Заключительная часть трилогии о нашем современнике, угодившем после рискованного эксперимента в тело подростка из 1929-го года, воспитанника «трудовой детской коммуны», созданной по типу макаренковских — только, в отличие от них, здесь сотрудники секретного отдела ОГПУ ищут способы разбудить в подростках скрытые резервы организма.
В компании двух друзей он совершил опасное путешествие на Ближний Восток, схватился с адептами нацистского оккультного ордена за обладание древним фолиантом, полным смертельно опасных тайн.
А в двадцать первом веке в его уже немолодом теле обосновался другой «попаданец» — авантюрист, искатель приключений, террорист и разведчик Яков Блюмкин. Между двумя этими персонажами установилась особая связь, которая и помогает им ориентироваться как в кремлёвских и лубянских интригах, так и в оккультных играх ОГПУ, иностранных разведок и тайных обществ, пытающихся обойти друг друга в гонке за наследием допотопных (возможно, и дочеловеческих) цивилизаций.
"Савойя-Маркетти" S-55 (Италия)
ЮГ-1 (он же "Юнкерс" К-30) в морском, сухопутном, и гражданском вариантах. (Германия)
ТБ-1П (СССР)
"Супермарин "Саутгемптон" (Великобритания)
АНТ-9 (СССР)
"Ансальдо" А.300 (Италия)
МР-1. Поплавковый вариант Р-1 (СССР).
"Юнкерс-13", поплавковый (Германия)
У-2 (СССР)
"Дорнье-Валь" (Германия)
Пистолеты
Люгер Р08 (Германия)
Маузер С96 (Германия)
Астра мод. 902 (Испания)
Кольт 1911 (САСШ)
Кольт 1908 (САСШ)
Браунинг №1 (Бельгия)
Браунинг №2 (Бельгия)
"Веблей" (Великобритания)
Пистолеты-пулемёты
Беретта М1918 (Италия)
Томпсон М1921 (САСШ)
Пулемёты
Ручной пулемет MG 08/15 (Германия)
Ручной пулемёт "Льюис" (Великобритания)
Авиационный пулемёт Льюис (Великобритания)
Дегтярёв Авиационный (СССР)
"Максим" на шкворневой установке
Тяжёлый пулемёт MG.18 (TuF) (Германия)
Карабин Мосина обр. 1907 г (СССР)
Карабин
Ранцевый огнемёт «Wechselapparat». (Германия)
Противоаэропланное орудие Лендера (Российская Империя)
Арабский кинжал "джамбия"
Метательный нож шефа Райбека
Корсиканский нож вендетты
Яков Блюмкин
Я. Блюмкин. Фото из "расстрельного" дела
Блюмкин и поэты-имажинисты
Барон Мирбах
Михаил Громов, лётчик-испытатель
Вячеслав Менжинский, председатель ОГПУ СССР
Генрих Ягода, зам. Менжинского
Глеб Бокий
Яков Агранов
Станислав Мессинг
Яков Алкснис
Алексей Рыков, председатель Совета Народных Комиссаров СССР
Лев Троцкий (Бронштейн)
Лев Седов, сын Л. Троцкого
Маршалы: Будёный, Блюхер стоят, Тухачевский, Ворошилов, Егоров сидят
Евгений Гоппиус
Аполлон Карелин
Доктор Ланц фон Либенфельс
Елена Блаватская
Георгий Гурджиев
Алистер Кроули
Алистер Кроули. Фото середины 20-х годов.
Броненосцы береговой обороны "Вена" и "Будапешт", (Австро-Венгрия)
Торпедный катер тип MAS. (Королевство Италия)
Пароход "Умбрия" (Королевство Италия)
Лёгкий крейсер "Каледон". Великобритания
Гидроавианосец "Пегасус" (Великобритания)
Монитор М-25. (Великобритания)
Вооружённые пароходы "Могучий" и "Дедушка" (Советская Россия)
Сторожевое судно (ледокол) "Таймыр" (СССР)
Пароход "Ильич" (СССР)
Восточный каменный круг Трегесил расположен примерно в миле к северо-востоку от городка Сент-Джаст, что в Корнуолле. Это единственный сохранившийся кромлех из трех, стоявших в давние времена вдоль оси восток-запад на склоне холма. Термин «кромлех» пришёл то ли из валлийского, то ли из бретонского наречий кельтского языка: «crom» — изгиб, круг и «llech» — каменная плита. Девятнадцать гранитных глыб, известные, как Танцующие камни, пользуются немалой популярностью в краях, где память о древних бриттах смешивается с наследием Рима и отголосками легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Гиды водят сюда туристов, приехавших из Европы, местные жители по выходным устраивают на склонах холма пикники. Тут проводят свои бдения на Бельтайн и Самайн новоявленные друиды, а виккане и адепты кельтского язычества отмечают в каменном круге праздник начала осени Лугнаса́д, а так же Мабон — день осеннего равноденствия.
Двое мужчин, неспешно прогуливающихся по тропинке, ведущей к Танцующим камням, не были туристами. Корзины для пикников у них при себе тоже не имелось; не относились они и к числу поклонников валлийской старины. Сообщество, которое представлял тот, чьи плечи поверх тёмно-зелёной охотничьей куртки прикрывал небрежно наброшенный клетчатый плед, возникло лишь примерно в начале восемнадцатого века — и с тех пор заслуженно считалась самым влиятельным тайным обществом Великобритании. «Тайным», конечно, его можно назвать весьма и весьма условно — в «Древней Великой Ложе вольных каменщиков Англии» состояли министры, лорды Адмиралтейства, герцоги, промышленники и издатели крупнейших газет. Многочисленные традиции требовали, однако, обставлять деятельность Ложи множеством замысловатых ритуалов, создающих столь притягательный для неофитов флёр причастности к тайне — что и происходило неизменно на протяжении двух с лишком сотен лет.
Джентльмен с пледом (звали его Джоунс Томас Хинчли) состоял в вольных каменщиках сравнительно недавно, но уже успел занять один из высших постов — секретаря и личного помощника Великого Мастера Ложи, Артура Уильяма Патрика, принца Великобритании, герцога Коннаутского и Стратернского. Кроме того, он занимал не столь громкую, но куда более весомую должность в военно-морской разведке Империи — и как раз сочетание этих двух постов и привело к тому, что владелец клетчатого пледа оказался ясным январским днём 1930-го года на холме к югу от Карн Кениджек.
Его спутник не был отмечен высоким положением в обществе и не мог похвастать тем, что вхож в высшие масонские сферы. Скорее он был там своего рода анфа́н терри́бль, возмутителем спокойствия, ниспровергателем авторитетов и традиций, одержимый идеей создать собственное оккультное учение — и немало продвинувшийся по этому пути.
— Как вы понимаете, Алистер, нам непросто было принять решение обратиться к вам. — говорил первый мужчина. — После того, как вас со скандалом изгнали из Франции, ваша репутация… ну, да вы всё и сами понимаете.
— Однако вам понадобились именно мои услуги. — ответил тот, кого назвали Алистером. Полное имя его было Э́двард Алекса́ндр Кроули, и он был довольно широко известен оккультных кругах Европы и САСШ, как приверженец чёрной магии, сатанинских культов и пророк созданного им самим мистического учения «Телема».
— Мы никогда не отрицали, что вы обладаете множеством талантов. И, что особенно важно, имеете доступ к некоторым… скажем так, материям, которые для нас по очевидным причинам недоступны.
— Жан-Майне с его гностическим вуду? — усмехнулся Кроули. — Я догадывался, что речь пойдёт именно о нём.
— Ну, Ordo Templi Orientis Antiqua, Древний Орден Восточного Храма, основанный на Гаити патриархом и первосвященником вуду Люсьеном-Франсуа Жаном-Майне, так или иначе восходит корнями к вашему, Алистер, Ordo Templi Orientis — Ордену Восточных Тамплиеров. Правда, в Англии их деятельность приостановлена решением суда — ерундовый спор о праве на название, но закон есть закон! — но в САСШ ваши адепты чувствуют себя достаточно комфортно. И, насколько нам известно, поддерживают весьма тесные связи с доктором Либенфельсом и его Орденом Новых Тамплиеров.
Кроули спрятал ироническую усмешку. Когда представитель самой крупной и влиятельной масонской ложи Британской Империи, он же, по совместительству, сотрудник военно-морской разведки, говорит «насколько нам известно» — это, обычно означает, что он осведомлён о предмете до самых последних мелочей.
— Вы правы, Джоунс, я поддерживал связь с гроссмейстером Ordo Novi Templi, несколько моих статей даже были опубликованы в его журнале «Остара» — а вы, полагаю, знаете, как неохотно Либенфельс печатал кого-то, кроме себя самого. Но теперь, после его трагической гибели это всё в прошлом. Орден Новых Тамплиеров держался исключительно на личности Ланца фон Либенфельса, без него он не просуществует и года. Кстати… — Кроули пристально поглядел на собеседника. — вы, случайно, не в курсе, что с ним произошло?
— Совершенно случайно, Алистер, уверяю вас, совершенно случайно. — собеседник чёрного мага поправил сползший с плеча плед. — Однако, холодает, вы не находите? Это всё ветер с моря, он приносит сырость и скоро, надо думать начнётся дождь...
Предложенный разговор о погоде — обычный для старой доброй Англии способ сменить тему беседы, — Кроули, однако не поддержал.
— Я снял тут неподалёку премиленький домик. — продолжил Джоунс, сделав вид, что не заметил бестактности своего визави. — Он стоит на отшибе, прислуги нет, и ничто не помешает нам согреться у камина, выпить грога — а заодно обсудить кое-какие интересующие нас обоих вопросы.
— Только осторожно, не обожгитесь!
Джоунс протянул собеседнику большую оловянную кружку. Вместительный медный чайник, из которого он её наполнил, стоял на каминной решётке, и от него по комнате распространялись ароматы пряностей и крепкого алкоголя.
— Признаться, я соскучился по настоящему грогу — сказал Кроули. — В Германии, где я жил в последнее время, о нём и понятия не имеют!
Он сделал глоток, прислушался к ощущениям и кивнул.
— Должен признать, вы настоящий мастер!
— Спасибо за комплимент, Алистер. — второй мужчина в свою очередь отхлебнул грога. — Пожалуй, стоит добавить немного корицы, да и щепотка кайенского перца не помешает. Я научился варить грог на Цейлоне — я провёл там полгода, когда служил на «Рипалсе» — и с тех пор горжусь этим умением.
— И вполне заслуженно! — поддакнул Кроули. — Даже на Кубе я не пробовал ничего подобного. А ведь в портовых кабачках Гаваны знают толк в его приготовлении — по рецептам флибустьеров, когда-то державших в страхе те воды.
— Мне случалось там бывать. Как по мне, то для грога больше подходит ямайский, а не кубинский ром, только обязательно чёрный.
Он склонился и поколдовал над чайником. Кроули следил за манипуляциями собеседника, прихлёбывая грог маленькими глотками — напиток действительно получился обжигающим, что в прямом, что в переносном смысле.
— Значит, Либенфельса убили его же собственные создания?
Джоунс со стуком поставил кружку на низкий столик.
— Да, представьте, такая вот ирония! Можно сказать, этот джентльмен повторил судьбу ученика чародея из детских сказок, не сумевшего справиться с вызванными им демонами.
— А старый знахарь так и не появился, чтобы загнать их обратно в ад. — Кроули намекал на известное стихотворение Гёте. — Действительно, ирония судьбы…
— Скорее — результат самоуверенности и высокомерия. Мы не раз намекали Либенфельсу, что готовы помочь, если он поделится с нами кое-какими секретами. Мы даже оказали помощь его посланцу в Иерусалиме, когда он охотился за известным вам манускриптом. Но, увы, немец предпочёл действовать в одиночку…
-…за что, в итоге, и поплатился. — кивнул оккультист. — Остаётся только сетовать, что плоды его трудов пропали. Или… — он пристально посмотрел на собеседника, — не совсем пропали?
— Книга, как и варианты перевода, сделанные доктором Либенфельсом, действительно достались похитителям. — согласился Джоунс. — Между прочим, свидетели случившегося уверяют, что это были трое русских, два юноши и девушка. С ними, правда, был, ещё один человек, итальянец — но он, думаю, в этой истории на третьих ролях. Боевик, не более того.
— Свидетели? У вас есть кто-то из помощников Либенфельса? — оживился Кроули. Сообщение о возрасте и национости «похитителей» он проигнорировал.
— Да, трое. Тоже, кстати, подростки, из числа его воспитанников.
— Те, кого он готовил для… — оккультист замолк на полуслове.
— Вот именно. Либенфельс называл их «фамилары», по аналогии с духами-оборотнями, которые сопровождали ведьм и колдунов. Не слишком точно, ведь им предстояло не сопровождать того, кому они предназначены, а передать ему свою силу.
— Вместе с жизнью, как я понимаю. Либенфельс готовил обряд кровавой жертвы…
— … и провёл бы его, не вмешайся похитители. Собственно, зомби ему были ни к чему — он решился на этот шаг, чтобы остановить тех, кто вторгся в его замок, но чего-то не рассчитал.
— Возможно, допустил ошибку в переводе манускрипта? — предположил Кроули. — Искусство создания зомби опасно даже для таких опытных адептов вуду, как упоминавшийся вами Жан-Майне и другие, столь же сильные гаитянские хунганы. А тут — дилетант, без должной подготовки, без соответствующего ритуала… неудивительно, что его создания вцепились ему в горло!
— Потому мы к вам и обратились, Алистер. У нас специалистов по зомби и прочим вудуистским фокусам нет, а вы, насколько я знаю, в теме.
Вместо ответа Кроули кивнул.
— Значит, вы вывезли троих фамиларов. А что с остальными, где они?
— Некоторые разбежались, их найти не удалось. Ещё двое наотрез отказались иметь с нами дело. Мы не стали настаивать, ограничившись допросом — в таком деле важно добровольное согласие. Так что, да, только трое. Один из них — доверенный помощник Либенфельса и по слухам… не просто помощник.
— Старина Ланс был гомосексуалистом? — ухмыльнулся Кроули. — а я, признаться, не заметил, когда встречался с ним.
Собеседник ответил двусмысленной улыбкой — видимо, он был в курсе не вполне традиционных интимных вкусов самого оккультиста.
— Есть основания так полагать.
— Что ж, меня это не удивляет. Впрочем, к интересующему нас предмету это никак не относится. Вы, кажется, упомянули, что похитителями были молодые люди из России?
— Так и есть, Алистер, и это не может нас не тревожить. Говоря «нас» я имею в виду обе… хм.. организации, которые я имею честь представлять.
Кроули удивлённо вздёрнул бровь.
— С каких пор военно-морская разведка Его Величества интересуется вопросами чёрной магии?
— С тех самых, как в Советской России активно развивают свой оккультный проект. Занимаются этим политическая разведка большевиков, и наши аналитики считают, что следующая их цель… вот!
Он отодвинул кружку с грогом и расстелил на столике карту. Кроули склонился над ней, пытаясь разобрать в свете камина незнакомые названия.
— Ясно… я так и думал. — он выпрямился. — В двадцать четвёртом году, в Париже, я был в гостях у одного выходца из России. Его зовут Георгий Гурджиев — мистик, то ли грек, то ли армянин по происхождению, он основал в Фонтенбло под Парижем «Институт гармонического развития человека». Кажется, я ему не слишком понравился, но, тем не менее, он удостоил меня личной встречи.
Кроули поморщился — похоже, это воспоминание не доставило ему удовольствия.
— Так вот, в беседе со мной Гурджиев упомянул о некоем своём знакомом, поклоннике теософской теории мадам Блаватской. Этот джентльмен — к сожалению, я не запомнил его имени, у русских они подчас совершенно непроизносимые — годом раньше побывал с русской научной экспедицией на Кольском полуострове. Есть там одно место, крайне интересное… Так вот, представьте себе: он уверял, что до него там работали какие-то англичане!
Оккультист сделал паузу.
— Признайтесь, ваши… организации, которые вы представляете, имели к этому отношение?
Собеседник Кроули шутливо развёл руками.
— Решительно, от вас ничего не скроешь, Алистер! Да, имели, причём и та, и другая. Дело — в восемнадцатом году, ещё во время их революции. Я в этом не участвовал, но знаю, что тогда пришлось срочно сворачиваться и уносить ноги. Но, насколько мне известно, кое-какие наработки остались.
Оккультист ещё раз посмотрел на карту, где красным карандашом был обведен контур озера.
— Что ж, значит пришло время стряхнуть с них пыль.
— Слушай, а почему нас привезли сюда? Я-то думал, доставят в Москву, посадят в какой-нибудь кабинет, расспрашивать станут…
Марк повторял этот вопрос в пятый раз — с момента нашего прибытия в коммуну имени Ягоды меньше суток назад. А до того ещё, как минимум, трижды, по дороге из харьковского аэропорта.
Ответ, впрочем, тоже был выучен назубок.
— А я знаю? Сам думал, что закроют на конспиративной квартире, заставят бумажки писать, отчитываться за каждый чих. Но нет — только забрали то, что мы привезли с собой сразу запихнули в самолёт.
— Зато здесь посадили на карантин в «особом корпусе». — вздохнул Марк. — Никого, кроме врача, не допускают, с ребятами поздороваться не позволили, еду носят из столовой в судках…
— А бумажки ещё заставят писать, вот увидишь! Потом ещё сверять показания начнут, чтобы на вранье нас поймать. — посулил я, но Марк пропустил зловещее пророчество мимо ушей.
— Татьяну третий день в медчасти держат. — вздохнул он. -Доктор Василий Игнатьевич говорил: сегодня в Харьков повезли, в горбольницу, рентген делать. Что-то у неё в плече воспалилось, предупреждал же тот немец…
— А ты чего хотел? — я пожал плечами. — Через половину Европы ехали, потом ещё морское путешествие, да десять без малого часов в воздухе — и это всё, заметь в декабре! Тут и у здорового человека воспалится всё на свете, а её рана ещё толком даже не зажила…
Доставивший нас военно-транспортный «Юнкерс», вылетел из Ленинграда меньше чем через сутки после того, как мы сошли с борта парохода, выполнявшего рейс Гамбург-Ленинград с грузом сельскохозяйственных машин и станков на борту. Как мы попали на эту посудину — достойно отдельного рассказа в лучших традициях авантюрного жанра. Марио, с которым мы расстались на берегу Боденского озера, оказался прав: царящий в Германии бардак, логическое следствие одиннадцати лет существования Веймарской республики, позволил бы проделать и не такое. Вот, к примеру: разве можно было представить, чтобы в Германии (неважно, при Гитлере, Аденауэре, или фрау Меркель) хирург, работающий в государственной клинике, согласился бы в частном порядке прооперировать пациента с подозрительным ранением, да ещё так, чтобы операция эта не оставила следов в регистратуре и свидетелей из медперсонала? Конечно, арбалетная стрела — не пуля из «рейхсревольвера» (эти антикварные стволы состояли в немецкой глубинке на вооружении полиции) но вот так, с ходу проглотить шитое белыми нитками объяснение насчёт браконьерского самострела в горном лесу? Да любой добропорядочный немец обязан сообщить о столь вопиющем происшествии властям — хотя бы для того, чтобы отыскать другие ловушки, опасные для людей и, несомненно, нарушающих все мыслимые законы.
Операция заняла меньше часа. Хирург извлёк стрелу, очистил, обработал рану и заявил, что пациентке придётся провести в постели минимум, неделю. Нет-нет, господа, кость не задета, организм молодой, сильный, справится. Но стоит застудить простреленное плечо, что более чем вероятно сейчас, в декабре — и тогда не избежать воспаления. Вы ведь не хотите, чтобы очаровательная фройляйн лишилась руки? А раз так — вот вам адресок, хозяйка привыкла не задавать лишних вопросов, соседи тоже не любопытны, а в кабачке на той же улице можно взять на вынос превосходный айсбайн в пиве и сосиски с тушёной капустой. Что? Пиво? Не противопоказано, наоборот, даже рекомендовано, и лучше не пиво, а красное вино — фройляйн потеряла много крови, ей надо восстанавливаться. Да, я буду заходить, осматривать её каждый день, а вы пока ступайте в аптеку, вот список лекарств. Недёшево, конечно — но господа, как я понимаю, не испытывают недостатка в средствах?
В результате мы проторчали в Фридрихсхафене неделю с лишним. За это время и сам городок, и окружающие горные пейзажи, и Боденское озеро, (там до сих пор показывают приткнувшиеся к берегу остов плавучего эллинга, служившего убежищем для первых творений графа Цеппелина, и разрушенного зимней бурей в 1907-м году) надоели нам хуже горькой редьки. И как только после очередного осмотра врач заявил, что состояние пациентки более не вызывает у него опасений, мы арендовали за несуразно высокую плату автомобиль, на котором и проделали весь путь от Фридрихсхафена, через Нюрнберг, Ганновер, до портового Гамбург.
Дальше было гораздо проще: улучив момент, я послал по известному мне адресу телеграмму. В ней содержалась одна-единственная совершенно невинная фраза, прочтя которую, специально обученные люди сделали правильные выводы и предприняли необходимые шаги. В результате всего через три дня мы наслаждались морским путешествием на борту советского грузового парохода. Финский залив пару недель назад схватился тонким льдом, но ледоколы исправно расчищали фарватер Морского Канала — и в город трёх революций мы прибыли с отставанием от графика всего на сутки. Ну а дальше: беседа на пирсе с встречающими нас товарищами в штатском, краткий визит в городское управление ОГПУ («знаменитый «Большой дом» на Литейном ещё строился), где мы под опись сдали чекисту с одним ромбом на петлицах нашу «добычу». И вот уже новенький «Форд» везёт нас на военный аэродром, где уже прогревает движки наш с Марком старый знакомый, военно-транспортный ЮГ-1. А дальше — девять выматывающих часов с промежуточной посадкой в Смоленске — и здравствуй, город Харьков, столица Советской Украины! Давненько мы тебя не видели, месяца два с половиной, пожалуй…
Затвор соскочил с задержки и с лязгом встал на своё место. Я загнал в рукоять магазин и щёлкнул предохранителем.
— Как ты его ухитрился пронести? — осведомился Марк, наблюдавший за моими манипуляциями. — Мы-то с Таней от своих «люгеров» ещё на озере, избавились. По твоему, между прочим, настоянию!
— Как-как… каком кверху!
Я протёр воронёный металл рукавом и засунул «Браунинг» за ремень, под юнгштурмовку. Непривычно было снова ощущать себя в коммунарской одежде — времени прошло всего ничего, а вот, поди ж ты, отвык…
— Я теперь с ним ни за что не расстанусь, он у меня вроде талисмана. К тому же — какая-никакая, а историческая реликвия.
— Ну, так и сдал бы в музей. — буркнул Марк. — А то придумал: таскать с собой! Чай не в Палестине…
Тут он был прав: раньше я не носил при себе оружие на территории коммуны — безвременно почившая в доме покойного ребе Бен-Циона финка, разумеется, не в счёт. Но куда, спрашивается, спрятать «Браунинг» здесь, в изоляторе «особого корпуса», где нас держат уже неделю без малого, и который в любой момент могут обшарить в нашем присутствии? До сих пор такого, правда, не случалось — но зарекаться я бы поостерегся.
С провозом же «исторической реликвии» проблем не возникло. За всё это время нас ни разу не обыскивали — ни при посадке на пароход (если можно так назвать подъём по сброшенному с борта верёвочному штормтрапу — ночью, тишком, украдкой, чтобы не попасться никому на глаза), ни в ленинградском ГПУ, где ограничились требованием сдать «что вы там привезли, товарищи». Не было досмотра и на аэродроме — здесь, по-моему, до этой процедуры ещё не успели додуматься — ни, тем более, по прибытии в коммуну. Нас просто развели по спальням (мне и Марку досталась одна на двоих) где на табуретках была сложена аккуратными стопочками выстиранная и отглаженная одежда — спортивные шаровары, зимняя суконная юнгштурмовка и всё прочее, полагающееся коммунару имущество. Наше собственное, то, что мы оставили здесь, когда уезжали в ноябре в Москву, готовиться к заграничному вояжу — я определил это по собственноручно нашитым ярлычкам со своей фамилией, надписанной химическим карандашом.
Так что перепрятать «Браунинг» было несложно — только вот таскать его, и правда, приходилось всё время при себе, что создавало некоторые неудобства. Впрочем, это относилось только к тем нечастым моментам, когда мы покидали «изолятор» для прогулок на свежем воздухе — тут же, на территории, примыкающей к особому корпусу, под присмотром неразговорчивого товарища в штатском. Раз или два я выбирался на спортплощадку, размять затёкшие после долгого сидения на одном месте мышцы. Марк с удовольствием составил мне компанию, и мы часа полтора кряду упражнялись на турнике, лупили боксёрские груши, а потом и друг за друга.
На третий день я попросил позволения навестить Татьяну. К моему удивлению, разрешение было получено, и с тех пор мы ещё дважды бывали у неё в медчасти — болтали о разных пустяках, вспоминали эпизоды недавних приключений, осторожно высказывали предположения о будущем.
Один раз я посетовал, что мы не успели в коммуну к празднованию Нового Года — то-то, наверное, закатили здесь веселье! И с удивлением узнал, что официально этот праздник в СССР находится… если не под запретом, то в опале. Оказывается, после революции Новый Год праздновали целых десять лет подряд, в ходу даже был диковатый термин «Красная ёлка». Но потом в газетах стали появляться статейки, гневно осуждающие попытки привить детям религиозность под видом празднования Нового Года, и другие, где утверждалось, что «эксплуататорские классы пользуются «милой» елочкой и «добрым» Дедом Морозом чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала». Результат нетрудно предсказать: любимый всеми праздник постарались поскорее предать забвению, во всяком случае, на официальном уровне. К каковому, безусловно, относится любое культмассовое мероприятие в детской трудовой коммуне имени товарища Ягоды.
Но большую часть времени, часов по десять в сутки, мы проводили за заполнением толстых клеенчатых тетрадей. Их вместе с прочими письменными принадлежностями выдали нам на второй день с предложением подробнейшим образом описать все наши похождения за эти два месяца. За первые же два дня я исписал половину страниц — пальцы к вечеру буквально одеревенели.
Как-то само собой получилось, что мы не обсуждали написанное и уж тем более, не показывали друг другу готовые куски текста. Не знаю, как Марк, а я пользовался этой возможностью, чтобы избавиться от накопленного нервного напряжения, излив его на бумагу. И ведь сработало — во всяком случае, изрешеченные пулями люди в белых балахонах и безголовые зомби в чёрной, расшитой серебряными свастиками униформе перестали с завидной регулярностью являться мне по ночам…
Закончился «карантин» на восьмой день, и совсем не так, как это виделось нам с Марком. Мы-то ожидали, что наши рукописи изучат, а изучив, возьмутся непосредственно за авторов. За личными, так сказать, впечатлениями, которые, как известно, не почерпнёшь не из одного отчёта. Я даже догадывался, с кем состоится первая беседа — с Барченко или Гоппиусом, а то и с обоими сразу. О том, что нас повезут в Москву на встречу с самим Бокием, в отделе которого и трудились эти два адепта «красной магии», я не помышлял — не того всё же полёта мы птицы, чтобы удостоиться внимания одного из высших функционеров главной советской спецслужбы.
Так вот, как оказалось — ничего подобного! После девятого по счёту завтрака (сладкий чай, булочка с маслом и глазунья из двух яиц) нас вызвали в кабинет «кума» — там мы с первых дней пребывания в «особом корпусе» прозвали сотрудника, ведающего внутренним распорядком. Нам предложили сесть, после чего каждому был выдан листок с текстом — для прочтения, ознакомления и подписи. Это оказалась форма обычная подписки о неразглашении, разве что, некоторые формулировки намекали на то, что в случае нарушения обычной уголовкой не отделаться. Мы подписали — а куда деться? Попала собака в колесо — пищи, а беги! После чего, собрали свои невеликие пожитки, и в сопровождении ассистента Гоппиуса двинулись прочь.
Небольшая деталь: проходя мимо железных ворот в стене, отгораживающей территорию «особого корпуса», мы заметили торчащую в сугробе ёлку — наполовину осыпавшуюся, с обрывками бумажных гирлянд и конфетных фантиков, сиротливо висящих на ниточках. Похоже, всеобщий запрет на празднование мещанского, мелкобуржуазного и дурманно-религиозного Нового Года на ведомство доктора Гоппиуса не распространялся.
Снега этой зимой навалило много, и для коммунаров, которым требовалось отработать наряды, хватало работы — расчищать дорожки и площадки перед зданиями коммуны. Вот и сейчас мы миновали не меньше троих «провинившихся», размахивавших фанерными лопатами. По старательно очищенным от снега ступеням мы поднялись на крыльцо, обмахнули стоявшим тут же веником из ивовых прутьев от снега обувь (знаем мы этих «дэчеэска», не посмотрят, что люди прибыли после долгой отлучки, обязательно прикопаются) распрощались с провожатым, и вступили под гостеприимные своды главного корпуса коммуны имени товарища Ягоды.
Здесь всё было так же, как и когда мы уезжали — и знамя в узком, крашеном ярко-зелёной краской ящике, и дневальный с винтовкой, одетый по случаю зимних холодов в вязаную безрукавку поверх юнгштурмовки, и аппетитные запахи из двери в столовую.
— Гринберг, Давыдов, это вы? Вернулись, значит?
По широкой, лестнице, ведущей на второй этаж, навстречу нам сбегал коммунар Семенченко, из нашего отряда. Ого, да у него на рукаве — повязка дежурного командира?
— Привет Лёвка! Что это ты в дежкомах? А Олейник где?
— Руку сломал на катке, неделю назад. — с готовностью ответил Семенченко. — И неудачно так вышло: перелом оказался открытый, да ещё какой-то там особенно сложный. Его в Харьков увезли, на операцию, а я вот пока замещаю. Да вы потом всё узнаете, а сейчас — пошли! Койки ваши свободны, тумбочки никто не трогал, так и стоят запертые, как вы их оставили. Разложите вещички, в порядок себя приведёте, а там и обед…
И, не слушая нас, рванул вверх по лестнице. Мы с Марком, чуть помедлив, отправились за ним. Я поднимался по засланным ковровой дорожкой ступеням, и всем своим существом впитывал забытое чувство дома, куда судьба позволила мне вернуться.
…На этот раз — повезло…
Белая пустота затопила его сознание, стоило только вынырнуть из чёрного провала, которым знаменуется начало любого флэшбэка. Контраст оказался настолько силён, что Яша не сразу сообразил, что белизна вокруг — вовсе не зрительные галлюцинации. Белый потолок над головой; белые стены, белая простыня, прикрывающая лежащее на койке тело. И только широкие кожаные ремни, притягивающие его к ложу — один поперёк груди, другой ниже, в области поясницы — жёлтые, из толстенной сыромятной кожи. Однажды ему приходилось видеть человека, «спелёнатого» таким вот способом — в психиатрической клинике доктора Фрейда, где он побывал на импровизированной экскурсии. Самого создателя теории психоанализа увидеть не удалось (сам Зигмунд Фрейд уже несколько лет страдал от рака нёба и челюсти, и не появлялся на людях) но не побывать в стенах, где заново писались постулаты психиатрии и психологии, раз уж представился такой случай, Яша, конечно, не мог. Впечатление, вынесенное им оттуда, было столь же поучительным, сколь и тягостным — и кто же мог тогда знать, что однажды он сам окажется в доме скорби, притянутый ремнями к койке, в палате для буйных?
…не он сам, если быть точным, а его тело. Отчего-то Яша совершено точно знал, что флэшбэк, пусть ненадолго, но вернул его назад, в конец первой трети двадцатого века. И теперь приходится делить его — опять же, в течение весьма краткого промежутка времени, — с сознанием Алёши Давыдова, ставшего безропотной жертвой в этих загадочных играх с обменами разумов. Но, видимо, угнетённое состояние психики несчастного подростка каким-то образом повлияло и на собственное Яшино сознание — потому что он обнаружил, что пытается говорить. И не просто говорить — он бессвязно, обрывками, перескакивая с одной темы на другую, вываливал на слушателей сведения о своём пребывании в будущем, о том, что успел узнать здесь, что сумел понять за эти несколько долгих месяцев.
…слушатели? Кто, откуда?.. Яша не смог бы точно сказать, были они вообще или нет — размытые тени, может и не люди вовсе, а видения, призраки, порождённые взбудораженным сознанием, неясно, его собственного, или Алёши Давыдова. И оставалось надеяться, что и слова, против его воли срывавшиеся с губ, были столь же неясны, размыты, обрывисты — потому что контролировать это словоизлияние он никак не мог. Пытался, старался, пробовал даже заставить себя прикусить язык, и добился лишь того, что провалился в чёрную, пронизанную россыпями цветных огоньков, муть, знаменующую обычно завершение флэшбэка.
Яша рывком поднялся и сел на постели. На часах — три ночи. Ставшая привычной спальня в квартире Симагина, в окнах, выходящих на Ленинский проспект, плещутся полотнища света — автомобили, рекламные огни, жизнь в столице не замирает даже глубокой ночью. В голове звенящая пустота; тем не менее, всё, что он испытал во время этого флэшбэка, отпечаталось в памяти ясно, до последней детали, до последней мелкой мелочи.
..вот только — были слушатели у его скорбного ложа, или нет? Если были, если они ему не померещились — тогда дело дрянь. Подобные утечки сведений из будущего не доведут до добра, разве что сотрудники психбольницы сочтут его слова за бред, образы, почерпнутые на донышке расстроенного разума, и попросту от них отмахнутся? В этом заведении, надо полагать, ещё и не такое слышали…
А если нет? Если найдётся чудак — или человек, внимательный, способный нестандартно мыслить — который воспримет всё сказанное всерьёз? Конечно, здесь, в двадцать первом веке, это ничем ему не грозит, но… всё равно, тревожно. И если странный флэшбэк повторится, надо будет приложить все усилия, чтобы не допустить нового потока сознания.
Кабинетная «мозеровская» шайба мягко, бархатно отбила половину четвёртого ночи, и Яша ощутил, как кикимора, с некоторых пор переселившаяся с дачи под порог московской квартиры, присосалась к сердцу — не очень-то и больно, но тоскливо и как-то безнадёжно. Он нашарил на тумбочке возле постели пузырёк нитроглицерина и сунул под язык два шарика. Потом подумал, и добавил ещё два.
…Нет уж, хватит с него видений — спать, спать…
— Зима-то в этом году какая!.. — мужчина, стоящий возле окна, вздохнул. — Впору пожалеть, что отменили празднование Нового Года!
Для подобного восхищения имелись все поводы: снег на улице валил густой, по-настоящему январский. Электрический фонарь на чугунном столбе красиво подсвечивал его пелену, укрытые белыми подушками ветви лип на бульваре, засыпанные по самые спинки скамейки…
— Религиозный дурман, Меир. — с усмешкой ответил второй, сидящий возле стола. Он откупорил бутылку коньяка с надписью «Арарат» на этикетке, сделанной по-русски и по-армянски. — Сплошной религиозный дурман и злонамеренное отвлечение трудящейся молодёжи от идеалов мировой революции. Хотя, Ильич, помнится, одобрял, и даже сам устраивал ёлки для детей кремлёвских служащих…
— Времена меняются. — Трилиссер ещё с минуту полюбовался крупными хлопьями снега, которые третьи сутки без перерыва валились на Москву из низких серых туч, и отошёл от окна. — И нам следует заранее подготовиться к этим переменам. Вот скажи: ты, Мессинг, Лацис, даже Ягода — неужели вы так уж ждёте прихода Кобы?
— Ты ещё скажи Агранов с Петерсом. — невесело усмехнулся Бокий.
— Я слышал, Петерс сейчас руководит чисткой в Академии Наук?
— Да, с тех пор, как в октябре его вывели из членов Коллегии, он никак не может успокоиться, всё ищет врагов. Арестовал — ты только подумай! — академика Платонова вместе с дочерью. Шьёт создание какого-то там «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России», а ему без малого семь десятков!
— Не Петерс, так кто-нибудь другой, не сейчас так через год. — Трилиссер пожал плечами. — Надо было Платонову уезжать ещё в двадцать втором, вместе с Ильиным, Бердяевым и прочими нашими историками-философами[1]. Ясно ведь было, как день, что не уживётся эта публика с соввластью ни за какие коврижки!
Бокий сел к столу и опрокинул рюмку коньяку. Трилиссер поморщился — драгоценный напиток, доставлявшийся в кремлёвский буфет фельдкурьерами прямиком из Армении, его собеседник хлестал, как банальный самогон. Окажись на столе селёдка с варёной картошкой — он, пожалуй, ими бы и закусил. Вот уж действительно, никакого чувства стиля у человека…
— Ладно, то дело прошлое. — За неимением селёдки Бокий выбрал кружок лимона, сжевал, скривился и торопливо плеснул себе ещё коньяка. — А сейчас, вот, полюбопытствуй…
Он потянулся к портфелю. На стол легли листки бумаги — в углу верхнего бледно лиловели штампы «ОГПУ СССР» и «совершенно секретно». Трилиссер подтянул листки к себе, просмотрел.
— Вон оно как… — он поцокал языком, что — Бокий давно это выучил — означало немалую степень озадаченности. — Значит, к Яше возвращается память? И кто же тебя предупредил, что твои люди так вовремя оказались на месте? Если не секрет, конечно.
— Какие от тебя секреты? С тех пор, как его поместили в клинику к Ганнушкину, Барченко не переставал проявлять к Яше интерес. Спрашивал чуть ли не каждый день, сам порывался звонить, заезжать. Пришлось, чтобы его успокоить, приставить к Яше мою сотрудницу под видом медсестры. Она-то и позвонила моему человеку, как только у него началось… то, что началось.
— С Ганнушкиным беседовали? Как он это объясняет?
— Вообще-то он не очень склонен разговаривать — крепко разозлён, что пациента изъяли без его ведома. А так… ну, какие могут быть объяснения? Острая шизофрения, сумеречное состояние. Сам-то он, слава богу, не слышал, что Яша успел наговорить…
— А Барченко?
— Барченко… — Бокий издал короткий смешок. — Насколько я смог понять, они с Гоппиусом носится с теорией, что между его разумом Яши и агрегатом из московской лаборатории до сих пор сохраняется какая-то связь.
— Так Гоппиус его, вроде, выключил после того случая?
— Кто их поймёт, этих учёных? — Бокий собрал листки и убрал обратно в портфель. — Видимо, снова включил и продолжает исследования. Барченко, видишь ли, полагает, что эта штука может воздействовать на помрачённое сознание Блюмкина даже на расстоянии. Собственно, он говорит, что расстояние вообще не имеет значения.
Трилиссер задумался.
— Воздействие, значит… и где Яша теперь?
— Его поместили в нашу спецклинику. Контактирует только с наблюдающим врачом и Барченко. Ещё там двое охранников, но они с пациентом не разговаривают, даже не заходят в палату, наблюдают через стеклянную дверь.
— Вполне разумно. — Трилиссер сделал маленький глоток коньяка. Покатал на дне рюмке остатки янтарной жидкости, глотнул ещё. — Сам-то что об этом думаешь?
— Пока воздерживаюсь от выводов. Жду, когда Барченко дозреет и скажет что-нибудь вменяемое. С ним это в последнее время иногда случается.
Трилиссер усмехнулся.
— Что ж, подождём. И вот ещё что, Глеб… — он посмотрел собеседнику прямо в глаза. — Ты мне так и не ответил насчёт Кобы. Думаешь отсидеться в сторонке?
— Нет, Меир. Ни в коем случае. — Бокий для убедительности рубанул воздух ребром ладони. — Может, раньше и были такие мысли, но теперь точно нет. Это пусть Агранов тешится иллюзиями, что сможет с ним поладить, да ещё, пожалуй, Менжинский — всё равно ему недолго осталось, плох…
Он торопливо, почти бегом, прошёлся туда-сюда по комнате. Трилиссер наблюдал, вертя в пальцах пустую рюмку.
— В бумагах, которые ты видел, далеко не всё из того, что Яша наговорил в бреду — или что у него там, не бред? Короче, слушай…
[1] Намёк на знаменитый «философский пароход», когда из СССР были высланы многие ведущие представители творческой интеллигенции
«Дом, милый дом!» — так и хотелось крикнуть во весь голос, не сдерживая эмоций. Вроде, и не было нас всего ничего, два с половиной месяца — а вот, поди ж ты, будто вернулись после долгого отсутствия, когда и сами не чаяли увидеть родных стен, а те, кого мы в них оставили, уже и думать о нас забыли. Ан нет — вот он я, такой красивый, поспешаю с пачкой тетрадок и учебников под мышкой в направлении светлого коммунистического завтра. Принявшего в моём случае облик классных комнат коммунарской школы
Вообще-то в СССР повсеместно практикуется раздельное обучение — мальчики и девочки занимаются в разных классах, а в городах, так и в разных зданиях. Это пошло ещё с царских времён — отдельные эксперименты новой пролетарской педагогики не в счёт. А вот в макаренковской колонии имени Горького, как, впоследствии, и в коммуне Дзержинского, и в других, созданных «по образу и подобию» заведениях, к которым относится и детская трудовая коммуна имени товарища Ягоды, ничего такого в заводе не было. Поначалу не хватало учителей, готовых работать с бывшими беспризорными и воришками, потом...а потом сложились крепкие традиции, поломать которые не могли даже грозные распоряжения Наробраза — хотя попытки, надо отдать им должное, предпринимаются чиновниками от педагогики с похвальной регулярностью.
Сегодняшний учебный день начинается с урока, который ведёт Эсфирь Соломоновна, только этой осенью появившаяся в коммуне. Новой учительнице всего двадцать два, она только что закончила Харьковский пединститут и собиралась преподавать русский язык и литературу — как здесь говорят, «словесность». Но острый дефицит педагогических кадров заставил Эсфирь Соломоновну расширить горизонты профессиональной специализации, взяв на себя ещё и преподавание истории.
Именно это нам сейчас и предстоит — глубокое погружение в средневековую историю, а если точнее — в тёмные и кровавые времена Столетней Войны.
На прошлом уроке она старательно пересказывала хронологию событий. Я не особенно вслушивался — было очевидно, что её знания предмета исчерпываются половиной страницы учебника по истории средних веков старого, ещё дореволюционного, издания. Не самый худший вариант, между прочим — если память меня не подводит, в советском учебнике «История средних веков», по которому мне пришлось учиться в прежней жизни, из всех грандиозных сражений той войны упоминалась одна только битва при Пуатье, а главная роль отводилась Жакерии и победам Жанны д'Арк.
— О чём размечтались, молодой человек?
Я вздрогнул от неожиданности.
— Александр Давидо̀вич, я не ошибаюсь?
— Ошибаетесь, Эсфирь Соломоновна. Давыдов я. Алексей. Давидович — он в третьем отряде, а я в пятом.
Она слегка покраснела. На уроках истории я присутствовал только во второй раз, и неудивительно, что новая «училка» перепутала мою фамилию с фамилией другого коммунара.
— Да, конечно, простите. — она сделала пометку в журнале. — Ступайте к доске…Давыдов.
— Можете напомнить, на чём мы остановились в предыдущий раз?
— На дне Святого Криспина. — немедленно среагировал я. Прошлый урок педагогиня закончила кратким — чересчур кратким, на мой вкус — рассказом об Азенкуре.
— Какого ещё святого? — глаза Эсфири Соломоновны, большие, чёрные, как греческие маслины, слегка навыкате, как у многих выходцев из черты оседлости — сделались удивлёнными.
…ты сам этого хотел, Жорж Данден!..[2]
— Как? Разве вы не читали Шекспира? — пришла моя очередь строить из себя удивлённую невинность. — Это же из «Генриха Пятого», пьеса такая…
Сказать, что Эсфирь Соломоновна была сконфужена — значило бы сильно преуменьшить истинное положение вещей. Несчастная покраснела как рак, до мочек ушей (очень милых, надо отметить, аккуратненьких ушек, украшенных крошечными серебряными серёжками) и посмотрела на меня взглядом затравленного оленя. Я сжалился.
— У отца в библиотеке имелось собрание сочинений Шекспира с картинками, и я очень любил их рассматривать. Как раз возле этого кусочка текста была особенно красивая иллюстрация — рыцари, лучники, король верхом на коне, с мечом в поднятой руке… вот я и запомнил.
— Что ж, замечательно… — она помедлила. — А ещё какие-нибудь стихи на эту тему ты знаешь?
…В конце концов — почему бы и нет? Очаровательной Алёны-свет Андреевны в коммуне нет и непонятно, появится ли она, отношения с Татьяной никак не складываются, оставаясь уже который месяц на стадии взаимных подколок и редких откровений. А Есфирь Соломоновна вполне миловидна, да и фигурка выше всяких похвал, и не помешает произвести на неё благоприятное впечатление. Без всякой задней мысли, разумеется, исключительно ради чистого искусства…
— Знаю одно. — сказал я. — Только это не Шекспир, но зато как раз про сражение при Азенкуре. Один малоизвестный поэт, у мамы была маленькая такая книжечка, на серой бумаге. Фамилии, простите, не помню.
— Ничего, Алёша, это не так важно. Ты читай, читай…
…Ага, уже не «Давыдов», а «Алёша»? А глазки-то потупила, и румянец не сходит со щёчек...
Я откашлялся.
Я умолк. В классе повисла мёртвая тишина. Все, включая двух парней с «галёрки», обычно мало интересовавшихся происходящим у доски, смотрели на меня во все глаза.
— А «орифламма» — это что? — спросила Рита Ольховская, девочка из седьмого отряда, сидящая, как и полагается примерным ученицам, на первой парте.
— Французское королевское знамя, штандарт.— среагировал я, прежде чем учительница успела открыть рот. — Только на самом деле она была не голубая, а пурпуровая, с вышитыми золотом языками пламени. При Азенкуре Орифламму захватили в качестве трофея англичане, и это стало одним из самых горьких символов поражения Франции. Но это была не самая страшная их потеря в тот день…
Я пробежал глазами по рядам парт. Коммунары, замерев, внимали.
— После англичанам досталось много пленных. За рыцарей тогда было принято брать выкупы, и их старались не убивать, а захватывать живыми. Но когда пришло известие, что к разбитым французам вот-вот подойдёт подкрепление — король Генрих приказал перебить пленников. Известие оказалось ложным, но дело было сделано — несколько сотен дворян лучших французских фамилий пали, как скот под ножом мясника.
Тишина в классе звенела, и только на передней парте беззвучно вытирала раскрасневшиеся глаза отличница Рита.
— Спасибо, Алёша. — выдохнула опомнившаяся наконец Эсфирь Соломоновна. Нам все очень понравилось, верно, ребята?
Класс одобрительно загудел — в том смысле что «да, ещё как понравилось!..»
— Через месяц, двадцать третьего февраля, мы празднуем День Красной Армии. Будет праздничный концерт, может, ты прочтёшь?..
Я решительно помотал головой.
— Нет, Эсфирь Соломоновна, не стоит. Стихи, конечно, замечательные, просто немного… не в тему, что ли? давайте подготовим что-нибудь другое — Маяковского там, Багрицкого. Или, скажем, Николая Тихонова, «Балладу о синем пакете» — чем плохо? Поверьте, так будет правильнее.
Зазвеневший в этот самый момент звонок избавил меня от продолжения неловкой сцены.
…вот надо было опять выделываться? А с другой стороны — что-то в последнее время скучно стало жить…
После уроков мы всем классом, стайкой направились в столовую. Некоторое время ловил на себе недоумённые взгляды — как-никак, шоу я сегодня устроил недурное! — но вскоре перестал обращать на это внимание. «Не вполне обычных» подростков в коммуне хватает и без моей скромной персоны, взять хоть того же Марка — сам способ «отбора кандидатов», запущенный однажды доктором Гоппиусом, этому весьма способствует. Так что, посудачат-посудачат, поперемывают косточки Лёхе Давыдову, которого хлебом не корми, а дай только выпендрится — да и привыкнут. А там и новый повод для удивления подвернётся, здесь за этим дело не станет…
А вот мне, пожалуй, стоит задуматься над своей выходкой. В самом деле: «что-то в последнее время скучно стало жить» — годный аргумент для шестнадцатилетнего сопляка, которым я являюсь сугубо физиологически, а отнюдь не для битого жизнью мужика на пороги пенсии, каковой я и есть на самом деле. Впрочем, и вышеупомянутому сопляку стоило бы задуматься о том, что скука — не лучшая мотивация для поступков, особенно, учитывая его не такой уж и скудный жизненный опыт. В замке покойного Либенфельса скучать, конечно, было некогда — но спроси сейчас любого из нашей троицы: а хотел бы он повторения подобного веселья? То-то, товарищи дорогие, развлечение развлечению рознь. И поиски приключений на собственную пятую точку — занятие не из самых разумных. Они и сами нас найдут, дай только срок…
Тем не менее, именно скука за эти несколько дней стала пусть небольшой, но проблемой. После обеда большинство коммунаров расходились кто по цехам нашего производства, кто по разным внутренним работам, которых в коммуне всегда навалом. Мы же были от этого избавлены ещё с начала лета — отведённое на трудовое воспитание часть суток без остатка съедали занятия в «особом корпусе», прихватывая ещё и немалую долю свободного времени, наступавшего, как правило, после ужина. Но, вернувшись в коммуну, мы с удивлением обнаружили, что в стройных ещё недавно рядах спецкурсантов царят разброд и… если не уныние, то некоторое недопонимание текущего момента. Оказывается, доктор Гоппиус почти сразу после нашего отъезда в Москву двинулся следом, прихватив с собой помощников и лаборантов. И, ладно бы, просто прихватил — он забыл оставить инструкции на предмет учебных занятий, так что наши однокашники по «паранормальному цеху» в самом буквальном смысле оказались предоставлены сами себе. Комендант «особого корпуса» занимался сугубо хозяйственными вопросами; инструктора, не имея утверждённых начальством учебных планов старались лишний раз на глаза не показываться. Оставались тир, спортзал, лыжные прогулки — и, разумеется, безотказные земляки и коллеги учителя Лао, никогда не отказывавшиеся провести в медитации со своими подопечными лишние часа три-четыре. Но мы-то трое были лишены и этой жалкой отдушины — выяснилось, что наш «шифу» исчез из коммуны на следующий день после нас, и когда он объявится снова — никто ответить не мог.
Итак, обед съеден и переваривается, что само по себе не настраивает на избиение безответной боксёрской груши, упражнения на брусьях или шведской стенке. В тир тоже не тянет (настрелялся, благодарю покорно!) как и в библиотеку.
…Может, и правда, разыскать дежкома и попросить приставить к какому ни то делу? Дорожки, вон расчищать от снега вместе с «нарядниками», как тут называют коммунаров, отбывающих трудовую повинность за разного рода мелкие нарушения — чем не вариант? Уж всяко лучше, чем шататься по территории коммуны с руками в карманах и чрезвычайно независимым видом. И всё — чтобы хоть как-то скрыть от занятых людей своё вынужденное тунеядство.
— Олег? Копытин? Ты, что ли?
Идущий впереди меня коммунар обернулся.
— А, Давыдов? Привет! А я вот ходил в медчасть.Руку, понимаешь, порезал — ерунда, царапина, но бригадир разорался, заставил идти к врачу. Ну, мне руку залили йодом, забинтовали…
И продемонстрировал свежую повязку на запястье левой руки. Я кивнул — мелкие травмы на нашем производстве были делом обычным, нормальная ТБ здесь и не ночевала. Тем более, если дело касается слесарей, нет-нет, да и подрабатывавших мелкими левыми заказами вроде изготовления блёсен, портсигаров… или кое-чего не столь безобидного. Об этом я и вспомнил, сразу, как увидел Копытина — благо, однажды уже пришлось воспользоваться его услугами.
— Ты сейчас назад, в слесарку? Если не против, я с тобой, поговорить нужно.
Копытин пожал плечами — нужно, так иди! Мы миновали просторный ангар сборочного цеха, того самого, где я когда-то приобщался к трудовой жизни коммуны на участке протирки — и прошли дальше, где в торце располагалась слесарная мастерская. Копытин замедлил шаг.
— Ну, чего надо? А то у нас народу много, услышат…
— А парень-то всё правильно понимает, усмехнулся я — про себя разумеется.
— У меня такой вопрос: ты как, ножи ещё делаешь?
Цех я покинул, став потенциально беднее на тридцать рублей. Потенциально — потому что нужного мне «изделия» у Копытина не оказалось, да и оказаться не могло. Заказ я изобразил на заляпанном маслом листке бумаги карандашом, который он нашарил в нагрудном кармане спецовки — тут же, на уголке слесарного верстака, старательно пряча листок, когда кто-нибудь из слесарей проходил мимо. Конечно, все знают, чем промышляют здесь парни — но внешние приличия всё же надо соблюдать…
Несуразно высокая цена — с полтора раза больше купленной когда-то у того же Копытина новенькой финки — обуславливалась как срочностью заказа (2-3 дня) так и его нестандартностью. Увидав плоды моих усилий, слесарь удивлённо присвистнул: «и зачем тебе эта хреновина? Без ручки, без упоров, неудобно, да и некрасиво же!..»И стал предлагать варианты рукояти — наборной, из эбонита, из дерева, с головкой из дефицитной латуни... Я отказался, потребовав чтобы «изделие» в точности соответствовало заказу. Не объяснять же было Копытину, что чертёжик я набросал по памяти, держа в голове нож Стивена Сигала из боевика «В осаде» — он там в роли судового кока Кейси Райбека срывает похищение террористами крылатой ракеты с ядерной боеголовкой с американского линкора. Тот нож был изначально задуман, как метательный — не лишком длинный, толстым, миллиметров в шесть, и главное –цельнометаллический, с плоской рукоятью, сделанной из одной заготовки с хищно выгнутым клинком. Копытину, чтобы избавиться от ненужных расспросов, я заявил, что ещё не решил, какую хочу рукоятку, а когда решу — сделаю сам или обращусь к нему — за отдельную плату, разумеется.
На самом деле, ничего подобного я делать не собирался — мне нужен был именно такой нож, который легко скрыть хоть в рукаве, хоть за голенищем, хоть за крагой, полагающейся к коммунарским башмакам. К тому же его можно использовать в качестве метательного. Отсутствие удобной, ухватистой рукоятки — конечно, неудобство, но это дело привычки, а при необходимости ручку можно обмотать, к примеру, тонким кожаным шнуром или пропитанной клеем бечёвкой. Габариты ножа это не сильно увеличит, а в руку ляжет не в пример лучше.
С тем мы и расстались — плату за «заказ» я пообещал передать вечером, в отрядной спальне, заручившись обещанием сделать всё точно в срок. Метательный нож — это хорошо, можно будет поупражняться в роще за стадионом, благо, времени хватает. Если Копытин справится с заказом, сделает всё, как нужно — а с чего бы ему не справиться — закажу ещё два точно таких же. Три метательных ножа — это уже полный тренировочный комплект, с ним можно приступать к серьёзным занятиям. Когда-то я неплохо метал ножи, причём упражнялся именно с такими вот образцами — и теперь имел все основания рассчитывать, что и новом молодом теле этот навык восстановится достаточно быстро.
[1] Реплика Бадольфа из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих V».
[2] Фраза из комедии Мольера «Жорж Данден или Одураченный муж», ставшая крылатой.
[3] Стихи Е. Сусорова
Я откинулся на спинку стула. Мозг срочно требовал хотя бы небольшого роздыха. Три с половиной часа художественных опусов от товарища Барченко — это всё же перебор. Хотя читается сравнительно легко: беллетристика в лучших традициях викторианской эпохи, берущая начало от Жюля Верна и Луи Буссенара…
Я пролистал книжку до конца. Собственно, не книжку вовсе, а февральский номер журнала «Мир приключений» за 1914-й год — в нём, наряду с рассказами Конан-Дойля и Честертона, а так же с «записками офицера наполеоновской армии» Делоне, публиковались главы из романа Барченко «Из мрака». Номеров, содержащих роман целиком, в библиотеке нашлось четыре — все с лиловыми штампами спецотдела ОГПУ на задней странице обложки, выдаваемые исключительно по списку. Однажды я уже имел случай в него заглянуть — когда мы с Марком преступным образом проникли поздно вечером в библиотеку, чтобы ознакомиться с кое-какими новинками, присланными, как выяснилось, компетентными товарищами, курировавшими от ОГПУ некоторые специфические области деятельности коммуны. Те самые, в которые мы оказались потом втянуты по самое не балуйся…
Почему я решил вернуться к этим книгам? Уж точно не от скуки — чтение литературных упражнений товарища Барченко навевало на меня непреодолимый сон и заставляло горько пожалеть об отсутствии в коридоре кофейного автомата, способного выдать по первому требованию пластиковую чашечку с обжигающий «эспрессо». Ну, или, на худой конец, хотя бы «капучино».
Мотивы, заставившие меня закопаться в книжные раритеты, были несколько иного свойства: догадываясь, что в самое ближайшее время нам, всем троим, предстоит куда более детальное знакомство сотрудничество с Барченко и его теориями, я решил поискать их «первоистоки» — а где ещё, как не в фантастическом романе, написанном упомянутым товарищем на заре творческого пути? В те времена вообще было принято облекать разного рода околонаучные теории в форму литературных произведений, так что я имел все основания рассчитывать на успех.
И, похоже, не сильно ошибался.
Что-то это подозрительно напоминало — может, увлечение Барченко темой Гипербореи, а так же страсть к давно забытым древним письменам? если так — то он явно остался верен прежним своим интересам.
В любом случае, ознакомиться с учёными (или псевдоучёными, это уж как посмотреть) трудами Барченко я возможности не имел. В библиотеке коммуны их не нашлось, да я, признаться, не имел представления, где их искать. Возможно, какие-то специальные научные журналы, сборники монографий? Как всё-таки хорошо было в оставленном мной двадцать первом веке: забил фамилию автора и тему в поисковую строку — и сиди, жди, пока ГУГЛ сделает за тебя всю работу.
За спиной скрипнула, открываясь дверь, раздались шаги –торопливые, со стуком подошв по паркетному полу. Библиотекарша — Клава из седьмого девичьего отряда — уткнувшаяся в картотечный ящик за своим столиком, недовольно вскинулась: кто это смеет столь бесцеремонно нарушать тишину, царящую в этом храме знаний?
— Давыдов, ты здесь? Дежком зовёт, там за вами машина приехала!
Это был трубач Тоха, сменивший по случаю зимнего сезона голошейку и трусики на юнгштурмовку и плотные шаровары. Однако свой инструмент он всё так же сжимал под мышкой, и отблески полированного серебра играли в мальчишеских глазах — весёлых и серьёзных одновременно.
— Нас — это кого? — спросил я. — И вообще, кто приехал-то?
— Тебя, Гринберга и Таньку Макарьеву из восьмого отряда. А кто приехал — почём мне знать? Двое, в форме. Один, шофёр ждёт в машине, а второй, по виду главный, сейчас в кабинете у Антоныча. Бумаги какие-то показывает.
Он почесал ухо мундштуком трубы.
— Так ты идёшь или нет? А то у меня ещё дел полно…
— Сейчас. — Я встал, положил «Мир приключений» на столик Клавы. — Только с Татьяной-то как же? Она до сих пор в медчасти…
— Дежком так и сказал. — кивнул Тёмка. — А он отвечает: приказано, чтоб все трое!
— Ну, раз приказано — тогда пошли.
И мы вышли, оставив в недоумении Клаву, исподволь прислушивавшуюся к нашему разговору.
…то-то сегодня в девчоночьей спальне будет пересуд...
— За образцовое выполнение задания внештатные сотрудники ОГПУ Давыдов, Гринберг и Макарьева премируются именными подарками!
Голос сотрудника, проводившего церемонию награждения, был сух и невыразителен, но это нисколько не портило торжественную обстановку. «Внештатные сотрудники» — это звучит гордо, особенно, когда к должности прилагаются самые настоящие ГПУшные корочки — с ФИО, фотографиями три на четыре (довольно паршивого качества), дающие, помимо прочих преимуществ перед обычными гражданами СССР, ещё и право на ношение оружия — без всяких дополнительных разрешений, просто по факту своего наличия. Здесь с этим вообще проще, а уж в праве сотрудников данного ведомства на ствол в кармане, вообще никому не придётся сомневаться…
Удостоверения нам выдали сразу, как только мы вошли в кабинет. Признаться, всю дорогу от коммуны до Харькова меня грыз эдакий червячок — всё же за нами числились кое-какие грешки, вроде некоторые деталей нашего вояжа, утаенных от начальства и не вошедшие в отчёты. Но — обошлось; в здании управления нас провели на третий этаж, где располагались кабинеты высшего начальства, и проводили к замначальника горотдела — высокому, худому мужчине с одним «ромбом» на петлицах и круглыми очками на характерной физиономии выходца из черты оседлости. Товарищ Тумаркин (так представился владелец очков) вышел навстречу нам из-за необъятного письменного стола, где он обычно восседал под портретами Ленина и Дзержинского, по очереди пожал каждому руку — и началась официальная церемония раздачи плюшек.
Перво-наперво нам вручили упомянутые уже удостоверения. Я судорожно припоминал, была ли речь об этом раньше, во время подготовки к операции — и припомнил-таки, что один из наших инструктором вроде бы обмолвился о чём-то подобном. Что ж, удостоверения так удостоверения — мы расписались, как положено, в ведомости, выслушали приличествующие мантры о том, что беречь полученные документы следует так же, как партийные билеты (которых у нас, впрочем, не было), но при этом лишний раз ими не размахивать, поскольку враг не дремлет. Приняли из рук товарища Тумаркина ярко-красные корочки, убрали их в нагрудные карманы юнгштурмовок, после чего перешли ко второй части марлезонского балета.
«Именные подарки» были заранее разложены на столе. Замначальника брал их по одному и передавал награждённым — сопровождая короткой речью и рукопожатием. Ладонь у второго по старшинству чекиста Харькова оказалась мягкая, слегка даже влажная — и я краем глаза увидел, как Татьяна едва сдержала брезгливую гримаску, пожимая эту «котлету».
Но вернёмся к подаркам. Мне досталась новенькая кобура-приклад для «Браунинга» модели 1903 года. К кобуре прилагались все надлежащие аксессуары:шомпол, ремешок через плечо, а так же запасная обойма на десять патронов, убираемая в особое внутреннее гнездо в кобуре — по замыслу разработчика пистолета, использовать её можно было только с пристёгнутым прикладом. На красном дереве коробки имелась бронзовая табличка: «За образцовое выполнение задания командования». И всё — ни имени награждённого, ни организации, чьё задание тот сподобился образцово выполнить. Как не было и самого «браунинга» — эдакий мягкий намёк на то, что компетентные товарищи в курсе того, что хранится в запертой на ключ тумбочке возле койки в спальне четвёртого отряда — знают, и ничего против неё не имеют. Пока, во всяком случае.
Что ж, спасибо товарищам чекистам и в особенности, вышестоящему начальству — вещь солидная, нужная. А уж как круто будет смотреться деревянная коробка с «браунингом» на ремешке через плечо поверх форменной юнгштурмовки! На миг я даже пожалел, что не удастся пофорсить перед прочими коммунарами в таком шикарном виде.
..Увы. Не поймут-с…
Мои спутники тоже удостоились именного оружия — причем самого настоящего, а не как в моём случае, набора аксессуаров. Оба получили карманные «Кольты» 1908 года, являющихся американскими копиями карманных же «Браунингов» 1906 года калибра 6,35 мм. При более, чем скромных размерах пистолетики вполне помещались на ладонь взрослого мужчины — это было надёжное и достаточно эффективное оружие самообороны, популярное по всему миру, которое с удовольствием использовали в качестве запасного ствола полицейские и сотрудники спецслужб. На костяных щёчках рукояток у «кольтов» имелись такие же латунные таблички, как и на моей кобуре, разве что размером поменьше — и такие же «безымянные».
И завершающий, третий акт марлезонского балета: за «образцовое выполнение задания» все трое премированы денежными выплатами в размере семи тысяч рублей каждый, каковые и следует получить в бухгалтерии городского управления — здесь же, в этом здании. Новые рукопожатия, пожелание отличного несения службы — всё!
— А форма нам теперь тоже полагается? — спросила Татьяна, когда мы оказались в коридоре. — Интересно, её самим придётся заказывать, или выдадут готовую?
— Это вряд ли. — отозвался я. — Полагалась бы — позаботились бы заранее, и на карточках в удостоверениях мы были бы в соответствующем виде. А так — думаю, нештатным сотрудникам форма попросту не полагается.
— Нештатные сотрудники… — повторил Марк, словно пробуя это словосочетание на язык. — Это что же, значит сексоты?
Я сдержал смешок. Сильны всё-таки стереотипы…
— Ну, уж нет! Сексоты — это осведомители, агенты. А мы действительно сотрудники, только обученные под особые задачи. К тому же, и действовать нам до сих пор приходилось исключительно за границей.
— Значит, не сексоты, а шпионы?
— И опять-таки — нет! «Шпион» — это их плохой парень, а тот, кто на нашей стороне — офицер разведки. Вот мы они самые и есть, только без званий.
Этот чеканный период я вычитал давным-давно в одной из книг Тома Клэнси, в которой шла речь о сотрудниках ещё не существующих здесь организаций — ЦРУ и КГБ. Марк, впрочем, смысл сказанного понял.
— Что ж, если за работу шпиона так хорошо платят — я не против. Пошли, надо ещё найти, где у них тут бухгалтерия…
То ли это нам так «повезло», и у кассира действительно не оказалось крупных банкнот, то ли она решила воспользоваться случаем, и сбыть мелочь безответным новичкам — а только «премиальные» мы получили исключительно десяти— и пятирублёвками, примерно в равной пропорции. По сотне бумажек в упаковке с бумажными, крест-накрест, бандеролями, украшенными штампами госбанка, по семь косых на каждого — вот и считайте, сколько пухлых денежных пачек оказалось у нас на руках. И это, заметьте, при полном отсутствии портфелей, барсеток, или хотя бы дамских сумочек у прекрасной трети нашего дружного коллектива!
Нам-то с Марком ещё ничего — после некоторых усилий пачки удалось распихать по карманам парадных брюк. При этом они уродливо оттопыривались, но пережить сей неприятный факт мы ещё могли. А вот каково Татьяне с её юбкой, в которой карманы не предусмотрены вовсе? В нагрудных карманах юнгштурмовки не поместится даже одна денежная пачка, боковых же, на манер британских офицерских френчей, тут не предусмотрено. Можно, конечно, было бы набить деньгами карманы пальто — но это означало бы провоцировать на противозаконные действия любого встреченного карманника, которых в Харькове в этот последний год НЭПа было пруд пруди..
Приходилось выкручиваться. Марк выклянчил у кассира вчерашний номер «Радяньской Украiны» и мы тщательно упаковали стопки банкнот в газетную бумагу, перевязав поверх подобранной здесь же бечёвкой. Так и вышли на улицу — с топорщащимися от денег карманами и газетным свёртком, который Татьяна несла, взяв тремя пальчиками за узелок. Одно это способно было убить удовольствие от любой прогулке — а мы ведь собирались перед возвращением в коммуну провести в Харькове несколько часов. В кафе там посидеть, пройтись по магазинам, может, заглянуть в кино. А что? Имеем, как говорится, право…
Выручил нас плакат слегка криво налепленный на афишную тумбу на углу улицы Равенства и Братства (в памятной мне реальности переименованная в «Вулицю Жен Мироносиць») и Карла Либкнехта, будущей Сумской. Плакат этот с изображением бородатого селянина и его щекастой жизнерадостной супружницы с платочке призывал трудящийся люд помещать «Рубли, копейки, все излишки — на сберегательную книжку», и почему-то был выполнен, вопреки взятой партией и правительством курсу на тотальную украинизацию, на русском языке.
Совет, тем не менее, оказался хорош, и уже через пять минут мы по очереди сгружали в окошко стойки ближайшей сберкассы наши богатства. у стойки-барьера. Надо было видеть физиономию барышни-операционистки (или, как они тут называются?), когда трое подростков в хорошо известной всему городу коммунарской униформе стали выкладывать перед ней пухлые пачки денег. Однако вовремя продемонстрированные ГПУшные корочки отбили у неё желание задавать глупые вопросы, и из сберкассы мы вышли, избавившись от груза финансовых проблем — зато с тоненькими бледно-розовыми сберкнижками в нагрудных карманах.
Что ж, не знаю, как там обернётся дальше — а на сегодня жизнь, похоже, удалась. В карманах хрустят новенькие купюры (я предусмотрительно оставил себе триста рублей из полученных тысяч) до восьми вечера, когда в сторону коммуны по шоссе отправится всего месяц, как пущенный рейсовый автобус, ещё далеко — гуляем!
Яша снова работал в читальном зале Ленинки. Недавний телевизионный «круглый стол», на котором он рассказывал о незавидной судьбе московских «новых тамплиеров» во главе с Солоновичем, прошёл вполне удачно; продюсеры захотели ещё и вот теперь по настоянию неугомонного Игорька Перанчёва приходилось готовиться к новой телепередаче. Решено было «развить и углубить» тему тайных обществ в раннем СССР. Материал был по выражению Перначёва «жареным», хотя и до некоторой степени заезженным бесчисленными дилетантами, пытавшимися урвать на столь эффектной теме свои пять минут известности.
Для своего нового появления на голубом экране Яша выбрал тему деятельность адептов оккультных и эзотерических наук в тогдашнем ЧК-ОГПУ-НКВД. И тут уж без личности Александра Барченко и его покровителей вроде Глеба Бокия обойтись было немыслимо. Благо, с обоими Яша был знаком не понаслышке, а с Барченко успел даже и посотрудничать. Правда, следов этого сотрудничества он обнаружить не смог, как ни старался — то ли они всё ещё оставались под грифом секретно, то ли тут начиналась та туманная область событий, вызванных к жизни его знакомством с Давыдовым-Симагиным и странным образом никак не отразившихся на той реальности, в которой он пребывал сейчас. Чем дальше, тем чаще он сталкивался с подобными фактами — и пока не мог найти этому разумного объяснения.
Этот момент Яша помнил хорошо. По сути, тогда он и сблизился с будущим главой «нейроэнергетического» проекта. Поступив в двадцать третьем году на учёбу в Академию Генерального штаба РККА на факультет Востока, где готовили работников посольств и агентуру разведки, он добавил к своему знанию идиша турецкий и арабский языки, а так же занялся монгольским и даже китайским. Тогда же он заинтересовался — правда, лишь на уровне увлечения — древними практиками в области оккультных наук и каббалы, что и свело его с Барченко, а так же с Генрихом Мёбесом, видным русским мартинистом и автором прогремевших в определённых кругах лекций «Курс энциклопедии оккультизма».
С Мёбесом, правда, у Яши тогда не задалось — тем более, что спустя три года тот угодил под суд и был сослан в Сыктывкар, где вскорости и умер. Другое дело Барченко: то ли он вовремя угадал, откуда ветер дует, то ли помогла случайность, а только начиная с двадцать четвёртого года его имя постоянно мелькает в документах «специального отдела», которым руководил ярый приверженец оккультных наук Глеб Бокий.
Яша перевернул ещё несколько страниц, потом открыл брошюру в самом конце, где печатались выходные данные. Так и есть — издано в середине девяностых, когда на читателей хлынула волна сенсаций из якобы рассекреченных архивов. Монография, которую он изучал сейчас, могла бы считаться на фоне той чепухи, что тогда публиковали в те мутные времена, чуть ли не образчиком исторической достоверности — особенно если вспомнить о том, что реальный, а не выдуманный бойким писакой профессор Барченко в самом деле всерьёз интересовался тайнами Гипербореи. И он, Яша, немало тому поспособствовал, отправив троих подростков на поиски загадочной книги.
Правда, знать об этом автор монографии никак не мог –Яша, как ни старался, так и не смог даже мимолётного упоминания об этом событии. Может, оно и правда состоялось в «иной ветке реальности», как обожают писать местные фантасты?
Будильник в смартфоне еле слышно мурлыкнул. Яша бросил взгляд на цифры в углу экрана — ого, время уже вышло, скоро его ждут в Останкино. Он сделал ещё несколько пометок в блокноте, сложил книги стопкой и понёс к столику библиотекаря.
Адъютант посторонился, пропуская в кабинет мужчину в очках, нагруженного полированным деревянным ящиком размером примерно с патефон. Посетитель (одинокие шпалы на малиновых петлицах указывали на принадлежность к техническому отделу ОГПУ) водрузил свою ношу на круглый столик в углу кабинета и замер рядом по стойке «смирно». Только что каблуками не щёлкнул, отметил Агранов — наверняка из особо ценных специалистов, привлечённых к работе ещё при Железном Феликсе. Сам он не очень-то доверял «бывшим», хотя с представителями столичной богемы (сохранились и такие, хотя и куда меньше, чем в незабвенные времена «Стойла Пегаса) общался много и охотно, и даже слыл среди московских поэтов и художников своего рода меценатом.
— Доставлено, согласно вашему распоряжению, Яков Саулович! — отрапортовал адъютант. Товарищ военинженер покажет, как эта штука работает, и наладить поможет.
— А другое название у него есть, кроме «штука»?— осведомился хозяин кабинета, поднимаясь из-за стола. — Видимо, какая-то разновидность фонографа?
Нынешний начальник Секретного отдела высшим образованием отягощён не был — окончив четыре класса городского училища, он делил всё своё время между лесным складом, где он служил конторщиком, и революционной деятельностью в партии социалистов-революционеров. В пятнадцатом году он ушёл из эсеров и вступил в РКП(Б), а четыре года спустя в тяжелейший для Республики Советов 1919-й год занял место особоуполномоченного Особого отдела ВЧК — и с тех пор не покидал ни этого поста, ни этого здания на Лубянке. За это время он, выходец из семьи еврейского бакалейщика, обзавёлся массой полезных знаний и навыков, однако техническая грамотность в их число не входила.
— Никак нет, товарищ особоуполномоченный! — ответил военинженер. — Этот аппарат называется «телеграфон», изобретение датского инженера Поульсена. В фонографе, видите ли, для записи звуковых колебаний используется покрытый воском валик, запись же нарезается специальной иглой. А здесь используется стальная лента» запись же производится особой магнитной головкой. Это позволяет…
— Можно без подробностей. — великодушно разрешил хозяин кабинета. — Я слышал про телеграфоны, но полагал, что в них используют стальную проволоку…
— Это новейшая модель фирмы «Блаттнерфон». Здесь вместо проволоки применяется стальная лента — она реже запутывается и рвётся. Мы недавно получили этот аппарат из Англии и только-только успели его освоить.
— Успели, говорите? — Агранов потрогал пальцем катушку, на которую была намотана блестящая стальная лента. — Это замечательно, что успели. Аппаратуру на месте монтировали тоже вы?
Команду установить прослушивающую аппаратуру на конспиративной квартире, числящейся за Спецотделом ОГПУ, он дал, сразу, как только узнал, что начальник упомянутого Спецотдела Глеб Бокий встречался там с изгнанным из лубянского кабинета Трилиссером.
— Так точно, я. — кивнул военинженер. — Сам проверял качество записи с микрофонов. Мы поставили их три — так, чтобы во время работы можно было переключать запись с одного на другой.
— Весьма разумная предосторожность. — кивнул Агранов. — А готовую запись вы прослушивали?
— Так точно. — военинженер облизнул языком губы. — Надо же было убедиться, что запись качественная…
Волнуется, понял Агранов. Значит, на записи что-то по-настоящему опасное. Такое, о чём даже сотрудник технического отдела их ведомства, которому по долгу службы постоянно приходится иметь дело с государственными секретами, предпочёл бы не знать. Что ж, тем лучше, тем лучше…
— Запись получилась вполне приличная. Продолжал, справившись с волнением, военинженер. — Только слушать придётся через наушники, звук слишком слабый, иначе не разобрать. Позвольте…
Он откинул в задней стенке ящика крышку и извлёк оттуда большие эбонитовые наушники на электрическом шнуре. Повозился, прилаживая клеммы на панель прибора.
— Готово, товарищ особоуполномоченный! Позвольте объяснить: вот эта клавиша — включение записи, вот эта — остановка. Если захотите прослушать какой-нибудь фрагмент записи ещё раз, то вот этот рычажок, сверху, управляет перемоткой. Вправо — вперёд, влево назад.
— Как-нибудь разберусь. — Яков Саулович взял наушники и надел на голову. Военинженер сунулся было поправить, но замер, напоровшись на недовольный взгляд.
— Вы, товарищ, подождите пока в приёмной. Если понадобится что-нибудь по технической части, я вас вызову.
— Значит, решено. — Трилиссер поднялся из-за стола — сегодня, видать, была его очередь в волнении расхаживать по комнате. — Пусть Барченко попробует повторить опыт Либенфельса с этими, как их…
— Зомби. — подсказал Бокий. Он, не в пример прошлой их встрече, сохранял видимость спокойствия, только хлестал коньяк рюмками, усидев на пару с собеседником полную бутылку. — Немцы называли их на гаитянский манер, а наши умники предпочитают другой термин. — «мертвяки».
— Ну, пусть будут мертвяки. — согласился собеседник чекиста. — Лишь бы не случилось такого конфуза, как в замке у Либенфельса. Барченко уже решил, как он собирается их контролировать?
— Пока думает. Он тоже поначалу предположил, что Либенфельс ошибся с переводом, из-за чего его твари вышли из повиновения, но теперь он считает иначе. Говорит — не хватает чего-то важного, какого-то обязательного условия, без которого успеха нельзя достичь в принципе.
— И что именно? Какой-то ингредиент… тинктура?
— Это, Меир, из области алхимии, а покойник такой ерундой не баловался. И Барченко тоже не собирается. Нет, то, что ему нужно, прячется за неким «порогом Гипербореи». Об этом, кстати, и в книге есть — вернее, в тех переводах, что привезли из Палестины наши посланцы. Немного и довольно туманно, но это словосочетание определённо встречается.
— «Порог Гипербореи»… задумчиво повторил Трилиссер. — Право слово, звучит как какое-то шаманство…
— Шаманство и есть. Барченко, когда понял о чём речь, аж затрясся. Он ведь именно у шаманов выспрашивал во время своей экспедиции, где искать эту Гиперборею! И до сих пор уверен, что нашёл, только не смог разгадать, как туда проникнуть. Они, видишь ли, кроме фигуры на скале и пирамид, сложенных из каменных плит, нашли неподалёку от того озера какую-то то ли пещеру, то ли тоннель, то ли лаз, уводящий глубоко под землю. Причём тоннель этот явно искусственного происхождения — стены ровные, потолоквысотой три метра, полукруглый, сводчатый. Барченко убеждён, что через этот лаз можно попасть в скрытое от людей подземное царство — ту самую Гиперборею. И теперь отказывается вести любые работы, пока не доберётся до этого самого «порога».
— А ты что? — сощурился Трилиссер. — собираешься ему потакать? Снова?
— Ну… — Бокий покачал головой. — Слушать Барченко так или иначе придётся, кроме него никто толком не понимает, что делать дальше. Но я убедил Гоппиуса повторить опыт Либенфельса, не дожидаясь результатов поисков. Разумеется, в безопасных условиях, новые жертвы нам не нужны.
— А материал? — негромко поинтересовался Трилиссер. — Из кого он будет делать этих ваших мертвяков? Тут, согласись. Без жертв никак…
— Материала хватает. Я добился распоряжения отсрочить исполнение расстрельных приговоров, которые выносятся в Харькове, и сейчас там для нас накапливают… контингент.
— Что ж, логичное решение. Работать будете там же, в коммуне?
— С ума сошёл? — Бокий казалось, даже испугался, услыхав это предположение. — Мы, конечно, кровавое чека и всё такое — но там всё же дети. Нет, местечко уже подыскали — это неподалёку, заброшенный кирпичный завод. Сейчас там ведутся подготовительные работы, разумеется, втёмную. Строители полагают, что там будет новое производство. Когда закончат — мы их вывезем и заменим своими людьми.
— Полагаешь, у Гоппиуса ничего не выйдет? — негромко спросил Трилиссер. Чекист пожал плечами.
— Кто ж его знает? С одной стороны, опыт готовится не в пример основательнее, а с другой — Барченко, возможно, прав. В любом случае, мы должны быть готовы к любому варианту.
— Я именно это имею в виду. Если Гоппиус добьётся успеха — придётся как можно скорее перебрасывать мертвяков в Москву и… ну, ты понимаешь, куда.
— Понимаю. — Бокий поджал губы. — И уже готовлю всё необходимое. Кстати, я собираюсь подключить к разработке операции Корка[1] — он, если ты не забыл, командует войсками Московского округа, и может оказаться нам чрезвычайно полезен.
— Охрану Кремля несут части ОГПУ. — заметил Трилиссер.— Корк ими не распоряжается.
Шпильку насчёт забывчивости он пропустил мимо ушей.
— На этот случай у нас имеется Петерсон[1], как-никак, комендант Кремля. Что до Корка, то он равно понадобится — не в этот раз, так в другой.
[1]Рудольф Августович Петерсон — с 1920 по 1935 гг. комендант Кремля. Расстрелян в 1937-м по обвинению в принадлежности к контрреволюционной террористической организации.
Имей в виду, Меир, подготовка к февральскому пленуму — это так, на всякий случай и, скорее всего, не пригодится. А вот на июль намечен Объединённый пленум ЦК и Центральной контрольной комиссии, и тон на нём будет задавать Сталин и его прихлебатели. Эксперимент Гоппиуса намечен на февраль, но если он закончится неудачей — а я в этом почти не сомневаюсь, — у нас останется ещё четыре месяца на поиски «Порога Гипербореи» и реализацию идей Барченко.
Он неожиданно сильно ударил кулаком по столешнице — пустые коньячные рюмки, звякнув, подпрыгнули. — Это шанс, Меир, и упустить его было бы глупо. Я хочу сам, своими глазами увидеть, как наши мертвяки растерзают Кобу и его шайку! А что до тайных знаний гиперборейцев, о которых так радеет Барченко — с ними потом разберёмся… если доживём.
Полезная всё же штука — регулярное пассажирское сообщение! Во всяком случае, до тех пор, пока автомобиль остаётся на просторах Республики Советов всё же роскошью, а не средством передвижения — и продолжаться это будет по моим подсчётам никак не меньше лет пятидесяти. Красно-жёлтый, на шасси грузовичка АМО автобус высадил меня возле развилки, где от харьковского шоссе отходила вправо грунтовка, ведущая к коммуне, прощально квакнул клаксоном и покатил дальше. Чумацкие лошадёнки, даже по зимнему времени запряжённые в телеги и брички, шарахались от механического дива, а их хозяева, вислоусые и красноносые Тарасы с Мыколами в тулупах и бараньих шапках провожали первенца сельского общественного транспорта сакраментальными «Тю!..» и многословными напутствиями, насквозь непристойного содержания.
До ворот с сетчатой вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды» от развилки было пешком километра полтора — через деревянный мост, возле которого мы однажды повстречали цыганский табор.
Наручные часы (подлинный «Лонжин», купленный на остатки валюты в Гамбурге перед тем, как садиться на пароход) показывали девять-тридцать утра. Коммуна уже проснулась, позавтракала и готовилась вступить в очередной трудовой и учебный день. Пробраться в главный корпус незамеченным нечего и думать, да и смысла в этом совершено никакого — наверняка моё отсутствие замечено на утренней поверке, замечено и отмечено в журнале дежкома, куда заносятся факты всех, даже мелких нарушений. На предмет принятия соответствующих мер. Отрабатывать же честно заработанный наряд, размахивая лопатой для снега, мне не улыбалось — намахался уже за предыдущие три дня, причём добровольно, без всякой за собой вины! — а потому я решил следовать мудрому правилу, изложенному ещё в фильме «Айболит-66».
Нормальные герои, как пел Ролан быков в роли Бармалея,всегда идут в обход — а потому я свернул с тракта, недоходя до ворот коммуны — аккурат там, где придорожные заросли прорезает тропинка, выводящая на зады «особого корпуса». Ну и досталось мне на этой кривой дорожке не меньше, чем кинематографическим пиратам — тропка была сплошь завалена снегом, проторивать её приходилось, считай, заново, и к неприметной калитке в ограде я подошёл злой, уставший и пропотевший насквозь. И даже не пришлось нисколько притворяться, чтобы переодеться, сменить промокшие ботинки и юнгштурмовку с брюками на рабочую обувь и одежду, смену которой мы держали в шкафчиках, в «особом корпусе». Оставалось развешать мокрое на трубах парового отопления (комната, в которой мы отсиживались во время карантина всё ещё числилась за нами) и, как ни в чём ни бывало, направиться по расчищенной «нарядниками» дорожке к главному корпусу. Типа: «я тут заглянул вчера перед отбоем в «особый корпус» по срочному и чрезвычайно секретному делу, да так там и заночевал — у нас, спецкурсантов такое случается…
Не прокатило. Дневальный тормознул меня у ступеней лестницы, ведущий на второй этаж, в спальни, велел дожидаться, а сам послал за дежкомом. Как выяснилось, тот сегодня, ещё после завтрака не поленился навести справки — и выяснить, что коммунар четвёртого отряда Алексей Давыдов в коммуне не появлялся, а значит, на полном основании числится в злостных нетчиках и, как таковой, подлежит… и так далее, по списку. Уже через полчаса я старательно сгребал снег перед крыльцом — два наряда за неявку в срок и ещё два сверху, за попытку ввести в заблуждение дежурного командира, — находя утешение в воспоминаниях о вчерашнем вечере. И особенно, конечно, о том, что было ночью.
Всё началось в кафе — здесь их принято называть кофейнями. За время недавнего путешествия мы, все трое, пристрастились к хорошему кофе — кто-то, например, Татьяна, впервые открыл для себя этот дивный напиток, кто-то же, как мы с Марком, обновили давнюю привязанность. И вот, увидев на бульваре вывеску с чашкой и россыпью зёрен, мы не сговариваясь, повернули в том направлении.
Кофе в заведении оказался так себе, а цены, наоборот, способны были ввергнуть в оторопь человека неподготовленного. Но тут уж ничего не поделать — культура употребления ароматного напитка на просторах СССР ещё не сложилась, и кофе, тем более, сваренный по всем правилам, проходил здесь по разряду дорогостоящей экзотики. Зато выпечка — крошечные песочные корзиночки с заварным кремом пяти различных видов — были выше всякой критики, и мы успели уполовинить целое блюдо с этими лакомствами, когда взгляд мой упал на женщину за столиком у дальнего окна.
Она сидела к нам вполоборота, и лица я разглядеть не мог — и, тем не менее, сразу испытал острый электрический укол узнавания. Елена свет-Андреевна, красавица моя ненаглядная! Как всегда, убийственно элегантна: жакет в крупную шотландскую клетку, длинная, заметно ниже колен, юбка цвета беж, собранная в мелкую складку. На стройных ножках — зимние ботиночки, отделанные мехом, разумеется, на неизменных каблуках. На очаровательной головке шляпка, которую она, пользуясь извечной женской привилегией, не стала снимать. Словно и не в столице Советской Украины она, а на парижском бульваре — зашла, села за привычный столик, и гарсон принёс ей то же, что и приносит каждый день, когда она заглядывает сюда.
Я вспомнил, как сравнивал эту великолепную женщину с миловидной Есфирью Соломоновной — и мне немедленно стало неловко. Вот что значит чересчур долгое воздержание…
Конечно, она почувствовала мой взгляд, но резко оборачиваться не стала. Раскурила тонкую дамскую сигарету на длинном мундштуке, глотнула кофе из крошечной чашечки — и только тогда непринуждённо, будто бы без всякого повода, сменила позу — так, чтобы иметь возможность встретиться взглядами со мной. Я сделал над собой невероятное усилие и повернулся к Марку, как раз затеявшего с Татьяной спор о том, следует ли им, как комсомольцам, передать все полученные «премиальные» в Осоавиахим или, скажем, на нужды индустриализации — или можно оставить себе несколько сотен рублей?
..Не хватало ещё, чтобы они её заметили!..
Не заметили, обошлось. Через пару минут она встала, что-то сказала официанту и поплыла (вульгарное «пошла» тут явно не годилось) к выходу. Судя по тому, что не торопилась расплачиваться, решила навестить дамскую комнату. В мою сторону — ни полвзгляда, ни намёка на интерес.
Что ж, сигнал принят и понят… Я медленно досчитал до двадцати пяти и тоже поднялся со стула.
— Сейчас вернусь. А вы пока глядите, не прикончите всю эту вкуснотищу! — сказал я беззаботным голосом, кивнув на блюдо с остатками корзиночек — и направился к зеркальным дверям, прилагая титанические усилия, чтобы не броситься бегом.
Елена ждала возле гардероба — и я видел, как вспыхнули радостью её глаза, когда я появился в дверях. Однако, она осталась верна себе — кисть чуть дёрнулась вверх, в извечном жесте: палец, приложенный к губам, тише! Я сбавил шаг и подошёл, стараясь встать так, чтобы между мной и стеклянной дверью, ведущей в зал, находилась кадка, в которой, в компании двух-трёх десятков вдавленных в пересохший грунт окурков чахнул большой развесистый фикус. Она повернула голову в мою сторону и беззвучно, одними губами, произнесла: «через полчаса, напротив здания горсовета». Я кивнул — до назначенного места скорым шагом было не больше пяти минут, и я ещё успею допить кофе и придумать подходящую версию, объясняющую предстоящую отлучку.
Зимний день неуклонно катился к ранним сумеркам, и я ожидал, что Елена, как и при прошлой нашей встрече в Харькове, предложит сперва посидеть в ресторане, и только потом отправиться в гостиницу. И ошибся — она подсунула руку в перчатке мне под локоть и со словами «пойдём, у меня в городе уютная квартирка», увлекла меня к стоянке таксомоторов. Дорога заняла не больше четверти часа, и за это время моя спутница успела рассказать, что с тех самых пор, как оставила работу в коммуне (как я понял, по распоряжению Гоппиуса), она преподавала в одном из харьковских ВУЗов. В каком именно, не уточнила, но ВУЗ этот был, надо думать, не из последних, поскольку выделил сотруднице вполне приличную двухкомнатную квартиру — служебную, разумеется, но это всё равно выглядело достаточно необычно на фоне «квартирного вопроса», свирепствующего в столице Советской Украины. Располагалась квартира неподалёку от общежития авиазавода, где мы не раз ночевали во время поездок в аэроклуб. Район, прямо скажем, не из фешенебельных — обыкновенная рабочая окраина, куда таксист согласился везти, только когда я посулил ему рубль «сверху счётчика». Дом, в котором располагались её «апартаменты», тоже мало напоминал хоромы. Двухэтажный, неказистый, обшарпанный, стены цокольного этажа сложены из кирпича, второго — из потемневших от времени брёвен. Елена обитала как раз на втором, куда вела узкая, отчаянно скрипящая лестница. Лампочка над ней отсутствовала, как явление, и я чуть не расквасил нос, поскользнувшись на какой-то дряни, когда поднимался вслед за ней наверх.
…дверь скрипнула, захлопываясь от сквозняка. Я зашарил по стене в поисках выключателя, но узкая ладонь перехватила мою руку, обжигающие губы впились в мой рот. Пальто, коммунарская шинель, жакет, юбка, юнгштурмовка — брошенная одежда отмечала наш путь к постели. Избавляя её от легчайшей шёлковой нежно-зелёной рубашки (в более поздние времена такие будут называть комбинациями) я обнаружил, что мой пассия, оказывается, не забыла о моих пристрастиях, не став расстёгивать пояс, поддерживающий чёрные, со швами сзади, чулки. А уж когда она успела сменить зимние ботиночки на меху на чёрные туфли на вызывающе тонком и высоком каблуке — сие есть тайна, доступная только женщине. А ещё — Елена, похоже, взяла в привычку производить некую косметическую операцию с лобком, в результате которой от курчавой каштановой поросли осталась только сужающаяся книзу дорожка. Туда и скользнули мои пальцы — ответом стал лёгкий вздох, еле слышное «не торопись… нежнее…» и острые ноготки, впившиеся мне в спину.
Вино было терпким, тёмно-красным — настоящее кахетинское десятилетней к тому же выдержки, подарок пилота «Воздухпути», который, в свою очередь, доставил его с Кавказских Минеральных вод. Когда Елена сообщила об этом, вытаскивая пробку из горлышка глиняного, оплетённого соломой кувшина, меня на миг кольнула ревность. Кольнула — и немедленно оставила в покое: в конце концов, не думал же я, что эта женщина собирается хранить мне верность? Тем более, что о любви между нами речи никогда не было — сплошная физиология, да ещё, пожалуй, сдержанный, уважительный интерес друг к другу. Чисто человеческий, прошу отметить — видела она во мне что-то выделяющее меня на фоне других сверстников.
Как и я в ней, впрочем…
Я принял из рук Елены рюмку и сделал, приподнявшись на локте, глоток. Вкус был восхитительным — в меру терпким, бархатистым, с лёгкой, едва угадывающейся горчинкой.
— А ведь скоро мы будем видеться гораздо чаще. — она отставила кувшин на столик, перевернулась и стала водить остро отточенным ярко-красным ноготком по моей груди. — Ваше начальство настоятельно требует, чтобы я вернулась в коммуну, на своё прежнее место. Между прочим, ради тебя, персонально!
От неожиданности я поперхнулся вином, и струйка пролилась мне на грудь. Женщина дождалась, когда я откашляюсь, после чего улыбнулась, высунула острый розовый язычок и медленно — нарочито медленно! — слизнула гранатово-красную жидкость с моей кожи. Моё мужское достоинство, слегка утомлённое за предыдущие два часа непрерывных плотских радостей, немедленно отреагировало на эту ласку. Я, тем не менее, сделал попытку этого не заметить.
— Начальство? Какое? Гоппиус, да? Ты снова будешь жить в коммуне?
— Фу, какой! — Елена недовольно наморщила носик. — У тебя тут голая, на всё готовая женщина, а ты о работе!..
— Так ты же сама заговорила… ой!
До споров она не снизошла — намотала на палец прядку волос у меня на груди (с некоторых пор они стали расти что-то чересчур густо и быстро) и чувствительно дёрнула. Мне оставалось одно — обнять её и опрокинуть на спину, попутно попытавшись закинуть немыслимо стройные, затянутые чёрным шёлком ножки, себе на плечи. Попытка сорвалась — Елена ужом вывернулась из-под навалившейся тяжести и ловко оседлала мои бёдра.
— Знай своё место, ничтожный раб! — она хищно улыбнулась, показав мелкие, жемчужно-белые зубы. Я мельком подумал: как же они тут ухитряются добиваться такого результата при помощи всего лишь зубного порошка, который только и можно приобрести? — В наказание будешь теперь исполнять все мои желания до самого утра! А их у меня много…
Она призывно провела кончиком языка по губам и упёрлась руками мне в плечи. При этом она склонилась достаточно низко, чтобы позволить мне вернуть утраченные стратегические позиции — я обхватил женщину за талию и в свою очередь опрокинул спиной на простыни. Елена не сопротивлялась — наоборот, закинула ноги мне за спину, скрестив на пояснице. Подалась бёдрами навстречу — и издала низкий, хриплый стон, когда моя разгорячённая плоть вторглась во влажную женскую глубину.
Стрелки стареньких ходиков доползли до половины седьмого, когда, как писал в своих «Трёх мушкетёрах» Дюма-отец, «восторги влюбленной пары постепенно утихли». Январь, во дворе темно, лишь на востоке, над дальними крышами начинало едва заметно сереть. Елена вдруг застеснялась своего вида — быстро скатала чулки, расстегнула пояс и улеглась, натянув простыню до самого подбородка. Я не возражал — ночь страсти выпила меня до донышка.
— Что ты там говорила о совместной работе? Я ведь не так просто спрашиваю, мне знать надо…
Она покосилась на меня недовольно.
— Ну, вы и зануда, Алексей! Всё в своё время узнаете, и вообще — скоро у вас многое изменится, вы уж мне поверьте! А сейчас — если так уж не спится, одевайтесь и ступайте прочь. Первый автобус уходит… — она приподнялась на локте и поглядела на часы, при этом не забыв придержать простыню, скрывающую бюст, — через тридцать минут. Если поторопитесь, как раз успеете, будете в своей драгоценной коммуне через полтора часа, раз уж вы её предпочитаете моей постели!
..Вот как с такой спорить? Одно слово — королева… К тому же, Елена права, в коммуне мне стоит оказаться пораньше. Хотя, тут уж спеши — не спеши, так и так мимо дневального не прошмыгнуть — всё увидит и сообщит дежкому.
— Давыдов? Алексей?
Я оглянулся. Со стороны «особого корпуса» по только что расчищенной мною дорожке торопился знакомый лаборант — тот самый, что исчез из коммуны вместе с Гоппиусом. Был он в пальто, накинутом на плечи поверх белого лабораторного халата, и вид имел чрезвычайно недовольный.
— Сколько можно вас искать? Немедленно прекращайте заниматься ерундой, и идите за мной!
Что ж, идти — так идти. Начальству виднее, у него зарплата больше. Я воткнул лопату в сугроб, отряхнулся и пошёл за лаборантом.
…А ведь права, права Елена свет-Андреевна: жизнь наша похоже, вот-вот выкинет очередное коленце…
В актовом зале «особого корпуса» собрались все до единого спецкурсанты, но на первом ряду сидели только шестеро — остальные стулья были свободны, и давешний лаборант без разговоров заворачивал всякого, кто нацеливался занять удобное местечко. В числе этих шестерых были мы с Марком и Татьяной — рука у неё всё ещё была на перевязи, воспалившаяся рана в плече заживала долго и мучительно. Был пирокинетик Егор, который восстановился после своего перелома и с тех пор, как мы вернулись в коммуну, только и знал, что расспрашивал об упущенных приключениях. Мы молчали, разумеется — подписка о неразглашении дело нешуточное! — но он не терял надежды выведать хоть какие-то подробности.
Ещё был парень по имени Илья. Ему едва исполнилось шестнадцать лет; он появился в составе спецкурсантов незадолго до того, как мы отправились на задание, так что познакомиться с ним мы толком не сумели. Я знал только, что Гоппиус полагал его весьма перспективным — за способности практически безошибочно считывать эмоциональное состояние человека. Мешало Илье элементарное отсутствие общей культуры и, как ни странно, начитанности — считывать-то он считывал, а вот чтобы описать результаты ему порой попросту не хватало слов и понятий.
Второй была девушка лет восемнадцати, одна из самых старших в нашей изначальной группе, довольно необычной внешности. То ли она сама старательно придерживалась вошедшего с некоторых пор в моду образа «женщина-вамп», то ли что-то другое накладывало отпечаток — а только была она бледной, с тёмными кругами вокруг глазниц, бледными тонкими губами и мрачным огнём в глубоко запавших глазах. Стоит ли добавлять, что в одежде она неизменно предпочитала чёрный цвет, и была одной из немногих обитательниц коммуны, кто пользовался макияжем — опять-таки тёмных оттенков.
Способности были внешности под стать. Нина — так её звали — чувствовала смерть. Не угрозу, нет — особую некротическую ауру, сопутствующую переходу человека из состояние жизни в состояние не-жизни. Слышали, наверное, о специфическом поведении некоторых обречённых? Приговорённых к смерти в нескольких шагах от расстрельной стенки или эшафота, умирающих от неизлечимой болезни на пороге наступления агонии — когда и внешность и поведение человека необъяснимо (а порой и неуловимо) меняется. Кто-то совершает судорожные и внешне бессмысленные движения, кто-то принимается стряхивать с себя видимых только ему то ли вшей, то ли жуков, или же отмахивается от незримой паутины…
Так вот, Нина предчувствовала это состояние — порой за несколько минут, а иногда и за несколько часов. Не ошибалась никогда, а когда приходила смерть, впадала в своеобразный полу-транс, в котором могла оставаться по своему желанию до момента, когда — по её собственному выражению — «рассеется смертная аура». Это состояние доставляло ей некое необъяснимое — на язык так и просится «извращённое» — удовольствие, и как-то она призналась, что в такие моменты она подпитывается энергией, забирая её из некротической ауры умершего. Признание это я услышал от неё во время одного из занятий, ещё до нашей заграничной поездки, когда Гоппиус «тестировал» меня в режиме поддержки со всеми сколько-нибудь перспективными спецкурсантами. Тогда-то и выяснилось, что Нине, единственной из всех я не могу помочь — мало того, в моём присутствии её способности размываются, а порой и вовсе угасают — на время, разумеется. Я же после такого сеанса чувствовал себя не просто выжатым, как лимон, а чуть ли не изнасилованным — в ментальном плане, разумеется.
Многозначительные штришки, верно? Мне он тоже… не то, чтобы не понравился, а навёл на определённые мысли, делиться которыми я ни с кем не спешил. Но от Нины с тех пор старался держаться подальше.
Прочие же коммунары — неважно, спецкурсанты или нет -так же чуяли в ней что-то недоброе, а девушки так и откровенно не любили, называя "ведьмой", "кикиморой" или вовсе «упырицей». Знала об этом Нина? Разумеется, знала, и платила однокашникам молчаливой неприязнью, а то и старательно скрываемой ненавистью.
Зачем Гоппиусу и Барченко понадобилось развивать в девушке эту зловещую способность, неизбежно делая её и без того непростой характер вовсе уж невыносимым — оставалось только гадать. И только в замке доктора Либенфельса, после столкновения с его жуткими «немёртвыми» творениями забрезжило, пусть пока и невнятно, подобие разгадки.
— Трое ваших товарищей недавно вернулись, выполнив смертельно опасное задание.
Голос Барченко звучал глухо, даже ниже чем обычно, моментами переходя в хрип. Глаза под набрякшими веками были усталыми, тусклыми, и я подумал, что он, наверное, не имел случая хорошенько выспаться уже не одну неделю.
— Задание состояло в том, чтобы раздобыть крайне важные документы. Подробности сейчас несущественны, но теперь, когда эти документы у нас… — Барченко запнулся и закашлялся. Кашлял он долго, прижимая ладонь ко рту и сотрясаясь всем своим большим телом. Слушатели — и шестеро спецкурсантов и лаборанты, и Гоппиус, всё это время державшийся за спиной патрона— ждали, задержав дыхание.
— Кх-х… теперь, когда документы у нас, — продолжил он спустя минуты полторы, — мы можем перейти к новому этапу нашей работы. Участие в нём примут не все.
Он выпрямился и обвёл сидящих тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.
— Давыдов… — его палец, толстый, с коричневым ногтем, уткнулся в меня. Я встал
— Я, Александр Васильевич!
— Сидите, молодой человек… Стеценко здесь?
— Здесь! — пирокинетик Егор торопливо вскочил, едва не опрокинув стул. — Здесь Стеценко!
— Отлично… — Барченко кивнул. — Вы второй в списке. Макарук, вы третий. — он указал на Илью, и тот тоже поднялся и даже сделал попытку встать по стойке «смирно», едва не опрокинув при этом стул. Барченко слегка скривился.
— Надо быть аккуратнее, юноша… — он сверился со списком. — Так, четвёртая — вы, барышня.
Нина вставать не стала — выпрямилась, поджав подкрашенные лиловой, почти чёрной помадой губы.
Вслед за Ниной Барченко по очереди ткнул пальцем ещё в двоих, каждый раз заглядывая в свою бумажку. Наверняка ведь и так знает весь список наизусть, подумал я, сам же его составлял — а вот поди ж ты…
— Остальные могут быть свободны. Возвращайтесь к вашим обычным занятиям, молодые люди, и не забывайте — всё, что вы сейчас услышали, категорически не для распространения. единое слово из сказанного здесь и сейчас не должно покинуть эти стены!
По залу прокатились шепотки недовольные шепотки — спецкурсанты вставали и, переговариваясь, направлялись к выходу. Я поймал разочарованный взгляд Марка и едва заметно кивнул — «не тушуйся, потом расскажу!» Он кивнул в ответ и что-то шепнул Татьяне, покидавшей зал вместе с ним.
…а ведь и правда придётся рассказывать! Секретность секретностью, но если хоть раз не оправдать доверие друзей — конец нашей слётанной боевой тройке.
Барченко дождался, когда зал опустеет.
— Сейчас, молодые люди, доктор Гоппиус ознакомит вас с ближайшими планами. Прошу вас, товарищ…
Гоппиус вышел к краю сцены и стал зачитывать, заглядывая в блокнот, «план мероприятий», сводящийся к тому, что «избранные» в сопровождении двух доверенных ассистентов должны будут отправиться на некий загадочный «объект». А до тех пор группа переводится на военное положение — категорически запрещается покидать территорию «особого корпуса», а так же вступать в контакты с кем-либо помимо здесь присутствующих. Робкую попытку Егора выяснить, что именно нам предстоит делать, Гоппиус пресёк в зародыше:
— Попрошу, молодые люди, впредь воздержаться от вопросов. В своё время вся необходимая информация будет доведена до вас в должном объёме. А пока ваша задача — точно исполнять полученные инструкции.
Гоппиус стал зачитывать список личных вещей, которые разрешено взять с собой на «объект», но я его уже не слушал. Всё и так было яснее ясного: Барченко затеял повторение эксперимента Либенфельса с зомби, выбор «спецкурсантов», которым предстоит принять в нём участие, однозначно на это указывает. В первую очередь это Нина с её талантом воспринимать «некротическую ауру». Потом Егор — если уж пули не способны остановить зомби, то возможно, с этим справится огонь? И, наконец, ваш покорный слуга — как имеющий опыт общения с либенфельсовскими мертвяками. И понятно, почему в список не включили ни Марка, ни Татьяну: во-первых, их таланты в этой истории вроде и ни к чему, а во вторых — зачем лишний раз подвергать неокрепшую психику подростков таким нагрузкам? Нет, правда, шутки шутками, а здесь я целиком согласен с Барченко, поскольку хорошо помнил, как корёжило Марка, почувствовавшего — только почувствовавшего! присутствие оживших мертвецов. И не смог бы поручится, что он выдержит повторное испытание.
«Никогда такого не было — и вот, опять!» — как говаривал один государственный деятель обновлённой демократической, прости господи, России. Разумеется, флэшбэки были для меня отнюдь не в новинку, а всё же не случались они довольно-таки давно — пожалуй, тех самых пор, как они выбрались из замка Либенфельса и затащили раненую Татьяну в гидроплан. Но и тот флэшбэк был каким-то… неубедительным, что ли? Так, пара-тройка сценок из повседневной жизни двадцать первого века, по большому счёту не содержавшие никакой ценной информации.
И вот — опять! Причём на этот раз флэшбэк был нестандартный, что ли? Обычно — оно ведь как бывало? Я оказывался как бы в том, другом теле, и мог его органами чувств воспринимать окружающую реальность — но не был в состоянии ни вмешаться в происходящее, ни проникнуть в мысли того, кто в данный момент управлял этим телом. Мотивы, которые им двигали, соображения, исходя из которых он принимал решения — обо всём этом я мог лишь догадываться.
Не то дело теперь. Собственно, ничего и не происходило: мой альтер эго просто сидел за столом — моим собственным письменным столом в кабинете моей собственной московской квартиры! — и размышлял. Вернее, пытался переосмыслить некие сведения, полученные им… я не понял, каким именно способом, но без флэшбэков точно не обошлось. Причём — каких-то других, с моей личностью никак не связанных.
Непонятно? Сумбурно? А представьте, каково было мне, вынужденному воспринимать это в полубреду-полувидении, да ещё и находясь под впечатлением собрания, на котором Барченко объявил, что нам предстоит в воспроизвести опыт Либенфельса, не к ночи будь помянут, с мертвяками-зомби? Вот-вот, мне тоже не слишком понравилось…
Флэшбэк накрыл меня, как только я прикоснулся головой к подушке. Продолжался он, от силы, минут пять, но выжал все силы досуха. Некоторое время я лежал, не шевелясь, и старался как-то разложить по полочкам полученные сведения. Получалось не очень, но кое-что я всё же понял — например, выстроил для себя всю цепочку «обмена разумов», который я запустил своим опрометчивым опытом на даче.
Итак, по порядку.
Шаг первый: престарелый олух Алексей Симагин, решивший от нечего делать поэкспериментировать с найденными много лет назад записями «нейроэнергетической лаборатории» доктора Гоппиуса устанавливает вневременную и внепространственную связь с экспериментальным агрегатом, задействованным упомянутым Гоппиусом во время очередного опыта. Результат — сознание старого дурня Алексея Симагина оказывается в теле пятнадцатилетнего Алёши Давыдова, играющего в опыте Гоппиуса малопочтенную роль подопытной крысы. Его сознание, в свою очередь, отправилось почти на век вперёд, заняв освободившееся место в теле, сидящем в самодельной симагинской установке. Агрегат же Гоппиуса при этом надолго выходит из строя; на починку уходит несколько месяцев, за которые много чего происходит.
Шаг второй: Яков Блюмкин, по пятам которого идут, размахивая ордером на арест, оперативники из ОГПУ, вынуждает Гоппиуса (тот как раз закончил ремонт своей установки, ухитрившись сохранить настройки, использованные при прошлом опыте) усадить его в лабораторное кресло и повернуть рубильник. Результат — сознание Яши Блюмкина ускользает из-под носа посланные его арестовать, отправившись в двадцать первый век. При этом сознание Алёши Давыдова, который так и не успел выбраться из опутанного проводами кресла в подвале симагинской дачи, возвращается назад, в тысяча девятьсот двадцать девятый год — но не в май, а в сентябрь, и не в своё тело, а в тело Блюмкина. Потрясение от двух подряд перемещений оказывается слишком сильным — бедняга то ли сходит с ума, то ли надолго утрачивает душевное равновесие, да так основательно, что это мало отличается от безумия. В этом состоянии мнимого Блюмкина забирают явившиеся в лабораторию чекисты, и после допроса, на котором становится очевидно, что проку от арестованного нет, помещают его в психиатрическую клинику.
Шаг третий — даже и не шаг вовсе, а своего рода фон происходящего. Между сознаниями и оставленными ими телами возникает своего рода внечувствительная связь, порождающая явления, которые я и называю «флэшбэк». Причём относится это не только к связке «я — Блюмкин»: насколько мне удалось понять, у «дяди Яши» случились один или два кратковременных флэшбэка, связавшего его разум с помутнённым сознанием Алёши Давыдова, запертом в законном Яшином теле. Что он вынес из этого, я толком не понял, но сам факт говорил…
…о чём? Только о том, что я запутался окончательно и совершенно не понимал, что дальше делать со всем этим. А ведь наверняка можно что-то сделать — Гоппиус жив-здоров, установка его действует, а раз так, то и произведённый однажды опыт можно ведь и повторить! Обратить, отразить … отреверсивовать? Да, вот правильный термин — пустить на реверс, повернуть вспять, вернуться к исходному состоянию.
…Осталось только понять: зачем? А заодно — попробовать не съехать крышей от всех этих сложностей. И один я с ними не справлюсь, это очевидно…
— Марк, а Марк! Спишь, что ли?
Невнятное мычание было мне ответом. Я упорно потряс его за плечо.
— Проснись же ты, наконец! Надо прямо сейчас обсудить кое-что важное.
Марк разлепил, наконец, глаза и сел, недоумённо на меня воззрившись.
— Что… случилось что-то?
— Ну, это как посмотреть… — я присел на краешек его кровати. — Помнишь, я как-то рассказывал, что могу как бы подключаться к сознанию «дяди Яши»?
Я постарался говорить кратко, по возможности, не перескакивая с одной темы на другую. Судя по тому, как округлялись глаза Марка, как ползли вверх его брови, получилось не очень. Оно и понятно — таких наворотов, по-моему, даже у Шекли не встречается…
— Прости, что разбудил, но мне больше не с кем поделиться …этим. А а носить в себе — так ведь и спятить недолго. Что думаешь, а?
Марк поскрёб ногтями грудь под майкой.
— Что тут скажешь, Лёх? Боюсь, у нас и без твоих видений будет, отчего спятить. Кстати, ты так и не рассказал, что затеял Барченко — а обещал ведь!
…Вот и делись после этого с людьми самым сокровенным…
— Тридцать седьмой год?
— Эта дата упоминалась не раз. — Барченко протянул собеседнику листок бумаги с карандашными пометками. — И всегда — в связи с некими кровавыми событиями. То ли преследование политической оппозиции, то ли ликвидация заговорщиков в комсоставе Красной Армии… Поймите правильно, Глеб Иванович, даже это я собирал по кусочкам, по отдельным фразам, прозвучавшим в бреду, и далеко не факт, что они были истолкованы верно. Но то, что там не раз мелькало и ваше имя, и имена ваших коллег из руководства ОГПУ — в этом я уверен.
— И всё это будет происходить с одобрения Сталина?
— Наш друг, не раз употреблял термин «культ личности», и именно в отношении этого конкретного человека, Иосифа Джугашвили. Выводы делайте сами.
Бокий озадаченно нахмурился.
— Как-то это всё зыбко, Александр Васильевич… неконкретно. Хотелось бы более убедительного подтверждения.
— Никаких проблем. Арест с последующим расстрельным приговором достаточно для вас убедителен? Что ж, если верить этому бедняге, несколько лет у нас есть.
И кивнул на лежащего мужчину. Тот словно понял, что речь идёт о нём — беспокойно заворочался, неразборчиво что-то забормотал, заскулил, попытался привстать — но широкие кожаные ремни, притягивающие его к койке, держали крепко.
— Вы сказали: «У нас»? — Бокий поглядел на учёного с интересом.
— Моё имя тоже было названо, и не один раз. Мало того — мелькало даже слово «расстрел». Так что я, как вы понимаете, есть сторона заинтересованная.
— Какие-нибудь объяснения этому у вас есть?
— Объяснения? — Барченко помедлил. — Пожалуй, да. Видите ли, в редкие минуты просветления наш клиент упорно именует себя Алёшей Давыдовым, подростком из Читы, сыном погибшего на КВЖД телеграфиста. Такой подросток действительно был отобран в Читинском детприёмнике согласно циркуляру, разосланному год назад доктором Гоппиусом,доставлен в нейролабораторию, прошёл обследование, после чего отправился в коммуну имени Ягоды, где содержатся все, отобранные по этому циркуляру. Там он прошёл повторное обследование, был включён в программу развития особых способностей, где продемонстрировал значительный прогресс. Настолько значительный, что был включён в состав группы, занимавшейся возвращением известной вам книги, и даже эту группу возглавил…
— Это интересно. — Бокий проглядел переданные ему листки. — Получается, он и с Блюмкиным был знаком?
— Не просто знаком, Глеб Иванович. Именно с подачи Блюмкина он был включён в состав оперативной группы. И, заметьте, сработал за границей, как надо — книга-то у нас!
…А теперь Блюмкин называет себя Алексеем Давыдовым. — сказал Бокий. — При том, что настоящий Давыдов находится в коммуне и чувствует себя превосходно. Любопытно, чрезвычайно любопытно…
Я полагаю, что всё дело в том, что случилось в московской лаборатории Гоппиуса. Когда Алексей Давыдов подвергся там обследованию, установка вышла из строя. Я полагаю, что это была не просто поломка — имело место некое неизвестное явление, в результате которого сознание Давыдова раздвоилось и его.. назовём это «отпечаток разума» — был ненадолго отправлен в будущее.
— В будущее? — Бокий иронически хмыкнул. — Воля ваша, Александр Иванович, но это уже уэллсовшина какая-то, роман «Машина времени»!
— Тем не менее, товарищ Бокий, другого объяснения у меня для вас нет. — Барченко высокомерно вздёрнул подбородок, при этом бульдожьи щёки его затряслись. — Потом, когда в кресле оказался Блюмкин, «отпечаток» вернулся в наше время и слился с его сознанием, что и вызвало нынешнее помрачённое состояние. Можно сказать, что сейчас наш пациент страдает тяжелейшей формой шизофрении: с одной стороны, на него давит «отпечаток разума» Давыдова, а с другой — сознание самого Якова Блюмкина пытается осмыслить полученные сведения и выдаёт их в окружающий мир в форме более или менее связного бреда. И, главное…
Учёный запнулся, не решаясь продолжить. Бокий терпеливо ждал.
— Видите ли, Глеб Иванович, один из фрагментов книги, который мы успели перевести, ясно указывает, что мудрецы Гипербореи, кем бы они ни были на самом деле, умели управлять перемещениями сознания — как между разными телами, так и между временами, разделёнными веками. Возможно, Гоппиус, сам того не осознавая, прикоснулся в своих работах к их тайне?
Бокий покачал головой.
— То есть вы наверняка ничего не знаете?
— Я с самого начала вам это сказал, Глеб Иванович. Всё, что у меня есть — предположения и гипотезы, более или менее обоснованные.
— Гипотезы, значит… — Бокий подошёл к койке. Теперь он нависал над лежащим. — Вы бы побрили его, что ли… щетине дней пять, не меньше!
Действительно, щёки и подбородок лежащего покрывала густая колючая даже на вид поросль.
— Мы бреем… иногда. — отозвался Барченко. — Но он при этом впадает в сильнейшее беспокойство, и приходится колоть фенобарбитал. А после каждого укола его откровения прерываются не меньше, чем дня на три.
— Да, это много. — согласился чекист. — Пусть тогда небритым лежит, тем более, что любоваться на него всё равно некому.
Он отошёл от койки к окну.
— И как вы собираетесь прояснить ваши гипотезы?
— Пока мы ограничены в средствах. По сути, можем только фиксировать его бред и пытаться как-то сложить в мозаику. Есть, правда, одна зацепка: можно поработать с самим Давыдовым.
— С тем подростком, который сейчас в коммуне? — Бокий удивлённо приподнял брови. — Вы же говорили, он и так задействован в программе Гоппиуса?
— Так и есть, Глеб Иванович, задействован. И, тем не менее, не помешает приглядеться к нему повнимательнее. Я не исключаю, что и у самого Давыдова могут быть какие-то воспоминания, скрытые знания, которыми он почему-то не торопится с нами делиться.
— А допросить не пробовали? — сощурился чекист. — Гадать, знаете ли, долго можно…
— Боюсь, столь прямолинейные методы способны только всё испортить. И потом — о чём мы будем его спрашивать?
Бокий задумался и кивнул.
— Да, пожалуй, вы правы. И какие тогда варианты?
— Одна из моих сотрудниц — она опытный психолог, обучалась по методике доктора Фрейда, — уже наблюдала за Давыдовым в процессе его обучения. И не просто наблюдала, согласно её отчётам их отношения стали весьма… хм… тесными.
— Он с ней спал, что ли? — весело удивился Бокий. — Ну, молодчага парень!
— Скорее, это заслуга нашей сотрудницы — мы изначально полагали, что такое сближение способно принести пользу. Недавно они снова встретились и до некоторой степени возобновили отношения.
— И что вы собираетесь выяснить с её помощью?
— Пусть попробует покопаться в его подсознании. Это неплохо срабатывает во сне, и в особенности, когда мужчина расслаблен после интимной близости. К сожалению, мы не знаем точно, что нужно искать, но если удастся нащупать хотя бы ниточку — это будет уже хорошо.
— Что ж, на том и порешим. — Бокий согласно кивнул. — И, вот что, Александр Васильевич: попрошу вас не затягивать с «мертвяками». Если ваши предположения верны — то времени у нас не так уж и много.
— Ни в коем случае, товарищ Бокий. — Барченко поднял перед собой ладони. — Никаких задержек! Материала, который предполагается использовать, достаточно — все доставлены на место и содержатся под усиленной охраной. Работы на объекте вот-вот будут завершены, а мы пока заканчиваем готовить сотрудников. Кстати, Алексей Давыдов так же задействован в— он, видите ли обладает чрезвычайно полезными способностями, да и в возвращении книги сыграл далеко не последнюю роль Вот отличный повод чтобы они с Еленой — так зовут нашу сотрудницу — могли встречаться почаще.
Чекист расплылся в скабрёзной ухмылке.
— Сводничаете, стало быть, Александр Васильевич? В ваши-то годы… Ну-ну, не надо обижаться, я же понимаю, что это для пользы дела! — поспешно добавил он, увидев, как гневно вскинулся учёный. — Кстати, карточки этой сотрудницы у вас нет? Любопытно взглянуть, что у вас в отделе за особо ценные кадры?
Нечасто флэшбэки отдавались у Яши такими взрывами эмоций. Обычно это был своего рода передача информации, в одну или обе стороны, как когда. Но сам он всякий раз сохранял состояние некоторой отстранённости — и во время самого процесса, и после, когда приходило время переосмысливать пережитое.
Но на этот раз его зацепило по-настоящему. Встревожило, пожалуй, даже испугало — да ведь и то сказать, пугаться было с чего. Не за себя, конечно — что могло ему угрожать здесь, в безопасном двадцать первом веке? Другое дело его альтер эго, над чьей головой там, в двадцать девятом, сгущаются грозовые тучи — вот кто в настоящей опасности! Уж лучше сцепиться с полудюжиной зомби иди десятком-другим озлобленных берберов (Яша благодаря целой серии флэшбэков сумел довольно точно реконструировать для себя картину недавних похождений отчаянной троицы), чем оказаться, хотя бы и самым краешком, втянутым в те смертельно опасные игры, которые затевают его бывшие коллеги по ЧК-ГПУ. Что они там планируют — заговор, переворот, покушение? В любом случае, объектом их «интереса» является Сталин со своей камарильей, и тут уж кто кого: то ли Коба, заподозрив неладное, успеет свалить верхушку ОГПУ на несколько лет раньше, чем это должно произойти, то ли Бокий с Трилиссером осуществят свой безумный план и впустят в Кремль ораву жаждущих крови зомби…
В любом случае, людям, причастным к намечающимся разборкам, не позавидуешь — и неважно, по своей воле они влезли в эту историю, или оказались втянуты в неё случайно. Лес рубят — щепки летят, как высказался однажды вождь и учитель, а тут «лес» сводить под корень, сплошь, делянками…
Так что и у Марка Гринберга, и у Алёши Давыдова (он же Алексей Симагин) имеются все шансы стать теми самыми щепками. И неважно, кто возьмёт верх в намечающемся противостоянии — их уберут просто как свидетелей или носителей опасной информации, которая ни в коем случае не должна попасть в чужие руки. На всякий случай, одним словом. Кабы чего не вышло.
Яша прекрасно это осознавал; более того — понимал, что шансов вывернуться у ребят, почитай, что и нет вовсе, особенно, если учесть, что ни о чём таком они не подозревают. А хоть бы и подозревали — что они могут предпринять? Бежать? Куда — снова в Турцию и дальше, на Ближний Восток? Или отправиться за океан, понадеявшись на помощь «Дорадо»-Марио, с которым на всякий случай условились о способе связи — на самый крайний случай? Звучит неплохо, но вряд ли осуществимо; да и достанут их, хоть в Бенгази, хоть в Чикаго, хоть в каком-нибудь Вальпараисо. Замешанных в настолько крутых историях ищут, не считаясь с временем и затратами — и обычно находят. После чего лучшее, на что могут надеяться беглецы — это безымянные кресты на каком-нибудь заштатном кладбище. Да и то, если «исполнители» попадутся не совсем уж чуждые христианских добродетелей, а рассчитывать на это в их положении, по меньшей мере, опрометчиво…
А значит — что? Принимать правила затеянной не ими игры и рассчитывать, что кривая вывезет? С одной стороны, шансы есть: знают и умеют они немало, да и Барченко с его безумными идеями оба сейчас нужны по настоящему. К тому же «особые способности», а так жепослезнание и немаленький жизненный багаж Симагина — это всё серьёзные факторы, которые не стоит сбрасывать со счетов. Но вот опыт, бесценный опыт интриг и выживания в банке с пауками с криво налепленной этикеткой «ОГПУ СССР», куда они имели неосторожность угодить — его-то чем заменить? Сожрут обоих, и не подавятся, и девчонку не пожалеют — даром, что она в этой истории вообще ни с какого боку… Яша вдруг представил, как бы он сам мог сыграть в таких условиях, да и информацией, привезённой из будущего. На миг ему остро захотелось найти способ оказаться на месте своего альтер эго — там, в двадцать девятом, в коммуне имени товарища, будь он неладен, Ягоды. Уж он бы показал этим затейникам — Бокию, Барченко, да и всем остальным, включая сюда обворожительную стерву Елену Андреевну — что такое высший класс тайных операций! А уж чью сторону он при этом выберет, кого решит поддержать, Сталина или заговорщиков-чекистов — это, как говорят в Одессе, «будем посмотреть»...
И ведь есть способ, есть! Установка Гоппиуса цела и даже, кажется, действует. Уверенности, конечно, нет, и быть не может — но, раз сработало в прошлый раз с самим Яшей — что мешает повторить результат, но уже целенаправленно? Остаётся главный вопрос: как дать знать о Яшиных планах Давыдову-Симагину, и как убедить его помочь воплотить их в жизнь? Далеко ведь не факт, что тот согласится — опасности, конечно, опасностями, но молодое, полное сил тело плюс открывающиеся перспективы перекраивать — в буквальном смысле перекраивать — историю, да ещё и шанс прикоснуться к настоящей тайне, в виде пресловутого «Порога Гибпербореи» который собирается-таки найти Барченко.
Всё это весомые, очень весомые причины, чтобы оставить всё, как есть — и далеко не факт, что он сумеет уговорить Симагина решиться на «обратный обмен», вернуться в собственное далеко не молодое и не слишком здоровое тело. А ведь без его помощи Яше не обойтись: только он, находясь там, в двадцать девятом, может добиться содействия Гоппиуса, без помощи которого не обойтись в любом случае. Неважно как — заставить, запугать, подкупить, лишь бы он сделал своё дело так же, как тогда, в ноябре, в московской лаборатории.
Итак, первая задача ясна: установить какую ни то связь с Симагиным. Единственный доступный путь это флэшбэки, но пока Яша не научится контролировать их хоть отчасти — строить дальнейшие планы было бы сущей маниловщиной.
Что ж, как говорил кто-то умный: точно сформулированная задача несёт в себе решение. Главное — задать правильный вопрос, а это у него, кажется, получилось. С тем Яша и провалился в сон, как в тёмный омут канул. Утро — оно мудренее вечера хоть в двадцатом веке, хоть в двадцать первом, хоть в самом, что ни на есть, первом от сотворения мира…
Гидроплан сделал вираж над внутренним рейдом и пошёл на посадку. Пронёсся над угрюмыми утюгами линкоров, замерших на бочках, снизился и коснулся острым, на лодочный манер, днищем воды — и побежал, оставляя за собой раздвоенный пенный след. Сбавил скорость, поравнялся с торчащими из воды остовами и трубами кайзеровских дредноутов, затопленных здесь, в Скаппа-Флоу в девятнадцатом году, и заложил дугу к берегу.
— «Супермарин «Саутгемптон». — прокомментировал Джоунс. На этот раз он был не в прогулочном костюме валлийского джентльмена, а в строгой тёмно-синей с золотыми позументами, форме коммодора Королевского Флота. — Дальний разведчик, на вооружении состоит с двадцать пятого года. Вместимость восемь человек, включая трёх членов экипажа, радиуса действия с избытком хватает для наших задач. Эти конкретные машины выпущены по спецзаказу — складные крылья и съёмное хвостовое оперение, чтобы можно было разместить в судовых ангарах и на палубе. Но всё равно, повозиться с ними предстоит от души.
— И сколько таких будет на авиаматке? — поинтересовался его собеседник.
— Не на авиаматке, Алистер, а на гидроавианосце. Мы с вами на военном корабле Его Величества короля Георга, и здесь употреблять правильные термины. Хотя, вам, человеку сугубо штатскому, простительна некоторая неточность.
Кроули дёрнул уголком рта — в этой гримасе коммодор уловил оттенок презрения. Впрочем, он и не думал ничего скрывать: ему ли, признанному знатоку оккультных наук и создателю учения «Телема» забивать себе голову подобной ерундой?
— Я слышал, это довольно старое судно?
— Старое, но заслуженное. «Пегасус» принимал участие в прошлой экспедиции на русский Север, ещё во время их гражданской войны.
Оккультист проводил взглядом гидроплан, подруливавший к дощатому наплавному пирсу кабельтовых в трёх от гидроавианосца. Там его уже ждали техники в форменных флотских бушлатах — они приняли брошенные бортмехаником швартовый конец, завели его на чугунный кнехт и, подтянув летающую лодку к доскам, подали узкие сходни.
— Значит, пилоты уже летали... туда, куда предстоит лететь на этот раз?
Коммодор покачал головой.
— Нет, в прошлый раз наша исследовательская группа добиралась до места по суше. У гидропланов с «Пегасуса» хватало другой работы, куда более важной. Большевики наступали, приходилось много летать — в том числе, и корректировать огонь наших канонерок и мониторов, противостоящих на Северной Двине красным плавбатареям.
О том, что лётный состав на гидроавианосце с тех пор сменился, по меньшей мере, трижды, он упоминать не стал. Сухопутная крыса — что с него взять! Однако своё, оккультное дело понимает крепко, иначе к нему не обратились бы за помощью в этой деликатной операции…
А Кроули всё не мог успокоиться.
— Я слышал, это судно собирались продать на слом?
Джоунс кивнул.
— Да, в двадцать пятом году «Пегасус» отправился в Сингапур, и там его вывели в резерв флота. И совсем было собрались порезать на иголки, когда подвернулась наша экспедиция.
В голосе «чёрного мага» обозначилось беспокойство.
— То есть вы хотите, чтобы мы доверились такому ветхому судну?
— Ну, старина «Пегасус» не такой уж и ветхий. Дело в том, Королевский Флот перестал нуждаться в судах подобного класса, тем более — старой постройки, переделанных из коммерческих пароходов. Проще было избавиться от него, чем содержать и измысливать какое ни то применение.
Кроули покачал головой — похоже, собеседник его не очень-то убедил.
— Так вы не ответили — сколько самолётов будет на судне?
— На заре своей карьеры в качестве гидроавианосца «Пегасус» нёс девять поплавковых разведчиков «Шорт». — снова принялся объяснять Джоунс. — Кроме того, на борт брали ещё один колёсный истребитель «Сопвич» — для него на полубаке была оборудована короткая взлётная палуба, ну а садиться предполагалось на суше. Но то были небольшие самолёты, одномоторные. Для наших целей такие машины не годятся, а потому ангары «Пегасуса» переделывают сейчас для «Саутгемптонов». Их предполагается взять четыре, возможно, пять — и, чтобы освободить для них побольше места, с корабля снимают носовую взлётную палубу, катапульту и пушки.
— Говорите, снимают пушки? — тревога в голосе Кроули на этот раз было куда заметнее. — Но разумно ли это? Всё же мы будем заходить в территориальные воды страны, которую не назовёшь дружественной Соединённому Королевству!
«…Эти мне штатские… — коммодор едва скрыл презрительную усмешку.. — Будь ты хоть трижды маг и оккультист, дражайший Алистер, а всё равно останешься дилетантом…»
— Артиллерийское вооружение «Пегасуса» состояло из четырёх трёхдюймовых орудий, два из которых были приспособлены для стрельбы по воздушным целям. В обычном морском бою от такого арсенала мало проку. К тому же, у русских на Севере совсем нет военного флота — боевые единицы морских сил Северного моря они ещё в двадцать третьем передали в ведение частей ОГПУ, несущих охрану морских границ. Да и что это за «боевые единицы», одно название: парочка старых гидрографических посудин, да полдюжины вооружённых рыбацких шхун, гордо именующихся тральщиками и сторожевиками.
Кроули покачал головой — похоже, собеседник его не убедил.
— И всё равно, соваться в гости к большевикам с голыми руками…
…Он ещё и трус!..
— Нас будет сопровождать лёгкий крейсер Его Величества «Каледон». — терпеливо объяснил Джоунс. — тоже, между прочим, ветеран боевых действий в России, правда, не на Севере, а на Балтике. Он один сильнее всего, что русские могут наскрести на Севере, так что пусть это вас не волнует.
— Ну, разве что… — Кроули с сомнением посмотрел на собеседника. — А где сейчас этот ваш «Каледон»?
— Идёт сюда, в Скаппа-Флоу с Мальты, где он состоял в Средиземноморской эскадре Королевского флота. Раньше середины весны мы в путь не тронемся. Погода у побережья Кольского полуострова просто ужасная, а ведь нам придётся поднимать с воды и затем принимать обратно гидропланы — а они не выдержат даже двухбалльного волнения! Да и лёд на озере хорошо, если сойдёт к началу мая. Так что не переживайте, время ещё есть.
Коммодор поднял воротник шинели — ветер с моря накатывался студёными дождевыми шквалами, от которых почти не спасали парусиновые обвесы мостика.
— Не спуститься ли нам в кают-компанию, Алистер? Здесь становится неуютно, а нам много ещё что нужно сегодня обсудить.
Кроули захлопнул бювар.
— Откуда у вас эти бумаги?
— Из Москвы. — ответил коммодор. — Но раньше нас их получил господин, о котором упоминал ваш французский друг — не припомню имени, тот, что основал в Фонтенбло институт с довольно-таки претенциозным названием…
— Георгий Гурджиев, «Институт гармонического развития человека». И никакой он мне не друг — встретились раз-другой, побеседовали, вот и всё знакомство. Я вообще слабо представляю, что у такого человека могут быть друзья.
— Как и у вас, Алистер, как и у вас. — Джоунс улыбнулся едва заметно, самыми кончиками губ. — Люди вашего склада нуждаются в поклонниках, единомышленниках, возможно, врагах — но друзьям возле них не место.
Кроули досадливо поморщился.
— Может, обойдёмся без философских отступлений? У меня имеются свои источники в Советской России — и они сообщают, что русский профессор Барченко плотно работает сейчас с «наследством» Либенфельса. И собирается в ближайшее время повторить его опыты с зомби.
— А каковы его шансы на успех, ваш источник не уточнил?
— Полагаю, он и сам этого не знает. — Кроули пожал плечами. — Но, боюсь, они невелики, ведь Барченко собирается пользоваться методикой Либенфельса, а к чему это привело — нам известно.
А эти записи не позволят вам сделать более точную оценку? — Джоунс кивнул на бювар, который Кроули всё ещё держал в руках.
— Сомнительно. Это перевод, сделанный тем же Либенфельсом, и ошибка вполне могла закрасться именно на этом этапе работы. Вот если бы вам удалось заполучить копию, а лучше фотоснимок страниц манускрипта — тогда было бы о чём говорить…
— Мы над этим работаем. — сухо отозвался Джоунс. — Пока похвастаться особо нечем, но ясно одно — ваш Барченко изо всех сил старается ускорить процесс.
— А значит, с большой долей вероятности наделает и других ошибок, помимо тех, что заложены в стартовых, так сказать, условиях. — Кроули потёр ладонь о ладонь, словно предвкушая неудачу незнакомого, но уже неприятного ему русского. — Кстати, вы не знаете, почему он торопится? Я понимаю, Либенфельс — в замок проникли враги, они продвигались, уничтожая всех, кто пытался оказывать им сопротивление, и у него попросту не было другого выхода. Но сейчас — к чему торопиться? Ясно ведь, что эксперимент предстоит крайне рискованный, лучше хорошенько во всём разобраться заранее.
— Как вы догадываетесь, Алистер, Барченко действует не по своей инициативе и уж точно не из чисто научного любопытства. — ответил коммодор. — Хотя вполне допускаю, что и такой мотив имеет место. У него имеется высокопоставленный покровитель в ЧК, и, если верить моего информатору, он-то и торопит исследования. Возможно, хочет использовать полученные результаты во внутриполитической борьбе? Мы имеем сведения, что у большевиков намечаются перестановки в партийном руководстве, и это наверняка будет сопровождаться большой кровью.
— Одни коммунисты уничтожают других руками оживших мертвецов? — Кроули злобно ухмыльнулся. — Сюжет прямо-таки для Брэма Стокера!
— Скорее уж, для Джеймса Уэйла. Я слышал, он ведёт переговоры с киностудией «Юниверсал» об экранизации «Франкенштейна, а этот сюжетец, пожалуй, будет поубойнее.
— А где они собираются брать... как бы это получше… исходный материал для своих опытов? Наверняка понадобится не один и не два… экземпляра?
— Вы невнимательно меня слушали, Алистер. Я, кажется, упоминал, что большевики решили поиграть в дворцовые перевороты — на свой, большевистский манер? А при таких играх в «материале», как вы изволили выразиться, недостатка не бывает. А если вспомнить, что покровитель Барченко состоит в высшем руководстве ЧК — то это последнее, о чём ему стоит беспокоиться.
— Тут я с вами соглашусь, Джоунс. — Кроули присел к столу и снова открыл бювар. — Тогда, с вашего позволения, следующий вопрос: вы действительно полагаете, что русские будут устраивать свои эксперименты возле того озера?
— Как раз нет. Они собираются проводить их где-то на Украине, сейчас не вспомню названия.
— Тогда зачем мы затеваем эту экспедицию? Согласитесь, расстояние от побережья Кольского полуострова до берегов Днепра великовато даже для ваших построенных по специальному заказу «Соммерсетширов»!
— «Саутгемптонов», Алистер, опять вы всё перепутали. — коммодор добродушно усмехнулся. — Можете быть уверены, что подобная бредовая мысль нам и в голову не могла прийти. Всё гораздо проще: если большевики действительно устроят у себя в Кремле очередную заварушку, да ещё и с участием зомби, им уж точно будет не до того, чтобы приглядывать за каким-то озером у своих дальних границ, как бы не рвался господин Барченко заглянуть за Порог Гипербореи. А значит — на этот раз нам ничто сможет помешать.
Гудок хрипло прозвучал над акваторией — один раз длинно и два коротко, отрывисто. Стоящий на бочке сторожевик — обычный сейнер, на полубаке которого торчала горная трёхдюймовка на поворотной тумбе — отозвался тремя тонкими свистками, приветствуя вымпел Морпогранохраны ОГПУ, зелёный, с парой косиц и красным прямоугольником, разделённым на манер корабельного гюйса Российской империи прямым и косым крестами, и с пятиконечной звездой в центре. Вымпел развевался на флагштоке ледокольного парохода «Таймыр», спущенного на воду в Санкт-Петербурге в далёком 1909-м году.
На долю старого ледокола выпало немало всякого. В навигацию четырнадцатого-пятнадцатого годов он вместе с ледокольным пароходом «Вайгач» первым из русских судов прошел Северным морским путем из Владивостока в Архангельск, открыв по дороге архипелаг Северная Земля — тогда на правах первооткрывателей ему присвоили имя «Материк Николая II». Затем участие в войне с германцами, служба в отряде судов Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана. Простояв два года в Архангельском порту на консервации, ледокол прошёл капремонт и в двадцать пятом был передан сначала в распоряжении Убекосевера (эта пугающая аббревиатура обозначала всего лишь «Управление по обеспечению безопасности кораблевождения на северных морях») а уже оттуда — в мурманский отряд Морпогранохраны, где и состоял по сей день. Ещё в пятнадцатом «Таймыр» получил артиллерийское вооружение в виде двух противоаэропланных пушек системы Лендера, и теперь числился сторожевым судном.
— Что, Мироныч, идём норвежцев гонять? — спросил матрос. Имя его было Григорий, но соседи по кубрику обычно обращались к нему «Гришка». Круглая рязанская физиономия матроса была так густо усыпана веснушками, что они, казалось, делали немного ярче тёмный полярный день, много месяцев висящий над городом Романов-на-Мурмане, в семнадцатом году переименованный по распоряжению революционных властей в Мурманск.
Трюмный машинист Мироныч, служивший на «Таймыре» при всех властях, упрямо продолжал именовать город на старый манер, всякий раз вызывая праведный гнев судового помполита и смешки матросов — особенно тех, что пришли с недавним призывом. Таких, однако, было немного — во флот, тем более, в Морпогранохрану, входившую в структуру ОГПУ, брали только проверенных, политически грамотных. И любого другого на месте Мироныча давно бы уже привлекли по статье «контрреволюционная агитация» за ослиное его упрямство, но тут коса в виде комиссарской принципиальности и верности пролетарскому долгу нашла на камень. В его роли выступил капитан «Таймыра», осознающий свою ответственность за то, чтобы судно выходило, когда это нужно, из порта — и делало это своим ходом. Обеспечить сей хлопотный процесс из всего наличного плавсостава мог один единственный человек — именно этот самый машинист Мироныч, знавший механизмы ледокола как крот собственную нору. За что ему прощали и «Романов-на-Муроме», и постоянное нахождение под хмельком и упорное нежелание надевать форму. Казалось, окружающие перестали воспринимать Мироныча, как живого человека, а относились к нему, как к важной части судна — неказистой, изношенной, порой доставляющей мелкие неудобства проблемной, но жизненно необходимой для нормальной работы целого.
— А и погоняем! — ответил машинист рыжему Гришке. И их, и англичан, ежели придётся — а то взяли, понимаешь, манеру браконьерствовать в наших водах! Не-ет, шалите, не пройдёт у вас этот паскудный номер — раньше не проходил, и теперь не пройдёт!
— А я слышал, будто англичане года три назад присылали в наши воды миноносец, своих браконьеров защищать. — влез в разговор другой матрос, чернявый, малорослый, весь какой-то узловатый, будто скрученный из тросов. — Скажи, Мироныч, если такого встретим — одолеем его, или он нас потопит?
— Ежели миной под мидель долбанёт, тогда, известное дело, потопит. — рассудительно сказал машинист. — Только напомни, Семён, ты у нас где состоишь по боевому расписанию?
— Ежели миной под мидель долбанёт, тогда, известное дело, потопит. — рассудительно сказал машинист. — Только напомни, Семён, вы с Гришкой состоите у по боевому расписанию?
— Ну, у кормового орудия. — ответил матрос, которого звали Семёном. — Он заряжающим, а я подносчиком боеприпасу. А что?
— А то, что, ежели ты к пушке снаряд вовремя подашь, а Гришка энтот снаряд в ейный казённик запихнёт, как полагается — то английский миноносец свою мину пустить не успеет, потому как сам потонет. Уразумел, салага?
Дождался бравого «так точно!» от изрядно смущённого матроса и вперевалочку, как подобает морскому волку, потопал к трапу, ведущему вниз, к машине. А над рейдом раскатились ещё два гудка, на этот раз заунывно-долгие, прощальные. В ответ с пирса долетели жиденькие звуки марша, исполняемого духовым оркестром — так, согласно распоряжению капитана порта, провожали любое из судов Морпогранотряда, отправляющееся нести патрульную службу в неласковом зимнем море.
Коммуну наш сводный отряд — шесть спецкурсантов в сопровождении гоппиусовского доверенного лаборанта и троих инструкторов из числа тех, что развивали в нас «особые способности» — покинул в последних числах февраля. Отъезду предшествовало шумное празднование Дня Красной Армии, на котором мне, несмотря на титанические усилия, так и не удалось отвертеться от публичного выступления. Как я и предложил в своё время милейшей Эсфири Соломоновне, мы поставили нечто вроде мини-спектакля на основе «Баллады о синем пакете» Тихонова — с тремя разными исполнителями стихов, декорациями и музыкальным сопровождением. Действо продолжалось на сцене около пяти минут и успех имело ошеломительный — комсомольцы из харьковского горуправления ГПУ, приехавшие к коммунарам в гости по случаю праздника, даже сгоряча предложило повторить спектакль у них, в доме культуры. Наша комсомольская ячейка коммуны инициативу с восторгом поддержало (а что, могло быть как-то иначе?) и под руководством бессменного массовика-затейника завклубом коммуны гражданина Тяпко рьяно взялась за подготовку. Но это уже без меня — незримый фронт паранормального противостояния с силами мирового империализма ждать не станет!
И вот, собрав небогатые пожитки, утром двадцать пятого февраля мы погрузились в присланный из Харькова автобус (трястись по морозцу в открытом кузове грузовика сорок с лишним вёрст — от такого испытания нас, слава богу, избавили) и сделали коммуне имени товарища Ягоды ручкой.
Перед самым отъездом я сумел ненадолго ускользнуть от бдительных лаборантов Гоппиуса, чересчур буквально воспринявших распоряжение начальства о запрете контактов с другими коммунарами, и разыскал Олега Копытина. Заказ давно был готов, качество работы вполне меня устроило; расплатившись, я попросил его изготовить ещё два точно таких же «изделия» — пусть уж будет полный комплект из трёх метательных ножей — и даже выразил готовность заплатить вперёд. Копытин, получив на руки солидную сумму, повеселел, и принялся горячо заверять, что сделает всё точно в срок. Я кивал и думал, что сделать-то он сделает, а вот когда я вернусь в коммуну, чтобы забрать заказ, и вернусь ли вообще — это, знаете ли, вопрос… Впрочем, имеются заботы и поважнее — пусть пока ножи полежат, подождут своего часа — а не дождутся, значит такова уж моя судьба.
По поводу того, что ждало меня самого и прочих участников «проекта», неважно, спецкурсанты они, или сотрудники лаборатории Гоппиуса, я не испытывал даже тени оптимизма. С лёгкой руки Барченко нам предстояло по уши влезть в очень, очень рискованное дело и, боюсь, что встреча с ожившими мертвецами не самая грозная из опасностей. И, тем не менее, овчинка стоила выделки — во всяком случае, для меня. Приз в случае успеха задуманного вырисовывался стоящий — а задумал я, ни много, ни мало, добраться до установки Гоппиуса и выяснить наверняка: можно ли «обратить» произведённый ею эффект, вернув моё сознание на его законное место?
Поймите правильно: не то, чтобы я так уж рвался назад, в двадцать первый век, где меня, кроме привычного комфорта, Интернета и солидных накоплений в трёх разных банках, из которых один находится за пределами Российской Федерации, ожидали очередная пандемия ковида, вялотекущая война на Украине и мировой кризис, чреватый всепланетным термоядерным бадабумом. А так же — медленно, но неотвратимо надвигающаяся старость и целый букет хронических болячек, вынуждающий горстями глотать таблетки и, всякий раз, заказывая в ресторане незнакомое блюдо, сперва прикидывать: а как отреагирует на новинку ставший к шестому десятку капризным организм?
Конечно, молодость и здоровое, полное энергии, словно у космонавта перед стартом тело — это замечательно. Но вот перспективы оказаться втянутым в кровавую междоусобицу в ГПУ и советском высшем руководстве, да ещё с применением оккультных и паранормальных методов внутрипартийной борьбы — спасибо, что-то не тянет. А что дело идёт именно к этому, я практически не сомневался, спасибо нечастым флэшбэкам, связывавшим, пусть и ненадолго, моё сознание с сознанием застрявшего в будущем Якова Блюмкина. И тут уж не отмахаешься ни китайским боевым шестом "бо", выструганным из собственноручно срезанной берёзки, ни метательными ножами, ни даже "браунингом" с кобурой-прикладом — и хоть увешайся всеми этими убойными штучками с ног до головы…
Недаром ещё древние говорили: «подобное тянется к подобному». Пресловутый «объект» оказался бывшей колонией для малолетних правонарушителей, чрезвычайно похожей на ту, которую Макаренко описывает в первых главах «Педагогической поэмы». Только для этого заведения не нашлось своего реформатора от педагогики; кое-как просуществовав вплоть до двадцать четвёртого года, колония была ликвидирована, воспитанники — распределены по соответствующим учреждениям республики, а имущество передано в безвозмездное пользование местной сельской коммуне «Красный незалежник». Однако времена выдались для незалежников не слишком благоприятные: в стране набирал обороты НЭП, требовалось вкалывать, засучив рукава, а не драть глотку под кумачовыми лозунгами на митингах. Коммуна вскорости распалась, не выдержав конкуренции с набирающими силу крепкими хозяевами окрестных хуторов, «незалежники» подались кто в батраки к кулакам, кто в город, на заработки, а что касается имущества — то немногое, что уцелело после засилья малолетних правонарушителей, было окончательно разграблено, растащено, растранжирено.
Но нам, в отличие от колонистов-«горьковцев» не пришлось поднимать запущенное хозяйство из руин. Все заботы по благоустройству взяло на себя строительное управление республиканского ГПУ. Получив распоряжение из Москвы «закончить работы к такому-то числу такого-то месяца», и отчётливо представляя, что простым указанием на неполное служебное соответствие в случае срыва сроком тут не отделаться, местный начальник, ответственный за проведение работ, взялся за дело основательно. За два с половиной месяца — срок, невероятный с учётом советских реалий! — вся территория колонии, бывшая помещичья усадьба и разбросанные вокруг постройки были очищены от хлама и мусора и приведены в относительно пристойный вид. Ведущая к усадьбе дорога была подновлена, вдоль неё протянулись столбы с электрическими проводами — ток на «объект» подавался с расположенной по соседству угольной электростанции, питавшей энергией полтора десятка окрестных сёл. В господском доме обустроили жилые помещения, клуб и столовую с кухней. Один из флигелей пустили под размещение лабораторного оборудования, другой отвели под кабинеты для ведущих научных сотрудников и руководства. В сарайчике по соседству установили резервный дизель-генератор — на случай отключений энергии, происходивших чуть ли не ежедневно.
В помещении бывших конюшен на заднем дворе усадьбы (обширная постройка из хорошего кирпича с крышей из листового железа) оборудовали «испытательную площадку», предназначенную, как объяснил Гоппиус, устроивший для спецкурсантов обзорную экскурсию по «объекту», для проведения наиболее сложных и опасных опытов. Внутрь нас не пустили, сославшись на то, что работы пока не закончены, но от моих глаз не укрылись железные двери и толстенные стальные решётки на окнах. Не хочется даже думать, что за опыты тут собираются проводить, если подопытных надо отгораживать от окружающего мира с такими предосторожностями…
Большое одноэтажное здание в полуверсте от усадьбы, где при старом режиме располагался кирпичный заводик, было отремонтировано и обнесено крепким забором с колючей проволокой поверху и сторожевыми вышками по углам. К моменту нашего прибытия на «объект» здание уже не пустовало — и я примерно догадывался, какая участь уготована обитающим в нём людям.
— Значит, будете опять п за состоянием моей неуравновешенной психики? — спросил я. Мы с Еленой не спеша прогуливались по дорожке, огибающий жилой корпус. Миновали орудующего фанерной лопатой красноармейца с малиновыми ГПУшными петлицами на гимнастёрке (вот что бывает, когда нет под рукой «нарядников»-коммунаров!) и направились к украшенному обшарпанной колоннадой крыльцу. Штукатурка на колоннах кое-где отслаивалась большими пластами — у тех, кто спешно ремонтировал «объект», до косметического ремонта фасадов руки, похоже, не дошли.
— Я ведь предупреждала, что нам предстоит в скором времени поработать вместе. — ответила «психологиня». — Или ты забыл?
— Ничего я не забыл. Просто не ожидал, что это будет так скоро. И вообще — непонятно, зачем всё это?
— А раньше было понятно? — она задорно прищурилась.
— Раньше, когда мы только начинали подготовку, как спецкурсанты, этому можно было найти хоть какое разумное объяснение — изучение личностей будущих сотрудников, составление психологического портрета, то-сё… А вообще-то вы правы, я и тогда толком ничего не понимал, просто получал удовольствие.
Я привычно обращался к ней на «вы» — как это было всегда, за исключением тех часов, что мы проводили в постели.
— Вот и сейчас получай! Или надоело? — её глаза искрились смешинками. — А если серьёзно, Алёша, то ты не прекращаешь меня удивлять. «Психологический портрет» — где это ты нахватался подобных терминов? Только не говори, что в медчасти случайно услышал, или в книжке прочёл!
— Это ещё почему? — деланно возмутился я. — К вашему сведению, Елена Андреевна, в библиотеку коммуны ещё весной доставили ящик, полный разных фантастических книг. Подозреваю — специально для ознакомления с предметом будущих спецкурсантов, поскольку выдавали их исключительно по списку. Так в этих книгах каких только замысловатых научных словечек не было! Кстати, там и сочинение вашего патрона Барченко была, я её пролистал от нечего делать.
— Ну и как впечатления?
— Ничего себе, хотя с «Копями царя Соломона» или с той же «Аэлитой» и близко не лежит. Всё же, беллетристика — это не его, Александр наш Васильич силён в другом жанре. Ему бы в «хорроре» себя попробовать…
— В каком ещё хорроре? — она озадаченно нахмурилась. — А, это от английского horror, ужас? Эдгар По, Мэри Шелли с её «Франкенштейном»…
— Вы ещё Уолхолла припомните, «замок Отранто» — я с готовностью поддержал тему. — Как-никак, родоначальник готического романа! Или «Вия» Гоголя — чем хуже?
— Да, я вижу, та посылочка пошла тебе на пользу. — Елена усмехнулась. — Между прочим, если тебе интересно, это я подбирала для неё книги. Не одна, конечно, но тоже поучастввала.
— Вот как? — я удивлённо хмыкнул. — А я-то гадал, откуда там столько мелодраматических романов…
— Фу, какой! — она игриво стукнула меня ладонью по плечу. — Но, если без шуток, спецкурсант Давыдов — с чего это вы заговорили о жанре ужасов?
— Заговоришь тут… — я припомнил тюремный барак, где, к бабке не ходи, содержались будущие зомби, и мне стало не по себе. — А если действительно без шуток, то лучше бы вы, мадам обратили внимание на Нину Шевчук, есть в нашей группе такая, весьма, должен сказать, оригинальная барышня. Если кто и нуждается в наблюдении психолога — так это она.
— Психологом там не обойтись. — Елена покачала головой. — Я даже не уверена, помог бы в этом случае сам доктор Фрейд, уж очень всё запущено. Я знакомилась с её личным делом — как ты изволил выразиться, «психологическим профилем» — и могу только порадоваться, что не мне поручено ею заниматься.
— А если бы поручили вам — тогда что?
Вопрос был с подковыркой, но, против ожидания, выкручиваться и юлить в стиле: «не моя специализация, я готовилась по другому профилю…» Елена не стала. Хотя, ответила не сразу и неохотно.
— Тогда я отказалась бы. Копаться в подсознании подобной особы — значит рисковать тем, что и твоя психика будет необратимо нарушена.
— Всё так серьёзно?
Она пожала плечами.
— Ну, может я несколько преувеличила, но с душевным покоем можно попрощаться надолго. И, кстати, ты в курсе, что первой с подопытными особями будет работать именно Нина Шевчук?
… «особи»? Значит, товарищи нейроэнергетики уже придумали свой, обтекаемый, нейтральный термин для будущих зомби? Или так они называют тех, кому только предстоит ими стать?
Я изобразил удивление и отрицательно помотал головой. Кажется, Елена поверила. Хотя, кто их разберёт, этих психологов...
— Извини, Лёшик, миленький… — теперь голос её звучал почти заискивающе. — Наверное, мне не стоит об этом говорить. Пока, во всяком случае. Пойдём лучше ко мне, я тебя чаем напою, хочешь? Позавчера ездила в райцентр, купила на рынке вишнёвое варенье — пальчики оближешь!
И, ухватив меня под локоть, повлекла к боковому крыльцу, откуда можно было попасть в крыло здания, отведённое под проживание научных сотрудников.
…ох, чую, не обойдётся тут вишнёвым вареньем…
Пять часов утра — пополуночи, как здесь принято говорить. Стрелки наручного «Лонжина» замерли, словно приклеенные к циферблату. Я лежу, закинув руки за голову и бездумно пялюсь в потолок, смутно белеющий свежей извёсткой. Темнота, что в комнате, что на улице — хоть глаз, выколи, но мне не спится, несмотря на довольно бурно проведённую первую половину ночи. Ах, Елена Андреевна, вы и сюда, на «объект» не забыли прихватить кружевное бельё, шёлковые чулки и туфельки на немыслимых шпильках…
Накануне, сразу после прибытия последовала недолгая приветственная речь Гоппиуса и экскурсия по «объекту», после которой у каждого из нашей шестёрки осталось больше вопросов, чем ответов. После чего нам представили дам-психологинь, которым предстояло контролировать душевное состояние спецкурсантов, но тут особых сюрпризов не было — почти все «ангелы-хранительницы» работали с нами и раньше, вроде Елены Андреевны, которая как и раньше, была прикомандирована к моей особе. По этому случаю мы после ужина (кормили здесь на удивление прилично, как объяснил один из ассистентов — по неким загадочным «усиленным наркомовским нормам») прогулялись вдвоём по территории и закончили вечер у неё в комнате — и при этом отнюдь не ограничились чаем с вишнёвым вареньем.
В свою комнату я попал только под утро — прокрался, сняв башмаки, по коридору, неслышно открыл дверь и как был, в рубашке и шароварах, нырнул под одеяло. Егор-пирокинетик, доставшийся мне в соседи, что-то неразборчиво пробурчал, перевернулся на другой бок и тонко, по-детски, засвистел носом. Я выдохнул — ерунда, конечно, но не хотелось бы вот так, с ходу, спалиться — и стал прямо под одеялом стаскивать с себя одежду. До подъёма, назначенного на семь утра (лишний час сна в отличие от строгого распорядка коммуны!) было ещё далеко, и имело смысл попытаться заснуть хотя бы на эти несколько часов — подступающий день обещал стать долгим и хлопотным.
К регулярным занятиям с инструкторами мы приступили уже после завтрака. По сути, они мало отличались от того, чем мы занимались раньше — разве что, времени на это было отведено больше, да инструктора спрашивали строже. Всю первую половину дня меня дёргали от одного спецкурсанта к другому на предмет «паранормальной поддержки» их усилий. Получалось не хуже, чем раньше, а кое у кого даже и лучше — например у Егора, который теперь не ограничился швырянием файерболами. Подобно героине старого фантастического триллера «Воспламеняющая взглядом», снятого, если мне не изменяет мой склероз, по Стивену Кингу[1], он мог теперь зажигать на расстоянии разные предметы, причём навострился делать это весьма избирательно. Так, на первом же занятии Егор продемонстрировал воспламенение пороха в патроне, помещённом в магазин винтовки. Получилось весьма эффектно — небольшой взрыв разорвал магазинную коробку и расщепил ложу, приведя оружие в полнейшую негодность. Я рассматривал несчастную «мосинку», прикидывая, какой эффект это может произвести скажем, на тротиловую начинку артиллерийского снаряда прямо в стволе орудия. А может, ничего и не получится — ведь тротил, как известно, не детонирует от воспламенения, тут нужен запал?
Я поинтересовался: на каком расстоянии он может проделывать такие штучки? Егор ответил, что пока пробовал самое большее, на полутора десятках шагов, но надеется путём упорных тренировок — и с моей, разумеется, помощью, — удвоить эту дистанцию. Инструктор добавил, что в дальнейшем у них запланированы опыты и с другими взрыво— и огнеопасными объектами — например, с ёмкостью, заполненной керосином, ручными гранатами или снаряженной пулемётной лентой. Что ж, остаётся надеяться, что Егор, и я заодно с ним, не взлетит во время этих занимательных упражнений на воздух. Или сам не погорит синим пламенем. Кто их разберёт, этих пирокинетиков — вполне ведь может и увлечься…
С Егором я проработал всю первую половину дня. Упражнялись мы на «испытательной площадке», оборудованной в бывших конюшнях. Впечатление, составившееся у меня при вчерашнем осмотре снаружи, подтвердилось целиком — как и мысли насчёт его истинного назначения. Часть обширного помещения была отгорожена крепкой кирпичной стенкой — там, судя по всему, собирались монтировать лабораторное оборудование. На оставшейся площади было устроено нечто вроде загона, отгороженного металлическими решётками; сверху этот загон перекрывала ещё одна решётка, сваренная из толстых стальных прутьев, так что в итоге получалось нечто вроде закрытой арены, способной выдержать любой натиск изнутри. От арены к кирпичной стене вёл решётчатый коридор; оба его конца перегораживали железные двери. Всё, в общем, понятно: в лабораторной части «площадки» будут обрабатывать мертвецов, обращая их в зомби, после чего по решётчатому коридору выгонят на «арену», где продолжат исследования уже в другом режиме. В каком именно — мне оставалось только гадать, однако приготовления велись основательно и всерьёз. Не удивлюсь, если в бетонных будках по углам решётчатой «арены» смонтированы стационарные огнемёты — огонь, как известно, лучшее средство против оживших мертвецов, если, конечно, под рукой нет святой воды, осиновых кольев и серебряных пуль…
Но шутки шутками, а Барченко действительно принимал все мыслимые меры предосторожности, не желая разделить участь бедняги Либенфельса. И пока строители заколачивали последние гвозди и штукатурили последние швы, а лаборанты и техники под руководством Гоппиуса монтировали на «испытательной площадке» доставленное из Москвы научное оборудование, он сутками просиживал во флигеле, в своём рабочем кабинете. Цель, похоже, была одна: отыскать в древней рукописи указания, упущенные в своё время Либенфельсом — что и стало в итоге причиной его гибели. Туда-то я и направился в сопровождении нелюдимого ассистента сразу после обеда.
Из двух незнакомых мне коммунаров, отобранных для работы на «объекте», одного мы лишились, так и не узнав, за какие такие «сверхспособности» он был удостоен подобной чести. Причина самая прозаическая: по дороге на «объект», в автобусе, парня прохватило сквозняком — и с утра его с сильнейшим жаром увезли в райцентр, в больницу. Что касается второго, то его я увидел, как только вошёл в кабинет Барченко. Парень сидел за столом, на котором лежала знакомая мне книга, распахнутая примерно посредине, и он водил над страницами ладонями, держа их сантиметрах в трёх над тёмным от старости пергаментом, но старательно, как мне показалось, избегая даже случайного прикосновения. Глаза его при этом были широко распахнуты и закатились так, что видеть можно было одни только белки. Зрелище довольно-таки отталкивающее — я, разглядев его лицо, невольно отшатнулся, споткнулся о порожек и полетел бы спиной вперёд на пол, не подхвати меня лаборант-сопровождающий.
— Что вы там расшумелись? — раздался из угла знакомый хриплый бас. Я пробормотал что-то извинительное и вошёл.
— Это один из ваших.— представил парня Барченко. Тот сидел напротив стола, в углу, поэтому я не сразу его заметил. — Фамилия его Карась и он, как видишь, помогает мне разобраться с вашей находкой. Думаю, ты его знаешь, он у вас в коммуне человек известный…
Я с удивлением посмотрел на парня, который никак не отреагировал на моё появление, а по-прежнему водил руками над пергаментными страницами, устремив взор — в самом буквальном, жутковатом смысле — в себя.
«Карась, Карась…» — память моя лихорадочно перебирала всё, что я помнил о коммуне и её обитателях. Видимо, бледное, застывшее лицо со слепыми белками вместо глаз мешало узнаванию, и прошло довольно много времени — секунд двадцать, если не больше — прежде чем мелькнула, наконец, догадка. Ну конечно: Митя Карась из первого отряда, помощник киномеханика и преданный поклонник изобретения братьев Люмьер, мечтающий уехать в Москву, учиться на кинорежиссёра! Сам я с ним почти не сталкивался Митя жил своей жизнью, деля время между кинобудкой, чтением журналов «Советский экран» и «Пролетарское кино» и поездками в город на новыми фильмами. О его существовании я узнал на второй свой день в колонии — от Татьяны и её подруг. С девушками я познакомился после киносеанса, на котором как раз Карась крутил для коммунаров фильм «Голубой экспресс» — немую картину из жизни китайских революционеров и империалистических угнетателей. У одной из Татьяниных подруг, кажется, Оли, ещё был с ним роман…
Так вот, значит, где оказался коммунар Карась вместо Государственного техникума кинематографии, будущего московского ВГИКа! Что ж, остаётся посочувствовать крушению его планов — вряд ли Барченко выпустит из рук перспективный кадр.
…кстати, о перспективе…
— Э-э-э… можно спросить, Александр Васильич? Вот вы сказали: Карась вам помогает прочесть книгу, да? А как он это делает? Он ведь в неё даже не смотрит, с глазами вон что творится…
Барченко посмотрел на меня с интересом.
— А ты любознателен, это хорошо. — буркнул он. — На объяснения сейчас, уж извини, не т времени. Но ты потерпи немного, сам всё поймёшь. А пока — сядь-ка поближе к Мите, а то у него что-то застопорились. Может, в твоём присутствии пойдёт на лад?
На лад, увы, не пошло. То ли Барченко с помощью Карася успел выжать интересующие его страницы досуха до моего появления, то ли там вообще не было ничего сколько-нибудь важного — но через четверть часа Митя побледнел ещё сильнее, на лбу у него выступили крупные капли пота, а из ноздри показалась и поползла вниз тёмно-красная капля. Она бы и капнула на древний пергамент, если бы я вовремя не подставил ладонь. Сохранность фолианта мало меня беспокоила, но я не забыл, какую за него пришлось заплатить цену — в том числе и человеческой кровью.
На этом сеанс ясновидения — или чем они тут занимались? — подошёл к концу. Барченко запер драгоценный том в сейф (я только сейчас обратил внимание, что дверь кабинета была обшита железным листом, а на окнах красовались солидные решётки, склёпанные из железных полос) и извлёк из-под груды бумаг, покрывающих письменный стол телефонный аппарат, и крутанув ручку, пробурчал в трубку что-то, обращаясь, вероятно, к телефонистке. Я машинально взял это на заметку — значит, на «объекте» имеется своя телефонная сеть с коммутатором! Да, солидно подготовились товарищи красные оккультисты, весьма солидно…
Не прошло и пяти минут, как в кабинет ввалился Гоппиус в сопровождении ассистента — вот, оказывается, кому «телефонировал» Барченко! Мне было предложено додождать снаружи; несколько минут спустя вслед за мной вышел ассистент, поддерживающий под локоть Карася, и направился вправо по коридору, где располагалась медчасть. Парень был по прежнему бледен, шёл, пошатываясь, на заплетающихся ногах и прижимал к носу испятнанный красным платок.
— Давыдов? Ты сейчас занят?
Я обернулся. Гоппиус — стоит в дверях кабинета Барченко, протирает своё любимое пенсне.
— Нет, Евгений Евгенич, свободен. Обед, правда, скоро…
— Ничего, успеешь. Пойдём, поможешь мне. И пальто захвати, надо будет пройти по улице.
Я хотел, было, сказать, что пальто захватывать не надо, поскольку оно и так на мне, но Гоппиус уже не слушал — повернулся и стремительно, на прямых, как у цапли ногах, зашагал к своему кабинету. Делать было нечего, и я послушно отправился следом.
Обещанная прогулка по свежему воздуху обернулась новым визитом в бывшие конюшни. Гоппиус навьючил меня большой кипой папок и амбарных книг и, отперев одну из дверей в той части здания, где располагались лаборатории и кабинеты, велел заходить. Мы оказались в небольшой, лишённой окон, комнатушке, , где в течение четверти часа раскладывали по полкам принесённые документы. Гоппиус оказался изрядным педантом — он по нескольку раз заставлял меня перекладывать папки из одной стопки в другую и назад, расставляя их по какой-то только ему понятной системе. И когда он в очередной раз задумался, шевеля неслышно, губами, где бы пристроить какую-то особо важную папку — я увидел
В чём-то это напоминало флэшбэк — я словно на считанные секунды перенёсся в далёкий 1983-й год, в подвалы своей альма матер, где мне впервые попались на глаза ветхие амбарные книги с выцветшими надписями на обложке «лаборатория нейроэнергетики», и ещё одним штампом — с грозным «хранить вечно». Только вот необъяснимые трюки, которые привыкло откалывать моё заблудившееся во времени сознание, были сейчас ни при чём — просто амбарные книги были те самые, с теми же надписями и штампами на обложке, только не выцветшие от времени, а сохранившие изначальный цвет чернил — лиловых, какие продаются в любой лавочке, торгующей канцелярскими принадлежностями.
Я покосился на Гоппиуса — тот по-прежнему был увлечён своими мыслями и в мою сторону не смотрел. Тогда я осторожно, стараясь не издать ни звука, ни шороха, открыл амбарную книгу.
Да, это были те самые «лабораторные журналы» — знакомые схемы, графики, не раз читаные пометки на полях, сделанные химическим карандашом. В тот раз я сумел разобрать далеко не все, за девяносто с лишком лет многие выцвели до полной нечитабельности — но сейчас слова различались ясно, словно были написаны не далее, как вчера. А вот и схема экспериментальной установки, которую я собственноручно воспроизвёл в подвале своей дачи под Тверью! А это…
— Так, вот эти папки сложите здесь, и смотрите, чтобы по алфавиту! — выдал указание Гоппиус. — Я торопливо захлопнул журнал и кинулся исполнять распоряжение, не забыв незаметно, локтем, задвинуть заветную стопку в дальний угол стеллажа. Надо будет рассмотреть их повнимательнее и, желательно не откладывая — как говорил один из персонажей любимой с детства комедии, «куй железо, не отходя от кассы». Наведаться сюда лучше сегодня же ночью, — а то кто его знает, этого зануду в пенсне, куда он засунет их в следующий раз? Глотай потом пыль, перелопачивая заново все эти папки, которых тут на глаз никак не меньше четверти центнера.
[1] Экранизация 1984 г.
Отмычка чуть слышно скрежетнула в замке. Раздался лёгкий щелчок и дверь подалась. Я досчитал до десяти и осторожно — очень осторожно! — потянул ручку на себя. Это что же выходит — уже третий… нет, даже четвёртый успешный взлом? А ведь верно: кабинет заведующего коммуной товарища Погожаева, где я заглянул в папку с собственным личным делом — раз; налёт на библиотеку с похищением списка коммунаров, допущенных к «спецфондам» — два; Москва, проникновение в музей Кропоткина на предмет изъятия заначки, оставленной отцом Марка перед бегством из Совдепии — три. Решётку в замке Либенфельса, так и быть, не считаем — там был не взлом, а скорее, вооружённый налёт. Да уж, верно говорят, «лиха беда начало». Стоит только попробовать — и уже не остановишься…
Ещё днём, во время визита на «испытательную площадку», я успел приглядеться к здешней системе охраны. Прямо скажем, довольно халтурной — возможно, дело в том, что в здании пока ещё не успели смонтировать из Москвы оборудование? Но как же решился Гоппиус оставлять здесь на хранении важные документы? Штампы-то на амбарных книгах свеженькие — стало быть, и режима секретности никто не отменял…
Ну да ладно, об этом пусть голова болит у начальника охраны «объекта», не потехи же ради он носит на петлицах аж цельных две «шпалы», что соответствует общеармейскому заместителю комполка? Мне же подобное разгильдяйство на руку — я заприметил два подходящих лаза, кое-как заколоченных изнутри досками. Через эти лазы легко можно проникнуть внутрь, не привлекая внимания постовых у главного и бокового входов — что я и проделал примерно в два часа ночи, когда и спецкурсанты, и сотрудники «объекта» давно уже видели третий сон.
Нет, не все — пробираясь к бывшим конюшням я заметил светящиеся окна в «лабораторном» флигеле. Похоже, Барченко засиделся за
Комнатёнка, где Гоппиус устроил свой архив (на рабочий кабинет она никак не тянула) не имела окон, это я заметил ещё днём. Данный факт меня более, чем устраивал — я извлёк из-под пальто заранее прихваченный куски ветоши и тщательно заткнул щель под дверью. Может, это и была излишняя предосторожность, поскольку часовые несли охрану только снаружи — ну да бережёного бог бережёт. Лабораторные тетради лежали на том же самом месте, где я их оставил; пристроив на крошечный стол фонарь, я разложил их перед собой и погрузился в изучение. Времени у меня был целый вагон — до подъёма в семь утра. Можно было задержаться и подольше, в январе светает поздно, но я не хотел лишний раз привлекать внимание к своему отсутствию по ночам. Конечно, Егору-пирокинетику на это наплевать, но нарываться всё же не следовало.
Спросите — что мне вообще понадобилось в лабораторных журналах, которые я в своё время успел уже изучить от корки до корки? Так-то оно так, если бы не один незаметный пустячок: этим трём амбарным книгам вообще не следует здесь находиться! Их место в подвальной лаборатории Гоппиуса в Москве, где они будут оставлены и замурованы вместе с прочим имуществом и документами на долгих пятьдесят с лишним лет. Пока однажды проректор по хозчасти не подпишет распоряжение передать неиспользуемые подвальные помещения в распоряжение нашей кафедры, и трое студентов, отрабатывающих часы производственной практики, не расковыряют ломами подозрительную стену в самом дальнем закутке…
Или лабораторные журналы позже отвезут в Москву и вернут на прежнее место, в «подвальную лабораторию»? Я быстро пролистал одну из амбарных книг — так и есть, содержимое отличается от того, что я когда-то изучал. Вот, к примеру, записи о «внеплановом включении оборудования», как обтекаемо Гоппиус назвал случай, когда усевшийся в экспериментальное кресло Яша Блюмкин под стволом своего «кольта» заставил учёного повернуть ручку рубильника. А вот — пространное описание возни с настройками опытной установки, последовавшей вслед за этим…
Нет, товарищи, это «ж-ж-ж» точно неспроста. Не в первый раз я сталкиваюсь с проявлением сущностей, которых просто не могло существовать в оставленном мной времени — однако вот они, здесь, и отмахнуться от этого факта никак не получится. Значит, параллельное пространство, новая «мировая линия», возникшая в тот момент, когда я включил свою установку, и с тех пор медленно, но неуклонно расходящаяся с «базовой»? Но ведь сознание «дяди Яши» (если судить по обрывкам, виденным мной во время флэшбэков) оказалось в насквозь знакомом мне будущем, и я, как ни старался, не заметил разницы с его привычным обликом! Или эти отличия всё же есть, просто они не вписались в ограниченные рамки флэшбэков? Вопросы, вопросы — и ответы на них искать необходимо. Потому что, как иначе понять, в какое будущее я собираюсь возвращаться?
Я приготовился к тому, что придётся просидеть в гоппиусовском закутке несколько часов — но этого не понадобилось. Самое главное стало ясно буквально через четверть часа; прочие же детали, изложенные в «лабораторных журналах» сейчас меня не слишком интересовали. Установка работает, это ясно: учёному хватило ума зафиксировать прежние настройки, и при необходимости их можно без труда воспроизвести. Другое дело, что мне самому, без его помощи это не под силу — а значит, будем следовать старому мудрому правилу: решать проблемы по мере их возникновения. Я вернул амбарные книги на место, тщательно уничтожил все следы своего визита и на цыпочках вышел прочь.
Снаружи было светлее, но лишь самую малость — жалкие крохи лунного света пробивались через узкие, длинные окошки, устроенные у самого потолка. Они не помешали мне обнаружить электрические отсветы, плясавшие по стенам и полу, словно за ближайшим углом кто-то шёл в мою сторону по коридору, светя себе под ноги карманным фонариком. У меня оставалось не больше полутора-двух секунд, чтобы избежать встречи, и я сумел ими воспользоваться. Метрах в пяти дальше по коридору стоял у стены пожарный стенд, узкий, крашеный в красный цвет, с топором, лопатой, багром, парой вёдер и ящиком, полным песка. За ним-то я и укрылся, скрючившись в три погибели — что, однако не мешало выглядывать одним глазом в коридор.
Незваный гость светил себе под ноги, и разглядеть что-то за пределами круга света от фонарика не мог. А вот я видел его неплохо — вернее, её, поскольку визитёр оказался женщиной. Я ясно разглядел стройную фигуру, которую не очень-то скрывало длинное, ниже колен, пальто, низко надвинутую шляпку и небольшой саквояж, который незнакомка несла, прижав к боку локтем. Стоит ей сделать ещё два-три шага, и она окажется прямо передо мной — а потому я облегчённо выдохнул, когда женщина остановилась возле двери, из которой я сам вышел минуту назад.
Свет фонарика превратился в маленькое пятно — гостья изучала замок. Потом послышался щелчок, шуршание. Видимо она открыла запертый на шарики-защёлки саквояж и принялась там копаться. Я ждал, затаив дыхание. Незнакомка поставила саквояж на место, склонилась к замку, и я едва сдержал нервный смешок, услыхав лёгкое металлическое поскрёбывание. Похоже, не я один здесь умею пользоваться отмычками…
Гостья оказалась не так осторожна, как я. Она озаботилась, чтобы не притворить дверь достаточно плотно. В результате осталась узкую щель, я имел возможность наблюдать отсветы её фонаря, падающие из неё на пол коридора. Они были то яркими, то едва заметными, и всё время перемещались, видимо, женщина шарила лучом по комнате. Потом мелькания прекратились — она поставила фонарь на полку и, судя по шуршанию и скрипам, принялась перекладывать с места на место папки с документами. Тогда я медленно досчитал до десяти и на цыпочках подкрался к двери.
Женщина стояла, повернувшись к двери боком. Пристроенный на боковом стеллаже карманный фонарик подсвечивал её сзади, превращая лицо в плоский профиль, вырезанный уличным умельцем из чёрной бумаги. Но и этого с избытком хватило, чтобы я сразу и безошибочно её узнал — и прикусил язык, не давая вырваться многоэтажному ругательству.
Елена замерла посреди комнаты — она стояла прямо, чуть откинувшись назад, и руки её, согнутые в локтях, были сжаты в кулачки и выставлены перед собой. Я не сразу заметил зажатые в них проволочные «искалки», а когда заметил, то снова едва не выругался от удивления. Да, не зря Татьяна уверяла тогда, что моя пассия тоже обладает паранормальными способностями, и даже намеревается «прокачать» их, укладываясь со мной в постель…
Елена стояла, не шевелясь, и только искалки в её руках вздрагивали, поворачиваясь из стороны в сторону. Я достаточно часто присутствовал на Татьяниных занятиях, и понимал, что сейчас она пытается уловить момент, когда обе проволочные «рамки» повернутся в одну сторону — и тогда надо будет сосредоточиться и попытаться уточнить направление. Это могло продолжаться достаточно долго, пока у «оператора» хватает душевных сил — или чем они там подпитывают свои способности? Мне вдруг пришло в голову, что я сейчас невольно помогаю Елене так же, как тогда, когда работал вместе с Татьяной, Марком и другими спецкурсантами, за исключением, разве что, некромантки и упырицы Нины. Им ведь совсем необязательно знать, что я рядом — одно моё присутствие оказывает на уровень их способностей усиливающее воздействие. Правда, когда «оператор» в курсе, что «усилитель» рядом, этот эффект проявляется гораздо ярче. Но тут уж — извини, дорогая, придётся как-то обойтись собственными силами. Тем более, что я понятия не имею, что именно ты ищешь (между прочим, без ведома Гоппиуса и Барченко), и для чего тебе это понадобилось…
Проволочки дрогнули и одновременно повернулись — теперь они указывали на ближний к двери стеллаж. Я чуть сместился так, чтобы видеть, какую из папок выберет Елена, и был сполна вознаграждён за свои старания. Она развязала тесёмки, наскоро просмотрела содержимое и, видимо осталась довольна, потому что отложила паку в сторону и снова обратилась к саквояжу. Шорох, металлический скрип, и в её руках возникло нечто вроде фотографического штатива-треноги для фотографического аппарата, только маленькая, не более полуметра в высоту. Вслед за штативом из саквояжа появился фотоаппарат, и я сразу узнал «лейку» — в чёрном шершавом корпусе, с деталями из полированной латуни. Шедевр германского приборостроения заряжавшийся, если мне не изменяла память, кассетами с тридцатипятимиллиметровой киноплёнкой. Потомок этой самой «лейки» стал — вернее, ещё станет, годика через три-четыре — прототипом для знаменитого ФЭДа, серийный выпуск предстоит наладить в макаренковской коммуне имени Дзержинского. У меня в детстве был такой фотоаппарат, ещё довоенного выпуска, достался мне от отца.
Но откуда «лейка» у Елены? Подобная аппаратура в СССР хотя и не считается чем-то экзотическим и недоступным, но стоит недёшево, а особой страсти к фотографии я у своей пассии что-то не замечал. Значит, выдали? Тогда сразу возникает вопрос: кто же это у нас такой щедрый?
«Психологиня» тем временем прикрутила «лейку» к штативу и извлекла из саквояжа ещё одно приспособление в виде небольшого раструба на короткой ручке, обклеенного изнутри фольгой. Я глазам своим не поверил — в руках у Елены была фотовспышка, причём не знакомая по старой кинохронике «полочка», на которой воспламенялся порошок магния, а новомодный «флэш-ган» или «фотоколба», ещё одно немецкое изобретение, подхваченное американцами. Здесь в качестве источника света использовалась электрическая лампочка, заполненная смятой магниевой фольгой и кислородом. При подаче тока на нить накаливания, фольга вспыхивала и давала ослепительную вспышку — причём без неприятных побочных эффектов вроде громкого хлопка и клубов вонючего магниевого дыма, так и норовящего осесть на одежде в виде белёсого налёта.
Это, между прочим, тоже весьма необычно — «флэш-ганы», запущенные в производство всего два-три года назад, даже в Европе были изрядной редкостью, а уж встретить их в СССР… Да, похоже, у Елены свет-Андреевны действительно очень серьёзные покровители, раз они в состоянии обеспечивать свою агентессу её таким продвинутым оборудованием!
Пока я размышлял на эту тему, женщина закончила возиться с оборудованием, подложила взятый из папки лист под объектив, приникла к видоискателю и… я чуть запоздал зажмуриться, когда фотоколба полыхнула ослепительным магниево-белым светом. В результате на некоторое время я ослеп — перед глазами плавали чёрные и красные круги, и я попятился от двери. Елена же времени не теряла: в щели снова полыхнуло, потом ещё и ещё — успевай только менять фотоколбы и доставать из папки новые листки.
Я насчитал одиннадцать вспышек и, когда очередная пауза затянулась, вернулся на свой наблюдательный пункт. Елена уже собиралась уходить. Спрятала в саквояж фотохозяйство, собрала и пересчитала использованные фотоколбы, вернула на место папку. Потом осмотрелась — не оставила ли следов? — и направилась к двери. Я бесшумно метнулся к своему убежищу за пожарным ящиком — не хватало ещё попасться напоследок! Но, видимо, её глазам тоже изрядно досталось от дюжины вспышек подряд, и вряд ли она различала что-нибудь даже в свете своего фонарика. Во всяком случае, теперь Елена передвигалась куда медленнее и осторожнее, чуть ли не на ощупь. Я задержал дыхание — сердце билось гулко и часто, так, что я даже испугался на миг, что она услышит его пульс. Но нет, шаги удалялись, уже пропали последние отсветы на стенах коридора. Я перевёл дыхание, медленно — очень медленно! — досчитал до ста, и пошёл к двери гоппиусовского «архива», нашаривая в кармане отмычки. Жизнь становилась всё интереснее и интереснее.
— Боюсь, Александр Васильевич, вы не совсем верно оцениваете то, что произошло с доктором Либенфельсом.
Барченко сумрачно глянул на меня поверх очков.
Меня вызвали в лабораторный флигель на следующее утро, сразу после завтрака. На этот раз беседа состоялась не в кабинете Барченко, а в помещении побольше, куда вела дверь в самом торце коридора. В моё время его назвали бы «комнатой для брифингов» — из мебели здесь имелся только большой стол посредине, окружённый стульями, да школьная доска на стене — с узкой полочкой, на которой сиротливо притулился кусочек мела.
— Что вы имеете в виду… э-э-э… Андрей, кажется?
— Алексей, с вашего позволения. А что я имею в виду… Вы же, если я правильно понял, полагаете, что Либенфельс погиб из-за того, что не сумел удержать контроль над зо… «мертвяками»?
«Мертвяки» — так теперь мы называли либенфельсовых зомби. Попытки приучить собеседников к более привычному (для меня, во всяком случае) термину разбились о глухую стену непонимания. Удивительно, но из руководителей проекта о зомби и гаитянском вуду знал только Барченко — да и то, самую малость.
— Да, эти твари вышли из повиновения и задушили его. — согласился Гоппиус. Он сидел на другом конце стола и прихлёбывал мелкими глотками чай из стакана в жёлтом латунном подстаканнике. — Вы же сами пишете в своём отчёте…
Он отставил стакан в сторону и пододвинул к себе папку.
— Вот: «когда мы увидели доктора Либенфельса, он полулежал на мертвеце, помещённом на экспериментальный стол, причём этот мертвец обеими руками сжимал ему гортань, что, вероятно, и послужило…»
-…причиной смерти, да. — я не дал ему закончить. — Благодарю что напомнили, Евгений Евгеньевич, но на память пока не жалуюсь. Я, собственно, о другом. Если вы внимательно изучите мой отчёт, то узнаете, что первые два «мертвяка» встретили нас в зале перед лабораторией.
Гоппиус посмотрел на меня с откровенным неудовольствием.
— Я читал внимательно, спасибо. — буркнул он. — Но это-то здесь при чём? Либенфельса задушили в соседней комнате, и сделал это….
— Другой мертвяк, верно. Я сам разжимал его пальцы. И если вы немного подумаете, то придёте к такому же выводу, что и я. А именно: Либенфельс поставил первых двух сторожить соседний зал! И они, заметьте, его распоряжение выполнили, попытавшись не пропустить нас. Это ведь так просто, верно? Нужно только призвать на помощь логику.
Гоппиус покраснел, как рак. Я внутренне возликовал: ага, не очень-то приятно получать отповеди от сопляка, да ещё и подчинённого?
— Погодите, Алексей… — Барченко насупился ещё больше, отчего сделался похожим на очень недовольного жизнью английского бульдога. — Но откуда вы знаете, что те двое не участвовали в убийстве Либенфельса?
— ну, это совсем просто, Александр Василич. Те двое были вооружены — один мечом, другой винтовкой, которую он использовал, как дубину. Если бы они тоже напали на своего создателя, то измочалили бы его тушку в хлам — а на трупе Либенфельса других повреждений, кроме следов пальцев на шее, я не нашёл.
— Но они могли держать немца, покуда третий его душил…
Я помотал головой.
— Не похоже. Тогда Либенфельс, скорее всего, лежал бы на полу, а тут картина ясная — он склонился к своему «подопытному», а тот внезапно вцепился ему в глотку!
Барченко в задумчивости подёргал себя за нижнюю губу. Гоппиус молчал, недовольно зыркая на меня со своего конца стола. …Пожалуй, зря я его так, надо бы сбавить обороты. Помощь Гоппиуса мне ещё понадобится — с установкой без него не разобраться, и не стоит вот так, с ходу, делать его своим врагом…
— Да вы бы и сами во всём разобрались, Евгений Евгенич, если бы видели своими глазами! — я адресовал ему самую робкую и заискивающую из своих улыбок.— Из отчёта много не поймёшь, я, наверное, недостаточно ясно всё изложил, вот и ввёл вас с Александром Васильичем в заблуждение…
..не хватало ещё постучать себя в грудь, посыпать голову прахом и воскликнуть: «Mea culpa!»[1]…
Гоппиус сразу оживился и заулыбался в ответ.
— Если, как вы говорите, Алексей… э-э-э… простите, не знаю, как вас по батюшке?
— Незачем, Евгений, Евгенич, какие мои годы! Алексей — и ладно.
…А ведь подействовало! Правы были кот Базилио и Лиса Алиса: «…ему немного подпоёшь — и делай с ним, что хошь!» Хотя, Гоппиус совсем не похож на дурака…
— Ну, воля ваша, Алексей. Так вы говорите, что на Либенфельса напал только третий… м-м-м… экземпляр?
— Да, с первыми двумя всё было в порядке. Либенфельс проделал с ними все необходимые манипуляции, вручил оружие и отправил сторожить соседний зал. А вот с третьим что-то пошло не так — он вышел из повиновения и придушил своего создателя. А после этого и остальные съехали, если можно так выразиться, с катушек.
— То есть, вы хотите сказать, кто контроль над мертвяками действует, пока жив тот, кто их породил? — пророкотал Барченко. — Любопытно, чрезвычайно любопытно — и до некоторой степени повторяет суеверия, распространённые в Чёрной Африке. Тамошние негры, видите ли, тоже уверены, что лучший способ снять заклятие наложенное колдуном — это убить его самого.
— Неудивительно, ведь вуду, в котором практикуется создание зомби — мертвяков, как мы их называем, — пришло на Гаити из Африки, вместе с чёрными невольниками. — согласился я, и Барченко снова посмотрел на меня с удивлением.
— А вы весьма эрудированы, юноша! Вот уж не ожидал…
В ответ я залепетал что-то насчёт приключенческих романов с продолжением, читанных в дореволюционных иллюстрированных журналах. Вот уж точно: «язык мой — враг мой…»
Подведём итог. — Барченко со стуком закрыл папку с моим отчётом. — Нам следует искать не то, чего Либенфельс мог не заметить в книге, а то, в чём он ошибся. А это означает совсем другой подход…
Я поднял руку — совсем как примерный ученик. Барченко, а за ним с секундным интервалом и Гоппиус, благосклонно кивнули.
— Есть ещё один вариант: представьте себе, что один человек может удержать контроль только над ограниченным количеством мертвяков. Грубо говоря, на двоих Либенфельса ещё хватило, а вот с третьим — кишка оказалась тонка.
Барченко снова задумался.
— Интересная мысль. Но, согласитесь, эта гипотеза не объясняет, почему мертвяки не прикончили того фамилара… как его бишь?
— Гейнца. Тут у меня тоже есть теория: фамиларов, как и нас, тщательно готовили, развивая их паранормальные способности — в отличие от убиенного служителя, таковыми способностями, видимо, не обладавшего. А что, если фамилар сумел как-то взять зом… простите, «мертвяков» под контроль, и благодаря этому уцелел?
— Но вы же говорили, что он был перепуган до невменяемости, даже говорить внятно не мог?
— И что с того? — Я пожал плечами. — Страх-то как раз и мог подстегнуть его способности.
— Любопытно, любопытно… — учёный встал, и принялся расхаживать туда-сюда. Я поспешно убрал с его пути стул — ещё опрокинет, споткнётся, то-то шуму будет…
Барченко, наконец, притомился шататься по «комнате для брифингов», остановился и уставил на меня толстый указательный палец.
— Вы определённо не лишены некоторой научной жилки, юноша, стоит и дальше работать в этом направлении… А сейчас отправляйтесь с доктором Гоппиусом к вашим товарищам — у них же на сегодня намечены занятия? А мне надо кое-что срочно проверить. Да, и вот что ещё…
Он глянул на меня поверх очков.
— Вы ведь состоите в нештатных сотрудниках ОГПУ, юноша?
Я не стал возражать. Вполне логично, что Барченко в курсе, раз уж и коммуна, и «объект» находятся под плотной опекой этого ведомства.
— Поскольку вы являетесь особо ценным сотрудником и владеете важными сведениями, которые могут представлять интерес для врагов нашей страны и её народа — а они, как известно, коварны и не останавливаются ни перед чем, — вам предписывается, находясь на территории объекта, постоянно находиться при оружии и, желательно, носить его скрытно. Потрудитесь исполнить немедленно!
И вышел из «комнаты для брифингов», оставив меня гадать: а всерьёз ли был этот прощальный пассаж насчёт коварства загадочных врагов народа?
Сказано «Исполнить немедленно» — значит, надо хватать ноги в руки и, не медля ни единой секунды, бежать исполнять. Начальству, известное дело, виднее, за то оно и зарплату большую получает. Хотя, зарабатывать меньше спецкурсанта — это ещё надо постараться. Они ведь не заняты на производстве и не получают зарплаты, обходясь бесплатными благами, предоставляемыми коммуной — отдельные выплаты за участие в проекте Гоппиуса не полагается. Всё ради приближения победы мировой революции, понимать надо…
А если серьёзно, то добравшись до нашей с Егором комнаты, где в запертом на навесной замок шкафчике, хранились мои личные вещи, включая и заветный дядиЯшин «браунинг», я основательно задумался. Это ведь только сказать легко — « постоянно находиться при оружии»! Марку с Татьяной хорошо, их карманные пукалки системы «Кольт» можно таскать хоть в кармане, хоть в рукаве, на резинке, хоть… нет, пожалуй, Татьянино декольте к такому мало приспособлено, размер не тот. Но, в остальном всё в порядке: пистолетики компактные, плоские, и носить их на теле при любой одежде одно удовольствие, не то, что «старшего брата», модель 1903-го года, габаритами не уступающую старому доброму «ТТ». Такой в карман шаровар или юнгштурмовки не положишь — сразу бросится в глаза, да и неудобно, штука-то увесистая… Идеальным решением могла бы стать наплечная оперативная кобура, но здесь такие пока не в ходу — а заказать у какого-нибудь местного шорника я так и не собрался. К тому же типичный коммунарский «гардероб» мало приспособлен для подобного аксессуара: юнгштурмовку обычно носят с ремнём на поясе, да и расстёгивается она не донизу, а как красноармейские гимнастёрки, примерно до диафрагмы. И под ремень ствол не засунуть, потом не вытащишь.
Можно, конечно, обратиться к классике: кобура на поясе, или, чего уж там, в деревянной коробке, на ремешке, перекинутом через плечо, на зависть всем прочим коммунарам. Но перетягивать ремнём с кобурой гражданское драповое пальто — что может быть нелепее? К тому же, Барченко ясно выразился: «носить, по возможности, скрытно», а значит, и эти варианты отпадают.
В-общем, ни до чего я так и не додумался. Запихнул «браунинг» в карман пальто, с тем, чтобы оказавшись в помещении, как-нибудь незаметно переложить в шаровары, сунул запасную обойму в другой карман — всё, готово! Стрелки «Лонжина» подползали к половине одиннадцатого, а в десять — сорок пять меня будет ждать Гоппиус. Мы договорились встретиться на «испытательной площадке», было намечено совместное занятие с упырицей Ниной. Каких только предлогов я не выдумывал, чтобы отвертеться от этой напасти — ни в сказке сказать, ни пером описать. Я даже попытался протестовать, ссылаясь на то, что раньше, когда мне приходилось работать с Ниной, мои способности к «усилению» паранормальных способностей партнёра неизменно давали сбой. Но Гоппиус был непреклонен: сегодня, говорил он, Нине предстоит продемонстрировать свои таланты в реальных условиях, а значит, и реакция на моё присутствие может оказаться другой. Спорить было бесполезно, особенно, когда я покрылся холодным потом, заподозрив, что именно может означать это самое «в реальных условиях».
— Хасин Давид Моисеевич, еврей, родился в 1889-м году в городе Гродно. — скороговоркой читал ассистент. — осуждёно по сто девятой статье УК ССР, «злоупотребление служебным положением в корыстных целях», статье сто шестьдесят два пункты «г» и «Д» — хищение госимущества в особо крупных размерах. Приговор по совокупности совершённых преступлений — высшая мера уголовного наказания с объявление врагом трудящихся и конфискацией имущества. Окончательное исполнение приговора отложено по ходатайству…
— Это можно опустить. — Барченко сделал нетерпеливый жест.— Сказать что-нибудь желаете? Напоследок?
Обречённый человек — низенький, какой-то весь мятый, с ноздреватой серой кожей лица и редкой крупной щетиной на отвислых щеках — пожал плечами, и я заметил, что он смотрит не на Барченко, а на стоящую рядом с ним Нину. Та прикрыла глаза так, что были видны иссиня-чёрные веки, и что-то бормотала.
— А что же, гражданин начальник, лоб зелёнкой мазать не будете? — спросил второй. Этот был высок, худ, чрезвычайно сутул и был, как и первый осуждённый, одет в полосатые штаны и робу — классическая «униформа» приговорённого к высшей мере. Держался он, с отличие от своего товарища по несчастью, довольно бодро.
— Довгун Тарас Николаевич. — ассистент перевернул страницу и снова начал читать. На вопрос сутулого он, как и Барченко, внимания не обратил. — Украинец, 1897-й, Винницкая губерния, статья пятьдесят девять пункт три. Бандитизм, организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан. Четыре убийства, в том числе, одно — милиционера и одно секретаря сельской комсомольской ячейки. Приговор…
— Ясно, ясно. — отмахнулся от продолжения Барченко. — Отложен по ходатайству, и так далее. Ну вот, голубчики, время ваше и вышло. Ещё раз спрашиваю — сказать никто ничего не хочет?
Стоящий за спинами осуждённых чекист в двумя кубиками в петлицах, по-видимому, начальник конвоя, аж скривился от таких словесных вольностей. Барченко словно не заметил этого и продолжил:
— Сейчас один из вас будет расстрелян. Второму придётся ожидать исполнения приговора ещё сутки. Это понятно?
— А чого ж не зрозумити, пан начальниць? — весело осведомился Довгун. Тон, которым это было сказано, разительно контрастировал с его унылым хуторянским обликом. — Один прямо зараз до бога вирушить а другому, отже, видстрочка вийде. А то, може, на картах кинемо, кому такий фарт выпаде?
И подмигнул конвойному. Первый осужденный стоял, не издавая ни звука, только шевелил губами и слегка раскачивался. Может, молится, подумал я — у них, евреев, вроде, так принято…
Смысл разыгрываемой на «испытательной площадке» мизансцены объяснил мне Гоппиус — заранее, перед тем, как мы зашли в здание. Двое приговоренных к расстрелу преступников, из числа содержащегося в тюремном бараке «опытного материала» будут сейчас использованы для проверки способностей Нины Шевчук. Проверка эта заключается в том, девушка, как и сами преступники, не знает, кому из них предстоит сейчас умереть, а кто получит желанную отсрочку. Её задачей было — путём считывания «некро-ауры» (этот термин употребил сам Гоппиус) определить, кто из двоих получит сейчас свои девять грамм — а так же пронаблюдать её трансформацию в процессе исполнения приговора. Она и старалась: вслушивалась в смертные эманации, открывая глаза лишь затем, чтобы сделать пометку в блокноте.
Ожидание продолжилось две… три.. пять минут. Наконец один из обречённых не выдержал.
— Потешаешься начальник? — он рванул на груди робу так, что посыпались пуговицы, и шагнул, было, к Барченко — и полетел на цементный пол, сбитый ударом приклада между лопаток. — ну, потешайся, тварюка погана, помятаешь ще..
— Встать! — начальник конвоя шагнул к копошащемуся на полу Довгуну и вытащил из кобуры наган.
— А вот выкуси, начальник не встану! Стреляй тут, чого уж…
— Поднимите его. — пресёк назревающую расправу Барченко. Барышня, у вас всё?
Нина сделала ещё одну пометку в блокноте и кивнула. Теперь она смотрела на Довгуна — в упор, так, что тот торопливо поднялся и встал — при этом он словно съёжился и скрючился ещё сильнее став чуть ли не ниже своего напарника.
Барченко сделал знак начальнику конвоя.
— Мы закончили товарищ. Можете… хм… приступать..
Чекист кивнул — и прежде, чем кто-то понял, что сейчас произойдёт, приставил наган к затылку Довгуна. Выстрел в обширном помещении прозвучал глухо. А может, дело в том, что большая часть пороховых газов ушла на то, чтобы разнести череп бандита, словно удар кувалды — перезрелый арбуз?
Сбоку от меня, там где стоял Гоппиус, раздались характерные звуки. Я скосил глаза — нейроэнергетик согнулся вдвое, его рвало.
То-то же… Мне и самому случалось убивать людей — во время нашего недавнего путешествия и не такое случалось, — но зрелище казни меня потрясло. Барченко стоял, бледный, как мел, весь в крупных каплях пота — а вот на Нину случившееся, похоже, не произвело особого впечатления. Теперь она смотрела на Хасина — точно так же, в упор, как только что на Довгуна. Тот трясся, от него вдруг распространился острый запах мочи, и по цементу возле его башмаков расплылась тёмная лужа.
Я повернулся и торопливо пошёл прочь, на воздух, изо всех сил пытаясь справиться с рвотными позывами. Справился — привалился к косяку и стал дышать — глубоко, часто, всей грудью.
…Уж не знаю, что там извлечёт Барченко из наблюдений Нины, и зачем это понадобилось ему в процессе подготовки к экспериментам с зомби. Но в одном я уверен на все сто: обедать с ней в одной столовой я сегодня не сяду. И ужинать. И завтракать на следующее утро — тоже. И вообще, постараюсь не подходить к ней ближе, чем шагов на пять, а то ведь, и правда, стошнит…
За спиной раздались торопливые шаги — меня догонял Гоппиус.
— Вот, Алексей, держите, глотните. Вам сейчас не помешает, это я как медик говорю. И постарайтесь успокоиться, в конце концов, этот тип, Довгун, получил по заслугам…
В плоской стеклянной фляжке оказался медицинский спирт — честные девяносто шесть градусов. Я сделал большой глоток, огненная жидкость наждаком продрала мне горло и каплей расплавленного свинца каплей упала в желудок. Гоппиус смотрел на меня с изумлением — ожидал, видимо, что сейчас я закашляюсь.
Не дождался.
— Вот что, пойдёмте-ка ко мне в кабинет… — он в свою очередь, приложился к фляжке. — У меня там, кажется, остались бутерброды с ужина. А то ведь так и желудок испортить недолго!
Я молча отобрал у него сосуд, в два глотка прикончил содержимое, и твёрдым (пока ещё твёрдым!) шагом направился к лабораторному флигелю.
…Решено: так и быть, не буду больше подкалывать Гоппиуса. Заслужил…
[1] (лат.) Моя вина! — формула покаяния у католиков.
Яше не раз случалось убивать людей. И в бою, и расстреливать врагов революции приходилось, и во время «акций» — одно покушение на Мирбаха чего стоит! Но сейчас, после нового флэшбэка, он испытал примерно то же, что и Давыдов-Симагин — потрясение, дурноту и ужас. Следом пришло понимание, что его альтер эго вляпался, и вляпался крепко — чем бы ни закончились эти жуткие эксперименты, их непосредственные участники обречены — так же, как и «подопытные крысы», отобранные из числа осуждённых к высшей мере преступников. Свидетелей, как и посвящённых в подобные тайны, без присмотра никогда не оставляют: в лучшем случае, их ждёт жизнь за решёткой — пусть не лишённая комфорта и возможности работать не только на лесоповале — но о свободе придётся забыть. В худшем же… что ж, для продолжения опытов Барченко с Гоппиусом наверняка потребуется ещё «человеческий материал»…
А пока, подтверждаются наихудшие его опасения. Альтер эго рискует оказаться — если уже не оказался! — в самом эпицентре разгорающейся в лубянской и кремлёвской верхушках борьбы за власть. И если хотя бы не осознать этот факт, то он неизбежно станет винтиком в этой беспощадной машине, пожирающей саму себя, и со временем, скорее раньше, чем позже, разделит участь давешнего сутулого бандита. Как разделили её многие, успевшие попасть в эти чудовищные шестерни, перемалывающие с бесстрастностью хорошо отлаженного часового механизма, человеческие жизни и судьбы. «Лес рубят — щепки летят», как учил нас товарищ Сталин — а кто их считает, эти щепки?
Яша припомнил эпизод из проглоченного на досуге исторического романа: человек возвращается после долгой отлучки домой и находит на дне ванны крошечный высохший трупик мыши — незадачливый грызун не смог выбраться, раз за разом соскальзывая по гладкой эмали, и, в итоге, погиб от жажды. Зрелище это навеяло на него грустные мысли и, уходя, он чуть приоткрыл кран — так, чтобы в ванну текла тоненькая струйка воды — пусть у следующей попавшей в такой же переплёт мышки будет хоть какой-то шанс.
И вот, когда он снова вернулся домой, то первое, что почувствовал, открыв дверь — это ужасающий запах падали. Обуреваемый дурными предчувствиями он прошёл в ванную комнату и увидел, что ванна была завалена обглоданными крысиными скелетами и обрывками шерсти — а на этой мини-гекатомбе сидела, злобно скалясь и пища, здоровенная крыса — каннибал хвостатого племени, крысиный волк, сумевший одолеть и сожрать своих «соплеменников», тоже угодивших в ловушку.[1]
Вот и здесь — не играет ровно никакой роли, кто в итоге сожрёт остальных и займёт место крысиного волка, в любом случае, победитель начнёт с того, что расправится со всеми, кто так или иначе будет причастен к этой схватке. И надеяться на то, что очередной флэшбэк подскажет Давыдову-Симагину верные выводы не стоит — а значит, надо пытаться установить каким-то образом «обратную связь»…
И тут вырисовываются лишь два пути. Первое — каким-то образом вмешаться в сам флэшбэк. Сомнительно, впрочем, что это получится — он не раз уже предпринимал подобные попытки, и всякий раз единственным результатом становилась чудовищная головная боль после окончания «сеанса». Второе — можно попытаться — это вызвать флэшбэк искусственно, в определённой обстановке, и таким образом попытаться передать на «ту сторону» некую информацию. Скажем — содержание лежащего на столе, перед его глазами листа бумаги или прокручиваемую на мониторе компьютера запись. И то и другое нетрудно подготовить заранее, так что вопрос остаётся один — как спровоцировать флэшбэк в нужный ему момент? Некоторые идеи на этот счёт у него имелись, и с них-то, пожалуй, лучше будет начать.
Конечно, в случае успеха встанет новый вопрос — как получить от альтер эго подтверждение того, что послание принято и понято верно? Но это будет потом, а пока надо сделать хотя бы первый шаг в нужном направлении — и желательно при этом не споткнуться и не расшибить себе раньше времени лоб.
Снег скрипел подошвами щегольских хромовых, сшитых по индивидуальной мерке, сапог. В Сокольниках к началу Февраля его нападало немало, и взвод красноармейцев, присланных расчищать пятый Лучевой просек, вдоль которого расположились дачи руководства органов безопасности, без устали размахивали лопатами, расчищая дорожки. Градусник, висящий на веранде, показывал минус восемь по Цельсию, — и, тем не менее, хозяин дома предпочёл увести гостя подальше. Прозрачный лес — вокруг дач в радиусе полуверсты давно свели подлесок, чтобы высокопоставленные дачники могли безмятежно прогуливаться по тропинкам, не гадая, кто притаился за соседним кустом — укрылся морозным искрящимся покрывалом, ла мелькали кое-где красногрудые снегири да жёлто-синие синицы, для которых здесь нарочно оставляли нанизанные на сучки кусочки сала.
— Решил заморозить гостя? — Бокий засунул руки ладони в рукава кавалерийской шинели на манер муфты — кожаные перчатки на таком морозе не грели. — А то смотри, свалюсь с простудой, останешься один в самый решающий момент.
— Не свалишься. — усмехнулся Трилиссер. Он, в отличие от чекиста, надел для прогулки большие белые валенки и новенький николаевский полушубок, дополнив этот сугубо зимний наряд калмыцкой круглой, отороченной мехом шапкой. — А свалишься — так и тебе, Глеб Иваныч, замена сыщется. Незаменимых людей, как известно, нет — это кто-то из американских президентов сказал, ещё до семнадцатого года.[2] Ты лучше рассказывай, что нового у твоего Барченко? Как с этим Давыдовым — есть подвижки?
— Ну, как сказать… — Бокий зябко пожал плечами. — С одной стороны — много интересного. Так, Барченко докладывает, что в беседах с ним Давыдов проявляет уровень осведомлённости, нетипичный для его возраста. Сотрудница Барченко — ну, та женщина-психолог, я в прошлый раз рассказывал, припоминаешь?
— С которой этот самый Давыдов спит? — уточнил Трилиссер.
— Вот-вот, она самая. Кстати, мой человек с ней отдельно поговорил, и теперь она передаёт информацию и нам… и не только об этом сопляке.
— То есть вы её завербовали? Что ж, толково, лишний источник возле этих умников не помешает.
— Вот и я так подумал. Что касается Давыдова, то она мнение Барченко подтверждает, особо отмечая манеру рассуждать, подходящий скорее зрелому, взрослому человеку. К тому же, определённые нюансы их интимных отношений таковы, что можно говорить об опытном в постельных делах мужчине, а никак не о семнадцатилетнем сопляке.
— Значит, ваша дамочка им довольна… как партнёром? — ухмыльнулся Трилиссер. — ну, хоть это хорошо, будет разговорчивее…
— Довольна-то она довольна, да только что парень почему-то перестал ей доверять. Приходится заново налаживать отношения, а это требует времени. Возможно, заподозрил, что она специально к нему приставлена, с целью наблюдения?
— Если Давыдов не дурак — а он, судя по тому, что ты мне тут про него рассказал, далеко не дурак! — то давно и сам должен был сообразить, что к чему.
Бокий покачал головой.
— Может, ты и прав. Вообще-то мудрено было бы не догадаться… Только вот, раньше это не мешало ему укладывать эту дамочку в постель.
— А сейчас, выходит, мешает?
— По её словам, Давыдов после их свидания в Харькове под разными предлогами избегает близости. Барченко сказал ей, чтобы не форсировала события — как бы парень совсем не закрылся, и тогда придётся подводить к нему кого-то другого — и неизвестно ещё, получится ли. но в любом случае — даже те крохи, что она сумела добыть, наводят на очень интересные размышления.
— Гипотеза Барченко насчёт перемещений сознания во времени? Но Давыдов-то тут при чём? Течь ведь шла о Блюмкине, о его бреде…
— Я и сам толком не понимаю, Меир. — признался чекист. — Когда Барченко начинает рассуждать на эту тему, его заносит так, что я теряю нить разговора уже через пару минут. А писать он отказывается категорически, говорит — слишком опасно, может попасть не в те руки. Но если совсем вкратце — он считает, что они оба, и Блюмкин и Давыдов, как-то связаны с будущим. И, возможно, друг с другом тоже.
— Эк хитро закручено… — собеседник чекиста и не думал скрывать иронической усмешки. — Ладно, ему с его гиперборейскими премудростями виднее. Вы там пока разбирайтесь, только чтобы и об основном деле не забывать. Времени у нас — помнишь, сколько осталось?
— Две с половиной недели до февральского пленума. Помню я, всё помню.
— Вот и хорошо, что помнишь. По Петерсену что?
— Он, как комендант Кремля, всё подготовил. Теперь дело только за Барченко с его мертвяками.
— Как их доставлять в Москву — подумали?
— Работаем, Меир, работаем. Прорабатываем варианты с переправкой по воздуху — сейчас это самый надёжный вариант. Рядом с «объектом» сейчас расчищают взлётно-посадочную полосу, куда могли бы приземлиться транспортные «Юнкерсы» на лыжах. А в Москве наших… м-с-с… пассажиров заберут грузовики и доставят прямо на место.
— Если появится что-то новое, сразу давай знать. А сейчас… — Трилиссер поглядел на успевшие посинеть от холода губы собеседника, — пошли-ка в дом, я тебя чаем отпаивать буду. Вон, как посинел, как бы, и правда, простуду не подхватил…
В Москве глубокая ночь. Идёт лёгкий снежок, сквозь его пелену едва проглядывают чёрные, подсвеченные огоньками редких окон, силуэты кремлёвских башен с облезлыми царскими орлами на шпилях. Скорее бы уж их меняли на рубиновые, светящиеся изнутри звёзды, привычно подумал Агранов. Для чего, спрашивается, сохранять эти символы царизма? Вот и Ильич не раз требовал убрать этих ощипанных куриц к свиньям, и крепко сердился, что работа эта откладывается из года в год. Так до сих пор и откладывают, хотя Ильича уже сколько лет, как нет в живых — а царские орлы всё так же отбрасывают по утрам свои уродливые тени на его мавзолей...
Зашуршало, заклацало — большие напольные часы в форме башни лондонского «Биг Бена» медно отзвонили три раза. Агранов потянулся, пододвинул к себе стакан в серебряном подстаканнике. Подстаканник был не простой, а юбилейный — массивная эмблема на его боку в точности повторяла памятный нагрудный знак «5 лет ВЧК-ГПУ», который и по сей день красовался на его кителе, разве что, большая латинская «V» на подстаканнике не была покрашена тёмно-рубиновой эмалью.
Агранов допил остывший чай, прикинул — не попросить ли заварить свежий? В том, что выполнявший обязанности секретаря доверенный адъютант даже сейчас, в половину второго ночи, бдит в приёмной, дожидаясь хозяйского зова, он не сомневался ни на миг. На Лубянке вообще принято было засиживаться на работе по ночам — так пошло ещё со времён Железного Феликса, и если к власти, как ожидают многие, придёт Сталин, то правило это распространится на все советские учреждения, сверху донизу — нынешний Генеральный секретарь ВКП(б) как говорили, предпочитал работать по ночам, покидая свой кабинет только к раннему утру.
Нет, пожалуй, с чаем лучше повременить, уже третий стакан… Он зацепил подстаканник пальцем за ручку и повернул, рассматривая выдавленную в серебре эмблему. Интересно, а почему меч на ней — как, впрочем, и на прочих чекистских знаках — изображён с загнутыми к рукояти концами перекладины-эфеса? Мечи с похожими эфесами, если верить докладам агентов, использовали в своих ритуалах масоны и, как бы, не поклонники культа Сатаны. Случайность? Ох, вряд ли — особенно, учитывая содержимое папки, одиноко лежащей на зелёном бархате стола.
Он пододвинул папку к себе. Неизменный штамп «совершенно секретно» — «Дело агента «Махаон», открыто такого-то числа такого-то месяца, регистрационный номер, номер единицы хранения… Он усмехнулся: кто ж это в его отделе такие энтомологи — они бы ещё «Баттерфляй» назвали агента, чтоб уж кто угодно догадался, с первой попытки. Спасибо, хоть не стали выбирать кличку женского рода — но это было бы уже откровенной диверсией…
Высказывал же умница Бокий как-то полезную мысль: присваивать агентурные клички и кодовые наименования операций, выбирая слова из словаря Даля случайным образом — чтобы не оставить желающему разгадать смысл псевдонима даже крошечного намёка. Не согласились. Помнится, Мессинг, тогдашний руководитель питерского отделения ОГПУ, сострил тогда: «каково будет агенту, которому достанется в качестве агентурной клички слово «афедрон», или что-нибудь столь же духоподъёмное! Все засмеялись, принялись предлагать варианты один скабрёзнее другого, и в итоге тема умерла сама собой. А зря, между прочим, Бокий-то дело предлагал. Раз уж поставили человека руководить шифрованием и прочими способами введения в заблуждение врагов государства — так и прислушивайтесь к его советам, иначе и огород городить не стоило.
Итак, доклад агента «Махаон». Три страницы мелкого текста и десяток фотокопий документов. В приложении детальная расшифровка — и правильно, качество снимков оставляет желать лучшего, не дело заставлять начальство ломать глаза, и так изрядно испорченные годами кабинетной работы.
Он просмотрел текст отчёта: «фотокопии сделаны с помощью...», «скрытность достигнута благодаря…» «фотографические материалы в виде кассет с плёнкой переданы через…», перебрал фотоснимки и углубился в изучение расшифровок. На это ушло около полутора часов; закончив, Яков Саулович сложил материалы в папку, аккуратно завязал скрепляющие её ботиночные шнурки и, послюнявив палец, приклеил к картонным корочкам волосок — привычная, как дыхание, мера предосторожности в отношении особо важных материалов. Вызвал адъютанта и велел подавать машину.
Но домой он попал только спустя полтора часа — после того, как новенький чёрный «Форд» (выпуск этих машин, пока из американских деталей, налаживали сейчас на московском заводе «КИМ») описал два полных круга по Садовому Кольцу. Якову Аграновичу требовалось хорошенько обдумать прочитанное. Движения на Садовом в этот час не было вовсе, редкие постовые вытягивались и брали под козырёк при виде начальственного авто, думалось во время езды хорошо, продуктивно — и Агранов скомандовал шофёру «домой», только когда окончательно разложил по полочкам почерпнутые из отчёта «Махаона» сведения информацию. Далеко не всё в этом отчёте было ясно, но главное он осознал: авантюра, приуроченная Бокием и его подельниками к февральскому пленуму ВКП(б) скорее всего не состоится по причинам, от заговорщиков не зависящим. Исполнители столкнулись с тем, что принято называть «объективными трудностями», и процесс неизбежно затянется — как минимум, до лета, когда можно будет…
Впрочем, это уже другая тема. А пока предстоит решить: стоит ли задействовать агента «Махаон» в вербовке Алексея Давыдова, личности которого Бокий и его сотрудники уделяют так много внимания, или лучше не торопиться и подождать, пока появится какая-нибудь конкретика? С этой мыслью Агранов и задремал, пригревшись (спасибо автомобильной печке, входящей в специальную комплектацию для руководящих работников) в плавно покачивающемся салоне «Форда».
[1] В. Пикуль «Честь имею»
[2] Действительно, фраза «Незаменимых людей нет», получила известность, как лозунг под которым вел избирательную кампанию будущий президент САСШ Вудро Вильсон в 1912-м году.
Сегодня после завтрака спецкурсантам объявил, что решающий эксперимент назначен на завтра. Без подробностей: «Готовьтесь, постарайтесь выспаться, это ответственный день для каждого из тех, кто участвует в этом важнейшем для нашей страны проекте…» — и всё, никаких подробностей. Предполагается, видимо, что каждый из нас знает то, что ему положено, а чего не знает — так и незачем. Я тоже знаю, и гораздо больше, чем мне полагается. Спасибо Елене — без неё я нипочём не догадался покопаться в той папочке, и до сих пор пребывал бы в блаженном неведении.
Оказывается, Барченко с Карасём времени зря не теряли. Уж не знаю, подхлестнуло его способности несостоявшейся звезды отечественного синематографа моё присутствие, а только уже к вечеру того дня эта парочка закончила расшифровку одного из ключевых фрагментов книги, из которого со всей определённостью следовало примерно вот что.
Во-первых — таки да, я оказался прав. Обычный человек, даже высшем напряжении своих ментальных возможностей, может удерживать в повиновении одного, максимум, двух зомби. Некоторую помощь здесь могут оказать помощники— гаитянские бокоры таким образом доводят количество подконтрольных мертвяков до пяти, но это предел. Кстати, пометку на этот счёт сделал Барченко — тоже карандашом, на полях записей. Любопытно, откуда он об этом узнал — неужели у товарищей красных оккультистов появился агент-информатор на Гаити?..
Впрочем, это не так уж и существенно. Важно другое: готовящийся назавтра масштабный эксперимент, в ходе которого предполагается «поднять» не меньше десятка мертвяков, изначально обречён на провал! Нет, прямо это нигде не сказано, но из содержания записей совершенно ясно следует: Барченко с Гоппиусом даже не рассматривают варианта, при котором «мертвяков» придётся грузить в машины и отправлять по назначению. О том, что именно этого ожидают от них «заказчики» непреложно следует из тех же записей, перечислены даже меры безопасности, необходимые для перевозки зомби. Их предполагается транспортировать в зафиксированном кожаными ремнями виде, на манер буйных пациентов психиатрических клиника — а чтобы у сопровождающих не возникало ненужных вопросов, ещё и поместить в деревянные ящики, подозрительно похожие на гробы. В таком виде «мертвяков» должны доставить на посадочную площадку, которую уже третий день выравнивают лопатами и деревянными катками рота красноармейцев километрах в полутора от объекта — и нетрудно догадаться, куда эти милые гробики оттуда улетят. Прямо сценарий для голливудского триллера: заговорщики во главе с доктором Зло под покровом ночи вскрывают один за другим могилы... то есть пардон, гробы, из них выбираются ожившие мертвецы и стройными рядами, покачиваясь, выставив перед собой руки с крючковатыми пальцами, идут штурмовать Кремль, где как раз заседает компания большевистских упырей во главе с главным некромантом.
Но, увы, ничего этого не будет. Вывод Барченко однозначен: даже если удастся по одному обездвижить «мертвяков» и поместить их в «транспортные контейнеры» — всё равно при попытке извлечь их наружу состоится кровавая бойня, которая закончится, в лучшем случае, истреблением всего заготовленного материала. В худшем же — освободившиеся зомби разбредутся по Москве, и можно себе представить, что они там учинят. В любом случае, штурмовать Кремль они не пойдут, даже если выпустить их на волю прямо на Красной Площади. Вокруг столько заманчивых, доступных целей — к чему карабкаться на неприступные стены и бросаться на штыки караула?
А ведь горе-исследователи даже не задавались пока вопросом, способны ли их создания «заражать» нормальных людей, превращать их в себе подобных — подобно тому, как это происходит в бесчисленных вариантах зомби-апокалипсиса. Конечно, они ведь подобных книг и фильмов в глаза не видели — а значит, не заметили намёки, скрывающиеся в переводе древних строк, старательно переписанных рукой Гоппиуса в отчёт. А вот я понял — и облился холодным потом, представив, что один из сценариев-ужастиков вполне может воплотиться в реальность. А как иначе, если люди, от которых зависит принятие решений,ведут себя подобно обезьяне, завладевшей по чьему-то недосмотру боевой гранатой? Замечательная ведь игрушка — и подбрасывать её можно, чтобы потом ловить, и по земле покатать, и даже облизать, если очень захочется. А это что сбоку за блестящее колечко? Ну-ка, дёрнем за него, интересно, что получится! Не поддаётся? Мешают загнутые проволочные усики? Ну, ничего, зубы у нас крепкие, попробуем ими…
…Или это разыгралась моя паранойя? Что ж, материал самый что ни на есть благоприятный. Только… как там говорил Экселенц-Сикорски из «Жука в муравейнике» братьев Стругацких? «..Если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах…»
…жаль, что я не знаю, как изготавливать святую воду. И спросить не у кого — церковь в ближайшем селе заколочена, как, несомненно, и другие, по всей округе. Оно и понятно: как бы не относился Барченко к христианской религии вообще и к православию в частности — уверен, он не станет рисковать тем, что
А он состоится — как и было объявлено, завтра, в первой половине дня. Целей тут две: с одной стороны, освоение методики (выражение самого Барченко, записанное на полях карандашом) а с другой — создание нужного эффекта для лубянских покровителей. Это, ясное дело, нигде не записано — но догадаться несложно. Заодно натаскают специально отобранных охранников на уничтожение зомби — в будущем наверняка пригодится, поскольку записи заканчиваются туманным намёком на некие сведения, содержащиеся в книге, и которые только предстоит оттуда извлечь. И этот, второй этап проекта сулит уже совсем другие, куда более пугающие перспективы...
И, кстати, остаётся ещё один вопрос, может, и не столь судьбоносный, но занимающий меня чрезвычайно: зачем Елене свет-Андреевне понадобилось делать фотокопии этих записей? Ясно, что не по распоряжению Барченко или Гоппиуса — в этом случае не пришлось бы лезть в архив ночью. Значит, она работает на кого-то ещё? Н-да, задачка — и чем быстрее я найду ответ, тем увереннее буду себя чувствовать в намечающейся игре. А это мне сейчас ох, как нужно!
До назначенного времени осталось около суток, и немалая часть этого времени была отведена под занятия со спецкурсантами. Дело давно и основательно наскучившее — усиливать своим присутствием проявления их способностей. Зато есть время хорошенько обдумать — что предпринять, чтобы ни один из пакостных сюрпризов, которые может преподнести завтрашний день, не стал для меня полной неожиданностью.
Нет, кроме шуток: я понимаю, что необходимые меры примут и без меня. Если «мертвяки» вырвутся из зарешеченной арены — чего по идее случиться никак не может — их встретят таким шквалом свинца, что попросту разорвут на части. До огнемётов, правда, чекисты, обеспечивающие безопасность эксперимента, не додумались, зато я своими глазами видел, как шестеро бойцов с малиновыми петлицами на шинелях матерясь и мешая друг другу, втаскивают в бетонную будку, украшающую один из углов арены, германский тяжёлый пулемёт МG-18 — здоровенный, громоздкий, на пехотном станке с высокими, снабжёнными спицами, колёсами. Я ещё подивился, где они только его раздобыли — если меня не путает мой склероз, немцы до конца войны успели выпустить совсем немного экземпляров этого «вундерваффе», и впоследствии выпуска так и не возобновили. Хотя, вроде бы, я видел в своё время один экземпляр в Артиллерийском музее в Питере — так может, это он самый и есть?
Крупнокалиберный пулемёт — это, безусловно, весьма серьёзный аргумент — на испытаниях пули калибра 13.25 мм. пробивали двухсполовинойсантиметровые стальные листы, а уж человеческое тело его очередь попросту разорвёт пополам. Но это ещё не повод отказываться от собственных мер предосторожности, а потому перед обедом я завернул в гараж, где содержался приписанный к «объекту» автотранспорт, и выпросил у слесарей напильник и шабер — с отдачей, разумеется. И вечером, после ужина, когда измученные за день спецкурсанты разбрелись по спальням, забрался в пустующий учебный класс и принялся за подготовку к грядущему зомби-апокалипсису.
Итак, задача: с помощью подручных средств превратить пули штатных патронов (9 × 20 мм SR Browning Long) в экспансивные. Для этого стачиваем закруглённый носок пули так, чтобы образовалась площадка диаметром около пяти миллиметров.В её центре проковыриваем шабером коническую ямку миллиметра в четыре глубиной и такое же в ширину, причём стараемся сдеать его кромки по возможности ровными. И под конец — берём острый нож и надрезаем края получившегося «стакана» крест-накрест. Всё, готово: теперь остаётся только надеяться, чтобы получившегося уродца в решающий момент не перекосило или, не дай бог, не заклинило прямо в стволе.
За час с небольшим работы я испортил таким образом десяток патронов, которыми и забил запасной магазин. Баллистику пуль я, конечно, испортил безнадёжно — но мне-то и не требуется стрелять ими дальше, чем пять-шесть шагов. А на такой дистанции пули должны раскрыться венчиками (во время Первой Мировой такие «изделия» называли «цветами смерти) и проделать в немёртвой, но и не живой плоти изрядную дыру. Если удачно засадить такую «маслину» в плечо — пожалуй, и руку оторвёт, всё снижение боеспособности. Теперь бы для полной уверенности раздобыть ещё один запасной магазин, но уже с серебряными пулями — а то ведь кто знает, чем на самом деле сподручнее валить этих грёбаных зомби? Уж точно не изготовленным Олегом Копытиным ножом — хотя я старательно наточил его и даже подправил заточку на специально припасённом для этой цели куске ремня.
…эх, бензопилу бы мне, как в незабвенном «DOOMе»! Только где ж её тут взять…
— Алёша постой!
Голос Елены ударил мне в спину, как выстрел. Я замер и медленно — нарочито медленно! — повернулся.
— Что-то ты засиделся. А ведь отбой сегодня на час раньше обычного, специально, чтобы вы могли отдохнуть. Не спится?
На этот раз она была в бесформенном костюме, состоящем из юбки и жакета блёкло-бурого цвета. Такой подошёл бы мелкой конторской служащей или учительнице постбальзаковского возраста, из числа тех, что давным-давно махнули на себя рукой и следят лишь за чистотой своего платья.
— Вы, я вижу, тоже не торопитесь к себе. — буркнул я. — а ведь вам тоже предстоит завтра…
Что именно ей предстоит — я уточнять не стал. Она и сама прекрасно всё знала — недаром я видел её на недавнем занятии с Ниной.
Она сделала два шага ко мне. Теперь нас разделяло чуть больше полуметра, и я с облегчением ощутил слабый, но знакомый аромат — этими духами Елена обычно пользовалась, готовясь к нашим свиданиям.
…Намёк? Но к чему тогда этот невыразительный ( не сказать просто «уродливый) костюмчик?...
— Понимаю твоё удивление. — она усмехнулась, прочтя, как обычно, мои мысли — вероятно, написанные на физиономии. — Я только что из Харькова, была в одной известной тебе организации. А там как-то не принято щеголять индпошивовскими тряпками.
Я представил себе Елену в наряде «от кутюр», идущей по бесконечному коридору горуправления ОГПУ — и с трудом подавил нервный смешок. Пожалуй, сотрудники, которым, согласно завету Железного Феликса, полагается держать голову в холоде, шеи посворачивают, провожая её похотливыми взглядами.
— Так ты, значит тоже… внештатная?
— Я ведь тебе уже говорила! — удивилась Елена. — Или забыл?
…И правда, говорила. Неужели склероз на подходе? А что, если припомнить, сколько на самом деле годков моему сознанию — так и нечему удивляться…
Она сделала ещё один шажок, совсем крошечный. Теперь её прелести, которых не мог скрыть даже беспощадный к выдающимся женским формам покрой жакета, почти касались моей юнгштурмовки. Запах духов щекотал ноздри, завораживал, вгонял в эротическую одурь...
…Когда мы были с ней в последний раз? Пять дней назад, неделю? А кажется, будто прошла целая вечность…
— Думаешь, я не заметила, что ты за мной следил позавчера?
Магия парижских, запахов, оцепенение накатившее от пронзительного ощущения её близости — всё отпустило меня враз. Будто обрезало.
— Хм… и на чём же я спалился — если это не секрет, конечно?
Она сделала шаг назад, разрывая опасную дистанцию.
— Всё очень просто, дорогой. Я проникла в здание через другой лаз, подготовленный заранее. А тот, которым воспользовался ты, оставила для отступления. Соответственно, по пути туда я ничего не заметила, а вот когда стала выбираться наружу — сразу же обнаружила следы в глубоком снегу, прямо возле стены. Ты, правда, пытался их замести, замаскировать, но получилось так себе — может, из-за темноты? Но, так или иначе, я поняла, что здесь уже кто-то побывал — а значит, мог меня видеть. Вот и решила подождать и понаблюдать — кто покинет здание через эту норку?
…Что тут скажешь? Только сакраментальное «Штирлиц никогда не был так близок к провалу…» А вот подавать вид, что смущён и расстроен вовсе не обязательно…
— Ясно. И что дальше?
Она привычным жестом продела ладонь мне под локоть.
— А дальше — пойдём ко мне. Нам надо многое обсудить — и обязательно до того, как Барченко проведёт этот свой кошмарный эксперимент.
Егор сделал движение, будто что-то зачерпнул из воздуха обеими руками, и начал лепить из него комок — на манер обычного снежка. С каждым его движением невидимый комок становился зримым — разгорался огненно-жёлтым, с багрово-алыми прожилками. Когда он перестал помещаться междусложенными ковшиками ладонями, Егор вытянул руку перед собой и продемонстрировал присутствующим огненно-рыжий, переливающийся языками пламени шарик, размером с крупный грейпфрут. Шарик жил своей жизнью — он подпрыгивал и ёрзал на ладони, словно порываясь улететь, но нем мог — его держали невидимые резиновые тяжи, каждый раз возвращая на место.
— Второго. — сказал Барченко в ответ на вопросительный взгляд пирокинетика. Того, что справа.
Зомби не мог не слышать его слов, но никак не отреагировал на вынесенный приговор — стоял, вцепившись в прутья решётки, и пытался их раскачать, вкладывая в рывки всю тяжесть своего немаленького тела. Решётка пока держалась.
Егор сощурился и бросил шарик — как мальчишки швыряют снежки, с замахом из-за головы. Огненный шар бесшумно пролетел полтора десятка шагов, отделяющих нас от арены, и угодил «мертвяку в грудь. Шипение, волна вони горелого мяса, зомби медленно заваливается на спину — в груди, в полосатой робе смертника зияет здоровенная обугленная дыра. Из дыры валит смрадный дым, а в глубине пульсирует и угасает, захлёбываясь выкипающей кровью, файербол.
Барченко сделал несколько шагов к решётке — зомби так и висел, откинувшись назад, на вытянутых руках. Пальцы, намертво, вцепившиеся в прутья, были мертвенно-белыми.
Учёный склонился, рассматривая прожжённую в неживой плоти дыру. Стоящий рядом чекист вскинул пистолет («маузер» «Боло» с укороченным стволом) и направил его на запрокинутую голову зомби.
— Любопытно, очень любопытно… — Барченко поправил очки. — А ведь он ещё живой… в смысле — ещё в состоянии двигаться! Сможете повторить, Стеценко? ТОлкьо на этот раз в голову, если можно.
Егор кивнул и принялся лепить из воздуха новый огненный шарик. Барченко с чекистом попятились, и файербол врезался в запрокинутое лицо «мертвяка», разбрызгивая голову кроваво-белёсыми лохмотьями.
Я сглотнул, борясь с подступающим приступом тошноты. Барченко велел мне находиться возле Егора и не отступать он него ни на шаг — да я и сам видел, какое разительное действие оказывает на его способности моё присутствие. С начала эксперимента мы пустили в расход уже три «подопытных экземпляра», и я… не то, чтобы привык, привыкнуть к этом казалось немыслимым — но перестал бурно реагировать. Отстранённо наблюдал, как смертников по одному заводят в отгороженный кирпичной стенкой закуток. «Подопытного» ставят посреди лаборатории, после чего специально назначенный чекист трижды стреляет в спину из нагана, целясь так, чтобы не задеть позвоночник — Барченко специально распорядился на этот счёт. Гоппиус осторожно приближается к трупу (ещё один чекист страхует его с «маузером» наизготовку) констатирует смерть, двое ассистентов в толстых кожаных фартуках подхватывают тело, забрасывают на лабораторный стол, притягивают к ложу широкими ремнями и принимаются сноровисто опутывать проводами. Ещё один лаборант возится с стоящей в углу аккумуляторной батареей, а Барченко в это время готовится к решающему этапу опыта — при помощи куска мела подновляет символы в круге, окружающем лабораторный стол, зажигает новые чёрные свечки — тонкие, какие бывают в церкви, но вместо запаха воска и ладана, распространяющие вокруг дурманящий резкий аромат. Нина держалась поблизости — на первый взгляд она никак не участвовала в происходящем, но если приглядеться — было видно, как руки её, а следом за ними и всё тело, слегка подёргиваются, словно силясь повторить движения Барченко.
Сам процесс создания зомби занимает не более трёх минут. Барченко застывает в изголовье стола (теперь мне понятно, почему там, в замке, Либенфельс лежал на мертвеце в такой позе — тот, едва обратившись в зомби, вцепился немцу в глотку и опрокинул на себя) и начинает необычно высоким голосом произносить нараспев монотонные фразы на незнакомом языке. Устроившийся возле батареи лаборант поворачивает рубильник, по проводам проскакивают бледные при дневном свете лиловые искры и лабораторию заполняет, смешиваясь с ароматом чёрных свечей, запах озона — свежий, электрический, тревожный. Свечи ярко вспыхивают и сгорают за считанные секунды, и когда гаснет последняя, тело на лабораторном столе шевелится, выгибается дугой и начинает биться в конвульсиях.. Лаборанты опасливо приближаются, распускают сначала ремни, удерживающие ноги, потом руки, и торопливо отскакивают назад. Барченко же не шевелится — так и стоит, простирая вытянутые руки над подёргивающимся «мертвяком», хотя тому достаточно поднять руки и чуть-чуть приподняться, чтобы дотянуться до его шеи. Нина по-прежнему стоит у него за спиной — руки её были лишь немного приподняты, но в остальном её поза в точности копирует позу учёного.
Наконец заунывные мантры обрываются. Барченко делает три шага назад, а мертвяк, чьи движения становятся вдруг почти осмысленными, сползает со стола, замирает на несколько секунд посреди лаборатории. Скрежещет отодвигаемая решётка, и «мертвяк» направляется в открывшийся проём. Идёт он, слегка раскачиваясь, чуть наклонившись вперёд — руки при этом свисают плетьми чуть ли не до колен, голова задрана вверх и глаза — слепые белёсые яблоки, без признаков радужки, совсем как у спецкурсанта Карася — уставлены в низкий потолок бывшей конюшни.
— Можете пока отдохнуть, Стеценко. — сказал Барченко. Егор с облегчением, как мне показалось, выдохнул и отошёл к стене. Я попятился вслед за ним, ожидая окрика: «А вы куда, Давыдов? К вам это не относится!»
Обошлось. А может, начальство смирилось с тем, что на Нину моё присутствие не оказывает благотворного воздействия и не стало цепляться попусту? В самом деле, нечего путаться под ногами — вон, иди, постой в сторонке, а когда понадобишься — тебя позовут…
Что ж, начальству виднее, у него очки и зарплата больше. Яуселся рядом с Егором на дощатой скамейке возле стены, посмотрел, как он извлекает из нагрудного кармана юнгштурмовки смятую папироску и — жест мастера! — прикуривает от вытянутого пальца, ноготь которого по такому случаю оконтурился крошечными багровыми язычками.
...вот, к примеру, ещё одно применение «сверхспособностей». Уж всяко лучше, чем зомби поджаривать файерболами…
Барченко, тем временем, продолжал. Теперь на «арену» одного за другим загнали двух мертвяков. Я ожидал, что сейчас-то нас позовут, но не тут-то было — в лаборатории хлопнул ещё один выстрел, а значит, заготовки «материала» продолжаются. С двумя зомби Барченко кое-как справлялся (только е спрашивайте меня, как именно) — видимо, теперь пришла пора двигаться дальше, наращивая численность. А иначе никак: Кремль не возьмут штурмом даже самые крутые зомби, если их всего двое.
Из решётчатого коридора показался третий «мертвяк», дошёл до середины арены и встал там, покачиваясь из стороны в сторону. Два других на его появление никак не отреагировали — стояли плечом к плечу в паре шагов от преграды и пялились прямо перед собой мёртвыми бельмами. Меня снова передёрнуло — положительно, к такому привыкнуть невозможно.
Так, неужели четвёртый? На этого предыдущие три отреагировали — стали топтаться на месте, не по-человечески перебирая не сгибающимися в коленях ногами. Постепенно — на это ушло минуты две — все четверо оказались стоящими почти в ровную линию, в трёх шагах от решётки — и смотрели они, что характерно, в нашу с Егором сторону. И они не просто стояли — они раскачивалисьв такт, словно китайские болванчики, и при том издавали невнятные звуки, то ли мычание, то ли приглушённый вой. Я покосился на Егора — сидит, позабыв о дотлевающей в пальцах папироске, и глаз не может отвести от покачивающихся «мертвяков» взгляда.
…да, такое зрелище кого угодно проберёт до печёнок! А Барченко-то молоток, держит всех четверых — куда там покойнику Либенфельсу! Вот что значит наш, советский оккультизм — останавливаться он, похоже, не собирается. Сколько ему всего нужно — десяток, два? Елена ночью говорила, что для переброски «мертвяков» в Москву приготовлены два транспортных «Юнкерса», и я сам имел удовольствие наблюдать, как утром они один за другим разворачивались над «объектом» и заходили на посадку на расчищенную недалеко, возле опушки недалёкого леса полосе, где специально для них стояли сложенные пирамидой бочки с топливом, да болталась по ветру полосатая «колбаса» указателя. Подсчёт получается несложный: «Юнкерс» — машина вместительная, два борта вместят десятка по два контейнеров-«гробиков», всего сорок «багажных мест». Вон они, дожидаются своего часа в углу, сложенные в штабель, и красноармейцы, вооружённым молотками и мотками верёвок наготове — ждут команды вязать зомби и по одному укладывать их во временные пристанища. Здесь же охапки сена — Барченко позаботился, не хочет, чтобы ценный груз побился, когда самолёты начнёт швырять и трясти на воздушных ямах. Зима, погода хоть и лётная — а без болтанки так и так не обойдётся…
Я рассматривал кучу сена, штабель «гробиков», красноармейцев — потолок, следы от дощатых стенок денников на кирпичных стенах — что угодно, лишь бы не видеть инфернальную четвёрку, завывающую по ту сторону решётчатой преграды. И — пропустил момент, когда гулко, оглушительно в замкнутом помещении ударила длинная очередь МG-18.
Как я оказался на полу — не пойму до сих пор. Может, сработал инстинкт самосохранения, а может, Егор, который, в отличие от меня, всё видел, попросту столкнул меня со скамьи, когда падал сам? Тяжёлые пули высекли кирпичное крошево из стены у нас над головами — по-моему, некоторые пробили стену насквозь, — и тут пулемёт захлебнулся. Ленту ли перекосило, затвор ли заклинило, или пулемётчик ещё как-нибудь напортачил с незнакомой системой, а только МG умолк, выпустив одну-единственную, патронов на десять очередь — и вся она пришлась на полметра выше «мертвяков», остервенело трясущих решётку. В ушах у меня звенело от оглушительного рыка германского «вундерваффе», и я не сразу услышал заполошную трескотню «маузеров», скрежет выворачиваемых из бетонного пола решёток и утробный рык зомби.
Сила у «мертвяков», и правда, была нечеловеческой — если бы создания из замка Либенфельса были хоть вполовину слабее, мы все там и остались. Под стать силе была и живучесть — я видел, как ударяли в немёртвые тела пули, а они всё шли и шли на нас с Егором, размахивая выломанными из ограждения прутьями. Вот первый — здоровенный, деревенского вида парень с робой, усеянной кровавыми пятнами с чёрными дырочками посредине, взмахнул своим орудием, как копьём, и… Я едва успел увернуться, когда стальной стержень, пущенный с огромной силой, врезался в стену, осыпав меня острыми осколками кирпича. А Егор уже поднялся на колени — он развёл руки, потом резко свёл их и выбросил ладонями вперёд навстречу подступающему кошмару. С растопыренных пальцев сорвалось облако пламени и охватило сразу двух зомби, но они всё шли и шли — осталось семь метров, пять, три…
Я дотянулся до «Браунинга» в самый последний момент, и нажал на спуск, когда скрюченные пальцы первого зомби уже тянулись к моему лицу. Три пули ударили прямо в оскаленный рот, в бельмастые зенки, в измазанный кровью лоб — и сработали как надо, разнеся голову на куски. Я перекатился в сторону и вскинул пистолет, ловя стволом следующего — и тут снова взревел МG, и грудь «мертвяка» словно взорвалась, обдав нас с Егором фонтаном горячей крови. Что-то раскалённое обожгло мне щёку; тяжёлые пули, предназначенные дырявить броню британских «ромбов» и французских «Рено», выли над головой, «маузеры» чекистов тоже добавляли оживления в происходящее — а потому я с воплем «ложись!» схватил Егора за рукав и дёрнул, опрокидывая вместе с собой обратно, на цементный, залитый кровью пол.
— …Барченко потерял контроль над «мертвяками» после того, как поднял пятого. Он успел только слезть с лабораторного стола, как издал дикий вой, развернулся, кинулся на ближайшего лаборанта, и вцепился ему в горло.
Елена взрезала рукав юнгштурмовки, и умело обрабатывала рану. Когда она плеснула на пострадавшее плечо прозрачной жидкостью из пузырька, я дёрнулся и зашипел от боли — в пузырьке, судя по жжению, был медицинский спирт.
— Никто в лаборатории не успел даже пальцем пошевелить, ни лаборанты, ни охранники… — продолжала она, не замечая моих страданий. — С предыдущими-то четырьмя экземплярами всё прошло удачно, и люди слегка расслабились, вот и не успели среагировать. В общем, когда один из чекистов опомнился, подхватил со стены пожарный топор и размозжил «мертвяку» голову, тот уже успел вырвать несчастному лаборанту кадык. Те четыре твари, что были в загоне, к тому времени выломали решётку, и их расстреливали из всех стволов. Что же до Александра Васильевича — то он свалился в тот самый момент, как потерял контроль над «мертвяками». Только-только пришёл в себя, сейчас его в лаборатории отпаивают…
Она затянула бинт на моём плече и поднесла пахнущую спиртом ватку к моей щеке. Я непроизвольно дёрнулся.
— Основательно распахало… — она нахмурилась. — Может, и зашивать придётся — будешь шрамом щеголять…
— Ага, подаяние на вокзалах клянчить. — буркнул я. — «Подайте пострадавшему в боях с силами ада!» Кстати, оставь глоток на предмет снятия стресса — а то ведь переведёшь всё на примочки…
Она с сомнением посмотрела на меня, потом на опустевший наполовину сосуд.
— Давай-давай, нечего из себя тут строить… — я отобрал пузырёк, присосался к узкому горлышку, и закашлялся, когда девяностошестиградусный алкоголь обжёг горло и пищевод.
— На вот, запей. — она протянула мне жестяную кружку с водой. — И вставай, надо тебя в порядок привести. А то, и правда, словно из преисподней выбрался — изодранный, исцарапанный, в крови с головы до пят. Не приведи бог, приснится такой ночью…
— Поче … кхе-кхе… почему это «будто»? — прокашлял я. Всё же шестнадцатилетний организм не привычен к таким дозам чистого, неразбавленного продукта. — Из самой преисподней и есть. А что тут, по твоему творилось?
— Понятия не имею. — она пожала плечами. — Знаю только, что теперь долго отписываться за всё это придётся. Пятеро погибших, — один гоппиусовский лаборант и четверо чекистов, а это не шутки…
Я помотал головой, вытряхивая из шевелюры кирпичную и цементную крошку.
— А до этих четверых тоже зо… «мертвяки» добрались?
— Двое от своих же пуль погибли. Когда эти твари выломали решётку, охрана принялась палить со всех сторон — вот и подстрелили нечаянно. А тут ещё приговоренные, те, до которых не дошла очередь, в суматохе сумели вырваться и кинулись на охранников. Прежде, чем их всех перестреляли — успели убить двоих чекистов, и ещё трёх сильно покалечили.
— Вон оно как… — я только сейчас заметил, что трупов на полу было явно больше, чем зомби в «загоне». — Да, это неприятно. Одно хорошо: отписываться, конечно, придётся, но не мне. Барченко всем тут руководил, вот он пусть и старается. Любопытно только, кому он адресует свою писанину?
…а ты-то голубушка, для кого будешь составлять свои отчёты? А ведь будешь, тут и к гадалке не ходи…
Елена покосилась на меня с любопытством, но развивать тему не стала.
— Ладно, пошли уже, потом наговоришься. Надо ногу твою хорошенько обработать, а то я ведь только наскоро перевязала…
Я встал, качнулся, и она едва успела меня подхватить.
— Ты как, сам дойдёшь? А то я могу скомандовать носилки…
Я помотал головой.
— Незачем, как-нибудь. Только просьба: давай пойдём сейчас к тебе, а? Попросим обед из столовки, ты меня заново перевяжешь, а вечером я к себе пойду. А сейчас — честное слово, не хочется никого видеть...
— Ладно, что с тобой поделать! — она улыбнулась. — Пошли уже… герой!
И повела к выходу, бережно поддерживая под локоть. Я изо всех сил старался не опираться на её руку. Получалось не очень — раны (да какие там раны, пустяковые царапины!) вроде, и не болели, но тело с каждым шагом наливалось непонятно с чего накатившей слабостью, словно расстрелянный в упор зомби успел-таки напоследок высосать из меня изрядную толику жизненных сил.
— Новый доклад «Махаона», Яков Саулович. — прошелестел адъютант. — Доставлено утром, с фельдъегерем из Харькова.
Подчиняясь кивку владельца кабинета, он положил пакет на край стола и бесшумно растворился.
Фельдъегерская доставка — значит, депеша миновала обычные каналы ОГПУ, а отправилась напрямую линии Совнаркома. Агранов другого и не ждал — он специально распорядился организовать доставку сообщений «Махаона» именно таким образом, через надёжного человека в аппарате секретаря Президиума Всеукраинского ЦИК Василенко.
Он сломал тёмно-бордовую сургучную печать и специальным бронзовым ножичком взрезал плотную бумагу пакета. Пробежал доклад, привычно вычленяя самое главное, и откинулся на спинку кресла, поигрывая карандашом.
Итак, Барченко потерпел фиаско. Конечно, это не катастрофа, как у того немецкого сумасшедшего профессора, хотя без жертв дело и не обошлось — а всё же неудача. Наработать нужное количество «материала» (такой обтекаемый оборот использовал «Махаон»), и уж, тем более, переправить его в Москву не удалось. И это, в свою очередь, сорвало собственные планы Агранова — на Ходынском поле самолёты с их страшным грузом ждали две роты, укомплектованные слушателями Высшей школы комсостава РККА «Выстрел» — кроме обычного своего оружия, винтовок и револьверов, они были оснащены германскими ранцевыми огнемётами «Wechselapparat». Агранов самолично распорядился выдать их со складов трофейного вооружения — изучив предыдущие отчёты «Махаона», он согласился с агентом, что именно огнемёты могут оказаться самым верным средством против «мертвяков», и позаботился, чтобы курсанты получили два десятка этих устройств с баком для огнесмеси в виде бублика. «Вексы» обеспечивали выброс огнесмеси на тридцать-сорок метров, чего вполне должно было хватить для превращения оживших покойников в пепел и уголья. Тем более, что никто не собирался давать им вылезти из их временных гробов — пусть горят вместе с ними, а если понадобится — то и с самолётами, на которых их привезут.
А как убедительно выглядело бы это в докладе о злодейском заговоре в высших эшелонах ОГПУ, который удалось раскрыть и предотвратить лишь благодаря его, Якова Агранова, бдительности! После такого судьба всех имеющих отношение к заговору лиц не вызывала бы ни малейших сомнений — молниеносное следствие, закрытое заседание трибунала Высшей Коллегии, на котором, несомненно, будет председательствовать он сам — после чего немедленное приведение приговора в исполнение. Причём эта участь не минует и Ягоду — пусть он сам и прямо не упоминается в списке заговорщиком — но ведь знал, не мог не знать, как минимум, относился к их плану благосклонно и старался не мешать. А значит — несёт ответственность вместе с прочими, и вместе с ними же встанет к стенке. Менжинского, скорее всего, не тронут, да и сколько ему осталось, с его-то болезнями — отправят в отставку, доживать свой век на какой-нибудь номинальной должности. И тогда единственным кандидатом в Председатели ОГПУ останется он, Яков Агранов — и Сталин, несомненно, поддержит его выдвижение на этот пост, он умеет ценить верных людей.
Но — не срослось. И виновных тут, пожалуй, нет — «Махаон» прав, дело в недостаточной изученности предмета. А значит — пусть Барченко работает дальше, а Бокий с Трилиссером — продолжают строить свои козни. Уж он-то за ними приглядит, а сам — появится на сцене только в последний, решающий момент и сорвёт планы фашистско-империалистических (а каких же ещё?) наймитов и прихвостней.
Он ещё раз пролистал доклад, делая карандашом пометки на полях. Решено: пусть «Махаон» вербует этого парня, Алексея Давыдова — раз уж дело затягивается, то ещё один толковый осведомитель лишним точно не будет, тем более. А ведь он может стать не просто осведомителем — Агранов привык полагаться на свою интуицию, и сейчас она прямо-таки вопила, что этот парень преподнесёт ещё немало сюрпризов…
Что до самого заговора, то лучше пока позволить ему развиваться своим чередом — ни на секунду не прекращая наблюдения, разумеется. Барченко, как ни крути, добился определённых успехов, так что сейчас лучше всего не делать резких движений и подождать. Если у Агранова и были сомнения, то после сообщения «Махаона» о бойне, устроенной сорвавшимися с привязи «мертвяками», от них не осталось и следа. Даже неудача — они ведь считают, что Барченко с Гоппиусом потерпели неудачу? — обернулась поразительными результатами, а что-то будет дальше, если они воплотят в жизнь свои идеи, о которых упоминает «Махаон»? Надо только набраться терпения, выждать — и вовремя прихлопнуть руководство заговора, не дав им возможности воспользоваться плодами своих усилий. Ведь в противном случае — кто знает, какие силы они смогут вызвать из преисподней, чтобы обрушить на политических противников? Нет, эти силы должны подчиняться только ему, и тогда… вот тогда и посмотрим, кто окажется на вершине пирамиды власти, а кто разобьётся о камни у её подножия!
— Итак, Александр Васильевич, вы потерпели неудачу.
Снег скрипел под сапогами начальника Спецотдела ОГПУ. Вынужденный сорваться с важного совещания, которое проводил сам Ягода, он ясно понимал, что это будет стоить ему омерзительного скандала не далее, как сегодня вечером. И произойдёт это в присутствии коллег и соратников, что делало такую перспективу совсем уж невыносимой. Но ждать окончания говорильни было выше его сил — ждать, сознавая, что Барченко торчит на ходынском аэродроме, готовый в подробностях изложить то, о чём он только и думал последние несколько суток.
И вот — изложил. Уж лучше бы молчал, право слово…
— Я предупреждал о такой возможности. — ответил учёный. Вид у него был изрядно потрёпанный, щёку украшала свежая глубокая царапина. — В конце концов это научные исследования, и никаких гарантий успеха тут быть не может. Либенфельс, вон, занимался этим куда дольше нас, и всё равно…
— Только не надо снова о Либенфельсе! — оборвал его чекист. — В вашем распоряжении было гораздо больше ресурсов. Книгу эту чёртову — и ту мы вам отыскали, хотя это было очень нелегко устроить. И в результате — что? Полный провал! Обгадились, Александр Васильич, жидко обгадились…
Барченко скривился — обычно Бокий, даже в минуты крайнего раздражения, не позволял себе переходить определённые границы. И то, что он прибегнул к подобным выражениям, означало только одно: дела обстоят паршивее некуда. И может, и ещё того хуже.
Тем не менее, сдаваться Барченко не собирался. Да кто он такой, этот студент-недоучка, изгнанный за неуспеваемость из Горного института, чтобы учить его, профессора и признанного знатока оккультных наук, как вести исследования? Хотя — среди соратников Бокия по Высшей коллегии ОГПУ образованные люди вообще редкость. Менжинский, выпускник Императорского университета и Артузов с отличием окончивший металлургическое отделение Политеха — это скорее белые вороны, исключения. Общий же тон задают недоучки и откровенно малообразованные типы, всякие там Петерсы, Мессинги и Лацисы. Да и сам Дзержинский высшим образованием похвастать не мог — за плечами у Железного Феликса имелось лишь восемь классов казённой гимназии, после которых он подался прямиком в профессиональные бунтари.
И, тем не менее, раздражать Бокия лишний раз не стоит — в конце концов, именно от него сейчас зависит, исполнится ли заветная мечта учёного то, к чему он шёл всю свою сознательную жизнь? Высокопоставленный чекист мог одним словом похерить все его планы — а мог точно так же, одним отданным распоряжением запустить в ход механизм, позволяющий воплотить из в реальность.
То, что Бокий мог попросту поставить его к стенке, как опасного свидетеля, посвящённого во все детали замысла — причём не утруждая себя следствием, дознанием, трибуналом, и прочими скучными процедурами, — Барченко даже в голову не пришло.
— Вы в самом деле искренне полагаете, Глеб Иванович, что девять женщин могут родить ребёнка за один месяц? — язвительно осведомился он. — К вашему сведению, ресурсы, которые вы столь любезно предоставили в моё распоряжение, играют в этом деле далеко не главную роль. Да, они необходимы, но лишь для того, чтобы реализовать полученные знания. Вспомните, я ведь говорил, что скорее всего, смогу контролировать лишь ограниченное количество… особей.
Слово «мертвяки» и, тем более, «зомби» ему произносить почему-то не хотелось.
— Четверых, всего четверых! — Бокий никак не мог успокоиться. — и это при том, что вы твёрдо обещали мне не меньше двух дюжин. И того может оказаться недостаточно, а что прикажете нам делать с четырьмя?
— Понятия не имею. — Барченко пожал плечами. — Четыре особи — это максимум, который я сейчас могу обеспечить.
Бокий задумался..
— Может, мы не на то тратим силы? Если вместо того, чтобы прошибать любом стену — вы ведь упёрлись в стену, как я понимаю? — попробовать подготовить несколько человек, каждый из которых в свою очередь, будет держать под контролем четыре особи — не станет ли это решением? Да, круг посвящённых придётся расширить, но это всё же лучше, чем ничего…
— Нереально. — мгновенно отозвался Барченко. — Мне самому, чтобы достичь необходимого уровня, понадобилось не меньше десяти лет. Либенфельс, насколько мне известно, потратил пятнадцать. Вы готовы столько ждать?
— А ваш Гоппиус? У него же есть определённая подготовка, или я не прав?
Барченко скривился, словно надкусил лимон. Ох уж эти дилетанты! Не зря говорил кто-то из американцев: «у любой сложной проблемы есть одно очевидное всем простое неправильное решение…»
— Евгений Евгеньевич выдающийся исследователь превосходный и химик, на нём держится вся приборная, естественнонаучная, так сказать, часть нашей работы. Но чтобы самому управлять этими созданиями требуются таланты иного рода. У доктора Гоппиуса увы, их нет и в помине — и чтобы овладеть необходимыми навыками понадобится…
— Не меньше десяти лет, вы говорили. — кивнул Бокий. — Я всё понял, спасибо.
Некоторое время они шли молча. Вдалеке, возле эллингов, раскручивал единственный пропеллер блестящий гофрированным алюминием пассажирский К-4 с красной надписью «Доброфлот» на борту, и мотоциклетный треск его мотора доносился до собеседников через всё лётное поле.
— Ну, хорошо, вы меня убедили. — заговорил, наконец, чекист. –И не держите, пожалуйста, зла — сорвался, нервы ни к чёрту, никак выспаться нормально не могу…
Это снова был прежний Бокий, с удовлетворением отметил учёный — вежливый, выдержанный, способный логически рассуждать — несмотря на тяжкий удар, который он, сам того не желая, ему нанёс.
— Давайте-ка, товарищ профессор, обсудим, что вам нужно для того, чтобы продолжить работу. — продолжил тем временем собеседник Барченко. — Напоминаю, что пленум состоится в конце июля — если вы и к этому сроку не уложитесь, то можете вообще не трудиться. Слышали, наверное, такую пословицу — «хороша ложка к обеду»? Так это наш с вами случай, дражайший Александр Васильевич…
Флэшбэк прервался, наверное, полчаса назад, а Яша всё лежал на постели. Он отчаянно боялся, что вот сейчас проснётся, вынырнет из забытья, и поймёт что его успех — всего лишь сон, и надо начинать заново…
Но, нет, никаких снов — всё получилось наяву, сразу, с первой попытки. Со стороны всё выглядело просто, даже примитивно: рука его альтер эго, потянувшаяся к чайной ложечке чтобы размешать сахар в чашке, ни с того ни с сего вильнула в сторону и взяла со стола карандаш.
Вряд ли
..Ведь получилось же!..
Ему в какой-то момент стало неудобно за это почти подростковое ликование. Так ведь и было с чего: впервые, находясь в чужом сознании, заставить тело совершить что-то по своей воле! Пусть крошечную, почти незаметную мелочь — но по своей! А значит, со временем можно добиться того, чтобы совершать и более сложные действия — например, не просто взять карандаш, а попробовать что-нибудь им написать. И уж тогда Симагин-Давыдов всё поймёт, никуда не денется. А поняв…
Вот тут начинались вопросы. Он по-прежнему не был уверен, захочет ли
Бегство? Куда — снова в Турцию и дальше, в Грецию или на Ближний Восток? Но на судно без надёжных документов не сесть, а плыть по задумке беглого физика Гамова, через море на байдарке — нет уж, спасибо, тем более, что и сам Гамов от этой затеи в итоге отказался… В Баку или Махачкалу, и дальше, в Персию, по примеру Бажанова? Тоже вздор — без знания языка он там и дня не протянет. В Китай? Уже лучше, там хотя он бы объясниться сумеет. Но есть закавыка: до китайской границы придётся добираться через всю страну — сто раз попадёшься, тем более, что искать будут очень старательно. Да и неуютно сейчас в Китае русскому человеку, если он, конечно, не связан с белоэмигрантами.
В идеале, конечно, добраться до Америки, разыскать Марио — он, помнится, приглашал, звал с собой. Но это уже из области фантастики: найдут, вычислят, вывезут на манер багажа, а там уже разговор будет другой. Да и не этого он хочет — Яша уже успел сжиться в каком-то смысле с сознанием Симагина и заподозрил, что он тяготится образом жизни, который вынужден вести. Покоя он ищет вот что — покоя, стабильности и предсказуемости, пусть даже не вполне отдаёт себе в этом отчёт. Шестьдесят без малого прожитых лет со счетов не сбросишь — это вам не шестнадцатилетний подросток и даже не тридцатилетний авантюрист, готовый, как в омут, броситься в новую заваруху, вполне способную оказаться последней.
А значит — всё же обмен разумами? Получается, что так. И шанс есть, что непреложно следует из бумаг, сфотографированных Еленой свет-Андреевной, а потом тщательно изученных в гоппиусовском закутке при свете карманного фонарика. Особенно — если получится развить успех, достигнутый в опыте с ложечкой и карандашом.
Яша лежал на диване и смотрел в потолок, по которому мелькали туда-сюда отсветы фар автомобилей, проносящихся по дублёру Ленинского. И, как ни глупо это звучало — пытался передать мысленное послание шестнадцатилетнему парню, который в далёком тридцатом году тоже лежит на спине и безуспешно гонит от себя тяжёлые, неспокойные мысли. Электрических отсветов на этом потолке не видно, да и откуда бы им взяться? За окном глухая февральская беззвёздная и безлунная ночь, и поскрипывает снег под валенками расхаживающего туда-сюда часового с длинной, покрытой инеем винтовкой. На согнутом локте у лежащего уютно устроилась прелестная кудрявая головка, но женщина не спит — затаилась, ждёт знака внимания, ласки, готова тотчас отозваться… Но — куда денешься от чёрных, полных безнадёги мыслей, что заставляют забыть и об очаровательной партнёрше и о том, что сам он молод, здоров и не далее как неделю назад смотрел в будущее с бодрым юношеским оптимизмом?
Яша пошевелился, отгоняя от себя видение.
..Всё, дружок. Других вариантов у нас с тобой теперь нет. Дальше — только вместе…
Нина попыталась покончить с собой на пятый день после нашего возвращения. В коммуне её и раньше-то недолюбливали и побаивались, и даже спецкурсанты, вынужденные постоянно общаться с ней в «особом корпусе» предпочитали держаться от «упырицы» подальше. Разумеется, всё происходившее на «объекте» попадало в категорию «совершено секретно», и у каждого из нас перед возвращением в коммуну отобрали на этот счёт новые подписки о неразглашении — но шила в мешке не утаишь. Коммунары не могли не заметить откровенный страх и ненависть, с которым «коллеги» относились теперь к Нине — и охотно следовали их примеру.
По возвращении Гоппиус объявил, что на некоторое время покинет коммуну — Барченко исчез ещё раньше, прихватив с собой Митю Карася и, как я подозревал,
Сам он ничего не смог бы сделать — случайно или осознанно, но Нина, для того, чтобы вдеть шею в петлю, залезла не на табурет, а на стол — который и опрокинула, шагнув с его края навстречу смерти. Марку схватил бьющееся, извивающееся тело за ноги и кое-как приподнял — причём девушка не делала попыток ухватиться за сдавившую гортань, поскольку заранее с какой-то дьявольской предусмотрительностью стянула себе руки тонким кожаным пояском. Долго это продолжаться не могло, выпустить ноги Нины Марк боялся, удавка на шее с каждой конвульсией затягивалась туже — и всё закончилось бы печально, если бы на крик Марка о помощи не прибежал я. Лицо Нины к тому моменту уже даже не посинело — почернело, спасла моя привычка носить с собой нож. С порога оценив ситуацию, я поставил стул, взлетел на него и в три взмаха перерезал верёвку. Марк вместе с «удавленницей» полетел на пол, не удержавшись на ногах, но тут же вскочил и стал сначала пальцами, а потом и зубами распускать затянувшийся за ухом узел.
Мы отнесли Нину в медчасть, на попечение доктора Василия Игнатьевичя и новой медсестрички Сонечке — добрейшая Галина Петровна ушла из коммуны ещё осенью. Под их наблюдением Нина и провела следующие три дня — одна, потому что во всей коммуне не нашлось человека, который бы пришёл навестить её в этот не самый светлый момент жизни. Выяснилось заодно, что у Нины, в отличие от остальных спецкурсантов, не было персональной опекунши-«психологини». То есть она была — поначалу, когда нас только отобрали для занятий в «особом корпусе» — но после двух-трёх сеансов наотрез отказалась от подопечной. Когда же Гоппиус надавил на неё, взывая к пролетарской сознательности и служебному долгу — женщина устроила истерику и покинула коммуну.
К моему стыду, я тоже предпочёл забыть о Нине, и вспомнил, только когда из Харькова приехал санитарный пикап с красным крестом, и её увезли — как заговорщицким шёпотом сообщила мне Сонечка, прямиком на вокзал и дальше, в Москву. Должен признаться, что я (и, скорее всего, не я один) вздохнул с облегчением, когда пикап вырулил за ворота с вывеской «Детская трудовая колония имени тов. Ягоды». Но сверлил где-то в глубине сознания червячок — это прощание не навсегда, и нам ещё предстоит встретиться.
Но, как бы там не обернулось с Ниной (неважно, назавтра в, или когда-нибудь потом) жить по-прежнему я уже не смогу. Оставаясь формально воспитанником коммуны, я уже не считал себя таковым. И ладно бы, только я — в конце концов, изначально слишком отличался от остальных — но ту же мысль я с некоторых пор ловлю ловил во взгляде Марка, Татьяны, пирокинетика Егора и прочих спецкурсантов. Да и для вчерашних наших товарищей по коммуне это тоже не осталось не замеченным. Нет, мы по-прежнему здороваемся, по-прежнему приветствуем дежкома и прочих «официальных лиц» коммуны, вскидывая руку в салюте (жест, знакомый мне по пионерскому детству, прошедшему в середине семидесятых), но «своими в доску» быть перестали. Хотя настороженности или неприязни, как в случае с Ниной, это не вызывает — во всяком случае, я ничего подобного не замечал.
Когда я поделился своими наблюдениями с Еленой (теперь мы встречались ежедневно), она нисколько не удивилась. «Ты не отдаёшь себе отчёта, насколько вы изменились — сказала она. — Даже внешне стали другими, я уж не говорю про поведение. Не то, чтобы остальные коммунары вас боялись — просто в природе человеческой заложена потребность держаться подальше от непонятного и, тем более, необъяснимого. А тут ещё, возможно, примешивается зависть: вам ведь досталось то, чем обделены все они — способности, благодаря которым вы, вместо того, чтобы вкалывать в цехах, а готовитесь к чему-то секретному, но наверняка захватывающему и очень важному. Если что меня и удивляет, так это то, что большинство ваших товарищей предпочли вернуться в отрядные спальни, и только вы с Марком остались в «особом корпусе». Я-то полагала, что спецкурсанты образуют замкнутую группу и будут держаться особняком. Видимо, недооценила силу комсомольского воспитания и коммунарских традиций — они держат ребяткрепче, чем можно было предположить…»
Не со всем в этом профессиональном анализе (психолог, как-никак, приставленный специально для наблюдения за нашим дружным коллективом!) я согласился, хотя кое в чём Елена была права. А когда поделился этими соображениями с Марком, тот подтвердил: да, и ему приходили в голову подобные мысли. И ведь ничего не сделать: разбитую чашку не склеишь, можно сколько угодно делать вид, что ничего не произошло, но обманешь этим только самого себя. Да и то — до первого завистливого взгляда, который ощутишь всей спиной и непроизвольно ускоришь шаг…
Гоппиус же с Барченко и не думало возвращаться — в какой-то момент мне даже пришло в голову, что их руководство решило после недавнего фиаско свернуть исследования и о нас, как и о прочих спецкурсантах, предпочли попросту забыть. Тем не менее, часть персонала «особого корпуса» осталась на месте — пропали только инструктора, работавшие со спецкурсантами по развитию их «талантов», да учитель Лао и его узкоглазые коллеги. Из дам-психологинь в коммуне остались Елена и ещё две, незаметно перебравшиеся в школу и занявшие там вакантные места учительниц словесности и арифметики с геометрией. Но раз «особый корпус» всё же не прикрыли — значит, у начальства, кем бы оно ни было, были виды на наше будущее?
Дни тем временем пролетали за днями, складывались в недели; подходил к концу март, грунтовый просёлок, соединяющий коммуну с шоссе, превратились в сплошные реки жирной непролазной грязи, небо весело голубело и лучи апрельского солнца быстро слизали остатки снега. Мы по-прежнему делили время между спортплощадкой и библиотекой и гаражом, и уже начали всерьёз мечтать, чтобы вернулись, наконец, Барченко с Гоппиусом и вытащили нас из этого томительно-сонного оцепенения. А пока оставалось только бороться в мену своей фантазии со скукой и бездельем, деля свободное время между спортплощадкой, библиотекой да гаражом, куда мы с Марком повадились захаживать. Автопарк коммуны за зиму увеличился ещё на две единицы — бортовой «АМО» и старенький пикап «Рено». Так что начальник «транспортного цеха» и по совместительству автослесарь Тарас Григорьевич Переблудько был только рад добровольным помощникам, ориентирующимся в хитростях магнето и трансмиссий, да к тому же ещё и умеющим крутить баранку — а значит, при необходимости способным худо-бедно заменить шоферов. Такая необходимость возникала довольно часто — на три машины у нас были только два нормальных шофёра; третий же, совмещавший эту должность с обязанностями электрика коммуны, грешил неумеренным употреблением горилки, и доверять ему машину завгар рисковал не всегда. И как-то само собой вышло, что из добровольного механика я переквалифицировался в добровольного же и.о. кучера самобеглой коляске на газолиновом моторе. Тарас Григорьевич выдал мне кожаную потёртую куртку и кавалерийские галифе с рыжими кожаными леями — в сочетании с фасонистыми хромовыми сапожками, которые я приобрёл во время ближайшего визита в райцентр, это составило типичный гардероб человека за баранкой, должность по здешним меркам весьма завидная. Кроме заинтересованных взглядов Оксан и Наталок с окрестных хуторов она давала определённую свободу — теперь я мог, договорившись заранее с Переблудько, съездить, к примеру, в Харьков, прихватив с собой Елену, и задержаться там до следующего дня. Проводить ночи вместе в коммуне мы избегали. Здесь все на виду, а лишние сплетни — оно нам, спрашивается, надо? И так уже много кто в курсе, и не стоит без особой необходимости умножать их число.
На этот раз задержаться в Харькове на ночь не получилось. Рейс выдался особо ответственный: с железнодорожной станции требовалось забрать ценный груз, какие-то там сверхтвёрдые резцы для нашего производства. Оставлять же грузовик ночью на неохраняемой парковке (здесь и слов-то таких не знают, но ведь с самим собой можно?) ни в коем случае не следовало — сопрут, и мигнуть не успеешь. Но тут ещё можно было что-нибудь придумать: скажем, договориться насчёт ночёвки «АМО» с зашнурованным накрепко тентом на охраняемой территории авиазавода, с которым у коммуны давние и крепкие связи — если бы не ещё одно обстоятельство. За пять минут до отправления в гараж прибежал взмыленный киномеханик и подал утверждённую у завкоммуной заявку — на обратном пути забрать в Горкультпросвете новый фильм. А так как сеанс должен был состояться сегодня же после ужина, мятая бумажка с размашистой подписью «Погожаев Е.А.» поставила на моих планах. Пришлось наскоро оправдываться перед Еленой, невнятно объясняя про «возникшие обстоятельства», заводить пепелац и, миновав ворота с надписью, прославляющей зампредседателя ОГПУ СССР, катить по едва-едва подсохшему просёлку в сторону шоссе, проклиная на чём свет стоит киномеханика, харьковский Культпросвет, а заодно уж и весь отечественный кинематограф.
Кино у нас крутят обычно по пятницам. Коммунары, особенно младших отрядов, стараются занять места поближе к экрану; я же всегда устраивался где-нибудь на последних рядах, чтобы иметь возможность поразмыслить без помех. Благо, фильмы здесь по большей части немые — а повторяющиеся музыкальные фразы, которые старательно выколачивал из пианино завклубом Тяпко, исполняющий обязанности тапёра, проходили фоном и мыслям моим не мешали. Содержимое же мало меня интересовало — никогда не любил немое кино, за исключением, разве что, отдельных фильмов Чаплина — да и то, скорее потому, что любить их во времена моей студенческой молодости считалось в опредлённых кругах хорошим тоном.
Но сегодняшний фильм неожиданно меня заинтересовал. Уж очень нетипичен был сюжет: эдакая история Рип ван Винкля, но на нынешний, советский манер. Только персонаж из повести Ирвинга приходит домой после двадцатилетнего сна в горной пещере, а главный герой эрмлеровского «Обломка Империи» лишается памяти из-за фронтовой контузии ещё при царе, а когда она возвращается — вокруг уже социализм новый мир, и сюжет разворачивается вокруг его попыток найти в этом мире место. Ну чем, скажите, не попаданец?
В итоге, я внимательно досмотрел фильм до самого конца. И лишь когда на экране замелькали титры, обнаружил в нескольких местах от себя Марка с Татьяной — они сидели, прижавшись друг к другу, голова Татьяны возлежала на воротнике его пальто, а рука Марка обнимала девушку за плечо. Я сделал вид, что ничего не заметил, хотя в душе испытал некоторое облегчение. Если Татьяна пережила влюблённость в мою недостойную особу — тем лучше, надеюсь, с Марком у них сложится. Чтобы не смущать друзей, я подождал, когда они выйдут из зала, и только тогда направился к выходу. И уже на улице заметил, как влюблённые голубки отстали от гомонящей кучки коммунаров и направились к «особому корпусу» — причём Марк по-прежнему нежно обнимал свою спутницу. Что ж, обоим уже по семнадцать — так что имеют полное право. А мне — заглянуть, что ли, к Елене? Может, и не выгонит, сжалится надо мной, несчастным, всеми брошенным…
Самолёт, громко тарахтя единственным мотором, развернулся, покачал этажерчатыми крыльями над рыбацкими баркасами и домиком с радиоантенной и вымпелом морпогранохраны над крышей — и пошёл, набирая высоту, к западу.
— А чего это он над землёй лётает? — поинтересовался боец в гимнастёрке и фуражке с зелёным околышем пограничных войск ОГПУ. — У него ж поплавки, чтобы на воду, значит, садиться?
— Это ж из нашего Мурманского авиаотряда. — лениво отозвался старшина. Он служил в этих местах больше десяти лет и считался,в полне заслуженно, ветераном — начальник заставы обращался к нему, «Семён Ефимович», остальные сокращали это до «Ефимыч».Молодые бойцы, пришедшие с недавним пополнением, были свято уверены, что он может ответить на любой вопрос. Если снизойдёт, конечно.
— Полетел он, известное дело, к финской границе, а там озёр, что блох на барбоске. — обстоятельно объяснил Ефимыч. — В тундре-то не везде приземлиться можно: ягель, россыпи каменистые, болота под снегом — а озеро, даже замёрзшее, другое совсем дело. Гидроплан — он и на снег и на лёд запросто сесть может, и взлететь тоже. Они и здесь, в Кандалакше, всю зиму так летают, пока море не очистится. Видал, небось, как полосу на льду залива выравнивают?
— Это морской разведчик, МР-1. — вмешался в разговор другой боец, тоже из молодых. — Построен он на основе самолёта Р-1 авиаконструктора Поликарпова. У нас в заводском аэроклубе такой был, я даже летал на нём… разок.
— Врёшь! — хмыкнул первый боец. — Ещё скажи, что сам им управлял!
— Зачем мне врать? А управлять — нет, не было такого, только разок за ручку подержался. В аэроклуб — пояснил он, — я поступил, когда на завод устроился. Только прозанимался там всего ничего, три месяца. Потом меня в армию забрали.
— Тех, кто в аэроклуб ходил, завсегда в авиацию берут, а тебя к нам, в пограничники! — не унимался скептик. — Вот и получается, что брешешь ты!
— Так мне и обещали, что возьмут механиком в авиаотряд. — вздохнул несостоявшийся аэроклубовец. — А когда прибыли сюда, в Кандалакшу, начальство отправило к вам. Я спросил, когда ж мне механиком-то, чтоб с самолётами — так мне ответили, чтобы ждал приказа.
— И правильно ответили. — солидно сказал старшина Ефимыч. Потому, дисциплина быть должна. Куда ж это годится, ежели всякий будет сам выбирать, где службу нести?
— Так-то оно так. Но я же комсомолец, а значит, обязан думать, где смогу принести больше пользы. Правильно я рассуждаю, товарищ старшина?
Ефимыч подумал и кивнул. Молодой-то он, может, и молодой, но излагает политически грамотно.
— Ну вот! А как я есть слесарь и в аэроклубе пусть недолго, но обучался, то где от меня будет больше пользы рабочему классу — при аэропланах, или на посту, с винтовкой? Я, как комсомолец, обязан поставить вопрос на ячейке!
— Поставишь, куда ж ты денешься… — старшине разговор, похоже, наскучил. — А я тебя в наряд вне очереди поставлю, а то шибко сознательный выискался!
Он усмехнулся в густые «будённовские» усы, увидав, как вытянулась физиономия аэроклубовца.
— Да ты не тушуйся, парень. На заставу вчера пакет пришёл — начальство требует выделить с нашей заставы наших шесть человек, сопровождать геологов, али ещё кого, я точно не понял. И особо в том пакете указано, что нужны те, кто разбирается в механизмах и моторах, потому как у этих геологов свои аэропланы будут, и им нужны толковые помощники. Я, так и быть, начальнику заставы словечко замолвлю, чтобы он тебя к ним направил…
— Спасибо тащстаршина! — боец сразу повеселел. — Век не забуду доброты вашей! А геологи эти где работать будут? Тоже возле финской границы?
— Не… — старшина Ефимыч помотал головой. — Что им там делать, в болотах да тундре? Они в противоположную сторону собрались, на на северо-восток — там ещё рудник в запрошлом году построили, а рядом с ним рабочий посёлок, Хибиногорск[1] называется. Только Ловозеро это самое ещё дальше, за самым плато Расвумчорр, в отрогах Ловозерских тундр — это другое плато, Местные жители, лопари его по-своему называют, Луяввьрурьт. Так эти самые лопари балакали: дурное там место, проклятое. Черти, вроде бы, в скалах обитают, прямо в камне. Асамый главный чёрт на каменной стене виден — огромная такая фигура, вся чёрная, как смоль! Лопари его так и называют: «чёрный старик Куйва», во как!
— Так может и я тоже к геологам? — весело осведомился скептик. — А то надоело в караулах-то торчать! Чертей, проклятий и прочих бабкиных сказок я не боюсь, а у геологов, глядишь, и спиртиком разживёшься…
— Я те разживусь! — насупился старшина. — Нужен ты им, Федор, как попу гармонь! Не-ет, паря, ты здесь будешь службу нести, у меня на глазах. А то чего ещё удумал — спирту ему подавай…
— Смотри-ка, дядьМирон, как норвежец на нас скалится, чисто пёс цепной! — сказал матрос. — Небось, не забыл, как мы ихнего брата осенью задержали да в Мурманск отвели под конвоем!
Его веснушчатая физиономия лучилась довольством — до того приятно было вспомнить эту пусть небольшую, но всё же победу «Таймыра» над проклятыми империалистами. И неважно, что в роли империалистов выступала команда норвежского рыбачьего баркаса, и его шкипер, весь усыпанный, как и сам Гришка, веснушками, вряд ли годился в акулы капитала. Успех есть успех — а уж как потом матрос расписал этот «боевой поход» в письме домой, в родное село близ города Мурома Владимирской губернии! Письмо это начиналось длинным, на полстраницы, перечислением родни, которой следовало передать поклон; оставшиеся две с половиной страницы были заполнены обстоятельным описанием «морского сражения». На самом же деле баталия свелась к обмену сочной руганью на русском и норвежском языках да выломанным куском планширя. Повреждение было получено от того, что «Таймыр» навалился на норвежскую посудину левой скулой — в ответ на то, как оттуда зашвырнули на палубу ледокола протухшую треску.
— А что ж ему не скалиться-то? — неторопливо отозвался машинист. — Небось, за лов рыбы в наших водах без бумаги с разрешением штраф полагается. Да и сети у них конфисковали, а они немалых денег стоят. А этот рыжий непременно родственник шкипера с того баркаса, вон, как похож!
— Да все они тут на одно лицо. — хохотнул Семён. — Рыжие, вроде нашего Гришки, и бороды бреют не по-людски, так, что подбородки да щёки у всех голые. А моряки — ничего, дело знают, и водку хлестать горазды!
Веснушчатый подданный короля Хокона VII-го тем временем решил сменить гнев на милость — улыбнулся русским во все тридцать два жёлтых от табака зуба и призывно помахал в воздухе извлечённой из-под бушлата бутылкой с золотыми буквами на чёрной этикетке
— Выпить предлагает. — догадался Гришка. — Что у него там, кажись, ром? ДядьМирон, а ДядьМирон, может, я схожу?
— И думать не смей! — голос трюмного машиниста посуровел. — Или хочешь помполиту объяснительные строчить? Так ведь одними бумажками не обойдётся — вернёмся в Мурманск, нахлебаешься лиха…
Гришка и сам понимал, что сморозил глупость. Одно дело — моряк с торгового судна, тому и правда, не грех выпить с иностранным коллегой, который, как ни крути, такой же пролетарий. Но он-то, матрос второй статьи Григорий Сушков, которого товарищи по команде запросто называют Гришкой, несет службу на военном судне, и не просто на военном, а самого ГПУ. Тут уж не до интернациональных попоек — враз притянут к ответу. Пожалуй, ещё и в шпионы запишут, сейчас это быстро…
— ДядьМирон, а ДядьМирон? — спросил он. — Зачем мы вообще в этот Киркинес притащились, а? Шли бы прямо на Шпицберген, как назначено…
— Приказано — и притащились! — отозвался механик. — Тебя вот, рожу твою конопатую, спросить забыли. Конечно, надо было самому начальнику всех морских сил республики товарищу Муклевичу отбить срочную радиограмму одобряет ли матрос второй статьи Григорий Сушков, полученный приказ, или у него своё мнение на этот счёт имеется?
И сердито глянул на Гришку, который от такой отповеди немедленно стушевался.
Вообще-то вопрос конопатого матроса был не таким уж праздным. Ледокольный пароход «Таймыр», числящийся патрульно-сторожевым судном в составе Морпогранохраны, совершал рейс, не вполне соответствующий его статусу. Но что делать, если зима наступившего 1930-го года оказалась суровой, и граница плавучих льдов в районе архипелага Шпицберген, достигающая к апрелю максимума, на этот раз спустилась на полторы сотни миль к югу? И уж тем более, льдами была покрыты бухты Петунья и Мимер, на берегах которых притулился посёлок Пирамида, принадлежащий, как и расположенная неподалёку угольная шахта, тресту «Северолес».
Работали там шахтёры, которых доставляли на Шпицберген морем из Архангельска, а вот снабжение шло через норвежские порты — там «Северолес» закупал для своей фактории и горных разработок провизию и оборудование. Обычно судно, выполнявшее рейсы по снабжению приходило в ноябре, когда Ис-Фьорд был свободен ото льдов. Так должно было быть и в этот раз, однако в феврале в посёлке случился пожар, уничтоживший больше половины запасов продовольствия. Горнякам грозил голод, а свободных ледоколов, как назло, не нашлось ни у Убекосевера ни у «Комсеверпути», и пришлось спешным порядком арендовать у Морпогранохраны «Таймыр». Для этого пришлось укрыть пушки Лендера на его палубе дощатыми коробами, а зелёный вымпел Морпогранохраны сменить на красное полотнище флага СССР. Но уставные строгости в части контактов с иностранцами никуда не делись — и именно о них напоминал машинист бестолковому Гришке.
Над бухтой повис долгий, низкий рёв. «Таймырцы» обернулись — в гавань входил длинный серый крейсер. На кормовом флагштоке у него трепетало на ветру белое с красным крестом полотнище.
— Англичане! — дядя Мирон выдал заковыристое ругательство, которого не постеснялся бы и боцман старого парусного флота. — А этих-то кой чёрт сюда принёс?
Посудине его величества короля Георга Шестого ответил стоящий на бочке сторожевик — трижды квакнул сиреной, после чего с полубака выпалила пушка. Крейсер, соблюдая строгие правила военно-морского этикета, в свою очередь ударил в серое небо Заполярья салютационным залпом, в котором совершенно потонул ответный хлопок норвежской пушчонки.
— У тебя глаза молодые, Гришка. — сказал механик. — Ну-ка, глянь, как это корыто называется? Разберёшь?
Матрос стащил с головы ушанку, полагающуюся по зимнему времени вместо бескозырки, и приставил ладонь ко лбу.
-«Ка-ле-дон». — прочёл он по складам. — Какой-то «Каледон», дядьМирон!
— Не слыхал… — механик покачал головой. — Хотя, один чёрт — от этих англичан, как бы он и не назывались, всегда одни только неприятности проистекают….
— А может, его за нами следить прислали? — предположил Гришка. машинист поглядел на него с сожалением, словно на деревенского полудурка.
— Ты, салажня худая, прежде чем вздоры городить, думалку-то включай! Посылать за нашим «Таймыром» цельный крейсер — это всё одно, что из пушки по воробьям палить. Не-ет, тут что-то другое…
— Что? — жадно спросил матрос, не отрывая взгляды от боевого корабля. В приполярных сумерках «Каледон» казался ему безжизненным слитком серой стали с одной-единственной одушевлённой деталью — полощущимся за кормой «Юнион Джеком».
— О том пусть капитан думает и помполит, у них чины подходящие и оклад денежного содержания. — пробурчал машинист. — Но попомни мои слова, парень: нахлебаемся мы ещё лиха с этим «Каледоном», не сейчас, так потом…
— Ну вот вам, Алистер, и первые русские. — сказал Джоунс. Они стояли на полуюте «Каледона» и любовались проплывающим мимо норвежским берегом. Хотя, любоваться было особо-то и нечем: серые, кое-где тронутые лишайником и кустами скалы, деревянные домишки с островерхими крышами да пирс, вдоль которого снуёт туда-сюда кургузый паровичок-кукушка с платформами, заваленными грудами железной руды.
— Вот эта калоша? — Кроули посмотрел на русский ледокол. — И на нём они собираются воевать с Королевским Флотом?
— Ну, вообще-то это судно принадлежит их пограничной охране, его задача — ловить браконьеров и контрабандистов. До русской границы здесь рукой подать, всего несколько миль, так что незаконный бизнес процветает. Но в одном вы правы, Алистер — весь их, с позволения сказать, «северный флот» не продержится и четверти часа против одного нашего «Каледона». Так что вы напрасно опасались.
— Я вовсе не опасался. — недовольно буркнул оккультист, плотнее кутаясь в пальто. — Просто не хотелось бы, чтобы наше предприятие сорвалось из-за какой-нибудь ерунды. И, кстати — не скажете, наконец, долго ли нам торчать в этой норвежской дыре?
— «Пегасус» придёт сюда в последних числах апреля. — терпеливо ответил Джоунс. Этот вопрос Кроули задавал ему по меньшей мере, в четвёртый раз. — В последний момент обнаружились неполадки с машиной, пришлось задержаться для небольшого ремонта.
— Не хотелось бы, чтобы наше мероприятие сорвалось из-за какой-нибудь лопнувшей гайки ли, не знаю там, шатуна. — ворчливо отозвался оккультист. — Поломка в самый последний момент — о чём, интересно, думали те, кто готовил судно к плаванию? А если бы это произошло в море?
— Тогда «Пегасус» зашёл бы для починки в один из шведских или норвежских портов. Это, возможно, заняло бы лишние два-три дня, но беспокоиться решительно не о чем. Погода всё равно не позволяет пока начинать лётные операции, надо ждать мая.
— Поверьте, Джоунси, я ведь не просто так извожу вас расспросами. — голос Кроули сделался виноватым, словно тот оправдывался. — Я нисколько не сомневаюсь, что офицеры Королевского флота знают своё дело, но и вы меня поймите: эта экспедиция слишком важна для меня!
— Как и для меня. — кивнул его собеседник. — Не забывайте, Алистер, это наше ведомство всё организовало.
— Я не забываю. Как и то, что один раз вы уже потерпели здесь неудачу.
— Больше не потерпим.
[1] Нынешний город Кировск
В Москве двадцать первого века я жил на Ленинском проспекте, в большом восьмиэтажном доме в форме буквы «Л». Косая ножка этой буквы тянулась вдоль улицы Косыгина, вертикальная — вдоль проспекта, а верхняя, короткая поперечина выходила Гагаринскую площадь. Собственно, моё бренное пятидесятивосьмилетнее тело там и оставалось — а вот сознание, переместившееся в прошлое на сотню без малого лет пребывало сейчас на Воробьёвых горах, буквально в двух шагах от того места, где этот дом будет построен в пятидесятых. Улица Косыгина тогда заменит старое Воробьёвское шоссе, Ленинский проспект — Большую Калужскую улицу. На месте же прежней площади Калужской заставы много позже поднимется к небу стрела обелиска со статуей космонавта наверху.
А вот вычурный особняк Мамоновой дачи, в котором и пребывала моя нынешняя бренная оболочка, останется на своём прежнемместе. В 2022-м году в нём будет располагаться Институт физической химии, сменивший в этом здании Центральный музей народоведения. Но тут, как говорится, есть нюанс: в предыдущей версии истории (пожалуй, теперь я с полным правом могу употреблять сей оборот) музей просуществовал там до сорок третьего года, когда его место занял Институт физической химии. Но в «текущей реальности» музей выселили аж на тринадцать лет раньше, и освободившаяся недвижимость досталась… правильно, «нейроэнергетической лаборатории» доктора Гоппиуса. А если совсем точно, заново созданному институту нейроэнергетики, в котором Евгений наш Евгеньевич занял место замдиректора при вечном своём патроне Александре Васильевиче Барченко. Сюда же, на Мамонову дачу спешно перевезли оборудование и сотрудников и из московской «подвальной лаборатории», и из «особого корпуса» коммуны.
И Барченко и Гоппиус вернулись на следующий день после киносеанса с фильмом о советском Рип ван Винкле — и сразу поставили на уши всех, имеющих хоть какое-то отношение к «паранормальному» проекту. За каких-то трое суток было вывезено всё оборудование. Спецкурсанты, принимавшие в этом живейшее участие, отправились вслед за приборами и прочим имуществом последним рейсом.
Уехали, впрочем, не все: в присланный за нами из Харькова автобус кроме гоппиусовских сотрудников, отвечавших за финальный этап экстренной эвакуации, погрузились мы с Марком и Татьяной, пирокинетик Егор и, разумеется, Карась, успевший стать доверенным помощником самого Барченко. Ещё здесь оказалась и товарищ Коштоянц Елена Андреевна — в элегантном манто и не менее элегантной шляпке, лучащаяся довольством по случаю переезда в столицу. Буквально за пару часов до отъезда Гоппиус (они с Барченко уехали раньше, на легковом «Фиате») проговорился, что Елену решено перевести в нашу группу, в качестве признания её достижений в овладении навыками биолокации — теми самыми проволочками-искалками. Прочие дамы-психологини куда-то исчезли ещё раньше, как и учитель Лао со своими узкоглазыми «коллегами» — его упражнений в медитации мне будет не хватать.
Когда автобус выкатился на подсохший просёлок через ворота, проехав под вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды» я вдруг отчётливо понял, что сюда мы больше не вернёмся. Всё, этот гештальт закрыт, и опасность застрять, зациклиться в остающихся здесь незавершённых отношениях мне больше не угрожает. Сидящие позади на одном сиденье Марк с Татьяной — яркий тому пример; что до нас с Еленой, то «это другое» — как, помнится, любили говорить совсем в другое время и в другой стране. Здесь я не чувствовал никакой незавершённости: отношения двух взрослых людей, вполне их обоих устраивающие и основанные в равной примерно степени на физиологии и взаимном уважении. Ну и общая тайна, конечно — из разряда тех, что связывают двоих покрепче самого лучшего секса…
Из коммуны мы выехали в девять утра, а три часа часов спустя уже были на вокзале и с шутками и прибаутками грузились в поезд «Харьков-Москва». Уж не знаю, настоял ли Барченко, или местное ГПУшное руководство проявило бдительность — а только в распоряжении нашей группы из двенадцати человек был предоставлен целый вагон. Мы с Еленой, переглянувшись, заняли отдельное купе — всё, хватит прятаться, не подростки, чай!.. Я заметил, как Татьяна с Марком, слегка замявшись, последовали нашему пример
Паровоз издал два длинных прерывистых гудка. Скрежетнули ребордами колёса, провернулись и застучали на стыках, набирая скорость. Дебаркадер вокзала поплыл назад, а Марк уже орудовал штопором, откупоривая азербайджанское вино. Спутницы наши увлечённо щебетали о своём, девичьем, не обращая на нас внимания — похоже мои спутники, как и я, не слишком-то переживают по поводу навсегда оставшейся позади коммуны. И то сказать, за эти несколько месяцев мы крепко прикипели друг к другу, и не только наша боевая троица, но и остальные отобранные в группу спецкурсанты. Вот, кстати, и они: в дверь без стука вваливается Егор-пирокинетик, из-за плеча у него выглядывает Карась с бутылкой в руках. На криво налепленной беловатой этикетке значится: «Водка пшеничная», цена — два-семьдесят пять собержимое, сорок копеек посуда и отдельно — пятачок пробка. Рядом загадочная надпись «Укупорку капсюлей покупатель не оплачивает» и требование: «Возвращайте посуду и пробку».
… он что, из буфета эту поллитру спёр? А ещё сознательный коммунар называется...
Но вернёмся в Мамонову дачу, в актовый зал новорожденного Института нейроэнергетики, где начальство собрало нас шестерых — мы едва успели разложить вещи по комнатам (каждому своя, отдельная!) и наскоро привели себя в порядок после дороги. Цель собрания очевидна: ближайшие перспективы, цели нашей работы, каждый солдат должен знать свой маневр, еt cetera, еt cetera, еt cetera.[1]
Если совсем коротко: Барченко (надо полагать, не без помощи Карася, не зря же он возил его с собой в Москву!) всё же сумел разобрать большую часть текста
Короче, на этот раз никто помешать не осмелится: на проведение новой, третьей по счёту экспедиции дали «добро» Очень Высокие Инстанции. В распоряжение группы будут предоставлены любые средства, любой транспорт, включая самолёты, охрана, и вообще, любое мыслимое содействие. Единственная загвоздка: успеть надо непременно к середине июля, поскольку именно в это время светила небесные (далее следовал длинный список планет, звёзд и зодиакальных созвездий) займут особое, случающееся лишь раз в несколько лет положение, дающее дополнительные шансы на успех всего предприятия. А значит — за работу, товарищи, доктор Гоппиус объяснит, кто и чем будет заниматься в следующие несколько недель…
…Положение светил, как же! К гадалке не ходи — чекистским покровителям Барченко понадобилось получить результат к некоей определённой дате, вот он нас и подгоняет! И, кажется, я догадываюсь, что это будет за дата. Если я правильно понял то, что уловил во время недавнего флэшбэка, связавшего моё сознание с памятью Блюмкина, это будет очередной пленум ЦК ВКП(б) — и мне не хочется даже думать, зачем неведомым, но явно высокопоставленным «заказчикам» именно к этому сроку понадобилась армия неуязвимых и не знающих сомнений и страха мертвяков-зомби. Полагаю, Александр Васильевич тоже об этом догадывается — а скорее всего, даже знает наверняка. Что ж, если это действительно так, то мне искренне жаль его. Да и всех нас заодно…
В защиту учёного можно привести одно-единственное, зато веское соображение: каковы бы ни были эти цели, для самого Барченко важны отнюдь не они. Он шёл к этой цели всю свою жизнь, которая была отдана изучению оккультных наук и праранормальных явлений — и вот теперь, когда до полного окончательного успеха осталось всего ничего, его, конечно, не остановят какие-то там соображения морали, гуманизма и прочих, прости Господи общечеловеческих ценностей.
После Барченко слово взял Гоппиус. Если верить ему, Гиперборейский Порог практически уже в кармане у экспедиции, осталось только две совершенно пустяковые мелочи. Во-первых, его надо найти. Примерно местоположение Порога известно, отмечено вот на этих на схемах и фотоснимках, сделанных во время экспедиции. Однако, для поисков и последующих работ место требуется уточнить — и в этом нам помогут наши очаровательные дамы (кивок в сторону Татьяны и Елены) которые как раз в подобных вещах и сильны…
Чего-то в этом роде я и ожидал — не для создания же новых зомби понадобились Барченко биолокация в их исполнении? А вот дальше начались сюрпризы.
Для открытия Гиперборейского Порога, объяснял учёный, потребуется необычайно мощный и главное, правильно сориентированный выброс нейроэнергии. И породить такой выброс сможем только мы, все шестеро вместе взятые — согласно проведённым расчётам (ох, уж эти мне расчёты!) нашего совместного уровня «нейроэнергетической ауры» едва-едва хватит, чтобы обеспечить потребную мощность. Но мало просто выдать её на-гора, надо ещё научиться правильно направлять, концентрировать. И тут не обойтись, во-первых, без специальной аппаратуры, а во-вторых, без долгих и упорных тренировок, во время которых нам очень пригодятся навыки, полученные во время занятий медитацией. Вот этим — созданием аппаратуры и тренировками — нам и предстоит заняться в течение ближайшего месяца. За это время будет завершена подготовка к экспедиции, сделаны необходимые запасы, и в первых числах июня мы должны уже двинуться в путь. Вопросы? Пожелания? Вот и хорошо, а сейчас будет оглашён список дел, которые нам предстоит переделать в ближайшие три дня, и кто к какому участку работ приписан…
Услыхав это, я насторожился. Из одной-двух обмолвок я понял, что загадочная «аппаратура», предназначенная для не менее загадочной «концентрации нейроэнергетической ауры» будет создаваться на основе установки Гоппиуса — той самой, на которой тестировались будущие спецкурсанты, и которой мы с Блюмкиным были обязаны всей этой катавасией с обменами разумов. Уж не знаю, что Гоппиус собрался делать со своей машинерией, но мне-то она была нужна в своём нынешнем состоянии и, желательно с сохранёнными настройками. Нет, я не решил ещё окончательно, буду ли пробовать провернуть «обратный обмен» — но, чтобы не лишиться самой этой возможности, следовало обеспечить неприкосновенность установки. А значит, любыми способами надо напроситься в помощники к Гоппиусу — не может ведь быть, что ему не понадобятся рабочие руки? Тем более, что в Отличие от моих товарищей, не слишком разбиравшихся в механизмах, сложнее автомобильного двигателя (или, в случае в Карасём, кинопроекционного аппарата) мне было, чем похвастать — как-никак, а точную копию этой установки я в своё время собрал вот этими руками. Правда, сделано это было на куда более совершенной элементной базе, но тут уж, как говорил первый президент Незалежной шановный пан Кравчук, «Маємо те, що маємо". Или это книга за его авторством так называлась? Не вспомню сейчас, да и не нужно забивать голову всяким вздором, есть вещи и поважнее. Например — как втереться-таки в доверие к Гоппиусу, с которым у меня уже случались конфликты по разным мелочным поводам. Вот уж точно: знать бы заранее, где упадёшь…
Кстати, ещё одно соображение: из того факта, что лабораторное оборудование (включая и незабвенное кресло с проводками и алюминиевой шапочкой) находится теперь здесь, следует то, что вопрос с параллельными реальностями проясняется окончательно. Там, откуда я прибыл, она была в «подвальной лаборатории» — и, значит, как минимум, на эту деталь наши реальности расходятся. Я нарочно улучил момент и, как бы невзначай поинтересовался у Гоппиуса: тот ли самый это комплект аппаратуры или какой-нибудь резервный? Оказалось — да, тот самый, собственноручно доставленный завлабом сюда, на Мамонову дачу. А ведь в оставленной мною реальности и аппаратура, как и амбарные книги, из-за которых заварилась вся эта каша, так и простояла в подвале сорок семь лет, пока не попались на глаза одному легкомысленному студенту…
Впрочем, я кажется, повторяюсь. Уже после того, как я обнаружил «лабораторные журналы» на «объекте», всё стало предельно очевидно — так зачем, спрашивается, долдонить как дятел одно и то же, раз за разом выискивая доказательства того, что ни в каких доказательствах не нуждается? Или же, я надеюсь, вопреки очевидности, обнаружить какую-нибудь ошибку? А зачем?
Нет ответа. И, видимо, уже не будет. Смирись.
[1] (тат.) И так далее, и тому подобное.
В
Правда, до самой Кандалакши мы обычно не доезжали — сходили с поезда «Москва-Мурманск» на захолустной станции Пояконда, что притулилась на Ругозерской губе Белого моря, и там уже пересаживались на буксир, ходивший раз в два-три дня на ББС. Так что город я видел лишь из окна мурманского экспресса, когда ездил туда по совсем другим делам. И сейчас совершенно его не узнал, разве что, изгиб береговой линии навеял неясные воспоминания. Остальное же вызывало откровенную тоску — Кандалакша и в то, другое время не радовала архитектурными изысками, но сейчас…
Неказистые бревенчатые избы, двухэтажные бараки да станционные пакгаузы крытые гофрированным железом — вот и всё местное зодчество. Ах да, ещё порт — несколько дощатых пирсов, у которых теснятся паровые баркасы и парусно-моторные «дорки» местной рыболовецкой артели, да болтается на бочке катерок с зелёным пограничным вымпелом на мачте. Это даже пока не город, а село, правда, довольно крупное, тысяч на десять жителей, удостоенное недавно статуса райцентра Кандалакшского района в составе автономной Карельской ССР. Глухая, забытая богом и пятилетним планом провинция — вот что такое нынешняя Кандалакша…
Наш состав, состоящий из паровоза серии «Ов» и шести вагонов — четырёх товарных и двух пассажирских — загнали на запасные пути, к пакгаузам. Пока станционное начальство вяло переругивалось с Гоппиусом насчёт подачи подвод и выделения грузчиков, мы с Еленой отправились прогуляться в сторону берега. За узким мысом, отгораживающим акваторию порта от залива, покачивались на мелкой волне три больших многомоторных гидроплана с опознавательными знаками воздушных сил РККА — два знакомых мне ЮГ-1, только в «морском» варианте, и один ТБ-1, он же АНТ-4. Первенец советской тяжелобомбардировочной авиации опирался на пару длинных поплавков — и даже с такой дистанции я мог, не особенно напрягая зрения, различить мелкий гофр алюминиевых листов, из которых были склёпаны крылья и фюзеляж, да укрытые брезентовыми чехлами пулемётные турели, одна на носу и ещё две посредине, между килем и пилотской кабиной.
Меня прямо завидки взяли: с такими красавцами мы бы долетели до Сейдозера самое большее, за час, включая взлёт и посадку — сколько тут вёрст девяносто? Да и грузоподъёмность у этих бомбовозов солидная — что очень пригодилось бы для переброски научного оборудования, которыми битком набит один из вагонов.
Позади зафыркал мотор. Я обернулся — к пристани катил, переваливаясь на выбоинах грунтовой дороги, грузовичок. На штабеле ящиков в кузове устроились Марк с Татьяной и Карась — увидев нас с Еленой, они замахали руками и что-то закричали. Я махнул в ответ, и мы с Еленой поспешили к берегу.
Грузовик затормозил, набежавшие грузчики, разбавленные в соотношении примерно три к одному военными, принялись выгружать из кузова ящики. Другие, ухватившись за канаты, стали подтягивать к пирсу один из «Юнкерсов» — на поплавке, держась за стойку, стоял человек в пилотской кожанке и распоряжался, энергично размахивая свободной рукой. Ещё двое потащили с берега узкие сходни.
Я глазам своим не верил: неужели это и есть обещанный Барченко транспорт? Ну, Александр Васильич, ну уважил…
Я сидел на рубчатом дюрале плоскости и откровенно бездельничал. Грузовик укатил за новой порцией ящиков, майское солнышко взялось припекать не на шутку, и мне оставалось только греться — и вспоминать недавние события.
На Мамоновой даче мы провели около полутора месяцев. График занятий и прочих работ (экспедиция готовилась в страшной спешке) оставлял нам немного свободного времени, но ведь столица со всеми её соблазнами — вот она, стоит только выйти за ворота. В деньгах я, как и мои спутники, недостатка не испытывал — стоит лишь забежать в ближайшую сберкассу снять пару-тройку сотен из премиальных, потратить которые я так и не имел возможности. Но, к великому нашему сожалению, спецкурсантам, как и прочим сотрудникам, категорически запрещено было выходить в город без подписанного лично Гоппиусом (Барченко целыми днями пропадал у себя в кабинете и на людях показывался редко) пропуска. Стерегли же нас будь здоров, и в этом я убедился в первый же день, когда вознамерился проверить ограду парка на предмет подходящего лаза. Облом-с: все дыры тщательно заколочены, поверху протянуты две нитки колючки, охрана бдит — не вот и приходилось делить время между спальней, турником и лабораторией, отдавая предпочтение последней. Утешало, что время это было потрачено не напрасно: не прошло и недели, как я стал разбираться в устройстве и работе установки не хуже самого Гоппиуса, уверенно заняв место его ассистента. Чем бессовестно и воспользовался: улучив момент, когда он отправился к Барченко, старательно скопировал в блокнот колонки цифр, обозначающие настройки приборов, выставленые во время опыта с Блюмкиным. Тут мне, пожалуй, повезло: сам Гоппиус считал тот опыт безусловно провальным, и если и сохранил настройки — то единственно из врождённой своей дотошности и пунктуальности. Ну а мне — глядишь, и понадобятся… правда, для этого надо сперва понять, чего именно я хочу добиться, а вот с этим как раз главные сложности.
К концу первой недели нашего заточения пропала Елена. Ни с того, ни с сего, без предупреждения — хотя, кажется, могла бы и найти минутку, чтобы шепнуть пару слов. Комната её оставалась запертой на ключ, но когда я самым пошлым образом заглянул в замочную скважину, то обнаружил распахнутый полуустой шкаф — ага, значит, уехала она, взяв с собой не все вещи, а, стало быть, собирается вернуться. Или нет? На мой вопрос Барченко неохотно буркнул, что товарищ Коштоянц отлучилась в связи с непредвиденными семейными обстоятельствами, и к началу мая, когда запланирован наш отъезд, должна приехать назад. Ну, хоть на том спасибо — а всё же сердце у меня было не на месте. То ли за эти несколько недель я привязался к ней сильнее прежнего, то ли прорезались во мне провидческие способности, а только я ждал её возвращения, считая дни.
Барченко не обманул. Елена появилась да два дня до объявленного отъезда. Мы все — и спецкурсанты, и сотрудники -носились взмыленные, замотанные, сколачивали и складывали ящики, упаковывали научную аппаратуру, по десять раз сверяясь со списками, всё ли взято, не забыто ли что-нибудь важное? Пообщаться с ней наедине я сумел лишь поздно вечером — после ужина мы ушли в дальний уголок парка, позади обшарпанного флигеля, где когда-то располагалась оранжерея. Раньше, когда Мамонову дачу занимал музей народоведения, там была развёрнута обширная экспозиция жилищ народов Севера, и теперь от них осталось лишь несколько пустующих юрт и яранг, возведённых за неимением снега и оленьих шкур из брезента и крашеной фанеры. Шли мы, крепко взявшись за руки. Елена на ходу склонила прелестную свою головку на моё плечо — и можно было бы поставить николаевскую десятку против жмени семечек, что любой сторонний наблюдатель ни на миг не усомнился бы, что перед ним влюблённая парочка в поисках укромного уголка, где можно согрешить без помех. Собственно, именно этим я и собирался заняться, и даже прихватил с собой свёрнутое покрывало — не укладывать же её на траву? — но у моей партнёрши, как выяснилось, имелись на этот вечер иные планы.
В прошлый раз я дала слово, что однажды всё тебе расскажу. — Елена смотрела на меня ясно, словно пытаясь заглянуть глубоко, в душу. — Считай, время пришло.
Я кивнул. Прошлый раз — это было вечером перед днём локального «зомби-апокалипсиса», организованного стараниями Барченко, она увела меня к себе. И первым моим вопросом стало сакраментальное «на кого вы работаете, мадам?» Ответа я тогда не получил — Елена попыталась отшутиться, я стал давить — и вместо откровенного разговора и взаимных признаний у нас едва не случилась ссора. К счастью, оба довольно быстро опомнились, успокоились и сбавили обороты. Она рассказала о заговоре, затеянном Бокием на пару с кем-то из его единомышленников в Высшей коллегии ОГПУ (Елена не знала, с кем именно), о чудовищном плане провести орду кровожадных зомби в Кремль, где те должны были порвать на британский флаг политических противников заговорщиков во главе с самим дядюшкой Джо. Я, в свою очередь, поведал, какую роль сыграла в нашей недавней заграничной поездке информация, полученная от Якова Блюмкина — о том, что в психиатрической клинике профессора Ганнушкина находится ишь его бренная оболочка, а отнюдь не сознание, я разумеется, умолчал. В ответ Елена огорошила меня сообщением, что ни в какой психушке Блюмкина уже два с половиной месяца, как нет. Его перевели в спецклинику, где держат под неусыпным наблюдением, и сделано это по личному распоряжению всё того же Бокия.
Последнее не понравилось мне сильнее всего — ведь если предположить, что между мной-нынешним и «дядей Яшей», обосновавшегося в моём прежнем теле, с завидной регулярностью случаются флэшбэки — то почему бы не предположить, что таковые же имеют место между ним и сознанием Алёши Давыдова? И если это так, что стоит штатным психиатрам ОГПУ вытянуть из несчастного подростка все подробности этих "видений"?
Утешало одно: пока, во всяком случае, ничего подобного не произошло. А если и произошло, то случившееся ещё не связали с моей персоной. Ведь будь это так, вряд ли мне позволили бы оставаться вблизи святого святых заговора. Это несколько утешало… пока.
— Ну, что же ты молчишь? — она дёрнула меня за рукав. — Пользуйся моментом, когда женщина сама предлагает, а то ведь и передумать может!
В этом вся Елена. Только что она была агентом неизвестно чьей разведки (да и разведки ли), вызывающим контрагента на откровенный разговор, что, как известно, является одним из наилучших способов вербовки, и вдруг — это уже капризная девица, вовсю пользующаяся привилегиями, положенными её полу и статусу любовницы.
…Или это тоже продолжение вербовки, только иными средствами? Медовые ловушки не в двадцать первом веке придумали…
— Э-э-э… а спрашивать можно о чём угодно?
Она прищурилась.
— Ну, попробуй…
— В таком случае — куда ты уезжала? Да, байки о скончавшейся в Молдавии двоюродной сестре и внезапным тяжёлым состоянием любимого племянника из Душанбе не принимаются.
Поскольку до премьеры «Берегись автомобиля» оставалось ещё без малого тридцать шесть лет, Елена недоумённо нахмурилась — и звонко рассмеялась.
— Опять эти твои шуточки! Ладно, не буду отрицать, что срочные семейные дела были лишь поводом, чтобы на время улизнуть из-под надзора. Понадобилось срочно побеседовать с теми, для кого я делала тогда фотокопии документов. Или, скажешь, что тебе это больше не интересно?
Я сделал попытку сохранить хотя бы видимость невозмутимости — но, судя по язвительной улыбке Елены, не преуспел.
— Ладно уж, так и быть, сжалюсь над тобой. Слушай и запоминай, второй раз повторять не буду!
..Вот и пойми этих женщин: говорим о делах, чреватых, как минимум, расстрелом через повешенье — а ей всё хиханьки да хаханьки…
Но, шутки шутками, а узнал я действительно немало. О том, что против Бокия и его неведомого подельника (или подельников) играет кто-то из его же коллег я и сам догадывался. Но чтобы Яков Саулович Агранов… да, это был сюрприз! Честно говоря, перебирая возможные кандидатуры, я поместил его в самый конец списка. По мне, так на эту роль скорее подходил Мессинг, нынешний начальник ИНО ОГПУ. Но — есть многое на свете, друг Горацио…
Совершенно непонятным было для меня то, что Агранов, узнав о готовящемся кровавом перевороте — а в том, что задуман именно переворот, а не банальное покушение с устранением политических соперников у меня сомнений не было — не кинулся с докладом к самому Сталину, а предпочёл действовать на свой страх и риск. Или он думает, что располагая таким агентом, как Елена, держит ситуацию под контролем? На его месте я не был бы так уверен — Бокий тот ещё иезуит и запросто может устроить какую-нибудь подлую ловушку. Впрочем, Агранов и сам не лыком шит, в Высшей Коллегии ОГПУ наивных идеалистов не держат. Понять бы ещё, действует он в одиночку, или по поручению того же Ягоды?
Ясно одно: целью затеянной им (ими?) игры является не столько ликвидация заговорщиков, сколько то, что разыскивает Барченко. Кто знает, какие силы могут таиться за Гиперборейским Порогом — и возможно, тот, кто возьмёт их под контроль, схватит за горло весь мир. Недаром, ох недаром Генрих Гиммлер так упорно искал «места силы» по всей планете— и тибетскую Шамбалу, и озеро Риц в Абхазии. И недаром его эмиссар Отто Ран не один год шарил в руинах замка Монсегюр, а потом отправился в Исландию, по следам викингов, которые двенадцать веков назад увезли туда на своих кноррах колдовские рунические артефакты…
Свой рассказ Елена закончила прямым и недвусмысленным предложением оказывать ей содействие в продолжении этой истории — благо, моё положение приближённого ассистента Гоппиуса открывает к тому массу возможностей. Отказ не предусматривался: очевидно было, что на вербовку она пошла с санкции непосредственно Агранова, и ответь «объект» отказом — судьба его (то есть моя) будет незавидной.
…Разумеется, я ответил «да». А вы бы как поступили — на моём-то месте?..
С Марком я поговорил в поезде. Для этого пришлось вытащить его в тамбур — грохот и лязг здесь стояли оглушительные, говорить приходилось чуть ли не в ухо, зато и подслушать вряд ли получится. Больше довериться мне было некому. Отношения с Еленой теперь оказывались… не то, чтобы сомнительными, но несколько натянутыми, а впутывать Татьяну, которая, как и Марк, знала, кто я и откуда, я не хотел категорически. Да и чем она смогла бы помочь мне в такой-то ситуации?
— И что ты собираешься теперь делать? Спросил он, когда я умолк.
— Ну, не знаю… Собирался присмотреться к установке Гоппиуса и, если получится, попробовать использовать её, но уже для себя.
— Хочешь вернуться туда, к себе? В будущее?
— Вот честно, ещё не решил. Но одно я знаю точно: эти игрища с ожившими мертвецами надо прекращать. По хорошему, мне плевать кто кого там, в Кремле поставит к стенке или упечёт на четвертной без права переписки — но подобные методы это… — я запнулся, подбирая подходящее выражение, — это за гранью добра и зла! Нельзя к такому прибегать, ни в коем случае нельзя — как нельзя было, скажем, применять ядовитые газы на войне. Не по-человечески это, понимаешь?
— Ну хорошо, с «мертвяками» всё более-менее понятно. — согласился Марк. — Действительно, незачем им по земле бродить, пусть уж лежат там, где их закопали… или ещё закопают. А вот Гиперборейский Порог — с ним-то как быть?
— А можешь гарантировать, что оттуда не повылазит чего ещё похлеще?
Он неуверенно пожал плечами.
— Вот и я сомневаюсь. Пока план у меня таков — помогаем готовить аппаратуру к решающему эксперименту, и по ходу дела ищем способ, как быстро и, главное, с концами вывести её из строя. Заодно и в бумагах его покопаюсь, может, что новое выяснится?
Паровоз пронзительно загудел, раз, другой, и щель между вагонами (резиновые манжеты-уплотнители здесь, похоже, ещё не успели войти в употребление) ворвался горячий пар пополам с дымом и угольной пылью и Марк, открывший рот, чтобы ответить, закашлялся.
— Кхе-кхе… чёрт… кхе… бумаги — это, конечно, хорошо. А насчёт самой уста…кхе… установки — так починят же! Вон сколько запасных приборов взяли, заменят что-нибудь, и заново зара… кхе… заработает!
— А это уже забота Елены. Она намекнула, что поблизости будет подчинённая непосредственно ей опергруппа — на случай, если ситуация выйдет из под контроля. Вот мы и обеспечим чтобы она того… вышла.
— Ну, разве что… — Марк согласно кивнул. — И что это будет за способ? Ну, чтобы испортить установку?
— Спроси чего полегче.
Дважды квакнул клаксон, а вслед на этим до моего лежбища на крыле донеслось возмущённое квохтание Гоппиуса. В ответ ему с пирса полетели специфические речевые обороты грузчиков — насколько я успел заметить за обе свои жизни, они примерно одинаковы во все времена и под любыми небесами, разве что, с поправкой на местный язык и специфику. Красноармейцы молча завидовали, им до таких высот овладения профессиональным сленгом было ещё далеко. Я встал, потянулся с хрустом, и «Юнкерс» легонько качнулся под моими босыми пятками» на волне, разведённой пробегающим катерком. Пора было снова впрягаться в погрузку.
С первым рейсом я не улетел, хотя уже видел себя в числе первопроходцев, поставивших ногу на берега таинственного Сейдозера. Но — человек, как известно, предполагает, а лопарские духи заодно с гремлинами, успевшими облюбовать авиационные двигатели в качестве убежищ, соответственно, располагают. В самый последний момент на «Юнкерсе», на который я уже успел забраться, и даже с удобствами расположиться, забарахлил один из двигателей — и, судя по унылым матюгам, которыми обменивались командир корабля и бортмеханик, поломка грозила задержать нас надолго. Пришлось, проводив унылым взглядом разбегающиеся и взлетающие один за другим гидропланы, выбираться наружу, закатывать рукава и становиться в цепочку, по которой из бортового люка «Юнкерса» наружу передавали так никуда и не улетевший груз.
Час спустя штабель ящиков выстроился на земле (Гоппиус категорически запретил складывать их на пирс — «там же приборы, они воды боятся!») и стал прикидывать, как бы заморить червячка. В животе уже угрожающе урчало — с момента прибытия эшелона на станцию у меня маковой росины во рту не было, а стрелки часов уже подбирались к трём пополудни. Раньше, чем к семи вечера самолёты обратно не прилетят, а там — снова погрузка, садиться на Сейдозере придётся уже поздно вечером, спасибо хоть, он мало отличается в плане освещения от дня. Вобщем, дело шло к тому, что и обедать, и ужинать, а, пожалуй, что и завтракать нам придётся здесь, не говоря уж об обеде, с приготовлением которого никак не могли справиться двое красноармейцев, присланных со станции вместе с полевой кухней. А ведь должны были поспеть ещё до вылета — что это, скажите мне, как не злостное вредительство? Морят голодом ценные научные кадры, саботажники хреновы, товарища Ягоды Генриха Гершеновича на них нет…
Обед, хоть и с опозданием, но поспел, и оказался на удивление хорош — кулеш из пшена с олениной. Мясо было жирное, от домашних оленей (саамы называют их «пуадз» в отличие от диких, именуемых «коть»), вдоволь сдобренное перцем, сушёной тёртой можжевеловой ягодой и какими-то местными корешками. Этой ценной информацией поделился со мной один из поваров, когда во второй раз накладывал здоровенным жестяным уполовником добавку — за это я, немного подумав, переквалифицировать его из злостных саботажников в обычные раздолбаи.
Под кулеш душевно пошла самогонка из солдатской фляжки, обнаружившейся у запасливого Карася — он приобрёл её на одной из станций, пока нашу «овечку» подгоняли к водокачке и поили из железной, изогнутой в форме буквы «Г» трубы. Елена приняла из моих рук стакан, до половины наполненный мутноватой жидкостью, брезгливо понюхала, но всё же сделала маленький глоток. Мы с Карасём, как люди неприхотливые, пили прямо из горлышка фляги. Под жирный кулеш и сухари (свежего хлеба на станции не нашлось) самогонка полетела на ура, и я совсем было собрался прилечь на брезенты и предаться заслуженному отдыху, как раздался знакомый сдвоенный треск, и над нашими головами выписал широкий вираж гидроплан, один из двух улетевших. Это был поплавковый ТБ-1 — он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, приглушил моторы, и на малых оборотах подрулил к пирсу. Высунувшийся по пояс из носовой кабины штурман в кожаной, с меховым воротником куртке, сорвал с головы лётный шлем и принялся им размахивать, неслышно что-то крича.
Я посмотрел на часы, потом на штабель ящиков и с тяжким вздохом поднялся на ноги.
Ну что за несправедливость такая? Только собрался придавить на массу, после глотка-другого самогонки — вполне заслуженно придавить, между прочим — так нет же! «Бери больше, кидай дальше» — крыша у них, что ли, горит? Хотя, пожалуй, я это зря — отоспаться можно и в самолёте, зато уже сегодня я окажусь на месте, в будущем лагере экспедиции. Уж не знаю почему — но мне хотелось составить впечатление того, как туда нагрянет весь наш табор. Услышать тишину, нарушаемую лишь пением птиц да шумом ветра, пройтись по тронутым лишайниками и северным мхом камням до того, как мои спутники загадят всё вокруг консервными банками, пятнами разлитого машинного масла и прочими благами цивилизации.
…или это всё отрыжка экологического безумия, которому предстоит охватить человечество в гораздо более поздние времена?..
В самолёте я так и не сомкнул глаз — хотя и честно пытался, устроившись в обнимку с Еленой на груде брезентовых чехлов. Не знаю, что на меня подействовало: то ли гул моторов не давал уснуть, то ли нервы были встрёпаны ожиданием встречи с неведомым. Ведь, как ни крути, а Сейдозеро реально «нехорошее место» — правда, кое-кто из моих прежних знакомых предпочитает называть его «местом силы», но если Барченко прав хотя бы наполовину, произойти там может всё, что угодно. Мне почему-то упорно лезли в голову описания «Хребтов Безумия» из повести Лавкрафта — может, это из-за того, что главный герой тоже добирался к своей цели по воздуху?
Поворочавшись с четверть часа, я понял, что заснуть не получится. Прикрыл Елену курткой (по фюзеляжу гуляли туда-сюда пронзительные сквозняки), встал, сделал, согнувшись в три погибели, несколько шагов в сторону носа — и забрался на сиденье стрелка одной из двух фюзеляжных турелей. Отверстие вместе со спаркой дегтярёвских ДА было аккуратно прикрыто клеенчатым фартуком, и мне пришлось расшнуровать край, чтобы высунуться наружу.
Ух ты! Набегающий поток резанул, как ножом — несмотря на май месяц, даже на небольшой высоте воздух был ледяным. Зато видимость сегодня была, как говорят авиаторы, «миллион на миллион», и я, высунувшись по плечи из отверстия в гофрированном алюминии, некоторое время наслаждался видами плато Расвумчорр, неторопливо проплывающего под крыльями нашего корабля. Минут пяти хватило, чтобы продрогнуть до костей, и я сполз с сиденья и стал окоченевшими пальцами затягивать фартук.
Вместо положенных шести членов экипажа на борту было только четверо — стрелков оставили в Мурманске, чтобы освободить место для пассажиров и груза. Один из этих четырёх, бортмеханик Жора Васильчиков коротал сейчас время на ящиках, застеленных сложенными моторными чехлами. Я подсел к нему, повертелся, устраиваясь поудобнее, и вытащил из кармана флягу с остатками самогонки. Жора, опасливо покосился в сторону пилотской кабины и помотал головой — «в полёте ни-ни, вот сядем — тогда да, тогда можно…» После чего мы попытались затеять разговор. Здесь, внутри фюзеляжа, можно было хотя бы слышать друг друга — не то, что в открытой всем ветрам кабине, где даже сидящим плечом к плечу пилотам приходилось переговариваться исключительно жестами. Но всё равно к концу беседы мои голосовые связки протестовали против столь неделикатного с ними обращения.
Бортмеханик не считал нужным скрывать что-то от «товарища из органов» (авиаторы были в курсе, что экспедицию опекает ОГПУ), и из его рассказа я узнал, что борт, на котором мы летим — опытный, оснащённый особыми, экспериментальными поплавками. Их специально для нашумевшего в прошлом, 1929-м году перелёта другого ТБ-1 по маршруту «Москва — Омск — Хабаровск — Петропавловск-Камчатский — остров Атту — Сиэтл — Сан-Франциско — Нью-Йорк». Поплавки были с некоторыми изменениями скопированы с немецких, которыми оснащаются «Юнкерсы»; их ставили на «Страну Советов» (такое имя носил «рекордный» самолёт) не на всё время перелёта, а только для преодоления участка от Хабаровска до аляскинского Сиэтла. По возвращении из Америки поплавки сняли и поставили на эту вот машину (тут он постучал кулаком по гофрированной обшивке, отозвавшейся металлическим гулом), и сейчас она состоит в особой 62-й авиаэскадрильи Балтийского флота — как с гордостью поведал мне словоохотливый «бортач», единственная минно-торпедная эскадрилья во всей авиации РККА!
На мой вопрос — какая нелёгкая занесла их с Балтики в этот медвежий угол, собеседник ответил, что мне должно быть виднее. Формально эскадрилья в составе пяти поплавковых ЮГ-1 и ТБ-1П отправлена для апробирования техники в условиях Заполярья, и три «Юнкерса» из пяти действительно сейчас в Мурманске — швыряются, за неимением торпед, учебными бомбами по старой барже, исполняющей роль корабля-мишени. Другие два экипажа, уже два дня, как перелетели в Кандалакшу — и ходят упорные слухи, что всеми этими перемещениями они обязаны как раз чекистам, сумевшим ради каких-то своих никому не ведомых целей надавить на флотское начальство. На моё предположение, что никакими зловещими замыслами тут и не пахнет, и гидропланы на самом деле нужны для того, чтобы обеспечить переброску нашей экспедиции на место, Жора только ухмыльнулся и помотал головой — «знаем, мол вашего брата ГПУшника, разве ж вы правду скажете?»
Возможно, я сумел бы узнать у словоохотливого авиатора ещё больше, но тут один из пилотов наклонился и крикнул, перекрывая гул двигателей: «Приготовиться к посадке!» Самолёт накренился, описывая глубокий вираж; Елена, которую завалило съехавшими набок брезентами, завозилась, чертыхаясь вполголоса — а я, вместо того, чтобы кинуться на помощь любимой женщине, прилип к иллюминатору. Внизу, метрах в пятистах под самолётом, поблёскивала под неярким заполярным солнцем водная гладь. Дальше, над покрытым еловой щетиной берегом, возвышалась серой громадой скала — на ней даже с такого расстояния ясно различалась огромная гротескно-угловатая, чёрная, как антрацит, человеческая фигура.
…Ну, здравствуй, Сейдозеро, место силы. Знать бы ещё, что за сюрпризы ты нам приготовило?..
Развернувшись над озером, самолёт повернул к востоку, где за низким лесистым перевалом просвечивала другая водная гладь, куда шире той, что расстилалась под нами. Пилот сообщил, что «ваш старший приказал садиться в другом месте, до которого лёту осталось минут пять …»
Итак, знакомство с «местом силы» откладывалось. Барченко принял решение разбить основной лагерь экспедиции на берегу соседнего Ловозера — в бухточке с названием «Собачья губа», которую отгораживал с Востока узкий каменистый мыс Арнёрк. Возле лагеря впадала в Ловозеро речушка с непроизносимым саамским названием Сейдъяврйок — если верить карте, она соединяла два водоёма. По северному её берегу тянулась через перешеек на удивление прямая просека, сплошь покрытая мхом и островками мелкого кустарника — видно было, что за тропой следят, не давая ей окончательно зарасти. На вопрос — «кто же тут ходит?» — Барченко, устроивший для нас эту «ознакомительную экскурсию», объяснил, что Сейдозеро местные лопари почитают священным местом. И хотя сами они поголовно православные, не забывают и дедовской веры: — втайне поклоняются Солнцу и носят разные мелкие подношения к каменным глыбам-менгирам, которые называют на свой манер «сейдами».
Один из таких сейдов мы встретили в самом начале недолгого перехода — здоровенная гранитная глыба прямоугольной формы, наводившей на мысль о сознательной обработке. Барченко, остановившись возле сейда, достал из кармана компас и продемонстрировал, что грани его ориентированы по сторонам света.
Как я понял, именно нежелание с первого дня беспокоить лопарей — ставить палатки рядом с их вежами, плюхаться на заветную водную гладь в смердящих газолином и громко тарахтящих жестянках, распугивать непривычных к чужакам оленей (позже всё равно придётся, тут уж ничего не поделаешь), и заставило Барченко разбить лагерь дальше, на Ловозере. Хотя, возможно сыграла роль и настойчивость авиаторов — зеркало Сейдозера было вытянуто длинным языком на северо-запад и зажато между отрогами горного плато Луяврурт, и при сильном боковом ветре взлёт и посадка с него могла доставить немало трудностей. Это сразу напомнило мне горное озеро Гросер-Альпзе, на берегу которого громоздятся руины замкадоктора Либенфельса — зловещее сходство, если вспомнить всё, что там с нами произошло……
Просека плавно поднималась на невысокий перевал, с верхней точки которого открывался вид сразу на оба озера. Здесь мы увидели еще один гранитный сейд, такой же прямоугольной формы со следами обработки на покрытых пятнами лишайника боках. Этот, в отличие от первого, вросшего в грунт, опирался на три камня поменьше — как бы парил над землёй, нигде её не касаясь. Я наклонился: ни травинки, ни клочка мха не было под нависающей глыбой. А вот деревьев вокруг имелось предостаточно, но все они были неживые, давно высохшие, покрытые серой коростой лишайников, растопырившие в стороны мёртвые свои сучья. Ещё одна загадка, а их тут, сдаётся, немеряно…
Барченко тем временем вспомнил о роли экскурсовода и принялся объяснять, что это место на перевале почитается у лопарей особо. На восток отсюда хорошо просматривается Роговой остров на Ловозере, на который по местным преданиям только колдуны и могли ступить. Лопари говорили, что колдуны в течение многих веков свозили на этот остров оленьи рога, и когда шевелили их — на озере поднималась буря.
В противоположной, западной стороне, за водной гладью Сейдозера виден был скалистый берег, и на серых скалах я снова увидал огромную чёрную фигуру «Старика Куйвы». Барченко, перехватив мой взгляд, рассказал, что его спутник по прошлой экспедиции астроном Александр Кондиайн углядел в этой фигуре несомненное сходство с изображением индусского йога в позе “падмаасана”. Уж не знаю, что это за поза такая; по мне, так «старик Куйва» если чем и отличался от обычных наскальных рисунков, то только своими размерами — высоты в нём было метров семьдесят с лишним. Наш «экскурсовод» не упустил случая ещё раз пересказать саамскую легенду, согласно которой этот самый Куйва, ледяной великан, обитавший в древние времена на нагорье Луяврурт, грабил и всяко обижал мирных саамов. За что и был взят в оборот саамскими богами, которые поразили его молниями, ударившими из вод озера. Молнии испепелили древнего беспредельщика, но след остался — вот эта самая фигура, чёрный отпечаток великана на отвесной скале…
К Сейдозеру мы спускаться не стали. До вечера предстояло принять ещё один самолёт — так что повосхищавшись открывающимися с перевала видами и вдоволь полюбовавшись в бинокли на «старика Куйву» мы повернули обратно. По дороге я заметил, что Татьяна немного приотстала от группы и вытащила из-под куртки прутики-искалки. Любопытно, что она тут собирается обнаружить? До места, где предстоит вести поиски отсюда не меньше трёх километров, и ещё надо перебираться через озеро. А вот, поди ж ты — взяла свои загогулины в руки, прикрыла глаза и неслышно шепчет одними губами, словно разговаривая с кем-то невидимым.
В мае солнце за Полярным Кругом почти не заходит за горизонт, и даже в одиннадцать вечера свободно можно читать. И хоть члены экспедиции были донельзя вымотаны погрузками-разгрузками, перелётами и обустройством лагеря, мы все засиделись у костра далеко за полночь. По рукам пошла самогонка, бортмеханик с «Юнкерса» приволок гармошку и запел — сидящие у костра охотно ему подпевали. Потом стали жарить на прутиках хлеб и закупленную ещё в Кандалакше рыбу, а Барченко, глотнув разведённого спирта, снова пустился в рассказы о своей экспедиции. А я просто глядел в огонь и пытался представить, что ждёт меня — всех нас! — ближайшие несколько недель, и не заметил, как заснул здесь же, у костра, сидя на пустом ящике из-под консервов. Спасибо Елене — если бы она вовремя не подхватила меня под локоть, свалился бы прямо в тлеющие угли.
— Вот запрошенная вамм справка, Яков Саулович. — прошелестел адъютант.
— Из Ленинграда? — Агранов взял папку. — Молодцы, оперативно сработали. Ты просмотрел?
Адъютант кивнул. Читать документы, поступающие на имя патрона — если они, разумеется, не несли пометку «Строго лично» — входило в его непосредственные обязанности.
— Только самую суть, пожалуйста.
— На заводе «Красный Путиловец» для нужд экспедиции барченко заказана металлическая конструкция в виде башни высотой семнадцать с половиной метров. — зачастил адъютант. — Конструкция разборная, отдельные части весят не более полутора тонн, причём их габариты строго оговорены. Специалист, которого ленинградские чекисты привлекли для экспертизы, считает, что это сделано для того, чтобы части конструкции можно было перевозить на внешней подвеске больших и грузоподъёмных самолётов вроде бомбардировщиков «ЮГ-1» и АНТ-4.
— Как раз те, что приданы экспедиции из состава авиации Балтфлота… — негромко произнёс Агранов. — Причём для этого пришлось срочно выдумывать учения в Мурманске, которых там отродясь не проводили. Любопытно, любопытно…
Этот факт действительно заслуживал самого пристального внимания — с каких это пор ОГПУ вертит, как хочет, флотскими? Или у заговорщиков и там есть сторонники? В агентурных сводках мелькало что-то насчёт начальника морских сил РККА Муклевича и одного из его замов…
— Ладно, это может пока подождать. Агранов сделал в памяти зарубку — «разобраться», — и постучал по листкам костяшкой согнутого пальца.
— Значит, здесь говорится, что башню проектировали на Красном Путиловце»?
— Да, в конструкторском бюро завода. — подтвердил адъютант. — Для разработки была запрошена из Москвы документация строительной конторы инженера Шухова, того, что проектировал и строил радиовышку Коминтерна. Там какая-то особая конструкция, с которой больше никто в Союзе не работает…
Он справился с блокнотом, который держал в руках.
— Гиперболоидная, вот! С металлической сетчатой оболочкой. Наш специалист уверяет, что такое техническое решение позволяет, во-первых, сильно уменьшить вес самой конструкции, а во-вторых, сэкономить на габаритах отдельных узлов, предназначенных к сборке.
— И то и другое имеет значение, если предполагается транспортировка по воздуху.— негромко произнёс Агранов. — А что насчёт назначения этой башни? Не радиостанцию же они собрались там открывать?
Адъютант снова заглянул в блокнот.
— В перечне оборудования экспедиции указаны два мощных армейских передатчика вместе с разборными антеннами, основной и резервный. Но в дополнительной антенне, да ещё такого размера, они не нуждаются.
— Это всё тот же специалист так говорит?
— Нет, за консультацией обратились к армейским связистам. Они уверяют, что башню можно использовать в таком качестве, но необходимости в этом нет — имеющееся у экспедиции радиоаппаратура вполне «добивает» что до Архангельска, что до Ленинграда, что даже до Москвы. Правда, могут быть сложности из-за особенностей прохождения радиоволн в Заполярье…
— Это можете пропустить. — разрешил Агранов. — Значит, предположений о назначении башни нет?
Адъютант развёл руками. лицо его приобрело виноватое выражение — ещё бы, пришлось разочаровать патрона!
Однако тот вовсе не выглядел разочарованным.
— Хорошо, можете быть свободны. Дальше я сам.
Когда дверь за адъютантом закрылась, Агранов отпер сейф и вытащил папку с надписью «Махаон». Последний отчёт агента, переданный из Кандалакши, лежал сверху.
Так… по мнению «Махаона» Барченко затеял какую-то игру, о которой не считает нужным ставить в известность своих покровителей из ОГПУ. Причём Гоппиус, его помощник, наверняка в курсе. Кстати, это именно он разрабатывал техзадание для башни — она должна послужить «концентратором нейробиотической энергии», которую Барченко намерен использовать при открытии Порога Гипербореи. Выходит, специалисты правы: подсоединять к башне будут вовсе не радиоаппаратуру, а установку из лаборатории Гоппиуса, доставленную из Москвы — разумеется, когда её соберут и должным образом откалибруют.
Это словечко, «откалибруют», использовал «Махаон», и оно вызвало у Агранова, сугубого гуманитария, глухое раздражение — как бывало всякий раз, когда заходила речь о сложных технических материях.
Дальше «Махаон» сообщал, что части башни будут прибывать на станцию Кандалакша по железной дороге, после чего их перебросят в лагерь экспедиции по воздуху. Это должно занять около двух недель, и за это время Барченко со своими подопечными должен найти место для установки башни — оказывается, её ещё и ставить нужно не где попало, а в строго выверенных местах.
Ладно, это всё детали. Те самые, технические, от которых Яков Саулович впадал в сонное оцепенение и старался поскорее перескочить на другую тему. Вот, к примеру, интереснейший нюанс: по мнению «Махаона», Барченко только делает вид для Бокия, что продолжает заниматься его «мертвяками», а на самом деле затеял свою игру. Но проникнуть в его замыслы агенту пока не удалось. Лучше всего было бы, делает вывод «Махаон», прямо там, на месте организовать похищение одного из доверенных сотрудников Барченко, спецкурсанта по фамилии Карась. Доставить его в Москву и уж тут хорошенько допросить, вытрясти все подробности. Сделать это совсем несложно — сотрудники экспедиции часто прогуливаются по окрестностям лагеря, и исчезновение семнадцатилетнего парня легко спишут на несчастный случай — например, утонул или стал добычей медведей или волков, которых в тех краях хватает. Осуществить «изъятие» и транспортировку Карася могут члены опергруппы. Они на месте, в десятке километров от лагеря экспедиции, ждут в надёжном убежище, когда «Махаону» понадобится их помощь.
Агранов закрыл папку и в задумчивости потёр переносицу. Пожалуй, в предложении агента есть смысл. Если этого Карася удастся разговорить, можно будет понять, наконец, что именно затеял Барченко — и сделать соответствующие выводы.
— Майна! — уоррент-офицер махнул рукой, подавая сигнал матросу у лебёдки.
Заурчал электромотор, стрела кран-балки повернулась. Подвешенный под ней гидроплан поплыл вниз, пока не коснулся днищем воды. Матрос с ожидавшей шлюпки ловко вскарабкался на верхнюю плоскость и стал там возиться, отцепляя грузовые тали. Кроули наблюдал за ним — без особого, впрочем, интереса.
— Так мы полетим прямо отсюда?
«Пегасус» уже третий день отстаивался в глубине норвежского Варангер-фьорда[1]. Кроули и Джоунс перебрались на него после рандеву с «Каледоном», состоявшемся три дня назад на рейде Киркенеса, и с тех пор гидроавианосец так и торчал на траверзе Гандвика, раз за разом отрабатывая сборку, спуск и приём гидропланов. Крейсер же занял позицию милях в десяти к Осту — стерёг вход в залив.
— Можно было бы и отсюда. — ответил Джоунс. — Но тогда придётся прокладывать извилистый маршрут, в обход населённых пунктов. Их тут, конечно, очень мало, но всё же есть — а мы ведь не хотим, чтобы какой-нибудь охотник или оленевод заметил самолёты с опознавательными знаками RAF на плоскостях?
Кроули пожал плечами, но не ответил — не хватало ещё забивать себе голову какими-то там оленеводами! Джоунс улыбнулся самыми уголками губ.
— К тому же, норвежцы будут не в восторге, если английские гидропланы, взлетев в их территориальных водах, нарушат границы Советов. Вообще-то, их можно понять: соседи, приходится считаться, тем более, что русские постоянно создают проблемы их рыбакам. Так что придётся сделать изрядный крюк — обойти Мурманск морем и выпустить самолёты примерно здесь…
Кроули наклонился к карте, засунутой под целлулоид планшета.
— Это место примерно на полпути между Мурманском и проливом, соединяющим Баренцево море с Белым?
— Горло, Алистер. Или «гирло» — так его называют русские. Гирло Белого моря.
— Постараюсь запомнить. — недовольно буркнул Кроули. — Так я прав?
— Совершенно правы, Алистер. Вижу, вы наконец-то научились читать карты.
Оккультист скривился — похвала в устах собеседника прозвучала с плохо скрываемым покровительственным оттенком. Но как быть, если в этих морских картах сам чёрт ногу сломит? То ли дело яркие и понятные любому дилетанту схемы из туристических буклетов фирмы «Кук и сыновья», которыми ему только и доводилось пользоваться до сих пор…
— Так вот, нам нужен мыс Чёрный. — продолжал Джоунс. — Здесь имеется подходящий залив, на русских картах он отмечен, как «Восточный Накуевский». Место удобное — мыс отгораживает залив от северо-восточных ветров, которые в мае дуют довольно регулярно. К тому же в заливе не бывает высокой волны, а значит, гидропланы можно поднимать почти при любой погоде.
— На берегах залива никто не живёт? — осведомился Кроули. Действительно, на карте не было никаких значков, которые можно было бы принять за поселение или, тем более, город.
— На самом мысу, кажется, есть метеостанция. На ней постоянно дежурит человек десять — передают ежедневные сводки погоды.
Оккультист нахмурился.
— И вы не опасаетесь, что они сообщат… пограничникам, к примеру? Вы же сами говорили — не нужно, чтобы нас заметили!
— Нисколько не опасаюсь. Телефонной связи там нет и не будет ещё лет сто; что же до рации — то радиоустановка «Каледона» достаточно мощная и при необходимости забьёт эфир помехами. А хоть бы и сообщили — чем нам-то это может грозить? Вы же сами видели в Киркенесе пограничное русское корыто — а это, заметьте, самый крупный из их сторожевиков. Один залп главного калибра — и русские отправятся кормить рыб!
— Но, Джоунс, это же международный инцидент!
Новая усмешка — на этот раз презрительная.
— Где, в этой забытой Богом дыре? Не смешите меня, Алистер! Прежде, чем русские что-то узнают, пройдёт не одна неделя.
— Но они пошлют протест, ноту — или, как это называется?..
— Форин Офис ответит, что Англия не имеет к инциденту никакого отношения. Свидетелей, как вы понимаете, не останется — командир крейсера об этом позаботится. Да кто вообще будет слушать русских?
— Но Лига Наций…
— Они в ней не состоят.
— Хорошо, не будем об этом. — Кроули повернулся к леерам спиной и поднял повыше воротник пальто. — Как вы представляете себе наши дальнейшие действия? Ну, когда мы доберёмся, наконец, до этого озера?
— Это уже вопрос к вам, Алистер. Кто у нас руководитель экспедиции?
Оккультист скривился, словно от зубной боли.
— Эти ваши шуточки Джоунс, … сколько можно?
— Я серьёзен, словно приговорённый к петле. — в глазах моряка, опровергая это утверждение, плясали лукавые чёртики. — Всё, что касается научной, так сказать, части нашего предприятия, целиком на вас. Моё дело организация и обеспечение безопасности…
-…и постановка задачи, не так ли?
— Кто платит, тот и заказывает музыку, как говорят наши заклятые друзья американцы. — ответил Джоунс. — Они, конечно, в массе своей неотёсанные болваны, но иногда умеют сказать удивительно точно. Но это не наш с вами случай — цели экспедиции оговорены заранее, осталось лишь определить методы, которыми мы их достигнем. А это, как я уже имел случай отметить, целиком ваша забота.
— И вы не будете вмешиваться в мои распоряжения?
— Я же не хочу пустить псу под хвост усилия последних нескольких месяцев и кучу денег, которое Адмиралтейство с кровью оторвало от своего бюджета на эту затею. Так что, можете быть спокойны, слова поперёк не скажу. Если, конечно, вы не затеете что-нибудь, выходящее за рамки… хм… нашей компетенции.
— Например? — Кроули сощурился. Джоунс посмотрел на него с интересом.
— Ну, скажем, если вы распорядитесь отловить пару дюжин тамошних аборигенов — они, кстати, называют себя «саамы», — чтобы превратить их в зомби по методу несчастного герра Либенфельса — не могу обещать вам своего содействия.
— А что, если мне всё же понадобится… — Кроули на секунду замялся.— Что, если мне будет нужен человеческий материал? Древние ритуалы нередко требуют человеческих жертв. Вот, к примеру, ацтеки…
— Прошу вас, без подробностей. — поморщился Джоунс. — Мне, знаете ли, пришлось провести некоторое время в Сингапуре, и я немало наслушался там о кровавых обычаях островитян-малайцев.
— Тогда тем более, должны понимать, что может возникнуть необходимость…
— Если она возникнет, постарайтесь обойтись членами русской экспедиции. — посоветовал моряк. — Так и так придётся от них избавляться, вот пусть наши парни их переловят и доставят вам тёпленькими и готовыми к употреблению — любому, по вашему выбору. Глупо ведь оставлять свидетелей, тем более, что у меня на этот счёт имеются прямые указания.
— Чьи? — Кроули в упор посмотрел на собеседника. — Впрочем, вы всё равно не скажете…
— Рад, что вы это понимаете. Итак?..
— Что — итак?
— Чем вы собираетесь заняться в первую очередь?
— Погодите, Джоунс. — оккультист сделал нетерпеливый жест. — Скажите сначала: у вас есть какие-нибудь ещё сведения о русской экспедиции? Скоро они будут на озере?
— Наш человек сообщил, что экспедиция покинула Москву неделю назад. Большую часть пути они проделают по железной дороге — сначала до Петербурга и дальше, по ветке на Мурманск, до станции с чудовищным названием Кан-да-лак-ша.
Это слово он выговорил медленно, старательно, по складам.
_ На станции они выгрузят свои пожитки — в сообщении нашего агента особо указано, что русские тащат с собой гору научной аппаратуры и какие-то громоздкие металлические конструкции, смахивающие на разборную причальную мачту для дирижабля. Это, кстати, наводит на мысль: уж не собираются ли они наладить снабжение экспедиции по воздуху?
— Разве такое возможно? — Кроули поглядел на собеседника с беспокойством. — Признаться, я полагал, что у большевиков нет своего воздушного транспорта.
— Могу поставить гинею против бутылки из-под виски, что самолёты в тех краях в последний раз видели году в двадцатом — и это были английские гидропланы с нашего «Пегасуса». — Но в любом случае, заключительные миль сто своего путешествия русским придётся преодолевать пешком — и, заметьте, с тяжёлым грузом. Дорог в тех краях нет, и никогда не было, местность просто ужасная. По воде от ближайшей станции не добраться, так что не стоит беспокоиться, раньше, чем недели две-две с половиной полторы русские на озеро не попадут.
Кроули удовлетворённо кивнул.
— Что ж, значит, у нас будет время обшарить берега до их появления.
— Возможно, имеет смысл уступить первое место в этом забеге? Пусть начнут поиски, а мы потом явимся и посмотрим, что они смогли там накопать.
— С одной стороны это представляется разумным, Джоунс. — теперь в голосе Кроули звучала неуверенность. — А с другой — вдруг они найдут что-то такое, из-за чего с ними будет уже не совладать?
Моряк дёрнулся, будто его кольнули шилом пониже спины — прямо сквозь тёмно-синий офицерский плащ.
— Вы о чём, Алистер? Что такого они могут там найти?
— В том-то и дело, что не знаю. — Кроули втянул голову в плечи и поднял воротник пальто, словно хотел спрятаться от чего-то, видного только ему. — У меня нет ответа на ваш вопрос, Джоунс, и это пугает меня больше всего.
[1]Вара́нгер-фьорд — залив в Баренцевом море, между российским полуостровом Рыбачий и норвежским полуостровом Варангер. Самый восточный фьорд Норвегии.
Скалистый язык отрога Кэулнюн протянулся к озеру от нагорья Куйвчорр, и в самом его основании, шагах в пятидесяти от кромки воды мы устроили временную стоянку, покинув лопарский чум, в котором провели нашу первую ночь на Сейдозере. Чёрная фигура почти нависала над головами — с такого расстояния её контуры теряли всякое сходство с человеком, но проводника-лопаря, носившего вполне саамскую фамилию Ковуйпя вместе с русским именем «Ивашка» (он гневно отвергал наши попытки назвать его более уважительно — Иваном или, на худой конец, Ваней) это ничуть не успокаивало. Местный обитатель, знавший Ловозерские тундры, как свои пять пальцев, он слушать не хотел пришлых московских умников, объяснявших что-то насчёт дедовских суеверий, которым не место даже на такой глухой окраине Советской России. «Плохое тут место, злое, — твердил Ивашка. — Старик Куйва из скалы глядит, беда будет!» А когда глупые чужаки всё же не послушали — махнул безнадёжно рукой, взял лодку, да и поплыл через озеро, где в двух вежах ютились четверо лопарей-рыбаков, единственные обитатели Сейдозера. Ну не желал он задерживаться на ночь возле места гибели древнего ледяного великана, обижавшего его далёких предков-саамов. Он проделывал это каждый вечер, а по утрам приплывал назад, и всякий раз удивлялся, что мы ещё на месте, живы и в здравом уме… насколько вообще могут быть в здравом уме люди, по своей воле приближающиеся к «Старику Куйве».
Таким образом, кроме проводника в лагере остались: я, Татьяна, Марк (сколько изворотливости и фантазии понадобилось, чтобы убедить Гоппиуса включить его в группу!), сам Евгений Евгеньевич в роли начальника, один из его лаборантов да двое пограничников, выполнявших роль охраны и, заодно, подсобных рабочих. Кроме нас семерых имелась ещё и собака — большой, ярко-рыжий с белыми подпалинами, кобель, похожий на карело-финских лаек, только что покрупней. Пёс этот перебежал к нам, бросив навещавших базовый лагерь лопарей, которые к моему удивлению не возражали против столь наглого увода их хвостатой собственности. Звали беглеца Пьеннэ, и сопровождавшие экспедицию погранцы, недолго думая, переиначили непривычное для русского уха слово в «Пьяный». И только потом мы случайно выяснили, узнали, что «пьеннэ» на лопарском наречии означает просто «собака». Давать имена собственные что собакам, что оленям у лопарей не принято, но к «Пьяному-Пьеннэ» кличка прилипла — правда, вскоре она как-то сама собой трансформировалась в «Алкаш», но пёс и на это неблагозвучное прозвище отзывался вполне охотно. Особенно подружился он с Татьяной, и когда мы отправились на Сейдозеро — увязался вслед за нашей группой. И, оказался единственным, кто выразил солидарность с проводником Ивашкой, когда тот уговаривал нас сменить место стоянки. Пёс выл, рычал, гавкал на «старика Куйву», тянул Татьяну подальше от страшной фигуры, вцепившись в рукав её фуфайки, сам несколько раз запрыгивал в лодку — и всё же каждый вечер оставался в лагере, преодолевая собачий страх перед неведомым.
Целыми днями Татьяна в сопровождении Алкаша ходила по берегу озера со своими прутиками-искалками, а следующий за ней Гоппиус, наносил на самодельную карту массу пометок, долженствующих означать уровень реакции «биолокаторов». Оказывается, ещё на Мамоновой даче они выработали систему значков, обозначающих уровень «ауры», которую улавливала с помощью своих цыганских прутиков девушка, а так же «пеленги» — направления, в которых этот уровень повышался. По вечерам же, когда измотанная Татьяна, едва проглотив ужин, забиралась в спальный мешок и проваливалась в сон, Гоппиус ещё долго сидел над картой, пытаясь с помощью триангуляции определить наиболее перспективные участки для поисков на следующий день. Что касается меня, то днём я сопровождал Татьяну, усиливая своим присутствием её способности. Вечером же либо помогал фиксировать на бумаге результаты дневных исследований, либо вместе с Марком, которого Гоппиус, видимо, в отместку за нашу настойчивость, назначил бессменным дежурным, возился по хозяйству.
Сегодня такой возни было особенно много. Днём, ещё до нашего возвращения, из базового лагеря пришёл «конвой». Так мы называли маленькие караваны из двух-трёх оленей с погонщиками-лопарями под охраной пары погранцов, доставлявший провизию и прочие необходимые вещи. Лопари заявились в базовый лагерь сразу же после нашего прибытия на Ловозеро, и Барченко, имевший по предыдущим экспедициям опыт общения с этим народом и даже немного понимавший их наречие, подрядил лопарей возить грузы и снабжать экспедицию олениной и рыбой. Платили за это по здешним меркам щедро — мукой, солью и патронами для трёхлинейных карабинов. Я сдуру предложил включить в обменный фонд самогонку, которой в Кандалакше было хоть залейся, но нарвался на гневную отповедь начальника экспедиции: «Как вам не стыдно, юноша! Лопари — они же как дети спаивать их это надо вовсе совести не иметь!» Что ж, придётся этим детям тундры обойтись без огненной воды — может, оно и к лучшему…
Часть из доставляемых с каждым «конвоем» грузов мы забирали для повседневных нужд, а остальное складировали под сооружёнными из жердей и лапника навесами-балаганами. Разведка, которую вела наша группа, была лишь предварительным этапом— предполагалось, что когда будет определено нужное место, сюда переместиться большая часть экспедиции вместе с научным оборудованием. А ещё — десяток рабочих, которым предстояло монтировать «вышку», громоздкую решётчатую конструкцию высотой с шестиэтажный дом, заказанную на одном из ленинградских механических заводов. Вышку эту в разобранном виде доставили по железной дороге в Кандалакшу, откуда ей предстояло — опять же, по частям — перелететь сюда по воздуху.
Всё это железо — и вышка, и установка Гоппиуса, которую он собирался к ней присоединить — требуется на главном, заключительном этапе наших работ. С их помощью предстоит сформировать направленный поток особой энергии, объединив для этого наши, пяти спецкурсантов и Елены, нейроэнергетические ауры. Будучи надлежащим образом нацелен, этот поток сможет пробить защиту, укрывающую с незапамятных времён Гиперборейский Порог — и вот тогда…
Что будет «тогда» — никто из нас не имел ни малейшего представления, и даже сам Барченко изъяснялся на этот счёт туманно, обиняками. С первого же дня он засел в своей палатке с Карасём, перевалив все организационные заботы на Гоппиуса. Они пытались выискать в
Почему, отчего? Никто не смог бы ответить на этот вопрос, но все были уверены, что малейшая ошибка запросто может обернуться катастрофой, по сравнению с которой резня, учинённая в замке Либенфельса сорвавшимися с цепи зомби покажется детским утренником.
Новости, доставленные «конвоем», вместе с мешками и ящиками, оказались не самыми вдохновляющими. Пропал Карась. Как выяснилось в процессе расследования, последний раз его видели вечером, когда он уже за полночь выходил из палатки Барченко, где они по многу часов кряду сидели над расшифровками древних текстов. С утра его нигде не оказалось. Забили тревогу; Барченко отправил на поиски старшину Ефимыча с двумя пограничниками, потом припахал лопарей, подключив, заодно, и Елену свет-Андреевну с её медными проволочками-биолокаторами. А когда все эти усилия не дали результата, отправил с очередным конвоем депешу с требованием немедленно — немедленно, вы слышите? — вернуть в лагерь Татьяну, чтобы и её подключить поискам особо ценного сотрудника.
Но тут случился облом. Конвой пришёл на Сейдозеро после обеда, часа в четыре пополудни, когда поисковая партия в составе меня, Гоппиуса, Татьяны и одного из погранцов, уже отправилась к осыпи под скалой «Старика Куйвы». Накануне там удалось нащупать многообещающие пеленги, и Марк (он оставался в лагере за старшего) категорически отказался посылать второго пограничника, чтобы вернуть нас назад. Причём самоуправством тут и не пахло — Гоппиус, хорошо представляющий, как легко сбить рабочий Татьянин настрой, и каких усилий ей стоит нужная концентрация, категорически запретил мешать процессу.
Посланцам пришлось дожидаться возвращения группы до вечера — и, как оказалось, напрасно. Татьяна вымоталась настолько, что нам с пограничником пришлось нести её назад в сооружённых из плащ-палатки и пары жердей носилках. Ни о какой отправке в лагерь на Ловозеро в таком состоянии не могло быть и речи. К тому же оба, и Гоппиус и девушка, буквально кипели энтузиазмом — обнаружился особенно перспективный «след», и с утра они собирались начать как раз с него. Услыхав о предстоящем отъезде, Татьяна заявила, что, она вообще-то готова, только пусть начальство потом пеняет на себя. Несмотря на крайнее истощение своих паранормальных способностей, она сумела сохранить отпечаток обнаруженного «следа» в своей ауре — но если её заставят сейчас искать этого болвана Карася (нашёл время пропадать!) то все усилия пойдут насмарку и начинать придётся с нуля.
Услыхав это, Гоппиус потребовал, чтобы Татьяну тут же, немедленно оставили в покое, а с «конвоем» на Ловозеро отправится он сам — и самолично разъяснит начальнику экспедиции всю абсурдность его требований. На том и порешили: Гоппиуса усадили верхом на оленя (всё же он, как и остальные, целый день карабкался по крутым осыпям и изрядно устал) и отправились в обратный путь. За старшего в лагере он оставил меня со строгим указанием: первую половину завтрашнего дня посвятить исключительно отдыху.
Проводив «конвой», мы с энтузиазмом взялись за выполнение распоряжения начальства — а именно, хорошенько отдохнуть. Уселись у костра, стали жарить на углях ломтики оленины. Погранец после недолгих колебаний извлёк из вещмешка фляжку, в которой что-то призывно булькало; самогонка пошла по кругу, приводя нас в окончательно расслабленное и благостное состояние. Марк сходил в палатку и принёс гитару — её мы раздобыли ещё в Москве и прихватили с собой — и вручил мне.
Скалистое плато, нависающее над нами, называлось вовсе не Хамар-Дабан, а Куйвчорр. Но — какая разница? Ноги гудели точно так же, как если бы мы отшагали два-три десятка вёрст по горным тропам Прибайкалья, где мне в той, другой жизни тоже довелось побывать и вволю побродить с карабином на шее и абалаковским рюкзаком на спине, мурлыча под нос песню Юрия Визбора. Хотя у него и про здешние места песен хватает, можно и их припомнить при случае.
Низкая седловина перевала, через который тянулась просека к Ловозеру, ясно рисовалась на светлом фоне неба — полярная ночь, хоть читай мелкий текст, хоть крестиком вышивай! Где-то там ещё плетётся по тропе наш «конвой» и Гоппиус борется со сном, проклиная и вонючего «олешку», на котором ему приходится трястись, и истерику, устроенную Барченко из-за пропавшего Карася. Куда он, в самом деле, денется? Конечно, хищники в этих краях есть, но ведь сейчас май, пищи достаточно — и с чего им подходить к пахнущему дымом и оружейной смазкой логову двуногих? Не шальные же они, в самом деле… К гадалке не ходи — Карась наверняка перебрал с вечера самогонки и проспал под кустиком до обеда. И Гоппиус, заявившись в лагерь, наверняка увидит его — похмельного, с опухшей, искусанной комарами физиономией и чрезвычайно всем этим недовольного.
— Поиски идут, тащ начэкспедиции. Результатов пока нет.
Барченко посмотрел на старшину с неудовольствием.
— Удивляюсь вам, товарищ старшина. Шестеро пограничников, люди бывалые, служите не первый год — и не можете отыскать одного-единственного пропавшего парня?
Ефимыч развёл руками.
— Не можем, тащ начэкспедиции! Да и как искать-то? Собаки нет, а на каменистых россыпях — какие следы? Нашли, вроде, отпечаток подошвы дальше, по берегу, но чей он — поди, пойми! Ваших снаряжали с одного склада, ботинки у всех одинаковые…
О том, что половина его подчинённых первогодки, толком ещё не хлебнувшие службы, старшина Ефимыч распространяться не стал. Штатские — что они в этом понимают?
— Ладно, продолжайте. — разрешил начальник экспедиции.— Лопарей опросили?
— А как же! Кстати, они рассказали, что вроде, видели сегодня утром аэроплан — далеко отсюда, в северной оконечности озера.
— Аэроплан? — Барченко оживился. — Что же вы сразу не доложили? А говорите, нет никаких результатов!
— Так, тащ начэкспедиции, мы же ищем вашего помощника! При чём тут аэроплан, который лопарям наверняка почудился? Народ, известное дело, дремучий, тёмный — самолёты наши впервые в жизни увидели, и теперь они им повсюду мерещатся!
— Кто именно из лопарей видел самолёт?
— Пяйвей и Давыдка Кавнеев. — ответил старшина. — Я их расспросил — перепуганы оба, к тому же русского почти не знают, а я ихнюю речь понимаю плохо, с пятого на десятое. Сумел только разобрать, что Пяйвей видел большую лодку с крыльями на воде, возле северного берега острова Курга. А Кавнеев говорит, что та же крылатая лодка пролетела над островом, развернулась и ушла.
— В какую сторону, Канвеев не сказал?
— Нет. Говорит: испугался шибко, лег на землю. Думал, помирать придётся.
Барченко нахмурился.
— А что, они так и сказали: «видели, мол, лодку с крыльями»?
— Вроде, да. — кивнул командир пограничников. — Хотя я не всё понял — по-своему лопотали, черти нерусские…
— Любопытно, весьма любопытно… — Барченко нахмурился. — Самолёты, которые нас сюда доставили — поплавковые, все три, и на лодку с крыльями совсем не похожи. Может, не наши?
— Откуда им тут взяться, не нашим-то?
— Пожалуй. А может, кто-то из наших туда залетел?
— На кой им это сдалось? Разве что случайно — они каждый день мотаются между Кандалакшей и Ловозером, могли и взять немного к северу. Надо бы расспросить лётчиков, а вообще-то — ерунда, конечно, лопари что-то напутали.
— Может, и так. Но ведь Пьяйвей говорил, что крылатая лодка седела на воде, верно?
Пограничник кивнул.
— Вот что: отправьте-ка туда двух-трёх ваших бойцов. Пусть возьмут лодку, припасы на пару дней, проводника из лопарей — и обшарят хорошенько этот остров… как его бишь?
— Курга.
— Вот-вот, его пусть и обшарят на предмет недавних стоянок. Знаете, всякие там кострища, следы от лодок на песке...
Знаю, Александр Васильевич, всё знаю и сам отправлюсь с нарядом. — недовольно сказал старшина. Московский гость конечно, начальство, но не хватало ещё, чтобы всякие очкастые умники учили его, как нести службу. — Всё сделаем, как положено. Но, как по мне, это перестраховка. Ну откуда здесь чужие самолёты, сами подумайте?
Барченко пристально посмотрел на собеседника, отчего тому сразу сделалось неуютно. Недаром болтали бойцы, подумалось Ефимычу, что московский учёный знается с нечистой силой, и именно её собирается искать на берегах проклятого Сейдозера…
— Вы правы, ниоткуда. А всё же, бережёного бог бережёт, знакомы с такой поговоркой? И вот что ещё: возьмите с собой нашу сотрудницу, товарища Коштоянц. Пусть она тоже поищет… своими методами.
— Это здесь… выдохнула Татьяна и качнулась на подгибающихся коленях. Я подхватил её под локоть и сквозь грубую ткань куртки ощутил мелкую дрожь.
— Здесь. — повторила она почти шёпотом. — Дальше можно не искать. Вот прямо тут, я уверена…
И ткнула зажатым в руке прутиком «искалки» в крутую каменистую осыпь, сползающую от подножия скалы к воде. Странная это была осыпь: ни травинки, ни чахлого кустика между камнями, в отличие от таких же осыпей справа и слева по склону — они-то могли похвастаться пусть не слишком буйной, но всё же растительностью. А ещё цвет камней был другой, не светло-серый, как по всему берегу, а гораздо темнее — благодаря этому осыпь издали смотрелась как грязный потёк на светлом фоне. Другое тёмное пятно маячило метрах в трёхстах дальше по берегу и значительно выше — это «Старик Куйва» собственной персоной наблюдал за нами со своей скалы. Вдоль позвоночника пробежались ледяные коготки озноба, и я, воровато оглянувшись на спутников — не видят ли? — трижды сплюнул через левое плечо.
На берегах Сейдозера, в окружающих его ущельях и скальных отрогах, мы работали уже третьи сутки. НА второй день, к вечеру, мы обнаружили в одном из ущелий нечто загадочное: рядом с сейдами, там и сям пятнами лежащими на склонах, высилась желтовато-белая колонна, смахивающая на гигантскую восковую свечу, вроде гигантской свечи, а рядом с ней здоровенная, обтёсанная в форме куба, каменная глыба. На другой стороне отрога с севера угадывалась изрядных размеров пещера, а рядом с ней — каменная кладка, напоминающая замурованный склеп. Татьянины «искалки» живо отреагировали на находку — но, стоило приблизиться к загадочным объектам поближе, как прутики словно потеряли свою силу и безжизненно заколебались в Татьяниных ладошках, ставя жирный крест на нашем энтузиазме. Пришлось поворачиваться и тащиться вниз, к воде, откуда предстояло начать всё заново…
Я обернулся. Наш четвероногий спутник застыл шагах в десяти позади нас, у края осыпи, словно не решаясь перейти поставить лапу на её камни.
— Ну что ты, ничего тут страшного… — я хотел погладить Алкаша, но пёс издал низкое горловое рычание и попятился. Ему тоже не нравилось это место — он постоянно озирался, рычал, подскуливал, а пару раз даже порывался выть, совершенно по-волчьи.
— Вот и Барченко в статье о прошлой экспедиции писал, что их собаки тоже пугались некоторых мест, вроде сейдов, заваленных пещер или дороги, выложенной каменными плитами. — сказала Татьяна. — Раз Алкаш так реагирует на эту осыпь, значит, с ней что-то нечисто. Похоже, мы нашли, что искали!
— Можешь ещё раз показать? — попросил я. — Ну, как прутики твои реагируют…
Когда мы вышли на подозрительную осыпь, оба «биолокатора» в её руках синхронно повернулись на девяносто градусов, указывая на её верхнюю часть. Татьяна охнула от удивления — ни разу ещё заветные прутики не реагировали так бурно.
— Хочешь, как вчера, меня на себе назад тащить? — сощурилась девушка.
— Так сильно устала?
— И даже ещё сильнее.
— Жаль, Евгения Евгеньевича нет. — посетовал Марк. Он снял куртку, сложил в несколько раз и положил на камень. Татьяна, благодарно кивнув, села. — Столько дней ковырялись впустую весь северный берег обшарили. А стоило ему уехать — так сразу и нашли! Обидно ему будет…
— Ничего, как-нибудь переживёт. — отозвался я. — Может, это вообще из-за него мы столько времени впустую потратили? Какие-нибудь помехи от него исходят... А что, столько времени со своей аппаратурой в подвале просидел — вполне мог чем-то таким пропитаться. Излучением каким-нибудь или аурой… нейроэнергетической! А теперь она Татьяниным «искалкам» мешает!
Я намеренно молол откровенную чушь, провоцируя собеседника на весёлый спор — но тот явно не собирался влезать в дискуссию. Сегодня Марк, воспользовавшись отсутствием начальства, отбывшего на разборки в базовый лагерь, отправился с нами. На хозяйстве мы оставили на второго пограничника и проводника-Ивашку. Тот, узнав, куда мы собираемся идти, устроил форменную истерику: хватал нас за руки, лопотал, мешая лопарские и русские слова, из которых мы разобрали только: «худо будет!», «Старик Куйва…» и «помрёте, однако!»
— Нашёл, о ком жалеть! — хмыкнул я. — Хоть денёк отдохнём от его занудства. Тань, ты посиди пока с Марком, а я местечко это вешками помечу, на кроки нанесу — и будем возвращаться. Сама-то дойдёшь или, правда, нести?..
Татьяна замолчала, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Дойду, наверное. Шинели-то у вас всё равно нет, на чём нести собрался?
Марк тут же стал рассуждать, что носилки можно соорудить и из наших с ним курток, а я полез вверх по осыпи, зажав под мышкой связку прутьев с привязанными к ним с тряпками. Татьяна не ошибалась, я ясно это ощущал, и не спрашивайте, как — селезёнкой, печёнкой или другими какими-нибудь внутренними органами, отвечающими за пресловутое шестое чувство. Просто знал — это здесь.
Всё это я изложил спутникам, когда закончил возиться с вешками. Татьяна к тому времени уже немного передохнула — и предложила сразу после ужина отправляться в базовый лагерь, на Ловозеро, чтобы порадовать Барченко. Я не возражал, мне и самому нужно было побывать там. Отправив проводника Ивашку за оленями (Татьяна не вполне ещё восстановила силы, пеший переход был бы для неё слишком серьёзным испытанием), я запихнул в полевую сумку-планшет кроки со свежими, сделанными сегодня пометками. Пёс, довольный тем, что мы покинули страшное место, крутился возле Татьяны и выпрашивал подачку, А вот Марк сидел и дулся — я, на правах старшего, объявил, что он остаётся ждать нас в лагере. И пусть с утра, чтобы не терять времени даром, размечает место для будущих построек. Когда мы вернёмся — каждая минута будет на счету.
— Нашли, товарищ Коштоянц! За губой, в ельнике — стоянка! Сам обнаружил, и бойца там оставил, стеречь.
Вообще-то старшина-пограничник не обязан был докладывать. Но — почему бы не исполнить пустяковую просьбу красивой, вежливой, да ещё и образованной женщины? В Кандалакше, где он прослужил три с половиной года, (редкие поездки в Мурманск не в счёт) таких днём с огнём не сыщешь. Хотя, конечно, засматриваться на заезжую москвичку (или откуда она там?) — это для молодых, а при его годах и должности, вроде как, и несолидно…
Елена встала с бревна, старательно отряхнула юбку от налипшего мусора и клочков сухого мха.
— Что ж, ведите Семён Ефимыч, показывайте!
— Отведу, чего ж не отвести? — засуетился старшина. — Только вы бы того, переобулись, если есть во что. Берег тут заболоченный, башмачки свои изгваздаете!
— Ничего, я привычная. — Елена подхватила со дна лодки небольшой саквояж. — Да и переобуваться не во что, всё в лагере осталось. Ну, ведите, где там это ваше болото?
Остров Курга, самый крупный на Ловозере, имел в длину вёрст семь, и на треть состоял из болот — мелких, укрытых пластами мха, из которых то тут, то там, торчали серые, в чёрных пятнах лишайников, валуны. Оставшиеся две трети острова занимал редкий, хилыый лес, крошечные озёра, да торчала над ёлками да берёзами пологая верхушка горы Чёрная Варака. У её отрога, в жидком ельнике, покрывающем берега заливчика Летняя Курга (Ефимыч назвал его на местный манер, «губа») и была обнаружена неизвестно чья стоянка. Идти туда было недалеко, но старшина сделал изрядный крюк вдоль кромки болотины, стараясь избавить московскую гостью от необходимости прыгать по кочкам.
Оказавшись на месте, старшина отдал винтовку дожидавшемуся их бойцу, а сам, согнувшись в три погибели, стал исследовать кострище и почву вокруг. Елена смотрела на эту сцену, едва сдерживая улыбку — старшине сейчас не хватало увеличительного стекла на ручке да каскетки британского фасона, чтобы походить на сыщика из рассказов Конана Дойля.
— Человек пять тут было, и ушли они не меньше полусуток назад, угли в кострище холодные. — заявил он, закончив изыскания. — Это не местные, приезжие с материка. Следы оставлены не сапогами — подошвы рубчатые, а такой обуви тут отродясь ни у кого не было. И вообще, лопари и русские охотники-промысловики, стоянки свои совсем иначе устраивают. Пришлые это, так и запишите, товарищ Коштоянц!
И покосился на блокнотик, который Елена извлекла из саквояжа.
— Запишу. — она кивнула. — Семён Ефимыч, у меня к вам просьба. Скажите бойцам, чтобы не шумели — лучше всего, если даже разговаривать не будут. Это ненадолго.
— Слыхал, Федор? — старшина цыкнул на одного из пограничников. — Язык свой длинный прикуси, а ежели хоть словечко скажешь — в нарядах настоишься!
Женщина щёлкнула блестящими шариками, запиравшими саквояж, и на свет появились два куска медной проволоки со спиралями на одном конце и Г-образным изгибом на другом. Вслед за ними она вытащила две точёные деревянные рукоятки, вставила проволочки в них.
— И ещё… — она строго посмотрела на пограничников, с интересом наблюдавших за этими приготовлениями. — Пожалуйста, отойдите от меня шагов на пять, и постарайтесь не приближаться, пока не разрешу. Мне нужно сосредоточиться.
Маршрут чужаков, устроивших стоянку, прослеживался вполне отчётливо, и Елена шла по нему, как бладхаунд по кровавому следу подстреленного зверя. Идти пришлось не далеко — шагов двести через жидкий ельник, и они вышли к озеру. Западный берег едва просматривался в тумане километрах в трёх с половиной, но сейчас Елену заинтересовало другое — вдавленный в песок отпечаток чего-то вогнутого и будто, разделённого надвое острым ребром.
— Днище лодки? — спросила она, обращаясь к старшине. Тот присел на корточки и принялся ковырять песок пальцем.
— Оно самое и есть. — вынес он вердикт. — а у вас острый глаз, товарищ Коштоянц!
— Можно просто Елена. — улыбнулась женщина.
— Не положено. — старшина нахмурился. — Порядок должен быть, потому как служба!
— Как скажете, Семён Ефимыч. — Елена одарила его новой улыбкой. — Так здесь, значит, приставала лодка?
— Да, но только не лопарская дощанка. — старшина потыкал в отпечаток днища сапогом. — Видите: след гладкий, а посредине что-то будто врезалось в песок?
Женщина кивнула.
— Это киль. След этот оставлен днищем катера — их делают из фанеры или металла, потому и нет швов от досок.
— Разрешите, тащ старшина? — подал голос один из бойцов.
Ефимыч смерил выскочку сердитым взглядом.
— Ну, говори. Только коротко и по делу, не видишь, люди заняты?
— Я по делу. — кивнул пограничник. — По-моему, это след от гидроплана.
Старшина удивлённо вздёрнул брови, наклонился и ещё раз осмотрел песок.
— А почему след только один? От гидропланов два должны остаться…
— Это от поплавковых будет два следа — скажем, от тех, на которых мы на озеро прилетели. А тут след один, значит, причаливала летающая лодка, вроде немецкой «Дорнье-Валь». Я такую в кинохронике видел, про спасение команды дирижабля «Италия» — на ней ещё сам Руальд Амундсен летал.
— И что, спас? — шёпотом осведомился второй боец.
— Нет, погиб, пропал без вести. — помотал головой Сергеев. — А итальянских аэронавтов снял со льдины наш, советский ледокол «Красин». Разыскал их лётчик Чухновский, на таком же поплавковом «Юнкерсе», что нас сюда привёз.
— А ну, отставить посторонние разговоры! — прикрикнул старшина Ефимыч. — Так, говоришь, летающая лодка?
— Так точно, тащ старшина, она самая и есть.
— Вот и лопари говорили про лодку с крыльями… — он покачал головой. — А ведь, похоже, прав ты, Сергеев! Хвалю!
— Вы, видимо, хорошо разбираетесь в самолётах, молодой человек? — спросила Елена.
— Так Сергеев в аэроклубе занимался! — влез второй пограничник. — Он и в экспедицию попросился, чтобы к технике быть поближе. А его, вместо того, чтобы аэропланам хвосты крутить, посылают лес обшаривать!
— Боец Сергеев дал ценные сведения. — сказал старшина — Учись, Федор, а то всё бы тебе языком молоть. Ну да ничего, я тебя научу службу понимать: как вернёмся — три наряда, сортиры чистить.
Сергеев, услыхав вынесенный старшиной вердикт, сразу приободрился. Фёдор, наоборот, посмурнел.
Елена прошлась по берегу, вскарабкалась на торчащий из песка валун и принялась оглядываться. Словно заправский первооткрыватель, ухмыльнулся про себя старшина Ефимыч, разве что подзорной трубы не хватает.
— Здесь мы, кажется, уже всё осмотрели. — сказала она. Предлагаю перебраться на другой берег. Вряд ли те, кто прилетел сюда, ограничились одним только островом Курга.
Старшина хмыкнул и почесал затылок.
— Плыть-то тут изрядно, товарищ Коштоянц. А только эти, прилетевшие — как они на другой берег перебрались, если самолёт ихний тут стоял? Следов от лодки мы ведь так и не нашли…
— Резонно, товарищ старшина. Молодой человек… — она улыбнулась Сергееву, — помогите мне спуститься!
Она легко спорхнула с валуна — прямо в распростёртые руки обрадованного таким поворотом событий бойца. Фёдор, с завистью смотревший на товарища, заметил, что женщина отнюдь не сразу высвободилась из его рук, а дала подержать себя в объятиях. Вот так всегда: одних и начальство похвалило, и московскую барыньку довелось потискать — а другим, значит, сортиры чисти? Где, спрашивается, справедливость?
Елена тем временем снова извлекла из саквояжа свои медные загогулины. Наученные опытом пограничники поспешно сделали несколько шагов назад.
Поиски не затянулись. В десяти шагах от первого отпечатка старшина обнаружил ещё один след — словно в песок вдавилось что-то большое и округлое, совсем непохожее на дощатое днище лопарских посудин или острый киль летающей лодки. Скорее это смахивало на то, что здесь лежало какое-то морское животное вроде нерпы или тюленя, подумала Елена. Здоровенный такой тюлень, упитанный, с круглыми боками.
…Но разве в Ловозере водятся тюлени?...
Старшина присел на корточки и внимательно осмотрел загадочный отпечаток.
— Это резиновая лодка. — сообщил он. — Вроде наших ЛМН-1, которые для разведчиков. Я видел такую в Мурманске — только-только на заставу прислали. Нам тоже обещали дать, но пока что-то тянут…
Он ещё раз склонился к песку и чуть ли не обнюхал отпечаток. Потом пошарил вокруг и вдруг издал радостный возглас.
— След от ботинка! Его, правда, водой сильно размыло, но ещё можно различить — подошвы такие же, как те, у костра.
Он выпрямился и посмотрел на противоположный берег.
— Вот тут они и переправились: достали лодку из гидроплана, надули и поплыли. Только это трудное дело, товарищ Коштоянц: через озеро, в паршивой резинке, да впятером! Проще было бы гидроплан прямо там посадить, что ли…
Елена припомнила рассказ Алёши Давыдова — у них на озере в Альпах тоже была надувная лодка, привезённая на гидроплане.
— Вы, кажется, говорили, что на том берегу встречаются стойбища лопарей?
Старшина кивнул.
— Ну, вот вам и ответ. Прилетевшие, кем бы они ни были, не хотели себя обнаруживать, и предпочли кружной путь — долгий, зато сравнительно безопасный.
Ефимыч недоверчиво хмыкнул.
— Оно конечно, только я вот что вам скажу, товарищ Коштоянц: от лопарей в здешних краях не спрячешься, хоть ты до одури закружись. Пяйвей-то и Давыдка Кавнеев этих чужаков всё одно углядели, как те ни осторожничали!
— Так может, их и на том берегу видели? Так что, товарищ старшина, лучше и не спорьте, плыть всё равно придётся.
— Да я разве ж спорю? — Ефимыч пожал плечами. — Надо — значит надо, мы с понятием…
Она оценивающе взглянула в сторону западного берега озера, прячущегося за грядой мелких безлесных островков.
— Хорошо бы до вечера успеть. Только прикажите, товарищ старшина, своим бойцам привезти лодку сюда — что-то мне не хочется назад через болото тащиться.
Несмотря на захватывающую дух красоту панорам Сейдозера, на его берегах и в бесчисленных ущельях, прорезающих горный массив Ловозерские тундры, царило нечто, для чего Яша даже слов подобрать не мог. Мутное, липкое, оно давило на мозг, угнетало и, если вовремя не опомниться и не убраться подальше, способно было вогнать в глубокую депрессию. Давыдов же словно ничего не замечал: карабкался со своими спутниками на каменистые осыпи, бродил вдоль берега да рассматривал с некоторым интересом, сейды, гигантские каменные «свечи», шары, покоящиеся на гранитных основаниях и замурованные склепы-пещеры — от одного вида ровно обтёсанных плит, уложенных, возможно, руками мифических гиперборейцев, Яшу пробирал озноб. Как эта мертвящая аура просачивалась через барьер флэшбэка, совершенно не затрагивая тех, кто находился там во плоти — оставалось только гадать. Хотя нет, кое-кого, всё же, затрагивало: например, пса, который всю дорогу места себе не находил и, как мог, пытался объяснить на своём собачьем языке, что бестолковым двуногим не следует здесь находиться, а наоборот, надо улепётывать изо всех сил. Или девушку, специалиста по биолокации — Сейдозеро вытягивало из неё жизненную энергию через прутики-искалки, а она-то, бедняжка, была уверена, что дело в обыкновенной, вполне безобидной усталости…
Когда Татьяна сказала «Это здесь», Яша вслушался в собственные ощущения — и отключился. Помнил только, что на этот раз всё продолжалось необычайно долго: сначала он вместе с Давыдовым и его спутниками плыл через озеро на лодке, потом отыскали место, где закончили работу вчера; затем девушка не меньше часа, восстанавливала «отпечаток» ауры, и только после этого они ступили на ту страшную осыпь.
А может то, что «там» длилось несколько часов, «здесь» промелькнуло для него за считанные секунды? Яша не знал — он ведь не просто заснул, а вырубился, и пришёл в себя нескоро, когда мозеровская «шайба» отбила час пополудни. Или всё это, включая испытанное на той осыпи, было лишь ночным кошмаром, в который плавно перетёк флэшбэк? Такое случалось с ним и раньше — правда, не с такой глубиной восприятия… Или другой вариант: это своего рода плата за то, что ему отчасти удалось наладить связь с альтер эго. Не понадобилось никаких записей и уж, тем более, видеороликов — говоря принятым в будущем языком, они обменивались пакетами информации, упакованной в видения. Надо было только заранее сформировать такой «пакет» в своём мозгу — и при очередном флэшбэке он улетал к Давыдову-Симагину, как электронное письмо улетает к адресату на другой стороне планеты, стоит только кликнуть мышкой на кнопку «отправить».
А значит — не всё так плохо, чёрт подери! Яша встал с постели (колени при этом противно скрипнули) и босиком потопал в ванную комнату. За контрастным душем последуют две чашки крепкого кофе и поездка в Ленинку, чтобы там поработать со статьями и отчётами тех, кто побывал на Сейдозере после Барченко — экспедиции Колбановского, 1923-го года, и состоявшейся три четверти века спустя «Гипербореи-97» под руководством Виталия Дёмина. Той самой, после которой интерес любителей неведомого и непознанного к этим местам вырос необычайно…
Но, как любят повторять в здешней навязчивой телерекламе, «И это ещё не всё!..» Покинув библиотеку, он сядет в машину и поедет на дачу, где в подвале ждёт своего часа установка, настроенная на «обмен разумов». Зачем всё это — и данные о настройках, и отчёты об экспедициях — понадобилось его альтер эго в далёком тысяча девятьсот тридцатом году, Яша толком не понял, флэшбэк порой давал смазанные, неопределённые картинки. Или… им сознательно придан такой вид? А что, вполне рабочий вариант — если предположить, что альтер эго намерено скрывает от него некоторые (а может, и все?) подробности своего плана?
Впрочем, какая разница? Он всё равно получит то, что ему нужно, и сможет использовать полученное для реализации своего замысла — каков бы этот замысел не оказался в конечном итоге. Яша даже не был уверен, что Давыдову требуются именно эти сведения, и оставалось лишь надеяться, что он правильно истолковал информацию, полученную во время недавнего флэшбэка.
Его несколько напрягала подобная неопределённость — как и необходимость слепо доверять партнёру. Яша осознавал, что любая неудача, как и недобрый умысел его визави (что бы это ни значило в подобной ситуации) может закончиться для него самого скверно — но другого выхода попросту не видел. Как он прочёл в одной детективной книжонке ещё во времена своей юности — «когда карты сданы, надо играть». Яша всем своим существом ощущал, что если в последний момент дрогнет, откажется продолжать эту игру, то будет сожалеть об этом всё то не такое уж долгое время, что неумолимая судьба и столь же неумолимая биология отмерят его нынешнему телу. И, раз уж появилась возможность переиграть обеих этих сумасбродных дам — будет форменной глупостью ею не воспользоваться.
Как известно, человек предполагает, а бог располагает — или тот, кто отвечает в Ловозерских тундрах за эту функцию. Скажем, «Старик Куйва» собственной персоной. В общем, его (или чьим ещё там?) попущением все планы отправились псу под хвост: сразу по прибытии в базовый лагерь Барченко припахал нас к поискам исчезнувшего Карася. Он бы и ночью заставил искать — особенно Татьяну, прибытия которой ожидал с особым нетерпением. Но дневные поиски и последовавший за ними переход нелегко дались девушке, и за дело она взялась только на следующее утро. Мы с Алкашом всюду её сопровождали, причём я в дополнение к привычному «браунингу» прихватил с собой мосинский карабин — мало ли что за звери здесь могут встретиться? Во время поисков на Сейдозере нам приходилось видеть и медвежьи следы, и волчьи. Хотя — на дворе конец мая, пищи достаточно, и хищник, даже самый отмороженный, не станет лишний раз приближаться к людям, от которых по всей округе разносятся запахи костров, бензиновой гари и ружейной смазки.
О нашей находке на Сейдозере было… не то, чтобы забыто — скорее, тему отложили до лучших времён. Барченко категорически заявил, что Карась необходим ему для завершения подготовительных работ — и двое суток мы с краткими перерывами на еду и сон, обыскивали окрестные леса и болота. Раза три Татьяна объявляла, что «искалки», вроде, среагировали на человеческий след, но попытки проследить неизменно приводили нас либо в трясину, либо к берегу озера. Да что там искалки — чуткий нос Алкаша и то ничего не уловил, хотя и получил «ориентиры» в виде рубашки и несвежих подштанников Карася, позаимствованных из его палатки.
А на третий день, после обеда, мы, отойдя километра на три с половиной к северу от лагеря, нос к носу столкнулись с поисковой группой, в которую входила Елена. С ними был и пропавший Карась — в полуобморочном состоянии и сквозной пулевой раной в плечо, которая сильно воспалилась и уже попахивало гнилью. Возглавлявший группу старшина пограничников рассказал, что в паре километров отсюда они наткнулись на место жестокой стычки. Три мёртвых тела, судя по одежде, принадлежали нашим соотечественникам. Тут же валялись гильзы от патронов 7,62×54. Самих винтовок не было — вероятно, те, кто уничтожил эту группу, выбросили их в ближайшее болото.
По положению тел легко определили, в какую сторону велась стрельба — и действительно, обшарив мелкий ельник на краю полянки, обнаружили там человеческие следы и россыпь коротких медных гильз солидного калибра. Кроме того, там нашлись следы «волочения» — так старшина определил полосы примятого мха, образовавшиеся от того, что кто-то тащил человеческое тело.
И следы и обнаруженные в ельнике гильзы вызывали массу вопросов. Старшина отрапортовал, что точно такие следы они видели сначала на острове Курга, возле брошенной стоянки, потом на берегу, где причаливал неизвестный гидроплан. Да и за те двое суток, пока группа шла по следу чужаков, им не раз попадались отпечатки рубчатых подошв нерусских ботинок. В предъявленных же старшиной гильзах я без труда опознал гильзы от американских патронов .45 АСР. Судя по тому, что на месте боя их собрали не меньше полусотни, огонь вёлся не из пистолетов, а из автоматического оружия, скорее всего — из хорошо знакомых мне «Томми-ганов». Несколько гильз нашлись и возле мёртвых тел. «Добивали, видать… — сказал старшина. — Я потом трупы-то осмотрел — дырки все здоровенные, от этих самых патрончиков. Мириканские они, для «Кольта», мне такие на Гражданке попадались. И потом ещё, в Туркестане, когда басмачей гоняли..."
Обследовав с «искалками» театр боевых действий, Елена довольно быстро обнаружила две «дорожки отхода». Первой явно воспользовались нападавшие с «Томпсонами» — часть следов были глубоко вдавлены в мох, что указывало на тяжёлый груз у тех, кто их оставил. И действительно, пройдя по этому следу метров триста, Елена и пограничники наткнулись на свежую, не слишком даже старательно замаскированную могилу. Что ж, кем бы ни были погибшие — по крайней мере, один из них успел открыть ответный огонь — и отомстить за смерть, свою и своих товарищей.
Могилы раскопали. В них лежали не одно, а два тела — в «ненашей» одежде и тех самых ботинках с рубчатыми подошвами. Документов, каких-нибудь мелочей, позволивших бы опознать национальную принадлежность мертвецов, в карманах не оказалось, но тут один из бойцов по фамилии Сергеев проявил недюжинную смекалку: он снял с трупов куртки, и обнаружил на подкладках потёртые фабричные ярлычки с надписями латиницей. Одну из курток старшина прихватил с собой вместе с гильзами сорок пятого калибра — улики, объяснил он, по инструкции полагается. Трупы чужаков вместе с телами трёх их жертв оттащили в подходящую рытвину и завалили лапником; место нанесли на карту и отметили вешками и затёсами на стволах елей. Вообще-то, согласно той же инструкции трупы следовало забрать с собой на предмет дальнейших следственных действий, но силами трёх пограничников и Елены сделать это было затруднительно. Старшина подумывал о том, чтобы оттащить всех пятерых покойников к озеру и отправить одного из бойцов за лодкой, чтобы в ней отвезти тела в лагерь — но решил повременить, пока не будет обследована вторая «дорожка отхода».
Эта цепочка следов тянулась на юг, примерно в сторону базового лагеря экспедиции, до которого оставалось верст пять. Идти по ней смог бы любой новичок — глубокие следы, оставленные двумя парами сапог, пятна крови на мху и стволах деревьев ясно указывали на то, что оба были серьёзно ранены. Так и оказалось: не успели пограничники с Еленой пройти и полутора километров, как наткнулись на привалившегося к стволу ели Карася, рядом с которым остывал труп в обнимку с трёхлинейным карабином. На мой вопрос: «а не было ли у убитого каких-нибудь документов?» старшина замялся, но, когда я предъявил ему свой ГПУшный аусвайс (вот, кстати, и пригодился!) — вручил мне две корочки с такими же четырьмя буквами на оттисках печатей. Одно из удостоверений принадлежало мертвецу; по фотографии, вклеенной во второе, старшина после недолгих колебаний опознал одного из трёх погибших на поляне.
«Только с одного из товарищей смог снять документы… — сказал он. — Да и то, как ухитрился, под пулями-то? Храбрый, видать был малый: сам кровью истекал, а о долге не забыл!»
Я шёл по тропе вслед за Татьяной и трусящим возле неё Алкашом. Пёс был доволен — хозяйка возвращалась в лагерь, где можно будет подлизаться к дежурным по кухне и выклянчить остатки кулеша, сваренного к обеду. За моей спиной хрустели ветки под ногами нагруженных двумя парами носилок погранцов, а на языке вертелись слова из старой пионерской песенки:
Что ж, картина трагедии, разыгравшейся в прибрежном ельнике, пожалуй, вырисовывается. Четверо сотрудников ОГПУ и находившийся при них Карась решили сделать привал, но забыли об осторожности — и были внезапно атакованы пятёркой неизвестных.
В последовавшей скоротечной стычке нападавшие разменяли двух своих на троих чекистов. Но, видимо, оставшиеся в живых не слишком стремились разделить участь погибших спутников — поскольку дали уйти двум тяжело раненым противникам. После чего, прикопали тела своих и отправились назад, туда, где они припрятали лодку — и дальше, через озеро, к дожидавшемуся гидроплану.
Тоже, кстати, характерный признак эпохи. Это в наши дни любой, прочитавший богомоловский «Момент истины» или одну из повестей Маклина, где описывается, как готовили к заброске в немецкий тыл британских коммандос, известно, что одежду и обувь надо брать неприятельскую — а со своей, если уж придётся ею воспользоваться, непременно надо спороть фирменные ярлычки. Здесь же, в пасторальном 1930-м до таких изысков пока не додумались.
Во этой стройной картине оставалось лишь два неясных момента. Первое: как Карась оказался с ГПУшниками? Выяснить это у него самого мы не могли: воспалившаяся рана дала сильнейший жар, он бредил, просил пить, порывался встать — и встал бы, если бы оставалось хоть немного сил. Очевидно было, что если немедленно не оказать парню нормальную медицинскую помощь, долго он не протянет — и уж точно, ни о каких расспросах прямо сейчас не могло быть и речи.
И второе, самое важное: что это были за люди, в нерусской одежде и обуви, вооружённые американскими пистолетами-пулемётами, которые прилетели на Ловозеро на гидроплане, и явно подбирались к нашему лагерю? И подобрались бы — не натолкнись они случайно на чекистов…
Вот только мы шпионов так и не поймали — и это нехорошо, особенно если учесть, что перед стычкой с ГПу-шниками они вполне могли добраться до базового лагеря и всё там как следует рассмотреть. Охраны-то там, почитай не было, Барченко всех, кого мог, сдёрнул на поиски Карася. Вполне могли разнести там всё вдребезги и пополам — но, видимо, не имели такой задачи.
Что касается нашей пропажи, то бедняга Карась хоть и нашёлся, но он отнюдь не в том состоянии, чтобы его возвращение обрадовало Александра Васильевича. Даже если парень останется жив и сохранит руку, работать, или хотя бы связно излагать свои мысли он сможет ещё нескоро. Но — «маємо те, шо маємо», как говорят наши малороссийские небратья. Или здесь они пока ещё братья?..
Агранов вскрыл поданный адъютантом конверт — для этого он воспользовался бронзовым ножиком для разрезания бумаг, входившим в вычурный письменный прибор вместе сбронзовой же чернильницей, спичечницей и пресс-папье. Изделия не были антикварными, подобно многим, украшавшим столы лубянских коллег Якова Сауловича. Подарок уральских рабочих — массивную подставку из малахита венчал маленький бюст Железного Феликса, а на каждом из предметов красовался литой выпуклый медальон «5 лет ЧК-ГПУ». Точно такой же имелся на серебряном подстаканнике, а так же на нагрудном знаке, украшающем китель хозяина кабинета.
Разрезанный конверт полетел в корзину для бумаг. Агранов раскрыл картонную папку с надписью "Махаон" и положил сверху донесение, пробежал его ещё раз глазами — и задумался. Новости не радовали: агент сообщал, что попытка похищения Карася провалена. Яков Саулович поморщился и сделал на полях пометку — впредь присвоить «объекту» псевдоним и в впредь пользоваться им, не прибегая к фамилиям. Его упущение — надо было с самого начала проинструктировать Махаона» на этот счёт.
Итак, непредвиденная случайность — опергруппа захватила «объект», но при отходе, на привале подверглась нападению. Причём нападавшие, как выяснилось позже, прилетели на озеро в неопознанном гидроплане, высадились на большом острове в северной части озера и двигались по берегу на юг, к базовому лагерю экспедиции Барченко.
Нападавших было до пяти человек; вооружены американским оружием и имели одежду и обувь иностранного образца. В результате стычки опергруппа была уничтожена, но и чужаки понесли потери. Особо «Махаон» отмечал, что они не имели по-видимому, цели отбить Карася — когда тот предпринял попытку бегства с места боя, пришельцы не пытались организовать преследование, хотя и имели такую возможность. Скорее всего, их целью был лагерь экспедиции; однако, потеряв в стычке до двух человек убитыми (возможно, ещё были и раненые) от первоначального намерения они отказались и отошли к гидроплану, каковой и забрал их с озера.
Гидроплан при этом был замечен местными жителями, о чём те сообщили в лагерь экспедиции; посланная на поиски группа, в состав которой входил и сам «Махаон», обнаружила следы стоянки гидроплана на острове Курга и место, где прилетевшие переправились через озеро. В результате тут же организованного поиска, было обнаружено место стычки, тела убитых оперативников и чужаков (схема с местом временного захоронения прилагается), а так же сбежавший Карась. К сожалению, он тяжело ранен, пребывает в состоянии сильнейшего душевного расстройства, в связи с чем не в состоянии давать показания. В связи с этим принято решение не эвакуировать его по воздуху, а организовать лечение на месте, для чего из Кандалакши был переброшен самолётом военный хирург с фельдшером, а так же принадлежностями и медикаментами, необходимыми для операции. Особо следует отметить, что документы двух из пяти погибших оперативников достались, по-видимому, нападавшим. Удостоверения трёх других удалось изъять, приняв меры к тому, чтобы прочие члены экспедиции их не увидели. Сопровождавшим «Махаона» пограничникам разъяснено о недопустимости разглашения факта присутствия сотрудников ГПУ, в связи с чем с них взята надлежащая подписка…»
Второе донесение не было запечатано в конверт, хотя тоже имело в правом верхнем углу штамп «Совершенно секретно». Впрочем, это относилось к любой почти что бумаге, попадавшей в этот кабинет — кроме, разве что, газет, которые адъютант приносил своему патрону каждое утро и аккуратной стопкой складывал на журнальном столике в углу. В донесении сообщалось, что начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Бокий в сопровождении порученца сегодня утром вылетел на самолёте в Ленинград; там он распорядился прицепить к пассажирскому поезду «Москва-Мурманск» спецвагон, на котором они оба уже вечером покинули город.
Агранов посмотрел на часы. Три часа ночи — Бокий прибудет в Мурманск через два с половиной часа, если, конечно, не сойдёт где-нибудь по дороге. Скажем, в той же Кандалакше, откуда его самолётом доставят прямо в лагерь Барченко…
Что ж, партия, очевидно, переходить в эндшпиль. Яков Саулович неплохо играл в шахматы, а потому нередко мыслил в соответствующих терминах. Строгие понятия, выработанные в этой игре за многие века, способствовали ясности мысли и помогали вычленять из происходящего ключевые моменты — чтобы точнее планировать собственные, неважно, ответные или упреждающие, действия.
— Значит, вы успели его допросить?
Для того, чтобы побеседовать наедине, нам с Еленой пришлось отойти от палаток шагов на двести. Барченко, перепуганный похищением Карася и несостоявшимся нападением, хотел было вообще запретить членам экспедиции покидать лагерь, вот и пришлось нам прогуливаться по берегу — так, чтобы оставаться на виду у часового-пограничника, и, вместе с тем, вне зоны действия его слуховых рецепторов. Ушей, проще говоря, а они у этих молодых парней, бдящих после вражьей вылазки на постах со всем своим комсомольским энтузиазмом, ох, какие чуткие…
— Допросом это назвать сложно… — Елена покачала головой. — Когда мы собирались возвратиться в лагерь — помнишь, я попросила тебя отправить Ефимыча за носилками?
Я кивнул. Предъявленное мной удостоверение с грозной четырёхбуквенной аббревиатурой возвело меня в глазах пограничников в ранг начальника нашей маленькой группы. И когда Елена шепнула мне, что неплохо бы раздобыть что-то поприличнее пары жердей и шинели для тяжело раненого Карася, я, недолго думая, отправил в лагерь старшину в сопровождении ещё одного бойца — носилок требовалось двое, чтобы доставить ещё и тело оперативника. Идти, если без сковывающей передвижение ноши, здесь было всего ничего, неполных три с половиной километра, и я рассчитывал что погранцы обернуться часа за полтора. А сам пока решил разжечь костерок — вскипятить чай в солдатском котелке и соорудить из имеющихся в вещмешке невеликих запасов пару-тройку бутербродов с тушёнкой. Котелком этим я разжился ещё в Москве, во время подготовки к экспедиции; имея привычную форму «боба», он был спаян из красной меди и весь былпокрыт толстым слоем зелёной патине — отчистив её, я обнаружил на боковине крышки выдавленную в металле дату: «июнь 1913» и буквы — СОЗ. Сестрорецкий оружейный завод, ну, конечно…
Пока вода весело булькала в этом предмете военного антиквариата (в покинутом мной 2022-м году реконструкторы или коллекционеры военной старины заплатили бы за такой артефакт хорошие деньги), Елена присела рядом с накрытым шинелью Карасём и стала тихо его о чём-то спрашивать. Я хотел присоединиться к беседе, но она сделала жест — «не мешай, мол», и я остался на своём месте, возле костерка. И вот, теперь пришло время удовлетворить своё законное любопытство.
— Поначалу Карась вообще не произнёс ни единой сколько-нибудь связной фразы. — говорила Елена. — Он сильно страдал от боли, жар вызвал помутнение сознания, но я не хотела колоть морфий, хотя у меня и был с собой шприц и одна ампула — ведь тогда он вообще ничего не рассказал бы. В итоге я поняла, что обычными расспросами не добьюсь ничего, только время зря потеряю — и решила прибегнуть к гипнозу.
— Так вы и это умеете? — удивился я. Елена усмехнулась.
— Я, если ты не заметил, вообще девочка способная. А в вашей коммуне у меня были отличные учителя — да и твоё присутствие, дорогой, не прошло бесследно. Не вдаваясь в подробности — я погрузила его в гипнотический транс по методу учителя Лао, и только тогда он начал говорить нормально.
— Вот уж не думал, что он и с вами занимается… — я всё не мог опомниться от этой новости: моя подруга и любовница, оказывается ещё и гипнозом владеет! — Не удивлюсь, мадам, что вы заодно научились читать мысли или, скажем, левитировать!
— Тогда бы меня не выпустили из Москвы, дорогой. — в её глазах плясали ехидные чёртики. — Ты будешь уже слушать, или и дальше станешь обижаться, что я посмела от тебя что-то скрыть? Как ребёнок, честное слово…
— Буду. — обиженно (всё-таки обиженно!) буркнул я. Положительно, спорить с этой женщиной невозможно.
— Ну вот… — она враз сделалась серьёзной. — исходя из моего опыта, в состоянии транса он должен был пробыть около получаса, после чего, лишиться сознания надолго. Если помнишь, так оно в итоге и произошло.
Действительно, в какой-то момент Елена подозвала меня и продемонстрировала впавшего в беспамятство собеседника. Он так и не пришёл в себя — ни пока мы дожидались старшину с носилками, ни когда волокли его на себе в лагерь. Я даже начал опасаться, а не склеил ли Карась ласты, но нет — дыхание было ровным, руки тёплыми. В себя он пришёл лишь наутро, после лошадиных доз каких-то препаратов, вколотых экспедиционным врачом. К обеду на самолёте из Кандалакши прибыл военврач в сопровождении ассистента, нагруженного блестящими коробками и кожаными несессерами, полными медицинских инструментов самого зловещего вида — и они оба взялись за раненого всерьёз.
За полчаса, подаренные гипнотическим трансом, Карась успел рассказать довольно много, прежде чем отрубился окончательно. Рассказанное почти целиком относилось к его работе с Барченко, точнее — к тому, что они на пару сумели выудить из
Несмотря на усилия Елены, рассказ Карася изобиловал белыми пятнами — то ли он сам не понимал толком прочитанного, то ли для того, чтобы извлечь эти сведения из его памяти требовались дополнительные усилия. Ясно было одно: хочу я этого или нет, но теперь мне придётся добраться каким-то образом до рабочих тетрадей Барченко, в которые он заносил все, что они с Карасём извлекли из древней страшной книги, ради обладания которой было пролито столько крови. Не самая приятная перспектива — но иного способа получить ясную картину того, что ждёт нас, когда Александр Васильевич учинит свой эксперимент, я не видел.
…Одно хорошо: на палатке начальника экспедиции нет замка, а значит отмычки (я на всякий случай прихватил их с собой, собираясь в эту экспедицию) мне, скорее всего, не понадобятся…
Всё оказалось даже проще, чем я ожидал. Этим же вечером Елена напросилась под каким-то пустяковым предлогом в гости к Барченко. Дождалась, когда учёный предложит гостье чаю, улучила момент — и бросила в его кружку крошечный белый шарик, мгновенно растворившийся в горячей воде. Дождалась, когда хозяин палатки заснёт, уложила его на походную койку — и вышла наружу, не забыв зашнуровать входной клапан. «Александр Васильевич работает. — сказала она часовому, охранявшему наш «административный квартал», состоящий из палаток Барченко и Гоппиуса, палатки с хозяйством радиста, рядом с которой тарахтел под брезентовым навесом дизель-генератор, и большого армейского шатра, где располагался медпункт. — Он просил передать, чтобы до утра ни в коем случае его не беспокоили, разве что случится что-то из ряда вон выходящее…»
Я дожидался Елену за нашей с Марком палаткой. Мой напарник всё ещё торчал на Сейдозере и, вероятно, проклял всё на свете, так что мне удалось избежать лишних расспросов — он уже неплохо меня выучил и догадался бы, что Лёха Давыдов опять что-то задумал.
— Можешь без опаски копаться в его вещах, дорогой. напутствовала она меня. — После этого шарика он проспит до обеда, а когда проснётся — будет часа два мучиться головной болью. Это если он не пил сегодня вечером; в противном же случае, проваляется до вечера. Свои записки Барченко держит в деревянном ящике, в углу палатки — он при мне убирал их туда. Ящик запирается на висячий замок. Справишься?
Правая рука, действуя независимо от моего сознания, нырнула в карман куртки. Всё в порядке отмычки на месте. Нож тоже — за голенищем сапога, так что извлечь его можно двумя пальцами и сразу пустить в ход. Ножен с парой ремней, чтобы пристёгивать их к левому предплечью, я так и не смастерил, хотя и не раз собирался.
— Справлюсь.
…Ну что ты будешь делать? Видно, не судьба мне свернуть с сомнительной тропки профессионального взломщика…
— Не думала, что мы будем делать с добытой информацией?
Я сам не заметил, как перешёл с Еленой на «ты» — то есть она и раньше так ко мне обращалась, но я предпочитал более уважительное «вы». Но, видимо, последние события сломали какую-то преграду, окончательно поставив нас на одну ступеньку.
— Пожалуй, копию стоит отослать в Москву, Агранову. Если с нами что-то случиться…
Она не закончила фразу, да это было и ни к чему. Всё и так понятно: Барченко заигрался с силами, к которым людям лучше вообще не прикасаться, и кто теперь скажет, чем обернётся его неудача — не только для заговорщиков и их оппонентов, но и для всех обитателей Земли. Ставки в этой игре были куда выше, чем высокие кресла на Лубянке и в Кремле, выше даже, чем мировое господство, о котором вообще-то никто и никогда не задумывался — нет, на кону в этой игре стояло само существование рода людского.
Жаль только одному из ключевых игроков не хватает времени задуматься над этим…
— Кстати, как ты связываешься со своим боссом? — поинтересовался я.
Елена чуть заметно усмехнулась, услыхав этот очевидный американизм.
— Ну, это проще простого. Один из пилотов завербован ГПУ, с ним и передаю сведения в Кандалакшу. Ну а там — в зависимости от срочности, либо с курьером в Москву, либо по радио. Текст сообщения шифрую здесь, сама, так что прочесть их никто не сможет.
— Бокий, если мне память не изменяет, заведует шифровальным отделом. — припомнил я. — Так что я на месте Агранова не был бы столь уверен.
Она пожала плечами.
Пока, насколько мне известно, проколов не было. И вряд ли теперь будет — чтобы расколоть шифр такой сложности, нужно время, а всё так или иначе, решится в ближайшие несколько дней.
Я кивнул, соглашаясь со своей женщиной.
… «Своей»? Ох, парень, не будь так самоуверен…
— Сейчас бы Марка сюда… — я выглянул из-за угла палатки, прикидывая, как бы понезаметнее прошмыгнуть мимо часового к резиденции Барченко. — С его талантом стоять на шухере — то, что доктор прописал!
В палатку Барченко заберёшься через заднюю стенку. — сказала Елена. — Только потом, когда выберешься наружу — не забудь ликвидировать следы подкопа. И вот ещё что: прикрути перед уходом «летучую мышь», пусть думают, что Александр Васильевич уснул. А то заглянут, увидят, что он спит, не сняв сапог и верхней одежды — и подумают, чего не надо…
«Летучей мышью» тут называли обыкновенную семилинейную керосиновую лампу.
Так может, мне заодно и сапоги с него снять? — ухмыльнулся я. — А что, мне не трудно.
Она улыбнулась и ласково потрепала меня по щеке.
— Иди уже… шпион!
Навесной замок, чьи дужки были продеты в петли большого, крашенного в зелёный цвет дощатого ящика (по-моему, Барченко позаимствовал его у авиаторов) не просопротивлялся отмычкам и минуты — всё же, приобретённый опыт взломщика давал о себе знать. «Летучая мышь» давала ровный жёлтый свет, и различать при нём каллиграфический почерк Барченко не составляло особого труда. Я наскоро пролистал извлечённые из сундука тетради. Сам автор записей уютно похрапывал на походной койке, прикрытый, маскировки для, рыжим одеялом из верблюжьей шерсти — и я надеялся что он, как и обещала Елена, проспит так хотя бы до утра. А если кто-нибудь заглянет в палатку, да хоть тот же Гоппиус — то я сижу, никого не трогаю, примус починя… то есть с бумагами работаю. А начальник экспедиции, притомившись от дневных забот, решил немного прикорнуть. Нет-нет, будить не надо — видите, устал человек, пусть поспит, скоро утро, предстоит ещё один длинный, полный трудов день…
Пробежав глазами первые несколько страниц текста, я убедился, что Барченко сохранил ностальгические чувства по своим литературным упражнениям, которым он предавался ещё до Революции. Выбранная мною тетрадь была заполнена в стиле, далёком от научных отчётов — зато прекрасно подходящим для фантастической повести. Впрочем, этим грешили многие из адептов «альтернативной науки» начала века, оформляя свои изыскания в виде литературных произведений, и сам Александр Васильич ярчайший тому пример. Он придерживался стиля, характерного для Луи Буссенара, и мне довольно долго пришлось продираться сквозь безупречно выстроенные словесные периоды, чтобы уяснить главное, то, ради чего я, собственно, и забрался в чужую палатку.
Если вкратце, то Барченко полагал — и, мало того, нашёл в добытой нами книге подтверждение своей теории! — что обитатели древней Гипербореи заставили покинуть наш мир некие силы, с которыми они не смогли справиться. Возможно, это были объединившиеся человеческие племена, вооружённые примитивным оружием из бронзы и железа, но зато многочисленные и полные жизненной силы.
Я в задумчивости перелистнул несколько страниц. Где-то я уже это читал — о древних, мудрых и, главное, нечеловеческих обитателях Земли, несмотря на всё своё могущество, не устоявших перед ордами дикарей, наших далёких предков. Победы давались им ценой огромных жертв, племена платили десятками, сотнями жизней за одного гиперборейца — но прежних хозяев Земли было слишком мало, и в итоге им пришлось уступить. Отступая, они приняли меры к тому, чтобы иметь возможность однажды вернуться — для этого и был создан Порог, запечатанная загадочными силами грань между этим миром и тем, куда ушли недорезанные нашими пращурами носители древнего знания.
Знакомый сюжет, не так ли? Магацитлы из «Аэлиты», древние, последовательно сменяющие одна другую расы мадам Блаватской, гиперборейцы из цикла «Тайный город» Вадима Панова — это уже наши дни… Значит, все эти фантазии, которые мы привыкли воспринимать, как общее место, всё же имеют под собой реальное основание — и наша экспедиция сейчас в нескольких шагах от того, чтобы прикоснуться к нему?
…А стоит ли — прикасаться? «Не пей из копытца, Иванушка, козлёночком станешь»…
На то, чтобы одолеть тетрадь от корки до корки у меня ушло часа полтора. Барченко, как и говорила Елена, не проснулся — разве что, время от времени громоподобно всхрапывал да ворочался с боку на бок, отчего походная раскладная койка отчаянно скрипела, и я всерьёз опасался, как бы она не развалилась под такой экстремальной нагрузкой. Но — ничего, обошлось; часам к четырём пополуночи (за маленькими, затянутыми целлулоидом и закрытыми брезентовыми клапанами-шторками окошками было совсем светло) я дочитал последнюю страницу, и откинулся на спинку складного парусинового стула…
Я посмотрел на часы — ого, уже половина пятого! Скоро лагерь начнёт просыпаться, так что имеет смысл валить, пока меня тут не застукали. Да ивряд ли я сумею выудить из записок Барченко ещё что-нибудь — во всяком случае, за оставшиеся полчаса, которые я могу себе позволить. Но что-то заставило мою руку — честное слово, без всякого участия с моей стороны! — снова открыть тетрадь.
А ведь Барченко действительно неплохо пишет, отметил я. Немного причесать текст — и его вполне можно положить в основу мистического триллера. Может, я так и сделаю — если всё же сподоблюсь вернуться в свой двадцать первый век? А что, старый мой приятель Игорь Перначёв с руками оторвёт, он такие истории весьма уважает — особенно если довести сюжет до логического финала.
...Жаль, я сам пока ещё не знаю, что это должен быть за финал…
На этом «художественное изложение» того, что Барченко узнал из Книги Порога, заканчивалось. Наскоро просмотрев остальные тетради, я понял, как Александр Васильевич организовал свою работу: с помощью ясновидца-Карася он извлекал из книги законченные, осмысленные фрагменты, заносил их в виде разрозненных, зачастую, заметок в одну из тетрадей. После чего обрабатывал и записывал в тетрадь, которую я держал в руках. Логично было предположить, что имеются куски, ещё не подвергшиеся подобной обработке, и я довольно быстро их разыскал. Времени у меня не оставалось совершенно, лагерь постепенно просыпался, снаружи доносились уже утренние звуки — стук топора на кухне, шаги, стук топора на кухне, брёх Алкаша, шаги, плеск воды в жестяном походном рукомойнике — а потому пришлось лишь наскоро проглядеть эти черновые записи.
Как выяснилось, риск того стоил. Наскоро пробежав один из черновиков (по счастью снабжённый комментариями) я, наконец, осознал, как именно Гоппиус собирается использовать свою установку, и зачем подключать её к башне, части которой вот-вот начнут доставлять по воздуху из Кандалакши. Последний кусочек мозаики встал на своё место — к добру ли, к худу ли, но я теперь понимаю, что делать дальше.
А ведь, пожалуй, венский букинист, наложивший на себя руки после поверхностного знакомства с Книгой Порога, был прав: лучше всего было ещё тогда предать огню эти напитанные злом и смертельной угрозой страницы. После чего — прикончить всех, кто на свою беду прикоснулся, хотя бы кончиком пальца, к их содержимому. Но уже поздно, да и не тянет меня по примеру несчастного Эрлиха лезть в петлю. «Мы пойдём другим путём» — как сказал один студент-первокурсник, узнав о казни своего старшего брата-террориста. Хотя, не уверен, что наш путь окажется (как в итоге, оказался и путь Володи Ульянова) менее кровавым и губительным.
…Честное слово, лучше бы тогда, на берегу альпийского озера, мы согласились на предложение Марио и рванули в Америку. И уж теперь-то мои спутники наверняка со мной согласятся — стоит им только узнать то, о чём я раньше мог только догадываться, а теперь знаю наверняка…
— Вот, примерно так всё и было задумано. — закончил я. Елена зябко повела плечами.
— Ужас какой! Неужели Барченко с Гоппиусом всё это знают, но продолжают работать?
— Получается, что так. Первыми Порог преодолеет четвёрка «мертвяков» — Барченко, как я понял, рассчитывает, что поток нейротической энергии башни сможет пробить в нём брешь…
Мои собеседники замолчали. Видимо, в воображении обоих возникла ода и та же картина — чёрный провал на фоне каменистой осыпи, и цепочка зомби — покачивающихся, со свисающими до колен руками — один за другим исчезают в нём, пересекая таинственный Порог Гипербореи.
— «Андеды» — это по-английски будет «не мёртвые?» — так же негромко осведомилась Елена.
— Они самые. Как наши, то есть, барченковские мертвяки — уже не живые, но и не сдохли окончательно, поскольку могут ходить и даже убивать других.
…Любопытно, она не спросила, где я взял слова. Или ей попросту неинтересно?..
— Это что откуда? — Марк поспешил восполнить упущение собеседницы. Он прибыл в базовый лагерь только сегодня утром, а место «вечного дежурного» на сейдозерской стоянке временно занял один из Гоппиусовских лаборантов.
— А, забей, к делу не относится. Так, песенка и песенка…
В самом деле, не объяснять же ему про старинных моих друзей-игровиков, сочинивших эту песню ещё в начале нулевых, когда ролевое сообщество переживало период увлечения «Вархаммером»?
Мне вспомнились барабанщиков коммуны имени Ягоды — как выстраивались они на правом фланге нашего голоногого строя, каквесело отбивали дробь…
Меня передёрнуло. Н-да… та ещё аналогия…
— А мертвяки не кинутся на самого Барченко, как это было в прошлый раз? — опасливо поинтересовался Марк.
— Не должны. — ответила за меня Елена. — С четверыми Барченко в состоянии управиться, проверено. А вот что он будет делать дальше?
Я пожал плечами.
— Есть у меня на этот счёт некоторые мысли. Понимаете, когда гиперборейцы создавали Стражей, они каким-то образом переместили сознания нескольких своих соотечественников в тела обычных людей — то ли пленников, то ли слуг, в книге это не уточнялось. А Гоппиуса при должных настройках может сработать аналогичным образом. Собственно, она уже так сработала, и даже дважды — только Гоппиус об этом пока не знает.
Елена с Марком по очереди кивнули. Они двое только и знали о том, кто я такой и откуда здесь взялся — равно как знали и о непростой судьбе Яши Блюмкина, занявшего после серии перемещений моё старое (во всех смыслах, хе-хе!) тело и пребывающего сейчас в двадцать первом веке. Частично в курсе этих событий была ещё и Татьяна, но я решил пока не посвящать её в свои планы. Девчонка и так выматывается по-чёрному со своей биолокацией, надо хоть немного её поберечь.
— Значит, Александр Васильевич хочет переместить чьё-то сознание в одного из гиперборейцев? — спросил Марк.
— Спроси, чего полегче. А вообще-то логичное предположение — если верить его записям, на гиперборейцев ограничения в плане управления «мертвяками» не распространяются, да и через Порог они могут проникать в обе стороны невозбранно. Может, Барченко именно это и задумал?
— А где он возьмёт трупы? Надо же из кого-то делать «мертвяков»?
— А погранцы на что? — хмыкнул я. — Нет, я не в том смысле, чтобы пустить их в расход — прикажет Барченко старшине Ефимычу лопарей наловить, да и вся недолга…
— Глупостей не говори! — Елена недовольно поморщилась. — Вчера вечером прилетел гидроплан из Кандалакши, так пилоты… — она выразительно взглянула на меня, не желая, видимо, упоминать при Марке о своём агенте, — …так пилоты рассказывали, что на станцию прибыл этап из трёх примерно десятков заключённых. Сейчас их держат в станционном пакгаузе, под серьёзной охраной, и…
Она снова помедлила.
-…и пилоты говорили, что зэков хотят перебрасывать небольшими партиями по пять-шесть человек сюда, к нам, по воздуху. Объявлено, что будто бы в качестве рабочих, на стройку, башню возводить и здание для размещения лабораторного оборудования — но теперь-то я понимаю, зачем они на самом деле понадобились!
— Как хотите, а это место существовать не должно! — Марк решительно рубанул ребром ладони по воздуху. — Барченко с Гоппиусом готовы распечатать Порог, и им даже в голову не приходит, что это может закончиться страшной бедой! А если такая сила попадёт в руки его покровителей из ОГПУ — вы хоть примерно представляете, к чему это может привести? И не только для нашей экспедиции — для людей вообще, для всего человечества!
Я недобро сощурился. Марк говорил именно то, чего я от него ожидал.
…ловись, рыбка, большая и маленькая…
— Призываешь уничтожить Порог?
— Да, и как можно быстрее! — в глазах моего собеседника читалась отчаянная решимость. — Можно ведь, наверное, что-нибудь подкрутить в установке Гоппиуса — так, чтобы поток нейротической энергии не распечатал его, а разрушил?
Я вздохнул. Хорошо всё-таки иметь сугубо гуманитарное образование — можно не задумываться о том, что принято называть «трудностями технической реализации».
— Может, и можно, только вот я не знаю, как — но обещаю, что попробую разобраться. Гоппиус наверняка привлечёт меня к монтажу установки, и вот тогда…
— А жаль всё же запечатывать Порог насовсем. — посетовала Елена. — Очень удобное было бы, например, для ссылки… пожизненной. И никаких тебе побегов, как и затрат на содержание ссыльных!
Сказано было серьёзным тоном, но я заметил замелькавших в её глазах озорных чёртиков.
— Пожизненной? В виде зом… то есть «мертвяков»? Это вы смешно пошутили, Елена Андре…
Договорить я не успел. Пронзительно завыла сирена — она была установлена на коротком столбе посредине нашего» административного квартала», и чтобы привести её в действие, требовалось провернуть г-образную с деревянной рукоятью, ручку. Я вскочил — в лагере бестолково метался народ, а с востока на лагерь накатывалось комариное жужжание авиационных моторов.
Как хорошо известно всякому, хоть сколько-нибудь осведомлённому в морском деле, покраска на военном корабле (а "Таймыр", безусловно, оставался именно военным кораблём, хоть и проходил по ведомству погранохраны) никогда не начинается и никогда не заканчивается. Процесс этот перманентный — ржавчина и солёная вода опасные враги корабельной стали, так что конец ему может положить только гибель судна, неважно, в бою, от "неизбежных на море случайностей", или же по списании на иголки. Вот и сейчас матрос второй статьи Григорий Сушков возил кистью по очищенному от облупившейся старой краски фальшборту широкой кистью. Прочие инструменты его труда — жестяная банка до половины наполненная свинцовым суриком и ещё одна кисть — лежали тут же, на палубе, на подстеленной ветошке. Видно было, что работал он старательно — на веснушчатой физиономии то тут, то там красовались красно-коричневые пятна, не имеющие отношения к природной пигментации Гришкиной кожи.
Рядом, на чугунном кнехте устроился трюмный машинист «Таймыра». Он сменился с вахты полчаса назад и решил проветриться на полубаке после духоты машинного отделения, с которой не справлялись никакие вентиляторы.
После рейса на Шпицберген «Таймыр», не заходя в Мурманск, проследовал в Белое море, в Архангельск — там предстояло высадить сменившихся вахтёров, после чего — ледокол встанет в док на переборку машин и замену пера руля.
Гришка пристроил кисть на банку с краской, встал и потянулся, разминая затёкшие от длительного сидения на корточках ноги.
— Слышь, Мироныч, а ты на этом мысе Чёрный бывал когда-нибудь?
— А чего я там не видал? — отозвался машинист. — Проходили мимо много раз, сейчас уж и не упомню сколько, а чтобы высадиться да побывать — на кой оно?
Матрос оглядел фронт работ. До обеда, кровь из носу, нужно управиться. Боцман обязательно придёт проверить, и если заметит огрехи, то будет худо. Но… до обеда ещё полтора часа, никуда этот фальшборт не убежит, а тут — и ветерок, вроде, тёплый, и язык почесать есть с кем…
— А чего ж мы сейчас туда идём?
— Так радио с метеостанции на мысу поймали. — ответил Мироныч. Он, перед тем, как отправиться на полубак, успел перекинуться порой фраз с судовым радистом, и теперь с удовольствием демонстрировал молодым матросам свою осведомлённость. — Что-то там случилось, а что — разобрать не смогли, потому как помехи в эфире какие-то особенно зловредные, пёс их знает.... А потом они и вовсе замолчали и отвечать перестали — вот с нами из Архангельска связались, велели зайти, выяснить, что и как. Может, им помощь требуется?
— Ну, раз помощь — тогда конечно… — согласился Гришка, почуявший, что наклёвывается тема для нового героического письма в родную деревню. — А идти-то далеко?
— Не… — машинист помотал головой. — Сейчас мы аккурат насупротив маяка острова Большой Олений — «на траверзе» это называется, учись, салажня! Отсюда до мыса Чёрный ещё верст шестьдесят винтить. Машина у нас исправная, уголь отменный, шпицбергенский, куда там английскому кардифу! Восемь с половиной узлов на лаге, как одна копеечка — к седьмой склянке будем на месте.
Текущее время на «Таймыре» отсчитывали, как и на всяком военном корабле, ударами колокола, называемыми «склянками». Отсчёт вёлся с ноля часов тридцати минут пополуночи, и каждые полчаса отмечались ударом в небольшой бронзовый колокол, называемый «рындой». Семь склянок, таким образом, соответствовали половине пятого утра.
— Погода бы не испортилась … — матрос с беспокойством посмотрел вдаль. На горизонте действительно копились тёмно-серые дождевые тучи.
— Не… — механик снова покачал головой. — Конец мая, штормов в этих краях почитай, что и не случается. Покачает, разве слегка, ну так это дело обычное. А как придём — укроемся за мысом Чёрный от ветра, там бухта удобная.
— Ну, раз так, тогда ничего! — матрос снова взялся за кисть и принялся размахивать ею туда-сюда с удвоенным рвением. Энтузиазм объяснялся просто: на полубаке, видимости собеседников, возник боцман, а попадаться ему на глаза за праздными разговорами вместо порученного ответственного дела Гришке не хотелось. Мироныч что, ему боцман не начальство, а вот собственный загривок жаль — боцман мог сгоряча и подзатыльником попотчевать. Так что брызги кирпично-красного сурика летели из-под жёсткой щетины кисти во все стороны, и едва не угодили на робу Мироныча. Впрочем, на этой детали гардероба было такое количество машинного масла и угольной пыли, что ей вряд ли могло что-то ещё повредить.
— Ты, салага, кисть целиком в краску-то не макай! — покровительственным тоном посоветовал механик. — Ты прежде ею в борт потычь, чтобы получилась бобышечка. А енту бобышечку уже в сурик и окунай! А ежели всю кисть, то потёки получаются и разбрызгиваешь зазря, сплошной перевод народного добра выходит, а это непорядок. Вот и рожа вся в краске — и так-то ты конопатый, а будешь и вовсе весь рыжий, хоть на бакен задницей втыкай, для заметности!
И оскалил коричневые от табака зубы, довольный своей незамысловатой шуткой.
Гришка осклабился в ответ, проводил взглядом боцмана (убрался-таки, дракон!), ткнул кистью в борт и окунул получившуюся «бобышечку» в банку с суриком. Разговоры — дело, конечно, хорошее, но до обеда фальшборт всё-таки надо закончить.
Зимой 1925-го года авиастроительная фирма «Супермарин» получила от Министерства авиации Великобритании заказ на разработку и постройку летающей лодки, предназначенной для патрулирования и дальней морской разведки. Несколькими годами ранее инженеры этой фирмы создали весьма удачный транспортный самолёт-амфибию «Сван», который и лёг в основу нового гидроплана. Радикальных изменений вносить не требовалось, лишь слегка изменить проект пол сугубо военные функции — а потому был подписан контракт на сборку прототипа прямо с чертёжной доски. Уже в марте того же года опытный цельнодеревянный экземпляр летающей лодки, получившей название «Саутгемптон» совершил первый полёт.
Новый самолёт был построен по бипланной схеме с трёхкилевым оперением, обычным для британских тяжёлых машин. Фюзеляж, обшитый алюминиевыми пластинами, мог вместить в перегрузочном варианте до дюжины человек, считая пятерых членов экипажа. Внутри имелось даже место для подвески гамаков и крошечный камбуз — «Саутгемптон» был предназначен для долгих полётов над морем, и следовало позаботиться о некотором комфорте для авиаторов.
Машина получилась вполне удачной; два радиальных двигателя «Нэйпир» мощностью в пятьсот лошадиных сил каждый обеспечивали стоузловую скорость, а шестьсот галлонов топлива в двух баках под верхним крылом давали практическую дальность более восьмисот морских миль. Из вооружения новый гидроплан нёс три пулемёта винтовочного калибра в двух огневых точках — одна на носу, у штурмана, и ещё две за крылом — и тысячу фунтов бомб. Военные сочли такие характеристики вполне достаточными для патрульной летающей лодки, и Министерство Авиации подписало контракт на поставку серийных машин, не дожидаясь окончания испытаний. Уже летом первые «Саутгемптоны» Mk.I поступили на вооружение, и в течение следующих нескольких лет было выпущено около шестидесяти летающих лодок различных модификаций.
Пять из них, относящихся к более поздней серии с цельнометаллическим корпусом, что позволило не только снизить общий вес более, чем на полтонны, но и увеличить практическую дальность на двести миль, были переданы на «Пегасус» для нужд экспедиции. Перед этим самолёты прошли модернизацию — с них сняли бомбосбрасыватели, одну из задних турелей, и установили новые улучшенные двигатели «Нэйпир-Лайон». Самым серьёзным переделкам подверглась бипланная коробка: её доработали так, чтобы можно было снимать и устанавливать плоскости и движки прямо на палубе — габариты «Саутгемптонов» не позволяли разместить их на «Пегасусе» в собранном виде. В итоге на судно удалось впихнуть все пять летающих лодок (одну в трюме, полуразобранном виде, со снятыми плоскостями, двигателями и хвостовым оперением); подготовка и спуск на воду каждой занимал около получаса, так что вылета авиагруппы из четырёх машин приходилось ждать часа два.
Но ни начальника экспедиции, находившегося в данный момент на борту крейсера «Каледон» и оттуда руководившего действиями подчинённых, ни капитана «Пегасуса», у борта которого стояли, выстроившись в ряд, все четыре «Саутгемптона», задержка не беспокоила. Майские ночи в этих широтах мало отличаются от дня; ни одного корабля серьёзнее сторожевика, переделанного из старого ледокола, у русских в здешних водах нет и быть не может — а значит, ни о времени вылета, ни о возможной угрозе со стороны большевиков переживать не стоит. Немного тревожились, разве что, экипажи летающих лодок, которым предстояло через полчаса поднять свои машины в воздух, пересечь линию берега напротив мыса Чёрный и лететь дальше, вглубь русской территории. Однако, волнение их относилось исключительно к погоде. Баренцево море славится своей непредсказуемостью, «Саутгемптонам» предстоит взлетать с изрядным перегрузом, а сила и направление ветра в финальной точке маршрута неизвестны. Да и карты озера, на котором предстоит совершить посадку, имеет мало отношения к действительности, что ясно показал недавний разведывательный полёт. Право же, тут не захочешь, а задумаешься — и сплюнешь три раза через плечо, отгоняя невезение, выпадающее порой даже лучшим из пилотов Королевских Воздушных Сил.
— Сообщение от «Махаона» о гибели опергруппы подтвердилось, Яков Саулович. К сожалению.
Адъютант-порученец подал папку с текущими донесениями, сделал шаг назад и продолжил докладывать, вытянувшись перед столом начальства по стойке «смирно».
— Вчера вечером на Ловозеро прибыл гидроплан — полёт состоялся в соответствии с утверждённым графиком, для доставки припасов и проверки состояния. Группы в назначенном месте не оказалось. Пилот в полном соответствии с инструкцией прождал три часа, но оперативники так и не появились. Согласно той же инструкции, он проверил закладку, где они в непредвиденном случае должны были оставить записку в плотно завинчивающемся латунном цилиндре, но тайник оказался пустым. Кроме того, лётчик, уже по собственной инициативе обыскал берег и лес в радиусе примерно полукилометра, но никаких следов группы не обнаружил.
— Какие ещё там поиски? — Агранов недовольно поморщился. — Он же не пограничник, искать толком не умеет…
— Согласно инструкции. — порученец постарался, чтобы его тон демонстрировал полнейшее согласие с начальством. — В любом случае, время у него было.
— Резервную группу уже подготовили?
— Так точно, в составе четырёх человек. Снаряжение, оружие — как у их предшественников, рации нет. Сейчас они в Архангельске. Отправлять?
Агранов задумался.
— Повременим, пусть пока ждут. Сколько там лететь?
— Около двух с половиной часов. Если погода позволит, разумеется.
— Согласно сводке, в ближайшие дни с погодой проблем не будет. — Агранов перебрал листки из поданной папки, выудил метеосводку. — Вот: скорость ветра… видимость… облачность не ожидается, благодать, да и только! Так что, обеспечьте готовность к вылету в течение часа после поступления приказа, и пусть гидроплан всё время будет наготове. Лучше всего использовать тот же самый, что доставлял припасы — маршрут пилоту знаком, место посадки тоже, не заблудится.
Порученец щекой. Агранов немедленно насторожился — обычно это означало очередное неприятное сообщение.
— Боюсь, не получится, Яков Саулович. Вчера к ним летал поплавковый МР-1, а в него больше двух пассажиров не влезет.
— На чём же забрасывали группу на озеро?
— На доброфлотовском «Юнкерсе-13» с бортовым номером «137». Самолёт совершал агитационные полёты по побережью и островам Белого моря, для этого его поставили на поплавки, поскольку годные площадки, есть далеко не везде — вот мы и одолжили на время. Но, к сожалению, две недели назад машина получила серьёзные повреждения при посадке, и её отправили на ремонт в Германию.
— Ясно. — Агранов выудил из папки другой листок, но читать не стал. — Что насчёт других гидропланов?
— Можно попросить у военных.
Предложение прозвучало осторожно — порученец догадывался, как оно будет принято.
И не ошибся.
— Пожалуй, не стоит. — Агранов отрицательно покачал головой. — Такой вопрос придётся решать через главный штаб ВВС в Москве, а я пока не хотел бы… м-м-м… афишировать. Другие варианты имеются?
— У «Комсеверпути» есть два «Дорнье», их используют для ледовой разведки. Кажется, один из них как раз в Архангельске.
— «Кажется»? — хозяин кабинета нахмурился. — То есть, вы не в курсе?
Порученец кивнул, признавая просчёт — патрон не терпел неточностей в докладах. Особенно — по таким важным вопросам.
— Уточню, Яков Саулович.
— Непременно уточните и доложите.
Порученец ещё раз кивнул, но с места не сдвинулся, давая понять патрону, что доклад не закончен.
— Ещё что-нибудь?
— Рапорт сотрудников, которым поручено наблюдение за Трилиссером. Только что получено, не успели перепечатать для вас.
— Да и ладно. — Агранов махнул рукой. — Неси, как есть, не до церемоний.
Согласно порядку, раз и навсегда заведённому им самим, сведения, поступающие от «наружки», перепечатывал и приводил в удобочитаемый вид сам порученец. Но в данном случае имело смысл сделать исключение — конечно, неохота ломать глаза, разбирая каракули полуграмотных «топтунов», но слишком важна сейчас любая информация на бывшего начальника ИНО, которого Яков Саулович считал вместе с Бокием главным вдохновителем этого головоломного заговора.
— God damn it[1]! Откуда у большевиков здесь самолёты?
Офицер, возглавлявший авиагруппу «Колоссуса» в этом вылете (он носил звание флайт-лейтенанта, что соответствовало армейскому капитану) не мог поверить своим глазам. Однако факты упрямая вещь: в двадцатикратный морской бинокль ясно видны были два больших гидроплана приткнувшиеся к дощатым наплавным пирсам — в одном, трёхмоторном, он после недолгих колебаний опознал немецкий «Юнкерс», второй же счёл новым русским тяжёлым бомбовозом «АНТ-4», поставленным, как и германский самолёт, на поплавки.
…А ведь разведчики ни о чём подобном не докладывали! Флайт-лейтенант сам несколько дней назад высаживал их на большой остров в северной части озера и сам же заибрал назад. Выходит, пропустили мерзавцы? Такое пахнет трибуналом…
Он наклонился со своего сиденья и позвал, стараясь перекричать гул двух пятисотсильных «Нэйпиров»:
— Мистер Кроули, подойдите, если вам не трудно...
В тесном пилотском кокпите не хватило бы места ещё для одного человека, а потому гостю пришлось протискиваться в самый нос, туда, где обычно помещался штурман со своим пулемётом, картами и секстаном.
— Откуда они здесь? — спросил пассажир, опуская бинокль. Флайт-лейтенанту его представили, как заместителя начальника экспедиции по научной части; сам начальник, носивший мундир коммодора Королевского Флота, остался на «Пегасусе», собираясь лететь вторым рейсом.
— Вот и я задал себе такой же вопрос, мистер Кроули!
Перекрикивать рёв двигателей им не пришлось. Штурман уступил пассажиру свой шлемофон, подключённый к переговорному устройству, так что и он и командир авиагруппы хорошо друг друга слышали.
— Они смогут нам помешать?
— Вряд ли русские успеют поднять свои машины в воздух — разве что они у них заранее были готовы к вылету. Есть два варианта: можно обстрелять их с бреющего полёта, а можно поступить так, как планировали с самого начала.
— Сесть на воду как можно ближе к кромке берега и прочесать русский лагерь из пулемётов?
— Да, после чего — высадить десант. — кивнул флайт-лейтенант. — Нам даже жечь их гидропланы не понадобится, захватим целыми и в исправности. Но я бы всё же предпочёл сначала обработать их с воздуха — если у них тоже есть пулемёты, это даст нам значительное преимущество.
И снова уткнулся в окуляры.
— Ага, засуетились, забегали! Пожалуй, мистер Кроули, мы так и поступим, не хочу рисковать. Ступайте к пассажирам, и пусть штурман займёт своё место. Придётся немного пострелять.
Учёный торопливо кивнул, согнулся в три погибели и полез по фюзеляжу в сторону хвоста.
…Да, мистер, это вам не в библиотеке штаны просиживать, злорадно подумал флайт-лейтенант. Добро пожаловать в реальный мир, где всё решают такие как он сам — парни в кожаных лётных куртках и шлемофонах…
Три секунды спустя он уже думать забыл о пассажире. Летающие лодки обогнули лагерь русской экспедиции по большой дуге, и флайт-лейтенант видел, как на всех четырёх машинах стрелки повернули стволы «Льюисов» на цель. Он качнул штурвал влево, заставляя гидроплан уменьшить радиус поворота. До палаток и стоящих у берега гидросамолётов не более полумили, прикинул офицер, и надо бы сократить дистанцию, чтобы огонь пулемётов был эффективнее.
Командир авиагруппы пошарил рукой в брезентовой сумке, подвешенной изнутри к борту кокпита, и извлёк большую латунную ракетницу. Переломил с клацаньем, загнал в ствол патрон, поднял и нажал на спуск. Красный комок огня взлетел по крутой дуге вверх и рассыпался искрами на фоне белёсого приполярного неба. За ним последовала белая ракета — сигнал, означающий «делай как я». Штурман в носовом кокпите поворачивал на турели свой «Льюис», кося взглядом на командира. Флайт-лейтенант хотел выждать несколько секунд, чтобы ещё уменьшить дистанцию, но тут мотор одного из русских гидропланов выплюнул облачко сизо-голубого дыма, и офицер понял, что ждать больше нельзя — чёртовы большевики оказались-таки готовы к вылету!
Взмах рукой в рыжей кожаной краге — плечи штурмана затряслись от очередей, и сдвоенный треск «Льюисов» (полусекундой позже к штурману присоединился стрелок-радист из огневой точки за крылом) пробился через гул моторов. На срезе ствола забилась огненная бабочка, по водной глади к гидроплану пробежали фонтанчики, и флайт-лейтенант довольно осклабился, увидев как русский авиатор, налетевший на струю свинца, с разбегу опрокинулся с мостков в воду, всего десяток шагов не добежав до своей машины.
Бежавший впереди меня бортмеханик Жора Васильчиков взмахнул руками и замер, словно налетел на невидимую стену. Из отверстий, возникших в спине его фасонистой лётной кожанки, на меня брызнуло красным, и Жора повалился с дощатых мостков в воду, боком, схватившись обеими руками за простреленную грудь. Над ухом мерзко взвизгнуло, но я уже перепрыгнул на поплавок и по лёгкой дюралевой лесенке взлетел на плоскость. За мной карабкался Егор-пирокинетик — когда поднялась суматоха он выскочил из палатки и, увидав меня, рванул следом. Рёв наверху стал оглушительным, и две летающие лодки одна за другой пронеслись над самыми головами, едва не задевая заострённым днищем нашего самолёта — на плоскостях и фюзеляжах я разглядел трёхцветные сине-бело-красные круги в тонкой белой окантовке.
...Британцы! Королевские, мать их, Воздушные Силы! Откуда они тут взялись?...
Английские самолёты один за другим легли в правый вираж. Их пулемёты молотили длинными очередями, вспенивая сотнями фонтанчиков воду вокруг стоящего поодаль ЮГ-1.
— Студенты? — хрипло заорал командир корабля. — С пулемётами справитесь?
Почему-то лётчики с первого же дня стали называть спецкурсантов «студентами».
— С пулемётами справитесь? — повторил за лётчиком штурман. Он со скрипом разворачивал свою спарку в сторону заходящих на новый круг летающих лодок. — Жорку убило, стрелков нет, становитесь к турелям! Больше некому!
Я кивнул. Обращению с дегтярёвскими пулемётами нас учили ещё на занятиях в «особом корпусе» — правда, с пехотным вариантом, который, к счастью, не так уж сильно отличается от авиационного ДА. К тому же в аэроклубе, который мы посещали ещё до нашей «загранкомандировки», имелся самопальный тренажёр в виде качающегося деревянного ящика на помосте. В ящике была установлена настоящая турель, снятая со старенького Р-1. Пулемёт на ней, правда, был нерабочий, но зато можно было, заняв место воздушного стрелка, попрактиковаться в прицеливании по расставленным метрах в двадцати фанерным листам с силуэтами аэропланов — в то время как двое или трое человек изо всех сил раскачивали «кабину» за длинные деревянные ручки.
На приобретённые тогда навыки я и рассчитывал, когда, услыхав заполошный крик «Воздух!», кинулся к гидропланам. Кричал старшина пограничников — сейчас он стоял на берегу, в белой нательной рубахе, сапогах и форменных галифе, и выпускал навстречу врагу пулю за пулей из своего карабина.
— Погодите! Возьмите меня! Меня возьмите, я «Дегтярёв-авиационный» хорошо знаю, и стрелять приходилось!
Я заглянул вниз — на поплавке стоял пограничник Сергеев. В отличие от своего командира, ни натянуть галифе, ни даже сунуть ноги в сапоги не успел. Ну конечно, всякий, хоть раз беседовал с нашими летунами, в курсе, что бортстрелков у них нет — остались в Мурманске, чтобы не занимать место, нужное для груза и пассажиров. И уж тем более это известно Сергееву, даром что тот крутится возле самолётов всякую свободную минуту.
— Да ты, боец, как Чапай, тот тоже по белякам из пулемёта в одних подштанниках крыл! — несмотря на всю драматичность момента, пилот нашёл силы для язвительной реплики. — Давай, сыпь к «Юнкерсу», там тоже стрелков не хватает. А у нас, сам видишь, комплект!
Сергеев выдохнул «Естьтащлётчик!», сиганул на мостки и, сверкая голыми пятками, побежал к другому гидроплану. Оттуда ему уже махали шлемофоном.
— А вы чего встали? — заорал пилот на нас с Егором. — Быстро по местам, взлетаем!
— От винта! — стоящий на поплавке техник рванул лопасть пропеллера и, не удержавшись, спиной вперёд полетел в воду, где уже плавал лицом в них Васильчиков. Мотор нашего фыркнул, провернул пропеллер, и затарахтел, плюясь струйками голубого газолинового дыма. Двумя секундами позже звук удвоился — запустился и второй двигатель.
Я не успел затянуть ремни, которыми полагалось пристёгиваться к сиденью воздушного стрелка, как ТБ-1, взревев моторами, развернулся и пошёл на взлёт. Поплавки часто захлопали по низким волнам, машина то подпрыгивала, то снова хлопалась в воду, поднимая тучи брызг, а в лоб нам уже заходила летающая лодка, и на носу у неё пульсировал оранжевый огонёк. Торопливое «так-так-так» пробивалось сквозь сдвоенный рёв наших моторов, пули с тупым звуком пробивали дюраль фюзеляжа, но ТБ-1 был слишком велик, чтобы десяток другой пуль винтовочного калибра могли нанести ему серьёзные повреждения — разве что, угодили бы в бензобаки, двигатели или достали пилотов, но этого, к счастью не произошло. Пока не произошло, поправил я себя, англичан четверо, лупят они из восьми стволов, так что рано или поздно кому-то должно повезти.
Над ухом у меня оглушительно загрохотало — не будь я пристёгнут, наверняка сковырнулся бы с сиденья вниз. Это Егор раньше меня ударил из своей спарки навстречу англичанину. И, похоже, то ли он, то ли штурман, то ли погранцы, торопливо опорожняющие в небо магазины «мосинок», сумели не промахнуться — летающая лодка отвернула в сторону, волоча за собой жидкую струйку дыма. В этот самый момент наш самолёт оторвался, наконец, от воды и сразу заложил правый вираж с набором высоты. Да так круто, что нам с Егором, чтобы не потерять из виду приближающихся англичан, пришлось поднимать дуги своих турелей и привставать, насколько позволяли ремни, с сидений, перегибаясь вместе с пулемётами через вставший дыбом гофрированный борт.
Флайт-лейтенант не первый год выписывал авиационный журнал «Flight International» — надеясь лет через десять дослужиться до генеральских погон, он внимательно следил за публикациями, касающимися новых веяний в тактике военно-воздушных сил. И хорошо знал о популярной в последние годы концепции «воздушных крейсеров» — больших многомоторных самолётов, несущих многочисленные огневые точки с пулемётами и даже авиапушками. Задачей этих машин по замыслам теоретиков воздушной войны должно было стать сопровождение тяжёлых бомбардировщиков — подобно тому, как линейные парусные корабли сопровождали когда-то конвои с войсками, отгораживая их своими орудиями от нападения вражеских фрегатов.
Особо популярной эта концепция стала в большевистской России — в журнале нет-нет, да и мелькали сообщения о разработке подобных машин на основе тяжёлых бомбардировщиков русскими конструкторскими бюро. Флайт-лейтенант с особым вниманием изучал эти статьи — но никогда не задумывался всерьёз, что и ему однажды доведётся встретиться в бою с противником, использующим такую тактику. Неудивительно: ведь он всю свою лётную карьеру провёл на летающих лодках, чья работа — дальняя морская разведка и охота за субмаринами, а отнюдь не перехват тяжелобомбардировочных армад, сопровождаемых, к тому же, «воздушными крейсерами»…
Когда в небе схватываются маневренные одно— и двухместные истребители, то они гоняются друг за другом в стремительной трёхмерной карусели, стараются зайти неприятелю в хвост, изрешетить пулемётными очередями. Но если речь идёт не о классическом «dogfight», а о «воздушной баталии» громоздких, неповоротливых тихоходов, удача скорее всего окажется на той стороне, которая может обеспечить наибольшую плотность огня — а по этому важнейшему параметру гидропланы большевиков крыли авиагруппу Королевского Воздушного Флота, как бык овцу. Мало того, что на этих двух машинах насчитывалось двенадцать стволов, в полтора раза больше, чем на четырёх летающих лодках «Пегасуса», эти пулемёты ещё и стояли попарно — а значит, обеспечивали куда большую плотность свинцового потока; вдобавок, верхним огневым точкам русских не мешала высокая бипланная коробка, позволяя стрелкам маневрировать огнём, сосредотачивая его на одной цели.
Именно на такую концентрацию огня нарвался «Саутгемптон» с бортовым номером «2» — его пилот атаковал разбегающийся гидроплан в лоб, на пологом пикировании, не сообразив, что огню единственного носового «Льюиса» штурмана, большевики смогут противопоставить ливень свинца сразу из шести стволов. На «спине» русского мастодонта стояли сразу три пулемётные спарки, и все они могли вести огонь вверх-вперёд по курсу, не создавая друг другу помех. Почему-то одна из задних турелей открыла огонь с запозданием — но и двух других с лихвой хватило, чтобы штурмана в его кокпите, вывести из строя правый двигатель и пробить один из топливных баков, закреплённых под верхней парой крыльев.
Пилот подбитой летающей лодки, тем не менее, продемонстрировал великолепную выучку: выровняв свой «Саутгемптон» у самых волн, он, волоча за собой хвост из дыма и вытекающего из пробоин топлива, утянул за узкий болотистый мыс, ограничивающий бухту с северо-востока. Преимущество большевиков сразу выросло — теперь они превосходили англичан по плотности огня вдвое. В иной ситуации флайт-лейтенант с чистой совестью покинул бы этот клочок кольского неба — но в данном случае он был лишён такой возможности. Русские гидропланы превосходили его «Саутгемптоны» по скорости, и вздумай они преследовать англичан — его летающие лодки оказались бы в положении подбитых уток. Неприятель в полном соответствии с правилами военно-морской тактики мог вести линейный бой с классической «палочкой над «Т» — и тогда огонь двенадцати стволов попросту растерзал бы британские машины по одной. Оставался один-единственный вариант: сломать боевой строй и навязать большевистским гидропланам маневренную схватку на малых дистанциях. Причём сделать это имеет смысл над самой поверхностью воды, где нижняя пулемётная точка поплавкового «Юнкерса» окажется почти бесполезной, а сами английские летающие лодки будут в безопасности от атак снизу, где у них нет защитного вооружения. Минус два ствола — не так плохо, подумал флайт-лейтенант, плавно толкая штурвал от себя, да и падать, если что, не так высоко.
Яша даже не пытался вмешиваться или хоть как-то дать знать альтер эго о своём присутствии. Крошечная заминка, секундное помутнение сознания, обязательные спутники флэшбэка, и цель выскользнет из перекрестий прицела, очередь уйдёт "в молоко". А ведь патронов так чертовски мало — Давыдов расстреливает вторую пару дисков к ДА из шести штук, имеющихся у него в наличии. По штату дисков должно быть по дюжине на ствол, то есть двадцать четыре штуки, но ведь авиаторы не собирались ни с кем воевать. Они даже не планировали упражняться в стрельбе по мишеням — буксируемым парусиновым конусам, или что там у них?..
Оставалось только следить за происходящим, не имея возможности даже затаить дыхание, поскольку вдохами и выдохами управлял тоже не он. И молиться — чего с ним давно не случалось, ведь Яша ещё в самом начале своего пути революционера и террориста отрёкся от всех и всяческих богов. Но на войне, как известно, атеистов не бывает. И пусть лично ему не прилетел бы в грудь раскалённый свинец из британского «Льюиса», и не он захлебнулся бы в воде, пытаясь выбраться из разбитого гидроплана — слишком многое стояло сейчас на карте. И слишком много он сам терял со смертью своего альтер эго там, в тысяча девятьсот тридцатом.
Первую пару дисков Давыдов-Симагин расстрелял практически впустую — никак не мог приспособиться брать упреждение, учитывая скорости обоих самолётов, и неприятельского и своего. Дальше пошло веселее, хотя он и прищемил палец, меняя диски — всё же, упражнения на стрельбище это далеко не то же самое, что реальный бой! К тому моменту пилот ТБ-1 (он летел ведущим, а за ним, «в кильватер» пристроился «Юнкерс») нащупал выигрышную тактику. Пользуясь некоторым преимуществом в скорости, он описывал перед носом выводка летающих лодок дуги с превышением по высоте в полсотни метров. Это напоминало действия линкорного флота, разве что с небольшой поправкой на трёхмерность боя — оба самолёта поливали неприятеля шквалом свинца изо всех своих стволов, тогда как англичане могли отвечать им только из носовых огневых точек. Раз или два островитяне попытались вывернуться, одновременно повернув на девяносто градусов, но наши оказались начеку — туполевский бомбовоз и следующий за ним «немец» заложили крутой вираж в противоположную сторону, и стали охватывать неприятеля уже с хвоста. Единственная попытка рассыпаться и навязать неприятелю «собачью свалку» в старом добром истребительном стиле закончилась тем, что более быстрые русские попросту разорвали дистанцию, после чего едва не взяли в циркуляцию один из «Саутгемптонов».
Англичане шли строем клина и маневрировали, демонстрируя редкую синхронность, что говорило об уровне мастерства пилотов — высочайшем, как и многое другое в Королевском Флоте и воздушных силах. Но летающие лодки — это вам не вёрткие, кусачие истребители, способные кувыркаться в небе, и им приходилось ограничиваться плавными поворотами, а нехватка скорости никак не давала занять удобную позицию. Поэтому первые полторы-две минуты этого странного боя игра шла в одни ворота — русские стегали своих оппонентов очередями, не получая ответки, и лишь габариты «Саутгемптонов» спасали их пока от серьёзных повреждений.
Всё это Яша пытался оценивать и как-то анализировать — а вот у его альтер эго времени на подобные глупости не было. Он всаживал в туши британских гидропланов очередь за очередью, стараясь поразить моторы, кабину пилота и стрелков. Лампочки на панели связи лихорадочно мигали — лётчики пытались что-то передать стрелкам, но безуспешно, ни сам Давыдов, ни его напарник, не знали условного цветового кода. Да они, скорее всего, даже не замечали их перемигивания, с головой захваченные убийственной игрой с английскими авиаторами.
Англичане, наконец, опомнились, и обмен «бортовыми залпами» разгорелся с новой силой — теперь уже при полной взаимности сторон. Очереди «Льюисов» и ДА прошивали дюраль фюзеляжей, дырявили оперение, вспарывали плоскости, однако полученные повреждения не выводили гидропланы из строя, и многомоторные махины продолжали лететь, упрямо продираясь сквозь свинцовую метель. Но Яша понимал, что рано или поздно — причём, скорее, рано, чем поздно — кому-то из стрелков должно было повезти.
На этот раз счастливчиком оказался один из англичан. «Юнкерс» клюнул носом, выровнялся, снова клюнул — и Яша увидел (глазами Давыдова, разумеется), как из левой мотогондолы толчком выплеснулся дым, а вслед за ним показались языки прозрачного бензинового пламени. «Юнкерс» рыскал по курсу, кренился, тяги уцелевшего двигателя не хватало, и машина стала терять высоту. До берега оставалось не больше полутора километров, и пилот решил не рисковать, до последней возможности удерживая подбитый самолёт в воздухе — вместо этого он аккуратно притёр свой ЮГ-1 к воде и сел, разом превратившись вместе с машиной в «сидячую утку». И хоть пулемёты двух верхних турелей продолжали огрызаться, положение было аховое: теперь уже англичане могли, кружась вокруг неподвижного гидроплана, расстреливать его, словно в тире. В специальном таком тире, где стрелки летают по кругу, а мишень торчит в середине, словно приклеенная к одному месту…
Так оно, наверное, и случилось бы, оставь командир ТБ-1 напарника и выйди из боя. Это было бы даже логично — Теперь англичан было трое против одного (один «Саутгемтон» ушёл в сторону мыса Собачий ещё в самом начале боя) а стрелки ТБ-1 расстреливали последние патронные диски. Однако командир советского бомбардировщика принял другое решение: он развернул машину на англичан в лоб, и те брызнули в разные стороны, решив, видимо, что сумасшедший русский намеревается идти на таран.
Пулемёты на турели Давыдова-Симагина замолчали почти одновременно со второй «спаркой», тоже выпустившей по неприятелю последние патроны. Оставалось только материть англичан — или попытаться отгонять их сигнальными ракетами, что и попытался проделать его напарник. В кокпите альтер эго имелась точно такая же ракетница, но к Яшиному удивлению, он отстегнул ремни, спрыгнул с сидения внутрь фюзеляжа и, схватив Егора за ногу, что-то заорал, пытаясь перекрыть рёв двигателей.
…Флэшбэк оборвался — сразу, вдруг, словно кто-то неведомый коварно дождался самого интересного места и дёрнул за рубильник. Теперь Яше оставалось только гадать: чем закончился воздушный бой, свидетелем которого он только что стал? Остался ли альтер эго в живых? Ранен ли? И, наконец: что это он придумал такое, ради чего понадобилось лезть в кокпит к соседу и отрывать того от дела? Хотя, конечно, проку от этого дела ровно ноль — сбить сигнальной ракетой самолёт удаётся, разве что, в северокорейских фильмах про войну, один из которых Яша недавно посмотрел со скуки в Интернете.
[1] (англ.) Чёрт побери!
— Хорошо, сейчас попробую! — проорал Егор, и я едва расслышал его за рёвом двух шестисотвосьмидесятисильных М-17. Зато ясно видел, как он выпрямился на сиденье, убрав руки подальше от рукоятей пулемётов, и прикрыл глаза, ловя нужную концентрацию. По опыту совместных тренировок я знал, что на это ему понадобится секунды две-две с половиной, и торопливо, сбивая пальцы, полез назад, к своей турели. Не хотелось упустить предстоящее зрелище.
Я едва успел вернуться к своей «спарке» и взгромоздиться на обтянутое дерматином сиденье, когда Егор открыл глаза. Зрачки у него были всю радужку, и в них багрово пылал огонь. Но это, конечно, было лишь игрой воображения — зрачки как зрачки, разве что расширены сверх меры…
Вот, наконец! Он свёл перед собой руки — и резким движением выбросил их вперёд, не разнимая пальцев. Со сцепленных ладоней сорвался сгусток огня и кометой прочертил воздух по направлению к «Саутгемптону» с большой красной единицей на килях. Я замер, предвкушая эффектный, в голливудском стиле, взрыв, после которого обломки летающей лодки (насколько я сумел понять, это был лидер вражеской четвёрки,) разметает на половину акватории, и я уже стал прикидывать, не зацепят ли они ненароком и наш аэроплан. Но не тут-то было: файербол пронёсся метрах в пяти за хвостом англичанина. В таком виде он чрезвычайно походил на сигнальную ракету, которые наш бравый пирокинетик выстреливал в сторону супостатов, пока я не напомнил о его природных способностях. И, увы, примерно с тем же результатом — то есть с нулевым, поскольку просвещённые мореплаватели даже не соизволили испугаться и сменить курс. Наоборот, «Саутгемптон» лениво шевельнул рулями и немного сократил дистанцию, одновременно снизившись на несколько метров — так — снизу-сбоку им было проще расстреливать нас. Штурман в носовой кабине ещё огрызался короткими очередями, но и он расходовал последний диск — а значит, участь нам светила самая что ни на есть незавидная…
Файерболы продолжали срываться с ладоней нашего пирокинетика с частотой примерно раз в две секунды, но он никак не мог приспособиться брать нужное упреждение. К тому же набегающий поток сносил лёгкие комки пламени гораздо сильнее, чем даже обычные сигнальные ракеты. Один раз удалось зацепить правый киль, но у «Саутгемптона» их было три, и гидроплан продолжил полёт, как ни в чём не бывало — кажется, экипаж даже не заметил нашего успеха.
Носовая спарка умолкла — то штурман расстрелял последние патроны, то ли его достала очередь вражеского «Льюиса». Я хорошо разглядел глумливую улыбку английского носового стрелка, видел, как он нарочито неторопливо меняет диск. Если сейчас пилот не даст по газам, нам точно конец: летающая лодка сблизится на пистолетный выстрел, и уж тогда стрелки своего не упустят — будут прицельно молотить в два ствола по движку и кабине. Видимо, командир нашего бомбовоза тоже это понял, но вместо того, чтобы резко прибавить оборотов и попытаться уйти, он бросил машину вбок, прямо на опрометчиво приблизившийся «Саутгемптон». Небольшое превышение по высоте, которое мы ещё сохраняли, давало надежду ударить неприятеля поплавками сверху и, либо смять стойки, поддерживающие верхнюю пару плоскостей, либо переломать пропеллеры. Как мы сами потом будем садиться на искалеченных поплавках, пилотов, похоже, не интересовало совершенно.
Англичанин тоже оказался не промах — он вовремя угадал наш манёвр и успел увести машину от столкновения. Очереди носового стрелка пропали даром, безвредно продырявив гофрированный дюраль борта, английская летающая лодка нырнула к самой воде — и в этот момент я сообразил, что нужно делать.
Телефонных переговорных устройств со всеми полагающимися прибамбасами вроде тангент, ларингофонов и наушников (в более поздние времена такие приспособления именовались «интеркомами») в ТБ-1 не имелось от слова совсем. Лётчики в своей открытой кабине, общались в полёте по большей части жестами — рёв пары моторов справа и слева, а так же вой набегающего потока не оставляли шансов услышать друг друга, несмотря на то, что сидели они плечом к плечу. И уж конечно, не смог бы услышать меня Егор, до турели которого было не меньше метра Что касается лампочек, подключённых к сигнальной панели, то они обеспечивали связь только от пилотов к стрелкам. К тому же мы оба не знали цветового кода — тоже от слова совсем.
Имелось, правда, другое чудо инженерной мысли эпохи паропанка — резиновая переговорная трубка с латунными раструбами для ушей, закреплёнными в шлемофоне при помощи кожаных клапанов с пуговичками. Второй конец трубки следовало прикрутить к торчащему сбоку от сиденья штуцеру с накидной гайкой — это и была труба акустического «интеркома». С помощью такой с позволения сказать, линии внутрисамолётной связи пилоты теоретически могли общаться со штурманом в носовой кабине. Соединяла «говорильная труба» и стрелков, то есть нас с Егором, но до сих пор мы ни разу ею не воспользовались. Вот и попробую, потому как докричаться до напарника, чтобы изложить суть своего озарения всё равно не получится.
Пытаясь не обращать внимания на посвистывающие вокруг пули (кормовой стрелок англичан старался вовсю) я махнул рукой, привлекая внимание, постучал себя по уху и потянулся к латунному раструбу на гофрированной резиновой трубке.
К моему удивлению, Егор меня услыхал. И с первого же раза понял, что я от него хочу — так что даже не пришлось прибегать к обычной в таких случаях экспрессивной лексике. А может, архаичный «интерком» тут вовсе ни при чём, и сработали некие телепатические эманации, внезапно открывшиеся у обоих перед лицом смертельной угрозы?
Очередь угодила в турель, покалечив казённик правого ДА. Я инстинктивно втянул голову в плечи и, не отрываясь, смотрел, как Егор сосредотачивается, вытягивает растопыренные пальцы в сторону «Саутгемптона, и…
Время и пространство застыли, залитые невидимой тягучей массой. Я, словно в замедленном просмотре на мониторе видел, как под верхней плоскостью летающей лодки вспухает огненный шар — вспухает, лопается, и пламя охватывает крыло вместе с двигателем и заднюю часть фюзеляжа. Машина медленно, даже лениво валится на крыло, переворачивается, боком ударяется о воду, и кувыркается по волнам, теряя плоскости, кили, куски обшивки. Потом ещё один удар, и я, холодея от ужаса, увидел, как из переломившегося надвое фюзеляжа полетели крошечные фигурки с раскинутыми руками и ногами — словно лягушки, которых малолетний сорванец со смехом швыряет в кирпичную стену…
ТБ-1 рыскнул вправо — пилот, разумеется, ничего не понявший, захотел рассмотреть поближе место падение британского гидроплана. Но тут фюзеляж загудел от новой порции попаданий, и я увидел, как штурман, привстав за турелью, машет рукой, указываявлево. Я обернулся — на нас, мигая огненной точкой носовых пулемётов, шли ещё два «Саутгемптона». Англичане торопились отомстить за погибшего лидера.
Сосредоточиться для того, чтобы воспламенить бензин в топливном баке одной из летающих лодок Егор уже не успевал, а может, был вымотан предыдущим своим трюком. И сделал то, на что ещё хватало его истощённой ауры — швырнул навстречу стремительно приближающимся врагам целую горсть крошечных файерболов — даже и не огненных шариков, а так, крупных, ярких искр. Но, видимо, нервы у англичан сдали — они синхронно отвернули от того, что сочли пучком трассирующих пуль, но почему-то не в стороны, а наоборот, навстречу друг другу.
Увы, на этот раз гулящая девка Фортуна изменила Королевским Воздушным Силам. Один из «Саутгемптонов шёл чуть выше второго, и самолёты имели все шансы разойтись — хоть и впритирку, едва не цепляя хвостовым оперением одного за крыло другого. Но… следующая порция «искр» заставила одного из пилотов резко, с сильным креном вильнуть в сторону, и опустившаяся пара плоскостей с разгона рубанула второй гидроплан поперёк фюзеляжа. Обе машины на миг замерли в воздухе— для того, чтобы мгновением позже спутанной грудой смятого дюраля, проволочных растяжек и изломанной человеческой плоти рухнуть в стылую воду Ловозера.
Флайт-лейтенант прижал к горлу ларингофон.
— У них закончился боекомплект! Цельте по двигателям! По кабине цельте, нечего жалеть этих красных!
Второй пилот, сидящий в задней кабине, хлопнул его по плечу — «принято!» — и флайт-лейтенант не оборачиваясь махнул левой рукой. Правой он стискивал штурвал — завихрения воздуха над поверхностью озера швыряли «Саутгемптон» из стороны в сторону, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удерживать его от рысканья по тангажу и курсу. Только что он с превеликим трудом увернулся от тарана — русский пилот в отчаянии не нашёл ничего лучше, как попытаться ударить своими поплавками сверху по «Саутгемптону».
Не вышло. И теперь ситуация переменилась — флайт-лейтенант держится от сумасшедших большевиков на достаточном расстоянии, чтобы вовремя среагировать на новую попытку тарана — и, вместе с тем, достаточно близко, чтобы стрелки сделали, наконец, своё дело. Но до чего крепкий этот русский бомбовоз — никак не загорается, хотя и плоскости, и фюзеляж, наверное, уже напоминают шумовку.
От гидроплана к нему, чуть ли не в лицо, метнулся комок красного огня. Просвистел над самой кабиной — и полетел дальше, пока не нырнул в воду. За ним ещё один, снова красный, потом зелёный, белый — и ещё, и опять…
Ах, они ещё и огрызаются? Всё ясно: расстреляв патроны, большевики от отчаяния взялись за ракетницы — как будто это в состоянии кого-то испугать! Ну, разве что, сдуру угодят точно в кокпит — а так, даже попав в крыло или борт, ракета попросту рассыплется жгучими брызгами, не нанеся особого вреда.
В наушниках зашипело, забулькало.
— Попадание в правый киль, сэр! Визуально определяю лёгкие повреждения.
О как! Значит, не столь уж и безобидны эти русские ракеты? Или хвостовое оперение их «Саутгемптона» повредил пулемётчик, а раззява-радист, сидящий место за задним «Льюисом» только что это заметил?
Он покачал штурвалом вправо-влево, и летающая лодка послушно отреагировала на его действия. Значит, повреждения, если они на самом деле есть, пустяковые, и на управляемости не сказываются…
Комки огня продолжали лететь, и чтобы увернуться от них, флайт-лейтенанту пришлось бросать машину из стороны в сторону, сбивая прицел стрелкам. Это было скверно — ведь после того, как они загонят этого большевистского летучего одра в воду, придётся ещё подавлять сопротивление на берегу, и на это тоже надо оставить патроны. Хотя — можно высадить десант на мысу, запирающем бухту с северо-востока, а самим сделать второй рейс, за подкреплением и боеприпасами. Да, ещё ведь надо будет подобрать экипаж подбитого «второго номера»— они вышли из боя в самом начале и не могли далеко улететь. Небось, плюхнулись в воду за ближним мысом и сейчас сосут джин из фляжек да проклинают всё на свете, пересчитывая дырки от русских пуль.
За спиной зашипело, грохнуло, плеснуло оранжево-голубым бензиновым огнём, и «Саутгемптон» затрясся, как припадочный. Флайт-лейтенант обернулся, и в лицо ему дохнуло жаром, как из паровозной топки. Правая плоскость, двигатель, половина фюзеляжа — всё было охвачено огнём, хлеставшим из развороченного топливного бака. Страшно, надрывно закричал второй пилот — на голову и спину ему плеснул горящий бензин, и он теперь сгорал заживо, пытаясь в последнем бессмысленном усилии разорвать удерживающие его ремни. Флайт-лейтенант наклонился, нашаривая под креслом огнетушитель, когда «Саутгемптон» вдруг повалился на левое крыло. Он схватился за штурвал, но тот колотился, вырываясь из ладоней.
— Держи машину! Джим, помогай, разобьёмся! — заорал он, не осознавая, что просит помощи у мечущегося в задней кабине живого факела.
Поздно, поздно! Крыло зацепилось за воду, страшный толчок швырнул его вперёд. Пристяжные ремни лопнули и голова флайт-лейтенанта с сочным хрустом, как перезрелый арбуз, раскололась о приборную доску.
Второй пилот приподнялся на кресле и замахал рукой, повернувшись к нам с Егором. Я сделал ручкой в ответ, и тогда он ткнул большим пальцем вниз, туда, где плавали в холодной озёрной водичке обломки летающей лодки — той, которую взорвал Егор. Когда я предложил ему плюнуть на файерболы и попробовать воспламенить топливо в баках у англичан, то сам, признаться, не слишком верил в успех этой затеи. Однако же — сработало, да ещё как!
Я покопался в привешенной изнутри к борту брезентовой сумке, где кроме ракетницы и пары свёрнутых сигнальных флажков лежал ещё и бинокль. Так… всё ясно: «Юнкерс» плюхнулся в воду в километре с небольшим от береговой черты, и сейчас лежит плоскостями на воде, а рядом с ним маячит надувная лодка с людьми. Сколько их там, трое, четверо?.. В любом случае, без нашей помощи они обойдутся — от берега уже торопится моторка, так что можно подумать о гуманизме и выудить из воды англичан — тех, кому пережил жёсткую посадку, и тех, кому не повезло…
Флайт-лейтенант ошибся в оценке действий экипажа подбитого «Саутгемптона» с бортовым номером «2» — как и переоценил степень тяжести полученных им повреждений — хотя так и не успел об этом узнать. Летающая лодка на одном моторе пересекла губу Собачья, перемахнула через узкий заболоченный мыс Арнёрк, миновала группу безымянных крошечных островков, и здесь, возле восточного берега озера, командир повёл машину на посадку. Второй пилот, выполняющий обязанности бортмеханика, быстро устранил повреждение двигателя; дырки от русских пуль в бензобаке заткнули деревянными пробками-чопиками (они входили в бортовой комплект ЗИП на случай прострелов корпуса, для устранение течей), предотвратив, таким образом, дальнейшую потерю топлива. Хуже было с другим: штурман, вступивший в неравную схватку со стрелками русского гидроплана, получил две пули в грудь, и сейчас захлёбывался кровью. Помочь ему авиаторы не могли. Единственный шанс спасти парня: это как можно быстрее переправить его на «Пегасус», где имелось отличное медицинское оборудование и квалифицированный флотский хирург. И командир летающей лодки решил возвращаться, тем более, что имелись и другие повреждения — одна из пуль попала в генератор, питающий током бортовое радиохозяйство, и хотя радисту удалось наскоро устранить повреждения, связь действовала с перебоями. Тем не менее, он смог связаться с гидроавианосцем (самолёт командира авиагруппы не отвечал) и получить «добро» на возвращение.
А дальше начались сложности. Правый, повреждённый русскими пулями двигатель работал с перебоями; набрать высоту хотя бы в три тысячи футов никак не удавалось, и «Саутгемптон» медленно полз у самой земли, огибая невысокие скальные хребты и пологие лесистые сопки, коими изобиловал здешний рельеф. Конечно, командир умел пользоваться навигационными приборами и прокладывать курс; мог это сделать и второй пилот. Но обоим было не до того — первый ни на миг не мог оторваться от управления, второй же копался в покалеченном генераторе, пытаясь заставить его заработать. В результате к береговой черте они вышли на семнадцать миль южнее намеченной точки. Здесь повреждённый мотор сдох окончательно, и вместе с ним накрылся генератор — радист едва успел передать на «Пегасус» сообщение о вынужденной посадке, и связь оборвалась уже насовсем.
Соблазнительно было, конечно, посадить самолёт впритирку к берегу — выбраться, вытащить штурмана (бедняга каким-то чудом ещё держался), развести костёр, поесть… Но из воды то там, то сям торчали покатые серые валуны, причём многие из них было непросто разглядеть с воздуха. Пришлось выбирать место в полумиле от кромки воды — там, на большой глубине, луд (так называли местные обитатели эти крошечные островки, о чём английский пилот, конечно, не знал) было поменьше.
И снова фортуна отвернулась от Королевского Воздушного Флота. Садиться пришлось при сильном боковом ветре, поверхность моря вся была в мелких барашках, среди которых пилоты не разглядели гряду мелких луд. Одну из них «Саутгемптон» и зацепил правым крылом — пронзительный треск рвущегося металла, нижняя плоскость отлетела вместе с поддерживающим её поплавком. Летающую лодку развернуло, и не ткнись она в другую луду, от чего носовую часть корпуса вмяло внутрь на добрых полтора фута, англичан ждала бы холодная ванна — в мае вода Баренцева моря даже у побережья редко прогревается выше пяти-шести градусов по Цельсию. Но — повезло; закрепив покалеченный гидроплан тросами и парой якорей, экипаж приготовился к ожиданию. В сущности, кроме состояния штурмана, беспокоиться было не о чем: сообщить о посадке они успели и даже передали примерные координаты. Скоро за ними придут.
Англичане не знали двух вещей: во-первых, командир ошибся с определением их местоположения и указал точку гораздо ближе к бухте за мысом Чёрный, где должны были отстаиваться британские суда. А во вторых — их радиограмму приняли и прочли не только радисты Королевского Флота.
— Ну, здравствуй, Яков Иваныч! — Бокий поднялся навстречу гостю. — Не ожидал встретить тебя здесь, не ожидал… По каким делам в здешние палестины — не секрет?
Бокий познакомился сАлкснисом ещё в двадцать первом году, когда тот, оставив службу в Орловском военном округе, перебрался в Москву и поступил в академию Фрунзе. Прибыв в Мурманск, он узнал, что заместитель начальника Управления ВВС РККАсидит здесь уже четвёртый день — и отправил к нему порученца с приглашением. Встреча состоялась вечером того же дня, но не в Горуправлении ОГПУ, а в небольшом домике, который местное чекистское руководство отвело высокому московскому гостю для проживания.
— Какие секреты от главного специалиста по тайнам в Республике? — Алкснис крепко пожал протянутую руку. — Я здесь из-за учений минно-торпедной эскадрильи. Это ведь ты постарался их сюда законопатить? Как будто на Балтике не нашлось старой баржи, чтобы расковырять её учебными бомбами…
Бокий кивнул. Уточнять, зачем это понадобилось, он не стал, тем более, что и вопрос-то был риторический. Алкснис сам по его просьбе организовал эти учения и, конечно,догадывался что сделано это было не просто так.
— К сожалению, своихавиаторпед у нас до сих пор нет, а модель «45-15», укороченная, для подводных лодок, с воздуха применять нельзя, корпус слабоват. — посетовал Алкснис. — Пока используем закупленные за границей, по большей части, в Англии. У на тоже разрабатывают торпеды — в Москве, в «Остехбюро» — да только никак не могут довести до ума.
— Остехбюро? — Бокий нахмурился, припоминая. — Там, кажется, инженер Бекаури командует? Слышал, он много чего наобещал сконструировать в своём КБ — и тебе танки с управлением по радио, и новые бронепоезда, и мины, и даже подводные лодки…
— Он самый и есть. — подтвердил Алкснис. — Обещать-то он обещал, да только обещанного мы ждём не три года, а гораздо больше. Бекаури возится с торпедным проектом аж с двадцать второго. Четыре года назад они испытали на Кубенском озере первый образец экспериментальной торпеды "ВВС-12", и вот только теперь смогли выдать опытную партию. Это так называемая «низкая» торпеда, её сбрасывают с бреющего полёта — в отличие от высоких, которые спускаются на парашюте.
— «Юнкерсы» балтийцев эти торпеды нести могут?
Алкснис постарался скрыть удивление. С каких это пор начальника Спецотдела стало интересовать авиационное вооружение?
— Нет, у них бомбосбрасыватели годятся только для бомб и авиационных мин. Однако, недавно Балтфлот получил ещё два новых поплавковых ТБ-1. У этих машин крепления и устройства для сброса сделаны как раз в расчёте на новые торпеды, ну, я и распорядился, чтобы их передали в шестьдесят вторую минно-торпедную эскадрилью и отправили сюда, в Мурманск. Для учений на каждый самолёт выделено по четыре «ВВС-12» и по две английские торпеды, часть летуны уже успели извести. Заодно и сам решил слетать…
— Своими глазами хочешь посмотреть, из пилотской кабины? — понимающе кивнул Бокий. — Это хорошо, это правильно — отчётам, знаешь ли,слепо доверять тоже не всегда стоит. Вот и я сюда приехал, как видишь…
Алкснис не стал спрашивать, какие такие дела, требующие личного присмотра, заставили начальника специального отдела ОГПУ, занимающегося вообще-то вопросами шифрования, покинуть удобный кабинет на Лубянке и отправиться в заштатный Мурманск. Сочтёт нужным — сам скажет. Замначальника УВВС пользовался доверием Бокия, и подозревал, что его поездка на север как-то связана с назревающими в Москве событиями. В чём они будут заключаться — Алкснис не знал, но догадывался, что Бокий будет играть в них не последнюю роль. Глядишь, что-нибудь и в самом деле, переменится, в том числе и в армейской верхушке. А то ведь невозможно больше терпеть над собой Ворошилова и этого тупого кавалериста, Будённого, только и способного, что шашкой махать да коням хвосты крутить! Алкснис, как и многие в высших эшелонах РККА считали, что перемены в руководстве войсками назрели давно. Кое-кто из высшего руководства РККА подавал в этом плане некоторые надежды — Тухачевский, к примеру, или тот же Блюхер. Но как перемены могут произойти при действующем наркомвоенморе и военно-политическом руководстве страны в целом — Алкснис не понимал совершенно.
— А ведь у меня к тебе просьба, Яков Иваныч. Как раз по твоей, авиационной части.
Чекист ещё в Горуправлении ОГПУ прочёл предназначенную ему телеграмму из Москвы, в которой сообщалось о радио с Ловозера. А а потому знал уже, хотя и не во всех подробностях о налёте англичан на лагерь экспедиции. Беспокоило это его чрезвычайно, и, поскольку быстро попасть в лагерь экспедиции и разобраться во всём на месте можно было только по воздуху, то обращение к Алкснису выглядело вполне логичным. Тот не знал, разумеется, чем занимались Барченко и его люди в тех краях, но вряд ли отказал бы начальнику Спецотдела в пустяковой, в общем-то, просьбе: включить в программу учений перелёт до некоей, не такой уж и удалённой точки Кольского полуострова и обратно. Тем более, что три машины из состава эскадрильи и так были прикомандированы к экспедиции и, если верить радиограмме, одна из них даже получила повреждения во время отражения нападения.
Но Бокий никак не ожидал, что и у самого Алксниса окажется новость — к тому же, напрямую связанная с его проблемой.
— Я как раз собирался ехать к тебе, когда мне позвонили из штаба Мурманского погранотряда. — сообщил замначальника УВВС. — Их радисты поймали странную какую-то морзянку, явно не нашу. Разобрались что к чему, и выяснилась: это радиопереговоры британской летающей лодки с кораблём-маткой. Откуда они взялись возле наших берегов — неизвестно.
Алкснис положил на стол пачку листков, из которых со всей очевидностью следовало, что где-то в десятке-полутора морских миль от мыса Чёрный, в советских территориальных водахболтается в воде разбитый английский военный гидроплан, и на помощь ему — сейчас, в этот самый момент! — торопится английская же авиаматка. О том, что это наверняка как-то связано с нападением на экспедицию, Алкснис говорить не стал. Незачем повторять то, что и так очевидно им обоим.
— Разобрались, что к чему, говоришь? — Бокий удивлённо покачал головой. — Как они сумели прочесть радиоперехват, да ещё так скоро? Или англичане работали клером? Странно…
«Клером»радисты называли передачу сообщения открытым текстом.
— Нет, всё было по правилам. — сказал Алкснис. — Но у пограничников в штабе превосходный шифровальщик — мне объяснили, что раньше он работал, в Москве, в твоём, между прочим, ведомстве,. А сюда его сослали якобы за какую-то мелкую провинность. Деталей не знаю, уж извини...
— Было дело. — подтвердил Бокий, действительно припомнивший небольшой, но громкий скандальчик, разразившийся из-за амурных связей одного из лучших его криптографов. Начальник Спецотдела самолично распорядился отправить провинившегося с глаз долой — ненадолго, пока история не забудется, и сотрудника тогда можно будет вернуть. — Так он, значит, и расколол этот шифр?
— Да, и очень быстро, буквально за пару часов. Говорит — англичане использовали устаревшие коды.
— Ну, это вполне объяснимо: господа островитяне считают нас дикарями, неспособными к тонкой работе. Что ж, сами виноваты. Надо попробовать захватить экипаж гидроплана.
— Уже делается. — кивнул Алкснис. — По счастливому совпадению у пограничников там поблизости сторожевое судно — ледокол «Таймыр», он сейчас как раз идёт в Архангельск. Вот пусть он и поищет английских пилотов.
— Отлично. Тогда и наши планы меняются — пусть твоя эскадрилья отправляется сейчас к предполагаемому месту падения британцев. Помогут с поисками, а если объявится авиаматка — отгонят её прочь от «Таймыра».
Алкснис нахмурился.
— Думаешь, будет драка?
Замначальника УВВС не был трусом — прапорщиком служил в империалистическую, ходил в штыковые атаки, сидел в окопах под градом германских «чемоданов». Позже, наа Гражданке дрался с белогвардейцами и атаманами на Орловщине, подавлял на Дону казачьи восстания. И теперь, занимая высокие должности в управлении Красного Воздушного Флота, он не увиливал от ответственности. Но… одно дело — дать пару предупредительных очередей с воздуха по промышляющему браконьерством норвежскому рыболовному боту, и совсем другое — пустить на дно судно, идущее под Юнион Джеком. Так и начинаются войны — да и в Москве за подобное самоуправство по головке не погладят. Мягко говоря.
— Опасаешься, твои балтийцы не справятся?
— Справятся, разумеется. — как ни был встревожен Алкснис, предположение собеседника задело его за живое. — Но, Глеб, это же казус белли в чистом виде! Ты хоть Москву запросил?
— Конечно. — не моргнув глазом, соврал Бокий. — Предложили действовать по обстановке. И потом — уверен, даже если твои летуны пустят на дно британское корыто, англичане утрутся. Иначе придётся признавать и вторжение на территорию СССР, и нападение на мирную экспедицию — а вот это как раз и есть самый натуральный повод для войны.
Алкснис едва сдержал вздох облегчения. «Действовать по обстановке» Москва предложила не ему, а Бокию — а значит, тому и отвечать за предстоящую авантюру
— Что ж, тогда другое дело. Самолёты готовы, могут вылететь в течение часа. Правда, экипажи ТБ-1 сделали всего по два-три вылета и не имеют ещё такого опыта, как остальные, на «Юнкерсах»…
— Вот и наберутся…опыта. В конце концов, они же для этого сюда и прибыли, верно? Давай, поднимай все пять машин. Ты ведь тоже полетишь с ними?
В ответе Бокий не сомневался — он слишком хорошо знал замначальника УВВС.
И оказался прав.
— Обязательно полечу. — подтвердил тот его догадку. — Сам понимаешь, не хочется упускать такой случай. Да и спокойнее будет, со своим-то приглядом…
— Бомбы, торпеды берёте?
— На «Юнкерсы» — бомбы, на ТБ-1 — по одной торпеде.
— Наши, что ли?Подарочки от товарища Бекаури? Эти, как их?..
— «ВВС-12». — Алкснис сделал вид, что не заметил насмешливого тона чекиста. — Я, Глеб, не сомневаюсь в том, что наши инженеры справятся с любой задачей, поставленной перед ними партией, и обеспечат Воздушный Флот самой лучшей техникой, в том числе, и авиаторпедами. Но пока они это ещё не сделали — лучше взять английские. Надёжнее, знаешь ли. Опять же, сам подумай, какая ирония: топить англичан их же оружием!
Чекист негромко хохотнул.
— Наш ответ Чемберлену, да и только! Причём на английском языке. Этот ты славно пошутил, Яков…
Бокий имел в виду ноту протеста, которую британский премьер три года назад передал советскому правительству. В ноте содержалось требование прекратить антибританскую пропаганду и поддержку Гоминьдановского правительства в Китае. На следующий день текст ноты появился на первой полосе «Правды». Через пару дней вышла ещё одна статья: «Привет Кантону! Вот наш ответ Чемберлену!» — и с тех пор эта тема оставалась одной из центральных в советском Агитпропе, причём чаще всего её сопровождали призывы крепить мощь Красного Воздушного Флота.
— Надеюсь, до утопления дело не дойдёт. Пуганём англичан, заставим уйти, а «Таймыр» тем временем подберёт лётчиков. — Бокий перешёл с иронического тона на деловой. — Вот что, Яков, слетаю-ка я с тобой. Хочу первым с ними побеседовать, ещё до допроса. Может оказаться небесполезным.
При этих словах замначальника УВВС ещё раз испытал изрядное облегчение. Ведь случись что — ответственность можно переложить, хотя бы частично, на непосредственного исполнителя, то есть на него самого. А если Бокий будет с ним в одном самолёте — такой номер уже не прокатит, отвечать придётся обоим, причём ещё неизвестно, с кого спрос будет строже.
— Конечно, Глеб, как скажешь. Я полечу с командиром звена вторым пилотом, в его ТБ-1 и для тебя место найдётся. Кстати, на этой машине, как и на «Юнкерсе» комэска, стоит рация, так что о любых новостях нам немедленно сообщат.
— Либенфельс собирался слить сознания своих фамиларов с разумом будущего вождя великой германской нации. — сказал Кроули. Причём не сознания целиком, а только те фрагменты ауры, которые давали фамилару магические способности. Самих фамиларов ради этого предполагалось принести в жертву, прибегнув к ритуалу, вычитанному им в этой вот книге.
И он кивнул на Книгу Порога, которая лежала на столе — простом походном столе, сколоченном из досок, оставшихся от ящиков с аппаратурой.Говорил Кроули по-немецки, и получилось у него «Führer der Großdeutschen Nation», что для немцев с самого начала двадцатых однозначно ассоциировалось с постом председателяНационал-социалистической немецкой рабочей партии Германии, который известно кто занимал. Или это у Кроули случайно так получилось? В таком случае — оговорочка, что называется, по Фрейду…
— Для этого фамиларов требовалось убить и обратить в зомби? — спросил Барченко, тоже на немецком. Почему они выбрали именно этот язык, несмотря на то, что и сам Александр Васильевич,, и присутствовавший здесь же Гоппиус прекрасно владели английским, я мог только догадываться.
Кроули пожал плечами.
— Либенфельс так полагал. Возможно, он был не прав. Если бы вы позволили мне заглянуть…
Ещё одно движение в сторону книги.
Барченко намёк проигнорировал.
— А откуда вам это стало известно?
— В руки английской разведки попали трое сбежавших из замка фамиларов. Один из них, насколько я понимаю, присутствовал при гибели Либенфельса, и мне позволили с ним побеседовать. Уникальный, надо заметить, случай — этот юноша, единственный из девяти, знал о предстоящей ему участи, и ничуть против неё не возражал. Более того — ждал с нетерпением, полагая это главной целью своего существования. Он, видите ли, вбил себе в голову, что его сознание будет существовать и после «слияния», как независимая часть грандиозной личности «вождя».
А может, это Либенфельс ему внушил? — спросил Гоппиус.
— Вполне возможно. Это бы объяснило, почему Гейнц — так зовут этого парня — так хорошо осведомлён о его планах.
Услыхав имя фамилара, я непроизвольно дёрнулся. Мы видели его — в том роковом зале, на верхушке башни в замке Либенфельса. Только тогда этот малый больше походил не на носителя магической ауры, которой предстояло в ближайшем будущем стать частью разума Сами-Знаете-Кого, а на сгусток паники, истерики, животного ужаса.
…может, зря мы его тогда не шлёпнули? Мелькнула ведь такая мысль, мелькнула… Но тогда и не узнали бы того, о чём так старательно рассказывает сейчас Кроули… если тот, конечно, не врёт. Но это вряд ли — зачем? Деваться-то ему всё равно некуда…
Алистера Кроули мы выудили из воды на месте падения подожжённого Егором «Саутгемптона» вместе с трупом командира английской авиагруппы, флайт-лейтенанта Роберта Ньюмэна. Похоже, англичане были настолько уверены в успехе, что даже не стали оставлять документы на авиаматке, что, вообще-то было бы логично при проведении секретной спецоперации. А вот у Кроули документов не оказалось — зато оккультиста сразу узнал Барченко, и надо было видеть, неподдельное изумление, возникшее на его бульдожьей физиономии!
Чуть позже узнал его и я — он оказался чрезвычайно похож на свою фотографию, виденную мной как-то в Интернете. Обычно на снимках Кроули облачён в ритуальные одежды, держит в руке жезл, меч, свиток, или ещё какой-нибудь атрибут своего чернокнижного мастерства, лицо имеет бледное, с чёрными кругами вокруг глаз. Но на том фото он походил на вполне респектабельного джентльмена средних лет — точь-в-точь, как сейчас, только вместо костюма-тройки с дурацкой бабочкой в крапинку он нацепил полувоенный френч цвета хаки, бриджи и высокие шнурованные башмаки с крагами. На пальце — массивный перстень, вроде тех, что носят выпускники элитных британских учебных заведений. Ни дать ни взять, джентльмен, собравшийся на сафари.
В данный момент один из самых видных идеологов оккультизма и сатанизма двадцатого века сидел в штабной палатке экспедиции и кололся до донышка. Кроме Барченко с Гоппиусом, при допросе присутствовала Елена, а вслед за ней в палатку просочился и я. Барченко, увидав это, хмыкнул, но выгонять меня почему-то не стал — или он рассчитывал применить какие-то ещё «особые способности» моей пассии, а мне, как обычно, была отведена роль усилителя паранормальной ауры? Оно и к лучшему, потому что узнал я здесь массу
— Зачем тебе понадобился тут Блюмкин? — спросила Елена. — Или ты, и вправду, собираешься как-то его использовать.
Она присутствовала при том, как я, после окончания допроса Кроули долго излагал Барченко с Гоппиусом свои идеи. В том числе — и о том, что присутствие человека, последним подвергшегося воздействию аппаратуры, может оказаться полезным для её финальной калибровки.
— Видишь ли, они действительно собираются проникнуть за Порог в нематериальном, так сказать, виде, произведя обмен разумами с кем-то из гиперборейцев. Я теперь это точно знаю — и раньше подозревал, когда вместе с Гоппиусом налаживал установку, но теперь, после того, что сказал Кроули, убедился окончательно.
— А что он такого сказал? — недоумённо нахмурилась Елена.
— Так, кое-какие мелочи, детали, на которые ты попросту не обратила внимания. Ничего зазорного в этом нет — я в теме давно, и сразу понял, к чему они клонят. Понимаю, звучит, как болезненный бред — но Гоппиус уверен, что именно здесь ключ к успеху всей затеи. И Барченко, похоже, целиком с ним согласен.
Елена покачала головой. Если я и убедил её, то не до конца.
— Не понимаю… а зачем им тогда «мертвяки»? Барченко, что, не собираются отправлять их за Порог?
Я лукаво глянул на неё.
— А ты что, видишь где-то здесь… м-м-м… исходный материал?
— Нет, заключённые по-прежнему в Кандалакше, но их, вроде, собирались перебрасывать сюда самолётами, я тебе говорила… — она осеклась. — Ты тоже думаешь, что это всё Барченко делает только для отвода глаз?
— Я что-то не замечал, чтобы кто-то начинал строить тут бараки для содержания зэков. А ведь они понадобятся — ведь не прямо к работающей установке их будут подвозить, самолётами? Готовыми, так сказать, к дальнейшему употреблению?
Елена поморщилась. Похоже, моя шутка её покоробила.
— Ты здраво рассуди: это несколько десятков человек, которых надо где-то содержать, кормить, потом, доставлять небольшими партиями к установке… У нас для этого даже конвоиров нет — разве что, погранцов же со старшиной Ефимычем переквалифицировать в вертухаев, но и их слишком мало! Поставить какой ни то барак, забором его обнести, колючкой — куда ж в таком деле без колючки? доставить дополнительный контингент стрелков ГПУ для охраны, которых тоже, между прочим, тоже надо как-то устроить, завезти продовольствие для всей этой шоблы — сама прикинь, какой это объём работ! Да и самих зэков надо ещё сюда переправлять, а на это нужен не один рейс — тем более теперь, когда мы лишились двух бортов из трёх!
— Пожалуй, так оно и есть…. задумчиво произнесла Елена. — Выходит, я всё же была права, и Барченко затеял какую-то свою игру, сообщать о которой Бокию он не собирается. И что нам теперь делать?
— А ничего. — я пожал плечами. — Будем работать, как и раньше. Я вместе с Гоппиусом займусь монтажом установки, а ты пока подумай, как поскорее связаться с Аграновым. Может статься, что нам всё же понадобятся его оперативники.
— Чего тут думать? — удивилась женщина. Сегодня из Кандалакши прибудет второй «Юнкерс», с его пилотом и передам. Завтра днём депеша будет на месте.
Я кивнул. Два наших других гидроплана вшли из строя. ТБ-1 дожидался, пока бортмеханик с помощью пограничника Семёнова 9парень, наконец, дорвался до техники!) кое-как ликвидируют следы недавней баталии; «Юнкерс» же затонул при буксировке, и теперь его киль и горб фюзеляжа сиротливо высовывались из воды метрах в ста от берега.
Полог штабного шатра откинулся, оттуда показался Барченко — и быстрым шагом направился к холмику рядом с лагерем . на холмике стояла большая палатка рядом с которой под навесом тарахтел переносной дизель-генератор, питающий током в том числе и радиохозяйство экспедиции. Возле палатки высился метров на десять суставчатый хлыст антенны, удерживаемый проволочными растяжками.
— Пошёл давать радиограмму в Москву, требованием срочно доставить Блюмкина. — сказала Елена проводила начальника экспедиции взглядом. — Это, если не терять понапрасну времени, дня два, много три. Думаешь, не откажут?
— Вот и поглядим.
Банник — деревянная палка двухметровой длины и толщиной в два пальца с проволочным ёршиком на конце — с металлическим шорохом ёрзал в канале ствола. Банником орудовал матрос второй статьи Григорий Сушков, и его рыжая коротко стриженая голова моталась взад-вперёд в такт движениям рук, крепко сжимающих эту нехитрую принадлежность для ухода за орудием.
Установленная на полубаке «Таймыра», пушка калибром три дюйма или семьдесят шесть миллиметров имела долгую и славную историю. Разработанная в 1914-м году в конструкторском бюро Путиловского завода инженером Лендером, она стала первым зенитным (как говорили тогда «противоаэропланным») орудием, созданным в Российской Империи — как и первым, оснащённым передовым по тем временам клиновым затвором с инерционной полуавтоматикой. Пушка была принята в серийное производство в следующем, 1915-м году и поступила на вооружение артиллерийских батарей для стрельбы по воздушным целям. Часть этих батарей сделали автомобильными — в качестве шасси для этих первых в русской армии ЗСУ использовались американские грузовики «Уайт» и отечественные «Руссо-Балты». В этом качестве они прослужили до революции 1917-го года, продолжив свою службу и во время Гражданской войны — в восемнадцатом году две отдельные противосамолётные батареи из состава «стального дивизиона Путиловского завода» отправились на Северный фронт, чтобы сражаться с интервентами и беляками Миллера — и первыми из всего дивизиона вступили в бой.
Пушка, которую старательно чистил сейчас рыжий Гришка, стояла на одном из грузовиков второй батареи. После того, как грузовик сломался, пушку сняли и поставили на колёсный пароход «Могучий», там ей вместе с тремя другими орудиями пришлось вступить в отчаянную схватку с британским монитором М-25, имевшим неосторожность сунуться в Северную Двину.
Баталия эта закончилась скверно для большинства её участников: «Могучий» вместе с пароходом «Дедушка» затонули, избитые английскими снарядами, а монитор британцам пришлось подорвать, поскольку внезапное падение уровня воды с Северной Двине не позволил увести его прочь.
Пушку же с разбитого «Могучего» сняли и после ремонта (осколок снаряда с М-25 повредил кожух гидравлического компрессора) переставили на старый номерной тральщик, переданный Морпогранохране; когда же этот старичок отправился на слом, орудие поставили на «Таймыр», где оно и оставалась по сию пору. И как раз при этой пушке и состояли, согласно, боевому расписанию, матросы второй статьи Фёдор Сушков и Семён Белоногов, первый — заряжающим, второй — подносчиком снарядов. Сейчас оба они были заняты регламентными работами: Гришка банил ствола, очищая его от морской соли, проникавшей внутрь, несмотря на деревянную, обшитую кожей, пробку, которой затыкали орудийное жерло, когда не было необходимости вести стрельбу. Семён же по одному вытаскивал из ящика, носящего красивое название «кранец первых выстрелов» шрапнельные снаряды, протирал их тряпицей с солидолом и аккуратно укладывал на место. Надзирал за работой трюмный машинист — вообще, то это была не его обязанность, но на «Таймыре» после рейса на Шпицберген не хватало пяти человек, списанных в Мурманске по болезни на берег. А дядя Мирон знал хозяйство судна, как свои пять пальцев и мог заменить любого из команды, кроме капитана да, пожалуй, ещё штурмана.
— Жаль, дядьМирон, гранат у нас нету, только шрапнели! — посетовал Федька, не прекращая банить ствол.— Ими по кораблям стрелять дело бесполезное, это вам не пехтура…
— Салажня ты зелёная, Гриня, хоть и доверили тебе важное дело! — отозвался машинист. — заряжающим! — Орудие это зенитное, потому гранаты к нему и не полагаются. Гранатой по аэроплану поди, попади — да и если попадёшь она запросто может крыло насквозь пройти и не разорваться. А шрапнелями милое дело: лопнет и всё вокруг пульками свинцовыми забрызгает. Их в снаряде вон сколько, поболе двух с половиной сотен, а аэроплану — много ли надо? Дырку в моторе проделает, или бак с газолином пробьет — и нет его, аэроплана!
— Может ещё в пилота угодить. — поддакнул Семён, обтирая очередной унитар. — Или трос какой важный перебьёт, чтобы, значит, самолётом управлять нельзя было!
— А проку нам от того? — не сдавался Гришка — Гидроплан, который нашему «Таймыру» велено разыскать сам уже в воду плюхнулся, безо всяких там шрапнелей. А вот если авиаматка подойдёт — чем стрелять будем? У неё тоже, небось, пушки имеются…
Беседу капитана со старшим помощником насчёт перспектив предстоящего морского боя Гришка подслушал получасом раньше — и искал подходящего случая, чтобы ввернуть услышанное.
— Вот шрапнелями и постреляем. — сказал машинист. — Только надо, чтобы Семён перед тем как снаряд тебе подать, ключом дистанционную трубку ставил на удар. Авиаматка — не линкор и даже не крейсер, металл на бортах тонкий. Снаряд его пробьёт и внутри разорвётся — небось, англичанам мало не покажется!
Он подошёл к орудию, и, отстранив матроса, заглянул в канал ствола.
— Вот и видать, Гриня, что прав я, как был ты салага, так им и остался. Кто ж так банит, а? Вон, нагару в нарезах сколько, и медь от поясков снарядных! Пять минут у тебя, проверю — чтоб блестело, как яйца у кота Васьки. А ежели не будет блестеть — сам языком вылизывать будешь! Час ходу остался до точки, где англичане в воде сидят — а у нас орудие к бою не готово — а это самое, что ни на есть, форменное воды вредительство!
Колокол громкого боя гудел, не переставая — и это был не привычный, по своему даже уютный звон бронзовой рынды, которой отбивали склянки и подавали сигнал к приёму пищи или подъёму флага. Это был электрический сигнал, чьё пронзительное дребезжание проникало во все уголки «Таймыра», оповещая команду: «Боевая тревога!» «Всем занять места согласно расписанию! «К бою!» «К бою!» «К бою!»
Гришка вместе с Семёном стащили с орудия брезентовый чехол, скатали и запихнули в ящик. Другие номера уже заняли свои места у штурвальчиков горизонтальной и вертикальной наводки. Ствол пушки дрогнул и поплыл к левому борту — туда, где на фоне неба вырисовывался силуэт большого судна. Как заявил командир орудия, это была британская авиаматка, и как раз её экипаж и пассажиров матросы палубной команды под руководством боцмана только что подняли на судно — семь человек, включая полумёртвого штурмана. Трое «авиаторов» были вооружены диковинными автоматами с огромным патронным диском и рукояткой под стволом, но у них достало ума не открывать огня по приближающемуся сторожевику — особенно, когда установленный на мостике «Максим», за рукоятками которого стоял главстаршина Михеев, развернул укрытый медным кожухом ствол на непрошенных гостей.
Разбитая летающая лодка была тут же — лежала, накренившись, наполовину затонув и задрав смятую носовую часть на серый камень луды. Боцман уже прикидывал, как бы завести тали, чтобы вытащить ценный трофей на палубу согласно распоряжения командира судна, когда сигнальщик обнаружил приближающееся с норда чужое судно.
Сыграли боевую тревогу; матросы разбежались по боевым постам, и «Таймыр», дав «малый назад», стал отходить от луды, пятясь кормой. Гидроплан можно будет подобрать и потом, а пока — следует отогнать чужака.
К удивлению Гришки, англичане не торопились вступать в бой. Первый выстрел дал как раз «Таймыр» — после того, как с мостика отстучали фонарём ратьера требование лечь в дрейф и принять досмотровую команду, авиаматка заложила разворот, одновременно прибавив оборотов, и пришлось один за другим дать два предупредительных выстрела — что изрядно огорчило героического бакового заряжающего матроса второй статьи Григория Сушкова. Он-то предвкушал, как забитый его руками в казённик снаряд даст укорот наглым англичанам, напугает их до смерти и заставит спустить свой дурацкий белый, с красным крестом и какой-то неразборчивой кляксой в верхнем углу, флаг.
Джоунс опустил бинокль и длинно, замысловато выругался — этимискусством он овладел ещё в дорогом частном Тринити-колледже, и довёл до совершенства во время службы на Королевском Флоте. И хоть имя его не значилось в списках команды «Пегасуса» (как начальник экспедиции он считался пассажиром) слово его оставалось одним из решающих, уступая по значимости только решениям, принимаемым капитаном. А в иных случаях, даже и превосходя их. Например — если требовалось не тактическое, а политическое решение. Как вот сейчас, когда надо было как можно скорее определяться — вступать ли в бой с русским корытом, или убираться подобру-поздорову, оставив на растерзание большевикам «Саутгемптон» с бортовым номером «2» и всех, кто был на его борту.
Проблема состояла в том, что на «Пегасусе» из вооружения остались лишь два пехотных «Льюиса», для которых не было даже тумбовых установок, а только не слишком удобные в подобных условиях станки-треноги от пулемётов «Виккерс» Mk IV. И, хоть к «Льюисам» прилагались не только штатные рубчатые магазины-«торты» на 47 и 97 патронов, а ещё и нелепые, высокие, словно коробка от дамской шляпки, четырёхсотпатронные «диски». Такой арсенал не слишком годился для морского боя — конечно, русские тоже не могут похвастать крупными калибрами, но пара их архаичных трёхдюймовок всё же в состоянии превратить надстройку гидроавианосца в решето, прежде чем удастся подойти на дистанцию эффективного пулемётного огня.
— Радио с «Каледона» — сообщил капитан. Он стоял тут же, на мостике, и смотрел в бинокль на зелёный флаг русской пограничной охраны, болтающийся на корме старого ледокола. — Они в двенадцати милях к норд-вест-тень-норду, разворачиваются и идут к нам. Будут здесь меньше, чем через полчаса.
— Не будем лезть на рожон. — вынес вердикт Джоунс. — Поворачивайте навстречу «Каледону». Если русские начнут преследование — что ж, тем хуже для них.
— Капитан нахмурился.
— А как же люди с «Саутгемптона»? Русские наверняка успели взять их к себе на борт…
— Не беда, подождут немного. Когда большевики увидят, кто явился к нам на помощь, им не останется ничего другого, как спустить флаг. И пусть молятся своему Карлу Марксу, если мы не досчитаемся живым хотя бы одного из наших парней!
За все годы своей беспорочной службы на судах Морпогранохраны этой пушке приходилось открывать огонь всего дважды — в боевых условиях, разумеется, учебные стрельбы и салютации не в счёт. Оба раза целями были баркасы норвежских браконьеров и контрабандистов, пытавшихся улепетнуть в территориальные воды сопредельного государства. И оба раза дело ограничивалось предупредительными выстрелами — наводчик брал прицел с упреждением в половину кабельтова, заряжающий кидал в казённик унитар с «практическим» снарядом, и пустотелая чугунная болванка, засыпанная для веса песком, поднимала высокий фонтанпрямо по курсу нарушителя. В первый раз подобная демонстрация серьёзности намерений оказала требуемое действие сразу, с первой попытки. Второй браконьер оказался то ли глупее, то ли упрямее, а может, и то и другое вместе, и сделал попытку улизнуть. Но когда ещё два снаряда провыли в считанных над ходовым мостиком (наводчик хорошо знал своё дело, да и дистанция была пустяковая, всего-то половина мили), упрямство норвежцев растворилось, они сбросили обороты и легли в дрейф, признавая победу «красных».
На этот раз всё пошло иначе. Начать с того, что капитан «Пегасуса» не обратил ни малейшего внимания ни на лихорадочное мигание фонаря Ратьера, которым с мостика «Таймыра» передавали требование остановиться, ни сделанные один за другим три предупредительных выстрела. Попытка связаться с нарушителем по радио результата тоже не дала — по словам радиста, эфир был совершенно забит какими-то странными помехами. Авиаматка тем временем описала крутую циркуляцию легла на курс, ведущий прочь из территориальных вод. А поскольку «Пегасус» обладал хоть и небольшим, но преимуществом в скорости по сравнению со старичком «Таймыром», командир сторожевого судна после очередного, уже четвёртого по счёту предупредительного выстрела (снаряд лёг в нескольких саженях от скулы) отдал приказ перейти на стрельбу на поражение — пока что теми же практическими снарядами. Пограничники не хотели жертв в команде нарушителя.
Из трёх оставшихся практических снарядов, в цель попал только один — угодил в высокий борт и безвредно канул в угольных коффердамах авиаматки, подняв небольшое облачко чёрной пыли. В ответ с мостика «англичанина» протарахтела пулемётная очередь, выбившая щепки из деревянной надстройки старого ледокола, и ранившая сигнальщика. Шутки на этом закончились, и следующий снаряд, который заряжающий матрос второй статьи Сушков засунул в казённик своего орудия, был уже шрапнельным — с дистанционной трубкой, выставленной, как и советовал, машинист дядя Мирон, на удар.
Таймыр к этому моменту шёл параллельным курсом с английским судном с некоторым отставанием, и дистанция между ними составляла около четырёх с половиной кабельтовых. Расстояние это медленно, но увеличивалось, но наводчик уже успел пристреляться, и вторая по счёту шрапнель прошила тонкий фальшборт и разорвалась на полубаке, осыпав свинцовыми шариками палубу и мостик.
Эффект от этого попадания был несоизмерим с ничтожным (по меркам морских баталий, разумеется) калибром пушки Лендера. Одновременно погибли капитан «Пегасуса», рулевой и старший офицер авиаматки, так же находившийся в этот момент на судне. Ещё семь человек получили ранения разной степени тяжести — многие офицеры, не занятые непосредственно на своих боевых постах, поднялись на мостик, чтобы полюбоваться происходящим — и были вознаграждены за своё любопытство порцией шрапнели и осколков стекла из разбитых окон рулевой рубки. Среди пострадавших был штурман «Пегасуса», носивший погоны лейтенант-коммандера (что примерно соответствовало командиру корабля 3-го ранга в Морских силах РККА), а так же Джоунс, тоже не отказавший себе в удовольствии подняться на мостик, чтобы наблюдать за погоней.
Хуже было то, что в воцарившейся ненадолго на мостике панике некому оказалось взять на себя управление судном. Убитый рулевой, падая, крутанул штурвал, и нос «Пегасуса» быстро покатился в сторону берега. На «Таймыре» же сочли этот маневр попыткой выйти из-под обстрела, и ответили беглым огнём— благо теперь «англичанин» находился в зоне обстрела обеих пушек Лендера, стоящих на ледоколе. В ответ лихорадочно тарахтел «Льюис» и, надо сказать, не безрезультатно: одна из очередей проредила расчёт кормового орудия и заставила его умолкнуть — пока английский пулемётчик (сержант морской пехоты из состава взвода, приданного экспедиции) не был срезан ответным огнём «Максима», установленного на надстройке «Таймыра».
— Заряжай! — заорал командир орудия. — Снаряд где, стерво?
— Он убитый, тащ главстаршина! — отозвался наводчик. У него самого из пробитого пулей плеча текла кровь, но в данный момент это было не главное.
Главстаршина обернулся — заряжающий лежал на спине, уставив застывшую веснушчатую физиономию в небо, и в серых глазах отражались проплывающие редкие облачка. Грудь форменного бушлата пересекала строчка пулевых отверстий, но толстое сукно впитало кровь, и ни единого алого пятнышка не было на тщательно выскобленной во время недавней приборки палубе.
А ты чего встал — старшина спустил грохочущее, словно горный обвал, матерное ругательство, обращаясь к Семёну, испуганно прижимавшему к груди трёхдюймовый снаряд в жёлтой латунной гильзе. Не видишь — убит товарищ, значит, надо занять его место!
Матрос торопливо кивнул, кинулся к казённику и умело (учили всё-таки!) забросил унитар в зев казённика. Секундой позже пушка выпалила, посылая очередную порцию свинцовых пуль, заключённых в чугунный шрапнельный стакан, в сторону британской авиаматки. Бой продолжался.
Через четверть часа «Пегасус» уже горел — удачно пущенный снаряд разбил бочку с авиационным бензином, неосторожно оставленную в кормовом ангаре, и теперь пожарные партии отчаянно боролись с набирающим силу пожаром. Но на скорости и управляемости судна, это, однако, никак не сказалось — место убитого капитана на правах старшего по званию занял Джоунс, поминавший недобрыми словами Кроули, накаркавшего-таки беду на их головы. В самом деле: если бы на гидроавианосце сохранили прежнее вооружение, принесённое в жертву вместимости, его бы вполне хватило, чтобы показать русскому корыту, где раки зимуют — а теперь приходится удирать самым унизительным образом, отстреливаясь из единственной пехотной трещотки…
Обломки на мостике разобрали, срастили перебитые шрапнельными пулями штуртросы. К штурвалу встал второй сигнальщик, и гидроавианосец, раз-другой рыскнув на курсе, повернул форштевень на норд. Продержаться требовалось всего несколько минут — из-за горизонта уже высовывалась трёхногая мачта «Каледона», спешащего на помощь своему подопечному.
Появление лёгкого крейсера сразу изменило рисунок боя — разумеется, в пользу англичан. Стреляли они неплохо — уже третий залп лёг близким накрытием, причём новейшие осколочно-фугасные снаряды рвались при соприкосновении с водой, осыпая старенький ледокол градом осколков. Продолжать преследование в такой ситуации было сущим безумием, и командир приказал поворачивать. К тому моменту на «Таймыре» вышли из строя уже семь человек, трое убитыми и ещё четверо ранеными — пулемётчик, заменивший у «Льюиса» погибшего сержанта морской пехоты, знал своё дело туго.
Первое прямое попадание случилось через три минуты после того, как «Таймыр» начал разворот. Шестидюймовый снаряд, выпущенный из орудия BL Mk XII башни «В», разорвался на полуюте, уничтожив паровую лебёдку, выкосив целиком расчёт пушки Лендера и покалечив саму пушку. В течение следующих пяти минут в старый ледокол угодило четыре таких же снаряда, причём один из них разворотил мостик, уничтожив всех, кто на нём находился, во главе с командиром корабля. Теперь уже «Таймыр» лишился управления и принялся бесцельно описывать циркуляцию, поскольку руль остался в положении «лево на борт». Положение спас трюмный машинист — выбравшись на залитую кровью палубу, он понял, что судно никем не управляется и, встав к штурвалу на запасном рулевом посту, направил «Таймыр» к недалёкому берегу, туда, где в серых лужах пенились буруны. Выброситься на берег — это был единственный шанс спасти уцелевших из команды, а заодно и снятых с луды англичан.
Радист, не обращая внимания на осколки, пробивающие тонкие стенки радиорубки, лихорадочно стучал ключом, посылая в эфир залпы морзянки. Каким-то чудом ему удалось пробиться сквозь заполонившие эфир помехи, и оставалось только надеяться, что кто-нибудь сумеет принять этот последний рапорт погибающего корабля. А с полубака «Таймыра» продолжала стрелять уцелевшая пушка. Семён заряжал, а главстаршина, нацеливая орудие через ствол (с наводчиком, как и с прицельными приспособлениями, покончил осколок английского снаряда) вколачивал одну за другой шрапнели в корму «Пегасуса», охваченного пламенем от кормы до передней дымовой трубы.
— Команде приготовиться покинуть судно! — крикнул Джоунс и в жестяной рупор. Пламя, вырывающееся из разбитого русскими снарядами ангара уже подбиралось к мостику. Вот-вот огонь доберётся до скрытых под палубой цистерн с запасами авиационного топлива, и тогда...
Коммодор опустил рупор и повернулся к офицерам, почтительно ожидающим его его решения. — Что ж, джентльмены, пора прекращать этот декаданс.
Он проверил, надёжно ли завязаны лямки пробкового жилета, и повернулся к офицерам, — Боцман, спускайте шлюпки. Раненых вперёд — мы не имеем права губить отличных моряков ради спасения этого старого корыта, тем более, что дело своё оно уже сделало. У короля много.
Уоррент-офицер, на рукаве которого красовались нашивки старшего боцмана кивнул и скатился по трапу на палубу, где немедленно принялся распоряжаться спуском уцелевших шлюпок. Джоунс проводил его взглядом и снова взялся за жестяной рупор. Вот уж не думал, усмехнулся он, что однажды придётся применять старинную формулу «King has a lot» к судну, которым он сам будет командовать — пусть и в течение такого краткого промежутка времени.
Гидропланы 62-й минно-торпедной эскадрильи вышли на «Каледон» со стороны берега, с кормовых ракурсов. Оттуда никого не ожидали, а потому и прозевали атаку — зенитные орудия даже не были готовы к стрельбе. Впереди шла, выстроившись клином, тройка «ЮГ-1»; на подфюзеляжных креплениях у каждого висело по две бомбы системы русского инженера Орановского весом по двести сорок кг. Каждая. Бомбы эти были разработаны ещё в германскую, и применялись на позднем её этапе с тяжёлых бомбардировщиков «Илья Муромец». Сейчас немногие оставшиеся экземпляры этого грозного оружия хранились на складах Артиллерийского управления РККА; кроме того, некоторое их количество выпускал один из военных заводов для текущих нужд Красного Воздушного Флота — в-основном, бомбы расходовались во время учений.
Кроме того, на подкрыльевых бомбосбрасывателях имелось по две бомбы поменьше, восьмидесятикилограммовые, и такого же почтенного возраста. Сброс бомб осуществлялся штурманами Югов — согласно распоряжению комэска, сделать это следовало в два захода: сначала тяжёлые бомбы, потом те, что поменьше.
Крейсер лежал в дрейфе, принимая команду «Пегасуса» со шлюпок. На палубе ожидала команда морских пехотинцев под командой лейтенанта — им предстояло вскоре высадиться на русском ледоколе, выбросившемся на берег, и освободить пленных авиаторов. Поэтому — неудивительно, что атаку бомбардировщиков проспали все, включая сигнальщиков.
Первыми атаковала тройка Югов, сбросив на цель по паре тяжёлых фугасок каждый. Прямых попаданий не было, но одна бомба всё же легла близким накрытием, возле правой скулы крейсера. От гидравлического удара повылетали заклёпки, в отсек стала поступать вода. К тому же, от сильнейшего сотрясения сам собой отдался стопор, удерживающий один из трёх якорей, и он сорвался в воду, с грохотом разматывая цепь, пошёл ко дну. Но хуже всего было то, что бомба уничтожила одну из шлюпок, переполненную людьми с «Пегасуса».
Зенитчики, так и не покинувшие боевых постов после схватки с «Таймыром», опомнились довольно быстро, и когда «Юнкерсы» пошли на второй заход, встретили их шквальным огнём. Бомбардировщик командира эскадрильи, которому снаряд угодил в стык фюзеляжа и крыла и оторвал его, кувыркнулся в воздухе и рухнул в воду, не долетев до «Каледон» около километра. Ещё один задымил правым мотором и отвернул с боевого курса, и лишь «Юнкерс» командира эскадрильи вывалил бомбы на крейсер. И добился одного попадания в первую трубу — и не в бок, а точнёхонько в отверстие, из которого курился нефтяной дымок. Зенитчики рассчитались с отчаянным пилотом, расстреляв его гидроплан на отходе, но вред уже был нанесён. Во-первых, полученное повреждение непременно должно было сказаться на скорости, а во-вторых — и это оказалось самым серьёзным — зенитчики развернули свои орудия на правый борт, и смотрели, как и все на «Каледоне», включая сигнальщиков, именно в ту сторону. И прозевали пару торпедоносцев, вышедших на цель на высоте не более полутора десятков метров.
Головной ТБ-1 с номером «8» устремился в атаку сразу за ЮГами; вторая машина, несущая на киле большую красную девятку, пошла следом, с отставанием примерно в 300 метров и метров на двести левее — так пилоты хотели заставить зенитчиков рассредоточить огонь. Сбросив торпеду с расстояния около полукилометра, машина легла в левый вираж с набором высоты, и тут-то оказалась в прицелах зенитных орудий «Каледона». Осколки снарядов семидесятишестимиллиметровой зенитной пушки лишь проделали несколько дыр в ребристом дюрале плоскости, не нанеся самолёту особого вреда. Зато повезло наводчику зенитного Hotchkiss Mk I. Эта пушка, прямой потомок «Гочкиссов», стоявших ещё на цусимских броненосцах, стреляла сорокасемимиллиметровыми снарядами — и один такой угодил в кабину пилотов, прикончив всех, кто там находился. Самолёт ещё несколько секунд летел по прямой, потом закачался, опустил нос и врезался в волны, унеся с собой изувеченное тело заместителя начальника УВВС Якова Алксниса. Сброшенная торпеда прошла далеко за кормой «Каледона».
Командир крейсера, успевший оценить ситуацию, хотел, было, скомандовать «полный вперёд» — но его остановило то, что у самого борта всё ещё болтались в воде шлюпки с людьми. Поэтому он крикнул боцману, чтобы «пегасовцев» поскорее поднимали на борт, скомандовал немедленно выбрать сорвавшийся якорь и передал в машинное отделение, чтобы там готовы были в любой момент дать «фулл спид».
Пилот второго «ТБ-1», увидав, что ведущий четыре машины атаковал неудачно, сбросив свой груз мимо цели и поплатившись за эту попытку жизнью,решился на отчаянный, почти самоубийственный шаг. Он посадил самолёт на воду, подрулил, нацеливая его напересечку британскому крейсеру, и сбросил торпеду на малом, всего-то двадцатиузловом ходу — такую тактику применяли пилоты британских «Шортов» во время первых торпедных атак во время Мировой войны на Средиземном море, где их целями были боевые корабли и транспорты османской Империи. Расчёт смельчака был на то, что англичане решат, что самолёт упал или приводнился из-за полученных повреждений, и переключат внимание на что-нибудь другое. Так оно и вышло: отстрелявшийся и ставший легче разом на девятьсот килограммов ТБ-1 сумел взлететь, каким-то чудом избежав полетевших в его сторону снарядов.
Промахнуться с расстояния в шесть кабельтовых по неподвижной цели с едва двигающегося торпедоносца было мудрено. Торпеда, выпав из серповидных захватов-бугелей, потянула пенную дорожку — и уткнулась в борт крейсера футах в трёх от шлюпки, в которой ещё оставалось десяток моряков с «Пегасуса». Взрыв разнёс деревянную скорлупку в щепки, раскидав изломанные человеческие тела, и проделал в небронированном борту дыру площадью в полтора квадратных метра. На большее сравнительно слабый заряд авиаторпеды оказался неспособен, аварийные партии быстро справились с поступлением воды — но командир «Каледона» запаниковал, что, конечно, не подобает офицеру Королевского флота. Однако факт остаётся фактом: он приказал поднять из воды немногих уцелевших моряков с «Пегасуса» и скомандовал «Полный ход». Об авиаторах с разбившегося «Саутгемптона», которые остались на разбитом русском ледоколе, никто на крейсере так и не вспомнил.
Джоунс Томас Хинчли, коммодор Королевского флота, сотрудник военно-морской разведки и доверенный помощник Великого Мастера Ложи, Артура Уильяма Патрика, принца Великобритании, герцога Коннаутского и Стратернского, умер в лазарете «Каледона» спустя два с половиной часа, так и не придя в сознание. Взрывом торпеды ему оторвало обе ноги ниже коленей, но корабельный хирург всё равно боролся за жизнь начальника экспедиции до тех пор, пока болевой шок и потеря крови не сделали своё дело…
Если бы не краснофлотец, который помог ему спуститься на поплавок, а потом, по сходням сойти на наплавной пирс — Бокий нипочём не смог бы преодолеть эти два с половиной десятка шагов, отделяющие покачивающийся на воде ТБ-1 от суши. Почувствовав под ними твёрдую землю, он испытал острейшее желание сесть прямо тут, и лишь усилием воли подавил этот приступ слабости. Окружающие должны видеть в нём — как и во всех высших чинах ОГПУ — хотя бы тень Железного Феликса.
К счастью рядом уже пофыркивал старенький автомобиль, марку которого он даже не попытался определить, хотя, обычно делал это машинально. Подоспевший адъютант раскрыл дверцу, помог патрону сесть на заднее сиденье и устроился рядом, не произнеся ни слова. Похоже, он так и ждал его тут с того самого момента, когда начальник Спецотдела вместе с другими членами экипажа торпедоносца поднялся по лёгкой лесенке на крыло и скрылся в недрах корпуса гидроплана. И только когда они выгрузились из машины и поднялись на второй этаж здания, над крышей которого полоскался на ветру зелёный вымпел Морпогранохраны. В здании располагался штаб Мурманской базы, и здесь высокому визитёру отвели, как и полагается в подобных случаях, отдельный кабинет с приёмной. Бокий вошёл, но не стал садиться за стол, а устроился на потёртом кожаном диване в углу, и адъютант всё так же молча подал папку с поступившими депешами
Пробежав глазами верхнюю, Бокий сразу потребовал к себе начальника базы. Положение, занимаемое им в иерархической структуре ОГПУ, позволяло отдавать подобные распоряжения — хотя в ином случае Глеб Иванович предпочёл бы проявить вежливость и сам прошёл бы в его кабинет. Но ноги не держали совершенно, и он чувствовал, что попросту недостанет сейчас сил оторвать своё истерзанное жёстким откидным сиденьем седалище от восхитительно мягкого дивана. Бокий не так уж часто пользовался воздушным транспортом, а потому перелёт от Мурманска до мыса Чёрный, воздушный бой (из которого он запомнил лишь тупой треск, с которым осколки зенитных снарядов пробивали кольчугалюминий фюзеляжа), и возвращение на базу вытянули из него остатки душевных и физических сил. На то, чтобы разыскать начальника базы уйдёт, пожалуй, четверть часа. За это время он успеет хлебнуть обжигающего, очень сладкого чая из заранее приготовленного адъютантом термоса, проглотить пару бутербродов с колбасой и хоть немного перевести дух. Но сначала — Бокий ещё раз пробежал глазами депешу. Полтора часа назад состав, на котором везли Блюмкина и сопровождавших его медиков прибыл в Кандалакшу. Прибывших разместили в заранее отведённом доме, наладили охрану, и ГПУшный чин, отвечающий за транспортировку «объекта» перевозки, интересуется — отправлять ли того дальше по маршруту (хорошо хоть не написал «по этапу — усмехнулся про себя Бокий) или дожидаться дальнейших распоряжений?
Он ненадолго задумался, потом черкнул несколько слов карандашом прямо на бланке телеграммы и подозвал адъютанта. Пусть «объект» пока подождёт — от него не убудет, а самому Глебу Ивановичу, прежде чем принимать решение, что делать дальше, нужно сперва разобраться в обстановке.
Начальник Мурманской базы Морпогранохраны уже знал о гибели Алксниса. На его петлицах красовался один ромб, на два меньше, чем у Бокия, и он гадал, не собирается ли тот переложить на него самого ответственность за всё, что творилось здесь в течение этих суток.
Но после первых же слов он немного успокоился — похоже, московского гостя интересовали сейчас вещи, не связанные с поиском виновных.Перво-наперво тот обратился к заместителю командира 62-й эскадрильи, прибывшему одновременно с начальником базы. После гибели комэска тот принял эскадрилью — вернее то, что от неё осталось после атаки на британские корабли — и теперь растолковывал московскому гостю, что выполнить его распоряжение о подготовке прямо сейчас, немедленно, бомбардировщика для срочного перелёта в Кандалакшу невозможно при всём желании. Из эскадрильи вернулись назад только две машины, в фюзеляжах и плоскостях которых немало пробоин и осколков от пуль — с крейсера по ним, кроме зениток, лупили ещё и два пулемёта «Виккерс». Третий «Юнкерс», у которого загорелся один из двигателей, хоть и сумел уйти, но, пролетев почти полсотни километров, вынужден был совершить посадку возле крошечной рыбацкой деревушки, не отмеченной на полётных картах.Сейчас, как торопливо пояснил начальник морбазы, туда направляется сторожевик СК-1, чтобы оказать помощь экипажу. Так что заезжему начальству могут выделить, разве что, одномоторный МР-1 — да и то, не раньше, чем через полтора часа, поскольку машина неисправна и раньше взлететь никак не сможет.
Ругаться, требовать, угрожать арестом и прочими репрессиями было бесполезно, это Бокий сразу понял. Он только поинтересовался, что там с «Таймыром», и удалось взять в плен англичан — и получил ответ, но нет, никаких сведений на этот счёт не поступало, по-видимому, на ледоколе вышла из строя рация. Пусть МР-1 готовят к вылету, распорядился начальник Спецотдела, и немедленно — немедленно, вы слышите? — отправляют на поиски «Таймыра». Ах, на МР-1 нет рации? Да, действительно, он как-то упустил это из виду… Ну, ничего, пусть разыщет, сообщит, когда вернётся. Сейчас архиважно как можно скорее прояснить судьбу пленных англичан и организовать их переправку сюда, в Мурманск — это под вашу личную ответственность, товарищи… Да-да, понятно, что в кабину самолёта-разведчика кроме пилота влезут, максимум, двое. Значит, надо как можно скорее отремонтировать один из гидропланов минно-торпедной эскадрильи и вывозить пленных уже на нём. Что? Рискованно? Может, стоит напомнить, что вы служите в Красном Воздушном флоте, а не швейцаром в ресторане «Метрополь»? Вот и отлично, об исполнении доложите немедленно… А вы, товарищ начбазы, передайте, если это вас не затруднит, конечно, на железнодорожную станцию, чтобы срочно готовили паровоз с моим вагоном. До Кандалакши тут езды часа три, не больше — заодно хоть немного смогу отдохнуть, а то после второго за сутки перелёта голова решительно откажется соображать…
— Барченко объявил, что откладывает пробный запуск установки на сутки. — сказала Елена. Она пришла с совещания в штабной палатке, куда меня не позвали по причине отсутствия в базовом лагере. Сутки напролёт мы, выкладываясь сверх человеческих сил, монтировали на Сейдозере башню — «Юнкерс», доставлявший её части, приводнялся прямо на девственной глади Сейдозера, перепугав и возмутив до глубины души обитавшие на его берегах здесь семейства лопарей. Процессом руководил Гоппиус; он изо всех сил подгонял и строителей и помощников, то есть нас — и в итоге работы были закончены на сутки с лишним раньше намеченного срока, о чём мы с Евгением Евгеньевичем и прибыли доложить лично, одолев тропу через перешеек за рекордные пятьдесят три минуты. Он — верхом на знакомом уже олене, которого вёл под уздцы проводник Ивашка Ковуйпя, я — быстрым шагом вслед за ними обоими. И вот, пожалуйста! Стоило ли, спрашивается, торопиться?..
— Из Кандалакши по радио сообщили, что прибывает Бокий. — продолжала женщина. — Собственно, он уже вылетел четверть часа назад, на «Юнкерсе». И с ним — сам угадаешь кто, или подсказать?
— Чего тут угадывать-то? Тоже мне, бином Ньютона…
В самом деле, играть в угадайку было незачем — не прошло и четырёх суток, как Елена передала со своим курьером в Москву требование доставить в лагерь экспедиции Блюмкина. Оставалось удивляться, что неповоротливая обычно машина советской администрации сработала на этот раз так оперативно.
— А ему самому-то что тут понадобилось? — недовольно буркнул Марк. Мы с Еленой по взаимному согласию просветили его касательно роли Бокия в нашей истории, и теперь он юноша вздрагивал при каждом упоминании его имени. Семья Марка Гринберга натерпелась в своё время от ЧК и, хотя он сам носил теперь в кармане корочки внештатного сотрудника ОГПУ, а в кармане миниатюрный «Кольт» с подарочной гравировкой, он всё равно реагировал на упоминание руководителей этой организации весьма болезненно.
Елена пожала плечами.
— Пути начальства, особенно, такого высокого, неисповедимы. Знаю только, что Бокий участвовал в рейде против английских кораблей, и сразу после возвращения в Мурманск отправился в Кандалакшу. Полагаю, хочет лично поучаствовать в эксперименте.
О баталии, состоявшейся возле мыса Чёрный, мы уже знали — как и о том, что посланный приказом Бокия МР-1 отыскал-таки выбросившийся на камни «Таймыр». Ледокол был жестоко избит снарядами британского крейсера, треть команды выбыла из строя, однако радист сумел починить радио и сообщить о состоянии судна. В том числе — и о том, что на борту ледокола находятся пленные англичане, числом восемь голов. Один из них, правда, уже умер, поскольку ещё до того, как попасть на «Таймыр» успел получить пулю в живот, но остальные — живы-здоровы, хотя и не сказать, чтобы веселы.
Обидно. — сказал я. Всё, вроде, готово, завтра с утра планировали начать — а тут такой пердимонокль. Знаю я это начальство, хоть чекистское, хоть ЖЭКовское. Все они одинаковы: как появятся, немедленно потребуют ввести в курс, потом примутся придираться ко всяким мелочам, и в итоге дело затянется ещё суток на трое. Это если повезёт.
Бурчал я, пожалуй, зря: кому-кому, а мне было хорошо известно, что Бокий, как мог, подгонял Барченко и Гоппиуса. Он и прилетает-то, наверное, для того, чтобы всемерно ускорить работы над проектом.
— Есть ещё информация. — снова заговорила Елена. — Вроде бы, Бокий оставил в Кандалакше своего адъютанта с приказом всемерно ускорить переброску..м-м-м… подопытных сюда, на Сейдозеро. А так как самолёт у нас остался только один, то на это потребуется не меньше пяти рейсов. С учётом отдыха экипажа и технического обслуживания — суток трое. Так что торопиться некуда.
Я кивнул. Татьяна права, если исходить из того, что Барченко с Гоппиусом запустят свою адскую шарманку только когда под рукой будет всё — от спецкурсантов, готовых поделиться своей «паранормальной аурой», до зеков, готовых к совсем иному употреблению. Однако, по моим сведениям, Гоппиус собирался произвести пробное включение установки, а для этого «человеческий материал» ему не понадобится. На это у меня и был расчёт: когда в лагерь доставят два с половиной десятка заключённых, то с ними прибудет и конвой, и стрелки охраны — а это ещё сильнее усложнит то, что нам предстоит провернуть…
Марк выпрямился и, прежде чем посмотреть на меня, кивнул Елене. Это было чуть заметное движение, но я его уловил.
…Заговор? Только этого сейчас мне не хватало…
— Тебе не кажется, Алексей… — медленно сказал он, — что пора уже рассказать нам, что ты на самом деле задумал? Нет, мы с Еленой Андреевной тебе, конечно, полностью доверяем, но не хотелось бы действовать вслепую. Итак?
…Точно, заговор и есть! И ведь никуда не денешься. Я до последнего откладывал этот разговор — но, похоже, дальше уже некуда…
— Значит, вы оба считаете, что пора? — Я в упор посмотрел на Марка (он не выдержал, и отвёл глаза), потом на Елену. Ответом мне был задорный, с хитринкой взгляд — настоящий вызов, и уж конечно, она-то прятать глаза не собиралась.
— Значит, считаете, что пора? — повторил я. — Учтите только, это будет звучать, как полный бред и фантастика, похлеще Уэллса или Алексея Толстого — но поверьте, так всё оно и есть. Слушайте — и не говорите потом, что вас не предупреждали.
Всё повествование — вместе с некоторыми техническими деталями, а так же подробным описанием трёх последних флэшбэков, во время которых мы с «дядей Яшей» худо-бедно, но сумели согласовать свои действия — ушло около часа. Под конец физиономия у Марка сделалась совсем уж озадаченной — когда я закончил, он пробормотал что-то типа «теперь всё ясно…», заявил, что ему надо хорошенько это обдумать, и сделал попытку улизнуть. Я поймал его за рукав и не отпускал до тех пор, пока он не поклялся самой страшной из клятв, что ни слова не скажет Татьяне. Поклясться-то он поклялся, но потом посмотрел на меня исподлобья, поверх очков, и сказал — не спросил, не попытался возразить, а просто сказал: «Как же так,ведь она там тоже будет…»
Я не нашёлся что ответить, и он ушёл.
— Ты и правда думаешь, что это у вас получится? — спросила Елена. «У вас — относилось, надо полагать ко мне и моему «контрагенту», которому предстояло ждать часа «Х», сидя в лабораторном кресле, опутанным проводами и с дурацкой алюминиевой шапочкой на голове.
— А что, у меня есть варианты? — огрызнулся я. Не люблю бесцельных вопросов — особенно, когда нервы и без того на пределе.
Она всё поняла правильно. Улыбнулась, подсела ближе, так, что плечи наши соприкоснулись, и провела рукой по моей щеке. От этой ласки мне немедленно сделалось легче.
… А ведь если всё пойдёт так, как я — мы! — задумали, я её больше никогда не увижу…
Знаешь, я не хотела говорить при Марке… — тихо сказала Елена. — Бокий вместе с Блюмкиным привёз из Кандалакши ещё и Нину. Ну, помнишь, которая чувствовала смерть? Она потом ещё вешалась у вас в коммуне…
Такое, пожалуй, забудешь! Видимо, удивление, причём далеко не радостное, отразилось на моей физиономии, потому что она поспешила добавить:
— Честное слово, Лёш, я не знала, а то бы предупредила раньше. Видимо, Барченко ещё раньше передал заявку насчёт неё, вот и воспользовались случаем отправить её и Блюмкина вместе, одним транспортом. Только не спрашивай, зачем она Александру Васильевичу, сама гадаю.
— Ну, это-то как раз самое простое. — заявил я преувеличенно бодро. — Помнишь, он говорил, что для генерации потока нейротической энергии понадобятся усилия всех шестерых, включая и тебя?
О том, что появление Нины, о котором я уже успел узнать, показалось мне куда более зловещим знаком, я решил пока умолчать.
Елена, чуть помедлив, кивнула. Похоже, моя показная уверенность её не убедила.
— Что ж, возможно, ты и прав. А сейчас — давай прогуляемся немного по берегу, хорошо? У меня к тебе ещё несколько вопросов. Например — как вы собираетесь…
Я вздохнул и поплёлся за ней следом.
Самолёт с Бокием и Блюмкиным на борту приводнился прямо на Сейдозере, чтобы не терять времени на пешие переходы от базового лагеря до «рабочего», как члены экспедиции называли теперь между собой лабораторный барак и окружающие его палатки возле скалы со «стариком Куйвой». Задержка всё же случилась — примерно на сутки, в течение которых прибывшему начальству поставили отдельный командирский шатёр, продемонстрировали аппаратуру решётчатую башню — фоне каменной стены со хтоническим угольно-чёрным силуэтом высотой с Исаакиевский собор она выглядела не такой уж большой. Начальник Спецотдела выразил желание подняться на верхнюю площадку сооружения по узкой винтовой лестнице — и примерно четверть часа обозревал оттуда окрестности, выслушивая пояснения сопровождавшего его Барченко по поводу предстоящего эксперимента. После чего они отужинали в штабной палатке в обществе Гоппиуса, и Бокий отправился к себе — судя по потрёпанному виду и тёмными кругами под глазами, последние несколько суток дались ему нелегко. Мы с Еленой весь вечер наблюдали за этими перемещениями, сменяя друг друга — и успели заметить, что Блюмкина и прибывших вместе с ним врача и фельдшера разместили в палатке рядом с шатром Бокия. К нашему удивлению, ни возле этой палатки, ни возле апартаментов чекиста охраны не выставили. Видимо, в этом медвежьем углу, в окружении учёных и пограничников, Бокий полагал себя в полной безопасности.
Что ж, скоро ему придётся об этом пожалеть.
— Что, прямо так взял и вызвал к себе? — спросил я.
Елена пожала плечами.
Не забывай, я являюсь сотрудницей ОГПУ, даже корочки имеются. И не внештатной, между прочим, как некоторые!
Тут уж я не смог удержаться.
— Значит, товарищу Бокию срочно понадобилась помощь психолога? А что, самое оно! Снять нервное напряжение в общество красивой, незакомплексованной женщи… ой!
— Ещё услышу подобные пошлости — не так взвоешь! — посулила она. — К твоему сведению, я всё ещё считаюсь осведомителем, приставленным к Барченко для тайного наблюдения за его проектом. Вот Бокий и решил расспросить меня лично. Для полноты впечатлений, так сказать…
— А я думал, это он тебя ко мне приставил, чтобы наблюдать за моей загадочной особой. А заодно — Агранов, чтобы наблюдать за затеями самого Бокия. Ты, дорогая моя, сама-то ещё не запуталась в этих раскладах?
— Не дождёшься. — она продемонстрировала типичную улыбку роковой женщины. — но, Барченко, конечно, знает, что я шпионю за ним. Но это уже не имеет значения, так ведь?
— Что верно, то верно. — согласился я. — Всё так или иначе, решится в ближайшие дни. Либо Бокий и его шайка встанут к стенке, либо они сначала успеют прихлопнуть нас. А потом всё равно встанут к стенке, потому как у Агранова у них достаточно компромата, чтобы разделаться с тремя членами коллегии ОГПУ, а заодно с несколькими командармами — или кто там сейчасКорк с Петерсоном?
— Петерсон — не помню, кажется, дивизионный интендант, аКорк комкор. Командарм — слишком даже для командующего войсками Московского округа, не говоря уж о каком-то там коменданте Кремля.
— Шутишь, да?
Я ухмыльнулся. Уж кого-кого, а кремлёвского коменданта никак не стоило называть «каким-то там». Бывший латышский стрелок, начальник «особого поезда» Льва Троцкого, участник разгрома Врангеля в любом случае, был фигурой, с которой стоит считаться.
— Впрочем, пёс с ними, у расстрельной стенки все равны, хоть комбриги, хоть комкоры, хоть даже маршалы. С Бокием-то что будем делать? Влезет ведь в самый неподходящий момент и поломает всю игру. Я-то рассчитывал пригрозить Гоппиусу стволом и перехватить управление установкой, как это сделал Блюмкин в его московской лаборатории...
— Да, Глеб Иванович — это тебе не Гоппиус, «Браунингом» его не запугаешь. — согласилась Елена. — Ну, ничего, у меня другое средство имеется, проверенное.
И продемонстрировала стеклянный пузырёк со знакомыми белыми шариками.
— Для верности — две штуки. Он проспит всю ночь и утро. Даже если его сумеют разбудить, дикая головная боль гарантирована, и вы с Марком сможете сработать без помех.
— А ты уверена, что Барченко не отложит опыт, если Бокий не появится в лаборатории?
— Скорее уж, Александр Васильевич сделает это, если вы двое опоздаете. Из кое-каких его оговорок я поняла, что он сам не рад присутствию Бокия и воспользуется любым поводом, чтобы обойтись без его опеки.
— Хм… пожалуй. — Я кивнул. — Гоппиус тоже дал понять, что не московского гостя ничего хорошего.
Пузырёк скрылся за отворотом рукава её блузки.
— В любом случае, счёт у вас пойдёт на минуты. Малейший срыв — и нам всем конец.
— Ну, это мы, как говорят в Одессе, будем поглядеть…
— Тогда я пошла?
Вопрос прозвучал самую чуточку по-детски — словно пятиклассница, сделав заданные уроки на завтра, просит позволения у мамы пойти поиграть с подружками.
— Иди, и за нас с Марком не беспокойся. Помни, твоё дело завтра — отвлекать Барченко, а уж мы сделаем всё, как надо.
И улыбнулся, стараясь выглядеть увереннее. Больше ведь её некому приободрить, так?
…Кто бы меня самого приободрил…
Утро началось рано, в половину шестого. Вряд ли многие в лагере крепко спали этой ночью — нервы у всех были на взводе в ожидании пробного пуска установки. Я вышел из палатки при полном параде, чего со мной не случалось ни разу за всё время экспедиции: выглаженная с вечера юнгштурмовка, коммунарский кепи с красной звёздочкой, шоферские бриджи с кожаными леями. На ногах — ботинки, к которым прилагались жёсткие, негнущиеся краги — и то, и другое остатки былой роскоши, привезённые из Германии. На боку в деревянной коробке висел верный «Браунинг» — проходя по лагерю, я ловил на себе недоумённые взгляды. Ничего, друзья-товарищи, коллеги, переживёте. Имею полное право, как здесь принято говорить.
Марк с Татьяной дожидались меня возле барака-лаборатории, куда к половине седьмого утра подтягивалось всё население лагеря — Гоппиус ещё вчера объявил, что пробное включение установки состоится в восемь-тридцать, вот люди и торопились занять лучшие места, а пока — негромко переговаривались, делясь ожиданиями. Барченко пока не было. Елена тоже отсутствовала — ещё вчера мы договорились, что она с самого раннего утра постарается держаться возле начальника экспедиции. Ожидаемо не было Бокия — похоже, шарики всё же подействовали! Гоппиус же, похоже, вовсе не покидал на ночь лабораторию, устраняя последние огрехи.
. Мои друзья снарядились для решающего дня примерно так же, как и я — с той лишь разницей, что у девушки вместе форменных коммунарских полугалифе была юбка из тёмной шерсти, да «Кольты» свои они не стали нацеплять на ремни, а благоразумно рассовали по карманам, благо, размер позволял.
На правах доверенного помощника Гоппиуса я прошёл внутрь. В лаборатории, кроме Евгения Евгеньевича было ещё двое его ассистентов — судя по красным глазам, ни один из троих ночью не покидал лабораторию, а если и урвал часок-другой сна — то прямо здесь, на брошенном прямо на пол в углу матраце. Гоппиус недовольно уставился на мой «Браунинг», покачал головой и хотел что-то сказать — но в последний момент передумал и смолчал.
Здесь же оказался и Егор-пирокинетик — сидел на стуле у стеки. Физиономия у него была невыспавшаяся и явственно недовольная. Причина недовольства была тут же, рядом, на соседнем стуле — Шина Шевчук собственной персоной Выглядела она скверно — в каком-то бесформенном платье, всклокоченная, с неизменными чёрными кругами впалых глазниц. Остальные присутствующие в лаборатории, включая самого Гоппиуса то и дело бросали на ней взгляды — настороженные, тревожные, а то и просто испуганные, — и отводили глаза. Похоже, здесь Нине тоже не рады… как, впрочем, везде и всегда. Любопытно только, откуда Барченко её вытащил? Хотя — теперь это уже неважно.
Примерно полчаса я помогал «коллегам» — протирал шкалы, переставлял без особой необходимости с места на место стулья. Улучив момент, присел даже в знаменитое кресло и едва удержался от того, чтобы примерить алюминиевую шапочку с проводами. Точная копия этого кресла стояла в углу, уже подключённая к оборудованию; по словам Гоппиуса это был резервный экземпляр, на случай выхода из строя основного.
Листок с тщательно переписанными настройками я спрятал в нагрудный карман. Параметры питания, положение многочисленных рычажков, тумблеров, реостатов, которые надлежало выставить, показания приборов, соответствующие финальным настройкам… Если я напортачу, ошибусь в одной-единственной мелочи — мне, моему сознанию, скорее всего, кирдык.
…нет, нельзя об этом думать. Инженер я, в конце концов, или где? Своими руками собрал в двадцать первом веке такую же установку — и, между прочим, заставил её работать!..
Гомон, доносящийся с улицы, стал громче. Я вышел наружу — через толпу, подобно океанскому лайнеру, расталкивающему скопившуюся в порту в водоплавающую мелочь, всякие там яхты, буксиры и баркасы, двигался Барченко. В кильватере у него шла Елена, а за ней — «дядя Яша» собственной персоной, поддерживаемый под локоток дюжим фельдшером. Я пригляделся — руки у него были стянуты ремнём, глаза — перепуганные, жалкие, умоляющие. Увидав меня, он вздрогнул и тут же отвёл взгляд. Опознал своё собственное тело? Вряд ли, не в том он сейчас состоянии.
…Ничего, парень, потерпи. Это скоро кончится, и ты снова станешь Алёшей Давыдовым шестнадцати с небольшим лет от роду. Если повезёт, конечно — и тебе, и всем нам…
Я встретился глазами с Еленой — и она чуть заметно качнула готовой в ту сторону, где метрах в двухстах от лаборатории стояли жилые палатки, и среди них — палатка Бокия. Я кивнул в ответ, сделал знак Марку с Татьяной, и мы вдвоём стали выбираться из толпы.
Я опасался, что полог окажется зашнурованным изнутри, и придётся резать завязки, озираясь, не видит ли кто столь наглого вторжения в обитель высокого чекистского начальства. Но — обошлось; оставив Татьяну стоять на стрёме, мы беспрепятственно проникли внутрь.
Большой армейский шатёр, предназначенный для размещения штабных служб, был внутри разделён примерно брезентовойперегородкой. Здесь мы на несколько секунд задержались — извлекли из карманов заранее позаимствованные у Елены шёлковые чулки (надо было видеть выражение её лица, когда я обратился с этой просьбой!) и многократно отрепетированными движениями натянули на головы. Я извлёк из коробки «Браунинг» — Яша уже сжимал свой пистолетик в кулаке — и я стволом пистолета отодвинул в сторону полог, отделяющий предбанник от личных апартаментов начальника Спецотдела ОГПУ.
Мы вошли внутрь; Бокий сидел, уронив голову на скрещенные руки, за раскладным походным столом — похоже, он и проспал так всю ночь, срубленный лошадиной дозой снотворного, содержащегося в белых шариках. Кожаная большая кобура с «Маузером» висела тут же, на спинке стула, но владелецне сделал попытки к ней потянуться — да что там, он вообще не шевелился, только всхрапывал, и крупно вздрагивал всем телом. Когда мы вязали ему руки заранее приготовленным куском провода в гуттаперчевой изоляции, он сделал попытку прийти в себя — продрал глаза, уставился на нас мутным взглядом — и вдруг громко икнул. На этом диалог и закончился, потому что я ударил его рукояткой «Браунинга» правее макушки, вполсилы, с расчетом кратковременного рауша — в точности по заветам старшего лейтенанта Таманцева из «Августа 44-го».
Я стащил с головы Еленин чулок и вложил «Браунинг» в коробку, оставив, на всякий случай, крышку незащёлкнутой. Потом снял со спинки стула ремень Бокия с висящей на нём кобурой и извлёк пистолет. Это оказался модифицированный «Маузер», отличающийся от своего предшественника лишь немного укороченным стволом. Такие пистолеты, получившие жаргонное название «Маузер-боло», выпускались в Германии на заводе «Маузерверке» по заказу Советской России и, в отличие от знаменитой модели С96 не комплектовались деревянной кобурой-прикладом. "Маузеры-боло" поступали, по большей части, в ОГПУ, где доставались сотрудникам выше среднего ранга, частенько — в качестве наградных. Как, например, этот конкретный экземпляр — слева на плоской коробке магазина имелась серебряная табличка со впаянным в неё бронзовым мечом на фоне лаврового венка и латинской цифры «»десять, а так же витиеватой гравировкой: «Т. Бокию Г.И. за беспощадную борьбу с контр-революцией от Коллегии В.Ч.К. — О.Г.П.У.»
Орудуя затвором, я выбросил из магазина все десять патронов. Теперь надо было что-то сделать с самим пистолетом — если разобрать его и рассовать по разным углам шатра то Бокий при всём желании не сможет восстановить оружие достаточно быстро.
— Валим отсюда, скорее! — Марк тоже избавился от чулка и теперь запихивал в карман галифе свой «бэби-кольт». — Нас, наверное, уже ищут. Как бы Барченко не распсиховался и кипиш не поднял…
— Ничего, успеем. — отозвался я.— Пока он Гоппиуса расспросит на предмет готовности оборудования, полчаса пройдёт, не меньше.
Марк, тем не менее, прав, времени возиться с разборкой нет. Я быстро огляделся и подсунул «Маузер» под стоящий в углу ящик. Неподвижное тело Бокия мы запихнули под походную койку, слегка задекорировав получившийся тайник свесившимся с койки одеялом — если войдут то, по крайней мере, лежащий не сразу бросится в глаза. Впрочем, входить-то как раз некому — население лагеря, за исключением двух постовых-пограничников (один у начала тропы, ведущей к перевалу, другой — возле пирса с «Юнкерсом») скопилось возле барака-лаборатории.
— Слушай, я хотел спросить: — заговорил Марк вдруг Марк. Мы уже вышли из «покоев» начальника Спецотдела и я немного отодвинул полог, проверяя, нет ли кого снаружи, в опасной близости к шатру. — Зачем понадобилось прятать лица чулками этими дурацкими? Он всё равно видел, как мы одеты, и теперь опознает без проблем!
Я хмыкнул.
— Да чего он видел-то? Небось, в себя прийти не успел, так и не понял, что происходит! Или решил, что это за ним эти самые зомби… мертвяки то есть явились. И вообще — не парься, а? Если всё пройдёт как надо — он уже не будет представлять для нас опасности.
— А если не пройдёт?
— Тогда нам будет уже на всё наплевать.
— Прошу вас, барышня… — пророкотал Барченко. То ли от волнения, то ли от крайней усталости — насколько мне было известно, он не спал, по крайней мере, две последние ночи — голос Барченко звучал ниже обычного. Нина, чья кожа в тусклом свете электрических лампочек выглядело мертвенно-бледной с зеленоватым оттенком, а чёрные круги вокруг глаз занимали, казалось, половину лица, создавая жутковатое впечатление только что выкопанного из могилы трупа, послушно опустилась на лабораторное кресло.
— Почему именно Шевчук, Александр Васильевич? — спросил Гоппиус. По-моему, его трясло. — Я полагал… я, кажется, докладывал, что наилучшие показатели в плане концентрации энергии демонстрирует Давыдов?
Это была чистая правда: в течение недели Евгений Евгеньевич собирал будущих «доноров» (его собственное выражение!) в лаборатории — группами по два, три человека, а то и всех шестерых — и тщательно замерял уровни нейроэнергетического потока. А поскольку я, на правах доверенного помощника, помогал ему обрабатывать и фиксировать данные, то знал, что самые оптимистические показатели он получил, когда в кресле находилась именно моя скромная персона. По замыслу Гоппиуса я должен был сконцентрировать на себе нейроэнергию всей шестёрки, а дальше за дело возьмётся установка. Приборы обработают и промодулируют поток и с помощью башни (так и хотелось ввернуть — «башни-излучателя»!) направят его в заранее выбранную точку скальной стены, располагающуюся точно над найденной Татьяной каменистой осыпью — той самой, на которую так бурно реагировал в своё время Алкаш. Сейчас пёс дожидался девушку за дверьми лаборатории и, судя по то и дело доносящемуся снаружи тревожному тявканью, изрядно волновался. Впрочем, как и все остальные.
— Я помню, Евгений Евгеньевич. — ответил Барченко. — И собирался последовать вашим рекомендациям, но тут открылись некоторые обстоятельства. Дело в том, что мне удалось, наконец, правильно истолковать одну место в Книге Порога, над которым мы работали с Карасём, когда он пропал. И помог мне, представьте, вот этот господин — у него, оказывается, тоже имеются соответствующие способности, хотя и не так ярко выраженные!
— Но мы сначала должны хорошенько изучить её нейроэнергетическую ауру… — Гоппиус смотрел на своего патрона поверх очков, отчего взгляд его сделался беспомощным. — Нельзя же вот так, с ходу, похерить все результаты исследований!
— Можно! — рыкнул Барченко. — Указания, содержащиеся в Книге, не допускают иного толкования. Проводником потока энергии должен быть человек именно с такими, как у Шевчук, способностями! Нам невероятно повезло, что она попала в группу — иначе все усилия пропали бы даром, а мы так и не поняли бы, в чём ошиблись.
— И давно вы это выяснили? — спросил Гоппиус. Он уже сдался под неистовым напором своего шефа, но дотошность исследователя всё же требовала прояснить кое-какие детали.
— Буквально вчера, Евгений Евгеньевич. Простите, не смог поставить вас в известность, вы были заняты калибровкой аппаратуры. И если бы не мистер Кроули…
Как же, занять он был — ухмыльнулся про себя я. — Барченко просто знал, что Гоппиус упрётся рогом, и ему до смерти не хотелось устраивать склоку. Другое дело — сейчас, когда всё готово и отступать уже поздно.
— В этом гримуаре — потому что, джентльмены, ваша Книга Порога ни что иное, как гримуар, то есть книга, содержащая магические процедуры и колдовские заклинания для вызова духов или демонов — говорится, что гиперборейцы, запирая на долгие тысячелетия Порог, использовали несколько иной вид нейротической энергии… — снисходительно пояснил оккультист. Он говорил, по-английски, но и Барченко, и Гоппиус (не говоря уж о стоящих рядом со мной Елене и Мраке) прекрасно всё понимали.
— …я бы рискнул даже назвать её некротической — так что, при всём уважении, господа жидовские комиссары, вы сейчас готовитесь открыть врата в преисподнюю!
И Кроули, надменно вздёрнув подбородок, посмотрел на Гоппиуса, а потом на Марка — характерная внешность этих двоих не оставляла сомнений в их происхождении.
— Можно, я его прямо сейчас пристрелю? — шёпотом спросил Марк. Он стоял рядом со мной, держа руку в кармане галифе — и я знал, что пальцы его сжимают сейчас рукоять «Кольта».
— Остынь. Успеется.
А ведь он может, подумал я. Кроули — отъявленный нацист, а Марку из моих рассказов кое-что известно о грядущем Холокосте. Хотя, нельзя не признать, что Кроули вот именно сейчас в чём-то прав — мы все, собравшиеся здесь, сейчас готовы открыть именно что врата ада — хотя далеко не все это понимают.
…Но ведь незнание не освобождает от ответственности, не так ли?..
— Ладно, хватит дискуссий! — Барченко громко откашлялся и повернулся к нам. — Прошу вас, товарищи, подойдите к Шевчук и станьте полукругом, как можно ближе. Лучше всего взяться за руки.
Я сделал шаг вперёд и стиснул пальцы Марка. В другую ладонь мне впились острые наманикюренные коготки Елены.
— И вы, мистер Кроули тоже, если не затруднит... — Барченко посмотрел на англичанина, замершего в шаге от кресла со скрещенными на груди руками. — Мы начинаем.
Этой ночью он не ожидал флэшбэка. Всё сказано, решено, подготовлено — так зачем? У его альтер эго там, в 1930-м хватает забот, и любой неверный шаг грозит такими последствиями, что о них не хочется даже думать.
Яша долго ворочался, не в силах заснуть. Да, конечно, все эти обмены разумов сказались на почти шестидесятилетнем Симагинском теле не просто благотворно — чудодейственно, оно словно сбросило два десятка лет — если судить по первым ощущениям, вогнавшим его в панику. Но… годы выстраивают человека под определённый ритм, последовательность мелких событий, ощущений, звуков, и стоит что-то нарушить, как привычный жизненный ритм даёт сбой, и бессонница становится первым проявлением этого. Так, сегодня Яше болезненно не хватало медных звуков, издаваемых кабинетной мозеровской шайбой — часы остались в московской квартире, а каминные в замысловатом бронзовом корпусе ходики, которые отсчитывают время здесь, на даче, нужного эффекта не производили.
Впрочем, это долго не продлится. С утра он встанет, позавтракает (хотя нет, пожалуй, стоит ограничиться кружкой кофе) приведёт себя в порядок и спустится по скрипучим ступенькам в подвал-лабораторию. Там всё готово ещё с вечера — подключены разъёмы, расправлены жгуты проводов, выставлены настройки на аппаратуре и даже пыль стёрта с сиденья
Он рывком сел на постели. За окошком — темень, лишь ветер подвывает в верхушках мачтовых сосен, окружающих коттеджный посёлок, да изредка взлаивает соседский барбос. Тишина… тишина и томительное ожидание утра, когда всё должно решиться.
А чего он, собственно, ждёт? Синхронизации по времени то, что они задумали, не требует — стоит альтер эго на «той стороне» включить установку доктора Гоппиуса, как она сработает и здесь — при условии, что сам Яша будет сидеть в кресле, и аппаратура будет нормально функционировать. Две точки на разных мировых линиях закоротятся, и соединивший их поток энергии послужит проводником, по которым и будет осуществлён обмен разумов.
Решено — ждать больше незачем. Заснуть всё равно не удастся — он чувствует себя на удивление бодрым, полным сил и, что гораздо важнее, решимости выполнить задуманное. Яша встал, оделся, сварил кофе и с кофейником в руках спустился в подвал. Подкатил к лабораторному креслу сервировочный столик, где рядом с кофейником стояла пластиковая бутылка минералки и плоская стеклянная бутылка с коньяком — он отлично помнил, что ему нужно было тогда, в первые минуты после вселения в новое тело…
Что ж, вроде бы, всё готово? Блоки питания негромко гудят, светодиоды на панелях перемигиваются — цвет зелёный, сигнализирующий о том, что всё в порядке и аппаратура работает штатно. Пора?
Ах да, дневник! Он поспешно поднялся наверх, вытащил из «дипломата» толстую тетрадь, исписанную почти целиком, и положил её на стол в кабинете, на самое видное место. Вот теперь действительно всё.
Яша снова спустился в подвал. Отчаянно хотелось помолиться, но он подавил в себе этот порыв. Нарочито медленно уселся в лабораторное кресло, водрузил на голову «шапочку, на ощупь нажал кнопку на виске — хитрое изделие отозвалось электронным писком, на экране ноутбука выскочило сообщение о готовности.
Вот теперь действительно пора.
Он глубоко вдохнул, несколько раз сжал и разжал кулаки, подавляя нервную дрожь — и, вытянув руку, нажал клавишу «Enter».
— Товарища Бокия ещё нет. — заметил Гоппиус. Подождём? Я пошлю кого-нибудь поторопить…
— Чтобы он распорядился дожидаться — и мы потеряли ещё два часа? — глаза Барченко сделались неистовыми за толстыми стёклами очков. Евгений Евгеньевич, вы же сами видите: наши доноры на пике, если потянем немного — они растеряют концентрацию, и мы не наберём и половины требуемой мощности! Нет уж, включайте, и прямо сейчас!
— Но товарищ Бокий…
— Товарищу Бокию мы объясним, что это было пробное включение, а всё самое важное состоится во время следующего сеанса. Собственно, так оно и есть — сейчас мы попробуем нащупать Гиперборейский Порог, приоткрыть, так сказать одну из створок двери — чуть-чуть, совсем немного, только чтобы заглянуть одним глазком на ту сторону…
Я покосился на остальных доноров — все стояли, сцепившись руками, и не сводили глаз с начальства. Напряжение в лаборатории стремительно набирало градусы — казалось, воздух вот-вот заискрится от небывалой концентрации нервной энергии.
— Хорошо, но ответственность…
— Целиком и полностью на мне. — Барченко скривился, ему не по душе была осторожность коллеги. На брылястом бульдожьем лице проступило недоумённое: «как вы можете думать о пустяках в такой момент?..»
Гоппиус повернулся к панели и принялся с сухими щелчками перебрасывать тумблеры. Установка загудела, в её недрах что-то заискрило, засветились катодные лампы. К нервной электризации, и так достигшей немыслимого предела, прибавился резкий запах озона. Я крепче сжал ладони Марка и Елены.
— Сейчас… — глухо произнёс Гоппиус. — Пять секунд… четыре… три…
На счёт «один» гудение установки перешло в пронзительный вибрирующий вой. Поле зрения стремительно сузилось до тоннеля — и сужалось дальше, пока не стянулось в ослепительную точку. Все прочие чувства словно отключились; единственной ниточкой, ещё связывающей меня с реальностью, оставалась боль от Елениных ногтей, впившихся в мякоть ладони. Всё остальное заменил стремительный вихрь — он проносился сквозь меня, проникая снизу, через ступни и вырываясь наружу откуда-то из макушки… или наоборот? Неважно главное, что по пути он выдувал силы, словно мощным насосом выкачивал, и я ощущал, как то, что учитель Лао и прочие наши инструктора называли «аурой» стремительно съёживается, превращается из воздушного шарика в мячик для пинг-понга, потом в орех, потом…
Всё прекратилось сразу, вдруг. Мы по-прежнему стояли, взявшись за руки, только вот колени подгибались, не держали веса тела. Я обвёл взглядом «доноров» — Нину даже не дрожит –тело сотрясают судороги, она не сводит пронзительного взгляда с Барченко. Егор побелел, руки у него крупно дрожат. Татьяна намертво вцепилась в рукав Марка — тот не двигается, замер, словно соляной столб, только беззвучно шевелит губами, на лбу крупные капли пота. Елена, кажется, вообще никак не отреагировала, только кожа на лбу и щеках стала неестественно бледной, пергаментной, будто она враз постарела лет на десять. То же самое и с лицами остальных, одного только Кроули я разглядеть не мог — он прикрыл лицо ладонями, согнулся, плечи сотрясаются… от рыданий? Не слишком подобающее поведение для того, кто считался первым лицом европейского сатанизма всего двадцатого века.
В лаборатории не было ни одного окна, но звуки легко проникали сквозь тонкие дощатые стены. Они и навалились на нас, разом, вдруг, будто кто-то включил мощные динамики — оглушительная какофония из восторженных, испуганных воплей, заполошного, с явственными нотками паники, лая Алкаша, аплодисментов. И фоном ко всему этому — низкое, переходящее в инфразвук, шмелиное гудение, только каждый из издававших его шмелей был, наверное, размером с быка…
Барченко настежь распахнул сходную дверь и замер в проёме, отгораживая нас от дневного света — грузная фигура с расставленными ногами и раскинутыми в стороны руками.
— Получилось! — закричал он. — У нас всё получилось!
Где-то там, снаружи, заглушая все прочие голоса, победно гудели гигантские шмели.
Вслед за Марком и Татьяной я вышел из барака-лаборатории. Уж не знаю, нарочно ли Гоппиус распорядился поставить здание так, чтобы единственный выход смотрел точно на скалу с Порогом, или это получилось случайно, а только первое, что мы увидели — это огромный провал в каменной стене. По краям он был оконтурен чем-то багровым, а внутри плясали, свивались в спирали и снова рассыпались светящиеся ленты, составленные из мириад пульсирующих разноцветных точек. Именно они и издавали этот шмелиный гул — теперь он стал ещё громче, поглотив все прочие звуки, и пульсировал в висках, внутри черепа, отдаваясь даже в глазные яблоки.
…Инфразвук? А, плевать…
— Значит, он действительно существует?..
Елена наконец отпустила мою многострадальную ладонь. Сейчас она стояла рядом со мной, на крыльце — на лице не осталось и следа жутковатой пергаментности, бросившиеся в глаза в первые секунды после…
После чего? Что это, вообще, было? А, плевать… главное — у нас получилось!
…Чему ты радуешься, болван? Или забыл, что пять минут назад сказал Кроули? Так он был прав, если что — вот они, врата в Ад…
Я кивнул, не в силах издать ни звука. Во рту, в горле — вся пустыня Сахара, глаза немилосердно режет, словно и под веки сыпанули песочку.
А где остальные? Марк с Татьяной — вот они, остановились, отойдя от крыльца всего на несколько шагов. Егор-пирокинетик держится рядом с ними, и все трое не отрываясь, смотрят на пульсирующее на скале адское нечто.
Алкаш заходится в лае. Он прижался к ноге Татьяны, хвост не просто поджал — вытянулся вдоль живота. Да, пёс, ты прав: по сравнению с этой чертовщиной «чёрный старик Куйва» — не более, чем безобидное граффити. Могу представить, что сейчас творится у лопарей, наблюдающих всё это через озеро…
Барченко, пошатываясь, ковыляет вверх, к осыпи — собравшиеся перед бараком люди почтительно расступаются, давая ему дорогу. Нина идёт рядом и, кажется, держит учёного за руку. А где Гоппиус, неужели не пожелал даже выглянуть, полюбоваться на дело рук своих?
Я обернулся. Ну да, вон он, делает вид, что возится с приборами. Понимает, что ему, быть может, предстоит отправиться туда вслед за Барченко — и, похоже, не горит желанием. Что ж можно понять, у меня самого при виде этой штуки по спине пробегает холодок, и колени предательски слабеют…
Кроули стоит рядом с Гоппиусом и борется с желанием выглянуть наружу. А ведь насчёт адских врат он, похоже, ляпнул отнюдь не ради красного словца, и теперь вдруг осознал, что вот они, открылись — и он совсем рядом, в какой-то сотне шагов, и что будет дальше — не сможет теперь подсказать ни Книга Порога, ни его собственное оккультное учение «Телема».
Я встряхнулся — как собака, всем телом, сбрасывая с себя остатки наваждения. Марк и Татьяна уже пришли в себя, опомнились, и глядят на меня выжидающе.
— Ну, что застыли? — удивительно, но я сумел-таки заговорить. — Оружие к бою! На всё про всё у нас минуты три, пока Барченко не опомнился. Марк, Таня — бегом за Блюмкиным. Он, надо полагать, в медицинской палатке, здесь я его не видела. Елена, постой у дверей. И никого не пускай, хорошо?
Я ожидал язвительной реплики, но она только кивнула и достала из-за отворота кожанки (и когда это успела её надеть?) «Браунинг №1». Я последовал её примеру, выдернув свой пистолет из коробки, и шагнул внутрь, не забыв захлопнуть за собой дверь. Гоппиус обернулся — и увидел уставленное прямо в лицо ему дуло. Конечно, размерчик не тот, что у «Кольта 1911», но когда он смотрит прямо в физиономию, то диаметр его разрастается до габаритов железнодорожного тоннеля…
— Власть переменилась, Евгений Евгеньевич. — я позволил себе усмешку, надеюсь, в меру гадкую. — Сейчас вы отходите от аппаратуры, ни к чему не прикасаясь, и садитесь вон туда, в уголок, прямо на пол. Руки я вам, уж извините, свяжу, так нам обоим будет спокойнее.
Гоппиус пытался что-то сказать, но вместо этого издал какое-то сдавленное, жалобное мычание. Я быстро стянул ему запястья заранее припасённым куском провода.
— Теперь вы, мистер Кроули!
Я говорил по-русски, но чёрный маг всё понял. Он подошёл и послушно протянул руки.
— Теперь оба сидите очень-очень тихо — и тогда, если повезёт, доживёте до вечера.
Дверь распахнулась, в лабораторию вошла Татьяна. За ней в двух шагах шёл Блюмкин — Марк поддерживал его под локоть. Елена пропустила ивсех троих внутрь и последовала за ними. Последним в помещение прошмыгнул Алкаш — и тут же забился под стол, рыча оттуда на весь мир, ставший в одночасье таким пугающим и неуютным.
Я вытащил из-за стойки с приборами ещё одно лабораторное кресло — точную копию первого. Нашарил на полке жгуты проводов и принялся по одному подключать их к клеммам. Никаких штыковых разъёмов — приходится откручивать гайки, наматывать медные жилки, потом снова затягивать.
А минуты стремительно утекают. Сколько их ещё должно пройти, чтобы Барченко надоело любоваться на Гиперборейский Порог, и он вернулся в лабораторию? А ведь ещё есть пирокинетик Егор, которого я совершенно упустил из виду — если он решит, что мы задумали что-то скверное, запросто может пустить в ход свой огненный талант, и тогда нам всем тут мало не покажется…
…так, последняя гайка затянута. Делаю знак Марку — усадить «дядю Яшу» в кресло, проверяю положение ручек, тумблеров, стрелок на шкалах многочисленных приборов. Елена стоит у двери, слегка приоткрыв её стволом пистолета, и смотрит наружу. Так, с этой стороны пока можно ничего не опасаться.
— Кх-х… Давыдов, что всё это значит? Что вы задумали?
Ого, у Гоппиуса прорезался голос?
— Сейчас сами всё увидите. Вы, главное, не делайте резких движений, а то вон, собака нервничает…
Алкаш уже справился со своими собачьими страхами, вылез из-под стола и теперь вместе с Татьяной стережёт пленников. Вид у пса действительно не слишком приветливый — шерсть на холке дыбом, верхняя губа подрагивает, обнажая здоровенные жёлтые клыки.
— Да, но как же…
— Каком кверху. Или вам ещё и рот заткнуть?
Гоппиус замолкает — глаза его, уставленные на меня полны страха пополам с удивлением.
…Не ожидали, Евгений Евгеньевич? Я, признаться, и сам не очень-то ожидал…
Всё. Время вышло. Теперь — только вперёд. «Гоу! Гоу! Гоу!» — как кричат сержанты-десантники в голливудских боевиках, когда по одному выталкивают солдат в открытый люк самолёта, за которым ничего, кроме прочерченной трассерами бездны, и единственная надежда за спиной, в собственноручно уложенном и туго, как полагается, затянутом парашютном ранце.
Если я чего и опасался всерьёз — так это рецидива потери памяти, который случился со мной при том, первом «обмене разумами». Хотя, насколько мне было известно, «дядю Яшу» минула чаша сия — придя в себя у меня на даче, он ясно и отчётливо помнил всё. Но беспокойство никуда не девалось — наверное, потому, что для меня сейчас даже частичная амнезия стала бы подлинной катастрофой. Справится Марк или нет — это ещё бабушка надвое сказала, несмотря на то, что я в деталях, несколько раз подряд, объяснил ему и заставил повторить всю последовательность действий. Любая ошибка здесь могла стоить нам очень дорого, и меня по-настоящему пугала мысль выпустить ситуацию из-под контроля, и ремни, стягивающие мои запястья и лодыжки, ничуть не прибавляли уверенности.
Наверное, это было написано у меня на физиономии, потому что Марк, положив руку на рубильник (в другой руке у него был пистолет) состроил успокоительную мину — «ничего, мол, обойдётся, до сих пор сколько раз обходилось, вот и сейчас…» — и дёрнул эбонитовую ручку вниз в тот же миг, когда я крепко зажмурился.
Не было ничего — я просто открыл глаза и увидел затылок стоящего возле контрольного щита Марка. А потом и того, на кого он смотрел -самого себя, спецкурсанта Давыдова во втором лабораторном кресле, установленном напротив, шагах в пяти от моего. Сидящий тоже пошевелился, издал негромкий стон, открыл глаза и дёрнул руку к лицу, чтобы протереть глаза, никак не желающие разлипаться. Но ремни, которыми мы предусмотрительно обездвижили моё бывшее тело, держали крепко, а потому Алёша Давыдов — на этот раз действительно он, а не самозванец, овладевший его телом — ограничился ещё одним стоном.
Дальнейшее было расписано буквально по движениям. Елена оторвала взгляд от входной двери (из-за неё по-прежнему доносился многоголосый гул) и шагнула к полкам. Взяла блестящую коробочку стерилизатора — я заметил, что пистолет она при этом положила на полку, — извлекла оттуда шприц, ампулу, умелым движением обломила её хвостик и погрузила иглу в прозрачную жидкость. Я дождался, когда она закатает парню рукав — Алёша смотрел на неё безумными глазами, даже сделал попытку отстраниться, — и сделает укол куда-то в сгиб локтя, после чего наклонился к своему правому запястью и, орудуя зубами, ослабил стягивающий его ремень.
Усаживая «дядю Яшу», Марк затянул его гораздо слабее, чем у второго «пациента», и мне без труда удалось справиться с обеими пряжками. Я встал и сделал несколько шагов к креслу Давыдова. Марк, увидав это, поднял удивлённо брови — согласно не раз оговоренной процедуре, я должен был спокойно сидеть и не рыпаться, пока они не приступят ко второму, заключительному этапу действия. Но я вдруг понял, что хочу посмотреть на прежнюю свою оболочку вблизи — тем более, что вернувшийся в неё подросток уже опустил веки глаза и, кажется, вот-вот отрубится. Посмотреть настоящему Алёше Давыдову в глаза я бы, наверное, не решился — слишком много неприятностей я доставил ему, слишком много проблем ему ещё предстоит — и, тоже по моей вине. Пусть даже и неумышленной.
А пока — я заглянул в небольшое зеркало, висящее в простенке между двумя шкафами. И снова потрясения не случилось — видимо, я достаточно подготовил себя к тому, что увижу, а поэтому помятая физиономия Блюмкина воспринималась, как должное. В остальном последствия «обмена разумов» никак не сказались на моём визави — разве что, непривычная слабость, ощущаемая в каждой мышце, разительно контрастировала с состоянием прежнего моего тела, которое я, как мог, старался поддерживать в форме.
Впрочем, двигаться и совершать осмысленные действия эта слабость не мешала. И даже какого-то сколько-нибудь заметного искажения масштабов окружающего пространства не наблюдалось — ну да, ведь мы с «дядей Яшей» были примерно одного роста, насколько я мог судить не прежним нашим встречам… Я снял с плеча Алёши Давыдова коробку с «Браунингом» — для этого пришлось расстегнуть пряжку на её ремешке — и перекинул через плечо. Что ж, всё правильно: оружие после десяти с лишним лет перерыва возвращается к законному владельцу, который сделал его частью истории.
Утвердив деревянную кобуру на положенном месте, на левом бедре, я наклонился и извлёк из-за своей бывшей краги метательный нож — о нём я, признаться, напрочь забыл, когда планировал свои действия. Нож этот не принадлежал Блюмкину, это было сугубо моё, собственное приобретение — но забрать его туда, куда отправится моё «я» спустя считанные минуты, всё равно не получится. Алёше Давыдову оставлять нож тоже не стоит — порежется ещё…
Дверь с треском распахнулась — Алкаш с рычанием отпрыгнул в сторону и припал к земле, оскалив клыки. На пороге лаборатории стоял Бокий, всклокоченный, босой, в распахнутом френче, из-под которого виднелась несвежая исподняя рубаха. Левой рукой он опирался на косяк — ноги, похоже, плохо держали — а правой ходуном ходил «Маузер-боло». Ствол его смотрел куда-то между Еленой и Марком, который замер, глядя на чекиста остановившимися глазами, напрочь забыв, по-видимому, о «Кольте», кургузый ствол которого едва высовывался из сжатых пальцев.
«…Отыскал всё-таки, сволочь, успел подумать я, и где только патроны раздобыл, я же их с собой унёс?..» — и тут события понеслись со скоростью горной лавины. Елена сильно, двумя руками, оттолкнула Марка — тот, не устояв, полетел на пол, «психологиня», перепрыгнув через его ноги, кинулась к полке, где рядом с коробочкой стерилизатора поблёскивал пистолет. Укороченный ствол «Маузера-боло» вильнул следом за ней и…
Грохот «Маузера», оглушительный в этом замкнутом пространстве, безжалостно стеганул по барабанным перепонкам.
Бокий промахнулся — руки ещё дрожали после лошадиной дозы снотворного, и все три пули ушли в стену, по счастью, не задев ни Елену, ни застывшего со связанными руками на стуле Гоппиуса, ни тонкую аппаратуру. Бокий ощерился, перехватил рукоять пистолета обоими руками и…
Времени нащупывать защёлку кобуры, вытаскивать «Браунинг» и орудовать затвором, досылая патрон, у меня не было. Нож, который я так и не успел засунуть за голенище сапога, серебряной рыбкой мелькнул в воздухе — и угодил моему противнику в лицо. Удар пришёлся тупой стороной — навык пользования метательным ножом больше мышечный, а «дядя Яша», похоже, никогда не упражнялся в этом искусстве. Тем не менее, цельнометаллическая, лишённая даже обмотки, рукоять рассекла кожу над правым глазом — от неожиданности он отшатнулся и следующие два выстрела ушли в потолок. На этот раз в ответ пальбе что-то стеклянно задребезжало в недрах установки Гоппиуса.
Я едва успел испугаться, как бы не полопались какие-нибудь лампы, то ли от акустических ударов, то ли от банальных рикошетов — а«Браунинг» уже прыгнул мне в ладонь и, прежде, чем Бокий успел среагировать на новую угрозу, плюнул огнём. Словно в замедленном кино я видел, как откатилась назад затворная рама, как вылетела по крутой дуге стреляная гильза. Голова чекиста мотнулась назад, во лбу возникла круглая аккуратная дырочка, а на створку двери за его спиной брызнуло красным. Палец продолжал жать на спуск, словно без моего участия, и ещё одна дырка появилась посредине груди, на желтоватой бязи. Вторая гильза, жёлто сверкнув, улетела в сторону, а пистолет выстрелил в третий раз — пуля пробила щегольской диагоналевый френч рядом со знаком высшего руководящего состава ОГПУ, алым флажком на фоне бронзового лаврового венка, в точности такой, как на комсомольском значке, только с серебряным профилем Железного Феликса вместо Ильича.
Удар двух девятимиллиметровых пуль отбросил Бокия на стену, уже заляпанную кровью из простреленной головы — и он сполз вниз.«Маузер» вывалился из разжавшихся пальцев и со стукам упал на пол, и в наступившей тишине раздались рвотные звуки — это Гоппиус, согнувшись вдвое на своём стуле, избавлялся от остатков завтрака.
Елена подошла к трупу, потрогала его носком шнурованного башмачка — даже здесь, посреди диких Ловозерских тундр, изящно-элегантного.
— Готов. — сообщила она. — Давайте поскорее заканчивать, а то сейчас набегут на выстрелы…
Я кивнул. Предстоял самый ответственный этап — поменять местами моё сознание с сознанием настоящего «дяди Яши». Я пробежал взглядом по переключателям и шкалам приборов. Вроде, всё в порядке… Мелькнула мысль взглянуть напоследок на «Гиперборейский Порог» — мелькнула и пропала. Насмотрелся уже, будет…
Затягивать ремни на своих — Яшиных! — запястьях я не стал. Елена водрузила мне на голову ненавистную алюминиевую шапочку. Её ладонь при этом скользнула по щеке, и я услыхал произнесённое шёпотом «Прощай, Лёшенька, хороший мой…»
Последней мыслью было: «надо бы убрать «Браунинг» в кобуру…» Но Марк уже дёрнул, закусив губу, рубильник, и я поток нейротической энергии, запас которых ещё сохранялся в обмотках Гоппиусовских приборов, подхватил меня, закружил — и вышвырнул из мозга «дяди Яши» в меж-временное, чёрное, как самая первая ночь Творения,
— Ну, вы, блин, даёте…
Фразочка генерала Семёныча из просмотренной недавно замечательной комедии сама собой вырвалась у него, едва он оценил окружающую обстановку и собственное в ней положение. Яша сидел в
— Как вы себя чувствуете, Яков Григорьевич? Встать можете?
Говорила очень красивая женщина с белым, как мел лицом — с некоторым запозданием он узнал в ней Елену Коштоянц, давнюю пассию Давыдова, которую ему не раз приходилось видеть во флэшбэках — в том числе, и в весьма пикантной обстановке. Сам Алексей сидел в точно таком же кресле и точно такой же утыканной проводами шапочке в противоположно углу лаборатории — ничем иным это помещение быть просто не могло. Голова альтер эго бессильно склонялась на грудь, запястья обеих рук притянуты к подлокотникам широкими кожаными ремнями.
«Да это же он и есть, запоздало сообразил Яша. В смысле — сам Давыдов, собственной персоной, в своей собственной семнадцатилетней плоти, как и он, похоже, пребывает в своей. А Симагин, выходи, вернулся в двадцать первый век, в собственное шестидесятилетнее тело? Да у них ведь всё получилось?..»
— Вы можете встать, товарищ Блюмкин? — повторила женщина. — Марк, помоги Якову Георгиевичу.
— Ничего, спасибо, я сам. — он поднялся из кресла, повертел в руках «Браунинг» — действительно, тот самый, что подтверждает навсегда врезавшийся в память номер — и неловко засунул его в висящую на боку деревянную кобуру. Марк Гринберг предупредительно подхватил его под локоть. Яша хотел возразить, что собственные ноги едва держали, и он, опершись на руку молодого человека, поковылял к входной двери. За ними направилась миловидная девушка, одетая, как и Гринберг, в коммунарскую юнгштурмовку. Следом плёлся, нервно поскуливая и оглядываясь на труп, большой лохматый пёс.
…собака-то им здесь зачем? Хотели сперва на ней проверить работу установки?..
Гул, издаваемый установленной в комнате аппаратурой, будто бы стал громче, тон его изменился, став выше. Яше показалось сначала, что это ему почудилось, но обернувшись, он убедился — да, с приборами действительно что-то творилось, и, скорее всего, что-то скверное. Подозрительный гул усиливался, переходя в визг; в электрических потрохах постановки что-то лилово мигало, будто там проскакивали крошечные трескучие молнии — и каждая из них сопровождалась волной острого запаха, какой бывает обыкновенно после сильной грозы.
— Вы тоже, мистер Кроули! — Коштоянц качнула стволом «Браунинга» (и когда он успел оказаться у неё в руке?) указывая на дверь. Человек, к которому она обращалась — немолодой, обрюзгший, с большими залысинами над высоким лбом и пронзительными, но полными страха глазами, торопливо прошмыгнул в дверь. Яша заметил, что руки у него связаны куском электрического провода.
В лаборатории ещё оставались люди — двое, в лабораторных грязных халатах, причём один сидел, согнувшись, на стуле, и лица его Яша не разглядел. Да он особо и не пытался — повернулся и на подгибающихся ногах вышел вслед за Еленой Коштоянц из лаборатории. Спину ему буравил визг установки Гоппиуса с которой — Яша чуял это печёнкой и прочими своими внутренними органами — что-то было очень не так.
При виде Порога у Яши захватило дух. Ничего столь же грандиозного и пугающего он не видел даже в двадцать первом веке — да и что такого особенно страшного он мог увидеть в мирной, благополучной Москве, за исключением, разве что, спецэффектов на широком экране? Здесь же всё было настоящее, и он стоял перед этим, раскинув руки и, кажется, даже приоткрыв рот. Как и все собравшиеся перед бараком-лабораторией, Яша не мог оторвать глаз от этой кошмарной дыры в преисподнюю, пульсирующей на отвесной скале в такт пронзительному визгу, долетающему из-за распахнутой двери. И потому не обратил внимания на старшину в фуражке с малиновым ГПУ-шным околышем, спешащего к ним навстречу. В руках он сжимал казачий карабин, а на широкой физиономии рисовалась крайняя степень неуверенности.
Елена, не дав старшине заговорить, сунула ему под нос алые корочки со знакомой четырёхбуквенной аббревиатурой.
— Товарищ Бокий погиб, старшина. Убит агентом мирового капитала и английским шпионом. Вот им. — она ткнула стволом «Браунинга» в Кроули. — Возьмите его под стражу и прикажите свои людям оцепить лабораторию.Никого туда не пускать до моего прямого распоряжения, уяснили? Я, как старший по званию сотрудник ОГПУ, принимаю командование.
На физиономии старшины немедленно проступило облегчение — всё в порядке, начальство в наличии, есть, кому командовать! А его, старшины, дело — выполнять указания уполномоченного товарища, вот, этой самой московской дамочки с грозным удостоверением, которое она только что предъявила по всей форме.
— Товарищ Коштоянц, что это за балаган?
Барченко решительно протиснулся через толпу, расталкивая людей локтями — на этот раз они не уступали ему дорогу, захваченные грандиозным зрелищем, разворачивающихся перед ними на отвесной каменной стене.
— Что вы тут затеяли, Елена Андреевна? — повторил учёный. — Старшина, я приказываю немедленно её арестовать…
— Старшина, на месте! — В голосе женщины прорезалась бритвенно-острая золингеновская сталь. — Исполняйте полученное приказание!
Она сделала шаг к Барченко и заговорила вполголоса:
— Всё кончено, Александр Васильевич. Ваш с Бокием заговор целиком раскрыт, и сейчас, в это самое время в Москве арестовывают Трилиссера, Корка и прочих ваших соучастников. Ступайте к себе в палатку, разбираться будем потом, когда приедут… компетентные товарищи. А пока прошу вас ни во что не вмешиваться. Поверьте, вы ничего не добьётесь и только повредите себе ещё больше.
Последние слова ей пришлось произнести гораздо громче, почти выкрикнуть — вибрирующий вой в лаборатории стал почти оглушительным. В дверях появился Гоппиус. В распахнутом халате, с бешеными глазами на белом лице, он стоял, вцепившись скрюченными пальцами в косяк двери.
— Бегите! — прохрипел он. — Поток энергии вышел из-под контроля, спасайтесь!..
Визг почти перешёл в ультразвук, отчего у Яши заболели зубы. Гоппиус оторвался от косяка и попытался бежать, но не устоял и покатился под ноги Марка с Татьяной. Но те даже не обернулись — как и все остальные, они смотрели на Гиперборейский Порог.
Контур громадного пятна налился ярко-фиолетовым огнём, цветные спирали в чёрной сердцевине замелькали ещё быстрее — и превратились в нечто вроде неровного обелиска, опутанного, словно цепями, призрачными молниями. От этого обелиска к башне-антенне протянулся лиловый, скрученный из тех же молний, жгут. Решётчатые конструкции вспыхнули, засветились лилово-фиолетовым, и башня на глазах стала оплывать, оседать, как восковая свеча на угольях костра. Одновременно из-за Порога донёсся гул — вибрирующий, прерывистый, словно сотня великанов слаженно били в громадные медные цимбалы.
— Прочь отсюда, все! — отчаянно закричал Гоппиус. Он сделал попытку подняться, но не сумел, и теперь отползал в сторону на четвереньках. За его спиной, из распахнутой двери лаборатории летели фиолетовые молнии, и Яша с ужасом увидел, как от башни по проводу, соединяющему её с крышей барака, слетают пульсирующие лиловые шары энергетических разрядов.
— Бегите же, идиоты! Сейчас здесь всё…
Ультразвуковой визг стал нестерпимым, окружающее — скалы, озеро, деревья — казалось, пульсировали в такт ревущим за Порогом цимбалами, и в такт с ними сжимался и расширялся сияющий контур на скале.
— Не-е-ет!
Барченко повернулся и кинулся вверх по осыпи, снося, словно кегли, тех, кто имел неосторожность оказаться у него на пути.
— Не-е-ет! Не дам! Не позволю!..
Яша не мог оторвать взгляда от этой сцены, но боковым действием заметил, как Кроули дёрнулся, чтобы бежать вслед за учёным. Не вышло — старшина, получивший наконец-то ясные указания, чётко, как на тренировке, сбил англичанина ударом приклада и встал над ним, уперев дуло карабина в затылок.
Барченко уже преодолел половину расстояния до Порога. Он то и дело спотыкался, падал, , съезжая вниз на несколько шагов по осыпающейся мелкой гальке, но вставал и продолжал карабкаться наверх с упорством муравья, волокущего свою соломинку.
…Какую ещё соломинку? Яша пригляделся, хотя от адского визга и рёва цимбал темнело в глазах. ха спиной у Барченко черная фигурка… кажется, эта странная девушка, Нина Шевчук? Точно, она самая и есть, только никак не различить, тащит ли её учёный, за собой, или она сама изо всех сил старается от него не отстать?..
Громовой удар расколол гору, небо над головой, всё мироздание. Контур портала превратился в разлом от верхней кромки скалы и до середины осыпи. Разлом поглотил карабкающиеся по осыпи фигурки Барченко и Нины и стал шириться, скалясь зазубренными лиловыми краями, внутри которых клубилась багрово-чёрная с лиловыми искрами тьма… Гипербореи?
От второго удара Яша полетел с ног — и успел только заметить, как схлопнулся страшный разлом, как на его месте возникла грандиозная трещина в камне, полетели фонтаном камни. Башня осела, совершенно расплавившись, рядом с ней жарко пылал барак-лаборатория, и внутри что-то то и дело взрывалось. Марк с Татьяной пытались за ноги оттащить Гоппиуса прочь от горящего здания — халат на спине учёного уже дымился. Им помогал рыжий пёс: он вцепился в рукав и с рычанием пятился, прибавляя свои силы к усилиям этих двоих. Люди вокруг с криками разбегались, уворачиваясь от падающих сверху камней. Яша вскочил, и даже успел сделать три или четыре шага, когда увесистый булыжник угодил ему немного выше правого уха — и мир провалился в угольную черноту.
Видимо, то, как мы воспринимаем состояние своего организма, является больше функцией тела, нежели относятся к сфере эмоций или разума — но всё же не целиком. В первые минуты после возвращения в прежнюю оболочку, я испытывал двойственные — даже, пожалуй, тройственные — ощущения. С одной стороны, я отлично помнил, как пузырятся, подобно игристому вину, к каждой клетке тела свойственные молодости бодрость и энергия — несмотря ни на какую усталость, всё время моего пребывания в прошлом. С другой стороны — я без труда мог извлечь из памяти свои прежние ощущения, до того, как я впервые оказался в этом кресле — и мог сравнить его с нынешним своим состоянием. И, надо сказать, сравнение было далеко не в пользу того, прежнего — сейчас я ощущал себя самое большее, сорокалетним. Неужели предыдущий обитатель этого тела прав, и «обмены разумов» в самом деле, благотворно сказываются на состоянии здоровья и общем тонусе моего порядком износившегося за шесть без малого десятков лет?
По лестнице я не то, чтобы взлетел, но забрался довольно легко — без всяких там артритных скрипов в коленях, головокружений и отдышек. Дача была в точности такая, какой я запомнил её, спускаясь в тот раз в подвал. А вот в кабинете обнаружилось кое-что новое — большая общая тетрадь на столе и три книги с моей фамилией на обложках. Да, «дядя Яша» явно не терял тут времени.
Тетрадь оказалась дневником, и я уже предвкушал, как буду листать её, как окунусь в эти месяцы, которые он провёл в моём теле и в моём времени. Но сначала я включил стоящий тут же компьютер, открыл «Википедию» и набрал в поисковой строке «Глеб Бокий».
Собственно, всё и так было ясно, что мне, что моему альтер эго — это была последняя, формальная проверка. Монитор мигнул картинка сменилась — карандашное изображение знакомого худощавого, с высоченным лбом и тонкими губами, лица — того самого, в который я только что — почти сто лет назад, если быть точным — всадил пулю. Прямо в этот гладкий лоб, на пару сантиметров ниже аккуратной чёлки, только в прошлый раз, когда я его видел, она была растрёпанной, и волосы прилипли к
Ну вот, пожалуйста:
Я откинулся на спинку любимого своего рабочего кресла, испытывая невероятное облегчение. Итак, всё верно: то, что было сделано мной самим или с моей подачи «там» не имело никакого продолжения «здесь» — это, как любят писать фантасты, разные версии истории, разные «мировые линии». А значит, я вернулся в тот самый мир, который покинул — в этом мире, в этой реальности каменная стена, нависшая над водой Сейдозера невредима, и «Гиперборейский Порог» по-прежнему скрыт в её толще, запечатанный древним искусством своих создателей. И я единственный, кому об этом известно — как и о том, как можно попробовать (только лишь попробовать!) подступиться к этой древней пугающей тайне.
А они остались там — те, к кому я успел привязаться. Марк… Татьяна… Елена. И даже «Дядя Яша», авантюрист, искатель приключений — с ним я встречался всего несколько раз, зато многократно делил выматывающие видения-флэшбэки, строил безумные планы, а под конец даже провёл несколько бесконечных, наполненных кровью и ужасом минут в его бренной плоти. Что ж, друзья, надеюсь, вы будете вспоминать меня добром…
Я выключил компьютер, отодвинул от себя дневник и потянулся за бутылкой коньяка. Никто ведь меня не заставляет меня кидаться туда и ковырять каменистую осыпь возле «чёрного старика Куйвы» на предмет поисков «Порога», верно? Можно просто жить, как жил раньше; можно продолжить карьеру криптоисторика и автора сенсационных исторических гипотез, которую начал за меня «дядя Яша»… да много чего теперь можно! Одни только описания моих приключений жизни за эти одиннадцать месяцев при подходящей подаче потянут на пару-тройку томов попаданческого романа. Ну а если мне однажды наскучит тыкать пальцем в клавиши и пожинать заслуженные или не очень лавры — что ж, увлекательное занятие на ближайший десяток лет мне, пожалуй, обеспечено…
— Товарищи Агранов и Блюмкин, если не ошибаюсь? Проходите, вас ожидают.
Ни о какой ошибке речи быть не могло, конечно. Они с Аграновым прилетели в Москву вчера днём, и прямо на аэродроме встретились с предупредительным порученцем, который и передал им приглашение. Явиться надлежало поздним вечером, почти ночью — хозяин этого кабинета, как было известно любому причастному к высшему руководству партии и всей страны, предпочитал работать но ночам.
Секретарь распахнул дверь в кабинет, и Яша посторонился, пропуская спутника вперёд. Сам он прежде не удостаивался посещения святая святых советского партаппарата, а вот первого помощника всесильного генерального секретаря ЦК(ВКПб) встречать приходилось — году в двадцать шестом, когда Иван Павлович Товстуха только занял эту должность. Тогда Яша готовился к отъезду в Монголию, представителем ОГПУ и Главным инструктором по государственной безопасности, и пересёкся с ним в Секретном отделе ЦК, где проходил последний перед отправлением инструктаж.
Он замялся всего на мгновение, прежде чем перешагнуть порог кабинета. Наверное, ему проще было бы броситься вслед за Барченко через Порог Гипербореи, подумал Яша. Что ж, так или иначе, в ближайшие несколько минут — ну, может четверть часа, или около того — всё решится. И станет ясно, не совершил ли он ошибку, уговорив альтер эго на этот безумный обмен разумами.
…Но разве всё, что происходило с ним в течение этого года, не было таким же, если не ещё большим безумием?..
— Товарищ Трилиссер не нашел в себе мужества, чтобы предстать перед судом партии и народа, и застрелился. И вам, товарищ Агранов, предстоит хорошенько разобраться с тем, что он оставил после себя.
Сталин говорил медленно, со знакомым всему миру грузинским акцентом — знакомым там, в двадцать первом веке, подумал Яша. Здесь пока радио и уж тем более, несуществующее пока телевидение не успело ещё разнести его голос по всем уголкам планеты, а кинохронику, если и показывают, то лишь в виде коротких немых отрывков — «роликов», как сказали бы там, откуда он прибыл.
— Так точно, товарищ Сталин! — новый заместитель председателя ОГПУ говорил негромко, и видно было, что он тщательно взвешивает каждое слово. — Мы сейчас работаем по выявлению его связей с покойным Бокием и другими участниками заговора — Корком, Петерсоном, Алкснисом...
— Следует выяснить так же каким образом замешан во всём этом товарищ Ягода. — негромко заметил Сталин. — Партия доверила ему заботу о чистоте рядов своего главного карающего органа, но он партию подвёл. И теперь к товарищу Ягоде есть ряд вопросов — например, как это он проспал, не разоблачил врагов, свивших гнездо у него под носом? Или не проспал, а сам был частью заговора?
Последняя фраза прозвучала угрожающе. Агранов сам состоял той же организации, поддерживал отношения по службе и с Ягодой, и с Бокием и с Трилиссером — а значит, тоже мог быть причастен к заговору. То, что он его и разоблачил, не имело никакого значения — приглядывать за Яковом Сауловичем теперь будут очень пристально, и сверху, и снизу.
…А как иначе? Да никак — на том стоит вся система. И пока крепко стоит, несмотря на неизбежные коллизии…
— Как вы полагаете, товарищ Блюмкин… — Сталин повернулся к Яше и тот при виде его жёлтых тигриных глаз с трудом подавил дрожь. — Следует ли сохранить институт Нейроэнергетики, или это будет ошибкой?
— Полагаю, лучше его сохранить. — Яша старался говорить твёрдо. — Товарищ Агранов в курсе сведений, полученных от англичанина Кроули — в Британии, да и в Германии тоже, активно работают в этой области. Как показали недавние события, наши учёные, работающие как раз в этом институте, не только не отстала в этом плане от империалистов, но во многом их опережают, так что было бы неразумно…
— Я вас понимаю, товарищ Блюмкин. — перебил Сталин. — Если я правильно понял, достигнутыми успехами мы обязаны, прежде всего, некоей старинной книге, которую вы сумели раздобыть в Палестине?
— Не совсем так, товарищ Сталин. Я действительно разыскал эту книгу и оценил её важность, но добыли и привезли в Союз совсем другие люди. Что до успехов наших учёных — многое, из того, чего они добились, было сделано ещё до появления книги.
Генсек взял со стола трубку и принялся набивать её табаком. Агранов и Яша покорно ожидали.
— Скажите, товарищ Блюмкин, а где эта книга сейчас? — спросил он. ?
Погибла, товарищ Сталин, сгорела вместе со всем, что было в лаборатории. Доктор Гоппиус не успел её вынести.
В тигриных глазах появился опасный прищур.
— Гоппиус — это помощник этого безумца Барченко?
— Так точно, товарищ Сталин, он самый.
— Что ж, пожалуй, не будем его за это винить. Есть вещи, прибегать к которым не стоит ни при каких обстоятельствах.
«Ах да, он же учился в семинарии, вспомнил Яша. И именно поэтому, наверное, когда всё стало совсем плохо, призвал на помощь силы, стоящие по другую сторону Порога — если, конечно, облёт Москвы в ноябре сорок первого с иконой Казанской Божьей матери на борту — не выдумка историков…»
— У вас есть предложения по дальнейшей судьбе института и его сотрудников? — спросил Сталин, обращаясь к Агранову.
— Я бы предложил институт сохранить и поставить во главе его доктора Гоппиуса — в конце концов, он наш лучший специалист в этой области. А чтобы снова не наломал дров, приставить к нему заместителя по партийной, так сказать, части. Есть у меня подходящая кандидатура — проверенный, надёжный товарищ, отлично проявила себя в раскрытии этого заговора.
Яша осторожно кашлянул.
— Вы хотели что-то добавить, товарищ Блюмкин?
— если позволите, о коммуне имени… о той коммуне, где доктор Гоппиус готовил своих юных сотрудников. Я к тому, товарищ Сталин, что её тоже имеет смысл сохранить. Мы знаем, что наши потенциальные противники так же готовят кадры для своих проектов из подростков, и тут мы серьёзно их опережаем.
— Эта коммуна ведь находится под опекой ОГПУ?
— Так точно, товарищ Сталин. — торопливо сказал Агранов. — Мы рассчитывали привлечь к её руководству Марка Гринберга и Татьяну Макарьеву — это они добыли книгу, о которой вы спрашивали…
Сталин кивнул.
— Значит, так и поступим — и с коммуной, и с институтом. Надеюсь, вы будете наблюдать за тем, что там происходит?
— Разумеется, товарищ Сталин, в оба глаза!
— Можно даже в три. — усмешка, скрытая густыми усами. — Мы не ограничиваем вас в средствах, товарищ Агранов, главное, чтобы был результат.
Агранов вымученно улыбнулся в ответ на шутку.
— Можете быть свободны. Теперь с вами, товарищ Бокий…
Яша с трудом удержался от того, чтобы проводить взглядом своего тёзку, выскользнувшего за дверь. С явным, как он заметил, облегчением.
— Как мне доложили, вы вернулись из путешествия…. в края весьма отдалённые?
— Скорее уж во отдалённые времена, товарищ Сталин. Да, все верно. Я побывал в будущем, в двадцать первом веке.
— Совсем как у английского писателя Уэллса. — генсек принялся расхаживать по кабинету, держа трубку в руке. Шаги ног, обутых в мягкие кавказские сапожки, были неслышны на толстом ковре.
— И наверняка вы узнали в этом будущем массу интересного и важного. — Сталин остановился и посмотрел на собеседника в упор. — Я прав?
— Совершенно правы, Иосиф Виссарионович. К сожалению, невозможно было прихватить с собой какие-нибудь книги, записи, но у меня отличная память.
— Вот и замечательно, товарищ Блюмкин.
Он сел в кресло, взял со стола маленький ножик и принялся чистить трубку. Яша ждал.
— Надеюсь, память у вас действительно хорошая. — Сталин, покончил, наконец с трубкой и снова в упор посмотрел на собеседника. Но теперь Яша с удивлением поймал себя на том, что совершенно ничего не боится — и точно знает, что сейчас услышит.
И не ошибся.
— Нам с вами предстоит много работы, товарищ Блюмкин. — медленно произнёс будущий отец и учитель трудящихся всего мира. — Очень много работы. Расскажите-ка мне для начала вот что...