая ребристым рифлением, взорвалась.
Седьмой час полета вымотал весь экипаж. Наверное, именно поэтому командование разбило маршрут надвое. С Диего-Гарсии в Пакистан, на «аэродром подскока», а уже оттуда — к цели.
«Стратофортресс» мог вполне долететь до чертова Тюратама, разбомбить чертов космодром, и вернуться, но в Вашингтоне побоялись «человеческого фактора»… К тому же, надо было убедиться, что отряды джихадистов нейтрализуют ПВО. Иначе не фиг «вторгаться в воздушное пространство СССР»…
Мак-Рэшли уныло вздохнул. Он терпеть не мог ночных посадок, но выбирать не приходилось.
Полный мрак вокруг, вверху и внизу, и только редкая россыпь огоньков наискосок — военная база в Пешаваре угодливо подстелила плохо освещенную взлетно-посадочную полосу.
— Корбен, набор две тысячи футов влево.
— Понял вас.
— Правым разворотом, курс первоначально ноль-три-ноль.
— Вас понял. Уточни схему захода.
— Набирай эшелон сто восемьдесят.
— Набираю.
— Слабый ветер на эшелоне сто восемьдесят, — донесся корявый английский с базы. —. Видимость восемь миль. Сцепление ноль запятая семь.
— Информацию принял.
— Расчетное снижение… Снижаюсь тысячу двести.
— Работайте с посадкой. Удаление тридцать, правее двести.
— Подходи к глиссаде!
— Понял… Вошел в глиссаду, шасси выпущено. К посадке готов!
— Удаление пятнадцать. На курсе. На глиссаде. Посадку разрешаю.
— Принял.
Бомбардировщик сотрясся, грузно касаясь бетона, и покатил.
— Посадка! Освобождайте полосу!
— Полосу освободил, работаю с рулением.
Коротко выдохнув, Уолтер объявил глухим голосом:
— Запас времени — пожрать и подремать. До Тюратама — два часа лету! Пошли, перекусим хоть…
Корбен обессиленно привалился к спинке кресла. Над русским полигоном они появятся на рассвете. Два часа туда, два обратно…
«Успеем? Или…» — пилот болезненно сморщился.
Думать об «или» не хотелось совершенно…
Это был настоящий подвиг — встать затемно, сварганить себе яичницу, сонно сопя на скворчащее яство… Спуститься по пустынному подъезду, впервые посочувствовав прикрепленным, что ночевали в «Москвиче» через улицу, и сесть в подкатившую «Волгу».
— Етта… Как спалось? — браво спросил Вайткус, выкручивая баранку.
— Вашими молитвами, — буркнул я.
Ромуальдыч хохотнул, набавляя скорости. Фары, подметавшие асфальт, высветили лохматую псину, не спеша трусившую поперек проспекта.
— Зато увидишь старт вблизи! — громко толковал водитель. — Говорят, незабываемое зрелище.
Успев задремать, я ответил, не раскрывая глаз:
— Лучше бы сон досмотреть, хоть он и забудется!
— Есть кофе в термосе, — глянув на меня, деловито сообщил Вайткус. — Дать?
— На меня кофе не действует… Ну, дайте…
Наверное, Ромуальдыч заварил особые зерна — я выхлебал половину алюминиевого стаканчика, и сонливые мозги будто кто щеткой протер.
— Крепок, зараза…
— А то!
На востоке, у далекого края степи, лишь зачинался рассвет, вытягиваясь серыми сумерками, а на космодроме всё давно пришло в движение. Бодро горели желтые фонари, голубоватые лучи прожекторов выхватывали из тьмы великанскую башню обслуживания.
Досталось электрического сияния и ракете. Н-1 только-только подвезли, и громадный транспортер-установщик с усилием расправлял свои гидравлические члены. Ракета, вытянувшись под углом, медленно, как минутная стрелка часов, поднималась к вертикали — вся серая, и только последняя ступень опрятно белела.
— Етта… Красавица!
— Угу…
Ромуальдыч свернул к МИКу, где снаряжали космические аппараты, и остановился у ангара. Возле запертых ворот бдели десантники — я узнал того самого громилу, которого встретил вчера на КПП. Жека звал его «Квадратом» — один в один!
«Квадрат» ухмыльнулся, словно читая мои мысли, и лихо козырнул. Но документы все равно проверил — служба.
— Бди, бди… — проворчал Вайткус, пряча пропуск. — А то ходят тут всякие…
Мы вошли в гулкое помещение, и включили свет. Корнеев, дежуривший ночью, заморгал, прикрывая глаза ладонью.
— Поспать уже не дадут… — забрюзжал он, причесывая растопыренными пальцами взлохмаченную шевелюру.
— Дрыхнем на посту? — грянул я с театральным негодованием. — Ромуальдыч, к стенке его!
— Етто можно! — кровожадно улыбнулся техдиректор.
— Да ну вас! — обиделся Витёк. — Я чуть не поверил, что… того… в расход… Спросонья!
Посмеиваясь, я обошел ангар. Грозный «Факел» под белым обтекателем соседствовал с «танком», и МИУ казалась «Запорожцем», припаркованным рядом с «БелАЗом».
— Хэ-э-э… — раззевался Корнеев, и мой рот тоже повело вкось.
Если хорошо подумать, в нашем дежурстве не было особой нужды. Только, если вдруг Москва передумает — и даст команду срочно запустить на орбиту инвертор, чтоб янкесам неповадно было.
«Не-е… — зевнул я, уверенный в миролюбии Кремля. — Не даст…»
Ромуальдыч, хоть и не чистокровный прибалт, но сердцем разделял идеи немецкого орднунга. А посему трудолюбиво запускал ЭВМ и прогонял тесты по «Факелу».
Ну, а мне, стопроцентному русскому, сам бог велел отлынивать. Я выглянул «на улицу», и столкнулся с Зенковым.
— Привет, «кусок»! — ухмылка моя вышла, как у гопника.
— Но-но-но! — заносчиво выразился Жека. — Эта роль ругательная, и я прошу ее ко мне не применять! Здравия желаю! Что, дублирующая полезная нагрузка?
— Типа того!
— А мне, между прочим, скоро поступать! — Зенков поднял палец и задирал его все выше с каждым определением: — В Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное командное…
— Да понял я, понял! — мой смешок сменился вздохом. — Все растут, один я…
— Так ты вырос уже, Мишка! Впору Михаилом Петровичем величать! Осталось в академики выйти, стать директором института, и…
—…Отлить себя в бронзе, — усмешливо кивнул я, продолжая ряд.
Мы помолчали, глядя на восход. Там небо по всему горизонту наливалось розовым. Зоревые лучи расталкивали ночную тьму, освобождая дорогу солнцу. И вот краешек светила заалел, вытягивая смутные тени. С добрым утром!
— А Пашка где сейчас, не знаешь? — спросил Женька, прищуром встречая зарю.
— Их сейчас щупают, просвечивают, просят сказать: «А-а-а»… Или, может, уже скафандры примеряют.
— Да-а… — зажмурился Зенков. — Хороший у нас класс был!
— Почему был? Он и сейчас никуда не делся.
— Ну, да! Вот, и академик из наших выйдет, и кинозвезда, и межпланетник…
—…И генерал, — подхватил я, и растопырил пальцы буквой «V». — Два генерала!
— Объявляется часовая готовность! — разнеслось по громкой связи.
Мне вдруг стало хорошо, радостно даже, а в голове зазвучала песенка, еще не сочиненная в реале: «От чистого истока в прекрасное далёко, в прекрасное далёко я начинаю путь…»
«Давно начал, — поправил я себя. — Прямо туда и иду».
Часом позже развиднелось совершенно, и над космодромом раскинулось необъятное синее небо. Лучезарный воздух сквозил, донося травяной дух, а ракета высилась пугающе близко — исполинская, как «Сатурн-5», но, в отличие от американского супертяжа, красивая и законченная в своем совершенстве.
Автобус давно убрался со стартового комплекса. Ромуальдыч погонял автоматику, погонял нас с Корнеевым, успокоился — и деловито отворял двери подземного бункера.
При запуске прячутся все… кроме космонавтов. Трое «межпланетников» терпеливо выжидали старт в огромном ТМК.
— Вниз! — приказал Вайткус, и мы с Жекой, оглядываясь, послушно скрылись за толстой дверью. Зенков первым ссыпался по гулкой лестнице, и с ходу приник к перископу.
— Отведены фермы обслуживания! — лязгала громкая связь. — Внимание! Минутная готовность…
Жека возбужденно задвигался.
— Сброс ШО… Ключ на старт! Протяжка-один…
Прапор чуть ли не танцевал на месте. Помешкав от избытка солидности, я пристроился к соседнему перископу — ракета открылась мне, словно видимая в бинокль.
— Продувка… Ключ на дренаж… Протяжка-два… Наддув…
Напряжение пульсировало, ощутимое почти физически.
— Предварительная!
Я сглотнул всухую. Заискрили «зажигалки» — и хлынули потоки огня. Бетонный пол под ногами начал подрагивать, а табло на стене вело обратный отсчет: «7… 6… 5… 4…»
— Промежуточная!
Колоссальная ракета зависла, едва приподнявшись над циклопическим стартовым столом. Рев не гулял по бункеру — он сотрясал его, распирая чудовищной мощью.
— Подъем!
— Ура… — еле слышно вякнул Зенков, а я замертвел, увидев невозможное. Немыслимое.
В оптику перископа вплывал «Б-52»… И еще один, и еще — они летели строем по четыре, уступом, как «Юнкерсы» в войну!
Эту мысль я додумывал на бегу. Сорвавшись, бросился к лестнице. Буквально взлетел, раскрутил штурвальчик запора — и вывалился наружу, под тяжкий грохот старта.
Н-1 поднималась замедленно, с царственным величием. Налетающий бомбардировщик выпустил ракеты «воздух-воздух», но их смело бушующим факелом огня.
«Факел»!' — пронзило меня.
Не, инвертор пусть лежит, куда его положили, но есть же «танк»! За мной, очумелые от грохота, в ангар заскочили Жека и часовой по кличке «Змей».
— Ворота! — заорал я. — Настежь!
Десантники бросились выполнять приказ, а я на секунду замер. «Б-52», чей рев терялся в громе старта, последовал за своими ракетами — самолет пронесся под Н-1, и титаническая тяга швырнула его вниз, ломая крыло. Битва гигантов завершилась эпично — плавно кувыркаясь, «Стратофортресс» грянулся о степь, распадаясь в клокочущих облаках пламени.
Отмерев, я нырнул в люк, тискаясь в узостях, и завел дизель. Прогревать было некогда, хватит МИУ и тех секунд, что понадобились мне — натянуть шлемофон.
Кто-то присел на место оператора. Я потянул рычаги на себя, и оглянулся. Разумеется, Ромуальдыч!
— Врубайте! — крикнул я. — К черту баланс энергии!
— Наводка за тобой! — толкнулось в наушники.
— Ладно!
«Танк» вырвался из ангара, проехался, скрежеща по бетону, и я, матерясь, перелез на сиденье наводчика. Наверное, никогда в жизни еще так не торопился.
Ракета уходила ввысь, а «Б-52» висели под небом втроем, описывая круг и оставляя за собой видимые грязные шлейфы выхлопов. Вот крайний открыл бомболюки, и вниз посыпались фугасы. Этот бомбер я и поймал в прицел, а комп взял «высотную цель» на сопровождение.
— Огонь!
Вайткус от души вдавил педаль. Мне на экране монитора хорошо была видна энергосфера, заключившая в себе едва ли четверть самолета. Но ему этого хватило — вся хвостовая часть распалась в сверхсолнечных вспышках. Фюзеляж прогорал, будто протаивал — возникали вдруг и ширились зияния с ослепительной лиловой каймой, срастаясь и распадаясь.
— Есть! — крикнул Ромуальдыч. — Готов! Драпают, что ли? А, нет… На второй круг заходят, гады!
Шепотом бранясь, я снова протолкнулся на место механика-водителя, и дал газу. «Танк» взревел, удаляясь от стартового комплекса — не хотелось бы в запарке срубить башню обслуживания.
Уж не знаю, был ли кто глазастый в американских экипажах или их предупредили заранее, но «Б-52» стали охотится за «МЯУ».
Открылись люки, и десятки авиабомб полетели к земле, бешено терзая степь. Здоровенная дура, как бы не в тысячу фунтов, рванула совсем рядом, с левого борта. Воздушная волна едва не перевернула «танк» — тяжелая машина вскинулась, замирая на одной гусенице, но тут вспух взрыв справа, и МИУ толкнуло обратно в колею. Досталось нам от этого «гостинца» изрядно — осколки гвоздили небронированный верх, как дробь — консервную банку. Сдох и загорелся двигатель, мне полоснуло по щеке, будто раскаленным лезвием, и просадило бедро.
— Да чтоб вас всех… Ромуальдыч!
— Ух… — отозвался Вайткус. — Надо же… Ты цел?
— Лишь бы наша бандура уцелела!
Электромотор взвыл, подворачивая «башню».
— Долетаешься ты у меня, зараза импортная…
Линии визира скрестились на «Б-52» с намалеванным стервятником в районе пилотской кабины.
— Огонь!
— Етта… Уцелела!
Фонтанами рентген, гамма-квантов и безобидного света забила передняя часть бомбовоза, разваливаясь до самых крыльев. Случайным рикошетом ударила отпавшая мотогондола — кувыркаясь, она догнала последний «Стратофортресс» и поразила его, разрывая борт.
Самолет перекосило, повело к земле, и я увидел, как в безоблачном небе Байконура раскрываются белые парашюты.
— Сбить? — азартно спросил Вайткус.
— Зачем? — я сдержался, чтобы не поморщиться — во рту было солоно и липко. — Бомбовоз грохнется сам, а этих… Выловим.
«Ох, до чего ж я устал…» — вязко тянулись мысли.
Щека горела резучей болью, в ботинке хлюпало… Волоча раненую ногу, я кое-как дополз до люка. Вылезти помог Ромуальдыч.
— Эк тебя…
— Да ладно…
— Зато еттих расколошматил!
— Ну, хоть что-то…
Вайткус сноровисто выудил индпакет, пока я вяло кромсал штанину новеньких джинсов.
— Сейчас… — бормотал Ромуальдыч. — Сейчас мы все сделаем… Вон, слышишь, воет? «Скорые», небось, с пожарными…
Я терпел первую медпомощь, отупело глядя на подбегавшего Зенкова, растрепанного — видать, берет посеял.
— Живые? — обрадовался прапор.
— Живучие, — промямлил я.
— Вы видали, как мы дали? — хвастливо выразился Вайткус, забинтовывая мне ногу.
— Ну-у… Вообще! — замотал Жека головой, не находя слов. — А я «Квадрата» послал с ребятами! Там… эти спрыгнули, с парашютами. Сейчас мы их оприходуем… Сразу пять Пауэрсов!
Они с Ромуальдычем еще долго гоготали, хлопотали, вызывали врачей, а я сидел на теплой броне, откинувшись на искореженную панель инвертора, и глядел в лазурное небо.
Там уже и следов никаких не осталось, и мы с Жекой пропустили довольный выдох радио: «Пятьсот тридцать секунд. Полет нормальный. Корабль „Заря-1“ вышел на орбиту».
Бездонная синь цвела над степью, а то, что к травяной горечи примешалась чадная вонь, это ничего. Так пахнет победа.
Долго я «дома» не был, уже и привычный запах выветрился из памяти… Хотя, что такое «дом»? Это же не строение, не жилье даже, а что-то нематериальное — духовное ощущение убежища.
Помню, когда мы переехали из Первомайска в Зеленоград, то долго привыкали к новому месту жительства, пока оно не обволоклось нашими чувствами, отношениями, воспоминаниями — и сделалось домом. А вот старая родительская квартира этого статуса лишилась, став чужой. Получается, мы носим дом в себе…
Философствовал я, завалившись на диван в гостиной. «Красный дом» ничуть не изменился, а вот жилплощадь как будто одичала, утратив с нами родство.
Рита быстренько навела порядок, словно винясь перед стенами. Второй час вдохновенно гремит посудой, сочиняет нечто изысканное и «специфис-ское»…
Выпрямив ногу, я поморщился — хворь не сдавалась. Рана затянулась, но нагружать конечность не стоило. Ну, и ладно, мне завтра на прием в «кремлевку»… Сто процентов — продлят больничный.
Стоило мелькнуть образу Кремля, как сознание тут же подтянуло памятное — Свердловский зал, полнившийся голосами. Гигантский купол словно умножал сдержанный человечий гомон — сюда пришли люди, достойные наград и званий, один Миша Гарин, он же Ваня Жилин, забрел сюда как будто по ошибке… Чуть тогда не поругался с Ромуальдычем!
Я ему толкую, что не за что меня «представлять», а он всё упорствует — подвиг, мол, разгром превосходящих сил…
Ох я и разбушевался тогда!
«Да какой, на фиг, героизм⁈ — шиплю, как Коша на соседского пса, но стараюсь щеки не надувать, чтобы шов не разошелся. — И почему тогда вас нету в списке награжденных?»
Нет, ну правда же, мы же вместе были, в одном танке! Спина к спине, плечом к плечу отражали налет зловредных империалистов!
А Вайткус ухмыляется только.
«Етта… — сказал он с чувством. — У меня еттих орденов — ну, просто завались! Полный иконостас. Даже „Звезда Африки“ есть, и „Ожерелье Нила“! Тебе нужней, да и кто из нас стрелял? Кто водил — и наводил? Ты! А мое дело маленькое… Скомандуешь: „Огонь!“, я педаль давлю…»
…Награды вручал, как издавна повелось, Председатель Верховного Совета. Товарищ Леонид Ильич Брежнев жал мне руку, я старательно улыбался, а потом долго разглядывал грамоту и две коробочки — с орденом Ленина и с Золотой Звездой…
…Кряхтя, чувствуя себя дедом на пенсии, я дотянулся до стопки свежих газет. Мы с Ритой выписывали «Комсомолку», «Литературку» и «Технику-молодежи». Лет через пять почтальон станет приносить еще и «Мурзилку»…
И о чем же сообщает ТАСС?
— Ух, ты… — хмыкнул я, кривя губы.
На передовой «Комсомольской правды» красовался некий Корбен Мак-Рэшли, пилот того самого «Б-52», который мы с Ромуальдычем «опустили» последним.
Что было дальше, я видел. Отложив хрустящую газету, включил телик, и устроился поудобнее, подложив подушку под бочок.
Хорошо быть хворым, особенно, когда ничего не болит! Ну, почти ничего…
«Международная панорама» уже шла — экран сверкал голливудскими улыбками, фотовспышками и черным лаком лимузинов. За кадром говорил Овчинников, любимый Ритин ведущий:
— На встрече в Рейкьявике советского президента сопровождали Председатель Совета Министров Владимир Алексеевич Кириллин, министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко и министр обороны Дмитрий Федорович Устинов. Надо отдать должное главе американской администрации — Рейган держался уверенно, даже артистично…
Первый Джентльмен белозубо блистал и жал руку Андропову — Юрий Владимирович прятал иронию в уголке губ.
—…Лидер так называемого «свободного мира» затеял опасную игру, поставив человечество на грань Третьей мировой, и потерпел поражение. Хорошо еще, что нашел в себе силы признать ошибку — и предложил переговоры на высшем уровне. Пожалуй, здесь стоит отметить пользу для СССР, ведь Рональд Рейган фактически сознался, что всячески поддерживал сепаратистов в Средней Азии и Закавказье. Но теперь, когда так называемые «джихадисты» помогли врагу напасть на СССР, даже их сторонники видят в них предателей. Следовательно, мы сможем скорее справиться с разгулом национализма, памятуя, что волнения и массовые беспорядки были инспирированы и оплачены из-за рубежа, — Всеволод Овчинников возник на экране, оживляясь и поправляя очки. — Тем не менее, самой большой сенсацией стало совместное заявление президентов СССР и США о запрете тахионного оружия, из-за которого чуть не разразился ядерный конфликт. Оказалось, что в последние годы советские и американские ученые совершили прорыв в исследованиях физического времени. В Советском Союзе, а год спустя и в Соединенных Штатах, были созданы так называемые хронокамеры, способные перемещать предметы в прошлое или в будущее, хотя и всего лишь на несколько минут. Разумеется, очень жаль, что величайшее научное открытие послужило войне, но уж таков наш разобщенный, раздираемый противоречиями мир, мир, который нам удалось спасти…
Подкравшись, Рита набросилась на меня со спины, целуя и тиская, но я был наготове, и перехватил радостно взвизгнувшую девушку, усадив к себе на колени.
— Попалась? — хищно заворковал обласканный.
— Ага! — довольно согласилась красна девица, и нежно прильнула, теряя игривый запал. — Всё? Ты больше не будешь секретным физиком?
— Разочарована? — улыбнулся я.
— Да ты что! — взвилась Рита. — Наоборот! Заживем, наконец, спокойно, а на место Ивана Жилина вернем Мишу Гарина! — она бережно провела пальцем по розовому шраму, и на ее щеках заиграли симпатичные ямочки. — Миш, а ты в зеркало смотришься хоть иногда?
— А как же? — мои брови вздернулись. — Причесываюсь после душа.
— И ничегошеньки не замечаешь? Вжился в роль! — хихикнула девушка. — Миш, твоя Сила перелепила тебе лицо! Неужели не видишь? Она тебя излечивает от косметической операции! Вон, всю ринопластику стерла, — меня чмокнули в нос, — а ты все больше походишь на себя!
— Нравлюсь? — мурлыкнул я, жмурясь.
— Очень! — выдохнула Рита, и отжалась, упираясь в мои плечи. — Пошли, буду кормить своего красавчика!
Из прихожей донесся вопросительный мяв.
— И тебя, и тебя! — засмеялась девушка, вскакивая с моих колен.
Я тихонечко крякнул, и встал, нагружая здоровую ногу.
«Да прибудет со мной Сила!»
Слабые, но «долгоиграющие» ионные движки порядочно разогнали ТМК. Чтобы выйти на орбиту вокруг Луны, пришлось чуток затормозить стремительный бег «Зорьки» — коровья кличка прижилась с подачи Рюмина, первого в мире штурмана космического корабля.
Разумеется, связь с ЦУПом не терялась, а секундную заминку можно не считать, но как облететь Венеру или высадиться на Марсе, не зная своего места во вселенной? Чем поможет Земля за миллионы километров, когда радиоволны четверть часа добираются в одну сторону? Нет уж, без своего навигатора на борту — никуда…
Почтарь длинно вздохнул. Минут на десять он оцепенел, глядя на серовато-жемчужный, отливавший серебряным расплавом шар Луны, трещинноватый, рябой и пупырчатый.
Павел задыхался от восторга, вбирая глазами густо кратерированную громаду извечного спутника Земли. Из командного отсека открывались наружу два прямоугольных иллюминатора — полное впечатление, что сидишь за рулем «КрАЗа», только вперед выдается не капот, а носовой отсек с корректирующей ДУ — двигательной установкой, а сразу за ним топорщит посадочные опоры лунный модуль.
Есть еще пара иллюминаторов, круглых, в рабочем отсеке. Оттуда хорошо видно Землю — голубой диск с мазками бурого и зеленого, зябко кутающийся в белые меха циклонов.
Дикость горных вершин, синие пласты полярных льдов, белопенный прибой, леса, пустыни, озера — всё размывалось, размазывалось под смутной лазурью атмосферы. А тут…
Сверкали, пропадая за рамой, зубцы громадных цирков, разломов, скал… Гребни кратеров сияли ртутным блеском, четко гранича с кромешными тенями.
Бесстыдно оголенная Луна, грузно вращаясь в черноте космоса, ясно давала понять — она всего лишь шар косной материи, битый-перебитый болидами и кометами. Контрастно проступавший скалистый рельеф, плывущий внизу, словно выворачивал карманы, доказывая: на Луне жизни нет.
Корабль снижался, и на гладкой поверхности Моря Дождей прорезались разломы, впадины кратеров, каменистые равнины, изрытые воронками, и закольцованные горные хребты.
— Селеноцентрическая скорость? — разжал губы Павел.
— Один запятая семь километров в секунду, — отчеканил Рюмин. — ОДУ отработала шесть минут. Высота орбиты триста пятнадцать километров.
— Переходим на «гибридную» траекторию. Готовь «одуванчик»…
— ОДУ готова, — поднял руку Кубасов.
Корабль, осаженный тормозным импульсом, сошел на слабоэллиптическую орбиту высотой сто двадцать километров, и канул за обратную сторону Луны. Здесь связь с Землей не работала, и штурман сказал вполголоса:
— Хорошо, что про бомбежку нам не сразу сообщили…
— Психанул бы, а? — ухмыльнулся бортинженер.
— Ага! — фыркнул Рюмин. — Летишь себе, летишь… Где-нибудь над ночной Америкой, а внизу вспышки, вспышки! Ба-бах! И нету Вашингтона!
— Ну-ну, — ворчливо вытолкнул Почтарь, заерзав. — А сам думаешь, что у нас накрыло — Киев или Челябинск!
— Так и я о том же!
Космонавты помолчали, следя за приборами.
— Нет, все-таки хорошая машинка! — Кубасов любовно погладил пульт, и подмигнул Павлу: — Эх, порулить бы…
— Сам заяву напишу, чтобы меня сняли с командиров, — мрачно пробурчал Почтарь.
— А чего так? — комично изумился бортинженер.
— А того! Тяжка командирская доля! — уныло вздохнул Павел. — Вы-то по Луне гулять будете, а мне на орбите торчать!
— Нэ журысь, Павло! — хихикнул штурман.
— Да иди ты… Готовьтесь, давайте!
Почтарь миновал агрегатный отсек по узкой «норе», и заплыл в жилой. Почему-то на Земле «Зорька» не впечатляла размерами, но в космосе… Величиной с американскую станцию «Скайлэб», и той же массы, ТМК поражал своей обширностью. Шагнуть из тесноты «Луча» в основной блок «Зари» — это все равно, что выйти из подсобки в танцевальный зал!
Корабль докручивал третий виток, растопырив две пары солнечных батарей, а громадную тарелку антенны устремив к Земле…
«Куда ж я его заныкал… А!» — подплыв к контейнеру с продуктами, Павел вытащил тубус со свернутым красным флагом, и проверил телескопический штырь. Работает.
Вывернувшись, он поплыл обратно, как ныряльщик. Кубасов и Рюмин в громоздких лунных скафандрах дрейфовали по командному отсеку.
— Валер, держи, — Почтарь сунул флаг бортинженеру, и тот сграбастал его обеими руками. — Всё, объявляется посадка на рейс до Луны!
— Мы как Пончик с Незнайкой… — прокряхтел штурман, тискаясь в переходном отсеке.
— Привет лунным коротышкам! — тут же отозвался Павел.
Хлопнул люк. Вздохнув, Почтарь притянул себя к креслу, и пристегнулся.
— Как слышите? — окликнули с Земли.
— Нормально, готовимся к расстыковке.
— Привет, земляне! — в наушники ворвался возбужденный голос Рюмина.
— Привет, Викторыч! — отозвался ЦУП. Кубасов с Рюминым оба были Валериями, так что различали тезок по отчествам. — А фразу ты заготовил? Что-нибудь этакое, про маленький шаг человечества?
— А как же! Только не при дамах!
На Земле старательно захохотали. Почтарь поддержал ЦУП кривой усмешкой.
— Расстыковку разрешаю, — кисло обронил он.
— Команда «Расстыковка» подана, — бодро отозвался Кубасов. — Начинаем ориентацию…
Павел помахал рукой отвалившему лунному модулю, хотя его экипаж вряд ли мог видеть жест прощания.
— Горит транспарант «Признак 'Спуск», — доложил Рюмин. — Запрет меток СОУД горит. Всё в норме.
— Приготовиться к посадке! Идем на спуск.
— Начали спуск! Высота сто одиннадцать километров…
Почтарь усмехнулся, вспомнив, как тезки спорили вчера. Луна лезла во все иллюминаторы, а эти всё о Марсе толкуют!
Павел им популярно объяснил, что сначала на «Красную планету» отправят тяжелый марсоход «Марс-4НМ», а уже потом наступит очередь пилотируемого ТМК, причем выйдет он вдвое больше «Зари» — под сто пятьдесят тонн! И собирать его придется на орбите, из двух половинок — МОК, орбитальный корабль, состыкуют с МПК, посадочным комплексом.
«Если полечу на Марс, — мрачно подумал Почтарь, — фиг останусь на орбите!»
— Штатно включился двигатель посадочной ступени, — толкнулся в уши напряженный голос Кубасова. — Высота пятнадцать километров, до места посадки четыреста восемьдесят километров. Всё в норме.
Павел замер, думая, что в ЦУПе пульс частит у всех. Он раздраженно вытер потные ладони о скафандр.
— Высота два запятая четыре километра, восемь запятая два километра до места посадки. Горизонтальная скорость сто пятьдесят два метра в секунду, вертикальная — сорок пять запятая семь метров в секунду. Начинаем дальний подход…
«Всё будет хорошо, как Мишка говорит, — успокаивал себя Почтарь, — иначе это не жизнь, а свинство…»
— Высота сто пятьдесят метров, — бормотал Рюмин вполголоса, чтобы не отвлекать тезку. — Расстояние до места посадки пятьсот пятьдесят метров. Горизонтальная скорость шестнадцать запятая восемь метров в секунду, спуск почти вертикальный. Начали ближний подход…
«Еще немного, еще чуть-чуть… Последний бой…»
— Высота сорок шесть метров… вертикальная скорость ноль девять метров в секунду… Высота шесть, скорость ноль пятнадцать… Есть контакт! Мы сели!
— Ур-ра-а! — завопил Павел.
Спустя полторы секунды его торжествующий клич подхватил весь ЦУП.
Монтаж новой хронокамеры (как хвастливо рассудил Корнеев — «третьего поколения») мы закончили, хоть и вчерне. Сама камера не изменилась — тот же стеклянный куб с наплывами составных магнитов сверху и снизу, плюс пристыкованный сзади техотсек. Удачная конструкция, чего ее перекраивать? А вот тахионный излучатель здорово «усох» — между толстым диском эмиттера и камерой мы вставили раздутый цилиндр УСП — установки совмещенных полей. Сразу большой, жирный плюс — мощность выросла чуть ли не втрое. Да и минус радовал наши души — тонн двадцать веса долой! Ни тяжеленных медных катушек, ни дорогого и капризного охладителя на жидком гелии. Красота!
НИИ Времени я покинул ровно в пять вечера, и гордо уселся в новенькую «Волгу» ГАЗ-25 — всю Ленинскую премию на нее истратил. Но машинка у горьковчан получилась — очень даже ничего. Движок в сто девяносто пять «лошадок», коробка-автомат, как у «Чайки», а уж до чего мягко катится! Так бы и ехал без остановки. Вот, что животворящая конкуренция делает, хоть и социалистическая!
С улыбкой послушав сытое урчание мотора, я нежно отжал рычажок, переводя с «С» на «Д», и машина тронулась, радуя водительское сердце. Судьба, однако, была сегодня горазда на пакости. Зазвонил радиофон.
— Алё? — недовольно буркнул я.
— Ты где? — по салону загулял напряженный голос Киврина. — Можешь подъехать к институту?
— Очень нужно? — вздохнул я, капитулируя.
— Чрезвычайно! И срочно. Марину я уже вызвал…
— Марину? Она же в отпуске, в Багдаде!
— Она в Москве, со всем семейством… — сухо парировал Володька, и закончил на нерве: — Давай, скорее!
Поминая работу, коллектив и аналитический отдел нехорошими словами, я развернулся на площади Френкеля, и вернулся в НИИВ. Правда, дверцей новенькой «Волжанки» не хлопнул — аккуратно прикрыл, до жирного клацанья замка.
«Ну, что у них там еще не слава богу? — растревожился я, шагая по светлому коридору. — Кто и чего учудил? Корнеев? Или Почкин? Да все они такие… Сякие…»
Переступив высокий порог лаборатории, мне пришлось остановиться, раздираемому целым набором шекспировских страстей.
В сторонке мялись нахмуренный Киврин и растерянный Корнеев. К Витьку жалась Ядвига, снедаемая любопытством, а на диван изящно присела Марина в стильном платье, непривычном для наших широт. Прислонясь к хронокамере и сложив руки на груди, стоял Ромуальдыч, задумчивый и рассеянный.
А в кругу зрителей топтался Миша Браилов, оглядываясь тревожно, даже, по-моему, подавленно. Как и все, кроме меня, он был затянут в белый халат, а его ногу в джинсовой штанине обнимала маленькая девочка, светленькая и большеглазая. Два огромных пышных банта придавали ей сходство с Чебурашкой.
— Мишка!
— Ленка!
Лишь сейчас я разглядел Браилову — из-под ее расстегнутого халата выглядывал симпатичный обтягивающий костюмчик цвета кофе с молоком.
— Погоди, Дениска, мне надо с дядей поцеловаться! — звонко объявила Лена, пересаживая с колен на диван годовалого малыша, и упруго вскочила: — Мишечка! Как же я по тебе соскучилась!
Марина с Ядзей улыбнулись одинаково — многозначительно, а Лена подбежала ко мне, и повисла, обнимая за шею и болтая ногами.
— И-и-и! — пищала она между крепкими поцелуями. — И-и-и!
Я не без труда удерживал бывшую помощницу, поневоле тиская за попу. Приятные, такие, «нижние девяносто» — круглые, упругие…
Хорошо, хоть «брат-близнец» не видел, куда дотянулись мои пытливые ручонки.
— Где ж вы были так долго? — пропыхтел я. Лена цокнула каблучками, утверждаясь на полу, и мой голос зазвучал вольнее: — Где пропадали?
Радостная улыбка Браиловой попригасла.
— А вот, пусть он и расскажет, — сердито сказала мама Дениски.
Мишка тоскливо вздохнул.
— Давай, лучше ты… — вымученно улыбнулся он.
— Как хочешь, — затянула Елена прохладным голосом, и повернула свое лицо ко мне. — Миша не случайно появился в нашем пространстве. И вовсе не для того, чтобы помочь тебе отбиться от «суперагентов». Его заслали сюда, как шпиона!
Вид у Браилова, и без того понурого, стал и вовсе разнесчастным.
— Етта… — спокойно завел Вайткус, взглядывая на сотрудников. — Кое-кому лучше удалиться, чтобы потом не подписывать суровые, такие, бумаженции о неразглашении.
— Ни за что! — пылко воскликнула Ядзя.
— У нее пропуск! — тут же вступился Корнеев, румянясь. — Я для нее сам… того… выхлопотал!
— Да и черт с вами, — улыбнулся я, махнув рукой. — Рассказывай, давай, пришелец из совмещенного пространства!
— Сопредельного, — сопя, поправил меня Браилов. — Наше бета-пространство наиболее… м-м… телегенно для вашего… Для «альфы», — он глянул исподлобья, и заговорил с усталым раздражением: — Да, я о многом солгал… наврал, попросту! Или умолчал… но что мне было делать? Ну, откуда я мог знать, что всё произойдет именно так, как оно произошло? Что подружусь, что влюблюсь… А-а!
Досадливо отмахнувшись, Мишка плюхнулся в продавленное кресло, и сложил руки на коленях, будто смиряясь.
— Насчет «попаданства»… — пробормотал он, косясь на Киврина сотоварищи. — Ничего такого со мной не было, понял? Помнишь, ты рассказывал? Никакой Лены с Наташей! Я родился и вырос в Первомайске — там, у себя. Поступил в универ… Женился. Ты знаешь, на ком… Вот мой Юльчонок… — девочка немедленно залезла на папины колени, и Браилов обнял ее, внутренне успокаиваясь. — Просто жил, учился, работал… А потом мы оба — ты здесь, а я там, — «распутали» запутанные кванты, начали что-то понимать в «жутком дальнодействии»… только ты сразу взялся за физику времени — и отгрохал хронокамеру, а я копал с другого конца, и вышел у меня преобразователь пространства… Это потом уже стало ясно, что пространство и время — равноправные структуры вселенной, и скручены в единый континуум, — он помолчал, словно что-то заново переживая, заговорил вполголоса: — Я раз десять запускал ретранслятор — и выходил в альфа-пространство! В твою «Лабораторию локальных перемещений»… Шпионил! Вынюхивал! По ночам, когда всё заперто, и охрана бдит. Но я-то попадал не через двери! И мне везло. Там схемку срисую, там подгляжу… Мне хватило месяца, чтобы скопировать хронокамеру. А в самый последний раз, когда перемещался сюда, я что-то намудрил с линейным вектором… И очутился в вашем техотсеке как раз в тот поганый момент, когда ты лежал, весь в крови, а Мензис Клегг стоял над тобой с пистолетом, и жал на спуск. Я до сих пор слышу контрольный выстрел…
Все в лаборатории слушали Браилова безмолвно, замерев, будто в трансе.
— Я вернулся, можно сказать, контуженным от шока, — продолжил он, шумно вздохнув. — Мало что соображал, и… Всё выложил особистам. Дескать, надо помочь двойнику! А те: «Так он же убит!» Ну, я им и выложил про хронокамеру… Меня жестко взяли в оборот, наговорили всяких словес про отечество, которое в опасности… И отправился я как бы тебя спасать, а на самом деле — с тайной миссией. Всё разведать про альфа-пространство, и доложить…
— Так вот что тебя постоянно угнетало… — медленно проговорил я. — Теперь понятно…
— О-о-о… — застонал Мишка, морщась. — До чего ж противно было врать! А признаться… Ну, не мог я! Всё на потом отодвигал. Вот, сначала вернемся в «бету»… Вот, разведусь с Инкой, Юльчика заберу… Вот Лена родит… Вот Дениска окрепнет… Ох…
Он с силой отер лицо.
— А однажды напился, и всё мне выложил, — кривя губы, словно пытаясь улыбнуться. сказала Лена. — Я его чуть не убила тогда!
— Не надо папоцьку убивать, — с укором пролепетала девочка, — он холосый!
У Браиловой губы задрожали, глаза влажно заблестели, и она подсела к мужу, заскрипев мягким подлокотником. Юля тут же прилегла на «мамины» коленки, подлащиваясь, да и сам Мишка благодарно жался к жене — Лена обняла его за шею.
— Поначалу до меня мало что доходило, — повела она рассказ, свободной рукой гладя золотистые Юлины прядки. — Пока скрывались, пока устраивались… Развод, роды… Было, знаете, чем заняться! А уже после, когда жизнь более-менее пришла в норму, стала замечать разности… Помнишь, я тебе книги передала оттуда? Учебники разные, журналы? Выбрось их! Это, оказывается, была подделка, чтобы усыпить бдительность здешних спецслужб и сорвать их зловещие планы! — Браилова усмехнулась со знакомой ехидцей. — Я никогда особо не интересовалась историей, но все-таки, как мне кажется, нашла ту точку бифуркации, после которой реальности «альфы» и «беты» перестали походить друг на друга. Вот его Российская Империя… — беззлобно ухватив супруга за чуб, она запрокинула его блаженно улыбавшееся лицо, и чмокнула в щеку, —…в отличие от нашей, победила в Крымской войне! И наглым англичанам надавала, и французским хамам. А у турок отобрала Проливы! Я, когда читала, как эскадра пароходо-фрегатов Черноморского флота обстреливала Мальту, Марсель и Гибралтар, хлопала в ладоши и пищала: «Ура!» Даже названия кораблей помню — «Громоносец», «Бессарабия», «Владимир», «Одесса», «Крым»… И еще один… «Херсонес»! А командовал эскадрой вице-адмирал Корнилов.
— Здорово! — выдохнул Корнеев, и Ядзя строго погрозила ему пальчиком.
Я бочком подошел к дивану, и пристроился рядом с Мариной. Ласково улыбнувшись, начохр притулилась поближе, взыскуя тепла.
— И понеслось… — Лена улыбнулась малолетнему Дениске. Мальчик приковылял к маме и начал упорно штурмовать ее ноги, пытаясь взобраться, пока сводная сестричка не сжалилась, и не помогла братцу залезть. — Аляску там не продали, и не опозорились в Цусимском проливе — вломили япошкам, как полагается. Но революция все равно грянула — именно в семнадцатом, как у нас, и тоже двадцать пятого октября. А сейчас в СССР, знаете, сколько республик? Двадцать!
— Дай угадаю, — улыбнулся я. — карело-Финская ССР… Польская ССР…
— Правильно, правильно! — подбодрила меня Лена. — А еще?
— Болгарская ССР… М-м… Турецкая? Или Греческая?
— Нет-нет! — помотала головой раскрасневшаяся Браилова. — Проливы — это Константинопольская область РСФСР. Ты назвал три республики. Еще две!
Я задумался.
— Румынская?
— Правильно! — возликовала Лена. — И-и?
— Ну, это просто! Аляскинская! Или… Индейская?
— Не угадал, не угадал! — запела девушка, хлопая в ладоши. — Русско-Американская! На карте еще, помню, Эскимосский и Алеутский национально-территориальные округа нарисованы, а столица в Ново-Архангельске… — она покачала головой. — Никогда бы не поверила, что можно запоем читать учебники! А я их просто впитывала, как промокашка — чернила. Ну-у… Война все равно началась, только не в июне сорок первого, а в мае. Сталин умер в пятьдесят шестом, а после него был Берия, но недолго, до шестьдесят пятого — Иосифа Виссарионовича похоронили в Мавзолее, рядом с Лениным, а Лаврентия Павловича — в кремлевской стене. Потом был Брежнев, а сейчас генсеком — Шелепин…
— «Железный Шурик»? — сощурился я.
— Он! — ухмыльнулся мой «брат-близнец».
— А у вас Гагарин… полетел? — робко спросил Корнеев, косясь на Ядвигу. — Или Титов?
— Гагарин! — заулыбалась Браилова. — А главное… — она задохнулась. — Генерал-майор Гагарин жив до сих пор! Он потом еще раз в космос слетал, на «Союзе-5», с Елисеевым и Хруновым.
— Нет, ну до чего же здорово! — воскликнул Витёк, тут же взглядывая на Ядзю, но та и сама была очарована «сопредельной» реальностью.
— А Машеров? — негромко поинтересовался Ромуальдыч.
— Хороший мужик был, — подал голос Миша, хмуря брови. — Погиб в прошлом году. «Чайка» врезалась в «МАЗ», да на полном ходу…
Марина склонила ко мне голову, интимно шепча на ухо:
— Спроси их, чего же они тогда — к нам, если у них так здорово?
— А чего ж тогда вы к нам пожаловали? — озвучил я вопрос, загибая уголок губ.
— Да потому что достали! — с чувством вытолкнула Лена. — «Железный Шурик» — человек честный, это правда, но уж больно упрям и крут. И не пожаловали мы вовсе, а сбежали! От слежки, от контроля, от запретов… Сколько можно⁈
— Готовились долго, чтобы никто ничего не заметил, как подпольщики, — криво усмехнулся Браилов. — Я своих приволок в спецлабораторию в опломбированном ящике. Представляете⁈ И… вот.
— Ладно! — погладив Марину по плечу, как бы невзначай, я встал. — Вы в той Москве где жили?
— На Вернадского… — вскинул голову «двойник». — У метро «Юго-Западная»…
— Поживете пока у нас, в «красном доме», — я примирительно поднял руку. — Вижу возражения на челе твоем! Нет, не стесните — мы на Строителей только прописаны, а проживаем в Щелково-40. У нас там дом с участком — Рита на грядках траву выращивает…
— Траву⁈ — большие Ленкины глаза стали еще больше.
— Мяту, любистру, мелиссу… — мягко улыбнулся я. — Заваривает, и пьет вместо нормального чая! Уверяет, что вкусно… Ну, что? — я подбросил на ладони ключи от машины. — Поехали! Познакомлю вас с Ритой… и с нашей Юлькой! А там видно будет…
Старший лейтенант Гирин осторожно вдохнул морозный воздух. Отгорели короткие сумерки, изображавшие в Заполярье светлый день, и вновь над пологими сопками, над бухтой и городом сгустилась тьма. Зато…
Грея уши ладонями, Иван глянул на ясное небо — там, приглушая мерцание звезд, веяли прозрачные ленты северного сияния. Зеленые сполохи трепетали, словно полощущие знамена, переплетались, угасая и разгораясь вновь.
«Надо же…» — усмехнулся старлей.
Когда его направили на Северный флот, то все тревоги крутились вокруг летних «белых ночей». Ох, и намучился же он с ними в Питере! И окна занавешивал, и глаза завязывал, а все равно — увидит гадский организм светлую щелочку, и мобилизуется…
Но Север живо вправил мозги. Оказалось, что истинное испытание приходится не на лето, а на зиму, и зовется полярной ночью. Круглые сутки — темнота, солнце вообще не показывается. Днем только облегчение, да и то на какие-то часы — полыхнет небо закатными красками, и снова утухнет. Самое же гадское ощущение — вечная сонливость. Путается гадский организм. Раз темно, надо спать! И не докажешь ему, что на часах полдень. За окнами мрак? Значит, полночь! Марш в кровать — и отбой!
Спасибо Настеньке, не давала спать… Гирин мягко улыбнулся — в памяти, как торопливо прокрученный фильм, замелькали годы учебы и службы.
Стать курсантом оказалось очень непросто — пять человек на место! Абитуру разделили на восемь потоков. Иван, как военнослужащий, попал в поток нумер один. В первый день экзаменов сдавали письменный по математике — семьдесят человек уехало домой! На второй день уже другой поток — и еще пятьдесят двоек! А у мичмана Гирина — ни одной тройки, а по ФП вообще, «пять с плюсом».
И была еще такая милая, такая обжитая комната — с золотистыми обоями и старинной мебелью, словно забытой с прошлого века — в любезной сердцу коммуналке на Лермонтовском…
Редкие встречи? Увы и ах. Но до чего же радостные и жаркие!
Незабываемо…
…Старлей прищурился — прожектора мазнули светом, четко вырисовывая горбатый силуэт ТАВКР «Баку». Крейсер передали флоту в один день с приездом новоиспеченного лейтенанта.
Губы Гирина мягко дрогнули…
…Волнуясь, он поднимался на палубу, а увидал знакомый строй «Яков-141» — и успокоился. Всё же знакомо, и практика у него знатная! Лейтёха снова заробел, представляясь командиру авианосца, каперангу Тахмасибу Мехти. И зря — за грозным обликом Тахмасиба Гасановича прятался человек душевный и понимающий, жестокий лишь к врагам советской власти.
Под его командованием Иван сходил в свой первый поход, уже как офицер флота — они крейсировали по Карибскому морю от Сантьяго-де-Куба до Венесуэлы и Никарагуа, заглядывая в Гавану. А пока «Баку» раскатывал волны Мексиканского залива, «Орионы» и «Хокаи» так и вились вокруг, как потревоженные пчелы — не залезет ли русский медведь в звездно-полосатый улей?
— Ваня!
Удивленный и обрадованный, Гирин повернулся навстречу жене. Настя в расшитых пимах и «аляске» улыбалась ему — опушка капюшона обрамляла милое лицо.
— Я же говорил, чтоб не приходила, — Иван порывисто обнял любимую, ласково попрекая.
— Ага, еще чего! — сморщила девушка нос, прижимаясь к широкой груди моряка.
— А Максим Иванович? — пробормотал Гирин, согреваясь.
— А к Максиму Ивановичу баба Лида в гости приехала! Вот, пусть и нянчится с этим врединой…
— Да Макс не вредный, — отец бросился защищать сына, — просто живой очень…
— Папенькин сыночек! Папсик… — подразнилась Настя, и притихла. — Ты надолго?
— В Африку — и обратно, — улыбнулся старлей.
Настя вздохнула, и уткнулась лицом в черную шинель. Над бухтой разнеслись заунывные, уакающие звуки корабельной сирены.
Катер подошел минут десять спустя. Иван с Настей ни о чем не говорили, просто тискались друг к другу — их дыхания смешивались, и редкие завитки пара таяли в стылом воздухе.
Хочешь, не хочешь, а хватает тоска, жмет и холодит. Катерок прыгал по чугунным валам, разгребая облупленным форштевнем ледяное крошево, а женская фигурка на берегу, едва заметная в неверном свете фонарей, делалась всё меньше, отдаляясь, сливаясь с потемками.
Как легко было раньше, усмехнулся Гирин. Сплошная служба! А теперь у него есть родной дом — двушка на Кирова. И, чем дальше уходит корабль, тем сильнее тянет к своим, в тепло и уют. Окунуться в родные запахи, услышать воинственные и малость картавые кличи «Иваныча», строгое, но любящее ворчание Настеньки…
Зато какое это счастье — вернуться!
— Товарищ старший лейтенант… — матрос деликатно кашлянул.
— А, да… Задумался что-то!
Встряхнувшись, Гирин резво поднялся по трапу на борт ТАВКР «Рига».
Авианосец совершенно игнорировал волну, пришвартованный к огромному понтону-проставке, связующему звену между кораблем и берегом, где светилась электростанция, а рядом шипела мощная котельная — они снабжали «Ригу» током и паром. Не гонять же свое машинное отделение! Оно — для войны.
Старлей, улыбаясь, зашагал к «острову», похожему на многоэтажку. На палубе выстроилась в ряд целая эскадрилья «Су-27К» с заиндевевшими крыльями. Настоящие палубные истребители!
«Красавцы!» — мелькнуло у Гирина, и он тут же вытянулся по стойке «смирно», замечая подошедшего командира корабля, каперанга Ярыгина, знакомого лишь по блеклому фото в газете «На страже Заполярья».
— Товарищ капитан первого ранга! Старший лейтенант Гирин явился для дальнейшего прохождения службы!
— Вольно, старлей, — проворчал Ярыгин, улыбаясь уголком губ. — Товарищ Мехти уже расхваливал вас. Так вы с мичманов?
— Так точно!
— Уважаю, — с достоинством кивнул «капраз». — Значит, так, старлей… Завтра выходим в море, двинем в составе 7-й ОПЭСК. Смотрите, палубный авиаполк укомплектован, но готова лишь лидерная группа из двадцати пилотов, допущенных к полетам с корабля — плохо отработаны ночные взлет и посадка. А вся зараза в том, что световые зоны ОСП «Луна-3» и телесистема контроля посадки «Отводок-Раскрепощение» рассогласованы с бортовой аппаратурой «Резистор К-42»… Займитесь, товарищ старший лейтенант.
— Есть, товарищ командир! — Гирин с матросской лихостью отдал честь.
«Плавали — знаем!» — подумал он.
В воображении соткалось видение — Настя с малышом, аки мадонна — и растаяло. Но душе стало чуть теплей.
Снегу навалило изрядно, однако подъезд к госдаче Суслова был расчищен до асфальта. Михаил Андреевич хоть и отошел от дел, но ребята из «девятки» справно несли службу. А чего ж лопатой не помахать, в молодецком-то ухарстве?
«Волгу» я скромно пристроил в уголку двора. И вышел, вдыхая бесподобный запах снега и хвои. Несменяемый начохр Мартьянов приветственно помахал мне рукой — зачастил я сюда, с самой осени.
Даже не знаю, что меня тянуло в «Сосновку». Может, память о «прошлой жизни»? В той реальности Суслов помер еще шесть лет назад, а в этой жил-поживал, да добра наживал. Хотя про добро — это для рифмы, не тот человек. Михаилу Андреевичу вручили однажды премию Димитрова — десять тысяч долларов, так он отдал всю сумму на благоустройство Пискаревского кладбища…
— О, тезка пожаловал!
Задумавшись, я не заметил, как на аллее показался хозяин дачи. Всё такой же, высокий и сухопарый. В вечном своем сером пальто с каракулевым воротником, Суслов шагал широко и бодро, от шаткой старческой походки и тени нет.
А ушанка, надетая набекрень, вводила его в образ загулявшего колхозника.
— Здравствуйте, Михаил Андреевич!
— Здравствуйте, здравствуйте, Миша! Спасибо, что заехали, а то я, стоило месяцок поотшельничать, безнадежно отстал от паровоза действительности!
— Не прибедняйтесь, Михаил Андреевич, — тонко улыбнулся я. — Никогда не поверю, что вы ушли от мира!
— Да надоел он мне! — жизнерадостно сообщил экс-идеолог. — Как жизнь? Как ваши ненаглядные?
— Рита в МИБ устроилась, финаналитиком… Это Международный инвестиционный банк. А мала́я вчера четверку по чистописанию получила, так весь вечер рыдала…
— У отличниц свои горести. — по-дедовски улыбнулся Суслов. — Первоклашка?
Я кивнул.
— А сестрица ваша… Настя, да? Я ее только девочкой и помню.
— Девочки растут… Она сейчас в Мурманске, у нее муж — морской офицер. Ну, замуж-то она за мичмана выходила! Родила мальчика и поступила в универ в один год. На инженера выучилась… Они с Иваном оба — по электронике пошли…
— Все растут! — засмеялся хозяин, и сделал гостеприимный жест. — Прошу! Мне не только охрану оставили, но и повариху.
— Страна не обеднеет, Михаил Андреевич…
— А уж какие Нина творит котлеты, какое пюре! Поняли намек? Обед скоро, хе-хе…
— Ну, по вам не скажешь, что вы отъявленный чревоугодник.
— Не отъявленный, но угождаю! В старости начинаешь ценить простые человеческие радости, даже простейшие… Ох, извините, Миша, я обещал позвонить Майе! Располагайтесь пока, я быстро.
Суслов довольно споро взобрался по деревянной лестнице наверх, а я сбросил куртку и сел на диван, раскинув руки по мягкой спинке.
По даче разносились негромкие домашние звуки — брякали тарелки на кухне, ритмично нарезал секунды маятник напольных часов. Моим вниманием завладела газета «Правда», читанная Сусловым — те строки, которые его особенно задели, он подчеркнул отточенным красным карандашом.
— Интересуетесь? — послышался голос Суслова, одновременно неуверенный и насмешливый.
— Интересуюсь, Михаил Андреевич, — я спокойно поднял глаза. — В нашем мировосприятии хватает пересечений. Не думаю, что успехи СССР в космосе волнуют вас сами по себе, скорее, вы гордитесь фактом — мы это можем! А насчет Педагогической программы… Знаете, лично мне повезло — мои учителя были замечательными людьми. Но ведь не у всех школьная жизнь устроилась счастливо. А ведь это основа основ! Любить свою родину — или имитировать патриотизм, мечтать о светлом будущем или… Знаете, многие нынешние функционеры, зовущие строить коммунизм, напоминают мне тех притвор, что истово молятся господу, в бога не веруя. А где были их учителя? Почему вовремя не заметили искривление души? Но ведь счет выставить некому! Педагоги частенько люди случайные, и это не их вина, а наша беда. И тут строительством новых школ не отделаешься, надо менять систему, поднимать профессию учителя выше всех прочих!
— Думал об этом, — покивал Суслов, и улыбнулся. — Спорил даже с Майей. Говорю, что учителям надо платить, как полярникам, а она мне — тогда, мол, в школу кинутся корысти ради! Ну, тут я ее прижал… — его губы повело в лукавый изгиб. — А тогда, говорю, прижмем тех, кто выдал лжепедагогам дипломы! Это как в кино — можно дать взятку режиссеру, чтобы снял бездарную актрисульку, но зрителей-то не купишь! Посмотрят люди на ее кривлянье, плюнут и уйдут с сеанса. О-о, Миша, это тема бескрайняя! И споров впереди — уйма! Плохо, что я «Учительскую газету» оставил где-то… Там такая замечательная дискуссия затеялась, так новаторы с консерваторами сцепились, что любо-дорого!
— Ну-у… — затянул я. — Новое, знаете, тоже не всегда лучшее. Порой проверенная старая метода куда действенней.
— Вот-вот! — хозяин дачи горячо потряс пальцем, будто отчитывая. — О том и спор шел, на весь разворот!
А я неожиданно рассмеялся, и тут же прижал к сердцу пятерню.
— Извините, Михаил Андреевич! Понял просто, отчего так зачастил к вам. Понимаете… — я запнулся от смущения. — Вы меня успокаиваете, что ли… Заряжаете своей верой, а ее не пошатнешь.
— В деталях, Миша, — щелкнул пальцами мой визави, опускаясь на диван, — в деталях!
— Да всё как-то смутно… — я неопределенно повел кистью. — Ну-у… Вот, миновали мы польский кризис. Не скажу, что он в прошлом, скрытых пилсудчиков и прочей шляхетской сволочи там полно еще. Но ремиссия, скажем по-врачебному, заметна. Прошли иранский кризис, хотя он нас затронул не сильно. Ну, с другой стороны, Раджави помог загасить мятеж «Пешаварской семерки». По сути, спас Дауд-хана и не дал разгореться уже афганскому кризису… Да что там далеко ходить! Вспомните, что у нас творилось в Средней Азии и на Кавказе! Больше года на военном положении, пока не зачистили сепаратистов! Только как бороться с настроениями? Воспитание и образование — это хорошо, но они воздействуют на общество вдолгую. Хорошо, если идеи национализма затухнут через поколение! — я смолк, сосредотачивая свое беспокойство. — Наступает глобальный кризис, Михаил Андреевич, он накроет всех разом. Вопрос: выдюжим ли? Не спорю, страна стала куда богаче, крепче, но и борьба предстоит нешуточная. Да что там, она уже идет! Дурачок Форд начал, а Рейган подхватил эстафету… Запад проигрывает — и пойдет на всё, лишь бы удержать власть над миром. Будут разжигать войны, рознь и междоусобицы, подкупать элиты, смещать неугодных и ставить марионеток, будут вводить санкции и эмбарго, идти на крайние меры — на диверсии, убийства, вплоть до «ограниченных» ядерных конфликтов…
— Миша, — слабо улыбнулся Суслов, — я, хоть и на пенсии, но в курсе дел. Знаю, о чем намедни Юра… К-хм… Андропов шептался с Устиновым. Вы уж поверьте, там у них оч-чень серьезные разговоры шли! И выводы сделаны, и меры принимаются. Да меня самого намедни Леонид зазывал к себе! На чай. Ага… — он насмешливо фыркнул. — А вышло — на борщ! Ну, хорошо посидели… Пельше был, Романов… Тоже кой-чего наметили… Миша, я ведь помню, как вы однажды провозгласили, с молодой, такой, горячностью — «Политика — ничто, экономика — всё!» Ну, можно и поспорить, но суть-то верная. Мы почему Третий Рейх разгромили? Не потому, что на массовый героизм способны, а потому что наше народное хозяйство оказалось сильнее германского. Так что… Не беспокойтесь, Миша! Устоим. Победим.
— Будем считать, что вы меня убедили, — вымученно улыбнулся я.
Из-за приоткрывшейся двери на кухню выглянула домоправительница Нина, вся в седых кудряшках, но по-крестьянски крепкая, и напевно воззвала:
— Обе-едать!
Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/288849