Когда я учился в Питере, то не боялся. Вовсе не потому, что рос сильным и смелым. Просто не лез никто. Может, «город Ленина» и впрямь культурная столица?

А переехал в Москву, и началось…

С другой стороны, если подумать, сам виноват — надо было уступить тогда, не доводить до драки, но уж больно Жека с погонялом «Капо» выеживался, строил из себя мафиозного дона. Вот я и не сдержался, съездил по морде.

Я! Интеллигент вшивый, дрыщ конченный, опарыш розовый и прочая, и прочая, и прочая! Мог ли Женечка снести такое унижение от дрисливого задрота? Да еще на виду у всей шоблы?

Ответ отрицательный. И вот целую неделю «Капо» подкарауливает меня, чтобы отметелить или, хотя бы, поиздеваться вволю — сушит, так сказать, подмоченную репутацию.

А у рекомого задрота — особенная гордость. Он, видите ли, не желает домой возвращаться короткими перебежками, прячась и вздрагивая. Не-ет, как сойдет с электрички, так и шествует, будто на параде, всем гопам назло! И переезжать даже не думает. «Отступить? Ни за что!» Да ведь и в Нахабино я не просто так поселился — специально выбирал местечко, чтоб до работы быстрей. А в полицию заяву накатать? Ну, это же вообще моветон! Не по-пацански как-то…

Я кисло вздохнул. Пацан нашелся! Двадцать восемь придурку, а в нем всё детство играет. Инфантил…

Поежившись, я затянул «молнию» до самого ворота. Когда из редакции уходил, похолодало до плюс десяти. А вечереет уже, да и сыро. И ветерок зябкий порывами…

Темные призмы высоток, что выстроились вдоль Институтской, обсыпались желтыми искрами светящихся окон. Машины по улице шуровали сплошным потоком, то фарами слепя, то недобро калясь «стопами». А сверху наваливалась ночь...

— Эй! Ты чего так долго? — послышался глумливый басок «Капо». — Мы тебя уже заждались!

Я похолодел, ощущая тоскливую пустоту и липкие разливы страха. «Встречающие» вышли на свет, все четверо. Кряжистый, наголо бритый Борька. Тощий, жилистый Паха «Глузд» с ухмылкой типа «гы». Туповатый увалень по прозвищу «Слон», и мрачного вида «Дьяк». Эти двое ни разу ко мне не приставали, но и не вмешивались, курили в сторонке…

— Как же вы все достали! — неожиданно вырвалось у меня.

«Глузд» хихикнул, задирая брови, а «Капо», обминая губами сигаретину, лениво смазал кулаком, метя мне в челюсть. Я легко увел голову, и внезапно испытал некий внутренний взрыв — клокочущая ярость распирала изнутри, грозя разорвать в своем неистовстве. И тут же во мне родилось странное, пугающее ощущение чужого присутствия.

Описать это чувство вряд ли возможно. Мне вдруг показалось, что в мое тело вселился кто-то другой, сильный и умелый, а я просто мертвел от страха. Вскрикнул даже, но лишь задавленная хрипотца сорвалась с губ.

Сердце колотилось, как ненормальное, а меня всего, до отчаянья, до воя, захватывал накат безумия. Иное сознание теснило мое «Я», подавляя слабое трепыханье, но даже сквозь полуобморочный скулёж пробивалась ясность — чужой был добр.

И я, в момент наивысшего надрыва, перестал сопротивляться, мешать, метаться; притоптал ужас, как тлевшую траву. И мой кулак сжался, сокрушая челюсть «Капо». Сам хук прошел как бы мимо меня, уж слишком быстро изогнулась конечность. И тут же хлестко пробила нога, подсекая Женькино колено.

«Глузд» напал сзади. Мой локоть ударил за спину — грудину не проломил, но дыхание вышиб, а костяшки, продолжая движение, сломали Пахин нос.

«Слон», утробно мыча, решил вмешаться, и получил ногой в пах. Согнулся, болезный, хапая ртом воздух, а мое колено тут же расквасило ему губы. Могло бы и зубы в глотку вколотить, но зачем так-то, не пропорционально?

Я смутно помню жесткие подробности, моя трясущаяся натура жалась на грани потери себя. Лишь вспышки боли ошпаривали нервы. Нет, ответные удары не сыпались — это надрывались мои хлипкие мышцы, растягивались связки.

Всё схлынуло так же неожиданно, как и началось. Я — буквальным образом! — пришел в себя. Тяжело дыша, разминал дрожащие пальцы, слыша частые, удалявшиеся шаги — «Дьяк» счел, что пятый — лишний.

«Слон» трубно сморкался, стоя на карачках. «Капо» лежал на газоне, слабо водя разбитым лицом по бурой прошлогодней траве, а «Глузд» ворочался, сипло отпуская матерки. Да, кажется, я ему врезал ребром ладони по горлу — не сильно, а то так и убить можно…

«Я?!» — содрогнулось мое нутро.

Губы лишь вяло скривились — сил не было совершенно. Морщась и охая про себя, я заковылял домой. Идти было недалеко — за угол завернуть, и отсчитать три двери в парадные…

Лишь теперь до меня дошло, что у разборки хватало зрителей — с краю двора, где одинокий фонарь светил на коническую крышу беседки, разносился встревоженный девичий щебет. Студентки.

Они чуть ли не весь первый подъезд оккупировали, снимая квартиры втроем, а то и впятером. Мои губы раздраженно дернулись, но их тут же потянуло изогнуться улыбкой — в стайке второкурсниц я приметил Марину.

Она стояла вместе со всеми, и в то же время наособицу. Высокая, стройная, красивая до невозможности, девушка снилась мне. Я мечтал о ней, томился, но стеснялся даже смотреть в ее сторону. Может ли обычный смертный рассчитывать на благосклонность богини?

— Игнат! — окликнула Марина, и я обомлел.

Она позвала… меня?! Замерев, я растерянно смотрел, как девушка торопливо шла навстречу, чуть покачивая бедрами, как остановилась в каком-то шаге… Даже косой и резкий свет фонаря не портил изящные черты ее лица.

— Молодец! — с чувством вытолкнула Марина. — А то уже вконец обнаглели!

— Ну, да… — пролепетал я, растеряв все слова.

Издав еще парочку нечленораздельных фонем, побрел домой, кляня себя за позорную нерешительность и шипя от стыда.

«В кои веки Марина сама к тебе подошла! А ты, как последний дурак, изобразил то ли малую архитектурную форму, то ли бесформенный студень! Вот же ж идио-от…»

Застонав, я вошел в подъезд и утопил клавишу вызова лифта. Где-то в глубине шахты стронулась кабина, зашелестели, разматываясь, тросы. Грюкнув, откатилась дверь.

Я шагнул на пружинящий пол, и вжал кнопку «18». С деньгами туго было, пришлось покупать евродвушку на последнем этаже. Зато там потолки высокие, по три метра…

Ввалившись в прихожую, я угрюмо хлопнул дверью, и разулся. Тело болело по-прежнему, и мне пришло в голову залезть в ванну, напустив горяченькой. Попарюсь хоть…

Восьми еще нет. Ну, и что? Устал… Этот «чужой» вымотал меня до крайней степени. Высплюсь — и выходные. О-о! У меня же три отгула! Так что, извините, товарищи Стругацкие, понедельник начнется в четверг, и ни днем раньше!

Кряхтя, я погрузился в ванну по закону Архимеда. Шумная струя всё подливала и подливала парящей воды, отбирая у тела вес. А вот мысли мои отяжелели, помалу возвращая способность думать.

«Может, это полиментализм был? — рассуждал я «на чилле».[1]— А что? Вторглась в меня иная личность, откуда-нибудь из сопредельного пространства, чуть мою собственную не бортанула… Ну, не психопат же я! Ведь этот… чужой в самом деле умеет намять по организмам! А у меня, так только… Теоретическая подготовка…»

Постанывая, я вылез из ванны, и даже пробку не поленился вынуть.

«Всё, отбой…»

Оставив мокрое полотенце валяться на полу, поплелся в спальню. Чувствовал я себя, как игрушка, у которой кончился завод. Постанывая, вполз на диван-кровать, не сложенный с утра (а смысл его складывать? Вечером опять ложиться…), и замотался в одеяло.

«Не кантовать…»

Намедни я провел лучшие выходные в моей безалаберной жизни — Марина пришла ко мне в субботу сразу после занятий, даже, по-моему, сбежала с последней пары.

Мы вцепились друг в дружку, как будто полжизни не виделись — то она пищит и меня мутузит шаловливо, то я хохочу и кружу ее, схватив в охапку. Потом мы как-то незаметно оказались в спальне, и беспутничали так истово, словно вот-вот грянет конец света, и надо во что бы то ни стало долюбить.

И, вроде бы, ничем особым уикэнд не отличался. Мы готовили поесть, смотрели телик, прибирались на кухне, ходили гулять, но вся эта текучка бытия засвечивалась величайшим смыслом — деяния сии совершались нами вдвоем.

Я неумеренно восхищался изяществом Марининых пальцев, ловко лепивших пирожки, а она ахала, следя, как быстро я чищу картошку, и «до чего ж тонкие очистки — как пленочки!»

А в понедельник напросился проводить мою любимую студентку до самого универа. Сам удивился, когда узнал, но Марина в самом деле училась на четвертом курсе Физфака. Куда мне до нее…

Возвращаясь к метро и облизывая расцелованные губы, ловя ускользающий аромат Маринкиного парфюма, я прикидывал, стоит ли посвящать девушку в тайны межвременных шараханий? И решил, что это излишне. Признаться, что не я привел ее к себе, а Марлен? Да ни за что.

Вообще говоря, создалась пикантная ситуация, и она мне очень не нравилась. Ведь получается, что Марина переспала как бы с другим? Нет, тело-то мое было, но вот засел в нем не я…

Тьфу, ты! Изврат какой-то… Да и ни к чему праведника из себя корчить! Прекрасно же помню, как Аленка извивалась подо мною, как стискивала руками и ногами, как кричала, протяжно и сладко…

А-а, не о том думаю, всё одно на уме!

Понять бы, что же произошло тогда с Осокиным и мною, почему, как в песне поется, «время выбрало нас»? Может, намек на разгадку надо искать в микромире? Вдруг, да мы с Марленом в суперпозиции, и между нами что-то вроде квантовой запутанности?

…Резкая боль оборвала мои высокоученые рассужденья — носком кроссовка я со всей дури врезал по пеньку, сойдя в задумчивости с тротуара.

— Ч-черт… — зашипел я, и в глазах потемнело от концентрированной злости… Нет, побагровело. Дрожащий багровый полусвет застил всё кругом.

Мне вдруг стало невыносимо тяжело, всё в мире сдвинулось — и растаяло в тяжелом красном сумраке.

«Селезнев П.С.» оказался крепким мужиком в годах, и смотрел на меня с ироничным прищуром, как бы снисходя до моей срамной доли — фотать для «брехунка». Осаживая рефлексии, я потискал ему руку, он кивнул, докуривая папиросину «Север», и встал со вкопанной скамейки. Дескать, давай, корреспондент, играйся в фотосессию! Мне, вон, по такому случаю, и спецовку новенькую выдали…

— Становиться куда? — лениво вытолкнул Селезнев, щелчком отправляя окурок в урну.

— Обойдемся, Петр Семенович, — спокойно ответил я, следя за траекторией полета «бычка», — позировать мне не надо. Сейчас же, вроде, вечерняя выпечка?

— Ну… да, — насторожился водитель.

— Так вы грузите хлеб, а на меня не обращайте внимания!

Селезнев недоуменно пожал плечами, и натянул черный берет — не отличишь от Папанова в роли Лёлика.

А я расчехлил драгоценный «Киев-10». Камера стоила двести девяносто рэ, чуть ли не три моих зарплаты, и уж как она досталась редакции «Флажка», как ласково именовали «Знамя труда», не ясно.

Снимать я, в общем-то, умел. Хотя и был обделен тем тонким чутьем, что отличало истинных фотохудожников, но иногда получалось очень даже неплохо. За это надо сказать спасибо нашему соседу дяде Виле — научил мелкого меня обращаться с «Зенитом-6».

«Не кривись, — брюзжал он, — все эти ваши электронные мыльницы — полное дерьмо, лишь бы фотки-однодневки щелкать. «Джипеги»… «пэдээфы»… Да сотрутся они за годы, распадутся на пиксели, а вот нормальные, настоящие фотографии переживут века! Разве что пожелтеют чуток…»

На работе я «щелкал» японским «Никоном», а для души доставал «Зенит». В нем скрывалось нечто изначальное, родственное виниловым дискам. Вот, вроде бы, цифровая запись качественней, но, когда раскручивается «винил», а игла касается звуковой дорожки… Лично меня в этот момент потрясает подлинность грамзаписи — она гораздо человечней бездушных компьютерных программ. Кажется, что исполнители только что напели вживую, для меня одного.

Как-то раз взял с собой великую поклонницу «цифры» — завел ее в фотолабораторию, затеял рутинную магию с проявителем, фиксажем и прочим колдовством. Девчонка пищала от восторга, стоило изображению протаять на фотобумаге — фигуры медленно проступали из ничего, обретая «и плоть, и страсть»…

А иного в шестьдесят седьмом и нету!

Селезнев, как я и ожидал, преобразился, занятый привычной работой. Он ловко загружал буханками лотки, да относил их к «газону» с будкой, косо отмеченной надписью «ХЛЕБ».

Там я его и подловил — поймал в движении. Петр Семенович как раз примеривался уложить лоток, а тут я. Оживленный, водила расплылся в улыбке — так его пленка и запечатлела.

Заметку я настрочил вечером, а с утра отнес в редакцию, лично в руки Наташке, довольно миловидной машинистке, что печатала со скоростью пулемета.

«Знамя труда» устроилось на втором этаже новостройки, сложенной из силикатного кирпича — его тут все называли «белым». А ниже священнодействовали печатники. Два в одном.

Темноватый коридор тянулся от лестничной площадки до бухгалтерии, а по сторонам хлопали двери в кабинетики и кабинеты. Самый просторный принадлежал главному редактору, Марлену же достался тесный отнорок — бочком мимо шкафа к столу, который не влезал поперек. Зато стул рядом со щелкающей батареей — тепло… А свет из окна падает слева, как положено.

Сядешь — и любуешься подлинником, что висит на стене. Пейзаж кисти местного живописца. "Вид на озеро в летний день".

— Осокин! — Зиночка бегло оглядела мою суверенную территорию. — На планерку!

— Есть! — отозвался я с деланной бодростью.

«Только сел… Ладно, пересядешь!»

Кабинет главреда напоминал скучный музей. Вдоль стены — витрины с почетными грамотами, вымпелами и сувенирами, даже кубки в честь спортивных побед затесались. А посередине — типовой длинный стол для заседаний. Перпендикуляром к нему примыкал громоздкий агрегат с полированной столешницей. За нею гордо восседал Иван Трофимыч — лысина блестела ярче полировки — и кивками привечал личный состав.

Завидев меня, он всплеснул розовыми ладонями:

— Ну, Марлен, вы меня удивили!

— Надеюсь, в хорошем смысле? — отодвинув стул, я устроился, выкладывая блокнот и отточенный карандаш.

— Вполне! — заколыхался главред в беззвучном смехе. — Очень, знаете, душевно получилось с этим передовиком… Как бишь его… Селезневым. И заголовок… такой… с юмором. «Везёт людям»!

Ответсек Ергина, напускавшая на себя строгость, вскинула выщипанные бровки.

— Селезнев — водитель хлебовозки, — пояснил я.

Зиночка зависла, хлопая накрашенными ресницами, но вот до нее дошла тень смысла — протаяла улыбка, и словно искорки завились в глазах.

Старейший член редколлегии, товарищ Быков, отвечавший за идеологию, повел пышными, прокуренными усами.

— А мне больше понравился абзац о фронтовом прошлом этого передовика, — сказал он весомо. — Человек прошел всю войну, что само по себе — достойная характеристика! Фотография будет?

— Строго обязательно, Алексей Петрович! — пообещал я.

Не знаю, как Марлену, а лично мне Быков несимпатичен. Вальяжный — и прогибистый. Что спустят сверху, то и толкает в массы. При Хрущеве звал всех кукурузу сеять, да с неподдельным комсомольским задором, а досидит до Горбачева, станет перестройку славить.

Планерка, она же летучка, затянулась на добрых полчаса. Товарищ Коняхин долго и нудно обсуждал номер, выбирал картинку ко Дню космонавтики, и раздавал всем задания на ленинскую днюху. Мне достался репортаж о приеме в пионеры.

Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!»

И всё было бы нормально, и мы бы с облегчением разошлись, но тут товарищу Быкову приспичило посклонять самую молоденькую из корреспонденток, Галю Горбункову. И не так она пишет, и не то, и чуть ли не подрывает устои…

Смотрю, у Галки глаза уже слезами набухли.

— Товарищ Быков, — говорю громко и четко, — а вы хоть читали заметки Горбунковой? Весьма, я бы сказал, бойкий репортаж о буднях школы получился. И насчет Дома пионеров… Что вам не нравится? Ничего ругательного в статье нет. Галина ставит вопрос перед руководством района, и правильно делает! Раньше тут жили-были в селе Приозерном, нынче мы в городе прописаны. Церковь снесли, выстроили школу и Дом культуры. и всё на этом? Пионеров у нас хватает, а к чему им руки приложить? Папироски смолить? Пивком баловаться? Или, может, макулатуру собирать на досуге? У комсомольцев хоть танцульки есть…

— Это… просипел Быков, и визгливо выкрикнул: — Это инсинуации!

— Это всего лишь правда, Алексей Петрович, — мягко сказал я. — Знаете, как нашу газету в народе зовут?

— «Флажок»? — робко предположила Зина.

— «Брехунок»! — мой голос прозвучал резко, как пощечина. — Так не пора ли вернуть людское доверие? Нет, я не имею в виду лить помои на советскую действительность, а всего лишь не лакировать ее! Вон, посмотрите, какая очередь с утра выстраивается к киоску «Союзпечати»! Гонцы с молочного завода, с сахарного, с автобазы закупают «Литературку», «Неделю», «Комсомолку», даже «Гудок». А наш «Флажок» не берут! Да и что там читать, кроме программы передач? «Кирпичи» на всю полосу? Так их можно отдельно продавать тем, кто страдает от бессоницы — уснут на втором абзаце!

— Это… Это переходит всякие границы, товарищ Осокин, — глухо выцедил Быков. С каменным лицом собрав бумаги, он покинул кабинет.

— Что ж вы так-то… — с укором промямлил Коняхин, платком промакивая лысину. — Обидели товарищей…

Я посмотрел на сиявшую Горбункову, на малость ошалевшую Ергину, на раскрасневшуюся от праведного гнева Татьяну Лысых, отрабатывавшую соцкультбыт в водянистых "лонгридах".

— Иван Трофимович, но ведь я прав! К тому же сказанное в полной мере относится и ко мне самому. Надо писать лучше!

Напряженную атмосферу разрядил наш фотограф Коля, белобрысое существо в сильнейших очках. Он вошел бочком, смущенно зарделся, и выложил на стол свежие снимки.

— Ага! — облегченно крякнул главред. — Слу-ушайте… А ведь здорово вышло!

Лысых потянулась к фотографиям, но Ергина перехватила верхнюю, с Селезневым. Водитель непринужденно улыбался с глянцевой бумаги. Держа в руках полный лоток, он не застыл, потея и стесняясь, а глядел весело, но с достоинством, и даже с тайной гордостью.

Я и сам малость загордился. Поймал-таки момент энтазиса!

Коняхин шумно выдохнул, и сказал, набавляя в голос строгости:

— За работу, товарищи!

Алена Зимина жила с мамой на углу Профсоюзной и Гоголя, ходила в смену на АТС, а у меня… то есть, у Марлена, ночевала раза два или три в неделю. Разумеется, будущая теща товарища Осокина регулярно ныла на тему «Хочу внуков!», а его вероятная супруга вела разъяснительную работу.

Дескать, встречаться и заводить семью — вещи разные. Успею я еще нанянькаться, хлебну материнского счастья. Пока же твоей дочери всего двадцать два! Ей погулять хочется, и вообще…

В общем, сегодня я сплю один. А томный вечер — самое подходящее время для раздумий. В том числе, тяжких.

Неделя скоро, как я тут. В первый день, помню, рвался назад, к Марине, к Интернету, к имбирному рафу, а нынче угомонился. Конечно, скучаю. Бывает, тоскую. Но здешнее время ласково баюкает меня, приучая к реалу образца 67-го года. И я помаленьку привыкаю…

А вот тайны не оставляют меня в покое, зудят и зудят, как надоедливые мухи. Вот, например, временной поток, в который я окунулся здесь… Он тот же самый, что плескал в будущем? Назовем его первым или базовым. Вроде бы, тот же… Я как рассуждал?

Если бы, скажем, мою тушку забросило в прошлое с помощью какой-нибудь хронокамеры, то это обязательно скорректирует реальность — и от базового ответвится второй временной поток. Но ведь в тутошнем мире ничего не поменялось — никаких перемещений тел, никаких двойников! Следовательно, и парадоксов — йок. Подумаешь, сознание переместилось, душа перелетная…

Впрочем, меня сей въедливый вопрос занимал мало. Больше всего я терзался другим. Почему я? И причем тут Марлен? Понятно, что мое «Я» угодило в его несчастную башку, но почему?! Чем его башка отличается, скажем, от лысой головешки Коняхина? В чем тут секрет?

Может, существует-таки некое пересечение наших с Марленом судеб? На лицо мы с ним как инь-янь. Он — темный, а я — светлый. И отцы у нас разные. Марлен — Денисович, а я — Евгеньевич.

Правда, Аленка упомянула интересную деталь: ее «Марик» рос без отца, как и я. Более того, мать Марлена умерла или погибла, когда сыну едва исполнилось четыре годика. Было это в сорок третьем.

Но и моя мама скончалась в девяносто восьмом, не дожив до моего четвертого дня рождения! Совпадение? Или след?

И я безотцовщина, и Марлен… И его, и меня воспитывали дед с бабой. Кста-ати…

— Вот же ж дурак… — поразился я.

Старики, у которых жил Осокин, оба померли. Но мои-то живы! И прописаны они на той же улице, что и Марлен. Только здесь Центр, хватает домов в два этажа, полно цивилизации, даже настоящий небоскреб торчит — кирпичная пятиэтажка, а дед Семен с бабой Аней живут в Заречье, где сплошь частный сектор. Огороды, коровы, пустобрехи на привязи…

«Схожу!» — решил я, упруго вставая — и различая место, куда я со своей уборкой не добрался. На пыльном верху «стенки» вспухал толстый фотоальбом. Ага…

У меня даже пульс участился.

— Сейча-ас… — пропел я, доставая хранилище фамильных тайн. — Сейча-ас…

Смахнув пыль, перекинул скрипучую обложку.

— Порнография…

Голозадый Марлен беззубо улыбается в разных позах, или таращится, чмокая соской.

Дед да баба, понятно. Мои точно так же позировали — аж замерли от испуга. Деревня…

Я перелистнул картонную страницу, и замер, офигевая. Со старой фотокарточки улыбалась моя мама…

— Да нет же! — охнул я. — Ну, вот! Вот!

Внизу снимка вились белые цифры: «1938 г.» А на обороте: «Дениске на память! Лида». Мою Аллой звали…

Но лицо мамино! Глаза, нос, губы! Вон, даже родинка на щеке! И улыбка…

Решительно захлопнув альбом, я вышел из дома.

Сегодня планерки не было — товарищ Быков даже не заглядывал в кабинет главного, а сразу шмыгнул в свой, не шибко просторный, и не высовывался оттуда.

Вероятно, пропаже ВРИО с горизонта событий способствовала Галка, взорвав в редакции информационную бомбу:

«В бюро статистики — пожар! Весь второй этаж выгорел! А там чуть не погибла супруга первого секретаря райкома! А Марлен ее спас! В горкоме уже хлопочут о награждении медалью «За отвагу на пожаре»!»

Вот в таком духе, в таком разрезе. Надо полагать, Быков испугался оргвыводов, потому и затаился. Вдруг, и аз воздам?

«Обойдешься!» — с этой мыслью я юркнул в кабинет, самому себе напоминая Алексея Петровича.

Отсидеться мне не дали, в дверь ломанулись сразу трое — Галинка, Наташа и Зиночка. Улыбки до ушек.

— Привет, герой! — зазвенела Горбункова.

— Да я мимо проходил… — отыграть скромность не удалось.

— Ага! Ага! — загомонило всё трио.

— Пошли к нам! — затеребила меня Ергина. — Сюрпри-из!

— Девчонки, не пугайте…

Голоногая троица, хохоча, перетащила «героя» в «девичью» — комнату, куда вместительнее моей, и гораздо более уютную: на подоконнике — цветы, на полочках — сувенирчики… На столе — здоровенный торт «Киевский», а в «гостевом» кресле — первый секретарь лично.

— Доброе утро, Ким Вадимович, — поздоровался я с запинкой.

Ощутив растерянность в моем голосе, Теплицкий ухмыльнулся.

— Доброе, Марлен, доброе! — он прищурился. — Не сумел вас отблагодарить, так хоть за редакцию порадеете?

— Ну, если торта дадут, кусок побольше — и с розочкой! — хищно улыбнулся я, — то, чего ж не порадеть? Нам бы хорошие пишмашинки, Ким Вадимович. На старых устаешь долбить, пальцы болят!

— Ага! — поддакнула Наташа. — Даже в приемной, и то!

— Организуем, — энергично кивнул Ким Вадимович, и пошутил: — Прошу считать меня Дедом Морозом! Какие еще желания?

— Номеров бы побольше… — Зина неуверенно переглянулась с девочками. — Телефонных, я имею в виду. А то, у нас у редактора только, и один общий. Звонят мне или Лысых, а трубки поднимают все. И каждый раз такая неразбериха!

— Сделаем! — бодро откликнулся первый секретарь. — А чай где, красавицы?

— Греется! — резво доложила Галка. — У нас электросамовар. Большо-ой! Ведро воды влезет!

— Ким Вадимович, — улыбаясь девичьему хвастовству, я оседлал стул, — а где ваша Снегурочка?

— В Дубки подалась, — мягко вымолвил Теплицкий, и зарумянился. — Лидочка и сама деревенская, и мама ее там живет. До сих пор новой прическе радуется! Помолодела, говорит, лет на десять! Да я и сам рад… А у вас, Марлен, целых два таланта — и писать, и стричь! Э-э… — смутился он. — Кажется, я лишнего наговорил…

— Да ладно, — махнул я рукой, — все равно ж узнают…

Девушки переглянулись.

— Ой, Зин, да мы же видели Лидию Николаевну! — плеснула руками Галя. — Помнишь, ты еще удивлялась?

— Ну, да! — Ергина неверяще посмотрела на меня. — Думаю, и когда ж она успела голову в порядок привести… Так это ты?!

— Сдаюсь! — поднял я руки.

— А мне сделаешь?

— А мне?

— Чур, я первая!

Теплицкий глянул на меня сочувственно, и приложил руку к сердцу:

— Чем могу загладить вину, Марлен?

— Да вот, — усмехнулся я, — отправить бы их на курсы повышения квалификации… В Москву! Не столько даже на учебу… Пусть бы пообщались с коллегами, набрались бы идей новых.

— А что, — оживился первый секретарь, — можно! Кого? — он достал из кармана книжечку в кожаном переплете. — Я записываю!

— Зинаиду Ергину, Галину Горбункову, Татьяну Лысых, Наталью Свиридову…

— На-талью… — бормотал Теплицкий, строча.

И тут на пороге возник Быков, застыв, как статуя командора.

— К-ким… Ва-вадимович? — пролепетал он.

— Здравствуйте, здравствуйте… — рассеянно обронил первый секретарь.

— Проходите, присаживайтесь, — спокойно пригласил я незадачливого ВРИО. — Угощайтесь. Скоро самовар закипит…

— Сви-ридову… — вывел Ким Вадимович. — Еще кого?

— Быкова, Алексея Петровича, — дополнил я список, наблюдая, как на лицах девчонок крайнее изумление сменяется растерянностью. И вот в подведенных глазках всплывает уважение — за «милость к падшим»…

— Чай гото-ов! — глухо донесся голос Лысых.

Придя в себя, отдышавшись, Быков промямлил:

— М-может, в кабинете главреда? А то тесно тут…

— Пожалуй, — согласился Теплицкий, пряча записную книжку, и подмигнул «малиннику»: — Гулять будем!

Смутно было Марлену.

Рекламный клип со старушкой-попрыгушкой вовсю крутили по ТВ, а Кириллыч каждому из «мобгруппы» выдал премию — по шестьдесят тысяч в одни руки. Нет, деньги — это хорошо, они лишними не бывают, вот только… Как-то не до них.

Азани улетела в Париж, но память о ее гибком и горячем теле жила в Марлене, угрызая совесть. Хотя тут любой детектив с ума сойдет, разбираясь, кто кому изменил.

Игнат — Марине? Его же организм тискал сладко стонавшую Диди! Только вот товарища Вагина на месте нет, ты вместо него, товарищ Осокин. И каково будет Аленке, если узнает, что ты переспал с другой?

«А это не я! — криво усмехнулся Марлен. — Ну и… Ну, не обижать же Клод!»

Да, да, конечно… А больше всего ему понравился иной довод рассудка, изрядно взбаламученного гормонами — дескать, стоит ли себе отказывать? Марина — девушка Игната, а ты… Вдруг ты здесь навсегда? И никогда больше не увидишь Алёну? А тут — Диди…

Всё равно, гадостно как-то, извратно… Хотя маленькое оправдание, даже так — объяснение, имеется. Губастенькая и глазастенькая Клод походила на Аленку.

А вообще, Азани смахивает на Монику Белуччи. И на Изабель Аджани. И на Софи Марсо. Или на Милен Демонжо.

Вот так вот, выстроишь всех этих красавиц в неверном свете — перепутать можно запросто. В их красоте много общего.

Может, его чувство прекрасного зациклено на некоем едином образе, подходящем и Монике, и Алене, и Диди? Потому он и влюбился?

Марлен крякнул. Бежал он любви. Пока встречаешься с девушкой, всё хорошо, даже прекрасно, но ведь любая раскрасавица, рано или поздно, захочет иных отношений — тех, которые положено регистрировать.

И вроде не скажешь, что он боится ответственности. Просто… Хм. Как раз всё не просто. По сути, выходило, что в паре с Аленой ведомый — он. Как бычок на веревочке…

Пущай, мол, всё идет, как идет! А там видно будет. Мужская позиция, нечего сказать…

— Да что толку рассуждать? — вслух высказался Марлен. — Ты здесь, а она — там!

«О-хо-хонюшки, — как бабка говорила…»

Неожиданно из прихожей поплыл звон электронного колокольчика. Шлепая тапками, Осокин заспешил к двери.

«Кого там…»

В воображении крутила попой Аленка, игриво, маняще улыбаясь через плечо.

«Ага! — тускло улыбнулся Марлен. — Что бы ты еще придумал…»

Клацнула тяжелая стальная дверь и, пища от радости, порог переступила Марина.

Как только сияние дня померкло, заместившись багровой мутью, Марлен вздохнул, ожидая приход «родного» времени.

И оказался совершенно не готов.

Он ощутил себя сидящим в партере огромного зала, перед самой сценой. Рукоплесканья накатывались со всех сторон, а рядом гибко вставала Алена. Она улыбалась, мелко приседая в изящной и кокетливой версии книксена, а пожилой человек с копной волос отзеркалил ее улыбку, и передал листочек.

— Ваша записка, барышня, — слегка поклонился он. — Я всё верно прочел?

— Да! — выдохнула девушка.

Лишь теперь Осокин узнал Вольфа Мессинга. Они на концерте, что ли? И где? О, это же концертный зал «Россия» — в той, новой гостинице! Так он в Москве?

Порывшись в кармане, Марлен нащупал билет. Да, точно… «Россия»! Май, четвертое число. Четверг. Все правильно, две тыщи двадцать второй на день отстает, там сейчас среда…

«У меня же отпуск с первого! — озарило «гостя из будущего». — А это что? Карточка гостя? Ого… В прошлом не успел на гостиницу глянуть, а в будущем ее снесли…»

— Я так переволновалась! — Аленка прижалась к Осокину плечом, робко и немножко виновато заглядывая в глаза. — До сих пор сердце колотится, как сумасшедшее…

Осокин отобрал у нее записку, прочитав следом за Мессингом — и нежное тепло разлилось по венам, по всем жилочкам. Не думая, он взял в руки узкие девичьи ладони, и стал перебирать тонкие пальцы.

— Алён… — вытолкнул он, волнуясь. — Я тоже хочу всегда быть с тобой! Я… Я тебя люблю.

Девушка всхлипнула, и порывисто поцеловала его, не стесняясь бурных аплодисментов.

Парку еще далеко было до летнего буйства, однако деревья зеленели вовсю — тем неповторимым весенним цветом, что свойственен лишь молодой, едва распустившейся листве.

Воздух дрожал, недвижим, и флора нежилась под солнцем, впитывая животворящий свет. Когда же задувал ветерок, легонько тормоша ветви, доносился терпкий запах трепещущих древесных одеяний.

А вот травяного духа я не улавливал — то ли стелился он низенько, то ли забивали его испарения земли.

Я покосился на Марину в образе Алены. Мы неторопливо шагали по Первомайской аллее, и весь путь от метро девушка сохраняла рассеянный вид. Понять бы, что деется в переселенной душе!

На всякий случай, я легонько приобнял Грушину-Зимину за плечи. Девушка вздрогнула, но не воспротивилась, а мило улыбнулась, разгадав мой позыв.

— Да нет, — заговорила она, прижимаясь бедром, — я не грущу. Задумалась просто. И, ты знаешь…

— М-м?

— Хронофизики, к сожалению, не существует, и мои выводы не слишком научны… Может быть, даже смешны, но они логичны. Помнишь, ты рассказывал, как пытался найти родню в этом времени? Я имею в виду шестьдесят седьмой год.

— Ну, еще бы! — вдохновился я, испытывая облегчение. — Я и в будущем искал!

— Расскажи!

— М-м… Сначала прошлое. Я, когда своих не нашел, стал копать родословную Марлена. Так вот, у него тут полный порядок. Родился в тридцать девятом. Ну, это ты знаешь… В сорок третьем его мать умерла…

— Умерла или погибла? — перебила меня спутница.

— Умерла, уже в эвакуации. Аневризма головного мозга. Кстати, моя мама, оказывается, скончалась по той же причине. Я это выяснил буквально на днях — там, в будущем.

— Это важно, — серьезно кивнула Марина.

«Все-таки, Марина… — успокоился я. — Алена думает по-другому».

— А дальше в биографии Марлена ничего особенного не происходило. Бабушка с внуком вернулась в Приозерное. Дед расписался на рейхстаге, в сорок пятом все встретились и стали жить-поживать, да добра наживать. Деда с бабой Марлен похоронил в начале шестидесятых… м-м… несколько лет назад, получается. Но самое интересное я нарыл в будущем. Во-первых, никого Осокин не хоронил… М-м… Нет, не с того начал. В общем, тут какая-то закавыка. Я не нашел никаких следов Марлена! Вообще! Помнишь, я тебе рассказывал про редакцию? Так вот, в Интернете я наткнулся на интереснейший сайт. Та самая Галка Горбункова стала главным редактором в семидесятых, а когда вышла на пенсию, оцифровала все номера «Флажка», начиная с тридцать второго года. Я просмотрел часть — нигде никакого Марлена! Ни заметки, ни подписи! Как будто и не было его!

— Очень, очень интересно… — затянула девушка.

— Да уж… Но самое любопытное я обнаружил в одном из номеров за тридцать девятый год. Случайно! Там, на последней странице, поместили маленькое объявление… Знаешь, о чем? О том, что Лидия Владимировна Осокина, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, на пятом месяце беременности… пропала без вести!

— Вот оно что… — прошептала Марина.

— Да! — с жаром вступил я. — И на этом парадокс не исчерпался. Баба с дедом, внук которых то ли родился, то ли нет, с горя уехали на Донбасс. Пару лет спустя началась война, деда призвали на фронт, и он погиб в Белоруссии — это я вычитал на сайте Минобороны. А бабушку Марлена расстреляли гестаповцы… Каково?!

— Это не парадокс, Тик, всё куда круче, — негромко молвила девушка. — А про свою маму ты узнавал?

— Ну, да… — настроение мое стало не то, что бы портиться, но упало точно. — Там, в будущем. Он-лайн, — выговорил я без охоты. — Выискал того самого доктора, что принимал роды у мамы. По телефону он разговаривать не захотел, и мы связались по скайпу. Он поглядел на меня, и кивнул: «Копия! Весь в маму…» Ну, и рассказал. Хоть мелодраму снимай…

— Тебе неприятно об этом говорить? — осторожно спросила Марина.

— Да не то, что бы неприятно…

— Тик, — девушка сжала мою руку и добавила голосу настойчивости. — Это очень, очень важно! Я всё объясню. Чуть позже…

Я повел плечами, словно сбрасывая раздражение.

— В общем… Моя мама — потеряшка. В ноябре девяносто четвертого она, в легкой одежде, замерзшая, постучалась к деду Семену. Старики, конечно, пустили ее, отогрели, даже баньку растопили. И одели, и всё… А мама ничего не помнила! Ни имени, ни фамилии! И с собой ни одного доумента! То есть, мои дед с бабой — вовсе не мои…

— Твои! — с чувством сказала Марина. — Не родные? Пустяки! Они тебя растили, как родного!

— Да понимаю я всё… — голос обрел тусклость. — Просто… Столько тайн на мою голову, и… Я уже ничему не удивлюсь! — помолчав, я продолжил: — Не знаю, как… наверное, дед взятку сунул, но мама получила паспорт на имя как бы его дочери — Аллы Семеновны Вагиной. А чуть позже в мое свидетельство о рождении вписали придуманное отчество — «Евгеньевич»…

— Хочешь узнать, как звали настоящего отца? — спросила девушка со странной интонацией. — Ты — Денисович.

— Как Марлен? — замер я.

Моя подруга тоже остановилась, и стеснительно обняла меня.

— Всё сложней, Тик… Пусть я не хронофизик, но по логике у меня «пять с плюсом». Да ведь и всяких разработок в ранге гипотез тоже хватает. По одной из них, время — вовсе не какое-то, там, четвертое измерение, а вселенская субстанция, способная изменяться и ветвиться. То есть, никаких парадоксов, выдуманных изворотливыми теоретиками, в реале не происходит. Ну, вот, представь себе, что изобрели машину времени. Человек отправляется в прошлое и убивает Гитлера. Парадокс? Нет! Временной поток тут же разветвляется — в одном из них фюрер застрелен, а в другом — жив. Понимаешь? И я думаю... больше того, уверена, что в тридцать девятом году от нашего временного потока — назовем его базовым или потоком номер один — ответвился другой поток, номер два. Какое именно изменение реальности произошло тогда, уже не выяснить, но причина кроется в чем-то, связанном либо с тобой и Марленом, либо с вашей мамой. Понимаешь? В базовом всё шло, как надо — и Марлен родился, и его баба с дедом живы остались, а вот во втором временном потоке…

— Родился я, — мне пережало горло, а глаза зажмурились, будто сами по себе. — Господи, что ж я за тупица такой… Я же сам, помню, читал про Мультиверсум Эверетта! Та-ак… Значит, та самая Лидия, которая пропала без вести во втором временном потоке — моя мать?! Стоп-стоп-стоп! Это невозможно! Тридцать девятый год — и девяносто четвертый!

— Ну, и что? — нежно улыбнулась Марина, и поцеловала меня в уголок рта. — Значит, переместилась во времени.

— Вот так просто, да? — криво усмехнулся я, и тут же смутился. — Извини… Сам же туда и обратно скачу.

— Да ладно! — отмахнулась девушка. — Ты скачешь из одного потока в другой, а твоя мама перенеслась в будущее потока номер два. Ох, Тик… Всё это лишь мои домыслы, но… Но смотри. Когда ты ощутил присутствие чужого сознания, помнишь? В той драке?

— Еще бы! Чуть не чокнулся…

— Вероятно, в апреле оба ответвления начали сходиться, понимаешь? — Марина сложила ладони. — И какой-то, там, локальный барьер между двумя временными потоками истончился до минимума. Причем, смотри — в тот же день, после драки, твое сознание переместилось в сопредельный шестьдесят седьмой. Всего на несколько часов, но потом — на целых две недели! А теперь и вовсе — вы с Марленом прихватили с собой, так сказать, души ваших подруг! Понимаешь? Растет некая напряженность, темпорального поля, что ли… И почему бы, в таком случае, не предположить, что в следующий раз между потоками переместится уже не информация, то есть сознание, а материя, носитель информации — твое тело? Ну, и мое заодно…

— Перспективочка… — слегка ошалел я.

Несколько минут мы шагали в молчании, а когда свернули к Главной аллее, меня опять посетил давний вопрос:

— Если твои выводы верны, всё становится понятным. Даже спрашивать не буду, что стало причиной развилки в тридцать девятом, да и неинтересно это. Но почему я? Ладно, почему мы с Марленом? Почему это чертово… этот чертов Гомеостазис Мироздания избрал для опытов именно нас?

— Гомеостазис Мироздания… — со вкусом повторила Марина. — Да, я тоже читала «За миллиард лет до конца света»… Почему вы? Ох, Тик… Я чувствую себя невежественной фантазеркой, но… Ладно. Что ж делать, когда сплошная фантастика кругом… Вот, смотри. Мы говорили, что напряженность поля или чего-то там растет, что первый и второй временные потоки сближаются. Допустим. А почему? И знаешь, что мне за отгадка пришла на ум? Я подумала: «Но ведь заброска Лидии в будущее — тоже парадокс. Тогда почему не возник временной поток номер три?» Перебираю варианты, и тут мне приходит в голову: «А если тогда случился сбой?» Некий футуросдвиг! Понимаешь? Из-за него ответвление не произошло в прошлом, а в будущем и вовсе нет причин для образования развилки! Но ведь действуют же какие-то законы природы, из-за чего время разветвляется! И наверняка для этого копится некая энергия. Попробуй-ка, отпочкуй целую Вселенную!

И я подумала: «А если из-за этого сдвига пошел обратный процесс? Не ответвления, а слияния?» Понимаешь? Два временных потока, два мира соединятся — в той самой точке, где вы с Марленом! Крупные парадоксы тут же аннигилируются, а мелкие… А мелкие постепенно затухнут. Понял?

— Ты не поверишь, — усмехнулся я, — но до меня, кажется, дошло.

— Дошло до него… — проворчала спутница. — Схемка какая-то «левая»… Не схемка, а «схематозик». Любой может спросить… суровым, таким, голосом Шварценеггера: «Какие ваши доказательства?» А где мне их взять? Вот, если бы подтвердилось, что вы с Марленом — двойники, тогда — да…

— Первым делом — самолеты, — торжествующая улыбка изогнула мои губы. — Я отдал одному хорошему знакомому образцы волос — моих и Марлена. На ДНК-экспертизу!

Марина молча обняла меня и поцеловала, долго не отнимая губ…

…В гостиницу мы вернулись поздно, уже вечерело. Откушали в ресторане «Звездный», и завалились спать. Но заснули далеко не сразу…

Улочка больше всего походила на первую линию, где-нибудь на морском курорте, только с поправкой на «глубинную» суть — она пролегала вдоль домов и огородов, тянулась этаким лукоморьем, оставляя нетронутой широкую полосу травянистого пляжа.

Порой в зеленом покрове расступались песчаные проплешины, и то были «коронные» места — куда приятней, выйдя из воды, бухнуться на горячий песок, чем на мягкую, нежную, но прохладную муравку.

Кое-где от берега отходили в озеро дощатые мостки — пацаны с удочками с утра облюбовали их. Лишь у одного такого «пирса» качалась моторка, а лодки попроще сохли на берегу кверху плоским просмоленным дном.

Озеро простиралось вширь и вдаль, окаймленное густыми рощами там, где к нему не подступала застройка. По сверкающей глади медленно тащился рыбак на резиновой лодке.

— Фигней мается, — лениво прокомментировал Марлен. — Клюет у берега, вон там, где тень. Да и то, надо за сутки, а лучше за двое прикормить рыбу…

— Теоретик! — фыркнула Алена с ехидцей. — Что-то не видала я пока твоего улова.

— Рыбку жалко, — ухмыльнулся Осокин.

Я разморено перевернулся на спину, и нацепил черные очки. Водичка в озере прогреется лишь в июне, а пока пусть в ней моржи резвятся. Зато солнце шпарит… Так и обдает всего ультрафиолетом.

Рядом, вытянувшись на покрывале, млела Марина, чей наряд мог перевозбудить любого хранителя нравов — купальник из двух полосочек голубой ткани был чересчур моден для этих времен.

Разумеется, она и с Аленой поделилась — черный бикини шикарно раздел невесту Марлена.

— Девчонки, — томно измолвил я, — вам лучше затаиться и не отсвечивать своими прелестями. Сюда скоро все особи мужеска пола сбегутся…

— А вы их отгоняйте! — присоветовала Марина.

Алена решительно села и шлепнула жениха.

— Пошли, окунемся!

— Хо-олодно! — заныл Марлен.

— Пошли-и! Не позорься, вода как парное молоко!

— О-ох… — испустил Осокин страдающий вздох, и неохотно встал на четвереньки. — Игнат!

— Не-е… Я лучше попозорюсь…

Смеясь, Аленка ухватила Марлена за руку, и они побежали к воде. Марина тут же подкатилась ко мне.

— Мы похожи на семейку свингеров, правда? Я заметила — ты не часто поглядывал на Алену…

— А я ее и так помню, — ухмыльнулся я, — без купальника… Ай! Ты чего щипаешься? Больно же!

— Развратник! — гвоздила меня «гостья из будущего». -Твое похотливое сознание не однажды овладевало бедной Аленкой, а та и не знала, кто за нею подглядывает — в знакомые-то глаза!

— Но руки, ведь, не мои были! И все остальное — тоже…

— Ну-у, да… М-м… А опыт все равно ценный, — промурлыкала Марина. — Тогда я не знала, конечно, об этих… ментальных рокировках, но различала вас. Марик горяч и нетерпелив, а вот ты — очень нежный… — она поцеловала меня в сухие губы, и глянула с некоей милой серьезностью. — Я очень рада, что встретила тебя, пусть и не совсем обычным способом, — ее губы изломились в лукавой улыбке. — И спасибо тебе за все. И за будущее, и за прошлое…

Я огладил ее плечо, смахивая налипший песок, и залучился:

— Не за что!

— Милуетесь? — Аленка, мокрая и холодная, выстелилась на прогретом песке.

— Немножко, — Марина села на пятки, и поправила соломенную шляпу, нагонявшую тень на лицо. — Алён, надо что-то решать с нами. Не будем же мы вечно вас стеснять!

— Ну, привет! Да чего б вы нас стесняли? — расфыркалась Зимина.

— Квартира трехкомнатная, — пропыхтел Марлен, падая рядом. — У-у, лягушка…

— Сам лягух!

— Жилплощади хватает, — продолжил Осокин, мимоходом чмокнув Алену, — так что не майтесь дурью. А вот насчет работы надо подумать. Самый простой вариант, Тик — устроить тебя к нам в редакцию. Репортером. Будешь мотаться по всему району, а я сознаюсь перед всем коллективом, что в «Комсомолку» писал ты, и фотка тоже твоя! Не спорь, — сделал он останавливающий жест. — Из меня фотограф, как из тебя балерина! А ты в съемке соображаешь. Нет, правда, главред на каждой планерке зудит, что репортажей нехватка. Вот и заткнешь собой узкое место!

— Ну-у… — завел я, соображая. — Годится, для начала.

— А я тогда попробую в школу устроиться, учителем физики, — несмело предложила Марина. — Тик мне диплом выдал — о незаконченном высшем! Я, типа, в Новосибирском универе недоучилась…

— Только сначала мы тебе нормальное платье купим, — заворчал я. — Такое… как чехол. Если ты придешь в класс в джинсах, подрастающее поколение будет смотреть не на доску, а на твою попу!

— Это да-а! — забылся Марлен. — Есть, на что посмотреть со вкусом… Ик! Ты чего пихаешься?

Грушина захихикала, а Зимина подпустила яду в голос:

— А ты догадайся!

— О, все хотел спросить, — Осокин торопливо уводил разговор на иную тему. — А где ты документы достал? Я их даже под лупой разглядывал — это не копии с принтера!

— Места надо знать… Купил чистые бланки через Интернет. Дескать, нам для ролевой игры понадобились. Заполняла своей рукой одна старенькая учительница русского — почерк у нее просто каллиграфический! А печати заказал… Вроде, и обман, но ведь все по-честному! Маринка в самом деле четвертый курс догрызала, я окончил журфак… И в армии, кстати, отслужил! Так что всё по правде. Конечно, если засветимся, как иновременцы, КГБ живо разберется с «липой». А мы тихонечко…

— Нельзя нам тихонечко, — сказала Марина очень серьезно. — Я понятия не имею, произошло ли слияние первого и второго потоков, или вовсе ответвился третий. Но! Вспомни, Марлен, когда устоялась реальность? В те две недели апреля. А почему? А потому, что вы оба, и в этом времени, и в будущем активно меняли реальность! Тик спас человека и подружился с первым секретарем, Марик дал по сопатке Вике и реализовал проект. А стоило съездить в отпуск — и вас снова вернуло в родные времена!

— Может, и так… — потянул я, и сел, складывая ноги в падмасане.

— Ты, как йог! — восхитилась Алена.

— А то! — загордился я. — Если честно, мне страшно не хочется повторять подвиги попаданцев и рваться в гости к Брежневу, Андропову или Шелепину…

— А ноутбуки ты тогда зачем припас? — смешливо сощурился Марлен.

— Ну, мало ли… Вдруг пригодятся! Но ради стабилизации…

Содержательный разговор попаданцев нарушили аборигены. Три плотных загорелых парниши в одних холщовых штанах, выгоревших на солнце и закатанных до колен, подошли к нам, хлябая разношенными сандалиями.

От троицы тянуло опасностью, и чувствовался намек на иерархию — двое типичных сельских парубков шагали пристяжными, на полкорпуса позади старшака, широкомордого и плохо выбритого. На его некогда мускулистом, а нынче порядком оплывшем торсе синели татушки, набитые на зоне. И мордатый гордо разворачивал покатые плечи, красуясь наколками, как орденами.

Мастерски сплюнув, он заговорил с той нагловатой развязностью, услыша которую, всякий фраер должен был поджать хвост и, жалобно поскуливая, забиться под лавку:

— Мы имеем интерес познакомиться с лялечками и активно отдохнуть, так что давайте — двое уходят, трое остаются!

— Гы-гы! — подпели парубки.

Марлен напружился, но я ему подмигнул, осаживая резкого бро.

— Слышь, ты, чмо приблудное, — мой голос звучал спокойно, растягивая слова в «чисто конкретной» манере. — Прежде чем светить орлом и тигром, ты бы осмотрелся сначала. Вдруг кто авторитетный заметит, и спросит ласково, какую ты зону держал, ушлепок, и за какие такие подвиги помечен? Будем считать, что я тебя не видел. Свободен!

В глазах старшака мелькнул испуг, но глупый гонор перевесил.

— Ты чё, в натуре?! — засипел он, напуская неаппетитные запахи перегара и чеснока, и в пальцах, разрисованных перстнями, ловко завертелся нож-бабочка.

Марлен не стерпел. Подсечка… Бросок… Ножик в траву, широкая морда — в песок. Один из подтанцовки кинулся на помощь. Моя очередь.

Пристяжной мигом встал в боксерскую стойку, а я не мудрил — саданул ему ногой между широких штанин. Противника скрючило, я вздернул его голову, схватясь за кудри, и врезал локтем в челюсть. Отбой тревоги.

Матерясь шепотом и постанывая, оба поверженных поползли прочь. Третий хотел счесть себя лишним, но не успел — схватился с дюжим спасателем, буквально слетевшим со своей вышки. Утопающих нет, а тут такая возможность размяться!

Пять минут, и пыль осела. Конфликт исчерпан.

— Вот что бикини животворящее делает с необузданными натурами! — поднял палец Марлен, успокаивая девушек.

— В натуре! — поддакнул я, и решил, что перебарщиваю — даже Маринка не шибко забоялась гопы.

— Интересно получается в этой жизни… — Алена изящно присела на корточки. — Еще в марте, даже в апреле… никто из нас понятия не имел друг о друге! И я очень, очень рада, что все мы встретились, и подружились, и что вместе теперь. Иногда так бывает, что вот, читаешь интересную книгу, и думаешь: «Эх, мне бы туда!» А у нас, как в настоящем романе всё! Прошлое, будущее… Ничего, разберемся! У нас даже свой физик есть!

— Ребята и девчата! — уныло тряхнула головой Марина. — Я ничего толком не знаю! И что там творится с этими временами — понятия не имею. Ни приборов, ничего… Да и что измерять? Сплошь догадки, да интуиция!

— Ну, пока что ты верно догадывалась, — улыбнулась Зимина, распаковывая сумку. — У меня тут где-то бутылочка завалялась… Мы из Москвы привезли. «Хванчкара»! Только посуды нет, придется по кругу…

— Как трубку мира! — хихикнула Марина, принимая сосуд. — Ну, за минимально необходимые воздействия! — и сделала большой глоток.

Я сначала отпил, а затем выдал:

— За стабильность!

Марлен опрокинул в себя добрых полстакана, крякнул и торжественно провозгласил:

— За СССР!

Ополовиненная бутылка вернулась к Алене, и девушка белозубо улыбнулась:

— За любовь!

Такое впечатление, что дневные тревоги и заботы остались за порогом — я, как в теплую воду, погрузился в тишину и покой. Лишь из кухни доносится неразборчивый щебет девушек, звякают ложки и бубнит радио.

На улице теплынь, но старый дом хранит прохладу. Хорошо…

Шаркая тапками, вошел Марлен со стеклянным кувшином, полным чего-то прозрачного, разбавленного малинового цвета.

— Будешь?

— А чего это?

— Морс.

— Лей…

Ухватив холодный стакан, я выцедил вкусную, в меру сладкую влагу.

— Кайфуешь? — ухмыльнулся бро.

— Ага. Развалился, и думаю… О королях и капусте… Ну, это я так, к слову. Вообще-то, размышлял о гармонии, которой нет. Взять меня, к примеру. Вот, какой у меня талант? Модно подстригать дам… не дам и дам, но не вам.

Осокин хихикнул.

— Это ты опять к слову?

— Ну, что-то вроде. Получается, у меня склонности и способности делать причесоны, а я в журналистику подался!

Марлен покачал головой.

— Читывал твою заметку в «Комсомолке», читывал, — сказал он серьезно. — И видел фото. Пишешь ты бойко, живо, легко, а снимок вообще класс!

— Да, удачно вышло… — согласился я не без удовольствия. — Всё равно… Я не знаю, чего хочу по-настоящему! Помнишь, в «Пикнике на обочине»? Там Золотой шар исполнял самые сокровенные желания, вот только люди не осознавали, чего именно жаждут. Крадется сталкер в Зону, твердит про себя: «Хочу, чтоб дочка выздоровела… Хочу, чтоб дочка выздоровела…» Возвращается домой… Его истинное желание исполнено — на крыльце лежит мешок золота. Вот, и я маюсь.

— Интеллегузия… — хмыкнул Осокин, доцеживая морс. — Думаешь, ты один такой? Вон, Аленка электротехникум окончила, по связи пошла, а, знаешь, что она больше всего любит? С макияжем возиться! Да-а! Всем телефонисткам, всем подружкам бровки сделала соболиные! А как возьмется за кремы, помады, тени с лаками — из любой выдры красотку сделает!

— О, так мы с ней коллеги! — развеселился я.

— Ну, да, общее есть… А меня самого взять? Знаешь, как я журналистом стал? В армии стенгазету делал. А что? Закроешься в Ленинской комнате, и портишь ватман потихоньку — заметку накалякаешь про бдительность, намалюешь, чего посмешнее… А служба идет. Так меня один раз комполка придержал, и говорит: «Чтоб написал о нас в «Красную звезду»! Понял?» «Так точно!» — тянусь. Ну, и накатал… о высоком уровне боевой и политической подготовки. Напечатали! И пошло-поехало… После дембеля подал документы на журфак, взяли без разговоров. А приехал сюда на практику, на четвертом курсе, и увидел одну весьма заносчивую и вздорную личность…

— Но-но! — немедленно донеслось из кухни. — Я все слышу!

— Понял? — преувеличенно горько вздохнул Марлен. — Так и живу… Под колпаком и каблуком…

— Тоже мне, угнетенный нашелся! — фыркнула Алена, выглядывая в зал. — Кушать подано! Пойдем, Тик, покормлю…

— А меня? — глянул с надеждой Осокин.

— А тебе, что останется. За недозволенные речи! Да ладно, пошли уж, жрун…

На ужин подавали пюре с котлетками, а для пущего ублажения жрунов Зимина откупорила прошлогоднюю баночку с помидорчиками, в томатном же соку.

Я и раньше не отличался отсутствием аппетита, а нынче мой желудочно-кишечный тракт стабильно обеспечивал привес. И первое слопаю, и второе умолочу, еще и место останется для кружки чая — с пирогом, разумеется, да не с кусочком, а с ха-арошим ломтем.

Поэтому я так увлекся, что лишь под конец трапезы заметил рассеянность Маринки. Нет, то, что она переоделась в сарафанчик на бретельках, выказывающий приятные округлости, и что волосы заплетены в две забавные косички — это я углядел. Основной инстинкт, как-никак.

— О чем задумалась? — спросил напрямки, вилкой ковыряя шарлотку. — О тщете всего сущего? М-м?

— Да нет, — мимолетно улыбнулась девушка. — Помнишь, ты рассказывал, что во время заброса в прошлое ощущается как бы перегрузка?

— Помню, — насторожился я, — было такое.

— Так вот, это не перегрузка. Это сила тяжести меняется! Не везде, конечно. Только у нас, в Приозерном… М-м… В школе нашлась целая куча приборов — и динамометр, и точные весы… А еще я маятник запускала. В общем, тяготение реально колеблется, да еще в обе стороны от истинного «же» — то слабеет, то усиливается. Причем, амплитуда снижается, но очень, очень медленно…

— Давай сразу выводы, — навалился на стол Марлен.

— Я тут посчитала немного… — опустила ресницы Грушина. — Происходит не слияние, иначе… м-м… назовем это явление ретроаннигиляцией… в общем, она давно бы все уравняла и обнулила. А раз нестабильность сохраняется… Вывод один — это ответвился третий временной поток!

— Ну, хоть какая-то определенность, — проворчала Алена. — И что теперь?

— Ничего, — беспомощно развела руками Марина. — Никто пока не замечает аномалии… Вернее, замечает, но… Вот, наша соседка, например, жалуется, что ей стало тяжелей подниматься на этаж. Уставать, мол, стала, старость — не радость… А тут не возраст виноват, это вес порой увеличивается.

— Выводы ясны, — кивнул Осокин, — теперь давай рекомендации. Что делать?

— Ты бы еще спросил, кто виноват! — не утерпела Алена.

— Да знаю я, — лицо Марлена приобрело постное выражение. — Я и виноват.

— Никто ни в чем не виноват, — раздельно проговорила Марина. — Ни Марлен, ни Игнат. Вы просто родились не в то время, и оказались не в той точке пространства.

— Закон природы суров, но это закон, — усмехнулся я. — Предложения есть?

— Есть, но… — моя красавица и умница задумалась. — Знаешь, когда ты на выходных общался с «нужными людьми», то есть, получается, воздействовал на реальность, амплитуда резко упала, сразу на несколько сотых, и держалась до вторника. А потом опять…

— До меня, кажется, дошло… — медленно проговорил я. — Нам нужно круче менять реал! Вот, мы взяли интервью у молодого бригадира… А если расспросить Эдиту Пьеху, скажем? Или предложить Брежневу… написать за него мемуары о Малой земле, послевоенных стройках и целине? Хотя… Нет, высовываться — это лишнее. Я, знаете, что придумал? Еще там, в будущем? Людей обзванивать! Известных, и не очень. Дескать, мы из будущего! И знаем твою судьбу, товарищ… Да хоть кто, лишь бы в Интернете засветился. К Брежневу я с буком точно не пойду, но можно же до людей донести правду, да так себя распиарить, чтобы все убедились — мы сверхинформированные! И тогда генсек сам станет искать с нами встречи, уверившись, что мы действительно оттуда.

— Здоровски! — прониклась Алена. — А не словят?

— А фиг им… Я полсумки всяких шпионских девайсов приволок — Джеймс Бонд иззавидуется!

— Подожди, подожди… Ты что, хочешь делиться послезнанием?

— Ну, да! Дозированно, и так, чтобы власти не злить. О засухе сообщать, или о наводнении. Или… не знаю… катастрофу какую-нибудь предотвратить!

— Круто, — заценила Марина.

— Джаст уан момент, пли-из… — обронил Марлен, выходя.

Вскоре он вернулся с ноутбуком. Разложил его, подключил… Немудреный аккорд «винды» — и зацвела яркая картинка.

— Сейчас… Где-то здесь было… А, вот! Из «Википедии» — события этого года. Глядите. Ну, тут, в основном, политика…

— Да что ты за март смотришь, — не выдержала Алена, — лето уже!

— Да вижу я! Во… Шестидневная война! Так… Хунвэйбины шалят… Во! Девятого октября убьют Че Гевару! А, ну да…

— Это все не то, Марлен… — медленно выговорил я. — Ничего особенного. Так, мировая текучка. А вот следующий год… Ни тебе, ни мне еще не довелось его прожить, но я прекрасно знаю, как выл Запад и как подвывала наша вшивая интеллигенция, стоило ввести в Чехословакию войска.

— «Пражская весна»! — выпалила Алена, подскакивая. — Я читала! Сволочи такие эти чехи! Немцев цветами встречали, а потом всю войну на них работали! И ни разу даже не вякнули, наоборот — перевыполняли план, гнали вермахту танки… Премии получали! Каждый третий снаряд, убивавший наших, сделали чехи!

— Помню, помню… что-то такое… — Осокин повертел кистью. — Наши все надеялись на Дубчека, а тот оказался слабаком и сволочью. Надо было тогда не в гуманизм играться, а действовать жестко!

— Да нет, — мотнул я головой, — ГРУ сработало на «пять», и КГБ, и десантники наши. А вот информационную войну мы позорно продули.

— Я бы этого Дубчека… — сжала кулачки Аленка.

— Да там и прочей мразоты хватало — Рихта, Шик, Ауэсперг, Гольдштюкер, Свитак, Пеликан, Млынарж… Я их почему помню — написал однажды правду про те дела. А толку? Демократическая гопота забанила… Но это там, в будущем, и вообще на иной мировой линии! А здесь… Нам никак нельзя допустить «пражскую весну»!

— Тик… — охнула Марина, распахивая глаза. — Ты что? Да как нам… — она побледнела, словно прочитав мои мысли, и залепетала: — Тик… Ты хочешь в них… стреля-ять?

— Не хочу, — вытолкнул я. — Но, если надо, буду убивать. Пойми, тогда, в Праге, мы проиграли империалистам… — усмешка тронула мои губы. — Вернее, проиграем, если забоимся испачкаться. А нам нельзя уступить! Это как точка бифуркации. После Праги всё посыпалось — Брежнев подсел на барбитураты, потом откололась Польша… Запад поставил на Горбачева, а «Меченый» такой же дурак и слабак, как Дубчек! Яковлев выполнил свое задание — поддержал «Рух», подмог «Саюдису»… Занялось в Вильнюсе, полыхнуло в Тбилиси, в Баку… Последней пала Москва. А я так не хочу!

— Тик! — взмолилась Марина. — Ты только не подумай плохого! Просто мне очень страшно, нас же всего четверо!

— Но мы в тельняшках, — вставил Осокин без улыбки. — Как те десантники. Знаешь, какой девиз у ВДВ? «Никто, кроме нас!» И не надо бояться, Маришка. Нас мало, да. Но у нас есть то, чего нет ни у кого во всем этом мире — послезнание. Я тут полистал… Вон, даже фамилии попадаются! Ну, тех, кому агенты ЦРУ и БНД передавали деньги и оружие. В Праге, в Брно, в Пльзене…

— Тик… — заныла Маришка, пересаживаясь ко мне на колени. — Я, правда, боюсь… Нас четверо, но ты у меня — единственный!

— Да жив я, жив! — смущенно бормотал я, тиская свое сокровище. — Чего ты? И не собираюсь я помирать, вот еще…

Алена вздохнула прерывисто, и сказала ясным голосом:

— Если вы соберетесь туда… в Чехословакию, я поеду с вами!

— И я! — воскликнула Грушина. — Одна я тут не останусь!

Марлен облапил свою, я — свою, и мы смолкли. За окнами темнело, словно предвещая мрачное будущее.

«Ничего, — усмехнулся я, зарываясь лицом в Маринкины волосы, — прорвемся!»

Досюда от Дворни — часа четыре на поезде. Поля, поля… Зеленая пшеница колышется широкими разливами. Сады, сады… Зреют яблочки, тянут соки из земли, наливаются помаленьку сладостью… Города, города… Чуть было не сошел в Воронеже, чтобы время не терять зря, но уговорил себя придерживаться плана. А «схематозик» был не сложен — подключиться к телефонным проводам, да поговорить, с кем нужно. Главное, конспирацию соблюсти. Вот и кочую по области, заглядывая в соседние. Марлен недавно в командировку мотался, так и вовсе из Горького звонил — с Романовым о возвышении толковал, с Андроповым…

Жалко, что выходной опять пропадет. Воронеж, конечно, поближе, до трех можно обернуться, но в областном центре и глаз побольше. А народ у нас бдительный. Вдруг, да заметит мое подозрительное поведение?

Поселок, вроде Георгиу-Деж, подходил лучше, хотя тут же начинались иные проблемы. Это в Воронеже чужаку легко затеряться, а в мелком населенном пункте ты будешь, как пугало на балу — мигом углядят постороннего. Все ж друг друга знают, даже если незнакомы — за годы жизни лица в толпе примелькались.

Но я проявил чудеса смекалки, обрядившись в новенькую спецовку (Аленка притащила). В одной руке — потертый фанерный чемоданчик с инструментами, в другой — моток провода. Работник АТС выехал устранить повреждение на линии. Еще вопросы есть?

Перебирая эти и прочие мысли, я шагал прочь от станции, где бодро гудел маневровый тепловоз, а на перроне маялись в ожидании пассажиры.

Петлявшая, словно пьяная, улица вывела меня к маленькому запущенному скверику, где торчал бетонный монумент, изображавший знамя. Воинственная поросль давно взломала трещинноватый асфальт, да и могучие сиреневые кусты разрослись, сплетаясь в дебри, но серый телефонный шкаф я увидал сразу.

И сам он покосился, и рыжие потеки выдавали дряхлость, да и дверца гнута. Видать, кому-то было интересно поглядеть, что там за нею, а ключом служила монтировка.

Я оглянулся, прислушиваясь. Где-то на улице заводили мотоцикл, но пока безуспешно. Глухо взлаивала собака, заполошно кудахтали куры, а тоненький мальчишечий голос вопил: «Пах! Пах! Ты убит!»

Спецключ подошел. Замок скрежетнул, и перекошенная дверца отворилась, ржаво заскрипев. Куда какие провода совать, Алена объяснила в подробностях, так что я не сплоховал.

Солидно откинул крышку чемоданчика. Включил ноутбук, слинковал и, поглядывая в блокнотик, набрал номер Шелепина.

Трубка важно тянула длинный гудок, и вдруг будто поперхнулась. Резковатый голос влился в ухо:

— Алло!

— Александр Николаевич, здравствуйте, — начал я невозмутимо. — С вами говорит представитель группы «Мокрецы». Слыхали про нас?

— Слыхал… — Шелепин сбавил тон. — Хм… И как же это я сподобился?

— Знаете, Александр Николаевич, нам близка ваша позиция по многим вопросам, — зажурчал я. — Да, необходимо очистить имя Сталина от хулы всяких недоносков, и обратить самое пристальное внимание на благосостояние трудящихся… Пересечений с вашими взглядами у нас хватает, хотя и не со всеми. В любом случае, считаем, что вы нужны Советскому Союзу и его народу. Потому и звоним.

— Что-то намечается? — в голосе Шелепина мешались и опаска, и злость, и понятное волнение.

— Будем кратки, — солидно молвил я. — Двадцатого июня на Пленуме ЦК выступит ваш соратник, Егорычев, человек честный, но излишне прямой. Будет резкая критика и министра обороны, и всего ЦК. Брежнев верно оценит его речь — как переход в наступление группы «комсомольцев» в ЦК, с вами во главе. И контратакует — при полной поддержке «стариков». Егорычева сошлют послом в Данию, Месяцева — в Австралию. Семичастного отправят на партработу в Сумскую область, а вас снимут из секретарей ЦК и «посадят» председателем ВЦСПС. Лишат власти, лишат влияния, а через несколько лет выведут из Политбюро и отправят на пенсию.

Трубка молчала, донося лишь прерывистое дыхание.

— Нам бы не хотелось подобного конца, — мягко сказал я.

— И… Что посоветуете?

Да… Не зря Шелепина прозвали «Железным Шуриком» — хорошо держит удар. Лишь пережатое горло выдавало нервный натяг. Так, еще бы! Речь-то о крушении всей жизни.

— Вашим уделом, Александр Николаевич, должна стать, если можно так выразиться, подпольная работа. Да, она займет несколько лет, возможно, десятилетие, но лишь такая стратегия сулит победу. А переть напролом, как сейчас — это полный провал. И для вас, и для народа. Вам необходимо действовать тайно — убирать с доски ненужные фигуры или хотя бы нейтрализовать их. Расставлять нужных людей, привлекать на свою сторону нынешних противников из числа значимых. Например, Суслова.

— О-о… — завел Шелепин.

— Зря сомневаетесь. Михаил Андреевич записал себя в хранители марксизма-ленинизма, и тут вам есть, на чем сойтись. Возврат к линии на мировую революцию и отказ от принципа мирного сосуществования, как и от формулы мирного перехода к социализму в капиталистических странах. Возобновление прежних характеристик Союза коммунистов Югославии, как «рассадника ревизионизма и реформизма». Это же ваши взгляды, верно? И это вы против уступчивости в отношении империализма и недостатка классовости. Мы назвали всего несколько позиций, но разве этого мало, чтобы сойтись с главным идеологом? Впрочем, это задача на завтра. А сегодня у нас — и у вас — вопросы полегче. Во-первых, ни в коем случае нельзя допустить выступления Егорычева, к тому же, сумбурного. Мало того, что Николая Григорьевича самого уберут, так еще на его место пролезет пройдошливый Гришин! А во-вторых… Вы уже порулили КГБ, побудьте теперь в шкуре нелегала! Засуньте гордыню в… в одно место, и верните доверие Брежнева. Леонид Ильич не годится в вожди, он скорее арбитр, хитрый и тщеславный. В недалеком будущем он захочет стать главнокомандующим, но Гречко упрется: «Через мой труп!» И умрет при невыясненных обстоятельствах.

— Даже та-ак… — затянул «Железный Шурик».

— Именно. Гречко по характеру своему — надменный самодур. Ему нравится обращаться к Брежневу, как к своему подчиненному, которым тот и был в войну, а Ильич бесится! Вот и предложите Лёне поднять статус. И не просто, а вдвое! Пусть станет и Главнокомандующим, и Председателем Президиума Верховного Совета, заодно убрав Подгорного, который чванливо именует себя «Президентом СССР»…

Я говорил и говорил, посматривая по сторонам, но никто не заглядывал в скверик, кроме козы, мирно хрупавшей травку.

Минут через пять «подвел черту», собрал чемоданчик и удалился, не забыв запереть телефонный шкаф.

Уговорить Коняхина было несложно, главред и сам загорелся — человеком он был, хоть и боязливым, но увлекающимся. Нет, поначалу идею мою — взять интервью у Эдиты Пьехи — он встретил кисло. Опять, мол, для «Комсомолки» стараешься?

Да нет, говорю, для «Флажка»! Москвичи пусть сами информацию добывают, а вот женщинам Приозерного, да и Дровни, приятно будет, если знаменитая певица расскажет о своей жизни не для всех, а именно для них.

И отправился я в командировку…

Ну, на те грошики, что выдали в бухгалтерии, рассчитывал не особо — и свои капиталы имелись. Тех деньжищ, что я приволок из будущего, должно хватить надолго.

Так что корреспондент районки вылетел ранним утром в Ленинград, а днем уже шагал по Лиговскому проспекту. Солнце пригревало, и желтые бочки с квасом, расставленные в стратегических точках, умиляли — жаждущий, да не минует. Не сказать, что меня так уж одолевала жара, но я-таки соблазнился маленьким бокальчиком холодненького, сладенького кваску.

Полная фигня ваша «Пепси-кола»! Фирменных ларьков, разрисованных в цвета американского «дринка», тоже хватало, и к ним толпились наивные очереди. Советский народ желал причаститься буржуинских радостей, а вот бывалый дед, сдувая квасную пену с гигантского бокала, ворчал, косясь на внука, смакующего «Пепси» из гладкой бутылочки: «Сплошная химия…»

Устаканив водный баланс в организме, я закрылся в будке телефона-автомата. Меня не покидала полная уверенность в том, что Пьеха не откажет во встрече.

Попахивает инфантилизмом, согласен, но не моя ли твердая убежденность помогла уговорить звезду? Или моя наглость? Газетчик из забытой всеми глубинки «хотел бы взять интервью»… Каково? Эдита Станиславовна согласилась сразу, выставив лишь одно условие — я должен был успеть до обеда «запытать ее вопросами и вытрепать все нервы».

Старый дом на углу 5-й Советской встретил меня тишиной, хотя нашествия поклонников оставили следы — вон, кто-то заботливо, веничком, смел в уголок внушительную кучку цветочных лепестков.

Дверь открыла чопорная домработница, и провела в гостиную. Сказать откровенно, квартира Пьехи не слишком впечатлила. Конечно, по сравнению с малогабаритными однушками — палаты, но я-то видал жилье и пороскошней. Акулы капитализма такие «аквариумы» на Рублевке отгрохали, что Людовики под всеми номерами иззавидовались бы.

Хозяйка вышла в элегантном спортивном костюме. Я встал и непринужденно поклонился:

— Здравствуйте, Эдита Станиславовна. Вы потрясающая женщина!

Пьеха заулыбалась, одновременно отмахиваясь:

— Только без отчеств! Они старят!

Знакомый акцент поразил меня тем, что слышался рядом, вживую.

— Скажите, Эдита, а как вы сами назвали бы жанр, в котором поете?

— Только не «советской песней»! — засмеялась певица. — Советское кино — это понятно, но песня… Нельзя же мешать в кучу и попсу, и фольклор, и всё на свете! А те вещи, которые исполняю я, ближе к романсам, наверное… — Она положила ногу на ногу, и сцепила пальцы на колене, задумчиво клоня голову. — Думаю, у настоящих артистов как бы свой собственный жанр. У Вертинского, Утесова… У Шульженко или Ирмы Яузем. И у меня!

Пьеха кокетливо улыбнулась, и мне подумалось: а ведь она совсем молода еще, ей всего тридцать!

— Когда вы вышли на эстраду в пятидесятых, то никому не подражали, что я, кстати, особо ценю. Напротив, подражать стали вам! Стилю, манерам… Даже акценту!

— О, да! — рассмеялась Эдита. — Мне, наверное, повезло с местом рождения. Полячка, появившаяся на свет во французской глубинке… Да и самая первая моя песня… Я почему и питаю до сих пор особую склонность к Новому году! Спела в канун пятьдесят шестого композицию Шпильмана «Красный автобус» — на польском языке. А ведь я тогда была никем! Обычная студентка универа. Но ту песню я исполняла четыре раза на «бис»! Представляете, какое это было счастье?!

— Представляю… — кивнул я, думая о своих моментах ослепительной радости бытия. — А название тогдашнему студенческому ансамблю, случайно, не вы придумали?

— Случайно, я, — улыбнулась Пьеха. — «Дружба»! Тогда это слово для меня очень много значило. Да и сейчас тоже.

— Эдита, вы гастролировали по всей Европе с этим ВИА, и могу поспорить, что именно благодаря вам, как солистке, «Дружба» стала профессиональным коллективом «Ленконцерта». А вы не задумывались о сольной карьере?

— Пока нет, — мотнула головой женщина, тут же неуловимыми движениями поправляя прическу.

На секундочку меня посетило пронзительное ощущение радостной небывальщины, я еле унял его, а улыбку как бы утончил, сопровождая каверзный вопрос:

— И подстраиваться под желания публики тоже не думали?

— Ну, уж нет! — воскликнула Эдита — Я всегда работала на свою аудиторию, а моя любимая поговорка: «Не солнышко, всех не обогреешь!» Лучше петь для меньшего числа слушателей, но для своих.

— Скажите, а легко ли всегда быть на публике?

— Трудно, — призналась певица. — Я, как актриса, всегда играю какие-то роли, даже сейчас. А самой собою становлюсь, наверное, вечером, в ванной у зеркала. И для меня не существует более строгого судьи, чем фотоаппарат. Ну, а если плохой фотограф попадется, то тем лучше — снимок сразу укажет на недостатки!

— Ну, если я даже и сниму вас, как попало, на фото не заметишь изъянов — Эдита Пьеха лишена их!

Женщина шутливо погрозила мне пальцем.

— Скажите, Эдита, а что у вас заложено от природы?

— О! В родном шахтерском поселке меня называли «Артисткой». Я была худая, большие такие глазищи, и пела я всегда так много, что мама иногда даже веником меня останавливала: «Хватит, артистка!»

— А если бы вы смогли вернуться в прошлое, хотя бы в пятьдесят шестой год, вы бы изменили что-нибудь в своей жизни?

— Пожалуй, да… Я бы сразу научилась ходить на каблуках и грим наносить, и работать с модельерами, чтобы так долго не искать свой сценический образ. И консерваторию заканчивать бы не стала. Ну, какая из меня оперная певица? Только массу времени потеряла… — она задумалась. — А, может, и не потеряла вовсе, а так было суждено. И я, незаметно для себя самой, обрела нечто, составившее мою нынешнюю суть.

— Эдита, — улыбнулся я, — самый сложный вопрос. Что вы любите на завтрак?

Пьеха, чуть напрягшись, рассмеялась.

— Очень кофе люблю! И кашу обожаю — и вкусно, и полезно.

— Эдита, вы добились многого. Но всё ли вышло так, как хотелось, как задумывалось?

— О, нет, конечно! Мечтаешь об одном, а получаешь другое, куда лучшее. Или худшее, это уж… Но я даже довольна тем, что судьба непредсказуема — так интереснее жить!

— Скажите, Эдита…

— Зовите меня Дита, — улыбнулась Пьеха.

— Спасибо, Дита. Скажите, вы жадная?

— Я ужасная транжира! — рассмеялась певица.

— А вы счастливы?

— Можно сказать, что да… Я молода, очень живуча, не коплю обид… Нравится, что мы много ездим. Правда, после концертов чувствуешь огромную усталость. Очень мало времени на то, чтобы заниматься собой! О личной жизни вообще речи нет. Некогда! Но… Понимаете, я настолько привыкла работать, что, когда вдруг появляется свободное время, то просто не знаю, куда себя деть. Хоть носки штопай!

…Мы проболтали до самого обеда. Фотография Диты в спортивном костюме вполне удалась, но модель потребовала снять ее и в платье. Я был не против. Пускай, думаю, стройные ножки попадут в кадр!

Еще часом позже, переполненный впечатлениями, записями и фото, я покинул гостеприимный дом. Шел и думал, как бы впихнуть материал на полстраницы, ибо «кирпичи» не читаемы. А фото куда девать? Парочку надо тиснуть обязательно!

Я миновал Большой концертный зал «Октябрьский», когда навалилась до тошноты знакомая тяжесть, и мглистый багрец застил белый свет.

«Опять! — застонало всё мое существо. — Опять! Да сколько ж можно…»

Суперэкспресс «Красная стрела» шуршал и слегка покачивался. Цифры на зеркальной перегородке нарастали: 210 км в час… 220… 225… 230…

Я вспоминал «Сапсан», и находил общее — те же продолговатые окна, вежливые проводницы, больше похожие на стюардесс. Да и пассажиры такие же.

Семейка, обсевшая столик впереди меня, систематически насыщалась, распробовав все изыски вагона-ресторана, от азу по-татарски до соблазнительно тающего пломбира в креманках.

А напротив, выложив плоский ноутбук на откидной столик, клацала и кликала хорошенькая молодая женщина, набирая текст, полный цифр.

Мне удалось устроиться у окна. Место рядом пустовало, чему я был рад — близкое соседство лишь помешало бы унять хоровод, в коем кружили мои мысли.

Прислушался — студентки сзади поколачивали клаву, перешептываясь. Вероятно, готовили какой-нибудь реферат по дороге. Тогда и я расхрабрился — вытащил свой планшет.

Слишком много неразгаданного накопилось, а пялиться за окно… Какой смысл? Те же леса и перелески, речки, мосты и попутные станции. И только два отличия от той картины, что открывалась передо мной из «Сапсана».

Во-первых, не попадались запущенные, всеми забытые поселки, и руины брошенных предприятий не выглядывали жалко из неопрятных зарослей бурьяна. Во-вторых, не лезла в глаза назойливая реклама. Привычные мантры, вроде «Слава КПСС!», смотрелись гармонично, как примета советской эпохи.

Снова вспомнилась Марина, но я упрямо сжал зубы. Если меня реально ведут те, кто в тридцать девятом устроил разветвление времен, то какой им смысл оставлять меня в будущем «гармонизированного» потока? Чтобы я пересекся с самим собой, и тогда пришлось бы опять раздваивать мировую линию?

Насупившись, я слинковался с местным «интернетом» — Мировой Сетью, и набрал запрос: «100-летняя годовщина Великой Октябрьской социалистической революции».

Крохотный наушничек донес величественные ноты гимна, и на экране раскрылась Красная площадь. Колонны демонстрантов… Не то, не то… Круглые щиты с гербами союзных республик на стенах Кремля… Хм. Что-то новенькое… Лев в венке из ветвей. Ага… «Финская ССР, столица — Хельсинки». Правильно! Все равно, не то… Вот! Мавзолей не загорожен стыдливо декорациями, а на его трибуне… Кто там приветствует советский народ?

«Ничего себе…»

Гвардии генерал-лейтенант Лебедь и в штатском был орел. Каламбур-с. Та-ак… Прошвырнемся по истории.

Тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Товарищ Шелепин выходит на пенсию, товарищ Андропов пересаживается на место Генерального секретаря, Председателя Президиума Верховного Совета и Главнокомандующего. И царствует до девяносто четвертого — урна с прахом в кремлевской стене. Регалии генсека и прочая, и прочая, и прочая достаются товарищу Лебедю…

Товарищ Лебедь воевал в Анголе и Эфиопии. Когда на эфиопов напали сомалийцы, гнал тех до самого Могадишо. Освободил весь Африканский Рог… Участвовал в войне с саудитами — как раз объединялись Северный и Южный Йемен. Война в Дарфуре… В Хиджазе… В Польше… О, теплее! Карпатские события… Горячо, горячо… Украинская ССР делится на две автономии, причем Западно-Украинская АССР передается Белоруссии. Правильно… Тамошние партизаны живо перевоспитают «западенцев»!

Я заходил на сайты и внимал откровениям…

…— Горько! Горько! — радостно орали гости.

Мы с Мариной опять встали, и начали целоваться, долго не разнимая губ. Пусть считают…

— Тридцать! — исполнял хор. — Тридцать один! Тридцать два…

Задохнувшись, я отстранился, любуясь нежным овалом лица любимой девушки… Невесты… Нет, уже жены.

Исцелованные губы напротив дрогнули в слабой просветленной улыбке, а трепещущие ресницы вспорхнули, отпуская счастливый блеск глаз.

За ресторанным шумом девичий шепот прозвучал неслышно, но мой ответ был верным:

— Я тоже тебя люблю!

Упомнить всю свадьбу, в суматошной ее целокупности, мне не удалось, лишь какие-то отрывки задержались на долгую память. Наш первый танец — Марина в роскошном белом платье сияла, как Золушка на балу… И первая брачная ночь в «люксовом» номере гостиницы…

Ну да, ночь у нас случилась далеко не первая, так ведь брачная! Признаться, я с трудом привыкал к новому статусу мужа, пока до меня не дошло, что ничего нового не случилось в принципе — заботиться о Маринке и баловать ее буду по-прежнему. Привык же я как-то к зависимости, к «лишению свободы»? Еще и радовался пожизненному сроку! И что в наших отношениях способно изменить обручальное кольцо? Ничего. Просто красивый обычай…

Ох, до чего ж мы устали в тот день… Даже любовью не занимались — разделись, обнялись и уснули. Аленка потом рассказывала, что их пара повела себя точно так же — они с Марленом ночевали в соседнем номере.

Надо отдать должное Теплицким — они не стали пиариться, оповещая гостей о своем подарке, да и вообще, вручили путевки лишь на второй день, в узком дружеском кругу.

А Киму Вадимовичу отдельное спасибо — помог избежать волокиты. Ведь уехать из СССР ох, как непросто!

Сначала мы накатали на себя хвалебные характеристики — их подписывали парторг, председатель месткома и чуткое руководство. Мою и Марлена — главред, Аленкину — начальник АТС, а Маринкину — директор школы. Читали мы те характеристики, и диву давались — до чего ж мы положительны! Стопроцентные строители коммунизма!

Теплицкий, как первый секретарь райкома, подмахнул все четыре бумаженции. Их утвердили в областном Управлении КГБ, и передали в комиссию по выезду за границу при обкоме… Вот уж где нам нервы потрепали! Чем заняться партийцам на пенсии? Вот они и развлекались, устраивая допрос с пристрастием всяким потенциальным «невозвращенцам».

Мы зверели, но держались. И выстояли!

Собеседование… Медсправка с кучей анализов… Сдаем паспорта, а взамен получаем «общегражданские заграничные» — так на обложках и впечатано.

Ну, дальше уже пустяки, обычные дорожные хлопоты. Путевка каждому обошлась в сто десять рублей, плюс билет до Праги — еще шестьдесят. Обменять на чехословацкие кроны мы смогли лишь двадцать семь целковых, но это официально. У наших подруг в сумочках лежали пачки американских долларов и советских червонцев — банки в Чехословакии меняли рубли только такого достоинства.

Короче говоря, на Киевский вокзал мы явились спокойные, как пятьсот тысяч индейцев, и закаленные, как сталь. Там, на перроне, и познакомились с тургруппой. Выбрали старосту, весьма энергичную даму, пергидрольную блондинку, а руководитель группы, пожилой режиссер провинциального театра, стойкий, не имевший, не сидевший, не состоявший и так далее, оказался вполне адекватным дядькой.

Марлен угостил его армянским коньяком, и дядька по секрету разболтал, что в группе нету ни единого оперативного работника КГБ. И даже без «доверенных лиц» обошлось. Все ж таки, в ЧССР едем, а не в капстрану…

…Татры всё понижались, пока не сгладились в низину.

— Разбежались, попрятались… — беззлобно бурчал Марлен. — «Моя хата с краю, ничего не знаю!» Узнаете…

Мы проезжали через какой-то мелкий поселок, нанизанный на шоссе, как шашлык на шампур. Никого. Народ, как вымело. Двери заперты, шторы в окнах задернуты…

Ближе к Брно угроза, витавшая в воздухе, материализовалась полнее. Стеклянные витрины придорожного «Тузика» рассыпались сверкающим крошевом, туда-сюда шныряли неясные личности с набитыми мешками. Напротив разгромленной заправки чадно дымила «Волга», с едва различимыми буквами «VB» на искореженной, обгорелой дверце.

— Девчонки, — обронил я, — пистолеты держите при себе. А то…

— Понятно, — перебила меня Маришка. — У нас и автомат под рукой, не волнуйся!

— Скоро всё кончится, — пробормотал я. — Надеюсь…

— Неужели это мы заварили такую кашу… — раздумчиво вымолвил бро.

— Знаешь, почему в «Пражскую весну» всё прошло более-менее тихо? Наши загодя вызнали все склады и схроны, не дали боевикам вооружиться, как следует. А тут… Тут же ничего не готово!

— Если полыхнет гражданская… — помрачнел Марлен.

— Не полыхнет, — буркнул я. — Генерал Свобода наших тоже не очень-то любит, но ему деваться некуда. Думаешь, он сам не понимает, куда всё идет? Придется ему спрятать свой гонор… в одно место, и звать русских на подмогу, чтобы не пролить большой крови. — Покусав губу, я добавил: — Нужно ему помочь, хоть немного.

— Убрать недобитков? — уловил мою идею бро.

— Ну, да! Конкурентов, вроде Дубчека или Новотного! Лишим чехов выбора. Оппозиция грызется — отлично! Лидеров у нее, считай, нет. Так только, провокаторы мелкие, вроде Навального. Немного дурачья за такими пойдет, конечно, да и хрен с ними…

— Я по радио слышала, — неуверенно вступила Алена. — Дубчек в Праге сейчас, призывает на митинг в воскресенье. Ну, там, все свободолюбивые силы… продемонстрируем народное единство…

— Мы обязательно выступим на митинге! — хищно улыбнулся Марлен.

— Переодеться нам надо… — задумался я. — В силовиков!

— «ВБ»? «Вежейна безпечност»?

— Лучше «ЛМ», «Людова милице»! Никто не прицепится!

— Действуем по вновь утвержденному плану! — воскликнул Осокин, пародируя Лёлика…